Чем больше я задумываюсь над задачами, стоящими перед советской наукой, тем более трудной мне представляется эта тема. Мне не хочется писать о том, что уже есть, а хочется писать о том, что будет. Между тем…

Атомные электростанции? Одна уже работает, другие строятся.

Единая сеть высокого напряжения? Проектирование заканчивается, начинается строительство.

Подземная газификация залежей угля? Существуют уже экспериментальные производственные единицы.

Фабрики-автоматы без людей? Уже есть.

Астронавтика? Полет на Луну? Это уже не тема исключительно фантастов, ею занялись инженеры из секции астронавтики аэроклуба им. Чкалова.

Орошение пустынь? Старая история…

Электрификация сельского хозяйства? Как и выше.

Из этого видно, что надо быть смелее. В «Астронавтах» я писал о повороте сибирских рек и направлении их течения в бассейн Мёртвого моря. Так может об этом? Но ведь устранение гор с пути русла рек, строительство огромных плотин за считаные минуты направленными взрывами, переворачивающими гигантские массы земли, – это уже не фантазия. О таких работах (не планах!) пишет профессор Покровский[2]. Он разрабатывает методы применения в таких работах – в особо крупных масштабах – атомных и водородных взрывчатых зарядов…

Так может ещё смелей? В «Магеллановом Облаке» я придумал и поместил в XXXI веке видеопластику, такую передаваемую на расстояние трёхмерную цветную штуку, дающую абсолютную иллюзию реальности. Из-за неё некоторые читатели даже сердились, говоря, что это невозможно. Могу их разочаровать – это уже есть. Схему аппаратуры для цветного телевидения (советское изобретение) можно было купить за 70 грошей в Международном пресс-клубе…

Ясное дело, большинство устройств и проблем, о которых шла речь выше, находится в зародыше, в стадии экспериментов, первых проектов и планов. Но проектирование и планирование – это естественные, начальные этапы любого процесса массового производства. Ну и пусть существует только одна атомная электростанция, если я хочу писать о том, чего вообще ещё нет. Я хочу просто помечтать о будущем, стоя ногами на земле, говорить о том, что возможно. Однако перечень технических и научных проблем, намного более длинный, чем приведённый в начале, показывает, что все, что представляется возможным для реализации, уже находится в стадии разработки в научных институтах и лабораториях. В подобной ситуации писателю, стремящемуся говорить о перспективах будущего, на самом деле сложно найти тему.

Новые открытия не появляются в науке как dеus ex machinа[3]. Это плоды терпеливого ухода за древом поисков, наблюдений и теоретических обобщений. Однако созревание не одного такого плода скрыто даже от глаз садовников науки, если дальше использовать это сравнение. Так, например, довольно давно стало известно, что Солнце является атомным реактором, в котором «сгорает» водород, давая в результате ядра более тяжёлых элементов и освобождая лучевую энергию. Несмотря на это, физикам, которые об этом знали, даже в голову не приходило, что можно построить на Земле установку, функционирующую по такому «звёздному» принципу. И сегодня мы знаем, что это возможно и, более того, такие установки прошли испытания. Поэтому можно сказать, что – когда речь идёт о сути явления – водородная бомба является длящимся долю секунды «мгновенным» Солнцем, и наоборот – что Солнце является «перманентной» водородной бомбой.

Я вспомнил об этом, чтобы отметить, что древо науки рождает, кроме давно предсказанных и ожидаемых, также и неожиданные плоды. Не подлежит сомнению, что оно будет давать их и дальше, так же как давало их миру в прошлом. Эта уверенность ни в коей мере не облегчает моей ситуации, потому что об открытиях и достижениях, которых никто не знает, о которых никто ничего не говорит и которых не предчувствуют даже во сне – я не смогу, к сожалению, писать… Просмотрев все темы, я, в конце концов, останавливаюсь на трёх: каждая из них неимоверно широка и её реализация оказала бы огромное влияние на формирование материальной жизни коммунистического общества недалёкого будущего.

Это:

1) непосредственное превращение одного вида энергии в другой, минуя тепло в качестве посредника;

2) осуществление нерастительного фотосинтеза таких пищевых субстанций, как углеводы, жиры и белки;

3) борьба за продление человеческой жизни путём преодоления инфекционных болезней и новообразований (рака), борьба с преждевременной старостью и смертью.

Это проблемы, за которые, как я считаю, в наступающих десятилетиях возьмётся советская наука.

Несколько слов о каждой:

1) Энергия ядерных соединений превращается в электрическую таким же способом, как и химическая энергия угля или нефти, – при посредничестве тепла. Пламя топки или тепло атомного реактора превращает воду котла в пар, а пар этот двигает турбины, вращая электрические генераторы. Этот процесс малоэффективен и сложен, он вынуждает нас к транспортировке на значительные расстояния или самого топлива (угля, нефти), или произведённой электрической энергии (по сетям высокого напряжения). Непосредственное превращение ядерной энергии в электрическую замечательно упростило бы производство всяческих благ, высвободило бы транспорт, позволило бы сконструировать атомные автомобили, велосипеды, даже швейные машины… Утопично? Да – ещё в начале текущего года. Но затем сконструировали первый атомный электрический элемент. Он производит ток очень слабый, но может его давать без перерыва в течение нескольких десятков лет. Этот младенец, появившийся на свет в лабораториях, ещё немало нас удивит. Но на этом прервусь, потому что должен писать только о том, чего ещё нет…

2) В первый раз у меня не получилось, попробуем заново. Сейчас, когда нам нужно получить сахар, мы прибегаем к «хитрости»: сажаем сахарную свёклу, ухаживаем за ней, ждём какое-то время, потом выкапываем её и экстрагируем из неё сахар. В свёкле действует «химический завод», использующий энергию Солнца и простые минеральные вещества почвы. Наш способ «использования свёклы» скорее окольный – не проще было бы подсмотреть производственные тайны самой свёклы и сконструировать это на «обычном» заводе? Тогда мы сможем методами искусственного фотосинтеза из воды, воздуха и угля производить большие количества углеводов и затем, может быть, жиров и белков. И ни в каких «таблетках», боже упаси! Химики сформируют такие замечательные вкусы, что никто уже даже не захочет кашу или консервы. При этом производство будет полностью «бесплатным»: недостатка воды и воздуха не будет, а энергией обеспечивать будет – как зелёные растения – Солнце. Когда эта величайшая из всех революций в области производства продуктов питания наступит, сельское хозяйство, которым человечество занималось с доисторических времён, станет анахронизмом. Что за перемены наступят тогда в нашей жизни! Об этом можно много говорить. Конечно, дорога к цели очень трудная. Подсмотреть «производственные технологии» растений – это, ни больше ни меньше, познать совокупность их жизненных процессов, то есть раскрыть тайны жизни. Может, не получится это сделать? Но я недавно читал, что за самыми тончайшими внутриклеточными изменениями отлично можно наблюдать, используя «меченые» атомы – искусственные радиоактивные элементы. И что даже открыли новые, заслуживающие доверия детали… Да, и в этой области уже работают.

3) Борьба с раком, с инфекционными болезнями продолжается. Потому что это задача наитруднейшая. Однако и тут есть определённые достижения. И, несомненно, правильно выбрано направление дальнейших исследований. А борьба со смертью? Людей, умерших «клинической смертью», можно оживить, если смерть длится недолго: несколько минут. Профессор Неговский из Академии медицинских наук СССР издал книгу о терапии клинической смерти[4]. Лечение смерти – разве это не замечательно звучит?! Эта книга является краеугольным камнем научной теории воскрешения из мёртвых. Правда, воскрешение удаётся только в отдельных случаях. Иногда это невозможно. Но так дело обстоит сегодня. А через два года? Через десять лет? Разве можно знать…

Мне кажется, что я не придумал никаких действительно новых, действительно ещё не затронутых задач для советской науки.

В этой статье я не буду затрагивать технические вопросы. Также я бы не хотел, чтобы это была «статья по случаю». Запретив себе, насколько это получится, пафос, попытаюсь затронуть одну – пожалуй, самую существенную – проблему астронавтики, о которой говорится меньше всего.

Вопрос, на который я ищу ответ, звучит так: что может дать человечеству освоение космоса и познание иных планет? Иногда говорят, что это нам принесёт материальную выгоду. На Луне может быть уран, на Марсе или Венере другие ценные элементы или залежи полезных ископаемых; со временем это можно будет транспортировать, и таким образом вырастет жизненный уровень жителей Земли.

Другое мнение – пренебрегающих экономикой энтузиастов – звучит так, что в Космосе человечество ждёт величайшее Приключение всех времён, тысячелетие нового романтизма и героизма, наивысшее испытание моральных и физических качеств человека, поставленного лицом к лицу с бесконечностью и мраком межзвёздной пустоты.

Наконец, из уст одного молодого гуманиста случилось мне услышать саркастическое заявление, что астронавтика, собственно, не принесёт людям ничего. Ракеты будут отправляться к звёздам так, как сегодня отправляются автобусы или самолёты, но каким в таком случае может быть их влияние на обычную, повседневную жизнь простых людей?

Вместо того, чтобы вступать в полемику с тремя перечисленными выше точками зрения, попытаюсь обратиться к фактам, а где это окажется невозможным – к логическим умозаключениям и поиску исторических аналогий. Начнём с последнего; это будет фрагментарное в силу обстоятельств описание развития авиации.

История самолёта – это история появления новых отраслей промышленности, новых материалов, двигателей и источников энергии; это неизвестные до сих пор требования к психике и физиологии человека. Увеличение скорости самолётов, выявившее недостаточную быстроту человеческой реакции, вынудило конструкторов к созданию целой системы вспомогательных автоматических средств, которые, обретя самостоятельность, дали, в свою очередь, начало новым отраслям науки, техники и производства. Также существенное влияние оказало самолётостроение на сферы столь, казалось бы, отдалённые от области его распространения, как производство предметов быта или автомобилей – в той и другой отраслях можно наблюдать явное влияние основных законов аэродинамики на идеи проектантов и конструкторов (другое дело, что эта «аэродинамизация» оборудования и безделушек, охватывающая иногда даже комоды и авторучки, слишком преувеличена). При всём этом экономические выгоды, какие человечество получает сегодня в результате освоения воздушного пространства – относительно глобального производства благ и товарного обмена – скорее скромные. Даже в наиболее развитых странах самолёт не вытеснил наземный транспорт ни как средство для перевозки людей, ни тем более – товарной массы. Однако же влияние авиации на жизнь современников несомненно, и в большей мере оно отразилось на деятельности общества, чем в судьбах личностей.

Сократив за последние пятьдесят лет все земные расстояния, самолёт невероятно уменьшил наш мир, создавая возможность, а скорее необходимость тесного контакта, как друзей, так и противников с отдалённых континентов. Своими потенциальными возможностями авиация оказывает влияние на ход политических событий, на международные отношения, а также на развитие разнообразнейших областей человеческой деятельности – от сельского хозяйства и археологии до добычи ископаемых (отличные результаты даёт, например, поиск залежей нефти с воздуха).

Во всём этом мы видим явное влияние конкретного абсолютно материального средства коммуникации на психику людей и общественное сознание, и в этом смысле овладение воздухом подтверждает, например, значимость общего тезиса, гласящего, что «бытие определяет сознание». С другой стороны, трудно говорить о каком-то непосредственном воздействии авиации на жизненный уровень или также утверждать, что первые воздухоплаватели, которые в своих смешных машинах поднимались на несколько метров от земли, руководствовались неустанной заботой об усовершенствовании общественного транспорта для общего блага. Одно и второе было бы совершённой вульгаризацией проблемы. Самолёт стал новым средством коммуникации в мире (в начале XX века), но не единственным, так как – вне полюсов – не было, собственно говоря, таких мест для человека, куда тот не мог добирался другим способом.

Иными представляются перспективы астронавтики. Роль ракеты как наземного средства коммуникации, собственно говоря, второстепенна (хоть и тут открываются многообещающие перспективы). Ракета (так должно быть) – это средство для достижения целей, какими являются неизведанные миры.

До межпланетных путешествий нам сегодня ещё очень далеко. Даже когда в будущем вне пределов атмосферы над нашими головами будут кружить первые запущенные в пространство устройства – искусственные небесные тела, – и тогда немногое изменится. Создание искусственных спутников и трансконтинентальных ракет, в своём полёте преодолевающих верхнюю границу земной атмосферы, будет первой ступенью, началом пути, результатом которого станет достижение Луны. Также и полёты на Луну, на эту безводную, каменистую, пустынную планету, будут скорее дальнейшими тренировками, накоплением опыта, формированием новой технологии и теории космонавигации, одним словом – большой подготовкой перед собственно «прыжком в пустоту», которая отделяет Землю от других планет. Я не хотел бы преуменьшать значение этого первого, несомненно, самого трудного, полного неизвестных опасностей периода, который, быть может, растянется и на десятки лет; я хочу только подчеркнуть его «подготовительный» характер, разумеется, в том смысле, в каком, например, развитие теоретической физики в первой половине XX века подготовило её замечательный триумф – высвобождение атомной энергии.

По-настоящему временем расцвета астронавтики станет время осуществления разведывательных экспедиций на другие планеты. Разумеется, мы не знаем, что на них обнаружим или какие новые пути проторит человечеству их покорение. При этом следует помнить о примерах из прошлого. Как мы сегодня знаем, Антарктида скрывает в своих обледенелых недрах большие залежи ценных минералов, однако же не из-за них сражались с морем и опасностями территории «белого молчания» все экспедиции, которые настойчиво продвигались к Южному полюсу. Колумб, отправляясь в своё путешествие, не догадывался, чем станет для будущих поколений открытый им Новый Свет. Также после достижения планет мы можем надеяться на неизвестные сегодня возможности и богатства (не только, разумеется, в смысле узко понимаемой экономической прибыли) – но догадки на эту тему были бы чистой фантазией, от которой здесь лучше воздержаться. Одно всё же не вызывает сомнения, а именно то, что в этом «настоящем» периоде своего развития астронавтика начнёт оказывать на земную жизнь как всестороннее, так и долгосрочное влияние.

Предположим, что в наши дни на Земле откроют новый, совершенно неизвестный континент, такой большой, как Африка. Сколько же потребуется исследовательских экспедиций, групп учёных, какие комплексы технических средств и армии различных специалистов нужно будет задействовать, чтобы просто измерить в разных направлениях этот новый материк для получения информации о его конфигурации, климате, материальных особенностях!

Теперь представим себе, что мы открываем не одну такую Африку, а сто, что эти огромные материки отдалены от нас на несколько десятков (и больше) миллионов километров, что они более безводные, чем Сахара, а климат их более жаркий, чем экваториальный, или же более холодный, чем полярный, что, в конце концов, окружающая эти материки атмосфера не пригодна для дыхания – и мы получим приближённую картину тех условий, которые ожидают человека на близлежащих планетах.

Иногда можно – в фантастических романах – встретить описание таких экспедиций, в которых принимают участие отдельные индивидуумы. Разумеется, любой большой проект должен иметь своё начало, и какая-то ракета приземлится на Марсе или Венере первая – но картина исследования планет как процесса, в котором участвует группа совершенно оторванных от Земли смельчаков, приговорённых в своей деятельности на героическое одиночество, это полная утопия. Экипаж первой ракеты не сможет сделать достаточное количество фрагментарных фотоснимков, измерений, взять большую партию геологических образцов, он не сумеет создать даже базу, которую можно было бы назвать исследовательским плацдармом Земли на изучаемой планете. Мы должны будем развиваться в направлении масштабных исследований, эксплуатации планет в неизвестных до сих пор масштабах; чтобы это продемонстрировать, снова обращусь к – естественно, скромному – примеру.

Как известно, несколько лет назад группой альпинистов была покорена высочайшая вершина Гималаев. Обычно не заостряют внимание на всём том, что этому предшествует и делает возможным такое великое достижение. В эту подготовку, растянувшуюся во времени, вошли и первые разведки двадцатых годов, и тригонометрические измерения Гималаев, и продукция различных отраслей производства – таких как изготовление специальной одежды, арктических палаток, консервов, питательных препаратов и т. д. и т. п. Как известно, экспедиции необходим был пух исландских гусей для курток и спальных мешков, синтетический нейлон для верёвок, индийская резина для пропитки тканей, баллоны с кислородом, алюминиевые лестницы и множество других вещей, без которых окончательная атака на вершину не увенчалась бы успехом. При этом данная экспедиция была спортивной, а не научной направленности, борьба же с сопротивлением природы велась на расстоянии часа полёта от городов Индии. Перенесём подобную экспедицию на другую планету, в условия восьмидесятиградусного мороза, отсутствия воды, пропитания и воздуха для дыхания, и в этих условиях обяжем её не только продвигаться, но и проводить широко запланированные исследовательские работы, и мы поймём, каков должен быть масштаб такого предприятия. Каждый баллон кислорода, каждый измерительный инструмент, каждое транспортное средство, приспособление или банку консервов нужно перевезти через несколько десятков миллионов километров вакуума, прошиваемого метеоритами; на месте приземления надо построить жилые помещения с искусственной атмосферой; для работы будут необходимы скафандры и вездеходы с герметичными кабинами. Чтобы эти работы принесли конкретные результаты в разумный срок, проводить их надо с размахом. И тогда окажется, что количество доставляемых материалов за определённое время станет огромным, быть может даже равным тоннажу товарной массы, которую принимают большие океанские порты Земли.

Подсчитано сегодня (разумеется, в грубом приближении), что создание лунной ракеты приблизительно потребовало бы столько материалов и столько бы стоило, сколько и строительство линкора водоизмещением 50 тысяч тонн; и это будет «однонаправленная» ракета, то есть неспособная к возвращению на Землю! Межпланетные ракеты будут наверняка больше и, что из этого следует, дороже, при этом – как мы говорили – масштабные исследовательские работы на поверхности планеты невозможны без постоянной доставки с Земли необходимых средств и материалов, справиться с этой задачей сможет только соответственно экипированный, большой флот космических кораблей.

Эта картина, похожая на утопию в глазах не одного скептика, показывает только основное направление развития, такое, каким является, например, резкий рост интереса в мире к атомным электростанциям и массовое (почти) их планирование. Если такой ход развития наших космических начинаний кажется кому-то невероятным, пусть он задумается над тем, что уже сама отправка одной ракеты на другую планету представляет собой огромную материальную и энергетическую инвестицию, разработку многочисленных конструкторских решений и создание новых производственных мощностей, и в нашем реальном мире никто не будет трактовать подобное предприятие как «одноразовое спортивное достижение», потому что именно это было бы расточительством средств и сил. Планеты могут стать настоящим источником огромных материальных прибылей – но планеты изученные, завоёванные, а не посещаемые время от времени группами героев, ищущих «сильных впечатлений».

Таким образом, астронавтика поставит перед людьми новые грандиозные задачи; в зависимости от потребностей, которые сейчас невозможно предвидеть, необходимо будет создавать большое количество новых материалов, средств, устройств для исследования; флот космических кораблей потребует возникновения соответствующих кораблестроительных производств, ангаров, стартовых площадок; всё это вместе создаст новые специальности среди инженеров, технологов, химиков, экономистов, врачей, появятся десятки других специалистов, а также положит начало профессиям, которые сегодня мы не можем даже вообразить. Для каждого работающего на другой планете человека должны будут трудиться десятки людей на Земле, которая станет тылом для нового фронта исследований.

Из вышесказанного ясно следует, что покорение космоса и освоение планет представляет собой проект, выполнить который сможет только всё человечество, а главным условием этого является его объединение. Самым простым способом люди смогут объединиться в процессе расширяющихся работ, требующих всё большей концентрации умов и ресурсов. Таким образом, эпоха реального развития астронавтики будет способствовать исчезновению земного сепаратизма и национализма; можно предположить, что её влияние на международную жизнь будет больше, чем влияние какого-либо иного известного нам средства коммуникации. Оставшимся на Земле – как мы говорили – деятельность астронавтов не может быть безразлична не только с точки зрения эмоционального участия в этом неслыханном и неведомом в истории предприятии, но и просто потому, что труд многих жителей Земли будет непосредственно связан с деятельностью и судьбами людей на отдалённых планетах. Именно эта материальная, конкретная связь станет прочнейшим гарантом возникновения новой психологической связи. Естественно, и это не всё. Вместе с возвращающимися из космоса кораблями на Землю будет прибывать огромный поток новых, не изученных человеком проблем и опыта. Это не случайность, что в прошлом времена великих открытий были одновременно периодами великого художественного творчества, что век Колумба был также веком Леонардо. Неизбежно, что искусство эпохи астронавтики обогатится новым, богатым содержанием.

Что же дальше? После этапа исследовательских экспедиций и освоения планет наступит время полного познания Солнечной системы, и снова будет долгий этап накопления знания, опыта и сил перед новым, ещё более смелым, но необходимым шагом: к другим солнцам. Вокруг них обращаются планеты, подобные Земле. Можно ли представить, что обладая достаточными материальными ресурсами, люди не поддадутся искушению изучения существ из других миров?

Время закончить эти, немного разбросанные и не слишком последовательно развитые соображения. Я старался формулировать их осторожно, может даже слишком осторожно относительно лавинообразного темпа изменений науки и мира в последнее время. Я был бы, может, смелее, если бы знал, мог допустить, что кто-либо из коллег-писателей, какой-нибудь, скажем, критик с социологической жилкой, какой-то эссеист вступит в полемику со мной или затронет другую, значительную для гуманиста проблему будущего – например, психологическую мотивацию космонавтики. Кто же, однако, захочет откликнуться, если вся эта область как-то непроизвольно отдана мне в аренду? Я не жалуюсь, нисколько, но, однако, не много ли доверия?

Как мы знаем, прогресс в развитии цивилизации обусловлен прежде всего эволюцией средств производства. Перспективы этой эволюции в XIX веке не были ещё ясны, то есть тогда нельзя было себе представить некую границу совершенствования средств производства, основываясь на тогдашних тенденциях развития. Во второй половине XX века такой предел становится видимым. В статье, опубликованной недавно в газете «Trybuna Ludu», профессор Л. Инфельд указал на существующее ускорение научно-технического прогресса как на одну из существенных закономерностей развития нашей цивилизации. Как падающий груз за равные интервалы времени проделывает всё больший путь, так наше знание и способы его общественного использования совершенствуются всё быстрее. Эта тенденция, появившаяся на рубеже веков, особенно чётко видна в наше время. О постоянном ускорении темпа, в котором увеличивается знание, свидетельствует то, что элита мировой научно-технической мысли всё быстрее уходит, всё больше отдаляется от среднего уровня развития земной техники. Самая современная электростанция, работающая на угле, становится анахронизмом относительно атомной, самолёт – относительно ракеты, механизация производства – относительно его автоматизации. Это устремление наиболее передовой мысли в будущее создаёт серьёзные трудности экономистам, желающим планировать развитие промышленности, потому что жизнь требует нетривиальных решений, а те революционные возможности, которые теоретически более выгодны, чем традиционные способы производства, не всегда и не просто удаётся внедрить в жизнь. Требуются очень большие инвестиции и, прежде всего, огромный качественный скачок в области подготовки соответственно квалифицированных кадров. Поэтому грядущие десятилетия будут заполнены работой над популяризацией и распространением сегодняшних открытий, и даже вчерашних. Но в то же время развитие наших возможностей неудержимо движется вперёд – и сегодня уже становятся достижимыми их границы, понятые не как временные ограничения, преодоление которых будет задачей последующих поколений, а как определённого рода предел материального прогресса вообще.

Конкретно: рост скорости транспортных средств после преодоления звукового и теплового барьера будет иметь – в границах Земли – предел, когда достигнут скорости, преодолевающей силу притяжения (около 8 км/с). Затем будет только совершенствоваться транспортировка товарных масс и повышаться комфортность для людей – основное же развитие в этой области, протекающее в форме борьбы за наивысшую скорость, остановится.

Непрекращающийся поиск технологии получения энергетических источников достигнет предела, когда вся энергетика Земли будет базироваться на превращении океанического водорода в гелий; более мощного источника энергии во Вселенной нет. Даже если научная мысль откроет новые возможности (скажем, в пределах реакции материи с «антиматерией»), то не будет никакой практической потребности в реализации этих новых возможностей в масштабах планеты, так как синтез гелия из водорода может удовлетворить даже самые большие потребности будущих поколений в энергии и станет самым основным источником хотя бы потому, что скорее (через каких-то 10 миллиардов лет) погаснет наше Солнце, чем человечество исчерпает необходимые для синтеза ресурсы океанов.

Постоянное усовершенствование способов производства достигнет своего предела, когда тот же, из океанов взятый водород станет универсальным сырьём для любого производства, так как из него можно синтезировать любой элемент и любые соединения элементов. Создаваемые субстанции будут преобразовываться в пластические массы, металлы, волокна, строительные материалы, белки, углеводороды, сахара и т. п. Этот процесс, однажды начавшись, сможет продолжаться, как предыдущий, сотни миллионов, и даже миллиарды лет.

В конце концов – непрекращающийся рост автоматизации закончится тогда, когда последний человек отойдёт от пульта управления заводов-автоматов, а весь комплекс работ, охватывающий производство и распреде ление, перейдёт под контроль автоматического оборудо- вания, которое в ответ на растущие потребности общества будет соответственно перестраивать материальную производственную базу. Указанные границы технологической эволюции значительно от нас отдалены только в масштабе продолжительности человеческой жизни; совершенно реально, что человечество достигнет их за каких-то два-три века. Достаточно прочесть произведения, где описаны картины будущего мира, предсказания учёных такого уровня, как Г. Уэллс или О. Стэплдон, написанные в первые годы XX века, чтобы убедиться, что действительность сделала по-детски наивными самые смелые представления «фантастов». Поэтому трудно на самом деле сомневаться в реальности описанных выше картин.

Как следует понимать этот «предел развития»? Разумеется, не как доступ к вратам рая, а только как ситуацию, когда питание, одежда, транспортировка масс людей перестанут быть предметом постоянных усилий, внимания и тревог, когда сфера удовлетворения материальных потребностей перестанет порождать разделяющие людей конфликты, и тем самым исчезнет вообще из поля ежедневного контроля. Этот будущий избыток благ не будет ни источником антагонизмов, ни источником непрекращающегося счастья – будет только наполовину очевидностью, на которую не обращают внимания, как, например, сегодняшний «избыток» воздуха. Моральной целью социализма является ликвидация эксплуатации; целью коммунизма – необратимое и полное уничтожение, разрушение всяческих ограничений свободы человека человеком, в том числе и тех, которые при социализме по-прежнему существуют. Когда это наступит, личность в свободе своих начинаний будет ограничена только обязывающими социальными нормами – и, разумеется, собственными возможностями. Такая свобода станет, однако, не только ценностью, но и проблемой. Что будут – возникает вопрос – делать люди, освобождённые от необходимости зарабатывать на хлеб в поте лица? На этот вопрос можно услышать два ответа. В первом говорится, что нарисованная картина – это утопия, что люди всегда будут работать, контролируя работу машин, ибо не все отрасли производства будут полностью автоматизированы. Эта позиция, противоречащая существующей сегодня тенденции развития средств производства, демонстрирует просто страх перед избытком свободы. У отвечающего так в голове не укладывается мысль о таком мировом устройстве, где производство благ будет оторвано от человека, где нет слесарей, машинистов, сапожников, официантов, кондукторов, чиновников и сотен других профессий. Однако же процесс автоматизации производства, транспорта и услуг, однажды начатый, будет идти дальше, нравится это кому-то или нет. Его нельзя сдержать, как нельзя «закрыть назад» ни одного открытия. Самое большее – можно какое-то время тормозить его распространение, как это делали, например, американцы с промышленным использованием атомной энергии, ибо это угрожало интересам определённых социальных групп.

Второй ответ звучит так, что физический труд будет постепенно вытесняться умственным. По мере того, как начнут исчезать прежние специальности, станут появляться новые. Кроме того, будет процветать культура; Земля получит большое количество инженеров, физиков, но также и музыкантов, поэтов, драматургов – это будет Золотой Век Культуры. Картина прекрасная – нет слов. Однако дело в том, что стать конструктором, физиком или инженером тогда будет нелегко. Научная работа – вообще умственная работа – будет осуществляться не только опираясь на математически рассуждающие машины, но и в сотрудничестве с ними. И это очевидно, ибо считать, делать статистику, регистрировать, проводить отчётность, готовить рефераты научных трудов, переводить с языка на язык, а также заниматься исследованиями систематизирующего, причинно-следственного, каталогизирующего типа – будут автоматы, вытесняя тем самым любого, кто хотел бы устроиться в жизни, прилагая небольшие умственные усилия. Не только, впрочем, усилия – ибо для творческой работы необходимы способности, а ведь не все люди их проявляют. Было бы неразумно надеяться, что будущие века принесут какое-то неожиданное изобилие, какой-то массовый приток больших творческих талантов. Таким образом, мы стоим перед возможностью появления внутри общества разделения на основе различия способностей; ибо мало того, что все хотят творить, – чтобы это желание реализовать, надо обладать соответствующим талантом. Следовательно, мы можем получить картину равного старта и многочисленных успехов, триумфов, научных и художественных достижений, а также многочисленных поражений, неудач, когда подведут способности, не отвечающие высоким требованиям эпохи. При подобном положении вещей трудно уже говорить о Золотом Веке…

Можно ещё ответить, что это проблемы будущего, которого мы не увидим и которому мы не можем ничего советовать – оно уже само справится с ними. С этим, естественно, я согласен; я очень далёк от желания выдумывать занятия для будущих поколений. Речь идёт о чём-то другом. Удовлетворение материальных потребностей на протяжении предыдущей человеческой истории было единственным двигателем коллективных начинаний и оформило концепцию личности как создателя потребительских благ, что является одновременно и общественной мотивацией существования, и критерием его ценности. Однако развитие не проходит в форме постоянного увеличения количественных и только количественных изменений; уже сегодня мы можем заметить, что этот процесс приводит к качественным изменениям, к отбрасыванию традиционной концепции личности, концепции Homo producens. Коммунизм не может быть технологией удовлетворения желаний или суперкомфортным механизмом общественного, вечного, бесплатного потребления. Он должен создать новую общественную концепцию человека, независимую от заложенных в нём способностей, в границах, в которых это будет возможно. Он должен создать межчеловеческие нематериальные связи, то есть независимые от сферы удовлетворения жизненных потребностей, связи одновременно рациональной и эмоциональной природы, признавая приоритетным развитие индивидуальности, её неповторимость и незаменимость относительно других людей, и опять: в границах, в которых это будет возможно. Это последнее – незаменимость – мне представляется наиболее существенным, так как в обществе, воспринимаемом как машина по производству добра для удовлетворения личных потребностей, человек – в отношении к другим людям вне круга близких, семьи, друзей – является по сути только функцией, колёсиком, одним из множества звеньев, частицей большего, согласованно функционирующего целого, которую без труда можно заменить, ибо его исключительность, его индивидуальность не проявляется в общественной практике вообще или проявляется лишь в единичных случаях и в ничтожной степени. В этой сфере, скорее всего, должны произойти наибольшие изменения. Мы не можем диктовать их будущему, но из этого не следует, что если мы не можем, то нам нельзя о них думать.

В парижском «Экспрессе» я прочёл составленный из интервью материал в трёх колонках на тему, как будет выглядеть мир в 2000 году, и мне стало жаль читателей «Экспресса» – и тех учёных, которые отвечали на вопросы.

О том, что мы вскоре полетим на Луну, сегодня знает любой мальчишка, об этом не надо спрашивать профессоров. Также любой журналист уже знает, что «спутниками» можно будет освещать города ночью, передавать телевизионные программы, регулировать погоду и делать ещё массу других вещей (пригодились бы также спутники для освещения улиц и особенно в Кракове). Когда я читал эти, полные оговорок, которые всегда обязан делать осторожный и строгий учёный, предсказания на тему 2000 года, они мне невольно напомнили многочисленные пророчества давних времён, высказываемые, когда появлялись первые паровые машины, железные дороги или телеграф. Забавно то, что современники всегда видят будущее как настоящее, умноженное на десять или сто, а если есть сумасшедшие храбрецы в своих фантазиях, то они умножают их на тысячу – и уже полученной картиной полностью удовлетворяются. И потому современники первых паровозов видели будущее как страну дымящую и попыхивающую, словно некое бесконечное скопление чайников, с маленькими паровыми моторчиками, приделанными к каждой катушке, к велосипеду, даже к дверям, которые будут автоматически (слушайте, слушайте!) открываться. Опять же те, для кого телеграф был новостью, представляли себе, что мы, их потомки, ничего не будем делать – только телеграфировать из города в город, таким простым способом улучшая своё существование. Возможно, что этой манией преувеличения и рассматривания будущего через увеличительное стекло во время Первой мировой войны слишком сильно увлекались немцы, когда оценили как суперсовременное оружие знаменитую «Большую Берту» Круппа – пушку, которая была столь ужасно, столь неслыханно велика, что действительно могла обстреливать Париж с расстояния 120 километров, но уже после пары десятков выстрелов становилась непригодной.

Всё дело в том, что картину будущего нельзя рассматривать, глядя через микроскоп на современные изобретения, ибо решающую роль в формировании нового образа действительности играют социальные изменения, темп и направление развития которых обычно нельзя предвидеть, а также влияющие на эти процессы новые открытия и изобретения. Новые – это обычно означает такие, какие предыдущему поколению даже в кошмарных снах не снились. Назову для примера: атомные электростанции или электронные мозги, и те и другие не существовали полвека назад даже как просто понятия, как вершины фантазии.

Поэтому следует быть очень осторожным, принимая к сведению заявления господ профессоров, которые мир двухтысячного года видят густо покрытым электростанциями, черпающими энергию из распада атомов, или электронными автоматами, которые выручают людей во всяческой работе. Я не утверждаю, что так не будет, только призываю к осторожности. Также клятвы специалистов, заявляющих, что путешествие к очень удалённым местам Космоса будет возможно не наверняка, а только может быть вероятным, и то, по меньшей мере, спустя века, следует принимать с вежливой улыбкой. О цветном телевидении ещё около пятнадцати лет назад писали, что это неосуществимая мечта по причине невероятной сложности необходимого для её реализации оборудования (господа профессора, обратите внимание!). И вообще надо оставить величайший резерв уже не столько в предсказании того, что возможно, сколько в высказывании заявлений на тему того, что невозможно. Поэтому здесь приходит на память уже из потустороннего мира известный физик Резерфорд, который высвобождение атомной энергии в нашем веке считал совершенно невероятным.

Что же будет, если лет через пять или восемнадцать будет открыт совершенно новый источник энергии, я не знаю какой, скажем – «податомной»? Если окажется, что этот новый источник не требует мощных бетонных панцирей для безопасности человека от смертельного радиоактивного излучения? Или если огромные усилия и инвестиции, вкладываемые в разработку ракетных двигателей, в будущем окажутся напрасными из-за открытия, на котором, собственно говоря, основана «суть» планетарной гравитации, а также конструирования «антигравитационного» транспорта? Если можно будет создавать очень мощные гравитационные поля искусственным способом на Земле и тем самым замедлять влияние времени до такой степени, что подвергнутый такому воздействию человек (боюсь сказать «общество») будет стариться несравнимо медленнее, чем мы стареем сегодня? Но и тут я всё время вращаюсь в кругу явлений, которые могу себе кое-как представить, которые могу описать хотя бы общим определением, назвать хотя бы словом. А если всё же произойдут открытия явлений и законов совершенно нам неизвестных, то есть не предсказуемых сегодня? История последнего полувека скорее изобилует именно такими, переворачивающими мир понятий вверх ногами, открытиями, из которых, например, кибернетика не имеет, выражусь образно, «отца» и «матери» среди всех дисциплин и наук, какие существовали до неё (в противоположность атомной энергетике, которую создала лабораторная физика).

Огромное количество открытий, перемен в науке, изобретений должно придать смелости не одному желающему предсказать будущее, что я принимаю как явление скорее парадоксальное, потому что этот град столь густо летящих нам на головы открытий, не предвиденных раньше, потребовал бы резерва и большой осторожности в формулировании предсказаний, как и сама частота, само количество великих и революционизирующих нашу жизнь открытий, появившихся в минувшие десятилетия, заставляли бы, собственно говоря, надеяться на ещё большее их нагромождение, ещё более серьёзный, просто лавинообразный рост наших знаний, наших возможных действий в относительно недалёком будущем.

«Предсказателями», так сказать, «по профессии» являются писатели, работающие в жанре научной фантастики; надо знать, что они придумали такое количество всяческих изобретений и открытий, какое ни одному учёному не снилось (в 1939 году появились уже рассказы об… атомной бомбе!). Я думаю, что, быть может, стоит когда-нибудь составить каталог этих, «предложенных» писателями, открытий. Был бы он наверняка интересный, хоть работа, необходимая для его составления, лишила бы сна пожалуй сотни библиографов и специалистов по инвентаризации, поскольку таких произведений, романов и новелл появляется ежегодно много тысяч, и так уже около пятнадцати лет с лишним! Другое дело, что и писатели не могут придумывать совсем на «пустом» месте – что и они творят, прежде всего, комбинируя, переиначивая, смело модифицируя существующие понятия и гипотезы. Того, чего мы не знаем хорошо, мы не будем знать, пока… пока просто не узнаем – и всё; из чего, разумеется, не следует, что напрасно всяческое предвидение. Осторожность здесь, однако, не помешает…

Первоисточники опубликованного выше:

Каким будет мир в 2000 году? – Lem S., Jak będzie wyglądał świat w roku 2000? / Kalendarz Górno-Śląski na rok 1955. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1954, s.196–199.

Перспективы будущего – Lem S., Perspektywy przysz-łości. – Nowa Kultura (Warszawa), 1954, nr 36.

Об астронавтике – по существу – Lem S., O astro-nautyce – rzeczowo. – Życie Literackie (Kraków), 1955, nr 36.

О границах технического прогресса – Lem S., Człowiek i technika [O granicach postępu technicznego]. – Nowa Kultura (Warszawa), 1956, nr 9.

Фельетон о 2000 годе – Lem S., Felieton o roku 2000 [O roku 2000]. – Zdarzenia (Kraków), 1958, nr 10.

Сделаем ещё одну попытку заглянуть в будущее нашей планеты. Попытки эти сегодня в моде, многими повторяются, перьями учёных и публицистов уже даже вырыты целые колеи, в результате множества усилий проявилось Янусово обличье современных пророчеств, где орлом является технологическое совершенство, автоматизированная роскошь будущей цивилизации, а решкой – незримый огонь радиации, тотальная гибель. Наверное, будущему придётся выбирать между этими крайностями, однако есть ли уверенность, что нас ничего не ждёт, кроме автоматизированного рая либо водородного ада? Уже сложился стереотип: пишущий, в зависимости от обстоятельств, становится либо апологетом, либо Кассандрой – в конце концов можно полагать, что будущее, хорошее или плохое, будет простым, как простыми являются, в конечном счёте, оба указанные решения. Мои намерения на сей раз скромны: пересмотреть некоторые положения, присмотреться к фактам, быть может, подвергнуть сомнению выводы, ничего не заявлять с уверенностью без обоснования, наконец, если это понадобится, поставить вопросительные знаки там, где до сих пор ставили только восклицательные. Всё более отдаляющееся прошлое, уменьшающееся в масштабе с уже кажущимися скромными гекатомбами неатомных войн, содержит в себе, наверное, некое зерно, некий горький стержень опыта хотя бы потому, что является собранием фактов, нерушимой реальностью, и в зигзагах его застывшего пути можно прочесть многие из тех закономерностей, которые сформируют нашу будущую судьбу.

Существующее сейчас атомное равновесие является, разумеется, процессом, а не состоянием; оно обладает своеобразной динамикой, которую можно было бы исследовать, даже в отрыве от задач большой политики, математическими методами. После создания мощнейших средств уничтожения естественно пришло время для конструирования приспособлений, доставляющих эти средства к цели. Таким образом, после атомной гонки наступила гонка ракетная. Когда водородные заряды достигли своеобразного «оптимума» и дальнейшее увеличение их мощности утратило единственное, берущееся в расчёт стратегическое значение, ибо город, или совокупность городов, или целую страну, можно, как и человека, уничтожить (буквально) только раз, – предела совершенства достигли и ракеты, по крайней мере что касается скорости. Кто захотел бы, чтобы ракеты летали быстрее, чем это можно сделать уже сегодня, запускал бы их в небо, но они не возвращались бы на Землю; достигнув максимума, дальнейший путь в этом направлении перестал бы существовать. Очевидно, что лихорадочная деятельность может продолжаться, касаясь, однако, в основном деталей, то есть различных технических и технологических элементов, например, двигательных установок, прицельных приспособлений или контрольно-наблюдательной аппаратуры, однако этот процесс не вносит в существующее положение дел какие-либо факторы, значительные настолько, чтобы они были способны его в какой-то степени изменить. Поскольку в нашей юдоли ни одно состояние непрестанного движения не может оставаться неизменным, постольку во внешне видимом монолитном (хоть и двойственном) равновесии сил военного атома появляются тревожные, пока ещё малозаметные явления. Дело в том, что «атомный клуб» начинает понемногу разрастаться. После Англии – Франция, уже есть информация и о Западной Германии, которая с пресловутой скрупулёзностью и обстоятельностью приступила к работам и в недалёком будущем будет готова представить миру атомные бомбы, более дешёвые и простые в изготовлении. Если этот процесс не притормозить – а я не представляю себе, что его может замедлить, кроме реального разоружения, какие-либо полумеры и компромиссы могут, в лучшем случае, лишь приостановить эту «акцию распространения бомб» среди народов, – то через некоторое время может возникнуть такая ситуация, когда какой-нибудь южноамериканский диктаторчик или какая-нибудь в элегантном мундире цвета хаки «сильная личность» типа полковника Мобуту получит в своё распоряжение одну из дешёвых, демпинговых немецких атомных бомб. Было бы непростительной наивностью думать, что такие державы, как, в частности, производитель этих дешёвых бомб in spe ФРГ, которые дадут старт процессу распространения атомных бомб, будут в состоянии этот процесс контролировать и регулировать настолько, что вероятность разжигания радиоактивного военного пожара в какой-либо удалённой от основных столиц точке планеты перестанет существовать.

Регулировать можно только зачатки, начало таких процессов; потом инициаторы теряют над ними власть. И тогда мир может столкнуться с ситуациями настолько же непредвиденными, насколько и опасными, когда, в конце концов, первый атомный взрыв окажется неожиданностью одинаково для всех. Но здесь мы уже слишком много сказали о всевозможных условиях, не занимаясь при этом явлениями фантастическими. Это всё очевидно: наступит время, когда обладание атомным арсеналом уже не будет источником каких-либо выгод, каких-либо возможностей, кроме одной – гибели. Нельзя пассивно ожидать возникновения такого состояния; задача политики, прозорливой и разумной, заключается в том, чтобы обнаружить приближение этого момента и указать миру, в какой мере единственным и последним для него шансом является контролируемое разоружение. Я, разумеется, не утверждаю, что к устранению ядерной опасности можно прийти именно таким путём, но эта возможность представляется мне вполне реальной, так как иначе от атомного равновесия мир может перейти к атомному хаосу, в котором меньшие, но на многое претендующие, будут пытаться, используя угрозу, импортированную у прибыльно работающих фирм ФРГ, шантажировать большие государства, решая свои проблемы и проблемы своих соседей за их счёт. Это станет, очевидно, прелюдией к похоронам человечества; мой – признаюсь, умеренный, – оптимизм относительно дальнейшего развития ситуации основывается на допущении, что с позиции эскалации ядерного вооружения сойдут даже самые упорствующие сегодня (можно даже сказать «самые безумные», если во внимание принять ситуацию, когда Франция изо всех сил старается стать атомной державой, хотя давно опубликованная статистика показывает, что расщепляемого материала, уже имеющегося у обеих сторон, с излишком хватит на всё и всех, но эпитетами такого рода лучше не оперировать, потому что слишком быстро это привело бы к их полнейшей инфляции) – сойдут, повторяю, самые упорные сегодня, и не из-за каких-то там высоких моральных принципов и даже не под влиянием мирового общественного мнения, а только потому, что этот нож мясника перестанет быть обоюдоострым, а будет уже иметь только одно острие, одинаково направленное на всех.

Обозначив таким способом возможность (или, говоря осторожнее, одну из возможностей) разоружения и тем самым сняв с чаши весов груз потенциальной гибели, можем поставить вопрос о будущем мира уже не в эсхатологическом измерении.

Я вижу две фундаментальные ошибки в размышлениях, обычно пытающихся представить нам этот будущий мир. Первая – пренебрежение реальными мотивами, движущими человеческими поступками. Вторая – абсолютизирование, придание высочайшего ранга современной (то есть временной в масштабе жизни планеты) существующей технологии нашей цивилизации.

Начнём, чтобы оживить разговор, с этого второго, близорукого взгляда. Каждый из нас наверняка рассматривал и неоднократно такие забавные гравюры на бумаге и металле, рисунки, на которых запечатлены представления наших предков о технологии будущего. Из эпохи пара: все на этих (в своё время абсолютно серьёзно трактовавшихся!) картинках дымит и пылает. Паровые кареты, паровые коляски, брички, даже лифты; паровые двуколки, пейзажи в ореоле пышущих огнём локомотивов и бесконечно длинных железнодорожных составов; великолепные резные железные мосты для них; паровые пушки и корабли. В равной мере распалили воображение наших дедов воздушный шар и тростниково-полотняный летательный аппарат братьев Райт; опять такие же презабавные вымыслы, города, наполненные гулом смешных деревянных нетопырей, балконы, к которым причаливают элегантные гондолы воздушных шаров – и так происходило со всяким получившим определённую известность изобретением, таким, как, например, телефон или динамо-машина; каждый раз точно, скрупулёзно повторялась та же ошибка: первому образцу, только механически увеличенному в сто или тысячу раз и одновременно получившему распространение за всеми морями и на всех континентах, пророчили триумф и абсолютное господство в дне завтрашнем. Поэтому – хочу спросить – не возможно ли, что современные технические апологии будут вызывать у наших внуков такое же искреннее веселье? Может ли стать будущее эпохой непрекращающихся галактических путешествий, либо кишащих на Земле электронных роботов, либо гигантских атомных электростанций – как если бы человечество руководствовалось только одним стремлением: заболеть некоей технологической мономанией, лишь бы та была достаточно монументальной?

Здесь наши размышления подошли уже к вышеупомянутому вопросу – мотивам человеческой деятельности. Имеются в виду мотивы сообщества, явления в масштабе общества, то есть проблемы из области социологии и политики. Определённая автономность развития изобретений несомненна, и это значит, что однажды сконструированный, первый примитивный автомобиль или первая телевизионная аппаратура воздействуют (скажем, пусть даже самим своим несовершенством, уродством, хотя всё не настолько просто) на массы конструкторов таким образом, что начинается этот увлекательный и достойный внимания процесс эволюции, в результате которого возникает ряд очередных, всё более совершённых форм, сопоставимых друг с другом так же, как биолог-эволюционист сопоставляет последовательные формы ископаемой лошади или ящера. Аналогии подобного эволюционно-биологического типа можно и дальше множить (хотя по сути это небольшое отступление). Господству отдельных видов, хотя бы тех же ящеров, пришёл конец, когда на арену вышли млекопитающие, первые из которых были животными малыми, слабыми, с многих точек зрения примитивными по сравнению с высокоспециализированными гигантскими ящерами, и несмотря на это в ходе биологического совместного соревнования они принесли этим колоссам погибель. Подобной представляется история, скажем, паровой машины и двигателей внутреннего сгорания. Когда появились эти последние в виде двигателя Отто, гигантские и величественные поезда, приводимые в движение паром, пересекали все континенты, господствуя на них монопольно. Первые транспортные средства с бензиновыми моторами были неуклюжими слабаками и чудовищами. И вот за лет пятьдесят (эволюции на аналогичный процесс потребовались бы сотни миллионов лет) дошло до того, что в государствах с особо быстрыми темпами развития техники, таких как Соединённые Штаты, железнодорожный транспорт оказался на грани банкротства, экономической гибели, а почти все перевозки приняли на себя самолёты и автомобили, приводимые в движение бензиновыми двигателями.

Эта автономность развития изобретений, ибо о ней идёт речь, является только одной и, добавим, наиболее бросающейся в глаза стороной всего сложного явления. И это правда, что, будучи однажды сконструированным, автомобиль в определённом смысле дальше «развивается сам», что его формы, от года к году обновляющиеся и новые, так же диктует мода (впрочем скрытой пружиной которой является интерес производителей), как и технические требования, и что автомобиль 2000 года мы не можем себе представить просто потому, что – без сомнения – он будет в слишком большом несоответствии с сегодняшними представлениями; также, опираясь на современные эстетические соображения, мы были бы потрясены – представленным нам – образом человека 500 000 года. Однако всё это (напоминаю, мы всё ещё ведём разговор об автономности, о «собственной жизни» изобретений) важно только в «пределах вида», который составляют автомобили или атомные энергоцентрали. Но – вопреки возможному мнению – не «внутривидовое» развитие изобретений формирует в конечном итоге совокупность нашего бытия. Делают это прежде всего те феномены, те открытия и изобретения, которые вчера ещё никто даже не предвидел, а если как-то и представлял их материализацию и конструкцию, то уж наверняка последствия возникновения этих изобретений, мощно моделирующее, революционизирующее влияние их на образ мира оставались непредвидимыми, за пределами самой смелой фантазии. Примеры? Атомной энергии, неизвестной (просто не верится!) ещё семнадцать лет назад, будет достаточно. А химическая промышленность искусственных материалов? А телевидение, а кино, едва известное на исходе прошлого столетия? Проблема слишком очевидна, чтобы требовались доказательства.

Поэтому мы должны ожидать выхода на сцену – в течение ближайших лет или десятилетий – именно таких новых факторов, таких могучих сил, таких изобретений или открытий, последствия которых окажутся одинаково всесторонними и универсальными; говорить об облике грядущего, не зная этих неизвестных, – это ещё раз рисовать картинки, которые у потомков вызовут только усмешки. Однако здесь, казалось бы, мы подошли к пределу наших возможностей, подрубили тот сук, на котором сидим, ибо как можно говорить о том, чего нет и чего – ex definicione[5] – ни сути, ни влияния на жизнь и последствий мы не знаем – это же квадратура круга.

В какой-то мере это так; и не будем пытаться отыскивать несуществующие изобретения (по крайней мере сейчас, когда рассуждаем столь серьёзно). Ведь в противоположность видам животных и растений эти изобретения рождает, создаёт не Природа, а человек; захотел путешествовать – изобрёл корабль, поезд, ракету; захотел идеальных невольников – изобрёл машины, работающие ему на пользу; захотел убивать, господствовать – изобрёл…

Изобретения являются видимым результатом, потребности – причинами; однако должны ли мы – в свою очередь – выдумывать потребности? Нет – те или иные появятся из-за закрытых дверей, даже когда мы будем знать потребности сегодняшнего дня, наиболее не удовлетворённые. Мир будет нуждаться во всё более дешёвой энергии, всё большем количестве продуктов и одежды, всё большей стабильности жизни, в защите её от болезней и смерти. Эта фундаментальная тройка будет ещё десятилетия иметь преимущество перед иными потребностями, такими, которые возникают после какого-нибудь открытия или изобретения (как, например, телевидение, которого деды наши не знали, поэтому и не могли о нём мечтать; иное дело, естественно, когда речь идёт о путешествиях или об одежде; отсюда вывод, что изобретений, потребности в которых мы сегодня не ощущаем, нам выдумать не удастся).

Сложный, богатый на приключения, поражения и неожиданности процесс наступления новых областей технологии в принципе представляется – в наибольшем упрощении – следующим образом.

Пример первый: атомная энергия. Потребность: продиктована условиями – срочная (война, необходимость добиться превосходства над беспощадным противником). Изначально существовала теоретическая возможность создания водородной бомбы (но, естественно, не было даже этих слов, этого термина) благодаря знанию процессов, происходящих в звёздах, в том числе в нашем Солнце. Никаких возможностей реализации. Первые эксперименты с расщепляющимся ураном; окружённая тайной военного времени величайшая концентрация умов и материальных ресурсов. Коллективная работа, одновременная атака на многих фронтах с целью обнаружения наиболее продуктивного способа расщепления урана, а также создание нового расщепляющегося элемента – плутония; работа, в принципе основанная уже на хорошем теоретическом знании предмета. Медленное прорастание и возникновение атомной технологии путём постепенного перехода от научно-лабораторных процессов, то есть осуществляемых в малых объёмах, к масштабам промышленного производства. Первые атомные бомбы. Возвращение к идее «искусственного солнца», новая концепция: «обычная» атомная бомба как запал для водородной бомбы. Дальнейшие работы, увенчавшиеся успехом.

Побочный продукт всего комплекса этих работ: атомный реактор как источник энергии. И это необходимо подчеркнуть. Не он был целью. Сегодня работы ведутся, между прочим, в направлении реализации контролируемой реакции синтеза водорода, то есть задачей является как бы «параллельное повторение» истории атомной бомбы. Однако «водородный реактор» до сих пор ещё не сконструирован. Трудности на этом пути оказались большими, чем предполагалось. Однако дело ещё не проиграно. Потребовалось расширить вступительную фазу, теоретическую: знания элементарных свойств материи оказалось пока недостаточно. Отсюда – хотя и не только отсюда – резко возросший темп работы физиков, учёных всего мира, главным образом в области элементарных частиц, наделённых большой энергией. Создание огромных ускорителей этих частиц («космотроны», «синхрофазотроны» и т. п.). Плоды этих работ нужно ещё ожидать.

Пример второй: астронавтика. Потребность: продиктована условиями большой политики. Необходимость предоставить стратегам средства доставки ядерного оружия. Исходные условия: достижения немцев в конструировании ракет, из которых самая совершённая – «Фау‑2». Работы в области внешней баллистики, теории ракетной тяги, теории химического топлива, реактивных и ракетных двигателей. Побочный продукт: ракеты, способные вывести на околоземную орбиту искусственные спутники. Этот продукт, как в последнем, так и в предшествующем примерах, постепенно автономизируется. Это значит, что атомный реактор первоначально поставлял ядерный взрывчатый материал как то, что от него требовалось, а получаемую энергию рассеивал, ибо она была излишней, но, пройдя технологическую эволюцию, превратился в «мирный реактор», который не создаёт взрывчатых веществ, зато вырабатывает энергию; аналогично и ракеты – носители бомб – переконструированные, специализированные становятся – и станут – космическими кораблями для людей, способными перемещаться в космическом пространстве.

Как видим, атомная энергия для мирных целей и астронавтика вначале были получены как «побочный продукт». Это следствие структуры мира, в котором мы живём; можно себе, естественно, позволить моральную оценку данного факта, но ни в коей мере она его не изменит; пожалуй, значительно плодотворнее было бы задуматься над тем, какие «побочные продукты» может в будущем дать нам состояние нашего мира. Конечно, не всегда речь должна идти о par excellence[6] «побочных» продуктах. Демографическое давление, динамика освобождающихся колониальных народов могут сделать проблемой номер один глобально разоружённого мира проблему продуктов питания. Концентрация усилий и средств позволит тогда решить теоретически, а затем и в производственных масштабах, задачи искусственного синтеза таких продуктов, например, путём фотосинтеза из самых дешёвых элементов и сырья или каким-то иным путём; так или иначе речь будет идти о процессе из области прикладной химии, точнее говоря – биохимии. Возможно то, что побочным продуктом «операции питания» станут новые, неизвестные сегодня синтетические субстанции, используемые, например, в качестве строительных материалов или сырья для изготовления одежды.

Но видеть мир будущего как эпоху, свободную от страха войны, голода, нужды, и даже от болезней было бы, несмотря на всё, непростительным минимализмом. Однако если бы мы захотели мысленно глубже проникнуть в эту область неизвестного, то прежде всего нам пришлось бы расстаться со многими ценностями, которые сегодня считаются незыблемыми.

Одной из первых таких ценностей, на которую будущее – в своём направлении развития – вероятнее всего начнёт наступление, является наша – повсеместная сегодня даже среди большинства учёных (столь сильны привычки и бессознательные чувства человека) – приверженность ко всему «натуральному». Среди всех «натуральных» вещей наибольшее значение, разумеется, мы придаём собственному телу, которое мы, правда, прикрываем «искусственными» чехлами и покровами, перевозим в «искусственно созданных» транспортных средствах, порой кормим «искусственно выращенными» продуктами и даже поддерживаем его силы и помогаем в борьбе с «натуральными» его врагами, каковыми являются бактерии, «искусственными» химикатами лекарств. Иногда необходимо заменить какую-то часть этого бесценного своей «натуральностью» тела протезом или же аппаратом, усиливающим действие ослабевших органов (например, слуха). Однако мы всегда считаем (nota bene справедливо) эти протезы хуже чем то, что они заменяют; понятно, что каждый предпочитает свои волосы парику на лысине и собственные, пусть даже не совсем жемчужные зубы искусственной нейлоновой челюсти. Но это состояние преходящее; наступит время, когда вставные зубы будут лучше тех, которые создал организм, придёт также очередь и других, более важных его частей. Уже сегодня говорят, и не только говорят, о замене больного сердца новым, об искусственной почке, искусственной аорте, искусственных суставах или костях. Это только начало. Уже слышим от врачей о «банке крови», после которого наступит очередь других «банков», так что потерянную конечность можно будет заменить конечностью – наконец-то скажем это – трупа, пусть даже «свежего трупа», пусть даже «поддерживаемого в состоянии, подобном жизни, с помощью прокачки по его сосудам жидкости, подобной крови». Такая картина несколько нарушает наш покой. Однако мы уже слышим, что некий биолог привёл в движение конечности собаки, парализованной вследствие полного рассечения спинного мозга, таким способом, что на нервы конечностей этой собаки он подал поток электрических импульсов, записанных на ленте, подобной магнитофонной, предварительно зарегистрированных – записанных – у здоровой, ходящей собаки. Говорят, что это может стать великой надеждой на будущее для людей, разбитых параличом. Будут носить в кармане небольшую коробочку с кнопками с надписями «вперёд», «направо», «налево», «стоп» и т. п.; и будут приводить в движение самих себя, свои конечности, нажимая нужную кнопку. Об этом сегодня говорят как о вполне реальных вещах.

А будущее? Оно скоро заставит людей распрощаться с «натуральным», так быстро устающим сердцем; быть может, придёт очередь подверженной стольким мучениям системы пищеварения. После этого первого вторжения механизмов и искусственных приспособлений – то есть более сильных, более выносливых, чем «натуральные», а также, и это самое важное, заменяемых! – придёт время сделать следующий шаг: осуществить ещё более смелое и более тонкое вторжение в глубь химизма, микроскопических процессов в наших телах. Очень многое в них ещё можно сделать, усовершенствовать! Но это будет означать уже «прощание с природой» – шокирующее современного человека, почти неприемлемое. Конечно, эта большая волна перемен, эта биологическая революция приведёт к достижению долголетия, какого сегодня мы себе даже представить не можем. Но и с ним беда, так как наш мозг наверняка не сможет служить телу веками: очень скоро, переполненный массой воспоминаний, он превратится в мозг старца, влачащего жалкое существование, лишённого динамизма и живости мышления, теряющего способность впитывать новые впечатления. Поэтому и мозг, эта «святая святых», должен будет в свою очередь стать объектом исследований и, быть может, переделок… Каких? Генетических? Но здесь снова следует уяснить себе, в насколько широком диапазоне можно было бы творчески, преобразующе и одновременно осторожно воздействовать на плод, развивающийся в искусственной среде, вне матки – и где установить границу вторжению техники и химии в глубь этого последнего элемента природы, которым является наше тело и который до сегодняшнего дня ещё устоял перед вторжением техники в наше окружение, в наш внешний мир?

Ответ на этот вопрос мы дать не можем. Только видим, что чем больше мы пытаемся мысленно удалиться от сегодняшнего дня, тем больше будущих достижений наполняют нас инстинктивным сопротивлением, протестом, беспокойством, нежеланием – хотя я говорю, всё время говорил только об операциях, об усовершенствованиях, должных служить жизни! Взглянув шире: будущее не может быть химически очищено от забот, боли и страхов современности, стать идеально удобным, роскошно скроенным костюмом для наших сегодняшних привычек, нужд и суждений. Ничего подобного – оно постепенно будет подвергать их ревизии, приводить к острым стычкам, конфликтам, будет принуждать к выбору, будет требовать расплаты за расширение физических границ жизни, будет – одним словом – отбрасывать, разрушать очень многое из того, что сегодня мы считаем бесценным, незаменимым, нерушимым. И будет в этом безжалостно, как сам прогресс, и, как он, – неотвратимо. Ибо однажды сделанное изобретение, открытие уже ничто не может уничтожить, разве только вместе со всем человеческим видом; идиллия некоего будущего «возвращения в природу» является фикцией, утопией – и именно поэтому путь, ведущий от современных открытий в гущу порой невероятных будущих последствий, не только трудно разглядеть. Ещё труднее современному человеку с ним согласиться.

До сих пор я умышленно говорил только о личностно-биологическом аспекте будущего, но кто знает, не будет ли иной, социологический аспект, ещё более радикальным относительно наших сегодняшних мечтаний и представлений. Провозглашать во времена планового хозяйства личную страусиную политику, сужая всё до размера судеб живущего поколения, постулировать в качестве идеальной цели тот же столь удобный и милый эгалитарный индивидуализм, который был (хотя бы в мыслях) уделом небольших элит общества на переломе XIX и XX веков, видеть в его массовом распространении решение основных проблем человеческого существования – это, использую не своё определение, что-то хуже, чем преступление: это ошибка. Это фикция, которой попросту нет места даже в современном мире, но сегодня ещё можно притворяться, что это не так. Бессмысленность такой позиции будущее докажет неоспоримыми фактами.

Первая крайняя проблема – демографическая политика, иначе говоря – вторжение государства, высшей власти в сферу жизни семьи, в глубь этой уважаемой элементарной ячейки человеческого бытия, показывает, стоит лишь коснуться её остриём статистики, математики, неизбежность в будущем именно таких операций, и причём всё более радикальных. Неограниченная рождаемость, естественный прирост, сдерживаемый только призывами и уговорами, окольными путями, это паллиатив решения, приемлемый сегодня. Однако, когда сторонники неограниченной свободы в этой сфере жизни утверждают в дискуссии, что земной шар может, как подсчитано, прокормить не три, а восемь, десять или даже пятнадцать миллиардов человек, то достаточно спросить, что тогда будет, и что делать после достижения этого состояния? А динамика роста населения говорит о том, что каждое последующее удвоение количества живущих на Земле людей будет происходить за гораздо меньшее время, чем предыдущее; в конце XXI века Земля окажется ужасно перенаселённой; что тогда? Экспансия на иные планеты? Словно такая космическая эмиграция может эту проблему решить. Словно бы не очевидно, что растущая численность людей рано или поздно взорвёт наконец тот универсализм, то объединяющее наш мир стремление, которое – пожалуй, наиболее очевидная тенденция развития нашей цивилизации – из отдельных племён, народов, рас создаёт в условиях принципиальных противоречий и столкновений единую расу, человечество, и это не только лозунг или громкие слова, но реальная суть, отражение происходящих перемен.

Количество может – а точнее должно – перейти в дезинтегрирующий взрыв, в разрушение, которое своими центробежными силами преодолеет консолидирующее воздействие техники. Техника объединяет человечество, так как едина для чёрных, белых, жёлтых, так как представляет собой наиболее рациональную платформу для взаимопонимания и сотрудничества, так как с помощью реактивных самолётов сокращает расстояния, перемешивает, сплавляет в тигле взаимных массовых контактов, совместной работы, сотрудничества, помощи. Но представьте себе существование этого двадцатимиллиардного человечества, пусть даже не страдающего от голода, не изнывающего от мучений перенаселённости, бездомности. Сокращение рабочего времени, увеличение свободного времени, личного времени каждого человека предоставляет возможности для колоссального развития культуры. Но какова будет эта культура, выращенная на обломках индивидуализма, земного универсализма? На этот вопрос мы должны искать ответ уже сейчас. Это кажется невозможным. Но только кажется. Люди, творчески одарённые, составляют определённый, достаточно стабильный, процент всех поедателей хлеба; учёных, мыслителей, художников становится всё больше относительно всех живущих. Заметьте: сегодня более-менее заслуживающих внимания талантливых скульпторов, художников в мире уже слишком много, чтобы проявления их индивидуальности могли распространяться далеко за пределами одного государства; последствия этой многочисленности удивляют и одновременно огорчают. О том, заблестит ли, выбьется ли, получит ли творческий человек признание, теперь начинает решать слепой случай, стечение обстоятельств, этот успех становится следствием «рекламирования в Париже» или в иной столице мира; на художественных биржах происходит как бы «розыгрыш вслепую», и время от времени массы узнают о каком-нибудь новом «открытии» специалистов и знатоков. Конечно, я преувеличиваю, но лишь немного. Значительная индивидуальность в основном как-то добивается признания, хотя порой через много лет, но то, что сегодня является проблемой непризнанных талантов или случайно пробившихся личностей, то есть в общем-то проблемой не очень важной, второ- и даже третьеразрядной, в будущем, в этом воображаемом двадцатимиллиардном муравейнике станет неопровержимой закономерностью. Значимых книг, произведений искусства, музыкальных произведений, размышлений и новых теорий будет возникать просто слишком много, чтобы даже самый завзятый потребитель культурных ценностей мог противостоять этой лавине. То, о чём сегодня говорят с улыбкой, что поэтов читают не только почти исключительно поэты, что даже тиражи поэтических томиков определяются количеством живущих поэтов данного языка, культурного региона – это неизбежно станет достойным сожаления правилом будущего мира – мира безграничного увеличения количества. Ни аппетиты читателя, ни жажда знания не обеспечат любой личности непосредственный контакт с совокупностью даже наиболее выдающихся творений человеческой мысли, когда тысячи Рафаэлей, Моцартов, Ферми будут одновременно действовать и творить. Вырисовывающаяся таким образом тенденция специализации в области культурного потребления будет всё более явной, поэтов будут читать уже только поэты, художники будут творить для художников, музыканты – для музыкантов, поскольку всей жизни едва хватит, чтобы только ознакомиться с тем, что возникает где-либо в одном, определённом виде творчества. Очевидно, что параллельно будет развиваться распространяемая на всю планету спутниковыми антеннами телевизионно-цвето-осязаемо-обоняемая, и бог весть ещё какая, массовая культура и таким образом возникающее противоречие между двумя культурами будет только углубляться. Наконец, если космическая эмиграция в массовом масштабе станет панацеей, то наступит уже явное, не поддающееся никаким обоснованиям или прикрытиям, четвертование, расчленение земной культуры, ибо никто, ни один человек не будет в состоянии объединить в себе её наивысшие ценности, зная только, благодаря случайности происхождения, рождения, общественно-групповой принадлежности, какой-то один небольшой её фрагмент. И с чем же он сможет отправиться на заполненном такими же, как он, корабле в поисках среди звёзд новой родины? С осознанием, что когда-то, во времена наполовину варварского примитива, войн, тьмы и страха, именно в этой ушедшей эпохе вспыхнуло однажды Возрождение, и это было время, когда один человеческий ум мог объединить всю сумму человеческих достижений, человеческой мысли, после чего наступили неумолимые сумерки, эпоха миллиардных муравейников?

Я говорил только об искусстве. Не потому, что считаю его наиболее важным, и не из-за издания, где публикуются эти размышления, а просто потому, что в свете быстрых перемен, резких скачков оно, вместе с наукой и философией, представляет собой вернейшее средство коммуникации, трибуну для всеобщего понимания, инструмент формирования если не характеров – на это его сил никогда не хватало, – то, по крайней мере, восприятия. А если и оно развалится, превратится в явление провинциально-локального значения, то пропадут шансы и на универсализм будущего, и на общность человеческого восприятия, а то, что останется, будет жалким наследием сохранения «свободы рождаемости» – но какой ценой?

Дело в том, что о размере цены, которую будущее должно будет заплатить за решения, принимаемые уже сейчас, уже сегодня, именно сегодня, а не когда-то потом, – следует дискутировать.

Мы говорили о творчестве, об искусстве; эта проблема – если не рассматривать её полемически, что мы и делали, – подчинена более широкой: проблеме свободы. Ликвидация крупной собственности открывает путь в сферу свободы особенной – из-за её иерархичности. Свобода эта двояка: с одной стороны, это свобода от бедствий и забот, что очевидно, с другой стороны – в положительном, активном понимании – это свобода деятельности, не обязательно в интересах чьего-то кармана или группы, класса, в дальнейшем – в будущем – не обязательно даже в интересах одного только народа, государства или целого континента. Особой интеграции планирования и мышления будет требовать её последний вид, та вершина свободы, возникающая как неизбежность выбора и решения, – и ясно, что разрушение барьеров, ограничивающих человеческие возможности, окажется не только освобождением и наверняка не открытием врат рая, некоего Шлараффенланда, а проблемой, равной которой ещё история не знала. Эта свобода, в таком понимании, окажется, быть может, наибольшим вызовом, брошенным роду человеческому, пустырём для застройки, для заселения, огромной трудностью для преодоления, кто знает, не равнозначной ли той, с которой борется мир наших дней.

Но мы совершили бы ошибку, считая, что это станет поворотным пунктом, распутьем. Нет, будет цепь таких, следующих один за другим пунктов, через которые будет продвигаться человечество, постоянно изменяясь, постоянно оставаясь таким же, так как завоевав себе свободу, должно будет неустанно до неё дорастать.

Первоисточник опубликованного выше:

Куда идёшь, мир? – Lem S., Dokąd idziesz, świecie? – Życie Literackie (Kraków), 1960, nr 46.

Сейчас появляется новое направление в науке, называемое футурологией. Его возникновение обусловлено реальной необходимостью, ибо мир людей и, прежде всего, его научно-технический фундамент характеризуется постоянным ускорением темпов перемен, причём в настоящее время темпы уже таковы, что те изменения, которые появляются в жизни, уже нельзя не заметить, когда приходится решать политические, культурные, социальные и технологические задачи сегодняшнего дня.

Сто лет назад жившее поколение всё ещё могло думать, что мир, который примет от него последующее поколение, будет в основном таким же самым, с отличиями только исключительно количественной природы; что будет в нём немного больше людей, дорог, машин, городов, но на этом и всё. Сегодня такое суждение абсурдно. В прошлом можно было думать, что каждое поколение должно решать свои собственные проблемы, которые не являются проблемами следующих поколений. Теперь мы видим, что сегодняшние задачи неразрывно связаны с завтрашними, и то, что мы делаем или НЕ ДЕЛАЕМ сегодня, будет в определённой мере определять, каким будет завтрашний мир и какие задачи будут стоять перед его жителями. Однако можно сказать, что футурология, именно как отрасль науки, зародилась в девятнадцатом веке в виде марксизма, и особенно – в той его части, которая называется историческим материализмом. Думаю, что это именно так.

Однако исторический материализм, как общая теория социального развития человечества, не является «теорией всего», так же как не является «теорией всего» вообще любая теория в науке. Исторический материализм показывает и предсказывает последствия эволюционных или революционных изменений – в пределах инструментальных технологий человека, то есть средств производства. Он не является, однако, теорией развития этих средств, которые бы предсказывал, и не прогнозирует, какие природные и технологические открытия наиболее вероятны – во временных рамках, скажем, ближайших ста лет. Эта теория показывает, как построено человеческое общество и, соответственно, какими путями оно будет развиваться; её аналогом в науках, которые не занимаются общественными явлениями, может быть, скажем, астрофизика, информирующая нас о том, как устроен космос, каковы законы движения звёзд и планет и их трансформаций. Естественно, без такого рода знаний нельзя было бы конструировать космические корабли. Но теория построения космических кораблей не является ведь частью астрофизики.

В этом смысле футурология историческому материализму не противопоставляется и не игнорирует его, но может стать дальнейшим более конкретным уточнением наших знаний, прогнозируя будущее в пределах общей теории, в рамках, обозначенных историческим материализмом в общем виде.

Возникает интересный вопрос: действительно ли футурология – это наука, вырастающая в некотором смысле на «пустом месте», или, может быть, скорее её следует считать определённым уточнением, придающим научный характер уже давно существующим в культуре Земли иным направлениям человеческой мысли, конкретно – так называемой «научной фантастике», одному из литературных жанров.

На этот вопрос трудно ответить лаконично «да» или «нет». В принципе, возможны три, очень по-разному развивающиеся направления научно-фантастического творчества.

Возможно такое направление, которое исходит из детального, в соответствии с умением и способностями автора, изучения текущей ситуации в конкретной области с целью определить, какой ход дальнейших событий в ней возможен, и показать максимально правдоподобно пути их реализации.

Возможно и такое направление, которое не ищет наиболее возможных и правдоподобных путей реализации, но ищет такие, которые ведут к максимально драматическим, трагическим, комическим или просто необычным ситуациям, именно потому, что в наивысшей степени отклоняются от текущего состояния.

И, наконец, возможно направление, которое сознательно принимает фантастические предположения, полностью оторванные от текущего момента, и из этих предположений делаются выводы: именно эти выводы и являются содержанием и сутью литературных произведений в этом ответвлении «научной фантастики».

Только первое из этих трёх направлений в некоторой степени пересекается с основами той отрасли знаний, которая, возникая, сегодня называется футурологией. Однако положение дел таково, что писателей, работающих в данном направлении, никогда не было много.

Поэтому во всемирной коллекции научно-фантастических книг крайне мало таких, которые имели бы определённую ценность для ученого-футуролога. Интересно найти ответ на вопрос, почему именно так представлена эта литература, но в данный момент не это нас занимает.

Одним из отцов научной фантастики считается, и, несомненно, заслуженно, Герберт Дж. Уэллс. Его произведения, сопоставленные между собой, указывают на то, что в этом человеке сосуществовали и проявлялись попеременно два элемента, рациональный и иррациональный. Писатель, посвятив себя рассмотрению социальных последствий всевозможных открытий и событий, должен был искать опору в такой общей теории, которая стремится прогнозировать будущие состояния общественного развития. Если бы он считал, что такой теории не существует и не может быть потому, что само общественное развитие не подчиняется никаким закономерностям, никаким постоянным законам – то тем самым он был бы обречён на занятие сказками и мифами: ведь там, где нет регулярных явлений, – нет научной теории, и где нет того и другого – любой прогноз в принципе невозможен.

Такое размышление ведёт к предположению, что Г. Дж. Уэллс должен был быть склонён – исходя из того выбора, что он сделал, занимаясь научно-фантастическим писательством, которое может быть рассказом, только сказкой не должно быть – к необычайно интенсивным занятиям марксизмом, как действительно единственной, целостной, всеобъемлющей, всесторонней теорией общественного развития, существовавшей уже в конце XIX века как раз в то время, когда он создавал свои произведения. Поэтому удивительно, что марксизм как предмет для изучения его вовсе не привлекал, как и то, что аргументы, которые против марксизма выдвигал – а ведь приводит их в «России во мгле», – свидетельствуют о полной ненаучности или прямо антинаучности позиции Уэллса.

Ибо марксизм Уэллс сначала называет не только и не столько «ложным», «абсурдным», сколько «нудным» (о «Капитале» Маркса). Такая характеристика была бы невозможна в устах рационалиста. Ведь не о том речь, является или не является марксизм «нудным», так как это учение не представляет ничего такого, что под таким углом зрения вообще могло бы быть оценено. Учёный не спрашивает, является ли космологическая теория, теория происхождения жизни, теория общественного развития «нудной» или нет, или также сложной, его интересует только то, является или не является она верной – как инструмент для описания явлений и прогнозирования их пути развития. Позиция Уэллса в этом вопросе не была явно иррациональной, но как «эстетствующая» была, несомненно, ненаучной. Этот человек ведь с естественно-научным, техническим образованием, который написал также «Историю мира», начинающуюся с появления в Солнечной системе жизни на Земле, даже не пытался убедиться, благодаря соответствующему исследованию, может ли и в какой мере исторический материализм служить инструментом для объяснения хода человеческой истории: он отвергал его а priori как «абсурд», и даже ещё как «абсурд нудный».

Уэллс, который написал такое утопическое произведение, как «Люди как боги», считал Ленина «мечтателем», фантастом, а его план электрификации России полностью утопическим, неосуществимым. Он, несомненно, был человеком не только честным, но и проницательным исследователем фактов. Поэтому Уэллс не мог не противостоять в «России во мгле» той массе клеветы, ужасной лжи и глупости, которую в то время Запад обрушивал на российскую революцию. Писатель понимал даже и то, что не горсткой фанатиков она была задумана и проведена в жизнь, а что вызвали её факторы социальной природы, но в то же время он считал эту революцию своего рода страшной цивилизационной катастрофой, откуда народ, которого она коснулась, сам, без энергичной помощи извне – идущей именно с Запада – никогда не сможет выбраться. Уэллс видел честность коммунистов, размах мысли Ленина, несчастья, нищету и страдания народных масс, но всё это он видел как бы отдельно; как гуманист он считал, что России следует помочь в те тяжёлые первые послереволюционные годы, а как мыслитель одновременно с этим полагал, что ложной была теоретическая предпосылка этой революции, ложной была её цель, попросту была нереализуемой. Он не считал плохим то, о чём ему рассказывал Ленин во время знаменитой кремлёвской встречи, но считал это отчасти лишним, а отчасти вымышленным и нереальным.

Оглядываясь на эту встречу, прошедшую несколько десятилетий назад, мы видим, кто из этих двух собеседников был утопистом, а кто – рационалистом, мыслящим реально. Несомненной утопией оказалась идея Уэллса «укрощения» капиталистической формации и перехода от неё к социалистической коллективизации путём постепенных, медленных эволюционных преобразований. Поэтому Уэллс – тот, которого мы знаем по его книгам, и не только художественным, и тот, кто написал «Россию во мгле», – видится нам сегодня гораздо более загадочной и непонятной фигурой, чем Ленин, который – тоже как представляется его личность с высоты нескольких десятилетий – сохранял целостность мыслей, слов и действий. Не только Маркса Уэллс не читал, в чём он признавался, но, видимо, и Ленина, поскольку в своей книге писатель говорит, что Ленин, которого он встретил, оказался другим человеком по сравнению с тем, который был известен своими теоретическими и публицистическими выступлениями. А тем временем именно Ленин действовал так, как писал и говорил. Уэллс же, как мы видим, как бы пережил внутренний раскол, потому что одновременно был сильно привязан к стабильному миру, который его сформировал, и в то же самое время к этому же миру испытывал антипатию, так как морально осуждал его за повсеместно господствующее в нём зло. Можно предположить, что именно из этой амбивалентности, двойственности родились его книги. В некотором роде у них была двойная мотивация: страх перед будущим – и надежда на это будущее. Когда побеждал страх, создавались такие тексты, как «Машина времени», а когда надежда – такие, как «Люди как боги». Присущие Уэллсу любовь и уважение к наукам вели его к великим рациональным объяснениям, предоставляемым теоретическими обобщениями, а то, что в нем этому противоречило, приказывало писателю закрыть глаза на реальность и питать – именно иррационально – надежды и мечты.

Что же есть утопия? Образ такого мира, который мы желаем, – и одновременно такого, к которому пути не знаем, и даже может считаем, что его вообще не существует. Но мы бы ошибались, если бы утверждали, что Уэллс просто утопист. «Первые люди на Луне» – это, в конце концов, язвительная реалистическая сатира на отношения самые что ни на есть земные, а в «Машине времени» показана картина, возникающая путём построения цепочки логических рассуждений из предположения, что капитализм может сохраниться (если бы на протяжении тысячелетий должен был сохраняться и развиваться в ситуации по существу аналогичной той, которая царила на рубеже XIX века) – без товарища антагониста, как монополист общественных формаций на всём земном шаре.

Иногда сегодня говорят, что, по крайней мере, в определённых своих формах капитализм второй половины ХХ века «смягчился» относительно того состояния, в котором пребывал во второй половине века ХIХ. Если согласимся с тем, что это соответствует действительности (но, конечно, не во всех капиталистических странах) – то это касается его «освоения» определённой области межличностных отношений, отношений между трудом и капиталом, в (некоторых) высокоиндустриальных государствах. Поэтому, констатируя этот факт, можно полагать, что хотя бы частично Уэллс был прав, питая надежду, что существует форма «мягкого перехода» от плохой действительности к состоянию хорошей утопии. Нельзя ли, однако, предположить, что и здесь он ошибался, причём в том, что уступки, сделанные Капиталом в пользу Труда, в разное время и в разных странах были вызваны тем же страхом – перед уже реально присутствующим на земном шаре антагонистом капиталистической формации – социализмом? Разве не было так, что капитализм «учился» понемногу и признавал, шаг за шагом, что политика уступок является «меньшим злом» против «большого зла», угрожающего его уничтожить в результате серии социальных переворотов? Впрочем, на такие уступки он шёл, как правило, там и только тогда, когда вынужден был это делать; если же появлялась возможность заменить их воздействием силы, насилием, охотнее всего выбирал именно это. Поэтому миф об эволюционном формировании согласия и гармонии между классами – это только миф, как сегодня, так и тогда, когда Ленин беседовал о будущем мира с Уэллсом.

«Футурологический» элемент как прогноз будущего мира не обязательно должен постоянно присутствовать в литературе, называемой научно-фантастической. Непрогностический характер литературных произведений Уэллса, что объединяет их с множеством книг других авторов, ещё не исключает их художественной ценности. Фантазия писателя, или шире – художника, не должна быть такой же, как фантазия и изобретательность учёного; однако и тот и другой могут, но совершенно не обязаны, одинаково приближаться к реальности, поскольку их цели не обязательно совпадают. Если бы совпадали, если бы там, где наука уже сказала своё последнее слово, а литература уже не имела бы права войти, последняя была бы обречена на медленную смерть; в будущем, вместо того, чтобы читать «Преступление и наказание», брали бы в руки соответствующий учебник по психологии, а фантастические романы были бы вытеснены научными футурологическими трактатами, основанными на массовых статистических исследованиях.

Разумеется, литературные произведения могут содержать элементы прогноза – и те будут составлять их некую дополнительную ценность, но произведения, лишённые таких элементов, могут – картинами событий, невозможных в любой реальности, – передавать нам определённый контент, который в значительной степени принадлежит нашей культуре и направлению её развития. Если бы это было не так, то интерес, который по сей день вызывают произведения, устаревшие с прогностической точки зрения – например, Жюля Верна, – не мог бы быть объяснён иначе, чем странным заблуждением читателей, каждый из которых руководство по конструированию современных подводных лодок должен был бы предпочесть роману «Двадцать тысяч лье под водой», поскольку «Наутилус» Верна является техническим анахронизмом наравне с необыкновенными приключениями его команды: никто, однако, в здравом уме такой аргумент в ход не пускает. Ибо предсказание будущего не является главной обязанностью художника; ситуация меняется только тогда, когда, переставая быть художником, он высказывает суждения, подобные тем, которые содержатся в «России во мгле», такие, которые нас удивляют и даже смешат.

Всякий раз, когда писатель, ценимый нами, совершает такие ошибки, мы испытываем одновременно изумление и беспокойство. Как же ошибался мудрый Томас Манн, когда в конце последней войны писал, что весь цивилизованный мир не простит и не забудет Германии тысячу лет её военных преступлений: сегодня, как мы видим, это была ложная, хотя и благородная, мечта. Мы хотели бы, чтобы творческие личности, такие как Манн, как Уэллс, были совершёнными не только в своей профессии художника, но и в любой области вообще. Но этого почти никогда не бывает. Кем оказался Уэллс – по сравнению с Лениным? Добропорядочным англичанином, по сути, верным традициям своей страны, трезвым до скептицизма, поскольку в своей книге смог назвать Ленина «кремлёвским мечтателем». Полвека, пролетевшие над Европой и миром, изменили диаметральные акценты: ушедшее время сегодня показывает, кто из этих двух людей, беседовавших тогда в Кремле, описывал утопическое будущее, а кто видел его реальные очертания.

Первоисточник: Lem S., Wells, Lenin i przyszłość świata. – Gazeta Krakowska (Kraków), 1967, nr 264.

Вот три недостатка в размышлениях о будущем: ЭФФЕКТЫ ДИОРА, ТИТАНИКА и АРХИМЕДА. Так называю их для ясности, а также чтобы различать явления разных уровней – от конкретики до абстракции.

ЭФФЕКТ ДИОРА – это давление стадности, то есть моды. Я не подумал об этом, потому что ты не подумал, а ты не подумал, потому что и тот, и другой – или, может быть, что-то замкнуло у меня в голове, но как же я могу высказать мнение, противоречащее преобладающему? Впрочем, что значит «высказать» – это же не поделиться с семьёй за завтраком. Опубликовать в прессе? Но статья, которая не сформирует вслед за собой кометный хвост из других, раздувающих эту тему, исчезнет незаметно, как камень в воде. Среда, в которой распространяются прогнозы, одновременно поляризована и мутна. Поляризована, поскольку усиливая пропускает только то, что совпадает с направлением одной из громких школ. Мутна, потому что загрязняется не меньше, чем атмосфера над заводами. Это заводы мысли перерабатывают дотации в сочинения, которые никто не успевает проанализировать. То, что немного громче других, становится ещё громче благодаря эффекту Диора, пока не достигнет монументальности на несколько недель. Должно же быть правдой, раз у всех на устах.

Какому-нибудь Колумбу или Робинзону от пророчеств в нашу нонконформистскую эпоху нет ничего сложнее, чем добраться до нужного адресата. Потому что можно обратиться только к небольшой группе экспертов. Если эта группа располагается от Камчатки до Патагонии и даже если состоит из гениев, то реагирует с инерцией, пропорциональной их количеству. Эксперты держатся за других экспертов и питаются их мыслями. И пусть нас не обманывают их споры! Спорить эксперт готов только с тем, кто уже громко заявил о себе как об эксперте. Я не сказал всей правды, сожалея о молчании футурологии по поводу энергетического кризиса. Авторы работ, предсказывавшие такой кризис, объявились в конце 1973 года, демонстрируя кому только можно свои давно опубликованные прогнозы. Так почему же они раньше не обратили на них внимание? Из-за эффекта Диора; такие прогнозы не относились к тем, «с которыми следовало считаться», и, следовательно, они не получили распространение. Эксперт, которого не почитают другие эксперты, не является настоящим экспертом. Поддавшись стадному чувству, футурологи всматривались в движение индикаторов и в тенденциях видели стабильность, равносильную циклам оборотов небесных тел. Экспертов рождает потребность, а не квалификация; споря с другими экспертами, эксперт тем самым подтверждает их компетентность. Отличающимся идеям экономиста-одиночки или социолога эксперт не посвятит ни одной строчки. Экспертом – и это чаще всего приводит к фиаско – он продолжает быть всю оставшуюся жизнь, даже если не провозглашает ничего, кроме ошибок. Более того, благодаря пирамидальным ошибкам получает известность.

ЭФФЕКТ ТИТАНИКА – это результат излишней самонадеянности. Слишком мощным, слишком огромным представлялся «Титаник», чтобы какой-то там айсберг мог ему что-нибудь сделать. Слишком мощным, неумолимым был подъём Запада, чтобы он мог внезапно прекратиться. На самом деле речь идёт не только о самонадеянности, но и о сужающем поле зрения давлении чрезвычайных обстоятельств. Капитан «Титаника» получил настолько ответственное задание – довести до порта крупнейший в мире корабль, что пропустил предупреждения об опасной ледяной обстановке. Политики и эксперты имели так много проблем с разогнавшейся махиной экономики, с рынками, валютами, инфляцией и занятостью, что не видели дальше именно этих задач. Это было иррационально, но психологически понятно. Человек, участвующий в рискованной операции на фондовой бирже, не думает о том, что может оказаться несостоятельным, если его партнёр скроется с деньгами. Он считает, что как-то без этого достаточно проблем. Более того, политики действуют в окружении горячих текущих дел, эксперты же стараются смотреть дальше. Поэтому они были готовы признать, что промышленный Молох задушит мир, что он когда-нибудь рухнет под собственной тяжестью, и очарованные этой мрачной, но монументальной картиной – самоубийство из-за своей мощи – не учли нечто такое тривиальное, как приказ, согласно которому несколько чумазых рабочих закрутили запорный вентиль на трубопроводе. Если кто-нибудь когда-либо думал иначе, его голос не смог бы преодолеть сеть связи, для него закрытой из-за эффекта Диора.

ЭФФЕКТ АРХИМЕДА – это поиск опоры для мысли. Бессмысленно думать, что полная свобода, то есть отсутствие ограничений, даёт мысли полёт. Только кажется, что невесомость предоставляет космонавтам полную свободу движений (поскольку всё ничего не весит, не притягивается, то есть ничем не ограничено) – она нарушает ориентацию и превращает человека в извивающегося младенца; так и мысль без опоры в привычных обстоятельствах не витает до бесконечности, а цепляется за что угодно.

Наша эпоха отменяет все общепринятые основы. Отрицание опыта предыдущих поколений и моральных запретов, и веры в абсолютную пользу экономического роста лишает мысли, способствующие деятельности, традиционной опоры. Вот почему сегодня эффект Архимеда проявляется заразительным образом. Чем больше происходит таких событий, которые согласно вчерашнему мнению не могли произойти, тем отчаяннее мысли отступают в прошлое в поисках указаний.

Вот почему сейчас в моде исторические параллели, вот почему сегодня так надоедливо напоминают, что мы произошли от обезьян, говорят о фатальности врождённых черт – отсюда и внезапный интерес к истории и этиологии. Возможно мы спасём себя, изучив поведение римлян на закате империи? А может лучше – изучив антропоидов? А может указатели есть в поведении крыс, леммингов, хищников? А может человек – это такое домашнее животное, которое само себя одомашнило? Поэтому ищите решение проблемы у коровы и овцы. Почему публика так охотно сегодня читает бестселлеры о своих обезьяньих чертах, ведь сто лет назад подобные откровения вызывали у неё антидарвиновский гнев? Потому что обезьяньи ограничения лучше, чем никакие.

Четвёртую рефлексию, не объявленную вначале, можно назвать ЭФФЕКТОМ КАТОНА (который произнёс «Ceterum censeo Carthaginem delendam esse»[7]). Это разрушение, с уверенностью поддерживающее собственную правоту. Сначала как отрицание: когда НЕпорядком (в одежде), НЕконформизмом, НЕотличимостью разных полов, НЕцивилизованным видом (волосами как у пещерного человека), НЕпослушностью (даже в лекционном зале молодёжь даёт отпор миру, в который она пришла). Поскольку, однако, это преднамеренное отрицание обладает больше энтузиазмом, чем разумом, больше отвращением к миру, чем знаниями о нём, оно быстро становится причудой или вырождается. Эффект Катона породил коммуны хиппи, где молодые люди, из-за презрения к тесным рамкам поведения своих родителей, НЕ воспитывая своих собственных детей, НЕ заботясь о них дошли (и что с того, что непреднамеренно) до мучающего детей равнодушия (родительские обязанности они выбросили за борт как систему ограничений, но ведь именно тем человек отличается от животных, что ограничения он сам себе создаёт и принимает, а для животных они предопределены – наследственностью).

Все инновации в области субкультуры за последние годы можно представить, принимая, что каждое «да и да», где бы оно ни встретилось, субкультура превращала в «нет и нет»! Этот негативизм может продолжать действовать, если есть ещё какие-нибудь «да и да» для перечёркивания. Так как указателем был запрет, то следовало направляться туда, где запрет был самым длительным. Отсюда вместо собственной религии – чужеродные, экзотические; вместо отцов или пасторов – йог или гуру; в собственной же религии – только ересь или чудачества; секс вместо войны; наркотик вместо карьеры и т. д. Эффект Катона, то есть эскалация «нет», разрастается на наших глазах. Относительно детей это неудивительно – странно, что взрослые, преподаватели, профессора поверили в возможность спрямления мировых дорог таким инфантильным способом. Ни один рассвет не воссияет даже от миллионократного «нет», потому что в этом «нет» больше страха перед миром, чем способности его исправить.

Разрушение цивилизационного порядка находит несравненно более явное выражение в терроризме, который из движения с политическим остриём, что уже укоренилось в традициях, легко превращается в автономное соперничество в жестокости. Терроризма может быть всегда и везде столько, сколько – вне его – существует этических ограничений в борьбе с ним. С гитлеризмом нельзя было бороться, похищая горстку заложников: каков их вес, если противник осуществляет геноцид и, следовательно, не может быть перекуплен в торгах? Поэтому эффект Катона ведёт к разрушению ради разрушения, то есть не признаёт политическое обоснование поступков, считает его мнимым. Именно такую логику перемен мы наблюдаем сейчас в мире: эффективность движения на пути к цели сама становится целью (мишенью).

Очень трудно выделить из разных обобщений (а также из прогнозов) содержащиеся в них непроизнесённые основные мысли, инстинктивно просто признаваемые очевидными. И потому не случайно, что не один из самых больших скачков в нашем познании мира был осуществлён именно благодаря тщательному исследованию само собой разумеющихся вещей – таких, например, как имеющая смысл очевидность одновременности событий в макрофизике или очевидность приписывания конкретного пути каждой частице в микрофизике. Можно сказать, что уже сам процесс извлечения на свет умалчиваемых предположений – это возможность впервые подвергнуть их сомнению.

Основной ошибкой футурологии я считаю не то, что было дано столько ошибочных прогнозов, а то, что даже не было попытки разобраться в исходной базе, в тех очевидностях, которые питали предсказания. Футурология отнесла Землю к открытой системе, которая, если бы должна была закрыться, то в любом случае вне границы целей прогнозирования, расположенной где-то за первой четвертью следующего века. Это, собственно говоря, всё. Так как Земля оставалась открытой системой для футурологии, то в трудах её представителей не рассматривались возможные конфликты ни относительно ограничений источников энергии, ни сырья, ни продуктов земледелия, ни предельная поглощаемость отходов человеческой деятельности землёй, водой, воздухом, ни также – тем самым – равнодействующая названных параметров, которую я просто назвал бы максимальной подъёмной цивилизационной силой планеты.

Так как система должна была оставаться открытой, то есть не сдерживающей никакого роста, и, следовательно, тем самым не вынуждающей к стратегическим перестроениям цивилизационного движения, то понятие «постиндустриального общества» было её логически рациональным увенчанием. Если ничто не должно было тормозить промышленную экспансию, то в силу обстоятельств существенные дилеммы и разногласия должны были переместиться в область сверх-, вне- или как хотел Д. Белл – «постиндустриальную» экспоненциально обогащающегося общества. И хотя эта система на самом деле не закрылась в физическом смысле, поскольку в названных сферах мы не достигли её границ, но появились предвестники закрытия, возникшие просто в силу того, что названные физические параметры (такие как размер ископаемых ресурсов и т. д.) мы не ощущаем просто так, как испытываем, например, земное притяжение, а только опосредованно через экономические системы, которые в антагонистическом мире представляют дополнительное ограничение, наложенное на чисто физические условия существования. Собственно говоря, довольно удивительно, что такая банальная вещь, как тенденция картелизации запасов, появляющаяся там, где эти запасы вообще можно картелировать, не оказалась в поле зрения американской футурологии.

С того момента, когда эта модель предвидения утвердилась, то есть заразила умы (а нацеливание на новую кристаллизирующуюся проблематику заразительно, потому что оно распространяется в процессах, похожих на лавинообразную экспансию эпидемии), концептуальная ересь, противоречащая этой модели, не имела уже возможности заявить о себе. О любом теоретическом подходе можно говорить, что он имеет свойственную себе апертуру, то есть определённое через свою понятийную структуру поле зрения. В центре этого поля у американских футурологов находилось понятие «постиндустриального общества», а тот, кто его отрицал, тем самым вынужден был образовать абсолютно отличающуюся школу предвидения. Может такая школа где-то и возникла, но я об этом не знаю. Сложно, однако, принять за концепцию, оппонирующую американской и одновременно в категориальном отношении равноценную, всю ту критику, которую вызвала американская футурология до того, как она была разрушена ходом мировых событий. Не считаю также альтернативной школой разные эклектические попытки, когда извлекали и очищали от нежелательных нападок различные изюминки американского происхож дения.

Лично я придерживаюсь того, чего придерживался пятнадцать лет назад, когда выстругивал в кустарном уединении книгу, которую позже наверняка не был бы в состоянии написать, – «Сумму технологии». А не был бы в состоянии сделать этого позже, когда футурология стала популярной, потому что для этого мне не хватило бы мужества. Если я говорю, что придерживаюсь сегодня того, чего придерживался в то время, речь не идёт о конкретных успехах в прогнозировании, ибо они не были слишком велики, особенно если измерить эту книгу «дельфийской мерой», основывающейся на точном представлении что, как, где и когда будет открыто или изобретено и внедрено технологически. Реконструкция ситуации, в которой я писал книгу, напоминает мне, что в беспомощности, вызванной отсутствием мысленной поддержки, то есть образцов, что сегодня учёными называется парадигмами, я искал точку опоры Архимеда вне человеческой истории, вне потока современности и нашёл эту поддержку в высшей системе, созидательной, той, которая является колыбелью истории. Я имею в виду эксплуатируемую в книге параллель между эволюцией биоло гической и эволюцией цивилизации. Я решился на эту модельную область, как считаю, обоснованно, ибо она непреходяща. Сегодня тот, кто говорит об «инженерии наследственности», например, уже не воспринимается как безответственно фантазирующий, что тогда пришлось мне услышать от особы уважаемой и мудрой. Однако было бы это дело – меткости предположения – всё ещё моим личным делом, счастливым случаем для размещения в биографии, но не для признания метода, если бы представляло изолированный факт наподобие выигрыша в лотерею, который ведь не является личной заслугой выигравшего. Однако я считаю, что это был не только случай, а результат интуитивного продвижения, сущности которого в то время я не осознавал и дошёл до этой сути позднейшими размышлениями. Определение существенной переменной процесса возможно только относительно какого-то постоянного неизменного. Знание о том, что возможно, представляет производную распознавания того, что невозможно в осуществлении. И, таким образом, я рекомендовал бы как методическую базу не то, что помещается как конкретный текст между обложками моей книги, а то, что представляет главный подход к этому тексту согласно упомянутым условиям. Можно апеллировать не только к биологии – можно искать запреты действий в физике, например в термодинамике, однако важно создать процедуру, основанную на неизменном и именно поэтому устойчивую к изменениям исторической ситуации – а также интеллектуальной силы. Далее хотя сам запрет (как закономерность Природы) категорически неминуем, то выведенный из него прогноз может быть неизбежен только условно, получая для постоянного роста энергетики, скажем, форму импликации: если глобальное производство энергии по-прежнему будет расти экспоненциально, то обязательным станет, в конце концов, исход земной технологии в космическое пространство (ибо только используя Космос в качестве радиатора можно предотвратить губительный перегрев биосферы).

Но сами эти запреты в такой степени влияют на человеческую деятельность, насколько поддаются распознаванию. Ошибочные распознавания ведут к ошибочным действиям, которые, однако, становятся реальным фактом, и именно поэтому прогноз может быть одновременно точным и неточным. Это происходит тогда, когда, например, он точно изображает физическое состояние вещей, но ошибается в их взаимодействии. Иначе говоря, точный прогноз может стать неточным, когда он проектирует оптимальные поступки, а люди поступают не оптимально. Именно поэтому я приписываю ничтожную эффективность рациональным уговорам «математических модельеров» мирового хозяйства, поскольку их разумные аргументы, что сотрудничество и согласие всегда лучше окупаются, чем борьба и конфликты, наталкиваются в мире на те же трудности, что и аналогично разумные уговоры, склоняющие к глобальному разоружению.

Я думаю, что дошёл до стабильного в истории состояния вещей, написав в 1961 году в «Сумме технологии»: «В принципе нам доступны все источники энергии, какими только обладает Космос. Но сумеем ли мы – или скорее – успеем ли до них добраться?» Частичный ответ на этот вопрос я дал сам себе, добавив: «Опыт показывает, что энергетические издержки получения новой информации растут по мере перехода от предыдущих источников энергии к последующим. Создание технологии угля и нефти было намного «дешевле» энергетически, чем создание атомной технологии». Это утверждение сегодня для нас выглядит более верным, чем тогда, когда оно прозвучало. В нём есть два ключевых положения – доступность новых решений, а также их стоимость. Ясно, что всякий прогресс в своей деятельности зависит от градиента доступности (источников энергии, перестройки наследственности, синтеза продуктов и т. д.). Сегодня идёт к тому, что наследственная инженерия более доступна, чем глобальный переход на «лёгкую» (водородную) ядерную энергетику. Однако же, что ещё более важно, похоже и на то, что дальнейший рост стоимости на межэнергетических переходах будет (собственно говоря, уже становится) неприемлем для классических механизмов экономики, основанных на законах рынка, и именно это в первую очередь угрожает дальнейшему развитию. Рынок обеспечивает динамическое равновесие предложения и спроса, наделённого «короткой памятью» (стохастической) и ещё более слабой точностью предвосхищения изменений. Следовательно, тот, кто требует прогноз изменения цен на год или на шесть месяцев вперёд, ставит неразрешимую задачу. Следует её перевернуть: более важна, чем судьба цен, судьба самого рынка. Большой капитал не соглашается (естественно) на национализацию своей прибыли, но уже требует национализации своих возможных убытков (вызванных инвестиционным риском, ибо то, что он вложит, например, в добычу нефти из сланцев, окажется потерей, если нефтяной картель «лопнет» и цены упадут). Этот капитал требует, следовательно, гарантий и государственных субсидий. Отсюда обобщающее заключение: рыночные механизмы не обеспечат последующих переходов от технологии к технологии, ибо дальнейший рост затрат является барьером для таких переходов. Поиск новых механизмов пока проявляется как хаос в экономической мысли, как упадок классических концепций, и вновь – предсказать, что из этого получится за десятилетие или два, нельзя. Можно, однако, для пробы обдумывать альтернативы компромиссных решений, потому что капитал будет пытаться сохранить «независимость» от правительства (следовательно, и общества) и будет вместе с тем именно там искать поддержку (в виде социализации убытков, в виде политики, делающей его нечувствительным к скачкам цен, и т. п.). Одним словом, система будет в целом раскачиваться, некоторым образом «инстинктивно» искать новое состояние динамичного равновесия, по крайней мере, терпимого, потому что приспособленного к новому положению вещей. Следовательно, и прогнозирование будет более трудным, даже чем было до сих пор. Более трудным, но и более необходимым. Тот, кто не в состоянии урегулировать течений океана, убрать из-под его поверхности все рифы, или хотя бы сделать непотопляемым свой корабль, тем самым ещё не приговорён к пожизненному пребыванию на берегу. Плавать можно и среди не слишком благоприятствующих течений. Между саморекламирующим оптимизмом всезнающей футурологии и кассандрическим пессимизмом агностиков предсказаний простирается умеренная зона, которую стоит заселить экспертами. Если их нет, приходится их обучать – прежде всего, на ошибках прежней футурологии, ибо они всесторонне поучительны.

В прошедшем десятилетии мы были свидетелями возникновения новой ветви познавательной деятельности человека – футурологии, но также вскоре затем – её компрометации, поскольку предсказания, направленные в будущее около 2000 года, принципиально разошлись с событиями, произошедшими уже в первой половине 1970-х годов. Футурология не учла в своих прогнозах ни экологического кризиса нашей цивилизации, ни энергетического, ни экономического коллапса самых богатых капиталистических стран, поэтому всеобщее разочарование этим её фиаско можно принять за естественную реакцию. В данной статье я не намерен заниматься рассмотрением причин этого фиаско, хотя и это важно. Я же хочу уделить немного внимания проблеме, видимо не имеющей с футурологией ничего или почти ничего общего, а именно внеземным цивилизациям, поскольку их обнаружение дало бы возможность увидеть будущие судьбы человечества в новом свете.

На самом деле, советско-американский проект CETI (Communication with Extraterrestrial Civilizations [Связь с внеземными цивилизациями]), объединяющий главным образом астрофизиков обеих держав, можно считать своеобразной «футурологией конца шкалы времени». Потому что если цивилизацию, существующую среди звёзд, можно увидеть с астрономической дистанции только тогда, когда её технологии существенно превзойдут земные, то тем самым, говоря о космических цивилизациях, мы имеем в виду не все существующие, а только те, которые далеко опередили нас в развитии. Таким образом, мы словно находимся в положении детей или недорослей, рассуждающих о занятиях взрослых людей. И поскольку изучение того, чем занимаются взрослые, на самом деле показывает юнцам, какие перед ними стоят возможные жизненные перспективы, то и открытие внеземных цивилизаций внесло бы вклад в знание о земных, собственных наших судьбах в будущем.

Эксперты CETI единодушны относительно двух и только двух способов обнаружения «других в космосе». Об их присутствии мы можем узнать либо получая посылаемые ими сигналы, либо наблюдая астрономические проявления их не сигнализационной деятельности. Что касается взаимоотношения космической связи и космической инженерии, оно логически понятно. Установление такого контакта предполагает сигнализационное намерение отправителей, поскольку речь идёт об акте ведения переговоров – ведь никто не договаривается, если не хочет этого. Но космическая инженерия, или же, как принято говорить, звёздная, развиваемая высокоразвитой цивилизацией, не обязана иметь намерение договориться.

Это различие вовсе не является маловажным. Как показывают даже самые простые оценочные расчёты, мощность передатчиков, делающих возможным межзвёздный контакт, должна быть такого же порядка, что и мощность средней звезды размером с Солнце, если сигналы посылаются изотропно, то есть во всех направлениях. Эта мощность неизбежно уменьшается до малой доли звёздной, если передатчик эмитирует сигналы в узко сосредоточенном пучке (анизотропно). Но связь такими сильно сконцентрированными каналами предполагает предварительное распознавание отправителем получателя, то есть определения его астрономического адреса. Если адресат не будет локализован, отправка сигналов узкими пучками – предприятие довольно безнадёжное. Шанс, что письмо, написанное в центре Сахары и там же брошенное, дойдёт до адресата в Австралии или в Патагонии (ибо некий доброжелатель поднимет его с песка, чтобы отправить по почте), намного больший, чем вероятность, что отправленный вслепую пучок сигналов достигнет планеты, не только населённой, но и обладающей принимающей аппаратурой, а также несущей при этой аппаратуре постоянное дежурство. Поэтому если бы коммуникация в Космосе осуществлялась только или почти только анизотропно, мы могли бы включиться в эту сеть единственно благодаря удобному случаю, который разместил бы Землю на пути канала связи, установленного между двумя регулярно переговаривающимися цивилизациями. Рассчитывать на столь полезное, но маловероятное стечение обстоятельств, как на основу всего проекта CETI, нельзя. С этой точки зрения увлечённые астрофизики твёрдо придерживаются оптимистической концепции относительно природы – а хотелось бы сказать, что относительно характера! – отправителей. То есть они предполагают, что о своём присутствии сигнализирует каждая цивилизация, которая обладает для этого техническими средствами, так, как если бы это было своего рода обязанностью высокоразвитых цивилизаций. Эта обязанность негласно считается само собой разумеющейся, ибо астрофизики CETI полагают, что плотность цивилизаций Космоса низкая, именно потому, что до сих пор не удалось получить никаких позывных сигналов. Но ведь не является бесспорным размышление, согласно которому высокий уровень технологического развития обеспечивает изотропную сигнализацию как по сути дела благотворительную деятельность. Определение «благотворительная» не упоминается в трудах CETI, однако я использую его, поскольку, по сути, речь идёт о необыкновенной щедрости с точки зрения неразвитых цивилизаций. Любая такая доброжелательная цивилизация должна запустить передатчик порядка звёздной или ненамного меньшей мощности, чтобы инвестировать эту энергию в безадресную (изотропную) передачу сигналов. А поскольку согласно теории информации сигналы как собственно сигналы можно уверенно распознать только тогда, когда передающая ёмкость канала используется не полностью, то есть когда сообщения передаются с большой информационной избыточностью, то тем самым эта «благотворительная» эмиссия должна представлять собой огромную расточительность средств. Энергетические затраты передачи сообщений становятся микроскопической долей звёздной мощности, только если адресаты, зная взаимное расположение, общаются друг с другом с помощью, например, сильно сконцентрированного луча лазера или мазера. Следовательно, «благотворительность» заключается в готовности расходовать мощность в миллионы раз большую, чем та, которая необходима для общения членов «космического клуба». Чтобы в этот «клуб» ввести ещё не распознанную цивилизацию, необходим именно гигантский расход энергии.

Поистине, в Космосе господствовали бы межцивилизационные отношения просто идеальные по сравнению с международными на Земле, если бы в нём повсюду действовал подобный закон великодушного альтруизма в виде расточительного бескорыстия. Как известно, могущественные державы Земли в рамках оказания помощи неразвитым странам передают им какой-то один неполный процент своего национального дохода, и то в виде помощи, которая частично возвращается жертвователям. Если бы аналогичная пропорция была обязательной в Космосе, то ни одна цивилизация, не обладающая энергетической мощностью порядка ста солнц, даже не помышляла бы о вводе в действие всенаправленного передатчика. Как точно заметил один известный советский астрофизик, проблема обнаружения сигналов кажется довольно простой потому, что обязанность передачи сигналов мы как само собой разумеющееся приписали всем тем, кто имеет для этого материальные средства. Поэтому надо осознать, что цивилизационная плотность Галактики может быть относительно высокой, несмотря на то, что одновременно господствует в ней – для нас, принимающей стороны – радиотишина.

Впрочем, носителем информации не обязательно должны быть радиоволны или световые лучи. Нельзя исключить модулированную корпускулярную эмиссию, даже если она технически сложна в реализации и потому для нас пока недоступна. В настоящее время астрофизики говорят о возможности лазерного контакта, но, разумеется, они не говорили об этом пару лет назад, когда мы ещё не знали принципов лазера. Может быть, существуют технологии более совершённые для коммуникации, чем лазерные, и цивилизация, которая ими обладает, полагает, что вместо того, чтобы расходовать энергию на налаживание связи средствами, примитивными в её понимании, лучше ждать, пока реальные получатели сами дойдут до этих более совершённых технологий.

Такие дилеммы склонили советского астрофизика Кардашева к предложению межгалактического контакта. Развитая цивилизация не знает, к какой из звёзд собственной галактики слать сигналы, поскольку звёзды, имеющие обитаемые планеты, наверняка являются малой долей собрания всех звёзд. Зато любая внешняя галактика представляет цель, ненамного большую, чем точечную, поэтому может быть лучше слать вызывающие сигналы в другие галактики, на расстояние порядка, по меньшей мере, миллиона световых лет. Правда и здесь опять нужна звёздная мощность, чтобы сигнал «пробился» через все естественные туманно-звёздные излучения. Кроме того, межгалактический контакт не может быть принят за двусторонний обмен информацией в космосе, если пароль от отзыва здесь отделяет, по меньшей мере, миллион лет. Что же можно, собственно говоря, сообщить в разговоре с такими темпами постановки вопросов и получения ответов? Пожалуй, ничего более, чем о самом факте существования отправителя.

Нетрудно себе представить аргументацию, которая может быть применена против такого проекта поиска высокоразвитой иногалактической цивилизации. Зачем же – скажут энтузиасту проекта его критики – мы должны переделывать одну из наших ближайших звёзд в передатчик, способный астрономическое время к неустанной эмиссии, предполагая, что в лучшем случае сигнал будет получен через миллион лет? И при этом как сигнал, так и ответ на него будут для обеих сторон лишены всяческой познавательной ценности, поскольку за время, разделяющее отправление от получения, то есть в течение миллионов лет, любая информация станет абсолютным анахронизмом. Следовательно, стоит ли эта галактическая игра звёздных свеч?..

Приведённый нами вымышленный разговор между энтузиастом межгалактических контактов и их противником, ясное дело, сильно заражён антропоцентризмом. Пока мы находимся на Земле, пока волнующие нас проблемы являются проблемами земной истории, то есть цивилизации однородной, ибо с точки зрения биологии и окружающей среды её создали однородные существа, каковыми являются люди, до тех, придание значения «антропологического фактора» в проблеме контакта не должно пагубно влиять на результаты рассуждений. Однако выходя в Космос, мы должны с особенной скрупулёзностью и подозрительностью проанализировать все эти свои размышления, являющиеся результатом локального, человеческого исторического опыта. Простой пример, взятый из истории астрономии, показывает, сколь существенным может быть влияние этих наших неосознанных представлений на объективную картину наблюдаемой нами Вселенной. Когда мы сравним между собой представления о ближайших к нам планетах, Марсе и Венере, ибо они медленно консолидировались в наблюдательной астрономии на протяжении последних ста лет, мы заметим явление насколько особенное, настолько и неожиданное. Во-первых, обеим этим планетам их наблюдатели приписывали свойства, как можно более приближённые к земным. Так, плотность атмосферы Марса систематически завышалась, зато плотность атмосферы Венеры – занижалась относительно фактического состояния. Это же касалось и процента содержания кислорода и водяного пара в атмосферах обеих этих планет. Одним словом, планетологи поступали так, будто бы абсолютно непроизвольно принимали Землю за «образцовое тело», на которое другие планеты должны быть очень похожи – подобно сходству по таким астрономическим параметрам, как расстояние от Солнца, масса и т. п.

Во-вторых, по мере того, как поступающие друг за другом уточнённые данные наблюдений затрудняли и просто делали невозможным установление землеподобной природы обеих вышеназванных планет, астрономы прибегли, опять способом для них самих неосознанным, к другой уловке – также геоцентрического характера. Постепенно стало утверждаться, особенно в XIX веке, мнение, будто бы Венера является планетой «младше» Земли и тем самым в настоящее время представляет такое же состояние вещей, какое на Земле господствовало миллионы лет назад. Зато Марс, согласно этому мнению, является планетой значительно «старше», чем Земля, и тем самым представляет то состояние, которого Земля достигнет через миллионы лет. В частности, Венера представлялась как планета, находящаяся в фазе мощных вулканических и горообразовательных потрясений, покрытая горячими океанами и кипящей в них первобытной жизнью, возможно такой, какая соответствовала земному мезозою. В то же время Марс виделся пустыней, неизбежно теряющей остатки кислорода и воды, главным свидетельством чего являются, согласно Джованни Скиапарелли, каналы – доказательство героической борьбы марсианской цивилизации с растущим дефицитом благоприятных жизненных условий. Как видим, таким образом три отдельных небесных тела, Венера, Земля и Марс, оказались вписанными в систему, соединённую логически, представляющую собой комплексное и ясное целое, в систему с характером, прежде всего, историческим, если сосуществовали в ней рядом друг с другом на трёх планетах прошлое, настоящее и будущее Земли. При этом следует особо отметить тот факт, что эта целостная картина не была чьим-то конкретно открытием, а мышление планетологов, словно самопроизвольно и постепенно, склонялось к её созданию и утверждению. Как мы знаем, от этой картины в современной планетологии не осталось ни следа, потому что была она фальшивой от начала до конца. Земля никогда не выглядела в прошлом так, как Венера, и также в будущем не будет похожа на Марс. Вывод, который нужно извлечь из этой астрономической перипетии, касается не только планетологии в её историческом развитии, потому что его важность имеет природу гораздо более общую. Этот вывод показывает нам, что человек, анализируя изучаемые им явления, использует сумму уже полученных опытов по той простой причине, что ни на что, кроме этих опытов, он опереться не в состоянии.

Когда остриё этого вывода мы, в свою очередь, направим на проблему CETI, у нас легко возникнут различные подозрения относительно антропоцентрических факторов, глубоко скрывающихся в наших гипотезах относительно космических цивилизаций. Пожалуй первым таким фактором является безоговорочно принимаемая экспертами предпосылка непрерывности прогресса цивилизаций. Эта идея, по сути дела, неотъемлемая составная концепции межзвёздной связи, потому что если бы цивилизации Космоса не увеличивали свою энергетическую мощь, то тогда они не могли бы получить средства, дающие возможность для осуществления этой связи. Ещё несколько лет назад мысль о том, будто бы рост по показательной степени в сфере технологии может натолкнуться на какой-то непреодолимый барьер, была для экспертов, по меньшей мере, сомнительной. В то время, скорее, господствовал всеобщий оптимизм относительно принципиальной безграничности этого роста. Хотя влияние досаждающих нам сегодня различных кризисов (от энергетического до экономического) ещё не успело проявиться в мышлении специалистов, задействованных в проекте CETI, я считаю весьма вероятным, что в этом мышлении произойдёт довольно резкий пессимистический поворот, что именно в настоящее время ощутимый барьер или только преграду для роста, которая существует на Земле, многие эксперты захотят перенести в Космос, утверждая, что и высокоразвитые цивилизации наверняка имеют свои проблемы сырьевой недостаточности, энергетического дефицита, что, одним словом, они могут считаться с солнцами так, как мы сегодня считаемся с мегаваттами. Однако, с другой стороны, распространение на всю Вселенную рассудительного принципа «по одёжке протягивай ножки» может оказаться также поспешным и так же заражённым антропоцентризмом, как приведённые нами примеры построения модели Марса и Венеры по образу и подобию Земли.

Поэтому дело не в том, чтобы прежний безграничный оптимизм относительно судеб цивилизаций заменить таким же односторонним, безграничным пессимизмом, чтобы безграничности шансов для развития противопоставить неизбежность исторического коллапса – обеих этих крайностей следует остерегаться, потому что это именно крайности. Скорее следует извлечь на свет все эти замалчиваемые, неосознанные предпосылки, на основании которых эксперты CETI основывали своё видение космических цивилизаций, поддерживающих межзвёздные или даже межгалактические контакты, и тогда окажется, что эти предпосылки представляли, по сути дела, поворот на 180 градусов положения человечества. В то время, когда люди делают просто то, что обычно должны делать, склоняемые или принуждаемые к конкретным начинаниям всем своим реальным положением (причём главный упрёк, какой мог бы нам выдвинуть какой-нибудь рациональный космический наблюдатель, сводится к тому, что человечество реагирует на факт своего существования малоэффективными способами, то есть неоптимальными или просто явно расточительными), эти какие-то высшие цивилизации космоса, о которых думали астрофизики CETI, должны были поступать в соответствии с тем, что им хочется делать, а не с тем, какова их сложившаяся историческая ситуация. Таким образом, мы должны были, согласно этой негласной, словно само собой разумеющейся, концепции находиться под сильным воздействием условий, на которые мы вовсе не имеем влияния или имеем, но очень небольшое. Зато «они» должны были пребывать в царстве полной, ничем уже не ограниченной свободы действий. Мы должны ещё выбирать между альтернативами, из которых каждая, кроме присущей ей пользы, имеет также недостатки, мы часто оказываемся в ситуации выбора между меньшим и большим злом (например, сегодня речь идёт о ситуации выбора, в которой увеличение энергетической производительности резко противопоставляется сохранению естественной среды), зато «они» уже такой выбор делать не должны, поскольку дилеммы подобного рода оставили позади себя раз и навсегда. Это представление является проявлением утопического мышления, которое подсказывает нам, что тяжело работать следует для последующего избавления от любой тяжёлой работы, или что человечество работает на золотой век, в котором, собственно говоря, уже не надо будет перетруждаться. Такого рода размышление напоминает нам, какая завуалированная техническими выкладками утопия скрывалась в основе гипотез, предлагаемых учёными проекта CETI. Препарированная, вытянутая на свет эта утопия гласит, что любая цивилизация не только переходит на всё более высокие уровни технологического владычества над своим планетарным и даже астрономическим окружением, но одновременно покидает сферу, усеянную преградами для развития, чтобы, покинув её в отдалённом будущем, получить безгранично расширяющуюся власть над собственной природой и всем Космосом. Однако неизвестно, почему, собственно говоря, не может быть так, что каждому отрезку пути развития цивилизации соответствовали типичные для него проблемы, наравне с их решениями, быть может, альтернативными.

Хотелось бы сказать, что человеческой мысли о будущем и, прежде всего, об отдалённом будущем свойственна особенная любовь, как если бы препятствия, которые приходится преодолевать в ходе истории, были единственной бедой, несчастьем и фатальным предназначением судьбы, а не частью неотделимой истории и одновременно толчком для развития. Не является ли очевидным, что если бы на всей Земле в начале антропогенеза господствовали поистине райские условия, если бы первобытные человеческие популяции могли на ней иметь без труда и общественной организации всё в изобилии, никогда не возникла бы наша цивилизация? Итак, можно утверждать, что ничего такого, как чудесное гармоничное развитие, совершенно без столкновений, непрерывное по показательной функции, лишённое всяческих дилемм как выбора между исключающими друг друга дорогами и ценностями, во Вселенной не существует. А если так, то ко всей проблеме космических цивилизаций следовало бы ещё раз присмотреться – с самого начала.

Размышления на тему определённой выше максималистской попытки разрешения проблемы космических цивилизаций потребовали бы времени и усилий, которые я не могу себе позволить. Именно поэтому я хочу ограничиться замечаниями относительно объявленной в названии статьи темы «звёздной инженерии».

Сказанное до сих пор должно было только обозначить направление дальнейших рассуждений. Под «звёздной инженерией» мы будем понимать, напоминаю, осмысленную деятельность разумных существ (или их созданий) с таким размахом, что она становится заметной на астрономическом расстоянии. И поэтому, воображая технические достижения, отличающиеся таким размахом, астрофизики CETI придумали несколько довольно оригинальных, надо признать, артефактов – искусственных созданий, сырьём или «полуфабрикатом» для которых должна была быть космическая материя. Так, американский астроном Фримен Дж. Дайсон является автором гипотезы, согласно которой высокоразвитые цивилизации от самых основ перестраивают свои планетарные системы, создавая из субстанции планет огромную, пустую, тонкостенную сферу, называемую сферой Дайсона, окружающую их материнское солнце. Они делают это, чтобы заселить внутреннюю, повёрнутую к Солнцу поверхность этой тонкостенной сферы, которая поглощает солнечный свет, полностью используемый для технологических целей. Таким образом, звезда, окружённая сферой Дайсона, перестаёт быть видима из космоса и наличие её можно обнаружить только благодаря тепловой энергии, которую она излучает в окружающее пространство, потому что этот – тепловой – род энергии есть последняя фаза её цивилизационного использования. И потому, утверждает Дайсон, следует искать в Космосе тела несветящиеся, но излучающие только тепловую энергию, тела с температурой каких-то 300 градусов Кельвина: именно это является свидетельством местопребывания высокоразвитых космических цивилизаций. Когда эту идею упрекнули в бессмысленности, Дайсон ответил, что в действительности и он видит её нонсенс, тем не менее сферы подобного рода наверняка построены, поскольку если какая-то вещь возможна для конструирования, то она наверняка будет сконструирована: нет настолько глупого предприятия, говорил Дайсон, за которое не взялись бы какие-либо разумные существа. Не знаю, сколько осознанной язвительности, а сколько желания спасти собственную концепцию заключалось в этой позиции. Стоит только заметить, что сфера Дайсона, по меньшей мере, не является средством разрешения проблемы неконтролируемого демографического взрыва, ибо какой бы большой она ни была, всё равно поверхность сферы Дайсона – поверхность конечная, следовательно, также подлежит перенаселению, как любая обычная планета. Тем самым создание сферы Дайсона, будучи по сути дела предприятием из области космической архитектуры в огромном масштабе, одновременно является актом фатального тупика для каждой показательно размножающейся цивилизации. Мало того что речь идёт о нонсенсе в культурном понимании, также речь идёт о работе, с точки зрения поставленной цели (получения «новых жизненных пространств») бесперспективной.

Дайсон обратил также внимание на возможность использования цивилизацией для технологических целей гравитационной энергии, ограничившись показом, как цивилизация, заселяющая планету, обращающуюся вокруг системы двойных звёзд, могла бы использовать одно из своих солнц для разгона в его поле притяжения космических кораблей. Это ужесовсем реальная возможность, но для нас она очень мало значима, так как такую деятельность наверняка нельзя будет увидеть на значительном расстоянии.

Более разумную и потому одновременно намного более смелую программу для звёздной инженерии наметил советский астрофизик И. Шкловский (в своей книге «Вселенная, жизнь, разум»), указывая на возможность манипулирования звёздными процессами, которые, соответственно модифицированные сознательной деятельностью цивилизации, могли бы предоставлять ей необходимое сырьё. В связи с этой гипотезой он также писал о возможности дистанционного «поджигания» звёзд, то есть преобразования их в Новые звёзды (благодаря мощным лазерным установкам) – хотя чисто технологическую пользу, какую можно было бы извлечь из так называемого «воспламенения звезды», обошёл молчанием.

Этими приведёнными примерами, собственно говоря, ограничивается список опубликованных до сих пор концепций звёздной инженерии – пожалуй, мы добавим к нему ещё идею самую смелую из всех, звучащую для нас сегодня фантастически, автором которой является уже упоминавшийся Кардашев. В своей идее он идёт от присутствия в Космосе так называемых «чёрных дыр», которые являются, пожалуй, самыми оригинальными объектами современной астрономии. Чёрная дыра – это звезда, которая сжалась под воздействием собственных гравитационных сил, когда сгорели её ядерные запасы. Потому что звезда подчиняется, в принципе, двум противоположным силам – центростремительной силе гравитации и центробежной силе излучения. Когда, говоря примитивно, звезда уже не имеет что противопоставлять центростремительному притяжению, потому что «сгорела», она начинает сжиматься, становясь всё более плотной, пока, наконец, достигнув достаточно маленького размера, определяемого так называемым радиусом сферы Шварцшильда, закрывается в «гравитационной могиле». Никакие частицы, никакие световые лучи уже не могут её покинуть, так что, согласно уравнениям Эйнштейна, даже скорость света становится недостаточной для преодоления гравитационного «захлопывания». Такая звезда становится невидимой для всех внешних наблюдателей «чёрной дыры», и может быть замечена только благодаря тому, что по-прежнему притягивает окружающие её тела. Наличие «чёрных дыр» современная астрономия предполагает в определённых системах двойных звёзд, в которых одну составляющую системы не удаётся увидеть, зато она оказывает своеобразное воздействие на вторую (например, тем, что стягивает к себе внешние слои газовой атмосферы второй звезды, а газ этот, огибая по суживающейся спирали «чёрную дыру», прежде чем до неё доберётся и окончательно исчезнет, поглощённый её гравитацией, приобретает огромную энергию, проявляющуюся короткими, мощными вспышками в рентгеновской части спектра). Другой советский астрофизик, Сахаров, занимался именно математическим моделированием условий, преобладающих внутри чёрной дыры, и показывал, что если принять определённые исходные условия, чёрная дыра не должна становиться для каждого, кто в неё попадает, смертельной ловушкой. Поэтому для определённых начальных условий возможна такая, признаем, необычная, просто фантастическая последовательность событий. Наблюдатель, приближаясь к гравитационной границе, в определённый момент проникает через неё и оказывается под поверхностью чёрной дыры. В этот момент он видит окружающий Космос с резким смещением света к красному. Если он будет находиться под поверхностью чёрной дыры в течение определённого времени согласно его собственным часам не слишком долго (то есть не астрономически долго), смещение света, которое происходит у него снаружи, достигнет максимума. В это время, для наблюдателя – недолгое, история нынешней Вселенной достигнет своего предела. Наблюдатель, находящийся под гравитационной границей, может, таким образом, буквально «переждать» весь Космос, поскольку его локальное время течёт бесконечно медленней, чем обычное время окружающей Вселенной. Он сможет наблюдать всю историю этой Вселенной в свете, сильно смещённом к красной границе спектра. Когда же он начнёт выбираться из-под гравитационной границы, возникнет сильное смещение света, идущего снаружи, к фиолетовой стороне спектра, и в этом свете он, в свою очередь, будет наблюдать всю историю «следующего Космоса» – то есть того, который возникнет после окончания текущей фазы метагалактической эволюции.

Для внешнего же наблюдателя, который находился бы в этом «следующем Космосе», прежняя «чёрная дыра» будет видна как «белая дыра», из которой наш ныряльщик-наблюдатель вынырнет наружу. О том, возможно ли это физически, мы ничего не знаем, математически же всё это возможно наверняка – потому что такую последовательность событий представляют математические модели явления. Наблюдатель, ныряющий в глубь чёрной дыры, узнает (то есть в принципе мог бы узнать) всю историю своего Космоса до самого конца, но знания этого он не может никому сообщить из его жителей (не может, поскольку свет действительно проникает снаружи в глубь чёрной дыры, но не может её покинуть). Зато в «следующем» Космосе, в котором наш наблюдатель выныривает, он познает (в свете, перемещённом к фиолетовому) всю историю этого Космоса от его возникновения до самого момента выныривания (из белой дыры) – но там опять, полностью познав прошлое, он ничего не узнает о будущем…

Говоря «предыдущий Космос», «следующий Космос», мы пользуемся, впрочем, условными названиями, потому что нет никакого «очередного времени», которому бы подчинялись две отдельные фазы звезды в коллапсе (чёрная дыра и белая дыра), и потому следует говорить скорее, что представленные выше модели относятся к Космосу разветвлённому и сросшемуся («места срастания», видимые с одной стороны – «нашей», – это чёрные дыры, видимые с другой стороны – «не нашей» – это белые дыры).

В такие астрономические условия Кардашев вписал наиболее своеобразный из предложенных вариантов звёздной инженерии. Высокоразвитая цивилизация уже не размещается рядом с чёрной дырой, а преобразует в такую дыру одну из звёзд своего окружения. И тогда она может полностью покинуть наш Космос, чтобы перебраться к «следующему», – образ поистине уникальный! Правда, неясны были бы мотивы таких действий, если отметить, что Космос или, скорее, Суперкосмос, разветвлённый и «сросшийся» переходами, где вход через чёрные дыры, а выход через белые, может содержать такие участки, в которых с точки зрения преобладающих физических условий жизнь не может ни существовать, ни возникать. Следовательно, такое путешествие «из Космоса в Космос» было бы шагом отчаянно рискованным – по крайней мере с позиции нашего знания.

Однако же соседство чёрной дыры может быть полезным для цивилизации очень энергоёмкой, даже если она не намерена выдвигаться в описанное, последнее путешествие. Туманный диск, кружащийся вокруг чёрной дыры, медленно затягиваемый в неё гравитацией, создаёт огромную энергию, которую извлекать каким-нибудь методом управляемой передачи (лазерной, например) инженеры могли бы проще, чем из обычной звезды. Потому что известно, что сжимаемые вращением, разогревающиеся внутренние части этого диска являются источником чрезвычайно сильного рентгеновского излучения, то есть такого, которое отличается исключительно большой концентрацией энергии. Поэтому в нашем представлении возникает возможность введения в этот газовый диск средств, черпающих и передающих энергию направленными лучами даже на значительное расстояние.

Как сказал И. Шкловский, каждое явление, вызванное в Космосе искусственно, в наших глазах должно выглядеть как «чудо» – в том же смысле, в каком мы приняли бы за чудо самопроизвольную кристаллизацию работающего автомобиля внутри пласта железной руды. То, что является «чудом» с позиции знания о возможности явлений, происходящих естественным образом в Природе, должно представлять, ясное дело, результат разумной интервенции планирующего свои начинания Разума. К сожалению, более детальное рассмотрение различий, существующих между искусственным явлением (как намеренно сконструированный автомобиль) и естественным (как гравитационный коллапс звезды) ведёт нас в гущу дилемм, откуда следует поразительный вывод, что нет никакой абсолютной, объективно существующей разницы между тем, что натурально, и тем, что искусственно. Поэтому обе эти категории оказываются относительными и определяются уровнем знания наблюдателя. Ответ на вопрос, почему разница между тем, что искусственно, как звёздная инженерия, и тем, что естественно, как эволюция звёзд, носит относительный характер, зависит от уровня технологического развития, достигнутого цивилизацией, и выходит далеко за область технологии, а поэтому касается фундаментальных отношений, существующих между Разумом и Вселенной.

Простым примером относительности различий естественного и искусственного может быть высвобождение атомной энергии, рассматриваемое первый раз человеком прошлого века, а второй – современным. Для ученого из XIX века гриб ядерного взрыва представлял бы явление естественное, в его глазах это было бы проявлением стихийного действия сил Природы, поскольку этот учёный ничего не мог знать о возможности преднамеренного инициирования цепной реакции распада ядер. А ведь только несколько десятков лет истории отделяет этого наблюдателя от современного. Насколько тогда большей может быть пропасть, разделяющая знание и умение земной цивилизации от таких цивилизаций, которые занимаются инструментальной деятельностью в течение десятков тысяч лет! Однако же разница между естественным и искусственным сводится к тому, в какой мере можно вмешаться в ход материальных событий. Человек по-прежнему остаётся существом «телесно натуральным» – потому, что не умеет изменить параметры собственного тела ни экстренно, ни в потомстве – путём манипулирования наследственностью. В этом понимании человек особо одарённый рождается всегда естественно, то есть в результате такого соединения родительских генов, на которое мы не можем оказать никакого влияния. Однако, если бы окончательно сформировалась эта генная инженерия, о которой в настоящее время столько говорят, гений мог бы явиться на свет как естественным, так и искусственным способом. В этом случае граница между естественным и искусственным остаётся ещё явной. А что было бы, если бы человек, взявший в собственные руки судьбу своего вида, начал от поколения к поколению постепенно себя переделывать, придавая своему телу и разуму такие свойства, каких он до сих пор не имел? Каждое последующее поколение представляло бы конгломерат свойств отчасти ещё натуральных, а отчасти приданных искусственно, и через определённое время то, что генетически искусственно, и то, что естественно, соединилось бы в целое, неразличимое для современного наблюдателя. Таким образом, различия между естественными и искусственными чертами приобретают характер чисто исторический, ибо для того, чтобы их разделить, надо познать прошлое (может давно минувшее) данной разумной расы.

Теперь, когда мы опять обратимся к Космосу, нам будет легче понять, что в нём могут иметь место области явлений насколько «естественных», настолько же и «искусственных». Предположим, что какая-то космическая цивилизация несколько десятков миллионов лет эксплуатировала для своих целей шаровидное скопление звёзд, провоцируя массовые взрывы этих звёзд, а после получения необходимых для своих целей результатов или сырья прекратила деятельность в этой звёздной инженерии. Изменённые в новые или суперновые звёзды элементы этого шаровидного скопления преобразуются дальше, уже вне сферы инженерных интервенций. Каким же будет в таком случае ответ на вопрос, не являются ли естественными подобным образом изменённые небесные тела? Импульс, который привёл к резким переменам, был искусственным, но вместе с тем то, что он спровоцировал, как и то, что произошло позже, происходило согласно физическим законам природы. Тот, кто это скопление, быть может уже ставшее разновидностью туманности, изучал бы в настоящее время, ни в коей мере не определил бы, особенно на астрономическом расстоянии, его прошлое, то, что на некотором этапе оно подверглось инженерному вмешательству. Также в Космосе могут находиться звёздные «свалки», движущиеся по орбите залежи сырьевых отходов, остатки звёзд, погасших потому, что кто-то их энергию использовал в «неестественном» ускорении – но каким, собственно говоря, способом можно убедиться, что это было именно так?

Абсолютно возможно, что даже немалая часть феноменов, наблюдаемых земными астрономами, имеет именно такой запутанный, смешанный характер, что это есть поздние результаты давних вторжений, инструментальной деятельности, когда преследовались определённые цели, обусловленные достигнутым уровнем развития цивилизации. И так как это возможно, то мы не обладаем ни одним критерием выбора, использование которого позволило бы нам с уверенностью ставить соответствующий диагноз. Потому что главное правило естествознания – это объяснение всяческих явлений как происходящих естественным образом. Физик ведь не допускает мысли, что атомным ядрам кто-нибудь когда-нибудь мог бы придать определённые параметры так, как мы придаём желаемые параметры нашим ракетам или автомобилям. Также даже если учёные открывают объекты, ведущие себя согласно их прежним знаниям необъяснимо и загадочно – так было, например, с пульсарами, – они прилагают усилия, чтобы придумать такой естественный – следовательно, никем не нарушенный – ход событий, который самопроизвольно вызвал возникновение этих объектов. И для пульсаров нашли именно физический механизм, достаточно объясняющий их свойства, чтобы не надо было прибегать относительно них к гипотезе звёздной инженерии. Следует думать, что учёные так же будут поступать по отношению ко всем остальным, ещё не открытым чудесам Вселенной.

И тем самым обнаружение наблюдателями звёздной инженерии представляет собой изрядно твёрдый орешек. Поэтому диагноз её проявления никогда не может быть полностью точным, а уверенными в нём могут быть, пожалуй, только те, кто знает уже все её тайны, поскольку сами ею занимаются!

Ведь то, что Шкловский называет «космическим чудом», не противоречит законам Природы. Только в рамках действия этих законов является очень маловероятным. Или невероятным, вплоть до практической невозможности, как уже упоминавшаяся кристаллизация современного автомобиля из железной руды. Таким образом, хотя трудности распознавания астроинженерии довольно явно отличаются от трудностей, возникающих при поиске космических сигналов, сложно утверждать, чтобы эти первые были меньше вторых. Распознавание это не должно наполнять нас пессимизмом, даже наоборот, потому что, показывая сложную природу вещи, оно одновременно ведёт нас к дальнейшему накоплению знания.

Хотя это может прозвучать парадоксально, искатель проявлений звёздной инженерии должен руководствоваться в своих действиях не столько и не только тем, что согласно законам физики ВОЗМОЖНО, но и тем, что ими запрещено, устанавливая невозможность определённых событий.

Ничто не указывает на то, чтобы можно было каким-либо способом обойти законы термодинамики. Нельзя, например, получать энергию из ничего, энергию также нельзя уничтожить, нельзя преобразовать её в работу со стопроцентным коэффициентом полезного действия. Подобным ограничениям должно тогда подчиняться всякое инженерное действие в Космосе, и именно это обстоятельство создаёт определённые градиенты развития цивилизации.

Мы не знаем, какого рода энергию могут использовать на отдельных стадиях своего развития космические цивилизации. Однако мы знаем, что, невзирая на то, какие они используют при этом методы, их энергетический баланс подчиняется законам термодинамики. Так, например, прежде чем футурология занялась проблемами энергетики в масштабе Земли, астрофизики проекта CETI заметили, что росту освобождения энергии на планете должны быть установлены определённые границы, потому что иначе средняя температура Земли начала бы расти вплоть до невозможности жизни на ней. И это потому, что приход и расход энергии приводят к состоянию равновесия, в котором тело излучает столько же энергии, сколько её получает. Освобождая энергию, мы тем самым нагреваем Землю, и когда количество освобождённой энергии становится соизмеримо с энергией, полученной Землёй от Солнца, её тепловое равновесие нарушается. Поэтому уже сейчас обсуждается вопрос выведения на внеземные орбиты энергетических станций, которые захватывали бы солнечное излучение и переправляли его коротковолновыми пучками принимающим станциям на поверхности планеты. Такой центральный пункт, предположим, имея 40-процентную производительность, передавал бы на Землю только эти 40 процентов полученной энергии, излучая остальные 60 процентов в космический вакуум, тем самым значительно оберегая тепловой баланс нашей планеты. Если же прирост технологических мощностей должен продолжиться, на очереди окажется рекомендуемое размещение на орбите не только систем перехвата солнечного излучения, но и целых производственных единиц, поскольку только этим способом их энергетический баланс можно исключить из баланса планеты, на которую эти летающие производства (например, металлургические комбинаты) выделяли бы уже не энергию в сыром виде, а посылали готовые продукты конкретной технологии. Такого рода экстраполяции, если они направлены в очень отдалённое будущее, подсказывают возникновение градиента технологической космизации, то есть технологий, выведенных за пределы планеты. И поскольку потребление энергии тем более лёгкая задача, чем больше концентрация потоков этой энергии, то отсюда логично следует необходимость размещения космизированных производственных единиц не вблизи материнской планеты, а, скорее, вблизи Солнца, потому что там они будут работать в более энергетически выгодных условиях. Следует обратить внимание на тот факт, что космизация технологии – это, собственно говоря, не что иное, как использование Космоса в качестве охладителя для тепловых машин, причём такого охладителя, который ни в коей мере нельзя термически перегрузить, поскольку для всех практических целей тепловая абсорбционная способность Космоса бесконечно велика. Разумеется, энергия, приводящая в движение выведенную за пределы планеты технологию, не должна быть тепловой, но это дела не меняет, поскольку всякий род используемой энергии подлежит постепенной деградации, чтобы в конце этого пути перейти в тепловое излучение, от которого, собственно говоря, планету следует спасать. К вышеприведённым выводам наталкивает, как говорилось, принятие законов термодинамики как действующих повсеместно. Определяя тогда, что физически невозможно, мы облегчаем себе понимание того, что возможно, и намечающееся тем самым направление будущих инструментальных работ.

Представленный космический «exodus[8]» земной технологии может вступить в противоречие с громкой сегодня инновационной директивой, устанавливающей необходимость подражания, в рамках технологии, типовым биосферным процессам, а именно: круговоротам материи и энергии. Однако необходимо заметить, что решения циклического типа, желательные и просто неизбежные в недалёком будущем, не могут обещать постоянного прогресса, поскольку всякое техническое решение, не покидающее Землю, воздействует на её биосферу. Можно определить величину, которую следует назвать предельным цивилизационным ростом планетарной биосферы. Биосфера – это своего рода гомеостат, в котором происходит движение материи и энергии от природы неживой к живой и – обратными кругами цикла – наоборот. И поскольку с термодинамической точки зрения биосферный гомеостат является тепловой машиной, так как поглощает, чтобы поддерживать своё существование, солнечное излучение, а в последних звеньях жизненных процессов преобразует его в тепловую энергию, то тем самым антиэнтропическая часть работы этого гомеостата (то есть жизнь) вместе с энтропической частью (то есть с распадом) должна продолжаться в положении равновесия. Следовательно, предельный цивилизационный рост биосферы просто равен всему энергетическому приходу и расходу системы. Говоря иначе, естественную биосферу можно заменить её технически созданным эквивалентом, в пределах которого биологическую массу растений и животных заменили бы организмы людей, при этом, например, вместо растений фотосинтез осуществляли бы соответствующие устройства, создающие кормовые субстанции для людей, а также выделяющие кислород в атмосферу. На такой Земле не было бы уже никаких живых существ, кроме человека. Такая система должна была бы, для сохранения жизни, выполнять такие же задачи в границах энергетического баланса, какие выполняла прежде биосфера, которую она заменила. Картина эта, железного технологического волка, который впился в живое тело биосферы (словно волк в лошадь, как рассказывает об этом барон Мюнхаузен в одной из своих баек) и последовательно принял её функции, представляется нам отталкивающей и не годящейся для принятия, и я не считаю, что ей можно приписать ценность прогноза.

Эта картина только показывает нам, что, оставаясь на планете, человек не может значительно перегрузить биосферу своими технологиями и даже если бы он мог ими заменить работу массы живых биологических организмов, он не избавится от системных ограничений, поскольку должен или «поместиться» вместе со своими технологиями в энергетическом балансе системы, или привести эту систему к перегреву, который и его самого также погубит. Как мы знаем, своеобразная разновидность жизненной конкуренции, которую человек бессознательно привёл в движение среди других живых видов своими технологиями, уже сейчас начала угрожать также и его жизненной среде. Эти угрозы, в большой мере вызванные расточительностью начинаний, позволят сократить закрытые циклические производственные процессы, но конкуренции в сосуществовании цивилизации и биосферы совсем ликвидировать нельзя. Собственно говоря, нет технологий, не приносящих никакого вреда даже в том случае, если их «осваивают» так, чтобы они благоприятствовали сохранению других форм жизни помимо человеческих. Все эти обстоятельства, взятые вместе (антагонизм технологии и биосферной целостности, который можно уменьшить, но от которого нельзя избавиться полностью; предельная восстановительная способность атмосферы, океанов и биосферы; противоречие между потребностью сохранения глобального теплового равновесия и потребностью техноэнергетического роста) приводят к тому, что, будучи очередным исторически неизбежным шагом, циклически замкнутая (recycling) технология вместе с тем не является, подобно биосферной, таким способом перестройки цивилизационных начинаний, который гарантирует, после повсеместного внедрения, постоянный и ничем уже не ограниченный дальнейший прогресс. Расточительность можно и следует превратить в экономию; к экологически вредным технологиям в качестве защиты и лекарства нужно добавлять технологии, специально ориентированные на поддержку живой субстанции биосферы, но таким способом цивилизационный рост можно увеличивать только до определённого уровня. (Можно уже сегодня определять параметры этого роста, хотя оценочным, грубым и потому неточным способом, поскольку мы не знаем ни всех выходных данных, ни ориентируемся в фактической сложности биосферных круговоротов.) Из сказанного выше можно по-прежнему утверждать, что на смену фазе стихийности и расточительности в сфере технологических работ действительно должна прийти фаза технологий, функционирующих в замкнутых границах по эволюционно-биосферному образцу, но не как окончательная фаза, поскольку шагом радикально выходящим за пределы системных ограничений будет только космизация всё большей части инструментальных работ цивилизации.

Выше с двух сторон были представлены отдельные черты звёздной инженерии, сначала – словно рассматривая её снаружи, согласно задачам проекта CETI, когда мы говорили о них как о «космических чудесах», а потом – «изнутри», когда мы рассуждали, какие обстоятельства историческо-прогрессивной природы могли бы подтолкнуть человечество на путь космизации технологической деятельности. Эти картины следует сопроводить двойной оговоркой.

Во-первых, астроинженерное продолжение начатых на планете работ не представляет универсальной необходимости, поскольку этот шаг зависит от совокупности политических, экономических и человеческих факторов, которые могут его или отдалять от реализации, или же радикально перечеркнуть. Так, например, цивилизация, проводящая политику жёсткой демографической стабилизации, то есть такая, где численность населения, даже при достижении высочайшего индивидуального жизненного уровня, постоянно остаётся незначительной частью всей биологической массы биосферы, может от космизации технологии отказаться без всякого для себя вреда. Несложно понять, что если бы численность населения Земли никогда не превысила бы миллиард, стабилизировавшись на этом уровне с небольшими отклонениями от достигнутого равновесия, то количество энергии, вырабатываемой на одного жителя, даже допуская далеко идущий прогресс, удерживалось бы на безопасном для биосферы уровне. А то, что население планеты достигает четырёх, восьми или двадцати миллиардов, не исключает возможности его постепенного сокращения за некоторое количество поколений при соответственно проводимой демографической политике. По проблеме споров, которые наталисты ведут с антинаталистами, я здесь вовсе не высказываюсь, потому что вышеприведённое замечание должно только служить примером таких обстоятельств, когда космизация технологических процессов может не потребоваться.

Во-вторых, переход к каждой последующей фазе технологического развития представляет всегда столь же запутанную, сколь и трудную дилемму. Как я писал об этом в «Сумме технологии»: «Переход от одних, исчерпывающихся источников энергии к новым – от силы воды, ветра и мускулов к углю, нефти, а от них в свою очередь к атомной энергии – требует предварительного получения соответствующей информации. Только тогда, когда количество этой информации перейдёт через некоторую “критическую точку”, новая технология, созданная на её основе, открывает нам новые запасы энергии и новые области деятельности. Если бы, допустим, запасы угля и нефти были исчерпаны к концу XIX века, весьма сомнительно, добрались ли бы мы в середине нашего столетия до технологии атома, если учесть, что её осуществление требовало огромных мощностей, приведённых в действие сначала в лабораторном, а потом и в промышленном масштабе. И даже сейчас человечество ещё не вполне подготовлено к полному переходу на атомную энергию. Собственно говоря, промышленное использование “тяжёлой” атомной энергии (источником которой являются расщепления тяжёлых атомных ядер) при нынешнем темпе роста поглощаемых мощностей привело бы к “сжиганию” всех запасов урана и близких к нему элементов в течение одного-двух столетий. А использование энергии ядерного синтеза (превращение водорода в гелий) ещё не реализовано. Трудности оказались значительнее, чем поначалу можно было предвидеть. Из сказанного следует, во‑первых, что цивилизация должна располагать значительными энергетическими резервами, чтобы иметь время для получения информации, которая откроет ей врата новой энергии, и, во‑вторых, что цивилизация должна признать необходимость добывания такого рода информации задачей, главенствующей над всеми другими задачами. В противном случае она рискует исчерпать все доступные ей запасы энергии, прежде чем научится эксплуатировать новые. При этом опыт прошлого показывает, что энергетические расходы на получение новой информации растут по мере перехода от предыдущих источников энергии к последующим. Создание технологии угля и нефти было энергетически намного “дешевле”, чем создание атомной технологии»[9].

Актуальность этих утверждений, написанных двенадцать лет назад, уже сейчас несомненна. Более того, только сейчас эксперты начинают принимать во внимание в своих предварительных расчётах энергетические затраты, идущие на открытие новых источников энергии, потому что до сих пор их и не рассчитывали, и не учитывали в инвестициях. Затраты эти принимали за долю частного риска, какой принимает большой капитал, когда инвестирует средства в технологические инновации. А затраты эти уже в настоящее время столь велики, что в капиталистической системе справиться с ними можно только тогда, когда инвестором становится само государство, или если эту деятельность осуществляют крупные международные корпорации, в малой степени подверженные различным влияниям, в том числе и контролю властей. При этом намечается тенденция участия этих суперкорпораций в политическом процессе, называемая «социализацией потерь», но не прибыли, потому что, осознавая риск необычайно дорогих начинаний, которые должны привести к новым источникам энергии, такая надгосударственная корпорация желает, чтобы в случае понесённых при этом потерь она могла бы рассчитывать на дотации из государственной казны (или просто из кармана налогоплательщиков), зато никого не намерена допускать к участию в возможной прибыли. Политика большого капитала, так изменяющаяся относительно традиционных норм, встречает также сильное сопротивление, и надо предполагать, что в этой сфере, которую я не намерен здесь рассматривать, в недалёком будущем возникнут новые правила игры, которые будут закреплены в международных соглашениях.

В любом случае уже не подвергается сомнению тенденция, о которой я писал раньше: возрастание, в разы, стоимости очередных энергетических перестроений земной цивилизации. Без учёта того, сколько будет стоить для заинтересованных государств (тех, в которых существенно сказался энергетический кризис) атомизация энергетики, к которой сегодня приступают широким фронтом, ясно, что будущая космизация технологии будет задачей ещё более дорогой. По размерам необходимых на Земле подготовительных мероприятий, а также инвестированных во внеземном пространстве средств эти работы могут оказаться непосильны не только для капиталистических корпораций и не только для отдельных государств, но даже для великих держав, если они будут выполнять их в одиночку. Это значит, что объективная тенденция технологического развития будет благоприятствовать социализации производственных средств, будет принуждать к сотрудничеству, сглаживая, быть может скорее в Космосе, чем на Земле, межгосударственные границы. И это потому, что эта следующая уже звёздная фаза инженерии окажется тем эффективнее и продуктивнее, чем в большей степени будет результатом труда всего человечества. И поскольку всегда в истории давление объективных условий существования имеет больший эффект, чем благородные намерения, поскольку им принадлежит последнее слово, надо эту тенденцию, выводящую в Космос орудия трудов человеческих, признать не только обещающей преодоление земных технических ограничений, но также предвестником лучшего политического будущего мира.

Вышесказанным мы показали, в каких условиях и по каким причинам звёздная инженерия может стать очередным источником развития цивилизации. Из этого представления ясно следует, что переход от планетарной технологии к космической не является результатом чьего-то необузданного желания и безгранично распространившейся СВОБОДЫ действий, а исторической неизбежностью, ибо тот во Вселенной направляет силы на звёздные замыслы, кто уже ДОЛЖЕН действовать именно с таким размахом.

В 1964 году в Польше появилась «Сумма технологии» – книга, жанровую принадлежность которой я не мог определить, хотя и являюсь её автором. В то время ещё ничего не было слышно об исследованиях будущего, называемых теперь футурологией, что всё же лишь частично объясняет классификационную неопределённость «Суммы», которая не может быть прямо отнесена к прогностической литературе, поскольку её предпосылкой является непредсказуемость будущего. Однако я обнаружил, что тот, кто предполагает такую непредсказуемость, ещё не обречён вследствие этого на молчание, так как не знать конкретного будущего ещё не означает, что нельзя проанализировать шансы того, что может быть реализовано в виде технологии. Эту основную идею книги я расширил так, чтобы она охватывала как естественные, так и искусственные явления. Можно ведь звезду рассматривать как sui generis[10] «водородную бомбу», взрыв которой обеспечивается силой тяжести, точно так же, как естественную эволюцию наследственного кода можно приравнять к самоорганизующемуся (автоматизированному) накоплению (методом проб и ошибок) информации, необходимой для построения определённых систем (обычно называемых растениями и животными).

В соответствии с полусерьёзным лозунгом «Догнать и перегнать природу (в совершенстве конструкторских решений)» книга должна была рассмотреть, какие технологии должны быть реализованы в дополнение к тем, которыми люди уже владеют. Так условным героем «Суммы» стал Конструктор, который сначала только присматривается к природе, а потом осмеливается конкурировать с ней. Этот Конструктор является, так сказать, человеком в первом приближении, он должен олицетворять Разум и разумную деятельность независимо от того, касается ли и то, и другое определённого небесного тела под названием Земля или любой другой планеты или места Вселенной. И всё потому, что Конструктор может преобразовать не только окружающий его мир, получив необходимые знания и инструментальные средства, он может также взяться за преобразование себя и себе подобных. Я занимался тем, что осуществимо в конструктивном смысле, а не только тем, что в качестве задачи является «правильным» (хорошим) или «неправильным» (плохим), потому что я считал этот вопрос вторичным по сравнению с самой возможностью действовать. При этом я был далёк от мысли, что вероятную конструируемость перечисленных в книге гипотетических «механизмов», таких как «выращивание информации» или «подмиры», технически внедрённые в данный нам мир, следовало бы отождествить с мнением, что однажды человечество всё это реализует. В частности, я посчитал возможным, что человечество фатальным образом довольно скоро покончит с собой и не использует ни единую из множества указанных возможностей.

Я предположил, что в Космосе существует множество Разумов, множество цивилизаций и потенциальное многообразие путей цивилизационного развития. Так что я был в некотором смысле шеф-поваром, который при составлении разнообразного меню вовсе не придерживается мнения, что каждый гость должен лично употребить всё, что указано в меню. «Сумма технологии», как и изданные шесть лет ранее «Диалоги», не привлекла к себе внимания ни литературных, ни научных кругов Польши. «Диалоги» не имели ни одной рецензии, «Сумма» же через нескольких месяцев получила одну в варшавском литературном ежемесячнике «Twórczość». Её автором был Лешек Колаковский, философ, который уже и за нашими границами пользуется немалым интеллектуальным авторитетом. Хотя Колаковский назвал книгу «жемчужиной литературы, занимающейся философией техники», но всё же далее в этом предложении добавил, что «Сумма» «тем более заслуживает критического внимания», и не поскупился на упрёки в том, что у меня смешались «информация и утопия» (именно так была названа его рецензия). Свои размышления Колаковский начал со следующих слов:

«Мальчик, который детской лопаткой копает ямку в земле, может быть убеждён в том, что если он будет упорно и достаточно долго стараться, то в конце концов пройдёт сквозь земной шар и попадёт из Польши на дно Тихого океана». И далее он написал: «Но моя критика умеренна. Главным её пунктом является замечание, что сочинение Лема неразрывно связывает большое количество фактической информации и фактических наблюдений с фантастическими идеями о технологическом будущем мира, в результате чего эти идеи приобретают черты такой реальности, как будто речь идёт о строительстве нового моста через Вислу. (…)Утверждения, которые позволяют нам надеяться на саморазвивающееся выращивание информации, на получение точных копий существующих живых личностей, на организацию фантоматики в произвольной области, абсолютно субъективно неотличимой от реальности, и, более того, перспектива построения бесконечных миров и перспектива создания существ с бессмертной душой – всё это стоит рядом с очень значительным количеством информации о текущих научных вопросах и в некоторой степени является её естественным продолжением. Читатель (…) может иметь трудности в различении сказки и информации, и он может на самом деле поверить, что уже послезавтра инженеры построят новые планеты в далёких туманностях и населят их мыслящими существами. Я ничего не имею против фантазии, я только против её иногда вводящего в заблуждение контекста. (…) Короче говоря, упомянутый в начале мальчик может как копать своей лопаткой, так и слушать сказки о подземных рыцарях, но было бы хорошо, если бы он различал истинный статус обоих этих реальностей…».

Итак, по мнению Колаковского, моя вина заключается в том, что я смешал сказки с реальностью. Меня удивило, что он похвалил книгу, назвав её «жемчужиной», хотя я написал её, главным образом, для представления того, что он считает «сказками». Но я не пытался опровергать его обвинение, ибо понимал, что гипотезы живут или погибают в зависимости от того, подтверждают или опровергают их факты, и что каждый спор является бессмысленным, если в нём нужно присвоить смелым идеям статус «сказки» или «правды», а при этом речь идёт о вещах, воплощение которых в настоящее время не гарантирует ничто, кроме субъективного ощущения правдоподобия. Признаюсь, однако, что я не ожидал, что при моей жизни хотя бы одна из моих фантазий осуществится или хотя бы получит оспоренный Колаковским статус научной гипотезы, то есть сформулированного компетентными специалистами и снабжённого аргументами предполо жения.

Между тем в начале 1978 года весь мир облетела сенсационная новость о «производстве точных копий существующих живых существ». Речь шла о книге одного американца, в которой он утверждал, что из клетки ткани, взятой у одного живого человека, удалось вырастить человеческое существо. Эта технология, названная клонированием (cloning), теоретически была известна и ранее. Многие опрошенные прессой выдающиеся биологи опровергли эту новость. Существенно, однако, было то, что ни один авторитет не считал этот вопрос сказкой, галиматьёй или фантазией. Почти все биологи говорили одно и то же: технология «дублирования» людей посредством клонирования сегодня ПОКА невозможна, даже если её применение для низших животных уже было успешным.

Так концепция, которую в 1964 году Колаковский посчитал утопичной, в 1978 году стала предметом публичной полемики, а о сроке её реализации специалисты рассуждают с полной серьёзностью, которая указывает на то, что в один прекрасный день этот срок будет установлен. Когда я писал «Сумму технологии», клонирование как биотехнология было известно специалистам, но являлось просто чистым понятием, но за последние несколько лет в биологии произошло много «первоначальных прорывов». Например, в этом году один производитель впервые запатентовал метод «конструирования» ранее не существовавших бактерий, которые способны питаться сырой нефтью и таким образом справляться с нефтяными пятнами, которые возникают в океанах после аварий с танкерами. В последнее время мы даже могли прочесть о «коллективной беременности», которую также называют термином «перенос эмбриона» и которая заключается в том, что оплодотворённая яйцеклетка одной женщины пересаживается другой, ранее бесплодной. Эти и другие «премьеры» позволяют мне предполагать, что для клонирования людей не нужно будет ждать двести лет, как считают специалисты-пессимисты.

Однако споры вокруг клонирования для последующего обсуждения имеют второстепенное значение. Когда я в 1962 году писал «Сумму технологии», я затронул другую тему, которую Колаковский также посчитал фантазией, а именно идею о том, что, как он её сформулировал, «инженеры будут конструировать новые планеты в далёких туманностях». На самом деле я написал одновременно и меньше, и больше, чем утверждал Колаковский. Цитирую: «Дерзостью было бы (…) стремление к тому, чтобы не пользоваться материалами Природы, не строить ничего в её недрах, а руководить ею, то есть взять в свои руки эволюцию – уже не биологическую или гомеостатическую, а эволюцию всего Космоса. Вот такой замысел – стать кормчим Великой Космогонии (…) – вот это было бы уже дерзостью, достойной изумления. Но о такого рода замыслах мы вовсе не будем говорить. Почему? Может быть, потому, что это совсем, так-таки совсем и навсегда невозможно? Вероятно. Но всё же это очень интересно. Поневоле начинаешь думать: откуда взять энергию для того, чтобы пустить преобразования по желательному руслу, (…) как добиться того, чтобы Природа обуздывала Природу, чтобы она при вмешательстве лишь регулирующем, а не энергетическом сама себя формировала и вела туда, куда сочтут нужным подлинные – вернее, всевластные – Конструкторы путей Вселенной. Обо всём этом, однако, речь идти НЕ будет»[11].

Так что после того, как я отважился на идею о «космогонической инженерии», я сразу же отверг эту идею как нереальную. Мимолётно я вернулся к ней в 1968 году в романе «Глас Господа», но там она звучит в дискуссии физиков как радикальное мнение и отклоняется другими теоретиками, далее не развивается. Только в 1971 году она стала главной темой для рассказа «Новая Космогония», который вошёл в том «Абсолютная пустота»[12].

Таким образом, только с помощью литературы я восстановил уверенность в себе, так как «Новая Космогония» – это доклад, который мой герой, учёный, произносит по случаю вручения ему Нобелевской премии как раз за эту Новую Космогонию. Речь идёт о представлении Космоса, который с древних времён формируется Разумом, то есть Высшими Космическими Цивилизациями, которые вовлечены в непрекращающийся процесс – в своего рода совместные усилия по преобразованию Природы желаемым образом. «Новая Космогония», в свою очередь, не получила отклика критиков ни как литературная фантазия, ни как гипотеза, требующая серьёзного анализа. Тем большим было моё удивление, когда в еженедельном журнале «New Scientist» от 23 марта 1978 года я обнаружил главу из недавно вышедшей книги «The Runaway Universe»[13] доктора Пола Дэвиса, главу, в которой описывается Космос далёкого будущего, полностью преобразованный в технологический продукт. «Расширение Вселенной» – это научно-популярная работа, которая представляет текущее состояние космогонического и космологического знания. Считается, что Вселенная зародилась во время «Большого Взрыва» (Big Bang) полтора десятка миллиардов лет назад, который дал импульс для разбегания от центра туманностей, которые никогда снова не соберутся вместе, а, в последующие миллиарды лет всё больше удаляясь друг от друга, будут перемещаться через космические пространства до тех пор, пока энергия всех звёзд не будет сожжена и не угаснет – и вся расширяющаяся дальше Вселенная будет только всё более слабой метелью из мёртвого, остывшего пепла.

Таким образом, судя хотя бы по неизбежному процессу возрастания энтропии, всю жизнь в космосе ждёт неумолимое уничтожение. Избежать его нельзя, но Дэвис видит возможность продлить жизнь высокоразвитых цивилизаций даже на миллиарды лет, если они смогут обосноваться недалеко в астрономическом масштабе от «Больших чёрных дыр», которые формируют ядра галактик, и сделать для себя доступной энергию этих «дыр». Эту деятельность Дэвис называет «сверхтехнологией» (и так же – «Сверхтехнологией» – он назвал самую идейно смелую главу своей книги).

Картина, которую описал английский учёный, удивительна похожа на картину, которую создаёт моя «Новая Космогония». Цитирую Дэвиса: «Мы привыкли думать о гравитации, ядерной физике, электромагнитных полях, химии и так далее как о доминирующих силах, которые реструктуризируют и приводят в порядок Вселенную. Однако биология тоже играет в этом свою роль: поверхность Земли значительно изменилась в результате биологической активности. (…) Разумная жизнь и технологии привели к ещё более радикальным планетарным преобразованиям: горы сровняли с землёй, в морях и на реках были установлены дамбы, леса были уничтожены и пустыни орошены. Могут существовать ещё более высокие, чем у подобных технологий, уровни организующей деятельности, основанные на разуме биологических организмов, которые способны на ещё более сложные и комплексные достижения, но в любом случае было бы неразумно делать предположения о пределах сверхтехнологий. В этой связи возникает перспектива Вселенной, для которой на протяжении большей части её существования доминирующей силой является интеллектуальное управление. На более поздней стадии космической эволюции интеллект как космическая организующая деятельность в конечном счёте может считаться таким же естественным и таким же основополагающим, как и гравитация».

Каждому, кто читал «Новую Космогонию», приведённая цитата может показаться позаимствованным оттуда фрагментом. Даже то последовательное развитие, сначала вводящее в действие биологические силы против Природы, на которую потом воздействует планирующий Разум, кажется взятым из моего фантастического текста. Как это могло случиться? Что произошло на самом деле? Не что иное, как то, что мальчик, играющий в песочнице со своей лопаткой, нашёл товарища, который, как и он, хотел бы прокопать насквозь земной шар. При этом второй мальчик является дипломированным знатоком небесных тел.

Эти высказывания не должны ни подтвердить моё право на идею «космоса как технологии» в качестве первого, кто её высказал, ни возобновить после четырнадцатилетней задержки полемику с Колаковским. Образ подчинённого Разуму Космоса не стал более походить на правду из-за того, что эту мысль высказали второй раз. Идея может быть совершенно неверной, даже если её приняло большинство астрофизиков Земли. В задаче, которую я ставлю здесь перед собой, речь не идёт ни о точности идеи, ни о её авторстве, а только о демонстрации на конкретном примере судьбы определённой «радикально новой идеи».

Первый критик, который открыто отметил её, является философом. Он посчитал её фантазией, необоснованно и ошибочно предложенной в качестве реальной возможности, и упрекнул автора в смешении понятий, сравнивая его с ребёнком. Но философ не является экспертом в космогонии, не является ли его возражение результатом недостаточной компетентности? Думаю, что нет. Давно было замечено, что умные дилетанты, любители и аутсайдеры более восприимчивы к новым идеям, чем знатоки предмета, поскольку по-настоящему новая идея сталкивается с набором установленных знаний, и одно из главных обязательств специалистов заключается в защите этих знаний. Если бы наука поспешно ассимилировала каждую концепцию, которая не совпадает с её каноническими суждениями, она бы вскоре распалась на множество независимых школ. Наука должна быть до определённой степени консервативной, она должна оказывать упорное сопротивление революционным гипотезам, она должна проявлять медлительность, доходящую до нерешительности, в их признании, потому что в этом проявляется её инстинкт самосохранения в качестве института знаний. Специализированные журналы каждой науки, от физики до антропологии, прямо-таки кишат новыми, не соответствующими канонам установленных знаний гипотезами, и если бы они вскоре стали равноправными со священными, то эта область знаний до основания была бы разорвана на множество противоречащих друг другу взглядов и мнений. Ошибается тот, кто считает, что обильным распространением новых идей, а именно тех, которые противоречат основам принятых знаний, выделялись скорее «молодые» дисциплины, такие как этнология и биология, не говоря уже о гуманитарных науках, чем более старые и точные, как астрономия и физика. Новых идей хватает во всех областях науки, просто не везде они наталкиваются на сильное сопротивление. Впрочем, величину этого сопротивления нельзя измерить, можно только интуитивно сказать, что оптимальный темп развития требует такого сопротивления «новинкам», которое не является ни слишком большим, ни слишком малым. Если оно слишком мало, как в гуманитарных науках, то вместо непрерывного накопления знаний возникают модные приливы и отливы, причём каждая новая мода стремится стать диктатурой с ожесточёнными искоренениями, как происходит (точнее, слава богу, происходило) со структурализмом и его отношением к общему наследию традиционных гуманитарных наук. Вместе с тем, если сопротивление нововведениям растёт чрезмерно, как это происходило с физикой в начале двадцатого столетия, то новые идеи должны бороться за признание слишком долго, вследствие чего внутри прежней ортодоксальности дело доходит до бесплодия и застоя. Обычно «порог инертности» преодолевается даже при продолжительном сопротивлении радикальной концепции, как только совокупная сила множества полученных из опыта фактов всё больше будет свидетельствовать в пользу концепции. Там, где решающий опыт (experimentum crucis) возможен сразу, сопротивление ломается наиболее быстро. Там же, где о таком эксперименте не может идти речи, как в космологии и космогонии, где исследователям, исходя из свойств исследуемого, отводится роль скорее пассивного наблюдателя и где доказательство истинности одной группы длинных логических цепочек понятий равносильно доказательству для альтернативной группы таких логических конструкций, размер сопротивления, оказанного нововведениям, варьируется и зависит от совсем посторонних для этой науки факторов. Я не могу это доказать, но считаю, что поспешность, с которой в последнее время многие физики, астрофизики и математики приступили к работе над «дедуктивной фантасмагорией» «чёрных дыр» (им посвящают монографии, хотя никто до сих пор достоверными методами не обнаружил ни одной), связано с «ускорением цивилизации» и в особенности с её собственной изменчивостью общественных норм.

Я не утверждаю, что то, что происходит вне науки, влияет на метод, применяемый в ней. Если бы теория относительности возникла только сегодня, её точно так же нужно было бы доказать с помощью экспериментов, как шестьдесят лет назад. Однако я предполагаю, что эта теория, если бы была объявлена сегодня, не так долго, как тогда, должна была бы ждать признания своих прав в науке. Учёные живут не за пределами общества, которое уже привыкло к большим изменениям. Наука великолепно развивается в государствах, в которых портятся нравы, где традиционные ценности умирают и традиционно осуществляемая внутренняя политика вступает в кризис. И это потому, что методы научного познания нельзя заменить другими, менее ригористическими, то есть их значение постоянно, в то время как многие традиционные ценности «цивилизации вседозволенности» проявляют тенденцию к ослабеванию. Это может быть причиной, казалось бы, парадоксальной ситуации, что мир на Западе, который деградирует в культуре, в то же время идёт впереди в мировой науке. В этом мире наука оказывает новым идеям меньшее сопротивление, чем в начале столетия.

Тем не менее мы до сих пор не знаем, хотя это звучит странно, в чём по сути состоит процесс «понимания новой идеи». Что, собственно, означает «понять новую мысль» в сфере познания? Для этого недостаточно ни знания языка, на котором она сформулирована, ни университетского диплома. Первой реакцией человека на такую новость является нежелание принимать её в качестве важной, что проявляется в виде пренебрежения или равнодушия. Поэтому часто идея получает дисквалифицирующее неприятие прежде, чем её поймут со всеми меняющими картину мира последствиями.

Так было с «чёрными дырами». Каждая звезда пребывает в равновесии, центробежно растягиваясь посредством излучения и центростремительно сжимаясь под действием гравитации. Если перевешивает излучение, то звезда раздувается, если же перевешивает гравитация, то она сжимается. Чтобы произвольный объект смог преодолеть притяжение звезды, ему нужно придать определённую скорость, так называемую скорость убегания. Сжимающаяся звезда становится всё меньше при той же массе, поэтому скорость убегания от её поверхности растёт до тех пор, пока не должна стать больше, чем скорость света. Так возникает «чёрная дыра», сковывающая даже свет. Чтобы набросать её математическую модель, не требуются исключительные способности. Достаточно решить школьную задачу: какой должна быть скорость убегания с поверхности звезды, которая постоянно сжимается? Простые арифметические действия показывают, что эта скорость в конечном счёте превысит скорость света, и тогда звезда исчезнет для всех наблюдателей, как будто она сдулась. Именно это и есть критическая точка для возникновения «новой идеи», а именно «чёрной дыры», потому что нельзя удовлетвориться полученным результатом, а нужно ставить следующий вопрос: что происходит с этой звездой тогда, когда её не может покинуть ни один луч света?

Задачу о коллапсе звезды студенты-физики решали на семинарах, но ни им, ни их учителям не пришла в голову мысль сделать следующий шаг, потому что все они в равной мере считали такой шаг абсурдным. Даже когда его сделал Шварцшильд, когда он ввёл понятия «горизонта событий», критической массы коллапса и т. д., «чёрную дыру» считали математической фикцией, не имеющей аналогов в реальности. Более того, даже сам Шварцшильд не настаивал на том, что «чёрные дыры» не только существуют, но и могли бы сыграть такую огромную роль в эволюции Вселенной, которую им приписывают сегодня. Так что до конца шестидесятых готов революционное для космологии открытие оставалось скрытым, оно было опубликовано, но его физические последствия не были изучены. Только десятилетия спустя Стивен Хокинг задал в принципе очень простой вопрос: как на самом деле должна вести себя «чёрная дыра» с точки зрения термодинамики? Конечно, как подтверждает само её название, она может свет поглощать, но не может его излучать, поэтому она ведёт себя как уже давно известный в термодинамике объект, а именно «абсолютно чёрное тело». Если это так, то с ней можно обращаться как с такими телами, в результате чего возник широкий фронт теоретических исследований, увенчанный богатой типологией «чёрных дыр», микроскопических и гигантских, ибо образующих ядра галактик, при этом становилось всё более очевидным их существенное влияние на эволюцию Космоса. Как видно, «новая идея» может быть доведена до сведения специалистов, но не заставит их действовать, потому что никто не рассматривает идею с необходимым вниманием и серьёзностью, её значение с полным потенциальным радиусом действия обычно не понимает даже тот, кто её первый сформулировал.

Si parva magnis comparare licet[14], примером этому может служить история моей идеи – «технологической космогонии». Я относился к этой едва сформулированной мысли с тем же недоверием, с каким каждый человек относится к концепции, противоречащей его основным убеждениям. Я не доверял ей ещё больше, потому что её автором был я сам, а не какой-нибудь авторитет, чьи слова заслуживают уважения. Ведь легче говорить увлекательные глупости, чем изречь правильную мысль, до которой до сих пор ещё никто не додумался. Поэтому я сразу же отошёл от этой слишком смелой концепции.

Если рассматривать всю «Сумму технологии» в целом, то эта концепция оказывается прямо-таки логическим следствием включённых в книгу рассуждений, высшим и последним измерением операций, к которому может стремиться инструментально действующий Разум. Если обсуждать все мыслимые инженерные задачи, от самых маленьких до самых масштабных, то следовало бы и следует ради полноты системы добавить и «задачу-максимум»: реорганизацию Вселенной. Хотя бы только для того, чтобы её проанализировать и убедиться в её неосуществимости. Однако я совсем не думал о такой задаче. В это трудно поверить, тем более что название соответствующей главы – «Космогоническое конструирование» – кажется, отчётливо возвещает о «технически переделанной Вселенной». Тем не менее это было не так. «Космогоническое конструирование», как описывает его соответствующая глава, должно быть задачей другого, гораздо более скромного масштаба. В нём речь идёт о выделении фрагмента реальности, о создании особого анклава в реальном мире, чтобы в нём мог возникнуть определённый «суверенный искусственный мир». Зачем? Моя мысль направилась к тому, чтобы дать максимальную автономию процессам типа тех, которые имитируют природные явления в вычислительных машинах. Идеальная имитация явления должна стать независимой, стать «реальностью особого рода». Началом пути была для меня вычислительная машина, которая, например, имитирует эволюцию жизни, а концом пути – независимая от внешнего мира система, которая включает в себя «искусственный мир» и его «искусственных жителей». Одним словом, речь шла о преобразовании «имитации» в «созидание», подражания в сотворение, потому что это один из лейтмотивов всей книги.

Только при написании книги мне вдруг пришла в голову гораздо более мощная концепция «Космоса как Технологии», поэтому я высказал её только в отступлении и немедленно отверг. Это было критическим моментом для «новой идеи». Она казалась мне настолько невероятной, что не заслуживала более тщательного изучения. И я никогда не возвращался к ней в небеллетристических книгах.

Но годы спустя я перенёс идею на литературную почву. Но этот перенос имел для неё необычно искажающие последствия. Литература говорит не о «голых возможностях», а о конкретных, хотя и вымышленных фактах. Поэтому я не хотел представлять мою мысль, противоречащую всей совокупности естественно-научных выводов, как туманный проект для неопределённого будущего. Я хотел представить не «голую возможность», а определённое, конкретное настоящее. Поэтому я взял учёного в качестве главного действующего лица и вложил в его уста доклад о «Новой Космогонии» как отчёт об истории научной гипотезы, возведённой на трон в соответствующей науке. Однако суть гипотезы не могла быть прогнозом в виде предположения, что какие-нибудь разумные существа в будущем захватят бразды правления Космогонией. Поэтому вначале я представил, что согласно новой космогонии Вселенная УЖЕ подверглась полной трансформации и что наука обнаружила это положение вещей (достоверность распознавания, однако, иронично ставится под сомнение в конце текста). Поэтому главной задачей стала интерпретация Космоса как преднамеренного творения («Id fecit Universum, cui prodest»[15]) и тем самым объяснение, ДЛЯ ЧЕГО – по воле Высших Инженеров – должны служить важнейшие свойства, которые они дали Космосу. А именно, какое важное значение имеет необратимо текущее время, для чего служит разбегание туманностей, почему наивысшей достижимой скоростью является скорость света, и last but not least: как объяснить тот факт, что мы не можем обнаружить в Космосе ни «Цивилизации-Инженеров», ни последствия их деятельности. Переименование видимого звёздного Космоса в намеренно изменённый объект облегчилось для меня тем реальным обстоятельством, что критерии различения Искусственного и Естественного (созданного силами Разума или силами Природы) не являются неизменными, потому что они, собственно говоря, зависят от инструментальных возможностей распознающего. Здравый рассудок, который внушает, что можно без затруднений отличить продукты Природы от продуктов цивилизации, ошибается. Различия между «механизмом» и «организмом» не являются технологически непреодолимым препятствием, они относятся к временной, очень ранней, прямо-таки примитивной фазе технологического развития. Тот, кто провёл бы всю жизнь в искусственном жильё, возможно, совсем не смог бы догадаться, что его создали не силы Природы. О среде, которая одновременно является однородной и непреодолимой, нельзя с уверенностью сказать, создала ли её Природа или инженерное искусство. А так как Вселенная однородна и из неё нельзя выйти, то «Новая Космогония» называет её полностью перестроенной.

В «Новой Космогонии» мне удалось объединить все эти вопросы в логическое целое. Таким образом, этой работой я достиг того, чего собирался достичь. Однако я не могу сказать, что таким способом я преобразовал идею о «Денатурированном Космосе» из «Суммы технологии» (где она появляется в зародышевом состоянии) в гипотезу, которая построена так, что по крайней мере меня убедила в своей достоверности. Я также не могу сказать, что литература стала для меня убежищем для излишне смелой идеи, укрытием, из которого я сейчас просто смог бы вывести идею, как будто она была серьёзной космогонической гипотезой, а не лишь версией гипотезы, извращённой в процессе приспосабливания к масштабам литературы. Дело бы не намного улучшилось, если бы я исключил из «Новой Космогонии» все явно фантастические элементы (начиная с биографии грека, который должен был впервые произнести её, и заканчивая несуществующими математическими и физическими работами, на которые есть ссылки в тексте).

Беллетристический стаффаж – это не чисто внешний костюм, который нужно убрать. Я несколько раз исказил исходную идею, и это следует понимать так, что я придерживался не того, что казалось мне наиболее похожим на правду (в соответствии со всем багажом моих естественно-научных знаний), а того, что должно было произвести впечатление правды на читателя. Фактическая истина часто не совпадает с литературной, и иногда для вставки в художественный текст нужно основательно определённым образом изменить то, что произошло на самом деле. (Литературоведы имеют по этому вопросу дискурсивные знания, писатели же, напротив, интуитивные, так как суть дела в том, что в литературе генологическая парадигма стоит выше, чем буквальная точность событий.) Пожалуй, пример проще всего объяснит моё поведение. Я был похож на мастера, который строит дом на сцене. То, что он умелый мастер и мог бы построить настоящий дом, не имеет смысла в этой ситуации. Ведь он знает, что оформление дома должно удовлетворять критериям, которым не всегда удовлетворяют реальные дома (например, чистоте архитектурного стиля), но это должно быть «убедительно» только с одной стороны – со стороны зрительного зала. Отдельные элементы, которые объединяются в дом, не требуют одинаковой достоверности (пол должен выдержать столько, сколько может выдержать настоящий, окно, через которое должен влезть кто-то, держась за рамы, должно быть прочным, но черепица крыши может быть изготовлена из окрашенного картона и т. п.). Так и я, когда создавал гипотезу «Денатурированного Космоса» в литературных кавычках, почувствовал себя освобождённым от обязанности соблюдать все критерии достоверности, которым должна удовлетворять «нормальная», то есть разработанная за пределами литературы научная гипотеза. Я окутал туманом таинственности определённые вопросы вместо того, чтобы их решать, и там, где очень точное описание потребовало бы более длительных размышлений, я использовал сокращение или предлагал в качестве «наводящего на мысль оформления» вымышленные цитаты из вымышленных работ вымышленных авторитетов и т. д. Странным результатом этого «театрального столярного ремесла» является конечное состояние, в котором я сам, автор как основной идеи – идеи из «Суммы технологии», так и её развития в «Новой Космогонии», не мог бы сказать, что в «Новой Космогонии» я принимаю за чистую монету, а что за фальшивую, что там является проявлением искренних убеждений, а что только искусной имитацией этих убеждений, одним словом, где проходит граница между «реальной» и «сымитированной» гипотезой. И это потому, что я не знаю, в какой степени деформировалась бы вся гипотетическая конструкция, если бы я удалил из неё всё, что является не частью рассуждения, а эффектной заменой. Не знаю, возможно это разрушило бы всё до такой степени, что первоначальную идею нужно было бы строить с нуля. Кроме того, я не приписываю себе в качестве греха «фальсификации», которые позволил себе при написании «Новой Космогонии», так как фальсификации sui generis являются строительным материалом литературы и могут достигать в ней высокого внелогического уровня, а именно: эстетического.

Здесь кто-то мог бы спросить, почему я, собственно, не начинаю новый эксперимент? Я мог бы ведь вычеркнуть из «Новой Космогонии» всё, что мне показалось слишком большим упрощением или прямо-таки ловкостью рук, я мог бы взяться за то, чтобы сформулировать свои честные, не замаскированные уловками взгляды по вопросу «Денатурированного Космоса», я мог бы отказаться от фантастики в пользу гипотезы, которая доведена до достижимого для меня уровня ясности.

Такой quaestio ad hominem[16] доставил бы мне серьёзные неприятности, потому что я очень хорошо знаю, что не осмелился бы на такую затею. В нашей культуре обязательна следующая дихотомия. Кто с глубоким убеждением провозглашает, что положение дел именно таково, как он утверждает, должен формулировать суждения на принципах логического заключения. Эти принципы исключают, что сила убеждения может быть ещё увеличена. Или должен согласиться, что верны признанные суждения – tertium non datur[17] (по крайней мере в системах двухвариантного значения мнений). Принцип, который налагает обязательство говорить то и только то, что говорящий считает истиной, и именно буквальной истиной (то есть не аллегорией, метафорой, аллюзией), можно опустить только тогда, когда вступаешь на территорию литературы (тот, кто опускает его за пределами литературы, становится обычным лжецом). В остальном остаются в силе все правила, которые контролируют качество произносимого. Поэтому это немного похоже на то, как если бы мы играли в рулетку, один раз на собственные деньги и один раз на деньги, которые нам предоставили для игры в распоряжение в неограниченном количестве. Первая ситуация – это ситуация учёного или философа, вторая – деятеля искусства. Правила игры остаются одинаковыми в обоих случаях, но только во втором случае мы осмеливаемся на риск без ограничений.

Но в вопросе «Космоса как Технологии» у меня нет уверенности внутреннего убеждения, которое позволяет возвратиться из литературы в реальность без множества оговорок. У меня вызывает сомнение не только собственная фантастическая гипотеза из «Новой Космогонии», но и концепция Дэвиса из «Расширения Вселенной». Центром своего видения будущего Космоса, руководимого интеллектом, Дэвис сделал Большие Чёрные Дыры в ядрах галактик, этот источник гигантских сил, которые используются Инженерами-космогониками. Моё сомнение вызывает не тот факт, что мы на самом деле ничего не знаем о том, как технически можно использовать энергию чёрных дыр, а только лишь с виду второстепенное для сути гипотезы обстоятельство, что эти дыры являются самой новейшей сенсацией в астрофизике. Возможно, через десять или двадцать лет дело дойдёт до следующего открытия подобного рода, может быть, выяснится, например, что из физического вакуума можно черпать энергию (сегодня это звучит не так безумно, как ещё несколько десятилетий назад), после чего появится смелый астрофизик, который создаст другой вариант гипотезы «Денатурированного Космоса» на основе нового открытия. Согласно Дэвису, чёрные дыры являются самым мощным двигателем эволюции Вселенной, практически окончательной её причиной. Но я не верю в «окончательные теории» или «окончательные научные объяснения». «Окончательная теория» – это то же самое, что восхождение на «вершину знаний». Даже если такая вершина в конечном счёте доступна для восхождения, всё же мы слишком далеки от неё, чтобы со всей серьёзностью говорить о том, что на ней находится.

Сложность заключается не в том, что в терминах «Денатурированного Космоса» нельзя сформулировать ни одной гипотезы, а в том, что можно сформулировать их слишком много и очень различных. В частности, в этой области мы не располагаем сильными критериями отбора (селекции), и при этом каждая конкретная гипотеза всё же требует введения чётких ограничений. В литературе я придумал себе такие ограничения, но не могу взять их из воздуха за пределами литературы. Таким образом, смелая, равно как и слишком ранняя гипотеза получит право гражданства скорее в литературе, чем в науке. В этом смысле литература может стать местом хранения «новых идей».

Проводя «двойную жизнь» как писатель и как философ-дилетант, я строго придерживаюсь критериев корректности, присущих тому виду деятельности, которым занимаюсь в текущий момент. Я вынужден разрываться между свободами, присущими беллетристу, и дисциплиной, обязывающей философа. Как беллетрист могу быть более авантюрным, чем как теоретик познания. Впрочем, дало это неожиданные последствия. Гипотезы, представленные в текстах «позволительной выдумки», подтверждались реальными мировыми событиями чаще, чем дискурсивные суждения, сформулированные с осторожной рассудительностью. Похоже на то, что развитие нашего мира точнее предсказывают «выходки безответственного воображения», чем логически безупречные аргументации на основе известного.

То правило нашей культуры, которое делает литературу собранием недостоверных суждений, вызывает парадоксальные, даже противоречивые ситуации всякий раз, когда критик должен обсудить работу, чей автор отождествляет себя в тексте с рассказчиком, который прославляет преступление или признаёт себя ответственным за преступление. Критик в принципе не может поставить знак равенства между автором и героем, даже если текст содержит утверждения, которые заверяют, что автор решительно хочет этого. Здесь речь идёт об антиномии, создающей непреодолимые трудности для теоретиков, которые хотят определить логическое значение литературных текстов, понятным способом оглашающих буквальную истину каждому обычному читателю. Эта хорошо известная ценителям литературы трудность могла бы иметь замечательные культурные последствия, если бы научная фантастика – родственная науке, но не полностью подчинённая её правилам – выступала в качестве инкубатора еретическо-познавательных мыслей.

Научная фантастика кажется специально созданной для наиболее рискованных попыток неортодоксального мышления, для дерзких умозаключений, просочившихся из институциональной науки, для провозглашения гипотез, которых учёному провозглашать ещё нельзя, так как они представляют собой вершину предположений строящейся Вавилонской башни. Научная фантастика могла бы стать полигоном также новых философских размышлений (областью так называемой «фантастической философии», о которой мечтал Борхес), убежищем социологического воображения и инкубатором или «хранилищем» таких идей, которых наука продвинуть ещё не в состоянии. По сути, однако, научная фантастика эти эпистемологические возможности не использует. Свободу от риска, завоёванную вместе с допущением логической неточности обоснований, научная фантастика использует для производства глупостей. Познавательное предвосхищение променяла на умственный регресс, обратившись к сказкам, мифам, магии, пытаясь «наукообразить» суеверия, ксенофобию и бульварные версии иррациональных доктрин (из области так называемой «паранауки»). Так же, как если бы игрок, которому мы открыли неограниченный кредит, встал бы из-за стола и ушёл, чтобы напиться на эти деньги. (Сравнение можно понимать практически буквально, так как последней модой в научной фантастике является «духовное превращение человека в сверхчеловека» с помощью «мудрости Востока» или благодаря биологическим или химическим средствам, то есть дух получает Познавательные Сверхвозможности на внеэмпирическом и внелогическом пути достижения «Контакта с Окончательной Реальностью Бытия». Это своеобразный вид наркотического опьянения или просто пьянства, когда впоследствии от похмелья страдает не автор, а читатель.)

Интеллектуальная измена научной фантастики – это одно из существенных проявлений упадка массовой культуры. И эту измену не спровоцировала какая-либо fatum[18]. Научная фантастика не должна была становиться могилой неиспользованных возможностей. Ответ на вопрос, почему она стала такой могилой, важен не только для неё и не только для литературы. Но ответ выходит за рамки этих комментариев.

Первоисточники опубликованного выше:

Рефлексии о футурологии – Lem S., Refleksje 1974 [część III]. – Kultura (Warszawa), 1974, nr 25.

Границы предвидения – Lem S., Granice przewidywania. – Kultura (Warszawa), 1975, nr 17.

Звёздная инженерия – Lem S., Inżynieria gwiazdowa. Cz. 1–6. – Przegląd Techniczny (Warszawa), 1975, nnr 13–18.

История одной идеи – Historia jednego pomysłu / Lem S., Diabeł i arcydzieło. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2018, s.326–347. Перевод с рукописи 1978 г.

Первый «бум» футурологии пришёлся на конец шестидесятых годов двадцатого века – уже после появления «Суммы технологии» Станислава Лема. Проведя колоссальную работу по изучению теории литературы в целом (что нашло своё отражение в монографии «Философия случая») и жанра научной фантастики в частности и тесно связанной с ней футурологии (была прозондирована так называемая научно-фантастическая художественная литература в поисках предсказания того, что когда-нибудь должно произойти), в результате чего была написана двухтомная монография «Фантастика и футурология» (Lem S., Fantastyka i futurologia. T.1 i 2. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1970, 294 i 460 s.), в которой упоминаются более шестисот произведений четырёхсот авторов, в основном англоязычных, Лем в жанре разочаровался и с начала 1970-х годов занимался преимущественно лите ратурными экспериментами и вопросами на границе литературы, философии и футурологии. Тогда же Лем ещё специально досконально изучил всю сложившуюся теорию и практику футурологии, что нашло своё воплощение в цикле из шести 15-минутных докладов, которые Вторая программа Польского телевидения записала у Лема в его доме в конце 1970 года и продемонстрировала под названием «Очерки о будущем – перед камерой Станислав Лем», а также во втором издании «Фантастики и футурологии» (Lem S., Fantastyka i futurologia. T. I i II. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1973, 452 i 580 s.), расширенном во многом именно в части футурологии (главы «Парадигматика футурологии», «Бессилие футурологии» и др.). Перевод на русский язык основан на втором издании этой монографии: Лем С. Фантастика и футурология. В 2-х томах. – М.: АСТ, 591 и 667 с., серии «Philosophy» (2004, 2008) и «С/с Лем» (2008).

Лем писал: «Футурология, отражая картину мира, вносит в него дополнительную смуту. Ведь то, что она может реально предложить миру, недостаточно, а то, что достаточно, нереально. Как и сам мир, футурология находится на переходном этапе. (…) Что в таком мире произойдёт с футурологией? Её интернационализм останется упущенным шансом. Вскармливаемая из государственных кормушек, она разделится на локальные футурологии и “контрфутурологии”. Она не станет ни радаром, ни путеводной звездой человечества, а превратится в новое информационное оружие противоборствующих сторон. В настоящее время в футурологии наметились две тенденции: универсализации и сепаратизма. Универсализм чаще провозглашается внегосударственными футурологическими школами. Изоляционизм практикуют эксперты, работающие в коллективах, тесно сросшихся с группами власти, бизнеса, силового давления. Тенденция к такому разделению ещё не очень заметна. Никто пока во весь голос не заявил, что “мы должны создать футурологию для крепости богатства в океане голода”. Но такие слова носятся в воздухе. Отказ от глобальных оценок – это наибольшая опасность для футурологии и для мира в целом. Такой опасности ещё нет, но она поджидает нас в недалёком будущем. Но кто же её должен предсказать, если не футурология? Как видно, весьма полезной может оказаться футурология футурологии» («Фантастика и футурология», т. 1, c.158–162).

С 1972 года – с момента образования – Лем являлся членом Комитета «Польша 2000» Президиума Польской академии наук. В задачи Комитета входило планирование развития собственной страны, предсказание будущего для принятия соответствующих упредительных мер. Лем говорил, что когда его назначили членом этого Комитета, он объяснил на первом заседании, что всё, что можно будет сделать, останется неинтересным для политиков, а то, к чему они испытывают жгучий интерес, предсказать нельзя. Как член Комитета он отвечал на анкеты, писал прогнозы развития польской культуры до 1990 года, о человеке будущего и о том, как его воспитывать в Польше. Лем вспоминал: «Я писал докладные записки, требуя, чтобы Комитет получил доступ к материалам, конфискованным цензурой, ибо мы увидим в них ответы на социально острые вопросы. Если нельзя свести на нет вредное действие цензуры, пусть же хотя бы останутся изученными те материалы, которые не переданы обществу. Потом я убедился в правильности моего требования: сама система конфискации материалов показывала возрастающую опасность, причём столь явно, что лишь слепой мог этого не заметить. Я писал и в Комитет, и председателю Польской академии наук, уверенный, что в худшем случае нас ждёт отказ в доступе, ведь от такого выступления никто академию не разгонит на все четыре стороны. Я писал также по вопросу добычи нефти (в 1973 году) и угля, пока не узнал, что правительство вообще материалами Комитета не интересуется. Вся эта работа была напрасной, как напрасным оказался прогноз развития культуры. Я или не получал ответа, (…) или это были ничего не значащие любезности, ни единым словом не касающиеся того, что я требовал. Итак, я понял, что это абсолютно безрезультатно, а я хотел добиться результата» («Мой взгляд на литературу», с. 198). По просьбе Комитета в 1981 году Лем написал включённый в настоящий сборник доклад «Прогноз развития биологии до 2040 года».

В это же время Лем занимался и преподавательской деятельностью – читал курсы лекций в Ягеллонском университете в Кракове: по теории литературы на факультете польской филологии (полонистике), по истории философии, философии и теории познания как основы футурологии на факультете философии. Основные положения лекций по основам футурологии были опубликованы в виде статьи «Зонд в рай и ад будущего» (Lem S., Sonda w niebo i piekło przyszłości. – Kultura (Warszawa), 1973, nnr 40–41.), опубликованной также в качестве Предисловия к третьему изданию «Суммы технологии», а на русском языке – в составе 15-го издания «Суммы технологии». В этой статье Лем дал афористичное определение «футурология – это заменитель или временный протез избыточного знания», а также выполнил классификацию – разделил футурологию на пять видов: 1) футурология институциональная, или футурология status quo; 2) футурология экологическая, или футурология «мимо воли»; 3) футурология бестселлерная, или футурология массовой культуры; 4) футурология оппозиционная, или футурология политизированная; 5) футурология формально-тестовая или футурология аполитичная. Лекции пользовались большим успехом у слушателей, а сам писатель во время этих лекций в большинстве своём импровизировал. Об этих лекциях Лем говорил, что на них приходят не только молодые полонисты, но и астрономы, физики и другие. Лем называл эти лекции «общей теорией всего», ибо затрагивал в них и проблемы современной жизни, и предсказание будущего, и литературу, и космические цивилизации. Тогда же руководство Ягеллонского университета предложило Лему представить на учёный совет доработанные издания «Суммы технологии» или «Философии случая» в качестве докторских диссертаций, но Лем отказался, ибо посчитал, что это ему не нужно.

Включённый в настоящий сборник текст «Звёздная инженерия» представляет собой авторскую запись нескольких лекций на факультете философии. Текст является развитием темы, рассмотренной Лемом в «Сумме технологии» в главе «Космические цивилизации». Этим лекциям непосредственно предшествовала большая статья «Земная наука и космические цивилизации» (Lem S., Nauka ziemska i cywilizacje kosmiczne. – Problemy (Warszawa), 1970, nr 11), а также доклад, подготовленный Лемом для I Международной конференции по проблеме связи с внеземными цивилизациями (СССР, Бюракан, сентябрь 1971 года) и опубликованный в качестве приложения к сборнику материалов конференции (см.: Лем С. По поводу проблемы внеземных цивилизаций. – В книге: «Проблемы СETI». – М.: Мир, 1975, с. 329–335). Через несколько лет после этих публикаций последовала интересная полемика С. Лема и астрофизика И. С. Шкловского (которые были знакомы лично): после опубликования И. С. Шкловским статьи «О возможной уникальности разумной жизни во Вселенной» (Вопросы философии (М.), 1976, № 9) С. Лем по её поводу опубликовал в Польше статью «Одиноки ли мы в космосе?» (Lem S., Czy jesteśmy sami w kosmosie? – Nurt (Poznań), 1977, nr 5), которая на русском языке в сокращённом виде была опубликована в журнале «Знание – сила» (М., 1977, № 7) (полный перевод: Лем С. Одиноки ли мы во Вселенной? – в кн. «Лем С., Маска. Не только фантастика». – М.: Наука, 1990, с. 292–303), и в этом же номере журнала была напечатана статья И. С. Шкловского «Отвечаю Лему».

Нельзя не отметить относящиеся к этому времени политические прогнозы Станислава Лема, необходимость которых возникла в связи со сложившейся в Польше политической ситуацией. В феврале 1976 года сейм Польши внёс изменения в Конституцию, закрепив положения, что Польша является социалистическим государством, что руководящей политической и общественной силой в построении социализма и коммунизма является коммунистическая партия («Польская объединённая рабочая партия»), что Польша в своей политике укрепляет дружбу и сотрудничество с СССР и другими социалистическими странами. После принятия поправок за пределами Польши была создана общественная организация «Соглашение о независимости Польши» (PPN, Polskie Porozumienie Niepodległościowe), опубликовавшая в середине 1976 года в польскоязычных изданиях в Лондоне и Париже и специальными отдельными брошюрами для распространения в стране свою программу из 26 пунктов. Организация своей целью поставила восстановление реальной независимости Польши (от СССР), установление истинного народовластия, внедрение в жизнь общественных свобод в соответствии с польскими традициями и развитием свободных стран Европы, создание правовых и организационных институтов для развития многопартийной демократии, обеспечение свободы слова и организаций, запрет цензуры, обеспечение частному сектору свободной хозяйственной деятельности, а также выход из военного Варшавского договора, поддержка стремлений к независимости ближайших соседей: Украины, Беларуси и Литвы. Программа подчёркивала свой эволюционный характер. Деятельность «Соглашения…» была направлена в первую очередь на информирование граждан Польши, их образование и объединение для выполнения поставленных задач. За период 1976–1981 годов в рамках «Соглашения…» было издано 49 документов аналитического характера, нелегально распространявшихся в Польше. Само «Соглашение…» сыграло большую роль в формировании общественного мнения и в объединении граждан Польши, что привело к реализации большинства поставленных целей к концу 1980-х годов.

Лем принял непосредственное участие в деятельности «Соглашения…» в части подготовки аналитических документов и чтения лекций. В частности, под псевдонимом Хохол (Chochoł) он опубликовал два больших документа: «Прогнозы Хохла» и «Парадоксы советизации». «Прогнозы Хохла» (Prognozy Chochoła. – PPN, 1978, nr 14; это же: Kultura (Paris), 1978, nr 3) «посвящены будущему Польши, измеряемому годами, то есть близкому будущему. При этом речь идёт о будущем наиболее правдоподобном, а не о будущем наиболее желательном». В работе Лем утверждает, что «политическая игра по-прежнему будет вестись с противником принципиально нечестным, скорым до лжи и к обещаниям, фальшивым в своём зародыше, в жестокости своих поступков ограниченным исключительно актуальной политической конъюнктурой», утверждает, что «живём и будем жить в системе, которая по своей природе НЕ ПОДДАЁТСЯ ИСПРАВЛЕНИЮ, которая ни политических, ни экономических желаний народа не исполнит». В статье Лем рассуждает (прогнозирует) об экономике и культуре, о внешней и внутренней политике. Всё-таки больше места уделяя внутренней политике властей, Лем отмечает, что «в некотором смысле следует ожидать такого “симбиоза” аппарата полицейских репрессий с аппаратом партийного руководства в ПНР, соответствием которого в СССР является “симбиоз” военного командования с коммунистической партией. Различие в партнёре (там армия, здесь полиция) потому, что СССР имеет в виду имперские цели, которых очевидным образом ПНР как государство-сателлит иметь не может, и если главной задачей властей СССР является стремление к военному превосходству над антагонистами из капиталистического мира, то главной задачей властей ПНР будет просто уверенно удерживать за морду собственное общество. (…) Всё сказанное убеждает, что Польша внутренне будет уподобляться СССР». Анализу того, насколько далеко и глубоко Советский Союз уже «проник» в Польшу и какие в связи с этим дальнейшие перспективы, и посвящена статья «Парадоксы советизации» (Paradoksy sowietyzacji. – PPN, 1978, nr 27). В статье Лем рассматривает историю советизации польского общества, характеризуя граждан такого общества: «Жизнь в системе советского типа оказывает на его граждан очень специфическое воздействие, отдельные последствия которого уже можно, к сожалению, наблюдать в ПНР. Средний гражданин становится пассивным, кротким, терпеливым, а вместе с тем ожесточённым, лицемерным, циничным, у которого абсолютно уничтожены всяческие проявления мышления в политических категориях. Пассивным, кротким и терпеливым он становится осознанно из опыта, что противодействие злу, гласная критика, подвергание сомнению распоряжений власти или хотя бы только требование того, что ему номинально положено (например, качественное обслуживание в ресторане, в магазинах, в учреждениях) в лучшем случае ничего не даст, а в худшем повлечёт за собой неприятности, сложно представить какие». Лем отмечает факторы, препятствующие быстрой полной советизации польского общества, а именно: «1) Костёл, 2) неколлективизированное крестьянство, 3) тяжёлое экономическое положение государства, 4) непропорциональность между коррумпированностью власти и её оперативностью, 5) определённые формы диссидентского движения». И в заключение утверждает, что «своеобразная неравномерность советизации Польши создаёт определённый шанс противодействия её собственному прогрессу, который был бы мил Кремлю. Проявления коррупции, деморализации, неверных решений, безыдейности, экономической беспомощности, замена способных людей на по сути цинических злодеев, – это ПНР переняла у большого московского опекуна как бы с готовностью как более правильное и выгодное с точки зрения тамошнего Политбюро. Немного в этом выводе утешения для граждан, утопающих в несчастной отечественной грязи сокрушённых надежд, но в нашем положении мы должны быть удовлетворены малым. Мы могли ведь опуститься на то дно, на котором находится Чехословакия, пользующаяся сегодня большим доверием Кремля, потому что ему очень удалось оглупляющее усмирение. Неспособность наших властей даёт нам сегодня шанс на лучшее далёкое будущее. Такие иногда случаются каверзные парадоксы истории».

ГОЛЕМ [1] не всё говорил так, как считал, из тактических соображений: неловко обращаться к горбатому со стороны его горба. Горбатый, согласно ГОЛЕМу, это наш вид, и это опять является очень поздним следствием эволюционного оппортунизма.

Однако, согласно ГОЛЕМу (у меня есть множество проектов его дальнейших лекций [2]), человек не только влюбился в себя любовью трагической, но полюбил в себе свои Тайны. Эти тайны, переложенные на язык стохастического управления, того, который регулирует эволюционный процесс, – это различные ненужные зигзаги, рецидивы, половинчатые выходы из ловушки, тривиальные поступки, деятельность в соответствии с тем, «что уже созрело» с точки зрения свойственной эволюционному движению инерции. Означает это просто то, что никакого реального превосходства, никакой оптимизации в пределах того, что МОЖЕТ быть оптимизировано, адаптационно выживаемо, эволюция не реализует. Не может этого делать. Слишком эффективный паразит убивает всех хозяев, сам погибая с ними. Слишком эффективный хищник пожирает все жертвы и погибает от голода. Слишком эффективные жертвы вырываются, и хищник опять погибает от голода. Эволюционное движение стало тогда движением к состояниям равновесия (гомеостаза) в биотопах. В общей экологической нише было позволено только такое МИНИМАЛЬНОЕ преимущество данного вида над другими, которое удерживает при жизни возможно большую часть биотопа. Вид не может фактически царствовать в своём биотопе, ибо царствуя, уничтожит и его, и себя.

Первые два миллиарда лет эволюции была стагнация, вызванная тем, как я думаю, что эволюция тогда ещё не обломала самой себе рога. Виды получали слишком много преимущества над остальными – эволюция тогда вела АЗАРТНУЮ игру. Это была разновидность покера: в результате видовая эффективность оказывалась неэффективностью для всей биосферы (всё это происходило ещё на уровне микроорганизмов, или, по крайней мере, организмов беспозвоночных). Потом она научилась умеренности. Эта учёба кристаллизовалась в самом методе наследственности. Это некий бридж, в котором партнёров не уничтожают, противников не приканчивают. Эффективность нарастает у видов понемногу, очень ОСТОРОЖНЫМИ перетасовками генотипных комплектов. Структура генотипов ОЧЕНЬ КОНСЕРВАТИВНА. Неспешность процесса является единственным возможным заменителем предусмотрительного надзора над целостью, так как этого надзора быть не могло. Благодаря этому виды могут погибать, но не может остановиться, как самоуничтоженная, эволюция. ГОЛЕМ об этом говорил более или менее осторожно. Человек – это разум, а разум – это адаптация, которая опять является покером. Рискованная и нестабильная адаптация, позволяющая (мы уже видим это) убить всю биосферу.

Человек уже вышел за правила эволюционной игры, и потому по ГОЛЕМу логически необходимым следующим шагом будет взятие эволюции в свои руки. Угроза актуальными экспериментами (кишечной бактерии и т. д.) не кажется мне слишком большой. Какая-то глобальная болезнь или тому подобное – это был бы несчастный случай, результат неожиданного рикошета этих страшно примитивных манипуляций с бактериальным генотипом. Фактически угроза прячется, естественно, дальше. Потому что возможно получение знания, необходимого для фактического переконструирования генотипов в достаточно большом диапазоне, БЕЗ одновременного получения знания о том, как фактически пе ределанные генотипы, а скорее их фенотипы, или спроектированные организмы, будут себя вести. Так, если действительно можно будет получить физиологические параметры Homo artificialis, но нельзя будет наверняка определить, какую культуру, а, точнее, какое созвездие культур и их взаимодействие этот гомункулус сформирует. Отличная физиология, усовершенствованная в биотехнологических категориях, в наименьшей степени является гарантом какой-либо «счастливости», успешности в культурно-творческом диапазоне. Культура же является жизненной средой – является питанием Homo, как агаровый суп является питанием бактерий. Посредством сконструированного Homo artificialis его культура не определяется, не предсказывается, не распознаётся предел её возможностей. Это, вне всякого сомнения, невозможно. Тем не менее, искушение действовать будет огромно. И в этом всё дело, в этом вся опасность. Может где-то через 120–150–200 лет это будет уже реально. Сегодня это всё ещё только сказки [3].

1. ГОЛЕМ или Голем XIV – главный герой научно-фантастической повести (или точнее научно-фантастического эссе) «Голем XIV». (ГОЛЕМ = GOLEM – General Operator, Longrange, Ethically Stabilized, Multimodeling – генеральный управитель, дальномыслящий, этически стабилизированный, мультимоделирующий, но некоторые считают, что GOLEM – Government’s Lamentable Expenditure of Money – прискорбная трата денег правительством). Следует отметить, что «Голем XIV» занимает особое место – в определённой степени венчает научное творчество Станислава Лема, представляя основные научные гипотезы писателя-философа в художественном оформлении в виде лекций суперкомпьютера Голема XIV, что значит самого Лема. Лем признавался, что усилия, которые он вложил в написание этой книги, не сравнятся с усилиями по написанию никакой другой. О серьёзном отношении автора к своим гипотезам, высказанным «устами» Голема XIV, свидетельствуют слова Лема о том, что если бы ему представилась возможность задать вопросы некоему Всезнающему существу, то он согласен был бы сократить все свои вопросы до одного-единственного: что имеет смысл, а что является бессмыслицей в речах выдуманного им Колосса искусственного интеллекта Голема XIV.

2. Станислав Лем опубликовал две лекции Голема XIV – «О человеке трояко» (в 1973 году) и «О себе» (в 1981 году). Ещё в качестве лекции Голема XIV могла быть написанная в то же время лекция вымышленного Лемом нобелевского лауреата Альфреда Теста «Новая космогония» (опубликована в 1971 году), о которой говорится выше во включённой в настоящий сборник статье «История одной идеи». Была написана специальная лекция Голема XIV о математике, но, к сожалению, опубликовать её Лем не решился и, скорее всего, уничтожил – в архиве писателя эта лекция не найдена.

На русском языке «Голем XIV» в полном объёме впервые был опубликован в сборнике «Библиотека XXI века» (М.: АСТ, 2002, с. 301–438, серия «Philosophy») и многократно позже переиздавался в разных изданиях.

3. Настоящий текст представляет собой фрагмент черновика письма американскому переводчику Майклу Канделю от 01.03.1977, перевод с рукописи.

Некоторые самые категоричные мои критики утверждают, что литература не имеет для меня самостоятельной ценности, а служит в большей мере для распространения внехудожественного содержимого, которое я растягиваю между сегодняшним невероятным состоянием науки и катастрофическим состоянием мира, или же совсем разрываю это содержимое на части. Думаю, что это верно, и я бы это даже ещё усилил и сказал бы, что я стал философом в то время, когда в королевстве философии уже невозможно строить большие системы, потому что это королевство распалось из-за вторжений науки, так что философ в результате не может быть независимым создателем картины мира. Поэтому он должен или соглашаться на сосуществование с наукой, причём разделённое на бесчисленные дисциплины знание не может более быть понятым одним человеком и ни один человек не может стать универсальным специалистом, хотя наука философия является-таки философией в профессональных отношениях и в отношениях с учениками. Или, напротив, ему остаётся отступление в изоляцию, как уже произошло с феноменологией или языковой философией. Но ни подчинённость, ни отступление не приносят ему славы, какая выпала на долю Канта или Спинозы. Так что когда я искал концепцию и область, в которой мог бы работать и для которой мой интеллект годился бы лучше всего, я обосновался в лавочке, называемой научная фантастика, потому что я буквально воспринял её фальшивое и вводящее в заблуждение название. Научная фантастика означала для меня научную строгость и в то же время ещё и привилегию творческой свободы, которую предоставляет искусство. То есть, несмотря ни на что, всё-таки означала философию, пусть и скрытую переводом в литературу.

По масштабам средиземноморской культуры речь при этом идёт несомненно о литературе, низведённой до инструмента или маски, за которой скрывается что-то, что больше не является литературой, потому что неповторимое содержимое личноcти, игра чувств и воплощение характеров должны быть подчинены обсуждению познания. Это как раз мой случай, и я это не отрицаю. И всё же я готов вести контрнаступление. Неверно, что наша литература превосходно развивается, что двадцатое столетие является достойным продолжением девятнадцатого – эпохи таких сильных писателей, как Бальзак или Достоевский. Это неверно, потому что литература (как и философия) стала специализированной и вследствие этого сузилась так же, как и отдельные области науки. Специализация действует таким образом, что она одновременно углубляет и сужает поле зрения. Говорят, специалист знает, пожалуй, всё ни о чём. Потому что чем больше углубляется познание специалиста, тем сильнее он себя изолирует от специалистов соседних научных областей. Так случилось и с литературой. Она умалчивает о всё растущем числе животрепещущих проблем, из-за которых наш мир может физически или духовно погибнуть; духовно, если оторвётся от корней средиземноморской культуры и забудет её (показательно в этом отношении, что прославленный кульминационный пункт этой культуры – эпоха Просвещения – сегодня уже осыпается обвинениями). Литература хранит молчание об этих опасностях, потому что она с ними не справляется, потому что они не подходят под шаблон рассказа об отдельных судьбах, и поэтому не случайно возник новый (nouveau) роман, который должен рассказать всё ни о чем. Оценка ценностей, которая проявилась вслед за этим актом дезертирства, – также симптом состояния литературы. Там, где она не так радикально отстраняется, «высокая литература» регистрирует сознание, как бы сжатое до размеров муравья по сравнению с миром; напротив, не изменили литературе причитания и сомнения, пишущиеся как свидетельство социального разочарования и обвинения в надежде, что придёт будущее, которое будет склоняться над такими страницами со справедливым гневом и состраданием. А что касается литературы массовой культуры, то она является предметом, которым затыкаются дырки в свободном времени, суррогатом неисполнимых желаний, осуществление которых в соответствии со вкусом читателя происходит или в кровати, или в космосе. (Впрочем, в последнее время соответствующие кровати были перенесены в космос.) Людей в современной литературе хватает; что только в ней не встречается, так это судьба мира, так как движение мира происходит и решается всегда где-то над головами героев, а именно там, куда литература не доходит.

Когда я начал писать 30 лет назад, я не имел об этом ни малейшего понятия. В частности, я не осознавал, что пришёл не для того, чтобы развлекать, но чтобы учить. С любой разумной точки зрения эти слова должны звучать ужасно самоуверенно. Как самонадеянная, полностью безрассудная узурпация. «Я пришёл, чтобы учить» – это звучит как слова из Евангелия. Чему может научить нас литература? Тысячами противоречивых способов нас постоянно поучают тому, что мы должны делать, чтобы защитить мир от катастрофы, даже газеты не говорят уже ни о чём другом, но что может в этом интересовать литературу? В условиях хаотичного хора дипломированных, назначенных и самоназначенных экспертов абсолютно разумно молчать – особенно там, где все эти знатоки так мало могут.

Как я осмелился противоречить этому? Моё единственное оправдание в том, что я учил не зная, что учу.

Возможно, что ношение шутовского колпака с буквами «SF», который я сам на себя надел, не зная, в какое плохое общество он меня приводит, стало мне однажды невыносимым. Я добился популярности как писатель-фантаст, и меня ценили из-за тех вещей, которые интересовали меня в моих книгах меньше всего. Но также возможно, что это было не совсем так, как я это здесь изображаю. Представить себе расположение духа, которое осталось позади на четверть столетия, нелегко. Во всяком случае в 1954–1955 годах я написал «Диалоги», которые поражённый издатель опубликовал тиражом всего лишь в 3000 экземпляров, но даже они едва разошлись. Критический отклик совсем не появился. По всей видимости «Диалоги» являлись общедоступным изображением кибернетики, какой она была 25 лет назад, и, следовательно, должны были бы изжить себя, потому что ничто так быстро не устаревает, как дилетантское популяризаторство научных новинок. Но всё же для научно-популярной работы книга является в высшей степени своеобразной, так как она начинается беседой героев епископа Беркли о «возрождении из атомов» и заканчивается обзором XX столетия как времени социальных экспериментов.

Если было что-то, что не в самой малой степени влияло на мои писательские решения, так это прежде всего реакция публики и критики. Я писал о том, что меня воодушевляло, и пал под тяжестью проблем, как умирают от болезней. Вследствие этого мне стало постепенно понятно, что я не такой, как другие люди, возможно, даже с нечеловеческими чертами, потому что меня не интересуют вещи, какими заняты другие. Зато совсем особенным способом ход моей личной жизни определило то, что в математической форме взрывает звёзды и о чем спорили Эйнштейн и Бор. Моей страстью были не видения других миров, и даже не будущая картина земного мира, а в высшей степени абстрактные теории, такие как теории Дарвина и Эйнштейна. Не различные фантастические книги составляли содержимое моей духовной жизни, а вопросы, которые я высказал в «Диалогах», – вопросы о причинных основаниях жизни, сознания и смерти, о способности интеллекта принимать ту или иную форму, о границах того, что мы можем сделать, о том, преодолимы ли общественные недостатки или в различных общественных образованиях можно только обменять одно несчастье на другое. Я пытался сделать к этим замкам ключ из кибернетики.

Если я соглашаюсь с тем, что эта первая из моих дискурсивных книг наивна, то, будучи разумным человеком, как же я тогда соглашаюсь на её издание на иностранном языке?

Об этом, к сожалению, нельзя рассказать в нескольких словах. Я поднимаю эту тему неохотно, так как я никогда не занимался излишне собственной персоной или собственными книгами, я их не защищал, не интерпретировал и не расхваливал чрезмерно. Один из моих друзей, критик, который по отношению ко мне был сначала скорее злонамеренным, чем благосклонным (но возможно, нет настолько величественной души, которая не склонилась бы перед мировым успехом одного вначале не особенно ценимого автора), говорил, что я четыре раза пытался создать «общую теорию всего». Ибо после «Диалогов» (1957) я опубликовал «Сумму технологии» (1964), после чего «Философию случая» (1968) и, наконец, «Фантастику и футурологию» (1970).

Первое название – это в известной степени философствование о кибернетике, второе – футурология в то время, когда ещё не было футурологии, третье – набросок эмпирической теории литературы, четвёртое – постулативная критика научной фантастики и футуро логии.

В реальности ни «Диалоги» все же не являются стандартным изображением кибернетики, ни «Сумма» не содержит какие-либо прогнозы, которые соответствуют «нормальным» прогнозам футурологов. В «Философии случая» исследуются языковые тексты как эмбриогенетические процессы, как стохастические системы, как игры в смысле теории игр, а в «Фантастике и футурологии» по большей части идёт речь о научной фантастике и футурологии, которых совсем не существует.

Сложность объяснить, о чём говорится в этих книгах и что они имеют общего при видимом различии своих тем, происходит оттого, что я этого сам точно не знал, когда их писал, движимый интуицией, которая скорее управляла мной, чем я ей. Каждую из этих книг я писал во множестве вариантов, отвергаемых мною по очереди согласно критериям, которые я тоже в то время однозначно не знал бы, как определить. Я только знал, что они меня не удовлетворяют. Конечно, у каждой из этих книг была своя тема, которая для меня всё же превратилась в упрямую лошадку, нёсшую меня не туда, куда я хотел, и это было, собственно говоря, ещё более странно, так как в каждой из этих книг я сначала не знал, чем бы я её закончил. Поэтому я себя не хвалю и не порицаю, так как я сам не знаю, верно или неверно я действовал при отсутствии плана, но всё же такой критерий оценки здесь в сущности совсем неприменим, поскольку я писал как раз так, как я это понимал. Я мог бы сделать себе так называемый план содержания, но это не помогало: при первом повороте я вылетал из предписанного поезда, околдованный случайно возникшей новой мыслью. Но всё же я сказал, что между тем я в некоторой степени распознал, что представлялось мне в моих четырёх дискурсивных книгах.

При их написании мной руководило постоянное усилие найти такую всеобщую теорию, которая охватывала бы собой то, о чём конкретно я писал как о единичном случае общей закономерности. Но всё же такая теория не могла быть изобретена специально с этой целью – она бы тогда не имела ценности. Я намекаю на то, как я поступил в «Сумме технологии». Я сравнил историю технического развития с историей возникновения естественных видов по Дарвину и заметил сходство между этими двумя развитиями. Здесь появилась надежда, что и другие необратимые исторические процессы протекают похожим образом. Что не только большая динамика развития техники подчиняется тем же закономерностям, что и порядок следования различных форм жизни, но и другие виды эволюции обнаруживают те же большие всеобъемлющие соответствия – например, языковая эволюция (возникновение этнических языков первобытного человека) или эволюция примитивных культур и, в конце концов, понятийная эволюция нашего мышления, то есть возникновение различных картин мира в историческом времени. Именно этот поиск каждый раз самого высшего обобщения стал путеводной нитью моих книг, так как он продолжался от одной книги к другой. Начатый в «Сумме» эволюционный подход я вёл дальше в «Философии случая», но так как всё же литературное произведение и его теория – главная тема «Философии» – давали при этом не особенно много, я наполнил книгу не относящимися к теме отступлениями, в которых занимался эволюционистским происхождением культуры. Фейерверк идей, «поторапливание себя» и отклонения от темы, которые для названных мною книг должны были стать смертельными, имели не совсем губительное действие потому, что кроме изменённых или временно совсем оставленных тем постоянно возвращается лейтмотив познания: теоретически охватить сверху вниз явления, которые, кажется, не имеют друг с другом ничего общего, такие как машины, животные, культуры, языки и, наконец, сами научные теории.

В потрясающем соответствии этих таких различных «естественных и искусственных исторических развитий» (если рассматривать эволюцию инженерных продуктов как «искусственную») мне открылось единство мира, которое было более поразительным и менее банальным, чем с давних пор известное единство материального субстрата.

Теория, содержащая в себе только известное, – это слабая теория; из сильной теории можно кроме этого вывести ещё то, что неизвестно, но возможно, то, о чём мы до сих пор не предполагали. Универсальность эволюционистского подхода казалась почти безграничной; я уже предвидел «другие эволюции, другие исторические развития», и не какой-то другой «жизни» во Вселенной, а таких состояний материи, упорядоченной через самоорганизацию, для которых у нас нет никакого названия. Более того: поскольку есть объекты (такие как организмы), которые природа смогла создать в эволюционных процессах, также могут существовать и такие объекты или процессы, которым она не может позволить возникнуть, но которые можно создать посредством деятельности разума. Это были примерно те вещи, которые обсуждались в «Сумме» и часть из которых переместилась потом в «Философию случая». Как видно, моё исследование будущего не имело, собственно говоря, ничего общего с возникшей после футурологией, так как я шёл вперёд способом, противоположным типичным методам футурологов. Они, футурологи, составляют прогнозы, которые сбываются или нет – в зависимости от предсказуемых и непредсказуемых факторов.

Что можно сразу предвидеть, так это рост технической эффективности. Но общественное осуществление этого зависит уже от состояния экономики, от решений политиков, от противоречивых интересов групп и государств, и всё это предвидеть с самого начала несравнимо сложнее, чем предсказать ход шахматной партии, в которой незнакомые игроки сменяют друг друга за доской и мы даже не знаем полностью правил игры. Такой прогноз – это безнадёжное дело. Поэтому развитые в США «прогнозы без неожиданностей» полностью ничего не стоят, так же, как и заключение врача о том, что пациент будет жить долго и счастливо, если он не заболеет раком и не получит инфаркт, не заразится проказой или холерой и т. д. Футурология «без неожиданностей» является тавтологией: она объясняет, что мир будет здоровым, если не заболеет; но так как «незаболевание» означает здоровье, прогноз не имеет ценности. Это казалось мне таким очевидным, что я совсем не старался предсказать будущее состояние урбанизации, индустриализации или образа жизни земной цивилизации через десять лет, а старался предсказать то, что я бы определил как «понятийное строение картины мира». Ибо основой всего того, что делают люди, является картина мира, существующая в данный исторический момент. В зачаточном виде эта картина имеется в голове каждого прохожего. Сегодня каждый знает, что Земля круглая, но 10 000 лет назад этого не знал никто. Если бы можно было знать картину мира, которая будет господствующей в науке XXI века, из неё можно было бы очень много узнать о состоянии экономики, о новых дисциплинах, новых проблемах и конфликтах. Но откуда взять эту картину? Её истоки находятся в наиболее форсированных открытиях сегодняшней науки, поэтому нужно искать соответствующую информацию и потом на свой страх и риск исходя из неё экстраполировать. Экстраполяция должна исходить из таких открытий, таких теорий, а не из «сложных трендов развития», которым переводит стрелку каждый кризис. Таким образом, в этом смысле «Сумма» занимается «исследованием будущего», которое я беру в кавычки, так как факт того, что речь шла об исследовании будущего, не являлся моей истинной проблемой. К чему я хотел выйти, так это к результатам будущего познания, но не самого «будущего». Если я вообще и был футурологом, то невольно.

Теперь, вероятно, станет понятнее, о чём для меня шла речь. Я хотел спасти мир. Я хотел ему показать, что перспективы его дальнейшего развития вовсе не связаны в мёртвый узел. Я хотел обнародовать эту надежду. Я спрашиваю себя, что я, вероятно, сказал бы, если бы кто-то выдал мне такой диагноз двадцать лет назад. Я бы несомненно пожал плечами и вернулся бы к своим типовым сценариям.

Среди моих книг спасения «Диалоги» занимают ещё довольно наивное место. Я ожидал от кибернетики больше, чем она могла осуществить. Но не потому, что ни «машинные трансплантаты мозга», о которых я там пишу, ни «гениальные компьютеры» до сих пор не стали реальностью. (Я думаю, что из первого, как и из второго, когда-нибудь что-нибудь выйдет, но не в мною описанных наивных формах.) Я немного разочаровался в кибернетике, потому что в качестве строителя мозга, обществ и материалов она не является независимой, и она не является таковой, так как её чересчур математическая теория информации слишком мало заботится о свойствах реального мира. Этим немногословным оборотом я хотел сказать, что кибернетика была больше наполнена математическим, чем физическим духом (или что её математическое содержимое не было должным образом физически интерпретировано). Только 26 лет спустя этот пробел начинают закрывать работы типа работ Ильи Пригожина. Я упоминаю об этом, так как это сюда относится. «Диалоги» начинаются разговором о «воскрешении умерших посредством восстановления их тел из атомов». Это основывается на предположении, что существуют только «атомы и их структуры». Даже если бы кроме этого ничего не было, всё же ошибочна аналогия между построенным из кирпичей домом и построенным из атомов телом, скрытая за диалогом Хиласа и Филонуса. А именно атомы нельзя соединять, как кирпичи, когда созданный таким образом объект должен быть живым организмом, так как такой организм возникает главным образом из необратимых, диссипативных процессов, которые протекают далеко от термодинамического равновесия. Технология «воскрешения из атомов» была бы демоном, который так же невозможен, как максвелловский демон, способный отделить быстрые атомы от медленных и таким образом без подвода энергии извне противодействовать возрастанию энтропии. Природа ничего подобного не позволяет. Таким образом, моё приведение к абсурду не просто шутка: я этим сообщил о появлении доказательства, о котором я ничего не знал. За настоящим доказательством я должен отослать читателя к книгам Пригожина (среди которых для непосвящённых наполовину понятная «От существующего к возникающему. Время и сложность в физических науках», 1979).

Все книги, о которых я здесь говорю, я написал один, то есть в большем одиночестве, чем я бы хотел, так как я ни с кем не мог обсудить их предпосылки или следствия, не мог отдать кому-нибудь для оценки первые чистовики, поэтому я также не мог никого поблагодарить за помощь. Я писал – как однажды вырвалось у меня в одном высказывании – как Робинзон Крузо на безлюдном острове. Но важнее всего мне не моё авторство, а то, что я бы назвал жизненным приключением ищущего духа, который из-за своих предположений странно разрывается на чрезвычайно далёкие друг от друга области, ведь, конечно, биология и литературная теория или термодинамика и теория творения далеки друг от друга (но эта последняя дистанция уже сокращается).

Откуда я знаю, что я был прав, когда показывал путь? Ну, мои книги сегодня уже не такие экстравагантные, не такие странные и фантасмагоричные, меньше поражают оригинальностью, чем в то время, когда я их писал. То нужное, что они содержат, несомненно станет однажды банальностью, когда войдёт в состав общеизвестных фактов. Если что-то необычное (как, например, шарообразная форма Земли) распространяется, тем самым оно становится банальностью. Тогда только мои ошибки останутся исключительно моей собственностью. Таким образом, должен ли в случае переиздания устранить-таки ошибки и отделить зёрна от плевел? Но, во‑первых, я бы должен был повторять такие исправления каждые пару лет, и, кроме того, я не знаю, что является плевелом, а что зерном – по меньшей мере там, где я изложил свои самые смелые предположения, так как их верификация всё ещё скрыта в неизвестном будущем. Конечно, «Диалоги» или другие книги я мог бы привести в соответствие с актуальным состоянием знания. Но такие косметические вмешательства кажутся мне не совсем честными – так же, как тактика футурологов, которые исправляют свои прогнозы после того, как они вследствие определённых событий стали недействительными, и снова выпускают их в мир.

В конце концов, я бы мог размещать на соответствующих страницах сноски, из которых следовало бы, что здесь я своим предположением перегнал уже признанный специалистами тезис или там приблизился к другой концепции, которая была признана тем временем. Я мог бы противопоставить даты первого появления этих своих книг датам появления научных работ, которые удостоверяют мои предположения. Лучше я всё же откажусь от этого. В лучшем случае я был в конечном итоге предтечей, провозвестником направления, в котором нужно идти, чтобы достичь «правды будущего времени», той картины мира, которую создаст наука завтрашнего дня. Сейчас я не хотел бы доказывать посредством ссылок, цитат и библиографических данных, что я уже располагаю достаточно заметным местом в познании, доверенностью, подтверждающей достоверность моих предчувствий, которым возражали эксперты двадцать лет назад. У меня не было такой доверенности, когда я писал эти книги, потому что я не мог ею владеть по существу решаемой мною задачи.

Я был провозвестником и пророком и, как полагается при таком выборе профессии, я был не совсем признан в собственной стране. Конечно, я стал знаменитым писателем, но под непризнанием я понимаю здесь разочарование в надежде потянуть за собой других, в надежде, что, например, в гуманистических науках посредством моего влияния возникла бы «польская школа»; что всё пошло бы не так, как оно пошло потом, – что моя книга только тогда была принята во внимание в компетентных кругах, когда из-за границы к нам попали позже появившиеся, близкие по содержанию книги, которые стали всемирно известными. Я не знаю, должно ли так быть всегда. Одно смягчающее обстоятельство для моих соотечественников – это Польша. Но это уже почти начало взаимных расчётов, которые не делают перед другими, а лучше их и вовсе не делать. Есть более важные вещи, чем вопрос, кто когда о чём-то думал в первый раз. А остальное, как говорит поэт, молчание.

Двадцать лет назад Комитет наукознания Польской академии наук обратился ко мне с просьбой подготовить прогноз развития биологии. Волна общественных потрясений, вызванных «Солидарностью», утопила мой анализ, а так как после объявления военного положения я покинул Польшу, то мой ум был занят проблемами, совершенно отличными от отслеживания судьбы названного текста. После возвращения в страну содержание данного прогноза было мною совершенно забыто. Несколько месяцев назад ко мне обратилась доктор Данута Миллер, редактор издательства «Projektowanie i Systemy», которая в определённом смысле спасла мою работу. Если б я готовил такой прогноз сейчас, то, безусловно, следовало бы его расширить и снабдить огромным количеством новых результатов из области генетики, геномики и генной инженерии. Не собираюсь этого делать, поскольку фронт публикаций в настоящее время расширился до такой степени, что стал превышать познавательные возможности одного человека, и здесь, скорее, необходим какой-нибудь коллектив экспертов.

Станислав Лем, 2000 год.

Если бы некое Всезнающее Существо оказало бы мне милость и решило ответить на три моих вопроса, то эти вопросы звучали бы так:

Почему так много базовых свойств Вселенной космогоническо-физического характера, понимаемых как начальные и граничные условия, так однозначно связаны с появлением генетического кода, то есть жизни?

Является ли земное дерево эволюции видов крайне редким или всё же типичным вариантом многих эволюционных процессов развития во Вселенной?

Существует ли всё же логически связанная физика, в которой «нормальные» законы природы приводятся в соответствие с закономерностями, существующими в особых условиях – например, внутри чёрных дыр?

Я сейчас утверждаю, что ответы на мои вопросы, полученные от Всезнающего Существа, должны бы были быть полностью непонятны мне и, соответственно, нам всем, потому что они были бы сформулированы на таком уровне понятий, который не соприкасается с нашим сегодняшним знанием. Каждая историческая эпоха окружена в своей области познания определённым горизонтом понятий и ограничена им. Этот горизонт состоит отчасти из «окончательно признанных на сегодняшний день истин» и из промежутков невежества между ними. Большинство «пробелов», которые мы относим на счёт своего невежества и воспринимаем как загадки, которые нужно разгадать, являются скорее последствиями имеющегося несоответствия между вопросами, поставленными нами в виде экспериментов и теорий, и космическими фактами. Таким образом, существующий горизонт понятий должен быть прежде всего разрушен и заново построен из новых понятий, чтобы наше познание пошло дальше.

Или, короче говоря: познавательно правильное мышление с течением времени превращается в технологию, в противоположность «неправильному» мышлению, которое выходит за пределы реального мира, не замечая этого, и создаёт фикции вроде философских систем, мировоззрений, мифов и т. п.

Ещё одно: есть два вида «фантазий». Одни в конце концов прекращают быть «всего лишь фантазиями» и становятся элементом окружающего мира нашей цивилизации. Фантазии второго вида, будь то труды Платона или драмы Шекспира, никогда не покинут сферу нашего сознания, чтобы материализоваться обособленно от всякого мышления.

Но чтобы всё же не выглядеть, представ перед Всезнающим, жалким глупцом из-за своего ненасытного любопытства, я бы сократил все мои вопросы до одного-единственного: что имеет смысл, а что является бессмыслицей в речах выдуманного мной Колосса Искусственного Интеллекта, названного «Големом XIV»?

Я достаточно дерзок, чтобы и в отсутствие этого Всезнающего утверждать, что в моих трудах, например в «Големе XIV», заключена определённая доза пророчества. Ибо многое из того, что мои сегодняшние (компетентные в науке) читатели считают гипотезами, которые следует воспринимать всерьёз, я придумал пятнадцать или двадцать лет назад, и ход времени превратил мои в то время экстравагантные или гротескные иллюзии в тему для научных разговоров сегодня.

Но сейчас я не могу заговорить с этими читателями на улице, чтобы показать им тексты своих первых изданий. Мою дерзость извиняет только то обстоятельство, что я никогда не думал о каком-либо пророчестве. Я только задавал себе вопросы, на которые никак не мог найти ответов, и из-за этого я чувствовал, что вынужден ответить на них сам себе, несмотря на рискованность своего дилетантства. При этом я считаю важным признание в том, что я в течение десятилетий не знал, что, собственно говоря, заключено в моих книгах. Потому что в начале каждой книги не было чётко сформулированных вопросов и тем более заранее предсказанных ответов. Я совершенно интуитивно шёл вперёд, отчасти серьёзно, отчасти шутя, одним словом, это было сооружение архитектора, который строит и строит, без конкретного плана в голове или совсем без штабелей строительного материала на строительной площадке.

Я пишу это «Предисловие впоследствии» не только потому, что оно предваряет сборник дебатов берлинского семинара, а ещё и с другой, более важной целью взглянуть на труд всей своей жизни.

Пророчество имеет преимущества и недостатки. Так как преимущества банальны, о них я лучше умолчу. В этом отношении важнее недостатки, поскольку они имеют отношение не к конкретному человеку (автору), а к его «стратегической» (когнитивной) позиции. Ведь тот, кто пытается пробиться сквозь окружающий нас горизонт понятий, располагает очень примитивными инструментами: расплывчатыми представлениями, предчувствиями из разряда мечтаний (как известно, существует много мечтаний, содержание которых нельзя передать повседневным языком). Иногда, чтобы сопротивляться существующим в настоящее время взглядам авторитетных учёных, требуются любопытство, мужество и дерзость, смешанные с силой воображения. При этом человек находит поддержку в определённых фактах из истории науки и/или думает, что специалисты ошибаются, когда оставляют без внимания существенные, но отдалённые от их предмета области естествознания. В то же время нужно понимать, что нет путеводной звезды с надписью: «Все, что сегодня считается невозможным, завтра будет возможно».

Поскольку это, конечно, бессмыслица. Когда кто-то подобно мне постоянно прыгает из одной области науки в другую, как своего рода любопытная блоха, то в качестве первого правила, которому этот человек должен следовать, само собой напрашивается то, что он должен оставаться скромным в своих познавательных претензиях. Эта скромность касается как данного человека, так и всего человечества.

Я, бедная блоха, тем не менее замечаю, что различные ветви науки ведут себя как железнодорожные поезда, которые проносятся мимо друг друга в противоположных направлениях. Квантовая физика «одушевляется», так как она больше не может исключать воспринимающего и решающего наблюдателя из объектной области. В то же время психология отправляется в уже покинутую физикой область, «материализуя», то есть овеществляя, субъективно-духовное (в бихевиоризме).

В сообществе естествоиспытателей, собственно говоря, должна была бы царить депрессия, граничащая с сомнением. Хотя каждый из них, как известно, доказывает, что результаты исследований принципиально легкодоступны, но ведь можно точно вычислить, с какой микроскопической долей этих публикаций можно ознакомиться за 60 или даже пусть 80 лет человеческой жизни. Кроме того, «локальные диалекты» отдельных дисциплин едва ли переводятся друг на друга. Следы некоторой депрессии обнаруживаются, по сути дела, только в философии. На мой взгляд, например, «когнитивный дадаизм» Пауля Фейерабенда, его «анархистский бунт» – это позиция с чертами насмешки, обратная сторона которой – отчаяние. Ведь его лозунг «anything goes»[20] означает, в сущности, что хотя мы и узнаём устройство реального мира довольно точным способом, сам механизм процессов познания остаётся скрытым от нас. Мы намного лучше знаем, ЧТО мы знаем, чем КАК мы приходим к этому знанию.

Скромность, о которой я говорил, относится к тому, что мы является видом животных, снабжённым эволюцией самым большим мозгом, но всё же этот высокоразвитый мозг является лишь «приспособлением для выживания», и его притязания на какой-либо «чистый разум» – недопустимое претенциозное предположение.

А сейчас детально остановимся прямо на главной теме берлинского симпозиума. С точки зрения космологии, физики, химии и прочего человек, собственно говоря, не должен был бы существовать, так как ДНК-код, возникнув в археозойской эре, в своих начальных и граничных условиях был составлен весьма узко. Он являлся простым механизмом воспроизводства какого-то протокариота. Так каким образом такой механизм воспроизводства мог держать «наготове» подобный излишек скрытых творческих сил уже на своей начальной стадии, миллиарды лет тому назад, так, что он смог породить огромное дерево видов? Не является ли наиболее вероятной гипотеза, согласно которой сформировавшийся в археозойскую эру ДНК-код при продвижении по эволюционной лестнице когда-нибудь приостановится, что единственный имеющийся у него в распоряжении метод проб и ошибок, который сразу не допускает большой перестройки организмов, скоро достигнет своих конструктивных границ и тем самым прекратит дальнейший прогресс?

Одно то обстоятельство, что путь к антропогенезу всё ещё остаётся необъяснённым, заставляет меня думать, что здесь не может идти речь о единственном главном выигрыше в общей космической лотерее. Этот вывод означает намного большее, чем предположения о каких-то «инопланетянах». Он содержит нечто другое, что, к сожалению, нелегко сформулировать, так как нужные для этого понятия пока отсутствуют.

Задача эволюции состояла, собственно говоря, из двух разных задач. Сначала из «первобытного химического супа» должен был бы выкристаллизоваться «язык, образующий тело». Потом этому «языку» следовало бы утвердиться в широком «спектре видообразования» в качестве «автора» бесчисленных видов растений и животных, в качестве «успешного автора». Но априори задача автора, который владеет уже существующим языком и который должен «только» создать некие произведения на этом языке, является намного более лёгкой, чем первая задача эволюции. Таким образом, я думаю, что должны существовать такие «производные языки», которые хотя и не могут возникнуть сами из себя, но которые принципиально конструируемы. Нужно такие языки изобретать «извне», обрабатывать, материализовывать в атомарный синтаксис и грамматику, и потом сами они выполнят свою дальнейшую работу. Все, что нам как конструкторам нужно будет сделать, – это дать первые импульсы, примерно так, как заводят двигатель автомобиля с севшим аккумулятором. Ибо на мой взгляд, всё же проще было бы решать только одну задачу, чем одновременно две. Следовательно, «копирование» той технологии, которая была «изобретена» эволюцией, не представляется мне плагиатом. Я думаю не о линейном усовершенствовании сегодняшней технологии генной инженерии, которая использует организмы в качестве строительной площадки и ДНК-код, ферменты, нуклеотиды, рибосомы и т. д. в качестве строительного материала. Я думаю об эволюционных молекулярных техниках в других местах спектра всех физически возможных состояний материи. О «молекулярных языках», которые не могут возникнуть спонтанно, так же, как пишущая машинка или компьютер, но которые можно собрать «извне».

При этом существуют два опасения: во‑первых, человечество может покончить с собой прежде, чем встанет на этот путь. Это вполне возможно, но в то же время совсем тривиально. Во-вторых, есть реальное затруднение, которое может стать непреодолимой преградой: фактор времени. Как известно, течение эволюции было неравномерным. Первоначальные временные затраты при разработке ДНК-«языка» были очень большими: они составили около миллиарда лет, если не больше. Только после этого эволюционный процесс развития смог ускориться. Если эту первую фазу нельзя сильно сократить, то есть если временные затраты должны оставаться настолько большими, мой оптимизм необоснован. Ещё нет уверенности, сможет ли идущее после нас компьютерное поколение помочь в области «информа ционно-эволюционной псевдоязыковой технологии». У мощности компьютера есть физические границы, среди всего прочего в виде уже доказанно существующей преграды – «transcomputability»[21]. Ибо уже известны довольно простые алгоритмические задачи, которые не смог бы преодолеть даже компьютер, сделанный из материала всей Вселенной.

Таким образом, в этой области есть много неопределённости, но я не хочу заранее считать неопределённость поражением. Возможно, если мы создадим из ещё неизвестного потенциала изменения материи, являющейся носителем информации и создателем, связку ключей, управляемую нами, ориентированную на цель и развивающуюся, то мы сможем открыть замок будущего, который не является воздушным замком.

Здесь моё предисловие подходит к концу. К сказанному я позволю себе добавить только свою благодарность всем, кто с терпением и большим желанием участвовал в берлинском симпозиуме. Вы полностью заслужили эту благодарность. Если я при этом не называю имён, так это только потому, что в противном случае я должен был бы перечислить всех присутствовавших.

Одного из моих героев, Трурля, я заставил в «Блаженном» компьютеризироваться для разрешения трудной проблемы, ибо два – это не то, что один. Я не думал, что нечто подобное произойдёт со мной, пока сам не оказался компьютеризирован. Произошло это в Западном Берлине в стенах Свободного университета, куда я поехал в сентябре, приглашённый на семинар, названный на американский манер «WORKSHOP». Там должна была пройти трёхдневная дискуссия, касающаяся моих прогнозов на будущее, дающих картину дальнейшего развития информатики и компьютерной техники. В семинаре участвовали специалисты из Западной Германии и Берлина, организаторы же оказались столь добросовестны, что для получения моментального доступа ко всему, что я когда-либо написал о предмете дискуссий, сделали выборку из моих книг и, соответствующим образом закодировав, ввели её в компьютер. Этот «экстракт» в отпечатанном виде имеет вид длинной бумажной ленты. И для меня было довольно странно рассматривать взятые как из литературных, так и дискурсивных текстов концепции, сжатые в некоторой степени до голых интеллектуальных принципов. Я думаю, что если бы я был беллетристом в чистом виде, то для меня это превосходно спланированное мероприятие окончилось бы неудачей, потому что всё, что не было гипотезой или мыслительным экспериментом, отбрасывалось как шелуха.

Готовясь к открытию дискуссии, я не имел в своём распоряжении ничего лучше, чем мой последний роман «Осмотр на месте», что оказалось очень к месту, так как для развития общества придуманного мира (внеземной цивилизации, которая опередила нашу на каких-то тысячу лет в развитии, но двигалась приблизительно в том же самом направлении, что и мы) я приготовил искусственное русло, окружение, названное этикосферой. Задача этого искусственного окружения – реализовать запреты из декалога, действующие столь же неукоснительно, как и законы природы. Никто там не может причинить вред ближнему не потому, что всё подчинено законам внутренней нравственности, а потому, что это так же невозможно, как у нас, например, преодоление волевым актом силы тяжести или законов термодинамики. Речь шла о мыслительном эксперименте, который должен был показать, как далеко может продвинуться разум, использующий чисто технические средства для поддержания в обществе демократии, когда все традиционные ценности, усвоенные согласно директивам культуры и истории, прогрессируют в сторону своего низвержения в государстве «всёдозволительного благосостояния». Техническая сторона такого устройства мира, где этика становится неотъемлемой частью физики, в книге дана только фрагментарно, настолько, насколько этого требовал сюжет. Для себя я предварительно составил нечто вроде выписок из энциклопедии об этом мире, чтобы знать (или проинформировать самого себя), как можно дойти до такой обдуманной трансформации коллективной жизни, причём не обошлось без изложения вопроса «от начала мира», ибо я должен был приготовить и естественную, биологическую эволюцию тамошних разумных существ, и их эротику, непохожую на нашу, и религиозные верования и исторические перипетии, и основные философские системы и так далее, вплоть до стадии научно-технического прогресса с сопровождающим его ростом деструктивных и анархических тенденций.

Поэтому я изложил не сам роман, а фрагменты этой энциклопедии, от которой, однако, избавлю моих читателей, хоть была у меня какое-то время мысль об издании как раз этой самой энциклопедии и одновременно об отказе от её литературного воплощения. Может, когда-нибудь я объясню, почему я в итоге отказался от этого радикального намерения, но не сейчас, потому что дело в чём-то другом. Удивило меня то, что это видение физики с закреплённой этикой не показалось присутствующим настолько фантастическим, как мне самому, и что зачатки именно такой возможности они видели в различных тенденциях, скрытых в нашей современности как технические ростки или как человеческие подходы. (Со своей стороны подчёркиваю, то, что я показываю, я раскрываю как advocatus diaboli, ибо меня такое видение «принудительной утопии», «невидимой смирительной рубашки», нисколько не наполняет энтузиазмом. Конечно, роман был написан именно для того, чтобы показать, что «CORRUPTIO OPTIMI PESSIMA»[22], что якобы оптимальный проект социально-технического гарантирования одновременно благосостояния и свободы, ограниченной только барьером, сдерживающим зло, имеет довольно ужасные последствия.)

После докладов и содокладов дошло до дискуссии в расширенном кругу, во время которой я отвечал на очень разные вопросы. Вопросов, относящихся к литературе, было немного, я был интересен скорее как тот, кто с завидным упорством давно говорил о столь многих вещах, которые в момент их провозглашения часто воспринимались как невозможные или фантастические. Со временем они теряли свою невероятность и понемногу начинали воплощаться. Задающих вопросы интересовало, откуда я черпал уверенность, что будет так, как мне виделось, вопреки тогдашнему передовому знанию трезвых специалистов. На такие вопросы у меня не было развёрнутых ответов. Я не знаю, откуда знаю то, что знаю, поскольку ничего о будущем не знал и по-прежнему не знаю наверняка. Это всегда были догадки, высказанные не в условном наклонении и не в броне оговорок, ибо такие уловки не допускал литературный вымысел, или категоричности требовал сам разговор, обращённый в очень отдалённое будущее, когда всякие «кто знает», «может быть», «предположим» только бы сделали неопределённой ту картину, которую я хотел изобразить, не способствуя её конкретизации. А я не люблю ни сам быть трактованным туманно, ни трактовать таким способом тех, кто меня читает. Следовательно, ни в чём я не был настолько уверен, как это может показаться сегодня, и у меня не было также никакой проверенной интеллектуальной методики, защищающей от глупостей и ошибок, ибо таковой не существует. Футурология, говорил я, пережила многочисленные фиаско, поскольку желая показать себя большим авторитетом для политиков и для широкой общественности, она бралась за то, с чем справиться была не в состоянии, и в первую очередь – с предсказанием хода современной истории, а этот ход, вне всякого сомнения, непредсказуем. Я также не ставил своей целью создание каких-либо календарей будущих открытий или изобретений, но в хаотичной массе постоянно изменяющихся фактов и событий пытался выделить наиболее перспективные направления развития некоторых отраслей науки, трансформации актуальных подходов, а также возможные последствия взаимовлияния инструментализма на нравы, а нравов на инструментализм. В результате это означало, что я не считаю, что человек и техника находятся в оппозиции друг другу, что нужно делать выбор из альтернативы. Я скорее видел будущее как процесс стирания границ между классическими категориями («здесь техника – там человек»), приводящий к такому их смешению, когда на определённом этапе «искусственное» уже неотличимо от «естественного». Впрочем, доктор Фове очень аккуратно объяснил этот метод на схеме, добавленной к компьютеризированному Лему. Таким образом, например – не заботясь о мелочах, но всегда стремясь к созданию великих, как правило, противоречащих друг другу динамически развивающихся совокупностей – я предположил, что биология с генной инженерией и теория естественной эволюции пересекутся в своём развитии с информационными компьютерными технологиями завтрашнего дня. При этом ни будущая генетика не будет похожа на генетику современную, ни будущие компьютеры не будут уже сегодняшними компьютерами. Образно можно сказать, что есть некоторое сходство между галерами и космолётами, или тамтамом и радио; здесь что-то дальше движется, а там что-то дальше передаётся, но современный образ жизни обуславливает, скорее, разницу, чем остатки сохраняемого сходства.

Вопрос, который мне никто не задал, но который я задал себе сам после семинара, был очень личным. Воспринимаемый как Тот, Который Наверняка Знал, когда никто или почти никто ещё не знал, я чувствовал себя не в своей шкуре. И сегодня я не перестаю удивляться, что мне удалось предсказать такие прекрасные и од новременно ужасные возможности генетической инженерии. И когда я читаю в профессиональном журнале что-то, что кажется осуществлением моих прежних, столь тогда трудных для формулирования интуитивных предположений, я читаю это так, словно об этом открытии узнал первый раз в жизни, с полным изумлением, а не со спокойным удовлетворением. Потому что я знаю, какие зыбкие основания имело во мне то, что я когда-то подумал, и в какое отдалённое будущее отодвигал я осуществление этих фантазий, не подозревая даже, что они настигнут меня в ходе мирового прогресса… Возможно, единственным моим компасом было сохранение верности воображаемым вещам вопреки голосам чужого рассудка. То, что я говорю, не имеет ничего общего со скромностью. Я совсем не скромен, я скорее до ужаса захвачен быстротой воплощения, а моя сдержанность не является аскетичным преклонением перед именем предвестника, а исходит от осознания, сколь скромны все наши достижения и опасности в сравнении с тем, что ждёт нас за рубежом столетия. Люди, зачарованные возможной угрозой атомного всесожжения, не могут себе представить ничего ещё более ужасного, но всё-таки реального. Поскольку история развивается не так, как предполагают, поскольку складывается из событий невозможных или принимаемых авторитарно, и я всегда пытаюсь смотреть на неё иначе и дальше. Ничто человеческое, ничто социальное и соотносимое с цивилизацией не может длиться вечно, поэтому и сегодняшний вызывающий опасения ядерный баланс сил должен подвергнуться эрозии и будет заменён другой формой планетарного сосуществования, что вовсе не значит, что оно окажется для нас более милосердным, более терпимым или более лёгким для принятия. Пожалуй, из бескорыстного интереса я взял на себя задачу предположить эти невозможности и неисполнимости, которые сегодня осуществляются, и рассматривал их так, как будто бы мне это было нужно. (Отсюда также абсолютно справедливые разговоры «о том, что художественная литература со всеми её проблемами и всем формализмом не является для меня ни главным, ни достаточным для жизни делом».) Но когда некто все зрелые годы посвящает подобному мышлению и когда завтра возникает реальная возможность именно того, что очаровывало его и одновременно ужасало, то удовлетворённость от роли предтечи должна стать чем-то абсолютно второстепенным. Спесивое «я же говорил» могло бы только сделать его смешным в собственных глазах. Заглядывание в будущее – процесс странный и опасный, так ведь можно покоя лишиться. А кто видит могущество завтра за горизонтом века не как ещё одну угрозу, направленную на людей, а как жизнь, оторванную от всех исторических корней человечества силами приведённой в движение Природы, поступающей с идеалами так, что они превращаются в издевательства, тот начинает иногда бояться собственного воображения, ибо, не властвуя над ним, он не знает, что оно ему ещё подскажет за оставшиеся годы.

Первоисточники опубликованного выше:

Послесловие к «Диалогам» – Nachwort / Lem S., Dialoge. – Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1980, s.307–319.

Прогноз развития биологии до 2040 года – Lem S., Prognoza rozwoju biologii do roku 2040 [w 1981 r. napisana]. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2000, 20 s.

Предисловие впоследствии – Lem S., Vorwort im Nachhinein / Informations- und Kommunikationsstrukturen der Zukunft. Bericht anlässlich eines Workshop mit Stanislaw Lem. – München: Wilhelm Fink Verlag, 1983, s.9–13.

Удивление– Lem S., Zdziwienie. – Pismo (Kraków), 1983, nr 3.

Оптимист: Мы говорили о Горбачёве уже не раз в прошлом году. Ты был весьма скептичен относительно его намерений и будущего его реформ. Разрешение на возвращение Сахарова в Москву считал пропагандистским жестом, адресованным, главным образом, в сторону Запада. Насколько я припоминаю, ты сомневался, будут ли у Горбачёва настоящие трудности при осуществлении своей программы реформ, или подобные слухи только распускаются, чтобы создавать ореол его мнимому либерализму. Однако вопреки уставу партии пленум советского ЦК был проведён гораздо позже, а сам ход пленума и особенно то, как делегаты реагировали на рассуждения Горбачёва, и то, каким бледным было отражение его рассуждений в итоговой резолюции, пожалуй, убедили тебя, что фракционная борьба за власть в Кремле – это реальность. Затем дело дошло до освобождения большого числа политических заключённых, до оглашения тезисов той общепартийной конференции, о которой резолюция пленума молчала, хотя Горбачёв добивался проведения подобной конференции. В конце концов, стало явно заметно такое послабление в культуре, какого не было со времён Хрущёва. Пожалуй, нынешняя оттепель имеет даже больший охват. Правда?

Пессимист: Как вижу, ты надеешься, что события, которые ты перечислил, и те, о которых не упомянул, радикально изменили мою оценку планов и шансов Горбачёва. Некоторые пропорции политических событий действительно, кажется, подлежат изменению. Однако в основном мой взгляд на СССР и на то, что может осуществить Горбачёв, не изменился. Горбачёв как генеральный секретарь советской коммунистической партии желает усилить мощь своего государства. Он знает, что это нельзя сделать путём провозглашения обветшавших лозунгов и призывов. В своей книге «Перед лицом войны» («Devant la querre») Корнелиус Касториадис представил область советского вооружения как закрытый анклав с высочайшей эффективностью и чёткостью среди моря всеобщей стагнации, лени, коррупции, немощи, расточительности, тупости и привилегирования законопослушных оппортунистов. (Впрочем, Касториадис не был первооткрывателем концепции изолированного сектора советской экономики.) Он, не будучи историком науки и не получая информации о прогрессивных тенденциях её развития из первых рук, ошибался, полагая, что область высокоразвитого производства не может быть полностью изолирована от области бесполезной работы, планов, выполняемых обманным путём, от безразличия, бракодельства и массы подобных бед. Ужасающим доказательством этого стал Чернобыль, где производился плутоний для атомных бомб и одновременно отсутствовали элементарные гарантии безопасности, которые существуют на Западе.

Тот, кто думает, что КГБ может выкрасть всё, что изобретёт Запад, имеет о технике вооружений на исходе XX века представления маленького ребёнка. Реформы этой империи жизненно необходимы именно потому, что анклав высокоразвитого производства может существовать только за счёт всего остального. Если бы почти всё общество так работало и так вознаграждалось, как военный анклав, то социализм – не переставая оставаться авторитарным отрицанием демократии – перестал бы быть территорией бракодельства, пьянства, уравниловки, массовой нищеты, и, прежде всего, всеобщей лжи. Результаты производства должны были бы быть везде одинаковы. Но в современном состоянии это невозможно, и именно это хочет изменить Горбачёв.

Оптимист: Ты становишься слишком односторонним. Позитивные перемены в сфере культуры, необычайный прогресс в области информирования общества через средства массовой передачи или «осознание» – впервые в истории ПНР и СССР – силы польского католицизма, роли нашего костёла, – всё это нельзя объяснить только намерением реформирования крупного производства или, шире, всей экономики.

Пессимист: Я не считаю, что был односторонним. Если бы я хотел быть таким, я приписывал бы Горбачёву макиавеллизм. Что-то вроде движения Мао Цзэдуна, который провозгласил политику ста цветов в культуре, а затем всем «цветкам», отклонившимся от партийного курса, отрезал головы. Что касается Горбачёва, можно думать, что эта либерализация в культуре, дуновения которой охватывают уже государства-сателлиты, имеет чисто тактический характер. Это та цена, которую платят за поддержку и помощь, что генсек справедливо надеется получить от заграничных интеллектуалов и от большей части советской интеллигенции с артистами и учёными во главе. Такая поддержка сейчас ему очень нужна. Однако после победы над противниками – скажем, над «партийным бетоном» – можно будет опять зажать гайки. Нет рациональной причины, по которой такое возвращение заморозков было бы невозможным. Тем более что модель советской системы, предложенная А. Безансоном, остаётся в силе: как системы, которая колеблется между состоянием «военного коммунизма» и состоянием НЭПа. «Военный коммунизм» – это распорядительно-распределительная экономика, усиленная жёсткими репрессиями, экономика, которая приводит к колоссальным человеческим и не только человеческим потерям, и потому – к застою. После чего наступает необходимость ослабления гаек путём добавления щепотки рыночных законов. Именно на этом основывался НЭП. Однако на полный ленинский НЭП Горбачёв сейчас решиться не может. Это был бы слишком явный шаг назад, оскорбляющий святую доктрину превосходства реального социализма над капитализмом. Горбачёв находится в чрезвычайно трудном положении. Он хочет усовершенствовать систему, делая вид, что в принципе её не изменяет. Хотя ему легче будет преодолеть сопротивление класса имущего (высшего и среднего аппарата партии), чем общей совокупности руководящих кадров производства. Партию можно принуждать или убеждать. Зато руководящим кадрам нельзя привить абсолютно им чуждую ментальность с сильными тенденциями к риску, к инициативам, к оригинальной изобретательности, к маркетингу и т. д. Мне кажется, что Горбачёв слишком уж хорошо это понимает и потому склонён идти дальше, чем я считал прежде.

Оптимист: Что ты хочешь этим сказать?

Пессимист: В историческом плане очевидно, что если бы Советы придерживались идеологической ортодоксии во всех сферах жизни, как во времена Сталина, немного бы от них осталось сегодня. Через 10–12 лет после 1950 года они опустились бы на столь анахроничную позицию, что почти напоминали бы феодальную Японию прошлого века, когда эта страна впервые столкнулась с западной цивилизацией. Также идеологически обоснованное осуждение кибернетики, как и осуждение современной генетики, привело бы к гибели СССР. Мичуринско-лысенковская практика окончательно разрушила бы сельское хозяйство, которое после проведения коллективизации и так чуть дышит. Отрицание кибернетики, следовательно, компьютеров, сделало бы Советы государством совершенно отсталым в военной сфере. Можно добавить ещё релятивистскую физику, которая создала атомную бомбу, ибо эта физика во времена Сталина тоже была проклинаема советскими философами. Не как физика еврейская, как это было в Германии Гитлера, а как физика буржуазно-идеалистическая и космополитическая (потому что тогда чиновники от интеллектуальной жизни СССР заболели великорусским шовинизмом, что рикошетом отразилось появлением массы злорадных шуток в Польше). Чтобы спасти науку от падения в истинное средневековье, советские учёные вели бои с догматическими схоластиками. Бои порой опасные для учёных. Ведь известный генетик Вавилов погиб из-за Лысенко. Однако, в конце концов, Сталин оказался более трезвым, более циничным, чем Гитлер. Там, где речь шла о жизненных интересах государства, владычество идеологии ослабевало. Благодаря этому идеалистическая физика смогла создать атомные и водородные бомбы, а буржуазная лженаука кибернетика – компьютеризировать вооружение. Однако спустя несколько десятков лет этих послаблений уже недостаточно. Кроме частичной деидеологизации, Советы стали экономическим карликом с гигантской дубиной оружия. Ведь национальный доход СССР не больше, чем у Японии, а стоит только сравнить на карте площади этих двух стран… Советы в настоящее время являются первыми или вторыми в мире (никто не знает наверняка какими) по военной мощи и НИЧЕГО более.

Это парадокс, потому что кроме военной мощи Советы не обладают ни значительным экономическим потенциалом, ни культурным, ни организаторским, ни идеологическим. Их мнимая эффективность частично следует из обычных афер – когда, предположим, грубая экспансия, как в Афганистане, легитимируется «освободительным намерением», в которое никто не верит. Отчасти же на удивление растущее уважение, каким Советы пользуются именно ПОСЛЕ обнародования их ужасных массовых убийств людей, это заслуга Запада. То, что голая сила, прикрытая фиговым листком мёртвой изнутри идеологии, выдаётся за «светлое будущее мира», это только парадоксально. В то же время гротескным является то, что перед Второй мировой войной никто не посчитал бы возможным. Ленин уже тогда заявлял, что капиталисты продадут Советам верёвку, на которой их повесят. Но даже он не допускал, что эта верёвка будет дана в кредит или скорее подарена, как сотни тысяч тонн масла, концентрированных кормов и множество других благ, которыми Западная Европа обсыпает СССР.

Оптимист: Меня всегда удивляла эта щедрость, и я никогда не мог понять, почему, собственно говоря, европейцы это делают. Они должны были давно заметить, что это не даёт им никакой политической выгоды.

Пессимист: По всей вероятности одной из причин такой щедрости является обычный страх перед советской мощью. В последнее время, впрочем, это очевидно. Советы стали стягивать со своих лап перчатки дипломатической вежливости, когда заметили, как сильно Запад их опасается. Когда в Кремле топают, немецкая социал-демократия падает на колени. Инцидентов, просто позорных для самих немцев, не стоит перечислять. Более значимым является то, что кроме страха есть также другие причины уступчивости Запада. Численностью народонаселения и (что более важно) экономической силой Западная Европа доминирует над Советами. Однако она не может из этого преимущества получить выгоду в политической игре, поскольку состоит из многих государств с эгоистически противоречивыми интересами. Кроме того, у всех благополучных стран, не только, впрочем, Европы, но это касается также США и Канады, имеются общие серьёзные недуги. Правда, этих недугов не видно со дна цивилизационной ямы, в которую ввергла нас советизация Польши. Советы необходимы Западу не столько и не только как получатель миллиардных подарков, а скорее как огромный потенциальный рынок сбыта и торгово-промышленный партнёр. СССР – это настоящий рай для капиталистического предпринимателя: дешёвая рабочая сила, никаких профсоюзов, которые бы защищали её интересы, необыкновенные сырьевые богатства, ну и всеобщий голод на всевозможные продукты и потребительские товары. Узнав, что журнал, посвящённый женской моде, «Burda», можно будет издавать в российской версии тиражом в 100 или 200 тысяч экземпляров, издатель был просто вне себя от радости. Умножь это на массу остальных предпринимателей, вовлечённых в тяжёлую конкурентную борьбу на рынках, пресыщенных товарным предложением, и поймёшь рвение, с каким западные менеджеры плетут из себя шнуры и верёвки. Все хотят наживаться за счёт Советов, а Горбачёв поступает им наперекор, допуская лишь совместные предприятия с советским преимуществом (западный предприниматель не может иметь более 49 % доли).

Оптимист: Так или иначе – это первый шаг в направлении, чтобы сделать эту экономику рыночной. Одновременно зависимость директоров от подвластной команды в виде выборов с пятилетним сроком полномочий, плюс ротация 30 % членов рабочего совета, должны противодействовать фатальной в этой системе негативной селекции. Может, для нас появится в этих переменах надежда.

Пессимист: К активности Горбачёва, почти беспрецедентной в некоторых областях, я приглядываюсь – признаюсь – со смешанными чувствами. Сначала надо подчеркнуть, что любая реальная непотёмкинская перемена в Советах просто становится выгодной для зависимых государств, таких как Польша – даже если последующим продолжением этой перемены будет закручивание гаек. В Советах нет политических партий во множественном числе, но это ведь не значит, что там на самом деле господствует единомыслие в политбюро или правительстве. В одной руке сосредоточил власть Сталин ценою рек крови. После него руководство стало коллективным в том смысле, что каждый новый генсек стремился втащить на вершины ЦК, политбюро и другие ключевые позиции своих людей. Без этого никак. Период такого проталкивания, традиционно проявлявшийся в Советах как период относительного безвластия или даже паралича, благоприятствовал некоторому ослаблению режима у сателлитов, в той степени, насколько в свою очередь в подобных государствах существовали для этого предпосылки. В «Номенклатуре» Восленского, кроме того, можно прочитать, как сильно кандидат на место нового генсека должен был изображать во время пути наверх неопределённость и заурядность. В противном случае аппарат его смолол бы или выплюнул. Поэтому мы имели зловещее представление в виде появления серии полуживых старцев в Кремле. Фракционные противоречия были видимо такие, что атрибутом, благодаря которому кандидат добывал голоса олигархов, становилась его агоническая малоподвижность. Однако это не могло продолжаться долго, ибо привело бы к падению империи – но, естественно, не скоро. В результате решились на человека относительно молодого и очень амбициозного и, что сейчас важнее всего, склонного слушать настоящих экспертов. Он добивался, прежде всего, диагноза и услышал его. Система состоит из двух частей: реальной и мнимой. Мнимая часть имеет тенденцию к поглощению реальной.

Оптимист: Не очень понимаю, что это должно означать?

Пессимист: Производство высококачественной стали или сплавов титана для ракет и подводных лодок должно быть реальным. Производство новостей может быть мнимым. В Советах не многое улучшилось со времён Лазика Ройтшванеца[23]. Я имею в виду разведение тысячи кроликов на бумаге в отчётах без реальных кроликов. Кажется, до сегодняшнего дня в СССР действует отдел министерства транспорта, занятый поиском целых поездов, которые где-то пропали. Уровень советской медицины, вместе с её технической и фармацевтической базой, ужасен. Впрочем, значительная часть производственной базы устарела по сравнению с Японией или с Западом. Производительность труда очень низкая. Всю эту картину точнее всего описывают меткие шутки, вроде «трудящиеся изображают, что работают, а власти изображают, что им платят». Мнимость жизни зашла уже так далеко, что искусственное, полностью манипулируемое так называемое общественное мнение выражается в письмах читателей в прессу также тогда, когда надо не осудить какого-нибудь Солженицына или Сахарова, а наоборот, требовать демократизации! Именно поэтому так трудно понять, что Горбачёв на самом деле намерен сделать, кто на самом деле ему препятствует и что может получиться согласно его намерениям, а что будет недостижимо.

Оптимист: В этом оценки на Западе действительно сильно противоречивы. А что ты думаешь?

Пессимист: Эту систему, несомненно, трудно исправить. И это по двум причинам, переплетённым, но разным. Немецкий тоталитаризм едва продлился двенадцать лет, а оставил руины и горы трупов. Докапывание до действительных механизмов этой системы – труд многих сотен историков – ещё не закончено, хотя система подверглась полному разрушению. Советская система подобна леднику, который наслаивался десятками лет, и каждый очередной слой состоял из трупов людей, их усилий, их желаний и их надежд. Каждая очередная оттепель позволяет обнажить маленькую часть этого гигантского кладбища, на котором в гробы сложили марксистскую утопию. Разумеется, никто внутри системы не может организовать «полную оттепель», ибо она продемонстрировала бы чудовищную цену и ужасную бесполезность этого предприятия, которое мы не считаем сумасшествием только потому, что оно составляет уже неотделимую часть всеобщей истории. Любые проявления оттепели, вроде известного выступления Хрущёва, приостанавливаются и остаются в определённом выбранном месте. Например, Хрущёв ограничился «хорошими коммунистами», которые стали жертвами Сталина, и при этом большинства не коснулось благо посмертной реабилитации (ибо тогда он должен был бы называть фамилии несколько недель днём и ночью без перерыва). Это первая причина неисправимости: нельзя растопить ледник трупов, потому что, хотя отвратительно это прозвучит, – не появится ничего, кроме смрада гнили. Во-вторых, все до сих пор предпринятые попытки модификации, модернизации или других улучшений системы не дали положительных результатов. В Югославии сделали ставку на самоуправление, у Горбачёва можно отчётливо заметить сходство или заимствования из этой программы в промышленно-аграрной сфере. У нас некоторое время, приблизительно во второй половине существования «Солидарности», идеи самоуправления пользовались довольно большой популярностью. Но Югославия, используя эту модель, не пришла ни к чему хорошему. Я не буду проводить детальный анализ. Факт то, что самоуправление не стало никакой панацеей от типичных болячек «реального социализма». Югославов никто не вынуждает, чтобы они производили что-либо за полцены или бесплатно для Советов, и, несмотря на это, их экономика выбивается из сил. Колоссальная инфляция, безработица, отдельные республики друг с другом на ножах, коррупция, чёрный рынок, энергетический голод. Теперь взялись за расширенную реприватизацию предприятий.

Оптимист: Разве это хорошо?

Пессимист: Смотри, если ты хочешь построить башню столь высокую, как Эйфелева, а посреди стройки опоры начинают гнуться, и ты решаешь построить башню, лежащую на боку как длинный ряд клеток, то ведь назвав эти клетки башней, ты станешь только посмешищем. Советская система централизованного планирования и распорядительно-распределительного производства и предоставления благ не может сосуществовать с рыночной системой, с её законами спроса и предложения. Частичное введение рынка – это приблизительно то же, что говорится в анекдоте о Хрущёве, возвращающемся из Англии. Там он увидел левостороннее уличное движение и говорит товарищам, что стоило бы попробовать это в СССР, но сначала пусть только 10 % автомобилей ездят по левой стороне улиц.

Оптимист: Это хорошая шутка, но язвительное преувеличение, если бы не польские свободные территории с их частной инициативой, мы бы выглядели значительно хуже, чем выглядим.

Пессимист: Наверняка, но что хорошо для доставки на рынок зелёного лука или яиц, то недостаточно ни для оптимальной реорганизации современного производства средств производства, ни для модернизации лёгкой промышленности. В настоящее время революции в технике происходят каждые 2–3 года, а не раз в 30–40 лет, как это было до середины XX века. Сейчас даже государства, которые достигли максимального развития, как ФРГ, но которые подверглись (образно говоря) «ожирению», имеют проблемы, поскольку Япония, где стоимость человеческого труда ниже (потому что жизненный уровень более скромный) инновационно оказывается впереди. Думая об усовершенствовании советской системы, понятно, что нельзя использовать микроскопические масштабы, вроде польских фирм. Скорее следует смотреть на Китай.

Оптимист: А не на Венгрию?

Пессимист: Нет, потому что Венгрия уже достигла предела эффективности, которую даёт их реформа, впрочем, только производственная, ибо вопреки неправильным мнениям Запада, в культуре у венгров до сих пор заморозки сильнее, чем у поляков. Советская реформа должна быть проведена в китайском масштабе, потому что обе страны огромны. После роспуска колхозов сельскохозяйственное производство Китая совершило скачок, и крестьяне начали не на шутку богатеть. На столь примитивном уровне развития сельского хозяйства, как китайское, освобождение от пут коллективизации привело в движение большие трудовые резервы, а остальное сделала данная крестьянам свобода выбора сельскохозяйственных культур. Но подобным образом нельзя «ослабить оковы» производства распорядительно-распределительной экономики.

Оптимист: Именно. Почему нельзя?

Пессимист: Потому что если цены не будут реальными, или не будут отражать реальной стоимости труда, не будет реальной межпроизводственная конкуренция. Ведь цены полностью произвольные, условные.

Капиталистическая модель в чистом виде, основанная на соотношении спроса и предложения, оказывается безжалостной для всех проигрывающих конкурентную «борьбу за жизнь». Прогноз Маркса о поступательном обогащении капиталистов и обнищании пролетариата не оправдался в пользу государства «умеренного капитализма». Оно создаёт администрацию, занятую таким перераспределением национального дохода, чтобы более экономически слабые не впадали в крайнюю бедность. Это перераспределение иногда осложняется тем, что охватывает растущие косвенные налоги и ведёт к увеличению налогов на производителей, но это позволяет создавать фонд пособий для безработных, для культуры (для убыточных театров, например), субсидии и т. п. Система с универсальной социальной опекой, как «сосущая помпа» встроенная в национальный доход, может работать только до определённой границы. Если пособия для безработных растут, то мотивация найти работу убывает, даже если имеются свободные рабочие места. Если стоимость лечения увеличивается, её можно покрывать только до определённой степени. Если общество стареет и если одновременно прогрессирует безработица молодёжи (это типичные недуги богатейших стран), работающие люди всё больше обременяются налогами. Выравнивание доходов разрушает мотивацию инвесторов и новаторов. Это разные порочные круги, рассечение которых требует компромиссов. Япония всё же чувствует себя сегодня лучше, чем Норвегия или Австрия потому, что японское государство богато, но жизненный уровень японцев ниже, чем у зажиточных европейцев. Однако уже и в Японии начинаются эти изменения в сфере доходов, благодаря которым традиционная иерархия профессий переворачивается: квалифицированный физический труд (например, в электротехнике) иногда одинаково или лучше оплачивается, чем труд университетского преподавателя с научным званием. В США менеджеры, квалифицированные специалисты и чиновники администрации образуют костяк живущих уверенно, меньше всего рискующих потерей социального положения и доходов. Поддерживают их большие профессиональные союзы, крупные консорциумы и прочная система государственной бюрократии (за исключением высших постов, теряемых при смене правительственной администрации). Зато остальная рабочая сила подвергается значительному жизненному риску.

Кроме того, благосостояние – это особенная ловушка, потому что кроме потребительского не создаётся никакого популярного жизненного стандарта. Отовариванию подлежат даже метафизические потребности, и отсюда распространение религиозных сект, руководители которых становятся миллионерами. Капиталистическая демократия – это сосуществование групп с противоречивыми интересами, а если некоторые из них отказываются идти на компромисс, то тем самым уничтожаются основы демократии. Так поступали, например, английские профсоюзы, толкая Англию к пропасти, пока «железная леди» законодательно не уменьшила их полномочия. Другой общественной силой, тяготеющей к утопическому на этот раз экстремизму, являются зелёные в ФРГ. Государственная программа повышения благосостояния, основанная на идеалах социал-демократии, подвергается опасности, когда национализированное убыточное производство спасается субсидиями, выжимаемыми из налогов, чтобы спасти рабочие места (так было, например, в Австрии).

Повсеместным явлением в богатых странах является безработица, инфляция, а также серьёзная нерентабельность сельскохозяйственного производства. При этом пособия для безработных имеют большую покупательскую способность, чем средние доходы румына или поляка, а сельскохозяйственная продукция идёт в амбары и холодильники, образуя пресловутые горы хлеба, масла, концентрированных кормов и т. п. Ситуацию, когда крестьянам платят за то, чтобы они меньше производили, они сами уже воспринимают как естественную, хотя в некоторых частях света господствует голод. Всё, что я сказал, надо иметь в виду, когда размышляешь о реформировании реального социализма. Обратите внимание, что ускоренным изменениям основных технологий сопутствуют огромные изменения в структуре занятости. В США три четверти работающих женщин задействованы в сфере услуг, где они составляют половину всех занятых. Зато производство даёт работу 1/5 женщин и 4/5 мужчин. Эти изменения имеют тенденцию к росту и вызывают дестабилизацию в обществе, уничтожение традиционных ценностей (семья, наличие и воспитание детей). При этом как результат снижается уровень общественной солидарности и растёт свобода личности. Результаты неблагоприятны для динамики демократии. Абсолютное меньшинство может вынуждать к уступкам большинство. То есть может уничтожать демократию, что мы видим в ФРГ, где зелёные одновременно хотят находиться в правительстве и свергнуть существующий государственный порядок, где двадцать судей, попирая закон забастовкой в виде «сидения на улице», препятствуют доступу к американской военной базе в Мутлангене, и полиция должна на руках уносить с дороги этих «стражей закона».

Оптимист: Следует ли внушать отвращение к еде голодным, описывая несварение желудка у обжор?

Пессимист: Проблема слишком серьёзная, чтобы её можно было решить шутя. Или Горбачёв намерен украсить советский бункер фиктивными лозунгами о свободных выборах, о множестве кандидатов, о законах меритократии против наследственной номенклатуры (которая, например, в Румынии, стала династически-покровительственной, властью примитивной глупости и остервенения), или он планирует эти лозунги ввести в жизнь. Я считаю, что он не намерен только пропагандировать вывески для Запада, хотя уверен, что он также думает и о пропагандистских эффектах (особенно в сфере разоружения и переговоров по кредитам). Журналистские кампании (как всегда) однонаправлены. По-другому уже ничего вообще в этой стране нельзя начать, поскольку истинное общественное мнение принадлежит жертвам, давно уничтоженным режимом. Однако это мнение может со временем возродиться. Подобное мнение, как общее и тайное согласие, можно было во время войны обнаружить в республиках мусульманского юга СССР, где местные жители расспрашивали наших переселённых соотечественников, какие, собственно говоря, эти немцы: потому что рассчитывали на освобождение вермахтом. Общественное мнение, хотя и притаившееся, существует там, где существует чувство национальной (или религиозной) тождественности, находящейся под гнётом многолетних преследований.

Не знаю, как далеко намерен идти Горбачёв в «откручивании гаек» (особенно потому, что есть много «гаек для откручивания» и что откручивание многих одновременно может привести к развалу империи). Не знаю, как далеко сможет он идти в этом направлении. Поскольку обожжённый дует на холодное, западные кремлеведы теперь перекрикивают друг друга, указывая на то, что Горбачёв наверняка не может быть ни либералом, ни демократом. И поэтому оттепель должна служить не для создания территории свобод, а для восстановления мотивации трудовой, инновационной, модернизационной, организаторской и так далее. Что возникнет из этого хотя бы немного оттаявшего ледника? Вылетит ли бабочка, или иной мотылёк, о котором писал Мицкевич? Этого мы не знаем. Этого никто не знает. Единственно уверен я в том, что этого не знает также и сам Горбачёв, поскольку вступает на путь, до сих пор никем не проторённый. Кажется, он всё же понимает – и это я считаю аргументом, свидетельствующим о его интеллекте, – что не может быть движения человеческих инициатив в необходимом масштабе без политического послабления. Однако, поскольку до сих пор нигде не появился «реальный социализм», реформированный так, чтобы он мог выдерживать сравнение с современным капитализмом относительно приспособления к постоянным и ускоряющимся изменениям в технологии производства, относительно производительности труда и идущей отсюда удовлетворённости, доступности всевозможных материальных и информационных благ, достижения личной свободы в поступках, одним словом, этого всемерного избытка в удовлетворении потребностей, который был миражом для идеи коммунизма, туманившей и манившей огромные массы людей со времени своего возникновения, – будущее остаётся абсолютно неизвестным. Представляется слишком сомнительным то, что советская система сможет поддаться столь достаточному реформированию, чтобы выдержать сравнение с капитализмом хотя бы только относительно одной из перечисленных мною черт.

Оптимист: Желаешь Горбачёву, чтобы он закончил как Хрущёв?

Пессимист: Не исключено, что он проиграет, как Хрущёв, хотя наверняка не точно так же. Однако о том, чтобы я желал ему подобного поражения, речь не идёт. Альтернатива, перед которой стоят Советы, представляется для их имперского существования угрожающей. Если Горбачёв разделит судьбу Хрущёва и почти ничего не останется от его реформаторского запала, будет плохо. Зато, если у него получится, будет нехорошо.

Оптимист: Действительно, ты настоящий, подлинный пессимист! Сказал, что может быть или плохо, или нехорошо? И ничто нас не спасёт?

Пессимист: С нами особое дело. Если Горбачёву не повезёт, то на протяжении тридцати-сорока лет СССР будет иметь выбор: или войну, или регресс в виде ухода с мировой политической сцены и перехода к роли второразрядного, уже только территориально и по численности населения значительного колосса. И это потому, что требования общественно-организационной, образовательной, кадровой природы, которые всё время выдвигает ускоряющееся развитие науки и техники, столь велики, что всё труднее оставаться на высоте даже тем государствам, которые до сих пор главенствовали цивилизационно. Именно поэтому возникли напряжения и трения между Японией, Соединёнными Штатами и Европой. Кроме того, всё больше стран, таких как Бразилия, остаётся позади, и всё более тяжёлой задачей для отставших становится задача догнать верхушку. Это первое. Во-вторых, границы анклава, обладающего военным производством, уже нельзя чётко определить. Всё большее количество всё более отдалённых друг от друга и всё более разнообразных отраслей науки участвует в производстве нового оружия и в совершенствовании имеющегося. Для создания боевых биопроизводных средств привлекается вся биология во главе с генетикой и вся медицина с фармакохимией. Баллистика – это уже не пушки и остальное огнестрельное оружие, а вся космонавтика с разрастающимся сектором автоматов и компьютеров. Одна только разведка расширяется за счёт всё более изощрённых спутниковых систем, и здесь следует ожидать появления новых технологий из объятой военной тайной сферы SDI (стратегической оборонной инициативы). Это значит, что ни арсеналы, ни военные предприятия уже не удастся скрывать как острова, оградив какими-нибудь стенами. Я считаю, что такая аргументация имеет существенное значение в экспертных заключениях, которые читает Горбачёв. Советская система сможет достичь многого при высокой концентрации усилий и при самом скверном хозяйствовании во «всём остальном». Но такое разграничение в долгосрочной перспективе сохранять не удастся. Таким образом, государство, которое хочет быть державой, должно оставаться в авангарде цивилизации, а не только во главе производителей атомных бомб, ракет, танков и шпионов. В настоящее время Советы гниют изнутри и подобны огромной опухоли, которая внутри подтачивается разложением, а с её внешней поверхности всё время появляются отравленные ткани, дающие раковые метастазы. Ведь так работает ГРУ и КГБ. Или Советы окажутся неспособными к адаптационной гибкости как евроазиатская система цивилизации и тогда – вместо того, чтобы догнать лидеров, – они нападут на них. Так я понимаю поражение Горбачёва и его команды. Или же Советы вопреки всему прежнему опыту смогут преобразоваться так, чтобы они соответствовали XXI столетию, и это будет означать новую, преумноженную силу этой супердержавы.

Оптимист: Поэтому ты допускаешь, что мы или останемся беспомощной, слабой страной над Вислой под боком усовершенствовавшегося колосса, или погибнем вместе с ним и с остальным человечеством? Это и есть перепутье, на котором стоит Горбачёв?

Пессимист: Действительность характеризуется тем, что её нельзя успешно прогнозировать, и создание взаимоисключающих сценариев событий – это процесс не только рискованный, но что хуже, уводящий от сложности, свойственной реальному миру.

Необычное дуновение тепла, которое пришло с наименее ожидаемой стороны советского ледника, сразу разделило страны-сателлиты. Чехословакия и ГДР выступают против горбачёвского порыва, то же самое Румыния с её сапожником-тираном в красной короне. Венгрия и ПНР поддакивают новому генсеку. Причины этого раздела очевидны. Чехословацкая команда была посажена на Градчине Брежневым как заслон для всяких реформаторских идей родом из Пражской весны. Трудно тем, кто с 1968 года сажает в тюрьму за произнесение слова «реформа», вдруг проявить к ней симпатию. (В Праге пишут не о «реформах», а о «реконструкции» экономики: запрет некоторых слов обнаруживает связь марксизма с магией.) ГДР чувствует себя хорошо благодаря явной и скрываемой помощи ФРГ, и потому этот барак в социалистическом лагере обеспечен лучше всех. (Это не значит, чтобы ГДР могла бы выдержать сравнение, например, с Исландией.) О Румынии следует из жалости промолчать. Венгрия во времена Брежнева, Андропова и Черненко была более или менее холодно терпима со своими экспериментами, поэтому нет ничего удивительного в том, что она почувствовала себя увереннее, когда пришёл Горбачёв. По сути дела парадоксальной является только позиция ПНР с Ярузельским, который кажется – по крайней мере, иногда, – действительно думает, что он тоже привёл в движение что-то наподобие «экономической реформы» в стране. Эта реформа уже в пелёнках была задушена тысячей законодательных запретов. Результаты её – разрастание экологической катастрофы, чрезмерная эксплуатация людей и ископаемых, неспособность обслуживания одних только ПРОЦЕНТОВ польского долга, а также галопирующая инфляция. Всё или почти всё произошло оттого, что «реформа» должна действовать при условии хотя бы скромного самоуправления общества. Ярузельский постоянно создаёт новые потемкинско-декоративные совещательные органы, консультационные, спасательные, бого-отечественные, словно думает, что едой, нарисованной на театральной декорации, можно накормить людей. Пропагандисты генерала перестали уже для этих людей в монополизированных средствах массовой информации что-то выдумывать, как это было сразу же после польско-ярузельской войны, и теперь заигрывают, заявляя, что «мы тоже» делаем и то, что придумал Горбачёв, и даже больше. Однако, поскольку этот обман долго скрывать не удастся, придёт время счетов, итогов – и это наш, польский шанс на среднесрочные перспективы. Прежде чем – допустим – Горбачёв окончательно проиграет или прежде чем – альтернативно – удастся ему настоять на своём в стратегических секторах экономики, будет продолжаться оттепель. Пусть эта оттепель продлится 7 или 8 лет – и, избавившись от находящихся сегодня у руля подонков и дураков, мы окрепнем в культуре, и может нам даже удастся начать контратаку на двух фронтах наибольшей угрозы: катастрофы экологической и катастрофы экономической. Пока что никто даже в целях диагностики не коснулся той и другой как следует. Правительство забрасывает пачками бумажных денег те социальные группы, которых больше всего боится, – то есть персонал крупных предприятий, шахтёров и т. п. В настоящий момент в Польше мы имеем больше слонов, чем экономической реформы. Поэтому не стоит говорить о том, чего нет.

Я не утверждаю, что рассмотрел будущее.

На вопрос, должны ли мы желать успеха Горбачёву, отвечаю: если мы желаем гибели империи, вероятнее всего вместе с остальным миром – нет. Однако, если само дальнейшее существование человечества может дать нам надежду на лучшее завтра – отвечу: да. Впрочем, речь идёт о чисто ментальном желании или его отрицании, поскольку решения, которые будут приняты, будут приняты независимо от нас.

К 1980 году в Польше кризис в экономике и в обществе в целом усилился, и стала очевидной неспособность правящей коммунистической партии спасти ситуацию. Нарастали выступления трудящихся, всё более популярным становился независимый профсоюз «Солидарность», который стал инициатором и лидером принципиальных перемен в стране, а как результат – в стране 13 декабря 1981 года правящим режимом было введено военное положение, продлившееся до июля 1983 года.

В 1982 году Станислав Лем покинул Польшу, ему удалось получить годовую стипендию в исследовательском институте (Wissenschaftskolleg) в Западном Берлине. Через полгода, с разрешения польских властей, к Лему присоединились жена и сын. Затем по приглашению Австрийского Литературного института (Österreichisches Institut für Literatur) Лем с семьёй переехал в Австрию, в Вену, где они проживали в 1983–1988 годах.

Кроме литературного творчества, в рамках междисциплинарного симпозиума «Теория систем и знание о литературе» в Венском университете Лем читал лекции об «эмпирической теории литературного произведения» на материале и в развитие своей монографии «Философия случая». На основе этих лекций в 1988 году вышло существенно доработанное третье издание этой монографии.

Очень важные статьи на общественно-политические темы Лем публиковал в ежемесячном польскоязычном оппозиционно-диссидентском парижском журнале «Куль- тура» под редакцией Ежи Гедройца – под псевдонимом P. Znawca (Пан Знаток). Лем вспоминал, что важно было, чтобы польские власти не расшифровали, кем на самом деле является Знаток. Поэтому иногда тексты для «Культуры» Лем давал своим родственникам для «редактирования» – изъятия из текста выражений, позволяющих по стилю однозначно определить автора. За период 1983–1988 годы там было опубликовано 10 объёмных статей c критикой марксизма-ленинизма, которые можно рассматривать и как статьи антисоветской направленности. Например, в статье «В глазах Советов» (P. Znawca, W oczach Sowietów. – Kultura (Paris), 1983, nr 11) Лем-Знаток критикует выступления общественности в Германии за выход этой страны из НАТО, утверждая, что для Европы от СССР исходит гораздо большая угроза, чем от США и НАТО. По словам Лема, «чёрный юмор положения заключается в том, что сорок лет назад немцы пытались уничтожить других, а сейчас пытаются затянуть на дно всех вместе с собой». Не случайно в 1980-е годы в СССР существовал негласный запрет на публикацию произведений Лема, хотя причиной этого явился сам факт эмиграции Лема из социалистической Польши.

Из статей этого времени особо следует выделить две. В мае 1986 года, сразу же после аварии на Чернобыльской АЭС, Лем написал статью «Урок катастрофы» (на русском см. «Чёрное и белое», с. 136–145), в которой особо обратил внимание на то, что «стечение обстоятельств позволило нам присмотреться к Советскому Союзу во время многогранной атомной катастрофы, которая явилась как бы упрощённой версией падения атомной бомбы». В конце статьи, в разделе «Похоронный звон», Лем делает вывод, что «между наступательным и оборонительным атомным потенциалом Советов господствует гигантская диспропорция. Тем самым можно утверждать, что СССР может быть очень легко побеждён в атомной войне, начатой в соответствии со стратегией первого удара». Правда, Лем успокаивает, что «эти ужасные слова можно говорить спокойно, так как если вообще существует что-то абсолютно невозможное, то этим как раз и является атомная атака США на СССР».

Включённая в настоящий сборник другая статья – под красноречивым названием «Должны ли мы желать успеха Горбачёву?» (P. Znawca, Czy mamy życzyć Gorbaczowowi powodzenia? – Kultura (Paris), 1987, nr 4) – написана в феврале 1987 года в стиле «Диалогов» и представляет собой политический прогноз-дилемму. В данном случае диалог ведётся между Оптимистом и Пессимистом. Там же – в парижской польской «Культуре» – в дальнейшем были опубликованы статьи под названиями «Вопросы, проблемы, угрозы», «Диагноз и прогнозы», «Факты, домыслы, ожидания», в которых строились некоторые политические прогнозы, в большей или меньшей степени затрагивалась деятельность Горбачёва М. С., которая в общем-то обнадёжила Лема.

Показательной в отношении происходящих тогда в СССР событий является статья «Не может быть рая на Земле», опубликованная Лемом в очень популярном в то время «перестроечном» московском журнале «Огонёк» (1989, № 13). Редакция журнала ещё в Вену отправила писателю вопросы по самому широкому спектру проблем, а отвечал Лем уже в Кракове, датировав свой текст 20 декабря 1988 года. Во вступительном слове редакция отметила, что это «публицистические заметки гуманиста об окружающем нас мире и месте Человека в нём». В статье Лем пишет о своём творчестве, о развитии науки и техники, об автоэволюции человека, о демократии и тоталитаризме, о перестройке в СССР. «Рая на Земле никогда не будет, если в нем должны жить люди свободные и разумные. Свобода достигается в устремлениях, а не в таком их осуществлении, после которого оставалось бы только почивать на лаврах победы. (…) Конечно, одним лишь писанием мир не изменить. Но то, что у вас уже произошло, и то, как развиваются события, свидетельствует о том, что правда – стократно погребённая, похороненная, затоптанная – берёт реванш за свои поражения годы спустя. Народы имеют ПРАВО знать правду о собственной истории, ибо только глупцам замалчивание собственных поражений, «внутренних» преступлений и бед кажется самым простым и самым лучшим способом разделаться с прошлым». В статье, говоря о демократии, Лем отмечает, что является сторонником «цивилизации как правления экспертов», а не как «правления всех», «поскольку большая (и притом всевозрастающая) часть решений, которые приходится принимать, оказывается выше уровня компетентности дилетантов».

Прежде всего нужно правильно расположить проблему на нашей картине мира. Бесчисленные опасности в этом столетии имеют общее и уже по этой причине понятное происхождение. А именно экспоненциально ускоряющаяся техноэволюция, которая несёт нам зло в почти необъятных масштабах: в виде исчезновения лесов и морей, загрязнения грунтовых вод, земли, воздуха, в виде радиационной опасности (в этом повинен не только Чернобыль, озоновые дыры угрожают нам меланомоподобными кожными новообразованиями), в виде «самоуничтожающего» автомобильного движения в крупных городах и так далее. Большинство из нас уже знает этот список наизусть. Несмотря на то, что попыток лечения и профилактики предпринимается достаточно, их практические результаты несоизмеримы с темпом роста ущерба. Только одна федеральная земля Шлезвиг-Гольштейн является «безъядерной», что лишь символично в усыпанной ядерными реакторами Европе. Тем не менее диагноз можно поставить в причинном измерении: всем вышеназванным (и некоторым неназванным) явлениям мы обязаны самоускоряющемуся «прогрессу» цивилизации, включающему в себя терроризм, наркоманию, воздушное пиратство, потому что всё это психосоциальные последствия этого лавинообразного процесса.

Но СПИД? ВИЧ – вирус иммунодефицита человека? Какую – однозначно причинную или только коррелятивно доказуемую – связь можно установить между этим невидимым смертоносным чудовищем и стремительным технологическим ростом?

Первое, потому что имеющее те же корни, объяснение приписывает эту пандемию с огромным инкубационным периодом и, вероятно, стопроцентной смертностью тоже «прогрессу», а именно его военному ответвлению: гонке вооружений. Это утверждение распространял профессор Якоб Сигал из Берлина (ГДР) в одном растиражированном специальном издании, которое попалось в руки и мне. Вот кратко основные положения.

«Осенью 1977 года в Форте Детрик (Мэриленд, США) в здании 550 была официально открыта лаборатория типа P4. Форт Детрик – это центральная биологическая лаборатория Пентагона, а P4 обозначает самый высокий уровень защиты, введённый для лабораторий, в которых подвергаются генетическим манипуляциям возбудители болезней человека. (…) Можно предположить, что (…) создание химеры вирусов Visna-HTLV–I произошло где-то в начале 1978 года. (…) Объяснить, как новый вирус вырвался из хорошо защищённой лаборатории типа P4, не особенно трудно. Традиционно в Соединённых Штатах испытание биологических агентов проводится на заключённых, которые были приговорены к длительным срокам лишения свободы, при этом в случае выживания им обещается свобода. (…) СПИД [иногда или часто. – С.Л.] начинается с безобидной первичной инфекции, которая (…) спонтанно утихает через несколько недель, после чего пациент в течение нескольких месяцев остаётся внешне совершенно здоровым и без симптомов. Исследователи должны были сделать из этого вывод, что новый вирус (…) не настолько опасен, чтобы рассматривать его использование в качестве оружия, и мнимые исцелённые были освобождены».

Завершая этот сценарий, превзошедший фильмы о Джеймсе Бонде: испытуемые были профессиональными преступниками, гомосексуалистами, как это случается в тюрьмах США, они отправились в соседний Нью- Йорк, и там СПИД разразился именно среди мужчин (и наркоманов).

Попытки опровержения многих экспертов и научных центров профессор Сигал отражает серией профессиональных контробъяснений; здесь не место для такой криминологическо-вирусологической дискуссии.

Здесь я хочу процитировать отрывок из моего романа «Осмотр на месте», изданного в Германии в 1985 году, в Польше в 1981 году, при этом следует ещё отметить, что рукопись была передана краковскому издательству ещё в 1979 году. В то время никто ничего не знал о ВИЧ.

В основной части романа речь идёт о войне, ведущейся с применением биологического вирусного оружия, генетической войне. Нападающие распыляли над вражеской территорией выращенные в биологических военных комплексах «патогены». Эти «патогены» действовали половым путём (то есть через оплодотворение), а именно таким образом, что они «совершают оплодотворение, но превращают плод в злокачественную опухоль, которая атакует материнский организм». Нападающие использовали в своей стране «антинаталистские методы защиты», но всё это в целом, по словам вымышленного эксперта в романе, было также опасно для самих нападавших ввиду того, что «биологическое оружие генетического типа» легко влечёт за собой эффект самоэскалации. «Даже простую бактериальную эпидемию легче начать, чем остановить. Генерал, получивший учёную степень доктора наук, называет это оружие неконтролируемым». (Именно потому, что оно может обернуться против нападающих.)

Мой сценарий «вирогенетической» войны выглядит весьма схожим с обвинением профессора Сигала. Я говорю об обвинении, потому что Сигал винит первооткрывателей ВИЧ, среди прочих американца Роберт Галло, в распространении лжи, чтобы скрыть реальное «место рождения» вирусов – Форт Детрик.

В работе профессора Сигала, написанной в биологическом плане абсолютно профессионально, обоснованно то, что относится к строению, а точнее, к составу генома вируса иммунодефицита человека. Ибо фактически в своём строении РНК он особенно похож на вирусы, которые Сигал называет «исходным материалом» для американской кузницы биооружия: вирусы Maedi-Visna и HTLV–I. (Маеди-Висна – это подвид вируса, который, как и второй из вышеназванных, принадлежит семейству ретровирусов, подсемейству лентивирусов; вирус Маеди-Висна вызывает (медленно, поэтому «lenti») гибель овец, но HTLV–I – это (уже едва ли более используемое) обозначение для «Вируса Т-Клеточной Лимфомы Человека», теперь, согласно его последнему названию, «T-лимфотропного вируса I, II, III и т. д. типа»)

В обоих случаях речь идёт о родственных формах вируса СПИДа, но он состоит не из простого соединения вирусов Маеди-Висна и HTLV–I.

В сопроводительном письме к своему информационному бюллетеню профессор Сигал приводит весь календарь биологического преступления до мельчайших деталей. Этой аргументации, представленной по типу косвенного метода (его так же называл и сам автор), можно, собственно говоря, – если кратко, а как раз этого я и хочу – противопоставить следующее.

И Маеди-Висна, и HTLV–I являются лентивирусами, то есть внутриклеточными возбудителями болезней. В обоих случаях клиническая картина совершенно разная, так как речь действительно идёт о паразитах, обитающих на разных видах хозяев (в одном случае на животных, в другом на человеке), с инкубационным периодом (латентным периодом), длящимся несколько лет. Из чего, собственно говоря, состоит (определённым образом записанный в геноме вируса) сдерживающий механизм отсроченного начала заболевания, мы пока ещё не знаем. В соответствующих гипотезах недостатка нет, но уже само их количество свидетельствует о том, что мы не можем сделать правильный выбор среди конкурирующих друг с другом гипотез. Совсем грубо говоря, свойство «ленти» похоже на период полураспада распадающихся радиоизотопов: за определённый характерный для него интервал времени каждый из них распадается до половины первоначального числа атомов. По сравнению с «обычными» возбудителями инфекций типа бактерий или вирусов лентивирусы имеют огромные латентные периоды. В случае вируса СПИДа уже говорят о 5, даже 6, может быть, даже 7 годах (до появления предспидового [ARC] синдрома). Существует «ленти» с «периодом затишья», который составляет одну треть от жизни соответствующего хозяина.

Но так как предполагаемые «исходные материалы», или первоначальные вирусы, в обоих случаях имели принцип действия «ленти», те американские военные генные инженеры должны были быть невероятными идиотами, если бы они изначально считали, что из двух «ленти» можно синтезировать «промпти» («быстрый»)…

Система обвинений, искусно созданная профессором Сигалом, с диаграммами и библиографическими данными, совершенно неправдоподобна: не только невероятна, но и невозможна в такой форме, потому что экспериментальная проверка гипотезы «Форт Детрик» неосуществима.

Правильно работающие биореакторы для вирусных культур существуют только с 1980 года. Хотя уже в 1967 году были предприняты первые попытки (С. Шпигельман и другие), но даже техника, используемая сегодня в Институте Макса Планка (при активном участии профессора Манфреда Эйгена), не может синтезировать что-либо, хотя бы отдалённо похожее на вирус СПИДа, будь то из Маеди-Висна или из любого другого вирусного материала дикого типа. Биотехнических навыков для этого ещё недостаточно. Таким образом, американцы не могли провести тот кажущийся фантастическим эксперимент, во‑первых, потому, что вирус СПИДа создан очень тщательно «отрегулированным», весьма специфично действующим, очень точным в своей функциональной последовательности, а во‑вторых, потому что, если бы они это однажды там сделали, к тому же более двадцати лет назад, такой синтез при огромных темпах развития генетики сегодня был бы детской забавой для любой хорошо оборудованной лаборатории.

Таким образом, изначально кажущуюся правдоподобной гипотезу профессора Сигала нельзя принять. Нравственные опасения определённо не остановили бы подобное предприятие по ту сторону Атлантического океана: это не было сделано, потому что этого нельзя было сделать – ни тогда, ни сегодня тоже.

По своей сути вопрос носит эмпирический (а именно биотехнический), но не «аргументированный» характер. Негативный исход для обвинительной гипотезы профессора Сигала формирует то обстоятельство, что никто не знает, как тогда можно было бы осуществить синтез совершенно новых типов вирусов – и это сегодня, через двадцать лет после якобы проведённого в Форте Детрик соединения вирусов с получением «химеры». В то время генная инженерия, как умение сначала разрезать последовательности генов «молекулярными ножницами», называемыми рестриктазами, на заранее определённых локусах, а после этого спаять обрезанные или вырезанные таким образом нуклеотидные цепи с другими ферментами, лигазами, согласно ранее разработанному плану, ещё находилась в самой начальной стадии развития. Даже сейчас, то есть спустя двадцать лет, биореактор Института Макса Планка, также называемый хемостатом (когда его приводят в действие помощники профессора Манфреда Эйгена), может не более того, как довести до границы упомянутого фазового пространства изменчивость бактериальных вирусов (бета-фагов кишечной палочки), благодаря чему обычная скорость изменчивости увеличивается в тысячу раз. Но нигде нет биореакторов, которые могут объединить такие принципиально разные вирусы, как Маеди-Висна (лентивирус, который не является онковирусом, то есть вирусом, образовывающим опухоль) и HTLV–I, то есть онковирус (который вызывает лейкемию). Следовательно, сценарий профессора Сигала является чистой научной фантастикой, и его рвение в данном случае попутно избавить от пятен биогенетический «жилет» Советского Союза опасно в эпоху гласности, поскольку в одном городе за Уралом произошла до сегодняшнего дня не полностью разъяснённая вспышка ящура. При этом речь шла не о каком-то синтезе до сих пор никогда не существовавших паразитов, а об очень вирулентном вирусе, к которому восприимчивы как животные, так и люди.

Таким образом, применяемая в военных целях генная инженерия выходит за рамки до сей поры приобретённых навыков, хотя есть уже функционирующие биореакторы, где, в частности, можно производить моноклональные антитела, с помощью которых будущие поколения, возможно, даже смогут бороться с вирусом СПИДа, имея шансы на успех. Но если мы должны попрощаться с гипотезой профессора Сигала, загадка вируса возвращается во всём своём пугающем виде. На самом деле исследование, которому было посвящено сказанное до сих пор, не должно опровергать какие-либо сомнительные слухи о крайне безнравственном происхождении СПИДа, но должно доказать, что этот вирус не мог быть выведен и из военной ветви цивилизационного развития. Таким образом, речь идёт о появлении в истории человечества нового вида паразита, который является одновременно и смертельным, и «неизбежным» – поскольку мы, как род, не можем отказаться от полового акта, а этот вирус распространяется в первую очередь половым путём.

Известная поговорка гласит: «Дьявол кроется в деталях», и действительно, следует помнить о том, что мы в нашем геноме всего на 2 % отличаемся от шимпанзе. Эти обезьяны настолько близки к нам, что они могут заразиться ВИЧ и впоследствии стать серопозитивными, то есть выработать антитела против вируса как антигена, – но не заболеть СПИДом.

Меньше знаешь – крепче спишь, и то, что вы не ищете, чаще всего и не находите. Так, только в последние десятилетия мы обнаружили, какое бесчисленное количество иногда берущих начало от наших генов вирусов существует, их значительная часть живёт в нашем организме как «балласт» или «безбилетники», то есть не обязательно как инфекционные агенты. Кроме того, были обнаружены вирусы обезьян, коз, кошек, овец, птиц и т. д. и т. п.

Однако в случае СПИДа можно говорить, возможно, даже правомерно, о первой человеческой пандемии лентивирусов. Основные свойства этого микрочудовища можно кратко перечислить следующим образом. (Здесь я частично придерживаюсь текста, возможно, лучшего справочника по СПИДу на сегодняшний день, опубликованного доктором М. Кохом в серии «SPEKTRUM»; этого человека, который был одним из моих друзей ещё до того, как произошёл всплеск СПИДа, я благодарю за непрерывный поток актуальных данных о ходе эпидемии.)

1. ВИЧ имеет «поисковые головки» (что-то типа «интеллектуального оружия»); он «притягивается» только к мембране определённых клеток нашего организма (в основном, к Т4-лимфоцитам, называемым также клетками-хелперами; их распад, вызванный вирусом, разрушает систему защиты организма: впоследствии банальные бактерии или грибы могут без особых усилий убить беззащитный организм).

2. Проникающая функция: вирус знает, как добраться до ядра клетки.

3. Одно из самых удивительных свойств сущности, которая всё ещё остаётся невидимой, даже увеличенная в миллионы раз, – это, пожалуй, когнитивная функция: вирус может «маскироваться», камуфлироваться, изменяя свою антигенную оболочку, и притом так быстро, что в заражённом организме в одно и то же время могут существовать несколько по-разному подготовленных в качестве антигенов вирусов. Вирус также умеет (предположительно) повернуть, или направить, определённые «воинские части» иммунитета против других эндогенных иммунологических единиц; при этом речь идёт, с одной стороны, о «дрейфе антигенов», с другой стороны, о гиперизменчивости. Как доказали работы Манфреда Эйгена, последовательности генов, которые могут размножаться, – называемые репликаторами – в своём поведении являются чрезмерно способными к преобразованию, если они уже делают так много репликационных ошибок (то есть мутаций), что достигают границы фазового пространства. Если они переходят через эту границу, происходит полное разрушение информации, то есть эти вирусы перестают существовать, но у самой границы фазового пространства они развивают максимальные адаптационные способности, то есть возможности оптимальной приспособляемости к окружающей среде. Поскольку для вируса СПИДа окружающей средой является содержимое клетки, в его случае вышесказанное означает, что ВИЧ крайне изменчив. Действительно, новые разновидности ВИЧ (ВИЧ‑2 и ВИЧ‑3) уже диагностируются у больных. Хотя мы не смеем говорить, что вирус «умный», но мы, собственно говоря, имеем право говорить о его познавательной способности, о его «способности восприятия» только в метафорически переносном смысле, потому что на самом деле мы слишком часто употребляем явно антропоцентрические термины для описания цепочки, состоящей из нескольких тысяч молекул, – ведь эта цепочка молекул не имеет центральной нервной системы, она даже не образует независимую клетку, как бактерия, – но такие термины прямо-таки напрашиваются, если кто-то хочет описать поведение вируса, как в анкете.

19 лет назад в своём эссе «Биология и ценности»[24] я представил следующее о неоднозначности поведения вируса:

«Когда камень падает в гравитационном поле, мы не говорим, что он принял решение о том, должен ли он ускорить своё падение или нет. Напротив, когда вирус приближается к клетке, мы оказываемся в области классификационной неопределённости. Ведь реакции вируса являются, с одной стороны, обычными каталитическими процессами между большими молекулами и белковыми полимерами, но с другой стороны, вирус „атакует“ клетку и разрушает её как паразит, который использует её энергию и её строительный материал для размножения. Если мы отстаиваем мнение, что вирус наверняка не принимает никаких ценностно-ориентированных решений, и таким же образом рассуждаем о бактериях, тогда возникают трудности с амёбами, а если не с амёбами, то с кольчатыми червями и т. д.». Далее в тексте я хотел показать, как антропоцентрические ценностные понятия в некотором смысле неотступно преследуют нас при описании гомеостатических, в особенности биологических, явлений, и что мы не можем провести чёткое разграничение между тем, что является «чисто физико-химическим», и тем, что «оценивается телеологически» во всём пространстве жизненных процессов. По сути, с «физикалистской» точки зрения не должно быть принципиального различия между смертью, вызванной падением метеорита, и смертью от СПИДа. Однако нам трудно мириться с «чисто физикалистским» объяснением, прежде всего, если мы имеем дело как раз не с опасностью падения метеорита, а с опасностью вируса.

ВИЧ тайно проникает в организм, он скрывает свою «кровожадность» под искусно меняющимися шапками-невидимками, так что иммунологические силы безопасности либо гонятся за уже брошенными поддельными паромами, либо борются сами с собой, а в итоге вирус проникает в лимфоцитарную полицию и тем самым уничтожает её изнутри. Он также терпеливо ждёт, лежит в засаде, пока где-нибудь какие-нибудь возбудители инфекционных болезней не приведут силы безопасности в готовность по тревоге: тогда он мобилизуется для «удара ножом в спину».

4. Похоже, что репликативная функция вируса стимулируется, или «разогревается», различными самими по себе безобидными инфекциями. Хотя этот вопрос не так прост, как думал Роберт Галло около четырёх лет назад (такая инфекция, как, например, грипп, даже насморк или что-то подобное, вызывает массовую репликацию СПИДа). «Замедленное действие» продумано гораздо изощрённее, но мы не знаем как. (Спрашивать «почему» было бы бессмысленно; подробнее об этом ниже.)

5. Вирус, который состоит только из рибонуклеиновой кислоты, тайно внедряется в участок спирали ДНК человеческой клетки посредством собственной обратной транскриптазы через вирусные рестрикционные ферменты. Вирус, то есть его уже транскрибированный в ДНК геном, исчезает, так сказать, потому что с ним больше нельзя вести борьбу как с инородным телом: он стал частью клеточного генома и теперь ждёт своего часа, как бомба замедленного действия. Если пробил час, происходит «захват власти»: это трансформирующая функция вируса. Он теперь владеет всем генетическим аппаратом клетки и изменяет её курс так, что клетка производит десятки тысяч «потомков вируса», под завязку, и страшное потомство получает полную свободу действий.

В действительности всё это намного сложнее, чем представлено в этом описании. Я старался учесть только то, что необходимо для дальнейших рассуждений.

Сложность жизненных процессов совершенно невообразима. Примерно год назад, как позже можно было прочитать в «Frankfurter Allgemeinen Zeitung» от 10 апреля 1987 года, я высказался по теме СПИДа: «При прогнозировании подтверждается только абсолютно невероятное» и: «СПИД – это как плохая идея из плохого научно-фантастического романа». При этом я не хотел быть ироничным или шутить; проблема не подходит для этого. Профессор Манфред Эйген, специалист высокого уровня в вирусологии, в личной беседе со мной сказал, что и он около шести или семи лет назад считал появление вируса типа СПИДа со всеми его особенностями в высшей степени невероятным. Собственно говоря, эволюционные процессы, независимо от того, происходят ли они в микро- или макромасштабе, – всегда игра, правда, подобно игре в кости, шахматы или шашки, только с двумя альтернативными конечными состояниями (кто-то либо побеждает, либо проигрывает, что в эволюции означает выживание или вымирание), но не может быть предсказан конкретный ход игры: нельзя заранее знать все ходы произвольной шахматной партии! Я попытался так представить себе примитивную, но наглядную модель происхождения ВИЧ. Когда в лотерее участвует несколько человек, вероятность того, что кто-то правильно назовёт выигрышные номера, практически равна нулю. Но если вся страна играет, то есть, например, 12 миллионов человек, кто-то выигрывает свои миллионы почти каждую неделю. Но профессор Эйген объяснил мне, почему эта модель неверна: вероятность выигрыша в лотерее может быть вычислена заранее, потому что она стремится к среднему значению, в эволюционных играх, напротив, вообще невозможно рассчитать такое среднее значение. Человек как род был в начале биогенеза, то есть около 3,8 миллиарда лет назад, так же мало (разве только вероятностно) предсказуем, как появление вируса иммунодефицита человека за несколько десятилетий до его реального возникновения. Мои вымышленные биотехники в вышеупомянутом романе знали, что они хотят синтезировать, и у них были навыки в генной инженерии, которые соответствовали поставленной задаче. Что-то подобное может однажды произойти в действительности. Вирус СПИДа, однако, не был «выполненным под заказ» и никоим образом не был «только» биологической неудачей. Мы просто не знали на протяжении столетий, что в нас и вокруг нас кружатся целые облака генных частиц, что отделённые от эволюционирующих геномов последовательности генов наших домашних животных (крупный рогатый скот, кошки, лошади, козы, овцы и т. д.) постоянно «пересаживаются» из их организмов в наши, чаще всего без фатальных последствий. Так, в ходе бесчисленных путешествий – конкретную последовательность событий которых мы никогда не сможем восстановить – самоорганизовался этот зловещий, по сути, мёртвый вне нашего тела вирус. Потому как вирусы зависят от клеточного механизма своих хозяев; предоставленные сами себе, они не могут размножаться, всегда должен произойти своего рода «захват власти», и это случалось уже бесчисленное множество раз. Вирусологические справочники сообщают о всё более многочисленных семействах патогенных вирусов.

Но здесь я должен сказать, что совокупность предметных знаний в области молекулярной, теоретической, вирусной биологии нас как-то не удовлетворяет; ведь если погрузиться в чтение уже раздувшихся томов специализированной литературы (например, на немецком языке книга по СПИДу доктора М. Коха), то в результате возникает вопрос, на который, по сути, биохимиками уже был дан ответ: как так именно в наше время дело дошло до глобальной пандемии СПИДа, до исторически первой заразной болезни лентивирусов, которая становится необратимой после однократного заражения и против которой не существует никаких лекарств? Ещё хуже обстоят дела с возможностью производства таких лекарств, будь то вироцидных (то есть химических соединений, которые в одном месте могут полностью перекрыть и разорвать репликационный цикл вируса, не влияя при этом на больного), или иммуномодулирующих, которые профилактически могли бы защитить все популяции от вторжения вирусов. Такие надежды уже почти угасли, поскольку вирус, кажется, спроектирован с прямо-таки дьявольской точностью, как чудовище, которое может уничтожить человечество в течение нескольких поколений. Ведь таких ещё никогда не существовало в (записанной) истории. Итак?

Этот вопрос, по сути, состоит из двух частей. Вторую часть мы можем рационально и объективно прояснить. Хотя нам ничего об этом не известно, вирусы, подобные СПИДу, могли возникнуть в истории человечества тысячелетия назад (например, в самом сердце Африки или где-либо ещё), но тогда они привели к вымиранию какую-нибудь небольшую местную популяцию и тем самым уничтожили сами себя. Ведь общее правило эпидемиологии гласит, что эволюционно молодые паразиты с особенно высокой вирулентностью и, следовательно, показателем смертности своих хозяев, который достигает ста процентов, должны вскоре исчезнуть с арены жизни вместе со своими жертвами. Остаются только «умеренные», которые никогда не достигают уровня стопроцентной смертности. Это легко понять, и мы знаем, что популяции, которые впервые были поражены гриппом, даже вирусами насморка (или корью), переносили болезнь особенно тяжело. В таких случаях только спустя несколько поколений происходит стабилизация динамического равновесия между возбудителями и хозяевами.

Однако в нашу эпоху отделение, окончательная изоляция (нового) очага болезни невозможна. Конечно, в этой невозможности «виноват» и вирус, потому что он как «ленти» убивает только спустя годы. Однако, поскольку человечество стало очень мобильным, вирус мог из Африки очень быстро перекинуться на США через Карибский бассейн – сегодня уже больше нет ни одной незаражённой страны на Земле.

Но в вопросе «почему именно сейчас?» скрыта и другая часть, на которую уже нельзя ответить рационально продуманным, чисто естественно-научным способом.

Наша (западная) цивилизация стала настолько вседозволяющей, что произошла глобальная инверсия традиционных понятий в сфере культурных норм и ценностей. Прежняя нетерпимость была осуждена, и её место заняла новая толерантность, которая не хочет довольствоваться девизом «равенство». Хотя все должны быть равными, но некоторые при этом «более равные»: ни в коем случае нельзя считать негров, или гомосексуалистов, или азиатов, или женщин «просто равными», как других. Они стали «более равными» потому, что общество чувствует себя в некотором смысле обязанным компенсировать все грехи старой, прошлой нетерпимости. Следовательно, если внезапно вспыхнет СПИД, и если вследствие этого окажется, что, в основном, «геи» преклоняются перед анальным сексом, это крайне выгодная возможность для архиправедников, для людей со старыми устоями, чтобы говорить о карающей, потому как «оскорблённой», природе. (В США многие секты уже говорят о каре Божьей: однако прогресс сделал сегодня невозможным для Ватикана распространять такие утверждения по долгу службы – также доказательство того, как много изменилось в католической церкви с XIX века.)

Выражаясь коротко и ясно: сложная тенденция новых, гиперразрешительных норм в лоб сталкивается с вирусом иммунодефицита человека, который (как и любую стихию) как раз нисколько не заботят наши сегодняшние нормы поведения.

Таким образом, на вопрос: «Почему именно в эту просвещённую и десакрализованную эпоху?», выходя за пределы сферы слов и норм, существующих в нашей среде, можно ответить так же мало, как на вопрос: «Почему я родился именно в этом веке, а не две или пять тысяч лет назад? Почему я появился на свет человеком, а не кенгуру или верблюдом?» и т. д.

Здесь было бы уместно процитировать Витгенштейна: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать».

Ускорение прогресса цивилизации (что уже проявляется во многих прямо-таки катастрофических разрушениях, угрожающих нашей биосфере), так же, как и связанные с ним изменения в обычаях и нормах – не в последнюю очередь в области сексуальных отношений – естественно, формирует количественно регистрируемые коэффициенты распространения СПИДа. В иную эпоху всеобщей статичности, строгих моральных запретов, пропасти между классами общества вирус, вероятно, распространился бы только в виде островков, так как он не особенно заразен вопреки всему тому, что в средствах массовой информации раздувается до размеров хорошо продающегося кошмара. Он – это всё же должно быть сказано в новой кризисной ситуации – оказал воздействие на многие области сексуальной жизни как проявитель на засвеченную, но ещё не проявленную фотопластину. Такие страны, как Швейцария, о которых думали, что в них более высоко, чем в Калифорнии, ценятся целомудрие и непорочность, вскоре оказались на первом месте по числу диагностированных случаев СПИДа на душу населения в Европе. Сорок лет назад меня как студента-медика учили, что анальный секс был и среди гомосексуалистов очень редкой аберрацией; неумолимые статистические данные по СПИДу доказали обратное, а также обнародовали показатели частоты беспорядочных половых связей, то есть смены сексуальных партнёров: иметь более 280 подобных партнёров в год оказалось обычным делом. Так как слизистая оболочка прямой кишки снабжена большим количеством клеток Лангерганса, являющихся чем-то вроде уборщиков мусора для организма, и так как на их поверхности есть тот тип белка, который привлекает вирус, этот путь заражения вполне понятен без привлечения для объяснения кары Божьей. Помимо этого, и это особенно трагично, кроме страдающих гемофилией и наркоманов, под угрозой оказываются дети заражённых матерей. На самом деле в некоторых группах риска число больных растёт экспоненциально, и поскольку однажды инфицированный организм никогда не сможет ни избавиться от вирусов, ни уничтожить их, то те, как говорится, «вертикально» инфицированные, то есть инфицированные в направлении от матери к ребёнку, уже рождённые с вирусами в крови дети приговорены к смерти, прежде чем достигнут школьного возраста.

Вначале, в 1982–1984 годах, количество впервые инфицированных возрастало вдвое за 8 месяцев. В результате информационных кампаний, консультаций, публикаций, возможно, также «увещевательной кондомизации» этот период увеличился примерно до года, что всё ещё может означать невообразимое массовое вымирание после 2000 года – если и дальше не будут найдены успешные методы лечения и не произойдут кардинальные изменения в сексуальном поведении.

Но вирус не означает, что наступил конец нашего вида. Вероятнее всего, многие виды обезьян потому успешно оказывают сопротивление своим специфически атакующим иммунную систему вирусам (например, SIV, вирусу иммунодефицита обезьян), что они уже давно пережили первые волны эпидемии и поплатились многими жизнями. Однако новый возбудитель обычно имеет исключительно высокую вирулентность, что отражается на уровне смертности. А значит, предположение о том, что вирус на самом деле возник в шестидесятые годы где-то внутри подсемейства лентивирусов как новый вид вируса, обоснованно.

Возникшая в результате появления ВИЧ проблемная область глобального масштаба уже заполняет томами целые библиотеки; здесь излишне подробно останавливаться на этом.

При этом влияние вируса на обычное поведение человека невозможно предвидеть. Оно не будет сильно зависеть от мер, которые правительства, то есть политики в сотрудничестве со здравоохранением, будут должны (или захотят) нам преподнести; потому что ни одна государственная власть, даже «стопроцентно тоталитарная» (которая, однако, не существовала нигде за пределами романа Оруэлла «1984», поскольку она не может существовать), не в состоянии (будь то через законодательство, через угрозу тюремного заключения или посредством вмешательства полиции) изменить на противоположное до сих пор существующее поведение в самой интимной области человеческих отношений.

Я намеренно говорю о чрезвычайно радикальных мерах, введение которых в открытом обществе («открытом обществе» в смысле Поппера) совершенно невозможно.

С помощью законодательства, профилактики, просвещения скорость распространения вируса можно значительно затормозить и тем самым снизить. Сегодняшняя картина сложившейся ситуации недостаточно ясна, чтобы сделать возможными количественные долгосрочные прогнозы с приемлемо небольшим разбросом предельных отклонений вверх или вниз. Компьютерное моделирование показывает большие колебания, поскольку введённые данные являются неполными, ненадёжными и неточными, как в отношении человека в роли хозяина, так и в отношении вируса в роли паразита.

Предсказанное в 1985–1986 годах насыщение групп риска (гомосексуалисты, наркоманы, страдающие гемофилией) и маргинальных групп (мужчины, которые особенно опасны для нормальной гетеросексуальной популяции, поскольку они переносят возбудителя из групп носителей вируса в открытые формации общества) уже почти достигнуто. Однако в прошлом году число вновь инфицированных – если информация, которой располагает ВОЗ, верна – было ниже норм, спрогнозированных с помощью методов моделирования. Мы ещё не знаем, должно ли это означать перемену к лучшему, пусть даже только намёк. Существует по крайней мере три группы (необязательно независимых друг от друга) факторов, которые обуславливают распространение пандемии пространственно, во временном отношении и количественно. Во-первых, поведение человека. Гомосексуалисты, которые не меняют партнёров, могут быть инфицированы только с той же – как и прежде, крошечной – вероятностью, как и гетеросексуальная популяция: посредством несчастного случая, связанного, например, с переливанием серопозитивной крови, или через контакт при ранении с кровью, спермой или слюной носителя вируса. Можно снизить для себя риск до минимума; чаще всего, его вряд ли можно уменьшить до нуля, потому что мы вынуждены жить в среде со значительной «плотностью несчастных случаев».

Во-вторых, терапевтические возможности, а точнее успехи. В современной врачебной практике у больных СПИДом с полностью выраженной конечной стадией применяется тимидазин. Это химическое соединение, которое завлекает геном вируса в «тупик» в начале репликации, подсовывая пущенным в ход ферментам вируса «химическую приманку» вместо нормального нуклеотида. Если вместо нуклеотида к цепочке генов, которую нужно построить, присоединяют молекулу тимидазина, строительство прекращается, потому что другой конец молекулы тимидазина не может быть использован в качестве нуклеотидного связующего звена. Но все эти препараты – уже есть и другие, и будут ещё – не обеспечивают выздоровления больного, так как нельзя заменить все нуклеотидные частицы только «поддельными молекулами». Это приводит лишь к конкуренции между препаратом и свободными нуклеотидами: вместо того, чтобы умереть примерно через год, больной умирает приблизительно через восемнадцать месяцев. Скромная выгода.

В настоящее время (в частности, в Институте Макса Планка) на пригодность в качестве антител также исследуются различные иммунные вещества, так называемые моноклональные, которые настроены на белки оболочки вируса. К сожалению, вирус в состоянии быстро перестроить свою оболочку, что нелегко описать, но это вполне наглядно визуализируется с помощью изображений на основании снимков электронного микроскопа, стробоскопического анализа вращений и химических интерпретаций. Грубо говоря, вирус ведёт себя как некто в большой маскировочной оболочке, различные сектора которой покрыты очень разными способами всевозможными узорами и цветами. Он может изменять узоры и цвета, по-другому складывая или заворачивая своё «одеяние». Возможно, что будут созданы иммунные вещества, которые сделают уже больного «безопасным» для других людей, так как его вирусы будут размножаться так же медленно, как, например, в случае заражённой именно этим вирусом обезьяны. Перспективы не безнадёжны, и притом они тем лучше, чем в более отдалённом будущем они рассматриваются. Но на сегодняшний день утешительного очень мало.

В принципе, вся стратегия атакующего вируса могла бы быть отражена в очень многих местах путём (химических) контратак; но на практике это очень сложно. Общее правило гласит, что побороть паразита тем сложнее, чем меньше различия между ним и нормальными клетками организма хозяина, а вирус, если он однажды «спрятался» в лимфоцитарном геноме, по сути, вообще невозможно отличить от остальной части человеческого генома; я сомневаюсь, что этот фокус будет распознан даже через восемьдесят лет.

Но, в‑третьих, важно и поведение вируса. Уже выявлено по меньшей мере три разных типа ВИЧ, называемых ВИЧ‑1, ВИЧ‑2 и ВИЧ‑3. Это зловещий знак. Работам М. Эйгена и его группы мы обязаны пониманием того, какая связь существует между огромной изменчивостью репликатора (= способной к размножению последовательности генов в свойственной ей среде, или эволюционной нише) и оптимизацией его способности к выживанию. Мутации – это ошибки репликации. Накапливающиеся мутации, направленная на окружающую среду изменчивость репликаторов увеличиваются до критического порога; у самого порога дело доходит до не чисто случайного хождения по краю пропасти непрерывно изменяющихся репликаторов в направлении «естественного отбора». Следовательно, выживание тавтологически не равнозначно лучшей приспосабливаемости (как это всегда приходилось слышать от антидарвинистов). Окружающая среда получает для своих жителей форму ценного ландшафта, а «полные надежд мутанты» идут вдоль горных хребтов того ландшафта к вершинам. Но что означает достижение такой вершины для вируса? Отличная компетентность в парализации защитных сил организма (= окружающей среды), то есть, по сути дела, смерть паразита вместе с хозяином: прекрасная стратегия выживания…

Но здесь в процесс включается страшный талант вируса, а именно быть «ленти». Поскольку он «ленти», его оптимизация в разгроме всех иммунологических фронтов обороны ещё не означает для него скорой смерти – вместе со смертью хозяина. У «ленти» есть очень много времени для распространения, и на самом деле эта огромная задержка делает их такими жизнеспособными и такими смертоносными.

По этой неприятной причине будущее первой ленти-пандемии нашего рода (следовало бы добавить, в пределах известной нам истории человечества) непредсказуемо. То обстоятельство, что популяция, атакованная возбудителями болезни, выживает, даже если коэффициент смертности увеличивается до 98 %, приносит мало утешения: массовое вымирание такого рода (которое будет угрожать Центральной Африке уже примерно через два десятилетия) непременно должно повлечь за собой крах всей нашей цивилизации.

Можно строить догадки о том, как будут действовать правительства, законодательные органы, исполнительная власть, политические партии, группы высокого риска, медицинские работники, наркоманы, как в разных странах будет вести себя молодёжь, социальные группы и отдельные лица, если предстоящая с большой вероятностью экспоненциальная эскалация случаев заболеваемости будет угрожать нам на каждом шагу.

Что касается меня, я считаю составление социально-эпидемических сценариев занятием, которое способно вселить в нас ужас, но не годится для того, чтобы помогать нам разумными советами и вооружать в социальных аспектах. Речь идёт о непредсказуемом, как весь эволюционный процесс, несчастном случае с неизвестными последствиями в следующем столетии. Знание этих последствий необходимо, но пробелы и зияющие пустоты в этом знании нельзя залатать ни пустыми успокаивающими обещаниями ожидаемых в скором времени чудодейственных лекарств, ни ужасными картинами будущего. Нам нужны новые знания, и мы получаем их, хотя не так быстро, как нам хотелось бы их получить.

Несомненно, в течение жизни мы окружены целыми кучами и тучами вирусов, присутствие которых проявляется разнообразно: сначала во многих детских болезнях, представлявших до успешного производства долговременных вакцин значительную угрозу для нашего потомства, потом в не специфичных для рода, крайне вирулентных вирусах (например, в бешенстве, которое атакует практически всех теплокровных животных и заканчивается смертью, если вовремя не применить сыворотку) и, наконец, в форме вирусов простуды и гриппа. При этом мы имеем дело с примерно двумястами различными видами вирусов простуды, что делает вакцинацию невозможной, поэтому мы миримся с этой, в сущности, лишь «слегка» донимающей болезнью, а поскольку вирус гриппа волнообразно бежит вокруг света в виде «только» нескольких мутантных подвидов, соответствующие вакцины должны быть изготовлены своевременно (что, собственно говоря, возможно только в техногенно высокоразвитых странах). Конечно, сказанное не исчерпывает вирусологическую проблематику; сегодня даже толстому справочнику уже не удалось бы этого сделать. Относительно способности к выживанию, можно классифицировать вирусы (так же, как и другие микропаразиты, о которых, однако, здесь не должно говориться) примерно так:

1. Относительно стратегии, которую они применяют против нас. Вирусы подсемейства онковирусы размножаются благодаря тому, что они после «захвата власти» или овладения «центрами управления геномом» в соответствующей (специфической для вируса) ткани (органах) вынуждают её клетки к лавинообразному размножению. Другими словами, они вызывают опухолевое новообразование, которое так же, например, как лейкемия, может принимать «жидкую» форму; клетки, захваченные или «занятые» онковирусами, перестают соблюдать «принцип мирного сосуществования», которому должны оставаться верными все клетки организма. Рост, который не может быть остановлен, чаще всего убивает хозяина, но следует также учесть, что «сведённые с ума» онковирусами, «освобождённые» от всех работ, посвящённых телу, клетки становятся бессмертными: их можно выращивать сколь угодно долго как культуры клеточной ткани, что в большинстве случаев не свойственно нормальным клеткам. Ведь клетки нашего организма в состоянии делиться (в среднем по грубой оценке) не чаще, чем пятьдесят раз за жизнь: потом их задачи выполнены и происходит смерть их «владельца».

2. У лентивирусов принципиально другая стратегия. В своём большинстве (например, в виде иммунодефицита обезьян, котов, коз, овец, лошадей и т. д.) они проявляют следующие, на наш взгляд особенно коварные свойства:

a) Чрезвычайно долгая инкубационная латентность, время «равнодушия»; благодаря этому в популяции хозяев они могут размножаться очень долго и очень много, особенно если это осуществляется половым путём, потому что все их хозяева, конечно, должны совокупляться.

b) Они отличаются особым (вредоносным) влечением к центральной нервной системе (ВИЧ также).

c) Им не нужно проникать в организм путём кровотока, потому что они поглощаются макрофагами, «дворниками» организма, и вместо того, чтобы после сбрасывания своих «шапок-невидимок» вести себя как неактивный мусор, они пробираются в геном клетки с помощью процесса обратной транскрипции. (Недавно, весной 1988 года, было установлено, что фермента обратной транскриптазы им для этого недостаточно, они привлекают вторую «отмычку» в виде вспомогательного фермента, химическая формула которого настолько длинная, что она взорвала бы это предложение.) Поскольку макрофаги выполняют свою работу практически везде в организме, он везде заразен.

d) Так называемая пенетрантность болезни составляет, вероятно, сто процентов, а это означает, что однажды заражённый определённо заболеет, пусть и только спустя несколько лет.

e) Коэффициент смертности – сто процентов. Это может быть объяснено только свойством «ленти»; если бы они были не ленти, они бы быстро вымерли вместе с популяцией хозяев.

f) Одной из их самых изощрённых тактик является дрейф антигенов, о котором уже шла речь, то есть поведение типа «доктор Джекилл-мистер Хайд»[25].

g) Вероятно, также способность направить иммунитет атакованных против них самих, что можно было бы назвать «тактикой янычаризации»; и ряд других свойств, которые можно найти в каждом солидном справочнике по вирусологии.

Это перечисление должно служить двоякой цели. С одной стороны, становится очевидным, что в случае с ВИЧ мы отнюдь не имеем дело с громом среди ясного неба, с «противоестественным» явлением, которое требует объяснения, уступающим поле битвы «человек-паразиты» таинственной трансцендентности, так же, как и упоминания об «оскорблённой нашим неистовством и буйствованием природе». Все собранные воедино черты нашей цивилизации расширили область распространения вируса до пределов всего мира; но они его не создавали.

С другой стороны, ввиду везде поджидающей нас опасности мы уже чувствуем себя обязанными уделять всё наше внимание субмикроскопической вещи (в сто тысяч раз тоньше, чем волос), и мы с удивлением обнаруживаем те черты её поведения, которыми мы привыкли наделять только образованного, умного, изощрённо коварного врага. Это лишь внешность, которая обманчива. Здесь никто ничего не планировал, не хотел, не скрывал и не разрабатывал со смертоносными намерениями.

Не потому, что мы – или наши современники, – как уже упоминалось, не хотим делать что-либо ужасное из моральных соображений, но только потому, что мы – генная инженерия сегодняшнего дня – ещё не располагаем настолько хорошими рецептами для производства «невидимого зла». Так что из-за вируса нам не нужно привлекать на помощь ни теодицею, ни герменевтику, ни философию. Исследования так называемых «чудес жизни», или, выражаясь прозаичнее, эволюционных биопроцессов, нам вполне здесь достаточно, и оно также поможет однажды создать лекарство в качестве оружия, которое сможет справиться с коварством мини-врага. Ведь, как я писал 24 года назад в конце моей «Суммы технологии» (1964): «Из двадцати аминокислотных букв Природа построила язык “в чистом виде”, на котором выражаются – при ничтожной перестановке нуклеотидных слогов – фаги, вирусы, бактерии, а также тираннозавры, термиты, колибри, леса и народы, если только в распоряжении имеется достаточно времени. (…) Действительно, стоит научиться такому языку – языку, который создаёт философов, в то время как наш – только философию».

Распад коммунизма во всём мире будет необратимо прогрессировать дальше. Но его идейно-духовное наследие ещё долго продолжит оказывать влияние в государствах, где он господствовал сорок пять или семьдесят лет. Это наследие, по существу, состоит из нескольких обещаний: что в истории существует непрерывный и исключительно позитивно действующий «прогресс» и что большей частью необразованные люди (рабочие и крестьяне), являющиеся «солью земли» и лучшим человеческим материалом, благодаря особому «классовому инстинкту» всегда – и в политически сложных ситуациях – «имеют право» и лучше всех знают, какие решения нужно принимать и каким путём идти. Ведь коммунистическая партия должна была, собственно говоря, явиться и стать «полной эманацией» пролетариев (всецело вопреки реальному положению дел).

Миф партии мёртв, но те, которые были посвящены в «пролетарии», всё же остались, и они считают себя, благодаря десятилетиям пропаганды, чем-то лучшим, чем «интеллигенция». Эти инертные пережитки умершей идеологии обнаруживаются в Польше только в качестве очень глубокой мотивации протестов против экономических реформ, сводящихся к шоковой терапии: эти протесты неизменно основываются на наивной, питающейся вышеназванным наследием вере в то, что, например, крестьяне знают лучше, чем эксперты, как нужно модернизировать сельское хозяйство; кроме того, на ход реформ сдерживающе действуют и так называемые «палеоидеологии», которые были жизнеспособны во Второй Речи Посполитой[26] (так же, как и сопротивление участию иностранного капитала в реформах; боязнь передачи польской земли и её богатств «капиталистам» и т. д. и т. п.). Это «идеологическое архивное дело» вместе с коммунистическим наследием образует довольно иррациональную свиту, охотно присоединяющуюся к популистским призывам, и именно благодаря запутанному смешиванию несовместимых между собой лозунгов «первоначальных партий», носящих крайне право-национальный характер. Опасность отклонения от пути в направлении «современной, социальной, рыночно ориентированной демократии» приобретает формы, особые для каждой отдельной страны (Польши, России), потому что они создаются местной политической традицией и квазигибридным влиянием коммунистической пропаганды, которая всегда специфическим образом пыталась «присоединиться» к местной истории. (Кроме того, в СССР при распаде империи может дойти до гражданских войн, а в Великой Германии – до возрождения тоталитарно-экспансивных течений.)

Прискорбно, что иракский Саддам Хусейн не читал, не говоря уже о том, чтобы принять близко к сердцу, известное эссе «Конец истории», принадлежащее перу американского политолога Фрэнсиса Фукуямы, потому что в противном случае он бы понял, что вторжение и захват Кувейта в той фазе, которую мы сейчас наблюдаем, невозможны, так как иначе создаётся такое опасное впечатление, будто Фукуяма ошибся в своём представлении о конце истории с её огромной (фукуямистической) скукой, что немыслимо, потому что большинство умных людей обоих земных полушарий совершенно позитивно и даже тепло восприняли это эссе, которое по сути и провозгласило конец истории. Следовательно, сейчас, не начитанный, к сожалению, властитель аравитян всё же дерзко продолжает историю, и это продолжение содержит в качестве основной мотивации борьбу за исключительное обладание важнейшими традиционными источниками энергии (сырьём) Земли. (Не нужно в буквальном смысле владеть всем природным сырьём, чтобы стать исключительным мировым властителем, достаточно владеть шестьюдесятью или восьмьюдесятью процентами мировых ресурсов.) Таким образом снова возник призрак атомной войны.

Возможно, будущее было бы легче предсказать, если бы западная сверхдержава фактически была похваляющейся своей силой империей с тоталитарной формой правления, так как тогда она мало сомневалась бы, оказать ли с помощью демонстрационных атомных взрывов на высоких орбитах (например, на высоте 800 км) над Ираком такое давление на его владыку, что тот должен будет сдаться ввиду реальной угрозы уничтожающих ударов. Но стопроцентно ли США окажутся «усиленно вовлечёнными» в атомную войну на Ближнем Востоке в ближайшее десятилетие, сегодня нельзя указать с какой-либо вероятностью в процентах. Так же мало можно предсказать в ходе шахматной партии, будет ли гамбит или рокировка, и если да, то на каком ходу. Один из самых интеллигентных комментаторов и журналистов Америки Джордж Вилл из «Washington Post» написал в одной из своих статей в связи с кувейтским кризисом, что всегда «нужно препятствовать зачинщикам», чему мы определённо должны были научиться из истории мюнхенского кризиса во времена Гитлера, так как чем позже кто-то пытается остановить деспота, тем больше военного потенциала будет необходимо применять для этого, тем больше, следовательно, будут и кровавые жертвы. Но демократия, каковой являются США, едва ли склонится к ускоренному принятию решительных мер, потому что у неё есть очень много мешающих, инертных институциональных «противодействующих учреждений» в законодательно-исполнительной структуре. Одним словом, цена, которую в конце концов должен будет заплатить Запад за свободную торговлю нефтью, будет неизбежно намного больше, чем цена, которую нужно было бы заплатить сейчас за свержение нового ближневосточного Гитлера.

В вышесказанном уже прозвучало имеющее сегодня очень большое значение слово ускорение. Фактически в наше время мы в мировом масштабе наблюдаем измеримое ускорение не только в политике. Мы являемся также свидетелями следующих автокаталитических процессов:

a) Акселерация в научно-технической области. В науке, то есть в «более высокой» науке, в области познания, которое служит не только нашим инструментальным целям и задачам, знание о нашем невежестве растёт быстрее, чем знание о господствующих в природе законах. Другими словами, мы осознаём всё яснее, как мало мы всё ещё знаем, и, точнее говоря, мы узнаём, что нам пока ещё лучше всего удаётся расшифровывать определённые явления монокаузального типа; напротив, те явления, у которых причинные цепочки имеют многофакторный характер, до сих пор решительно и вполне успешно сопротивлялись «понимающему просвечиванию» с помощью нашего так называемого разума. Есть много примеров из «признанной области невежества», например, вопрос, изменяется ли на самом деле климат Земли и существует ли в действительности пресловутый парниковый эффект; отсюда возникают дальнейшие вопросы, например, какие регионы Земли могут получить от этого пользу, а какие подвергнутся опустошению и т. д. и т. п.; какое множество импульсов «породил» смертоносный вирус иммунодефицита человека (ВИЧ) и не угрожает ли нам ещё масса других порождений патологических, до сих пор неизвестных возбудителей болезней, потому что им «содействует» (снова многофакторно) заражённая и повреждённая окружающая среда; и т. д. по своему усмотрению (лат. ad libitum). Чтобы проинспектировать эти неисследованные области, вводят новые модели знаний: теория катастроф, теории хаоса и т. д.

b) В области технологии мы уже приближаемся к тому пограничному состоянию, когда скорость развития инноваций, вместе с анахронизацией почти всех существовавших до сих пор основополагающих технологий («инфраструктурно»: авиации, связи, информатики, роботизации, всех технологий, «смягчающих» экологические кризисы, и т. д.), наталкивается на финансовые и социальные барьеры: то новое, что уже в принципе становится реальным, неосуществимо или ещё неосуществимо на более широком фронте мирового рынка, потому что этому препятствуют расходы; устаревшие технологии должны были бы быть сразу выброшены на мусорную свалку, что удваивает или утраивает расходы на внедрение новых технологий. Переподготовка персонала принесла бы дополнительные расходы, и всё это вместе тормозит такие нововведения, как, например, телевидение высокой чёткости (HDTV).

c) Упоминавшееся выше изменение климата уже даёт о себе знать на уровне политических решений. Возможно, кажется, что способность океанов, которые нагреваются всё сильнее, быть аккумуляторами тепла имеет в умеренных широтах, скорее, опасные последствия: штормы и ураганы, типичные для Северной Америки, также будут чаще наведываться в Европу. Могут возникнуть сельскохозяйственные кризисы, вызванные возможной засухой между 10-м и 50-м градусами северной широты. В общем и целом, земная атмосфера, кажется, ведёт себя примерно так, как вода в большом сосуде, содержимое которого всё сильнее перемешивают и взбалтывают: предельные климатические, то есть погодные и температурные колебания вместе с крайностями в осадках становятся типичными, и к этому добавляются сезонные колебания (более тёплая зима, более холодное лето). Эти изменения также будут подвергаться всё более определённо проявляющемуся ускорению.

d) Мы не знаем, почему это так, но очень многие процессы в самых различных сферах жизни ускоряются. Так как разные единичные явления связаны друг с другом обратной связью, то дело дойдёт до дальнейшего усиления фронта ускорения, что может даже сказаться на поведении решающих факторов в целом.

e) В частности, в духовной области всё быстрее будут сменяться моды и парадигмы, например в философии. Здесь я принимаю во внимание то, что сначала (то есть в своей начальной стадии) биоэволюция протекала на нашей планете чрезвычайно медленно: переход от одноклеточных к многоклеточным организмам длился по меньшей мере полтора миллиарда лет, а переход от протогоминидов к людям – примерно три миллиона лет. Это ускорение, кажется, даёт указание на то, что практически все или почти все однажды запущенные макропроцессы проявляют тенденцию к растущей акселерации (мы не знаем почему). В наше время этот вид ускорения стал заметён и в царстве королевы наук – философии. Развитие позитивизма, неопозитивизма, феноменологии протекало ещё относительно медленно, по шагам. Но потом всё ускорилось, так что после короткого периода Хайдеггера в качестве его потомка мы получили деконструктивизм Дерриды. Я думаю, что ещё не было никого, кто был бы достаточно дерзким, чтобы заявить, что следовало бы срочно провести деконструкцию деконструктивизма, чтобы доказать, что он в принципе является своего рода новоязом в смысле Оруэлла; короче говоря, бессмыслицей, очень витиеватой и сложной, наподобие Талмуда. Так как любую первоначальную идею можно развить настолько далеко, что её смысл превращается в бессмыслицу, и то, что вначале было совершенно разумным, было доведено именно Дерридой до абсурда. По понятным причинам здесь я не могу подробно останавливаться на этой специфической области. Но она была (не совсем необоснованно) упомянута, потому что служит отличным примером преждевременно родившихся детей духовной продукции нашего времени. Почти всё умное, ясное, мудрое, настоящее, разумное, логически хорошо построенное и взаимосвязанное, так же, как всё красивое, привлекательное, с правильными пропорциями, имеющее смысл эпистемологически (и в искусстве) сейчас вытесняется и замещается бессмысленным, шизофреническим, хаотическим, диктаторским, отвратительным («панпорно»), пропитанным кровью и грязью (при этом не забывая про сперму). Размытые фразы, идиотские программы, насмехающиеся над человеческим рассудком лозунги выдаются за верх справедливого и правильного. Изощрённость технологий передачи данных (например, в средствах связи) будет совершенствоваться далее, но в то же время содержимое, распространяемое через мировую спутниковую сеть, будет всё тупее, интеллектуально беднее, ещё более жестоким и схематизированным. Большинство творческих людей стоят перед принятием решения, готовы ли они приспособиться к этой тенденции или лучше позволить отгородить себя в каком-нибудь гетто.

f) Дело может дойти до иррациональных народных движений, демонстраций и протестов; например, программы зелёных, изначально провозглашённые благородные и разумные идеи, будут всё сильнее принимать характер «мачо» (частично из-за отчаяния, что к ним не прислушивались). Об этом можно судить уже сейчас, а именно: когда друзья животных пытаются взорвать учёных, испытывающих медицинские препараты на мышах или кроликах, что значит: вместо мышей должны погибать люди! Это кажется мне хорошим примером прогрессирующей тенденции, когда люди хотят изгнать «злое» из нашего мира с помощью быстрых террористических решений. Возможны также демонстрации против демографического взрыва или против нагревания атмосферы, против озоновых дыр, наконец, против силы тяжести. Одним словом, глупость получит значительный стимул.

Конечно, будет много событий и процессов, которые нельзя предсказать с нашей сегодняшней позиции, потому что их считают полностью невозможными, невообразимыми, бессмысленными. Прошли десятилетия с тех пор, как мир за восемьдесят миллиардов долларов продал новому кандидату на оставшееся незанятым место Гитлера лучшее из когда-либо произведённого оружие. Но то, что он может применить этот склад оружия, казалось невозможным, потому что этого никто не хотел. Значит, в конце концов принятие желаемого за действительное побеждает так называемый здравый человеческий разум.

Главной ошибкой всей футурологии по сей день было её нежелание учиться на совершённых ошибках, потому что они почти всегда замалчивались. Но здесь я хочу начать с рассмотрения тех своих неудачных прогнозов, которые я дал в 1963–1964 годах в книге «Сумма технологии». Итог сравнения моих предсказаний с сегодняшней действительностью выглядит следующим образом.

Мои технико-инструментально ориентированные прогнозы по большей части подтвердились, по крайней мере большинство начало осуществляться. При этом случились некоторые вещи, которые я как самопровозглашённый футуролог тридцать семь лет назад считал невероятными: уже произошло то отважное и дерзкое, что я считал самой отдалённой возможностью в области изобретательства.

Здесь должно хватить двух примеров. Я говорил о «космогоническом инженерном искусстве» как о (находящемся в далёком будущем) методе для «создания вселенных», или для «управления» событиями в их внутреннем мире. Во-вторых, я говорил о возможности, позволяющей создать связь человеческих органов чувств с обрабатывающей информацию машиной, так что «подключённый» к ней человек окажется в искусственно созданном мире, который он едва сможет отличить от настоящего. Ту «машину» мы назвали бы сегодня просто компьютером. Это только начало, но всё же я значительно недооценил временной интервал, который необходим для осуществления моей «фантомологии», так как я никогда не поверил бы, что ещё смогу дожить до такого поворота событий.

В наше время ведутся тяжёлые бои на различных фронтах идущей вперёд биотехнологии: это споры между законодателями (и широкой публикой) и «технологиями» за разрешение или запрет, которые влекут за собой вопросы, подобные следующим.

Можно ли использовать органы детей, родившихся без мозга, для трансплантации? Можно ли оплодотворять человеческие яйцеклетки человеческой спермой в лабораторных условиях, чтобы после этого внедрить их в матку какой-нибудь женщины? Можно ли «взять в аренду» другую женщину, чтобы она выносила плод до рождения? Можно ли создать карту всей наследственной информации человека в рамках (уже начавшегося) проекта «Геном человека»? К каким социальным, юридическим и психологическим последствиям могли бы привести биологические вмешательства такого рода, если они будут применяться массово и как нечто обыденное, чтобы создать или уничтожить жизнь?

В польском парламенте под давлением католической церкви велись ожесточённые споры о наказуемости прерывания беременности, но наказуемость, о которой в конце концов решение было принято, предполагается за некое само собой разумеющееся оперативное хирургическое вмешательство в женское тело (выскабливание матки), в то время как парламентарии, кажется, ничего не слышали о так называемой «новой пилюле», которая, если принимать её последовательно три дня, до восьмой недели ведёт к прерыванию беременности путём выкидыша.

Последний пример я привёл потому, что он превосходно демонстрирует типичное столкновение нашей традиционной морали и этики с научным прогрессом. Ибо весь спор не доводится до окончательного результата в борьбе между законодателями и учёными, более того, дело идёт обходным путём недавно изобретённой методики, так что проблема, вокруг которой ведётся борьба, приобретает совершенно новый, совсем иной смысл.

Намного более серьёзной ошибкой была недооценка побочных эффектов нашей «цивилизаторской экспансии». Многим опасным последствиям развития цивилизации я уделил очень мало внимания. Я просто не знал количественное соотношение в области всех опасностей, а также я не знал (того, что я узнал намного позже), что никогда не бывающее стопроцентным устранение всех выхлопных газов, ядовитых веществ и т. д. (с помощью фильтров, например), которые сопровождают любой производственный процесс, в среднем составляет половину всех производственных затрат.

Другими словами, я полностью неверно оценил масштаб грозящих нам опасностей как нежелаемых последствий роста. Собственно говоря, почему? Почему это было не только моей, то есть не только ошибкой дилетанта, но и ошибкой всех объединений американских футурологов, за исключением Римского клуба, который ещё двадцать лет назад напрасно пытался, как Кассандра, призвать мир к нулевому приросту?

Мы находимся в преддверии многих невоенных взрывов: демографического взрыва, взрыва, разрушающего окружающую среду, взрыва, парализующего уличное движение массовыми пробками, климатического взрыва и т. д. В Восточной Европе и в Советском Союзе рынок стал сейчас идеалом, к которому нужно стремиться. Нельзя (или почти нельзя) критиковать структуру рынка с его динамикой предложения и спроса, и не по той причине, что свободная рыночная экономика принесла бы всем счастье, а потому, что бытует мнение, что до сих пор человечество не придумало ничего лучшего в области экономики. Марксистская альтернатива оказалась жалкой и несостоятельной, оставив после себя горы трупов и руины.

К сожалению, классическая рыночная экономика не очень хорошо подходит для того, чтобы независимо от сегодняшнего состояния всех производственных процессов, биржевых курсов, капиталовложений и так далее предусмотрительно и предупредительно устраивать будущее для комфортной жизни или хотя бы на уровне прожиточного минимума.

Хотя зачастую люди знают, что нужно было бы сделать для будущего, но ведь «это того не стоит». Хотя очень хорошо известно, где ещё есть в изобилии запасы нефти, но затраты на добычу там выше, чем нынешняя цена за нефть на мировом рынке. Что в общем и целом это должно означать?

Не меньше, чем то, что сначала нужно дождаться наступления, или вторжения, кризисов, резкого падения курсов и увеличения цен, паники на биржах и в банках, прежде чем можно будет начинать спасательные мероприятия. Динамики рынка, преобразованного из своей «классической», содержащей кризисы, формы в нечто более стабильное с помощью инструментов регулирования и сдерживания, не хватает, чтобы пустить в ход долгосрочные, целенаправленные предупредительные меры, так как мир разделён на слишком большое количество государств, бедных и богатых, так как затраты слишком велики, так как финансово нельзя себе позволить то и это.

Из-за этого существует всеобщее затягивание и сдерживание многих решений, потому что политики и другие высокопоставленные обладатели права принятия решений находятся под давлением избирателей, банковского дела, общего реального экономического положения. Одним словом, целенаправленное, дальновидное планирование, деятельность и инвестирование существуют только в очень скромных масштабах. Вследствие этого мы будем так же захвачены врасплох рецессиями, как землетрясениями или тайфунами.

Наступающее столетие будет всё более сильно обнажать слабые стороны и некомпетентность рынка как мирового регулятора. Человечество будет нуждаться в новой экономическо-структурной динамике, которую я сегодня не могу предсказать иначе, чем так, что я утверждаю, что новые экономические связи и методы управления будут становиться всё более необходимыми. Правда, создание мирового правительства под этим сильным давлением я считаю в высшей степени невероятным по причине существования огромных различий в культурах, религиозных обычаях, обусловленных традициями обрядах и принципиально различающихся политических системах.

По этой причине могут возникнуть войны, которые сегодня, конечно, нельзя предсказать ни территориально, ни во времени. Хотя можно было бы указать на центры особого внимания (подобно тектоническому напряжению в районах, где велика вероятность землетрясений), но, во‑первых, это слишком рискованно и, во‑вторых, дело одним махом может дойти до полного исчезновения напряжения.

Представьте только себе, что вдруг будет обнаружен или открыт новый источник энергии, который сделает полностью излишними спор и борьбу за владение арабскими пустынями. Тогда арабами занимались бы так же, как сейчас жителями Алеутских островов или эскимосами.

Мы живём в век самого разнообразного ускорения: в политическом, технологическом, экодеструктивном, демографическом и климатическом смыслах – список можно было бы ещё продолжить. Конечно, особенно сложно предупреждать будущее развитие этого ускорения, которое всегда готовит для нас новые сюрпризы. Предсказать полностью развитие всевозможных событий до XXII столетия – такое предприятие я считаю абсолютно невозможным. Поэтому мы попытаемся набросать важнейшие дилеммы XXI века в зависимости от их значимости.

1. Появится не только «постиндустриальное общество» и не только общество потребления услуг, а качественно новое, где самые большие проблемы возникнут с достижениями в области биотехнологии. Другими словами, в нашем «искусственно преобразованном» мире – так как в природе, конечно, нет ни городов, ни атомных электростанций или автомагистралей – дело дойдёт до вторжения технологии в последний природный заповедник прошлых веков – в наше тело и, кто знает, может, также и в нашу душу или, выражаясь умереннее, в наш мозг (как в органическое «устройство по переработке данных»). Поэтому дело должно дойти до всё более ожесточённого столкновения религии (во всех конфессиях) с неумолимо наступающим прогрессом.

2. Дело дойдёт до осады отгородившихся на островах богатых государств, которые, прямо-таки штурмуемые толпами голодных и бедных, прибегнут не только к введению обязательной визы, чтобы положить конец наплыву беженцев. Глобальное решение этой проблемы (всё более бедные против всё более богатых) кажется мне в XXI столетии скорее нереальным. Сегодня ежедневно от голода умирают примерно сорок тысяч детей; это количество будет расти экспоненциально.

3. Дело может дойти до религиозных войн, хотя это сегодня может показаться кому-то безосновательным. Если богатые и дальше будут продавать диктаторам более бедных стран оружие на миллиарды долларов, дело может дойти также до обмена ядерными ударами, примерно как описано в романе «На берегу» Невила Шюта.

Кроме того, будут существовать государственно поддерживаемые формы терроризма и новые, все более беспощадные тактики борьбы с ним посредством государственной власти. Будут вестись криптографические, никогда открыто не объявляемые войны, и могут возникнуть интернациональные организации, которые пожелают всеми средствами обеспечить устранение определённых «препятствий на пути к своим целям». Наркотическая мафия – это сегодня только скромное начало подобной расширенной, преступной, но также и могущественной деятельности.

4. Будут проводиться легальные, полулегальные и нелегальные попытки сократить и замедлить рост населения, например, с помощью искусственно произведённых химикатов, которые можно добавлять в продукты питания, поставляемые странам «третьего мира», аэрозолей или тому подобного. Здесь возможны бесчисленные варианты, и их выбор и условия их применения, конечно, будут зависеть от того, где, как, кто, что изобретёт и искусственно произведёт.

5. Нужно обратить внимание на то, что Германия, до сих пор федеративная республика на Западе, выдаёт себя за миролюбивое государство, в чём не стоит сомневаться, но в то же время на территории этого государства есть сотни промышленных установок, которые производят ракеты, ядовитые газы, пушки, подводные лодки, целые фабрики по производству смертоносных орудий и last but not least детали машин и ноу-хау, служащие для строительства установок, которые могут произвести атомные бомбы или другое ядерное оружие.

Хотя вероятность превращения этого сильно любящего свободу государства в «настроенное совсем по-другому» и нельзя вычислить, но, несомненно, такое превращение длилось бы только очень короткое время до тех пор, пока Великая Германия могла бы предстать перед удивлённым миром. Я здесь не настаиваю на достоверности такого превращения, а только особо подчёркиваю его прагматическую простоту.

6. Возможно, Советский Союз будет существовать и дальше, но с настолько изменённой формой и содержанием, что будет иметь мало общего с ленинским первоначальным состоянием.

7. В богатых государствах будет наблюдаться параллельно с давно нам известной абсолютно новый вид безработицы, а именно такая, которая раньше позволяла выжить лишь немногим людям: миллиардерам, великим князьям, королевским принцам, богачам. Уже сегодня (в своё время журнал «Stern» выразил это весьма патетически) можно прочесть о том, какое это бремя, тяжёлая ноша, какая скука эта роскошь, почти граничащая с мечтой, ничего не делать, потому что можно делать что угодно и больше не нужно заботиться о выгодной работе. «Электронная пещерная эпоха» с её «автоматическим обслуживанием» и «исполнением всех желаний» станет формой рая, перемежающегося с адом. Так как тот, кто уже сегодня может выбирать из тридцати телевизионных программ, имеет проблемы, но тот, кто должен выбирать из трёхсот, будет казаться себе в некотором смысле обманутым и заблудившимся в джунглях.

То же справедливо для новой, то есть будущей, продукции порноиндустрии. Поэтому также будет существовать тяга к самоубийству (особенно от наслаждения), так как многие уже сегодня знают, что удовольствие от сильных наркотиков – это путь к самоубийству.

8. В общем и целом XXI век будет так же опасен, как и «интересен». Организованная преступность будет проводить в жизнь всё более совершённую тактику, приборы будут выполнять всё более безжалостные (насколько это вообще возможно) действия, а полиция, как и органы исполнения наказания, будут защищаться от этого тоже всё более изысканными способами.

Будут созданы новые виды тюрем, надзора за подозреваемыми (охрана без человеческого присутствия, или «незримая» охрана, определённых групп людей) и тому подобное. Если следовать простой логике, во многих странах будет снова введена смертная казнь: тот, кому вынесли смертный приговор, больше не сможет способствовать очередным преступлениям своих сообщников, например, заставить освободить задержанных, угрожая захватом заложников.

9. Во многих странах автомобиль технически погибнет в мучительных пробках. Появятся новые средства коммуникации и новые формы предприятий. Электрический автомобиль – это не выход из дилеммы транспортных пробок, так же, как и местно эксплуатируемое воздушное сообщение (только наивные люди воображают себе, что каждый гражданин мог бы владеть вертолётом, как сегодня автомобилем, так как в воздухе непрерывно случались бы тогда бесчисленные столкновения).

10. Будет создана искусственная жизнь и синтетические биопродукты.

11. Но в общем пропасть между богатыми и бедными будет увеличиваться, пессимисты снова предскажут конец света, а оптимисты сохранят свою веру в фаустовское в людях и отложат осуществление всех надежд человечества на XXII столетие.

Для экономики и финансовой системы эффективные прогнозы всегда имели большую ценность, но сегодня они стали для всех нас жизненно необходимыми. В то же время чрезвычайно сложно точно предсказать даже ближайшее будущее, поэтому появились определённые обходные решения. Издаются труды, которые предлагают всё «семейство прогнозов» разноплановой ориентации, чтобы каждый мог выбрать для себя то, что ему нравится. Но всё же я считаю бессмысленным этот туманный путь исследования будущего. Полное невежество лучше, чем лес неправильно установленных указателей. Нужно предсказывать что-то конкретное или же молчать.

Находясь в восточном районе Европы, мы живём в руинах, которые нам оставила утопия Маркса. Разработанное им «превращение в рай» человеческого существования, называемое коммунизмом, оказалось кровавой бессмыслицей, которая повергла народы в материальные и психосоциальные руины. Вот одно скорее анекдотичное объяснение нашего состояния. Когда правительство Аденауэра в послевоенное время по решению Всемирного еврейского конгресса и, в частности, Наума Гольдмана, переводило миллиарды создающемуся еврейскому государству в качестве компенсации за нацистское «окончательное решение еврейского вопроса», благодаря этому возникла большая часть хозяйственной инфраструктуры Израиля. Но это государство находилось (в момент становления) на практически пустом месте. Наследники коммунизма, напротив, живут в руинах, так как 70 % гипериндустриализации во всех восточноевропейских государствах были задуманы с целью изготовления оружия для советского «натиска на Запад». Собственно говоря, нужно было полностью разрушить тот колоссальный, но всё же устаревший производственный потенциал, но сначала это принесло бы только огромные затраты на разрушение и реорганизацию и породило бы армии безработных. Это делает предстоящие задачи особенно трудными.

Сначала нужно поставить диагноз нашему настоящему положению, если кто-либо хочет использовать его в качестве основы для оценки будущего. В восьмидесятых годах я попробовал предсказать время наступления советского коллапса с помощью приблизительных вычислений. Я продвигался следующим образом: 1. Ни одно государство не сможет сохранить свою стабильность, когда более 33 % его валового национального продукта инвестируется в вооружение. 2. Валовой национальный продукт СССР используется не на 12–13 % для производства всех видов оружия (по данным ЦРУ), а, должно быть, в два раза больше (примерно 25–26 %). 3. Полные затраты на производство оружия растут экспоненциально, что можно грубо рассчитать по публикуемым данным, например, сравнивая стоимость изготовления среднестатистического истребителя (лёгкого самолёта) 1916, 1941 и (истребителя-перехватчика) 1990-х годов. Экспоненциальные кривые уменьшения валового национального продукта, увеличения стоимости оружия и очень неточно, «на глаз» определённого износа производственных мощностей в СССР дали в точке пересечения годы 2010–2020 как годы советского коллапса. Сейчас Москва сделала достоянием гласности информацию, что военный сектор проглотил более, чем 30 % валового национального продукта. То есть ЦРУ ввело меня в заблуждение, и поэтому коллапс наступил примерно на тридцать лет раньше.

Восточная Европа находится в порочном круге. Крупный капитал Запада говорит: сначала стабилизируйтесь политически и постройте честную рыночную экономику, тогда мы придём с большими инвестициями. Но Восток говорит: без ваших миллиардов мы не можем достичь ни экономической, но политической стабильности рынка. Это патовое положение, усугубляющееся националистично-ксенофобскими вспышками всеобщей ненависти. Три года назад я составил очень краткий прогноз для журналов «Le Débat»[27] и «Trans Atlantik»[28]. Там я объяснил, что в посткоммунистической Европе могут разразиться гражданские войны, а в Германии даже возникнуть тоталитарные течения. Сегодня нельзя довольствоваться сознанием того, что я был прав. Намного важнее объяснение того, на чём основывались мои прогнозы. А именно: я думаю, что когда настоящее положение вещей (Status praesens) рухнет, массы будут, так сказать, совершенно инстинктивно искать поддержки и найдут её в положении, которое было прежде (Status quo ante fuit). Поэтому словаки «вспоминают» о Словакии Третьего рейха, хорваты – о государстве Анте Павелича, молодые немцы из восточных федеральных земель – о нацизме (тем более, что экс-ГДР была «заморожена» на протяжении примерно 45 лет), и мы имеем дело с «синдромом оттепели» как социальной, так и политической, последствия которого отчасти могут также перескочить на бывшую федеративную республику.

В такой великой державе, как США, которая осталась сегодня одна на мировой сцене, мы наблюдаем кризисные потрясения: небывалых размеров дефицит бюджета, серьёзные дилеммы в школьном образовании и банковском деле, в промышленности, в энергетической политике, сомнительные «достижения» администрации Буша, а на мировой арене страна втянута в кувейтский кризис, бомбу Саддама, дуэль аравитян с израильтянами и растущую урбанистическую катастрофу. Хотя Япония и остаётся стабильной, но она слишком мала, чтобы смогла играть ведущую роль в мире. И к этому надо добавить неописуемую бедность третьего мира.

Ранее сказанное должно служить нам трамплином для взгляда в отдалённое будущее. Доклад Римскому клубу в этом году был для меня большим и печальным разочарованием[29], потому что всё, что там говорится в первой диагностирующей части, – это прописные истины, хорошо известные каждому прилежному читателю ежедневной прессы, а то, что требуется во второй части, названной «Стратегии решений», является лишь букетом из благих намерений, исполнение которых, само собой, смогло бы излечить нашу глобальную бедность.

В докладе почти не говорится о том, как можно перевести те стратегии в активную совместную работу государств и народов. Так как мы, несомненно, нуждаемся в разоружении, но не только в частичном разоружении, и, безусловно, нам нужны новые источники энергии, но мы не знаем такие, которые могли бы заменить в глобальном масштабе традиционные источники энергии, включая ядерную энергию, и мы знаем о том, что такие глобальные проблемы и кризисы, как климатический, демографический «взрыв» и т. д., могут быть решены только на межгосударственном уровне. Но мы и дальше не знаем, как можно создать мировое правительство, мировую полицию и мировое контрольное подразделение, мировой закон о защите беженцев и т. д. Мы вообще не знаем, каким образом нужно сделать всё необходимое, и сверх того, совершенно не знаем, как это можно было бы сделать быстро и скоро, а именно до порога тысячелетия, и это должно было бы заставить нас, вопреки пословице «о чём не знаю, о том не горюю», очень даже «горевать».

Таким образом, хотя человечество и будет отчаянно пробиваться в следующее столетие, но вместе со своими локальными войнами, а также гражданскими войнами, с огромным бременем лопнувшей советской империи, с Соединёнными Штатами, которые должны будут констатировать, что свойственный им демократическо-президентский порядок всё сложнее приспосабливается к новым мировым условиям.

При этом мы должны будем наблюдать и испытывать постоянное ускорение изменений во всех сферах жизни. А именно:

1. В науке наше знание превзойдёт наше невежество, и притом быстрее, чем господствующие в природе законы. Одновременно в этом невежестве зарождаются зачатки нового знания о биологических жизненных процессах, заметное по таким проектам, как «Human Genome Project», при поиске «синтеза искусственной жизни» в генной инженерии и т. д. Новая эпоха может принести с собой новую, возможно, исторически самую грандиозную индустриальную революцию, в виде биотехнических полномочий над жизнью и её никогда ранее не существовавшими производными. Здесь подобное достижение я могу выразить только таким предложением. До сих пор во всех наших производственных процессах имело место неизбежное деление. С одной стороны у нас был инструмент, произведённый руками человека, с другой стороны объект, который нужно обработать, сырьё. Жизнь не знает такого разделения на две части, из «генетического слова» наследственного вещества непосредственно получается орган, который нужно создать, организм: овладение такой биотехникой откроет новую эпоху в земной истории.

2. Мы уже приближаемся к состоянию всеобщего перенасыщения на потребительском рынке. Хотя для дальнейшего роста производства могут открыться огромные свободные территории Востока, но сначала следовало бы запустить тамошнюю разрушенную экономику с её проржавевшей инфраструктурой с помощью серьёзных капиталовложений, но это рискованно, потому что существует уже упомянутый порочный круг. Но так называемое перенасыщение заметно во многих сферах жизни. Запад вплотную приблизился к транспортному инфаркту, никакое дальнейшее строительство автомагистралей не может защитить от «паралича длительных пробок», по меньшей мере в среднесрочной перспективе. Это справедливо также для положения многих других вещей и является результатом следующего пути развития: ускорение в технических инновациях наскочило сразу на несколько барьеров. То, что в принципе можно сделать и можно было бы пустить в продажу, нуждается в огромных затратах на обновление, как в производстве, так и в потреблении, так как всё «старое» должно быть просто пущено на слом или выброшено на мусорную свалку, начиная с телевизора и заканчивая автомобилем. Это в итоге ведёт к росту затрат, требует переподготовки персонала и, в конечном счёте, испытывает политико-социальное сопротивление. Это особенно касается самых богатых стран.

3. Хотя согласно последним открытиям палеонтологии и геологии земная жизнь началась четыре миллиарда лет назад, но на протяжении 85 % этого промежутка времени существовали только примитивные одноклеточные организмы, и только примерно 850 миллионов лет до нашей эры как возникли многоклеточные организмы, и притом только потому, что благодаря совпадению различных изменений глобальных условий содержание кислорода в земной атмосфере увеличилось сначала в десять раз, а потом в двадцать раз, тем самым достигнув своего сегодняшнего значения. Изменения климата, которые начались в результате человеческой деятельности примерно сто лет назад и которые, как «всё остальное», всё сильнее ускорялись, бросают огромный вызов нам и нашим потомкам. В частности, использование кислорода может являться суицидальным компонентом для всех дышащих. Уже только поэтому мы также нуждаемся в источниках энергии, которые не связывают молекулы кислорода, как уголь и углеводы.

На мои вышеизложенные утверждения можно было бы ответить упрёком: как я могу заниматься только тем, что ожидает человечество, возможно, в третьем тысячелетии, когда речь, скорее, должна была бы идти об изменениях, ограниченных во времени, а также в пространстве нашим Востоком!

Мой ответ на это исходит из моего опыта. Тридцать лет назад я попытался предсказать в небеллетристическом произведении «Сумма технологии», что можно было бы вычленить в качестве осуществимого вплоть до технологического из всего так называемого концептуального горизонта мысли. Большая часть из содержимого этой книги, прежде всего, в биологической и технической области, до сегодняшнего дня уже осуществилась, по меньшей мере, в виде первых шагов. Для меня это означает, в первую очередь, осознание того, насколько я недооценил реальный темп информативно-инструментального ускорения всеобщих человеческих действий и творений. И из этого я сделал следующий вывод: можно решаться на долгосрочные прогнозы, ибо впоследствии они могут оказаться вполне краткосрочными.

Экспоненциальная кривая роста катапультирует нас в новое, ещё никогда не обитаемое место в нашей истории, где бросаемые человеку вызовы носят характер исключительных угроз и исключительных возможностей. В «Сумме технологии» я уже тридцать лет назад написал, что было бы невозможно добраться до атомного века, если бы ему не предшествовали века угля и электричества, и индустриальная революция была бы невозможна, если бы не было карбона, такого геологического периода, когда в утонувших, обугленных лесах были заложены на хранение запасы солнечной энергии. Сейчас мы должны мыслить как раз вековыми, очень долгосрочными измерениями, чтобы представить себе очерёдность открытий и изобретений, так как не то, чем мы сегодня располагаем, будет формировать наше будущее и определять, стать ли ему человеческим жилищем или братской могилой, но то, как наш разум, наша изобретательность в правильной последовательности повёрнут к лучшему глобальные изменения.

Первоисточники опубликованного выше:

Жизнь во времена СПИДа – Lem S., Leben in der AIDS-Zeit. – Züricher Fabrikzeitung (Zürich), 1988, nr 48.

Попытка прогноза до 2000 года – Lem S., Versuch einer Prognose bis zum Jahr 2000. – Aus: Insel-Almanach auf das Jahr 1991. – Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1990, s.13–20.

Предварительный анализ XXI века – Lem S., Vorschau auf das nächste Jahrhundert. – Metall (Frankfurt am Main), 1990, Jubiläumsausgabe, s.7–10.

Исключительные угрозы и возможности будущего – Lem S., Die Zukunft hält einmalige Bedrohungen und einmalige Chancen bereit / Das Science Fiction Jahr 1994. – München: Wilhelm Heyne Verlag, 1994, s.488–494.

Цитата из моего доклада: «Земля – это своего рода гомеостат, стабилизированный по сезонам, преобладающим температурам, размеру и составу атмосферы, поверхностным водам и т. д. Размеры, поддерживаемые в определённых интервалах, называются параметрами. Побочным, нежелательным результатом деятельности человечества является медленное смещение параметрических величин (из интервалов многовековой нормы), которое эти «прежние параметры» преобразует в переменные, зависимые от нашей деятельности. Пока «только биосфера» обеспечивала стабильность основных параметров, глобально и быстро ничто измениться не могло. Однако, чем более явно параметры, данные природой, человек преобразует в переменные, зависящие от его действий, тем большую он должен нести практическую ответственность за сохранение жизни в благоприятствующих условиях. Или, кратко, “растёт его ответственность за его же судьбу”» [8].

Так я писал тогда. Позже заметил, насколько был прав, и насколько мало или вообще никак человечество не заботится о процессах, которые превращают эти параметры в переменные, и это потому, что задача контроля и противодействия обычно является наднациональной и не управляется непосредственно рыночными законами, а какого-либо наднационального правительства у нас нет. Его имитация, ООН, может очень немногое; такие мероприятия, как «Саммит Земли» в Рио-де-Жанейро [9], – это история о благих намерениях, которыми вымощена дорога в ад.

1. Распад СССР преобразовал двухполярный мир (коммунизм против демократии) в многополярный мир, хаотично раздираемый конфликтами (пока локальными). Этот мир, по иным причинам ставший миром «холодной войны», также не имеет ни головы, ни средств для спасения человечества (то есть самого себя).

То, что лежит за пределами правительственных полномочий и амбиций политиков, не имеет значения так же, как и то, что лежит за биологическим пределом активных поколений в настоящее время. Après nous le déluge: после нас хоть потоп.

Биосфера планеты подвергается перегрузкам, а те, которые вызваны «демографической бомбой», создают множество дилемм и опасностей, уже признанных некоторыми экспертами как неодолимо ведущие к коллективному планетарному самоубийству в конце XXI или в XXII веке. Последними результатами конференции Римского клуба стал ряд исследований и расчётов, показывающих, что следовало бы сделать. Осознавая разрыв между «хотеть» и «мочь», то есть между тем, что необходимо, и тем, что возможно, и учитывая это, приведу свои дальнейшие выводы.

2. История развития Homo sapiens насчитывает более миллиона лет. Его разум, сформированный в ходе естественной эволюции, действительно смог выйти за рамки задач палеолита и неолита, что привело нас к атомной, космической и интеллектронной эпохам, но основным ограничением познавательных и творческих способностей этого разума является невозможность моделировать и решать такие задачи, которые являются чрезвычайно многофакторными. Историческая очерёдность достижений в познании и технологии, в теории и практике сильно зависела от того, удавалось ли поставленную перед нами задачу свести (разбить насколько возможно) к минимальному числу факторов.

Эта особенность характерна для всех областей человеческой деятельности. Например, она приводит к снижению эффективности политиков по мере того, как возрастает сложность задач, создаваемых цивилизацией. Эта наша изначальная слабость обуславливает, например, невозможность дать точные прогнозы в таких разных областях, как климатология, экономика, космология, энергетика, не говоря уже о «науке», которой считает себя политология. В физике есть законы, которые не вызывают сомнений. В политологии каждый найдёт то, что захочет. По этой причине политические события в истории (например, крах СССР), климатические и экономические явления обычно происходят неожиданно для человечества.

3. Поэтому в конце ХХ века становится актуальным создание глобалистики, то есть дисциплины, всеобъемлюще и транснационально исследующей общепланетарные и, следовательно, общечеловеческие дилеммы. Наступление эпохи наших великих помощников: компьютеров и информатики – ситуацию может постепенно на этом фронте улучшить, но в обозримом будущем мы не обеспечим радикальный прорыв. Впрочем, если бы созданное одним французским доминиканцем в 1948 году видение «машины для управления» было технически осуществимо, кто передал бы этому механическому автократу власть и всю ответственность за нашу судьбу? Однако необходимость глобалистики представляется мне бесспорной. XXI век станет величайшим историческим вызовом для человека разумного с тех пор, как он возник. Так уж случилось, что самопроизвольная, независимая от человека активность земной биосферы нас не спасёт. Либо спасём себя сами, либо ничто нас из западни не вытащит. Tertium, к сожалению, non datur.

4. Не будучи, конечно, сверхчеловеком, я не могу охватить и систематизировать все угрозы и опасности, которые нас ожидают (также и за моим жизненным горизонтом). Я должен опустить всё, что кажется менее существенным, а то, что важно, включить в понятие, всё решающее. Речь идёт, конечно же, о проблеме демографии, то есть увеличении числа людей на планете, которая не растягивается. Возраст человечества – более миллиона лет – это крошечная часть почти четырёх миллиардов лет существования жизни на Земле. В этом масштабе увеличение народонаселения за последние сто лет является необычным феноменом и становится опасным. Конечно, расчёты, согласно которым через тысячу лет при двух процентах ежегодного прироста наша планета будет «разбухать» от человеческих тел со скоростью света – это забавы математиков. Смирившиеся демографы говорят, что рост смертности, вызванный голодом в третьем мире, болезнями и т. д., попросту замедлит рост продолжительности жизни. Вот здесь уже и пришло время объяснить, что я понимаю под названием SEX WARS.

5. Во-первых, так можно понимать сражение, которое ведёт ВИЧ – вирус иммунодефицита человека – с нашим видом в мировом масштабе. Думаю, что каждый может признаться, что (по крайней мере) три явления последней четверти ХХ века превратили горы футурологической литературы в горы макулатуры. Представьте себе, что кто-то в 1981 году утверждал бы, что:

а) Через 10 лет без войны, без масштабных кровавых битв и фактически без видимых и гигантских потрясений исчезнет Советская империя.

b) Что среди всего человечества начнёт распространяться такой вирус, который даёт 100-процентную смертность (но только после «инкубационного» периода продолжительностью до 10 лет после заражения), против которого нельзя создать вакцину, и спустя 10 лет работы крупнейших лабораторий и учёных никакое лекарство не будет создано, будь то формирующее иммунитет против вируса или излечивающее СПИД.

c) Что Римская церковь, объединяющая миллиард людей на Земле, будет de facto действовать в качестве союзника этого смертоносного на 100 % вируса, признавая грехом применение презерватива, единственного до сих пор способа уменьшить риск заражения при копуляции, и никакие аргументы не смогут исключить её из альянса.

Кто огласил бы вышеприведённую троицу, был бы из футуролога переименован в сумасшедшего, но ведь именно эти события и произошли.

Доктор Якоб Сигал из Берлина времён ГДР пытался доказать тезис, что вирус был «браком» в работе американских биологов, у которых это синтезированное ими «биологическое оружие» ускользнуло: я получил от него в Вене обширный реферат, написанный в подобном духе, но уже известно, что некоторые протовирусы, от которых произошёл ВИЧ, существовали 100–200 лет назад. Тем не менее, усиленно и усердно пренебрегаемый, а в прессе и в правительственных кругах иногда даже отрицаемый вирус теперь распространился настолько, что «Time» в номере о конференции по СПИДу на обложке пишет: «Losing the battle»[31].

Что значит поражение в битве с вирусом? На 2000 год пессимистические прогнозы дают более ста миллионов инфицированных. Если бы кто-то захотел сократить количество живущих людей, то, конечно же, начал бы «войну с плодовитостью человека» там, где темпы демографического роста самые высокие (например, 2,8 % на Филиппинах), а не там, где темпы низкие или, как в Германии, уже колеблются около нуля (или даже ниже). И действительно, вирус в Таиланде, в дальневосточной Азии, в Африке имеет чёткую тенденцию к снижению темпов демографического роста до нуля! И раз так, то что будет лет через 50? В 1984 году в мировых лабораториях нам обещали создать вакцину или лекарства в течение четырёх или наибольшее пяти лет. Теперь о сроках ничего не слышно.

Предположение о том, что если не человеческий замысел, то некая биосферная реакция привела к появлению этого вируса, настолько сильно утвердилось, что в Вене я спросил профессора Манфреда Эйгена, можно ли такого рода связь (например, промискуитизм с созданием-синтезом вируса) считать вообще возможной. Конечно, не в том смысле, что «биосфера пошла в контратаку» (человеком nota bene постепенно уничтожаемая, потому что ежедневно многие виды растений и животных исчезают навсегда), ибо она не является «размышляющей стороной». Только в том смысле, в котором могут сойтись две комплексные независимые переменные. (Сказать, что подобно тому, как оттолкнутый маятник, возвратившись, может разбить голову, – это было бы символической примитивизацией явления.) Эйген категорически отрицал возможность какой-либо причинно-следственной связи. Если кто-то во сне увидел дорожную аварию, в которой был ранен при столкновении автомобилей, а утром это и происходит, причинно-следственная связь будет считаться фикцией, если только жертва не чувствовала себя плохо и во сне, и наяву во время управления автомобилем…

Однако если взять географическую карту мира и одним цветом раскрасить страны с самой высокой долей населения, заражённого ВИЧ, а другим цветом – с самым низким уровнем жизни, наложение цветов будет на удивление частым. Вирус убивает третий мир по-своему, так как это первая неизлечимая пандемия в истории, вызванная ретровирусом рода lentivirinae. В мире нет области, куда бы не проникала порочность, даже значимых политиков. Когда споры о первенстве в открытии ВИЧ между американцем Галло и французом Монтанье были в разгаре, Министерство здравоохранения США своим давлением сделало невозможным издание уже готовой к печати книги о СПИДе под авторством доктора М. Коха, в то время эксперта по вопросам вируса в баварском правительстве при министре Гаувайлере. Вся переписка, вместе с ксероксами американских угроз, у меня есть. Но не будем о подлости.

Вирус действует так, как если бы вёл SEX WAR с видом Homo sapiens, потому что он передаётся главным образом половым путём. Можно брать на исследование кровь, которую переливают больным гемофилией, но без секса наш вид существовать не может. Поэтому Церкви в области натурализма (и пренатальных тестов) придётся изменить свою позицию, вопрос только когда (а не «да» или «нет»). Речь идёт о разнице в количестве жертв, а не о самой проблеме. Существует грех бездействия, тяжёлый, когда бездействие имеет смертельные последствия.

Предотвращение заражения всеобщим безбрачием, естественно, невозможно. «Кондомизация» замедляет экспансию вируса, но на длительном временном промежутке от распространения пандемии не спасает. Математические модели показывают, что СПИД не расширяется по гиперболе, то есть не демонстрируют чисто экспоненциальный рост, но, однако, эпидемия ускоряется, и если в 2000 году количество заболевших будет больше 100 миллионов, то к концу ХХI века их число может превзойти 400 миллионов.

Точные прогнозы невозможны по двум причинам:

– Вакцина не будет создана в ближайшее время главным образом благодаря свойству, называемому антигенным дрейфом вируса, его мутабельности. Как правило, ежегодные эпидемии гриппа вызывают два или три его разных вируса: поэтому разными должны быть и вакцины. Мутируемые антигенные оболочки ВИЧ обычно каждый раз различны, и потому вакцина должна быть в некой мере «прогностически всесторонней», то есть защищать от вирусов, которые быть может когда-нибудь возникнут. Это невозможно так же, как создание системы, гарантирующей выигрыши в Монте-Карло.

– Лекарство, определённым способом разрывающее цепь вирусных изменений там, где работает так называемая обратная транскриптаза, может быть создано с эффективностью порядка 85–90 % (то есть не как азидотимидин с чудовищными побочными эффектами и эффективностью, возникающей только вследствие его конкурирования с вирусом на «очередном шаге синтеза»). В этом случае, разумеется, была бы возможна благословенная победа, может быть, с помощью нескольких разных препаратов именно с эффективностью «в победе над вирусом» в 85–90 % случаев. Тогда бы и вирусное уничтожение вида Homo ушло бы с повестки дня. Однако мы не можем предсказать, когда таким путём мы победим этот вирус, потому что на самом деле фармакология вместе с медициной почти с любыми видами вирусов ещё справиться не в состоянии.

Добавлю, что быть может благонравные и набожные люди про себя думают, что вирус сотрёт с лица Земли всех педерастов, содомитов, порноманов, «распутников», а в живых останутся исключительно верные, благонравные супруги с такой же благонравной детворой. По сравнению с этой райской картиной коммунизм, построенный согласно учению Маркса и Ленина, был бы чем-то по-детски простым. Вирус распространяется и гомо-, и гетеросексуально, а также даёт мутированные разновидности с более высокой инфекционностью и вирулентностью, вот недавно «помог» мутациям туберкулёзной палочки (tuberculosis), усиливая её устойчивость к ранее эффективным лекарствам. Вирус не стоит на месте, ожидая убийственный для него, а для нас безвредный яд. Он будет распространяться, даже если все станут благонравными, что nota bene невозможно. Из этого следует вывод, что SEX WARS также в другом, более удивительном смысле, окажутся необходимыми в будущем.

Прогноз SEX WARS. 1. Если удастся (хотелось бы побыстрее) победить ВИЧ, то произойдёт демографический рост (в настоящее время есть районы в Африке, из-за СПИДа уже уподобившееся крупным кладбищам). Если к 2000 году вирус победит и убьёт 120 миллионов человек, кривая демографического роста всё равно будет идти вверх, поскольку ежегодно прибывает от 70 до 80 миллионов человек. Можно отметить, что две мировые войны в совокупности поглотили 60 миллионов жертв (вместе с жертвами «коммунистического строительства» и Regnum Hitlerianum[32]). Эти потери, нанесённые на кривую роста населения, будут выглядеть как почти незаметные зубчики. Иначе говоря, репродуктивная сила нашего вида более мощная, чем гекатомбы, которые, желая или не желая, этот вид сам на себя навлекает.

2. Именно поэтому я предвижу растущую необходимость торможения рождаемости, то есть биотехнологическую деятельность, которую также буду называть SEX WARS. Её можно понимать (к сожалению) по крайней мере двояко. Сперва так, что под воздействием псевдогормональных средств рождаемость будет уменьшаться. Я бы назвал это демопрессивной деятельностью: например, путём добавок в питьевую воду, в пищу, в атмосферу и т. д. Возможны разнообразные способы для внедрения.

Только для примера, чтобы было ясно, и это никакой не прогноз, скажу: в зерна пшеницы, или риса, или маниоки и т. д. вводятся гены, которых не было в естественном состоянии. Затем эти гены (или их биохимические производные) переходят в муку, хлеб и т. д., чтобы привести, например, к сокращению периода фертильности у женщин (скажем, только с 19-го по 25–26-й год жизни) или к установлению для женщин такого же типа репродуктивной способности, которую имеют все млекопитающие (oestrus, то есть течка, например, два раза в год в течение 3 недель). При этом обычная сексуальная жизнь останется не затронутой, таким образом изменённая норма организма не повлияет на психику: просто менструация будет намного реже, чем сейчас. Или гены могли бы не затрагивать частоту периодов, но могли бы изменить процент оплодотворяемых яйцеклеток (зигот), которые способны внедриться в мембрану внутри матки. Как показали исследования, проведённые по обеим сторонам океана, post coitum[33] около 40 % оплодотворённых яйцеклеток удаляются из женского организма. Было бы достаточно, чтобы соответствующие гормоны увеличили процент удаляемых до 60 или 70, и демографический рост уменьшился бы (там, конечно, где соответствующая демопрессия была бы массово внедрена, например, через воду и т. д.).

40 % удаляемых яйцеклеток – это нормальное положение вещей, так как при весьма сложном процессе слияния ядра сперматозоида с ядром яйцеклетки (пишу не для экспертов) происходят «ошибки», и удаление – это результат так называемого «очищающего отбора». Тем не менее, существует почти 2000 дефектов, которым подвержен плод (почти повсеместно известен синдром Дауна: это результат дублирования хромосомы, особенно у женщин перед климаксом). Большинство из них не поддаётся излечению: отсюда необходимость проведения пренатального тестирования. Поскольку мы уже знаем, что препарат RU486 не только вызывает выкидыши, но и лечит определённые типы опухолей (груди и глиальной ткани мозга), можно рассчитывать на аналогичную многофункциональность будущих псевдогормонов. (Например, были обнаружены такие хлорированные инсектициды, которые вызывают у птиц, питающихся насекомыми, снижение фертильности, маскулинизацию самок и феминизацию самцов). Одним словом, будет можно – не знаю, на счастье или на несчастье нашего вида – сделать многое.

3. Не знаю, на несчастье ли тоже, потому что я уже упоминал о иной форме SEX WARS. А именно: общества, с такой точки зрения рассмотренные, наверняка подобной трактовкой не будут довольны. Обычаи, религиозные убеждения и, наконец, просто экономические потребности требуют увеличения численности потомства у многих народов. В то время как богатые и зажиточные разными способами уменьшают количество детей, приходящихся на супружескую пару – даже ниже минимума простого воспроизводства (2,1 ребёнка статистически на пару мужчина-женщина), бедные часто хотят иметь много детей. Иначе кто будет помогать им в работе сейчас и поддерживать в старости? Из этого могут возникнуть такие SEX WARS, которые станут противодействием, например, со стороны стран третьего мира, и будут иметь цель сделать невозможным выборочное применение демопрессии государствами, способными на это.

4. Так как в этот раз я пишу не для экспертов, то не могу полностью опустить морально-политическую сторону. По моим подсчётам (primo), всё равно, будет ли удвоение человечества происходить за 35, 40 или 60 лет. Ведь не о том идёт речь, чтобы мы себе говорили снова après nous le déluge, даже если этот потоп будет человеческим.

Secundo, если питать себя фантазиями вроде создания «внеземных колоний», то необходимо сегодня посылать в космос около 10 000 человек в час, в то время как наиболее продвинутым в астронавтике американцам удаётся отправить в космическое путешествие около дюжины человек в год.

Tertio, в XXI веке исчезнут практически чуть ли не все неодомашненные виды животных – в результате побочных эффектов роста населения.

Quarto, контратака сообщества, подвергшегося демопрессии, может иметь губительные последствия для всех живущих. Богатые не будут себя чувствовать уверенно в крепостях стран, строящих стены для защиты от «беженцев». Теоретически можно совершить экоцид в тысячу раз больший, чем поджог Саддамом нефтяных скважин Кувейта. Можно «брать в заложники» зелёные растения, без которых не будет кислорода, а без кислорода не будет жизни на планете. (Каким образом? Основным поставщиком кислорода является не зелёная мантия континентов, а океанические водоросли, или фитопланктон. Кто сможет угрожать уничтожением планктона, окажется в сильнейшей позиции для шантажа и торговли. Как убить планктон? Пусть об этом думают любители описания и смакования «конца света». Я к ним не принадлежу.)

Quinto, или last but not least, коллапс цивилизации наступит не тогда, когда два миллиарда человек заболеют СПИДом, но намного раньше. Точно так же, как бессмысленно объявлять, что через 100 лет на каждого будет приходиться только полтора квадратных метра земли, бессмысленно провозглашать, что мировая медицина «выдержит» лечение миллиардов пациентов, больных СПИДом. Уже сейчас во многих странах взрыв стоимости поражает медицину. Не многие люди в состоянии оплатить всё более дорогостоящее, всё более современное лечение.

В конце этого пункта я должен подчеркнуть, что сторона, способная биотехнологически приступить к операции демопрессии, не сможет её сегодня реализовать, поскольку это будет в корне противоречить морально-политическим канонам современного мира. Сторона, «вооружённая демопрессийно», не осмелится начать SEX WARS из-за морального сопротивления, социальных последствий не только атакованной стороны, но и собственного общества. Операция криптодемопрессийная, если возможна, после обнаружения может вызвать непредсказуемые последствия, шок может привести вплоть до «обычной» войны или упомянутого экоцида.

1. Я не занимался в приведённом выше прогнозе никакими футуристическими спекуляциями, которые дали бы возможность установить какие-то календари открытий, изобретений и т. д. В этом отношении футурология уже достаточно предоставила поводов для смеха. Я пытался определить берега и границы нашей жизни на Земле. High Definition Television и автомобили с парусом или с аккумулятором можно иметь или не иметь. В миллиардной толпе больных СПИДом и/или умирающих от голода жить не получится.

2. Демопрессийные средства найдутся. Не знаю, сказал ли достаточно чётко, что вирус таким средством для подобного применения не является. Этот вирус или его потомство рано или поздно убьёт нас, и этого уже достаточно для объяснения, почему наука должна с ним сражаться в первую очередь. Того, кто утверждает, что все умрут наверняка, нельзя назвать «исследователем будущего». Таких притязаний я не имею. Я опустил вопрос затрат, потому что оценка, с одной стороны определяющая, сколько стоит поддержание жизни голодающих масс, а с другой – сколько следует инвестировать в эффективное (хотя и периодическое) бесплодие, является вопросом, сильно связанным с этикой. Конкретно: с моральной интуицией и политическими расчётами лиц, принимающих решения, от которых будет зависеть операция SEX WARS.

3. О том, что мы делаем меньше, чем необходимо, и такие съезды, как в Рио, – это имитация деятельности, в действительности знают все, кроме тех, кто не хочет ничего знать. Ускорение изменений к худшему, последствия воздействий на биосферу прекрасно видны. Есть признаки изменения климата (засухи и ураганы между 20-й и 50-й широтами в Северном полушарии, что я предсказывал два года назад, опубликовав это в «Insel Almanach», но точность этого прогноза меня не радует), состава атмосферы (в городах-мегаполисах, например в Мехико, процентное содержание кислорода не только во время смога падает ниже 17 %, хотя норма составляет 20,08 %), умирание территории морских биотопов, отравление земли, новые опасные заболевания и т. д. Имеем технологический «прогресс», ведущий к инфарктам-пробкам (моторизационный, угрожающий уже авиации «инфаркт» околоземного пространства, представляющего собой разлетевшуюся мусорную кучу постастронавтических отходов). Список можно продолжить. Автомобильные катализаторы замедляют отравление, но не устраняют его. Стопроцентно «безвредной» энергетики нет и не будет, потому что безаварийных технологий не существует, и возврат к «деревенской эпохе» может быть только через какой-то вид SEX WARS (или через какой-то способ уничтожения миллиардов людей).

Конечно, в качестве альтернативы остаётся лессеферизм[34]: пусть внуки беспокоятся. Этот выход, вполне вероятный и в то же время циничный, не является утешением. Глобалистика нам нужна, чтобы спасти человечество.

1. В письме от 04.06.1992 г., подписанным Михаилом Горбачёвым, говорилось: «Уважаемый Станислав Лем! 14–15 июля с. г. в Москве, в Международном фонде социально-экономических и политологических исследований (Горбачёв-Фонд) проводится конференция «К новой цивилизации». Цель проекта дать оценку современному состоянию международного сообщества и вероятным путям его развития в предстоящие годы. Ваше присутствие, как признанного «специалиста по будущему», помогло бы придать встрече особое звучание. Вашей книгой «Сумма технологии», футурологическими и философскими статьями Вы дали возможность по-новому взглянуть на перспективы развития человечества. Я надеюсь, что на конференции мы сможем услышать Ваши соображения на этот счёт. К сожалению, подготовка конференции осуществляется в сжатые сроки. Если по какой-либо причине Вы не сможете прибыть в Москву, мы были бы рады получить Ваше мнение по обсуждаемым вопросам в форме доклада. Он будет опубликован в изданиях фонда. С наилучшими пожеланиями, М.С. ГОРБАЧЁВ».

2. Lem S., Świat i Polska. – Kultura (Paris), 1992, nr 5, s.3–18. Это же: Sex Wars, czyli Świat i Polska. – В книгах: Lem S., Sex Wars. – 1) Warszawa: NOVa, 1996, s.7–26; 2) Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2004, s.5–20; 3) Warszawa: Agora SA, 2009, s.5–19.

3. Лем С., Планета Земля. Век XXI / Перевод с польского К. Душенко. – Комсомольская правда (М.), 1992, № 125 (11 июля). Оригинал на польском был опубликован значительно позже: Lem S., Planeta Ziemia, wiek XXI. – Nowa Fantastyka (Warszawa), 2001, nr 9.

4. В сопроводительном письме от 19.06.1992 г. Станислав Лем – на русском языке – написал: «Уважаемый Михаил Сергеевич, отвечая на Ваше любезное письмо от 4/06 с. г., шлю Вам, то есть в фонд Вашего имени доклад – согласно Вашему желанию – через моего постоянного переводчика К. В. Душенко, с тем намерением, чтобы в Ваши руки сразу попал русский перевод моей статьи. Надеюсь, что мне будет дозволено опубликовать этот довольно-таки спорный доклад в польской прессе – после 15 июля с. г. С большим уважением, St.Lem».

5. После получения текста в письме от 07.07.1992 г. от Михаила Горбачёва было сказано: «Уважаемый доктор Лем! Благодарю Вас за очень интересный материал для нашей конференции. Прочитав его, особенно пожалел, что Вы не сможете приехать на нашу конференцию. Но я надеюсь, что осенью или в начале следующего года Вы всё же побываете у нас. Мы могли бы организовать Ваше персональное выступление в Горбачёв-Фонде и пригласить на обсуждение лучших российских учёных. В любом случае рассчитываю на сотрудничество с Вами по этой важной теме. Вы, безусловно, вправе публиковать свою статью даже и до 15 июля, но желательно со ссылкой на нашу конференцию. Думаю, она заинтересует и нашу прессу. Жму Вашу руку и надеюсь видеть Вас гостем Фонда. М. ГОРБАЧЕВ».

6. Lem S., Sex wars (Ludzkość w XXI wieku). – Tygodnik Powszechny (Kraków), 1992, nr 38.

7. Лем С. По поводу проблемы внеземных цивилизаций. – В книге: Проблема CETI (Связь с внеземными цивилизациями). – М.: Мир, 1975, с. 329–335. Текст Станислава Лема опубликован в качестве приложения к материалам I Международной конференции по проблеме связи с внеземными цивилизациями, Бюракан, Армянская ССР, сентябрь 1971 г. Станислав Лем получил официальное приглашение на участие в этой конференции, но из-за бюрократических проволочек польских чиновников, вовремя не оформивших необходимые документы (в том числе заграничный паспорт), не смог прилететь, хотя хотел и собирался.

8. В опубликованном указанном выше тексте точно такой цитаты нет (но есть фрагменты, подходящие по смыслу): скорее всего Станислав Лем цитирует какой-то сохранившийся черновик доклада, не полностью соответствующий опубликованному, либо доклад публиковался с сокращениями.

9. Конференция ООН, состоявшаяся 3–14 июня 1992 г. и принявшая «Рио-де-Жанейрскую декларацию по окружающей среде и развитию». Этой конференции Станислав Лем посвятил статью «Проблемы с планетой. “Саммит Земли” в Рио» (Lem S., Kłopoty z planetą. «Szczyt Ziemi» w Rio. – Tygodnik Powszechny (Kraków), 1992, nr 25), которая заканчивается словами: «Бразильский саммит является сигналом для враждующих, конфликтующих землян, о судьбе которых можно сказать только одно: либо мы все спасёмся для лучшего мира, либо погибнем, а концепции спасения, представленные в форме «колонизации Солнечной системы», являются неосуществимой утопией. Если сказанное ранее пахнет апокалипсисом, кроме фактов у меня ничего, к сожалению, нет для своего оправдания».

На этот вопрос я часто давал расплывчатые ответы.

После введения [13 декабря 1981 года] в Польше военного положения я с семьёй жил в Австрии, в Вене, в арендованном, очень хорошем доме. Самой прекрасной частью дома был сад, а в том саду росли очень вкусные сливы. Таких вкусных слив у нас в Польше нет, потому что им требуется более тёплый климат.

Однако вопросы климата оставим в стороне, хотя они меня очень занимают. Я считаю, что на земном шаре уже давно происходят изменения климата. Изменения происходят не только на севере и на юге, но и в нашем умеренном поясе. Я родом из Львова. Когда-то этот регион назывался Галицией, сейчас это Украина. Я был изгнан оттуда вместе с семьёй. Там преобладал континентальный климат, то есть если была зима – то была зима. О какой-либо оттепели не было и речи. Лето было очень спокойным и тёплым. Теперь же климат напоминает большой бак с бельём, поставленный одним краем на газовую плиту. В результате неравномерного нагревания возникают завихрения, благодаря чему всё перемешивается и бурлит. Чередование зон высокого и низкого давления становится всё более частым, что расстраивает некоторых метеорологов, обычно называемых синоптиками. Они чувствуют себя ответственными за свои прогнозы, что не имеет смысла, ибо они не несут ответственности за погоду.

Но вернёмся к поставленному вопросу. Когда в Вене я заканчивал писать одну из последних своих книг, в СССР появился Горбачёв и наступила так называемая гласность. Моя жена первой поверила, что это уже оттепель не симулируемая, а настоящая, и, следовательно, стоит вернуться в Польшу. Мы так и поступили. В 1988 году мы вернулись в Польшу. Дом, в котором я сейчас разговариваю с вами, мы строили после отмены [22 июля 1983 года] военного положения, и к тому времени он уже был готов для проживания.

И как-то прошло у меня желание писать научную фантастику.

Ответить на вопрос, почему у меня прошло желание писать научную фантастику, сложно. Это не означает, что в моём воображении образовались некие пустоты, из-за которых я уже больше не в состоянии придумать что-либо, что было бы научной фантастикой. Я думаю, что здесь сошлись несколько различных причин.

Прежде всего – и это не было ни задумано мной, ни исполнено: множество явлений, проблем, событий, вещей, о которых я писал как о фантазиях применительно к далёкому будущему, стали реальностью. И я уже не мог спокойно плавать в фантазиях. Моё положение стало подобно пребыванию в подводной лодке в то время, когда уровень воды, в которой плавает судно, резко уменьшается. Лодка, в конце концов, садится на дно и одновременно начинает возвышаться над уровнем воды. То, что я себе представлял и помещал в далёком неопределённом будущем, и что давало мне смелость расправлять крылья фантазии, начало становиться реальностью. Когда что-то выдуманное становится реальностью, как правило, происходит так, что то, о чём мечталось, всегда реализуется как не очень-то пригодное, красивое, применимое и полезное для человечества.

В царской России один из пионеров космонавтики [Константин Циолковский] представлял себе, что развитие космонавтики будет способствовать дружбе народов, и начнётся мирная эпоха. Менее идиллическую картину позднее рисовал американский политолог Фрэнсис Фукуяма: что наступит конец истории, то есть что отныне почти везде будет господствовать рыночный капитализм и поэтому будет очень скучно. Будет всеобщее благоденствие, в котором все будут растворяться, как сахар в чае. Недавно я прочитал его заявление, в котором говорится, что его неправильно поняли. Он будто бы имел в виду конец истории в смысле разрушения марксистской идеи прогресса, ведущего к коммунизму. Когда все имеют всё в изобилии, то делается страшно скучно.

Я думаю, что многие из здесь присутствующих испытали на себе сомнительные прелести установленной Советским Союзом системы. Это была система, в которой приобретение ста граммов ветчины или пары обуви было большой проблемой. Покупка обуви, ветчины, а иногда даже хлеба доставляла большую радость. Теперь можно просто пойти и купить. И, конечно, не только это имел в виду Фукуяма, а представлял себе, что повсеместно установится скука благополучия, и эта скука будет надоедать. Сейчас он вертится ужом, утверждая, что имел в виду только историю как непрерывный прогресс. Фактом же является то, что история как последовательность событий, как правило неожиданных, совсем не закончилась. И даже не нужно вспоминать катастрофическое землетрясение в Турции, которое принесло более десяти тысяч человеческих жертв, чтобы понять, что о конце истории не может быть и речи. Об этом свидетельствуют хотя бы противоречивые политические движения. С одной стороны, мы имеем стремление к дезинтеграции (например, распад Югославии, которая во времена Тито была скреплена идеей коммунизма), с другой стороны – тенденция к интеграции (например, объединение Германии). Одним словом, новая историческая ситуация.

Прогнозирование будущего, что до недавнего времени называлось футурологией, очень неблагодарное занятие. Полтора десятка лет назад говорили, что «или будет ядерная война, или её не будет». Или пан, или пропал. В настоящее время оказывается, что могут возникать локальные конфликты, локальные войны, и в такой ситуации предсказание спектра политических явлений находится за гранью возможного.

Признаюсь вам, что лично я, пытаясь определить важность различных наук, всегда меньше всего ценил политологию. В ней ещё никогда никому не удалось что-либо предвидеть. В действительности всё происходит противоположно тому, что ожидали. Россия потеряла свой статус равнозначной Соединённым Штатам державы. Один из известных политиков (раньше советских, теперь российских) [директор Института США и Канады академик Георгий Арбатов] сказал Биллу Клинтону: «Мы лишили вас врага». Советский Союз рассыпался, как кулич из песка.

Кроме этого начали поднимать голову локальные националистические движения. Появились народности, о которых мы даже не знали, что они существуют. Такие территории, как Чечня, безусловно, существовали, но о них не много говорили, ибо их на коротком поводке удерживал Советский Союз, который при всей своей жестокости всех их объединял. Реальность стала напоминать спокойную поверхность моря или океана, которая начала понижаться. Стало показываться дно, не ровное и не гладкое.

Мир мечтал об атомной энергии, начало использования которой пришлось на сороковые и пятидесятые годы XX века. Она должна была обеспечить нас энергией на тысячелетия, но сейчас повсеместно господствует страх. В Германии партия зелёных требует от канцлера Шрёдера отказаться от атомной энергии. Начались споры, сколько всё это будет стоить. Суммы дошли до миллиардов марок, но хуже всего то, что с потерей такого мощного энергетического потенциала нужно перейти на другие источники энергии, то есть на ископаемые источники – газ и уголь, при сжигании которых в атмосферу выбрасывается углекислый газ. Это вызывает потепление климата и может создать угрозу установившемуся великому глобальному круговороту океанических течений, циклонов и антициклонов.

Ситуация очень неблагоприятна для тех, кто хотел бы написать о будущем какую-нибудь милую, прекрасную сказку. На фоне этих сказок могут возникнуть довольно мрачные изображения и пейзажи. Приведём один пример. Кроме Китая, в котором насчитывается более 1250 миллионов жителей, сейчас и население Индии уже превысило 1 миллиард человек. Считается, что к середине XXI века на Земле будет 10–12 миллиардов людей. Ситуация напоминает один эксперимент американских зоологов и психологов, которые позволили крысам свободно размножаться в замкнутом помещении. Крыс становилось всё больше и больше, они стали агрессивными, стали загрызать друг друга и своё потомство. Их надпочечники стали вырабатывать гормоны стресса. Аналогично, если б в помещении, в котором мы сейчас разговариваем, было гораздо больше людей, чем в данный момент, всем стало бы неприятно. Если бы здесь было в шесть раз больше людей, мы находились бы как сардины в банке, а это уже не удобное положение.

Хотя научная фантастика и занимается некоторыми катастрофами, которые могут произойти в будущем, но эти катастрофы, можно сказать, фотогеничны. Если посмотреть американское телевидение, то можно заметить, что американцы в фильмах с большим удовольствием изображают катастрофы, о которых можно сказать, что это «красивые» катастрофы. «Красота» катастроф заключается в том, что течёт кровь и люди падают трупами в большом количестве, но каждый взрослый знает, что, как только это зрелище закончится, все убитые встанут за кулисами и пойдут пить пиво. К сожалению, дети к зрелищам такого рода относятся с чрезмерной серьёзностью. Как только получают доступ к оружию, то начинают стрелять, а потом удивляются, что те, в кого они стреляли, не встают и что все они мертвы.

Интересно, постоянен ли в мире процент дураков? Если, например, есть 1000 человек, то 10 идиотов среди них всегда найдётся? А среди 100 тысяч – пропорционально больше? А, может, количество дураков растёт экспоненциально, то есть чем больше людей, тем дураков всё больше и больше? Даже если их и не больше, то, во всяком случае, они делают всё больше и больше шума. Недавно в Польше были беспорядки, в результате 80 полицейских попало в больницу. Это, очевидно, является следствием того, что у нас в Польше нет демократической системы, а есть анархо-синдикалистская система, то есть чем сильнее становится социальная группа, тем сильнее и энергичнее она формулирует свои требования. Врачи могут перестать лечить, шахтёры могут забаррикадироваться в шахтах, а крестьяне могут забросать министерство маслом. Должен сказать, что меня как пожилого человека это очень удивляет, потому что до войны, в 1920–30-х годах, невозможно было представить, чтобы крестьянин бросался маслом, потому что масло было на вес золота. Теперь же у нас есть много плохой свободы. Плохая свобода – это когда каждый, у кого есть связи и доступ к центральной власти, может кому-нибудь разбить голову или провести манифестацию там, где ему заблагорассудится.

И опять я отошёл от темы. Итак: мы вступили в эпоху, которую я предсказывал в своих фантастических рассказах и романах, – в эпоху биотехнологий. Простота процедур, придающих красоту телу, привела в Соединённых Штатах к массовому распространению пластической хирургии. Женщинам в грудь вшивают силиконовые вставки, удаляют излишки жира, поднимают ягодицы. Однако когда возможен выбор пола ещё не родившихся детей, когда почти всё возможно, – это не радостная картина. Это начинает выступать из дальних рубежей фантастики, становится реальностью, тем самым теряя сказочное очарование. Возможны не только противозачаточные и убивающие зарождающуюся жизнь методы, но также возможно и клонирование, разрушение трансгенных барьеров между различными видами. Я видел живую жабу, у которой на спине была выращена раковина человеческого уха. Это, вероятно, неприятно для жабы, но для людей, которые смотрят и представляют себе, что из этого будет, – ещё более неприятно. Мы узнали, что наши биологические часы определяются наследственностью. У мышей обнаружили так называемый ген верности, который принуждает мышь-самца быть верным своей подруге. Представьте себе мужчину, склонного к донжуанству, которому внедряют ген, принуждающий к верности. Такого рода биохимическое и генетическое принуждение – даже к желательному поведению – представляется мне неуместным. Конечно, если бы генетические операции обеспечивали, чтобы у таких людей, как я, лысых, вырастали волосы или зубы, – это было бы неплохо!

Возможности, которые реализуются, требуют законодательного оформления. Тем временем опыт показывает, что право плетётся в хвосте прогресса, и всем известно, как общество относится к соблюдению законов. Когда-то я стоял на улице и подумал, что если бы число автомобилей, которые одним большим потоком мчатся по улицам, было уменьшено на количество автомобилей, приобретённых в результате незаконных сделок, то на улицах стало бы совершенно пусто. Число лиц, способных воровать, подверженных коррупции, совершающих преступные действия, возрастает. Пропорционально ли это общему росту населения? Сложно определить.

Если бы такая катастрофа, как землетрясение в Турции произошла сто лет назад, мы бы узнали об этом из газет через неделю. А теперь уже на второй день на месте присутствуют вертолёты с камерами, и сразу же всё передаётся в наш дом сквозь стеклянный экран телевизора, и через него к нам поступает поток трупов. Переизбыток ужасных сцен способствует появлению безразличия. Для среднестатистического англичанина новость, что его сосед сломал ногу, печальна примерно в той же степени, как и новость, что десять венгров утонуло в Дунае или тысяча китайцев погибла в Китае. Чем дальше, тем менее ужасно. Закон больших чисел непобедим, и поэтому нет никакого смысла убеждать нас, что жизнь индивидуумов всегда имеет одинаковую ценность.

Впечатлительность зрителей ослабляет также злоупотребление насилием в художественных фильмах. Можно составить список сюжетов и объектов, необходимых для создания телевизионного зрелища. Во-первых, необходимо несколько машин, половина из которых должна взорваться где-то по пути. Кроме того, необходимо несколько «калашниковых» и несколько компьютеров. Те, кто работает за этими компьютерами, являются очень важными действующими лицами. Остаётся ещё вопрос: зачем они все там в фильме сражаются, о чём там идёт речь? О марихуане, о кокаине, о сокровищах инков, то есть о деньгах или о чём-то, что можно обратить в деньги.

Только немецкое телевидение иногда ещё показывает сцены, в которых кто-то кого-то пристукнул из-за любви или ненависти, но и там это большая редкость. Я недавно разговаривал со своим немецким литературным агентом. Он не смотрит телевизор. Берёт в прокате старые чёрно-белые фильмы, ибо их приятно смотреть: всё легко и весело. Недавно на немецком телевидении был бенефис Хичкока. Хотя это были криминальные фильмы, но трупы там появлялись очень редко. Теперь же ставка делается на жестокость. В середине 1930-х, когда мне было 14–15 лет, поход в кино с родителями или друзьями был событием. В ключевых моментах я изо всех сил толкал своего отца локтем в бок. Человека волновали фильмы «Кинг-Конг» [1933], «Чёрная комната» [1935], хотя они и были чёрно-белыми. Теперь, чтобы кого-то привлечь в кинотеатр, нужно показать какие-нибудь массовые смертоубийства. В старых фильмах очень редко, как миндаль в торте, показывалась какая-нибудь рискованная сцена, и тогда это было нечто очень шокирующее. В современных фильмах кровь заливает нас с экранов потоками.

Отсюда следует, что существует некая плохая разновидность прогресса. Я не являюсь каким-то стыдливым пуританином, но считаю, что не может быть всё чем-то ограничено: только кровь, секс, деньги, и больше ничего. Правда, иногда пишут, что следует что-то сделать, чтобы на телевидении за час трансляции количество убийств не превышало какое-нибудь небольшое фиксированное число. Однако принять закон, который ограничивал бы количество убийств, даже вымышленных, очень сложно. Один из американских продюсеров, услышав, что он может быть ограничен в количестве показываемых убийств, воскликнул с тревогой в голосе: «А что мы будем показывать, когда никто никого не убивает?!»

В американских фильмах к излюбленным сюжетам относится такой: между этажами высотки из-за какой-то неизвестной аварии или террористической деятельности останавливается лифт, и, конечно, среди пассажиров оказывается женщина, которая начинает рожать. Когда, наконец, ребёнок счастливо появляется на свет, то оказывается совсем не новорождённым, а по крайней мере полугодовалым младенцем. Нет там пуповины, плаценты, всё сразу готово. Скверная комедия раскручивается, чтобы увеличить напряжение, но ведь и так каждый знает, что всё закончится хорошо. Если бы закончилось плохо, то сценарист мог бы потерять работу. Преобладают железные схемы. Такая механизация и схематизация не лучше, чем она же во времена строительства коммунизма, когда показывали поющих трактористов. Это тоже схематизм, только иной.

Недавно появилась новая часть «Звёздных войн». Я её посмотрел, мне она показалась безнадёжно глупой. Американские критики тоже так считают. Но это не имеет значения: в первые дни проката фильм заработал несколько миллионов долларов. Это свидетельствует либо об ухудшении общего вкуса либо о том, что так называемое общество потребления разгулялось на полную катушку. С одной стороны, мы имеем более совершённые технологии, орбитальные ретрансляторы, а с другой – передачи становятся всё более кровавыми, глупыми и скучными. Как будто бы в этом присутствует обратная пропорциональность.

Всё это отбивает охоту творить таким как я. У меня нет желания продавать права на экранизацию моих книг. Это началось некоторое время назад с моей фантастической истории под названием «Слоёный пирог», в которой один автогонщик в результате автокатастроф постепенно теряет конечности: руки и ноги. Его несколько раз протезируют, и в конце концов фирма, которой он задолжал за все эти протезы, судится с ним и хочет разобрать его на части. Анджей Вайда сделал из этого неплохой получасовой фильм. Потом кто-то из Ленинграда обратился ко мне с просьбой разрешить повторную экранизацию с незначительными изменениями. «Хорошо, – сказал я, – согласен». Позже мне написал мой агент из Москвы: «Видел по телевизору Ваш “Слоёный пирог”. Там ходит толпа голых девушек». – «Ради бога, какие голые девушки? Ведь ничего подобного там нет!» – «Они добавили, чтобы было интереснее». Что я мог сделать? Не объявлю ведь России войну. Безопаснее всего просто отказывать. Я несу ответственность за каждое написанное слово, но если кто-то вставит голых девушек туда, где я этого не желаю, то на это я уже повлиять не могу.

Если вы не намерены рисковать, то лучше вообще не начинать. Я пробовал различные хитрые приёмы. Например, когда один американец захотел приобрести права на мой роман, я сказал ему: «Согласен, но в договор включим один пункт. Всё производство начнётся только при условии, что предварительно я получу сценарий, и если он мне не понравится, то я потяну за ручку стоп-крана». – «Но ведь наша работа стоит миллионы долларов, а вы будете тормозить наши творческие устремления? Так нельзя». Это означает, что я должен отдать им не только текст, но и право на изменения. Это мне очень не понравилось.

Некоторые, однако, говорят мне: «Вы же не можете всё время стоять на пороге дома и палкой отгонять от себя всех режиссёров. Так не поступают. Нужно время от времени выходить навстречу ожиданиям публики». Недавно я заключил договор на экранизацию моего текста. Посмотрим, что из этого выйдет. Может быть, заработаю немного денег, но видится мне всё это в чёрном цвете. Возможно там и не будут одни голые девушки, но ведь там могут вставить такие истории, от которых у меня потемнеет в глазах.

Я начинаю верить тем, кто утверждает, что эпоха печатного слова начинает закатываться. Гораздо удобнее сидеть на диване и смотреть телевизор, чем утруждать себя чтением. Нужно составлять буквы в слова, слова в предложения, предложения в тексты, а на экране всё получается автоматически, нет необходимости задумываться, можно быть законченным неучем и получать из этого много удовольствия. Похоже, что уже не будем мучить себя покупкой книг. Человек ложится в кровать, ставит себе на живот небольшой компьютер, появляется выбранная книга, нажимает кнопку – и переворачивается страница. Простите, но я не люблю читать таким образом. Здесь я признаюсь в родстве с животными. Когда я беру книгу в руку, то сначала её понюхаю; бывают книги с очень приятным запахом. Приятно, когда книга хорошо издана, иллюстрирована.

При посещении книжного магазина откопать хорошую книгу чрезвычайно трудно. Издают какие-то чудовищные глупости. Не только в Польше, но и во Франкфурте или в Вене, посещая книжный магазин, вижу огромные столы, заставленные макулатурой, пытаюсь что-то выбрать, но зачастую выхожу с пустыми руками. То, что я ищу, именно этого и нет. Обращение с просьбой доставить книгу встречает или недоуменные взгляды, или сообщение, что тираж распродан. Очень редко случается, что издатель на складе находит какой-нибудь экземпляр. Кроме того, имею несчастье быть хорошо известным человеком, которому начинающие писатели присылают для оценки свои первые плоды. Иногда один раз из 100, иногда из 150 встречается нечто ценное, и я могу отправить его в мир, но, как правило, произведения очень и очень плохие. Конечно, как у пожилого человека у меня старомодный вкус. Я не люблю современную поэзию, без рифмы, без ритма и т. д. А почта доставляет мне это немилосердно. Целые пачки всего этого – и один я. Две руки, два глаза и ограниченное время. Всё это вместе взятое ведёт к тому, что моё разочарование растёт.

Есть люди, которым приходит идея отправить мне письмо с просьбой об автографе. Как правило, они пишут, чтобы я там-то расписался, приложил две цветные фотографии, приклеил марку и выслал. Зачем две? Одну для получателя, а другую для обмена на фото какого-нибудь лучшего писателя. Но у меня нет мешка с фотографиями! Я не кинозвезда. Недавно ко мне обратилась фирма «Netia» с просьбой выслать им фотографию, ибо она нужна им для рекламы. Я не пользуюсь их продукцией, поэтому это было бы обманом, а во‑вторых, я не актёр и просто для этого не подхожу.

Послезавтра я должен выступить с лекцией перед философами, потом перед физиками. «Можете говорить о чём хотите». Как это ни парадоксально, единственные, кто никогда не обращался ко мне с просьбой прочитать лекцию, это акушеры-гинекологи. Не обижаюсь на это, ибо из медицины я удрал. У меня семья была медицинской. Отец говорил: «Что такое литература? Займись чем-нибудь серьёзным». И в 1948 году я закончил своё медицинское образование [в Ягеллонском университете в Кракове]. В течение нескольких недель у меня была акушерская практика. Иногда я просто не мешал силам природы, иногда им помогал. Работа акушера – это очень кровавое занятие, и это было одной из причин, которые отвратили меня от профессии врача. Я дважды ассистировал при кесаревом сечении и тогда поклялся себе в душе, что убегу из этой профессии. И действительно, потом я уже не имел ничего общего с медициной.

Но иногда меня просят высказать своё мнение на разные темы. Редактор журнала «Pani» недавно попросила, чтобы я рассказал «о будущем мира». Если бы я знал будущее мира, то сидел бы сейчас у президента Клинтона в золотом бронированном сейфе, и кормили бы меня через специальный люк, а не писал бы какие-нибудь банальности для «Pani»! Я думал, что когда тебе 70 лет и ты на пенсии, то уже ничего не должен делать. Ничего подобного, работы ещё больше.

На вопрос, который поставлен в начале, «почему я перестал писать научную фантастику?», я не дал ответ, потому что не знаю его. Хорошо воспитанный человек знает, когда нужно встать из-за стола. Хорошо воспитанный человек не съедает целый торт. Считаю, что нужно что-то оставить другим, более молодым. Когда именно прекращать писать – это вопрос хороших манер. Из-за стола нужно вставать слегка голодным – вот мой девиз.

Не знаю, в какой степени вам было понятно то, о чём я говорил на этом удивительном польском языке, но это, наверное, всё, что я хотел сказать.

Я не считаю возможной колонизацию Марса или иных небесных тел нашей Солнечной системы. Возможным же будет создание орбитальной станции и лунного исследовательского поселения (Луна также может представлять собой великолепную военную базу). Дальнейшее освоение Космоса (но не средствами пилотируемой космонавтики) будет зависеть исключительно от технической мощи, а значит денег.

В области биотехнологии новые возможности (продление жизни, преодоление геномных межвидовых границ, клонирование, выращивание эмбрионов – необязательно человеческих – в качестве «склада запасных частей» для пересадки, неотерапия, усиленная нано- и пикомолекулярной инженерией) станут общедоступными.

Законодательство будет либо плестись в хвосте технических и технологических инноваций, либо будет пытаться – впрочем, напрасно – тормозить прогресс политикой запретов.

Вероятность применения атомного оружия будет возрастать параллельно вероятности практического использования (для военных или террористических целей) биологического и химического оружия, в том числе и нетрадиционного (например, скрытое рассеивание средств контрацептических или вызывающих рак и т. п.). Хорошим примером реальности такой угрозы является конфликт Индия-Пакистан, который был близок к «атомному».

Тайно будут разрабатывать орбитальную противоракетную оборону с конечной целью (сейчас её сложно конкретизировать) создания гамма-лазеров и излучения (возможно, нейтринного), способного проникать в бункеры межконтинентальных баллистических ракет и вызывать изменение взрывной критической массы нуклидов (например, путём изменения параметров поглощения нейтронов).

При незначительной вероятности возникновения мировой войны будет увеличиваться количество сложных для разрешения кровавых локальных военных конфликтов и гражданских войн.

США надолго сохранят своё мировое господство. Ни Россия, ни Китай не смогут догнать Соединённые Штаты в военном отношении, что не исключает враждебных действий с их стороны. Однако если США не осуществят позитивные экономические и политические перемены (например, снижение всемогущей роли денег и наглости, маскируемой лицемерием), глобальная ситуация уже к середине XXI века может измениться радикально. Например, технологическая денуклеаризация мира может подтолкнуть его к переходу в эру традиционных сражений, то есть к системе Клаузевица.

Человечество будет подвержено усиливающемуся разделению, среди прочего – парадоксально – благодаря успехам псевдоглобальной связи («псевдо», потому что большинство бедных стран третьего мира не сможет себе позволить подключение к всемирной сети). Чем стремительнее будет демографический рост, тем большей будет поляризация человечества и разделение на идущих в ногу и отстающих. В процессе этого прогрессирующего разделения мира на области нужды и изобилия, поляки должны будут сделать выбор: или будем пытаться присоединиться к лидерам, или спрячемся в своей этнической норе. Думаю, что в этой лотерее Польша скорее всего проиграет по причине культивирования излишней свободы (вспомним бессмертное liberum veto[35]). Victoria stultitiae[36].

Название этого эссе, завершающего одноимённую книгу, взято из изданной в 1964 году «Суммы технологии», но по прошествии времени его смысл несколько расширился. В то время я имел в виду прежде всего рост общедоступных обобщённых данных науки, в первую очередь – точных дисциплин: физики, астрофизики, биологии, геологии, антропологии и так далее. Уже само возникновение опутывающих нашу планету сетей (явление достаточно спонтанное и, наверное, необратимое, что первоначально не предполагалось) требует нового взгляда на лавинообразно нарастающую информацию. Ориентировочно её количество сейчас оценивается НЕ МЕНЕЕ чем в 10 бит, и при сохранении темпов роста сразу же после 2000 года её будет (опять-таки «не менее») В ДВА РАЗА БОЛЬШЕ. При этом информация не является чем-то постоянным и застывшим в громадах библиотек, университетов, военных штабов или бирж и банков, но скорее информацией В ПОСТОЯННОМ ДВИЖЕНИИ, перемещающейся в переплетениях сети, образующей World Wide Web, или всемирную паутину, неустанно расширяющую свои все более многочисленные применения. Всю информацию можно было бы подвергнуть таксономизации, разделяя микро-, макро- и мегаизмерения (или виды). Огромные массивы накопленных человечеством знаний превысили – при самых радикальных сокращениях – ёмкость мозга отдельно взятой личности. Нужно также сказать, что сама ЛЁГКОСТЬ доступа (не только в сети) к каким-либо данным ни в коей мере не повышает «привлекательность» знаний. К ухудшению положения вещей приводят различные факторы.

Во-первых, информационную среду загрязняет страшное количество глупости и вранья. Глупость своим распространением обязана наземным и спутниковым телевизионным сетям с постоянно увеличивающимся количеством передатчиков. Похоже, что скоро либо произойдёт радикальное разделение телевизионного вещания на отдельные направления (что уже понемногу наблюдается), либо государство будет вынуждено законодательно отсеивать глупости. В настоящее время недопустимой признаётся визуализация только некоторых патологических и неприемлемых вариантов сексуального поведения людей (во главе с педофилией) и военно-политических, локально охраняемых государственных секретов. В то же время типичны такие глупости, как паранормальные явления, начиная от телепатии и телекинеза, заканчивая ясновидением и астрологией, с её многократно доказанной привлекательной ложью, а также переизбыток телевизионных зрелищ из Северной Америки по теме science fiction, в которых Вселенная предстаёт переполненной разумными (однако чаще всего глуповатыми) цивилизациями, с которыми Земля находится в конфликтах, легко переходящих в «звёздные войны»; говоря в общем, Вселенная показывается как межкультурная гиперсупербойня, при этом роль в прошлом невинных (ибо, как и задумано, легко распознаваемых) реквизитов играют псевдонаучные приспособления: «тянущие» и уничтожающие лучи (tractor beam в «Enterprise»), художественно оформленные небылицы (Superman, Batman, Spiderman и т. п., с женскими «антисексистскими» вариантами); кроме того, любимая тема кинематографистов – криминальные расследования, в которых всё «начинается с трупа», а далее речь идёт о транспортировке наркотиков, нападениях, похищении заложников, поиске взрывных устройств, управляемых (часто) на расстоянии, и т. п. Репертуар полностью диктуется «зрительскими предпочтениями» аудитории, желания которой практически полностью отслеживают исследовательские приспособления (как Einschaltquoten в Германии). Количество загадок и тайн, действительно заслуживающих внимания как на Земле, так и в космосе, огромно, но не они привлекают продюсеров и сценаристов, словно люди хотят смотреть только на летающие тарелки и агрессивных космических пришельцев. С точки зрения того, что условия диктует рынок, а королём рынка является касса, на раскрепощённость воображения кинематографистам наложены мощные ограничения. Все работают на кассу, и здесь уже не до разума или хотя бы до невинной сказочной мифологии. Само TV стало невероятным пожирателем, который перерабатывает почтенные легенды и сказки и, протащив через пресс упрощений, бомбардирует ими зрителей при помощи орбитальных передатчиков. Считаю, что слабые голоса протеста из уст немногочисленных психосоциологов ничего не решат. Всевозможную рекламу загрязняет НЕКОДИРОВАННАЯ сексуализация, ненавязчиво насаждающая похотливый привкус. Официально не провозглашается, что «телевидение призывает к преступлению и насилию», но мы движемся в этом направлении с нарастающим ускорением.

Во-вторых, информацию в научно-популярных периодических изданиях (французский «Science et Vie», американские «Scientific American», «Discover», «American Scientist», «Astronomy») далеко не всегда следует принимать на веру – хотя бы потому, что она зачастую имеет типичный налёт сенсационности, чтобы «было вкуснее». С этой целью живущие исключительно в какой-нибудь более или менее профессиональной голове идеи, проекты, надежды, или откровенно выдуманные под влиянием сиюминутной моды явления (квантовый компьютер, работающий в «безвременьи»), гипотезы, противопоставляемые важным достижениям того или иного направления науки, полученные не из исследовательского материала, а высосанные из пальца или взятые с потолка, можно найти на страницах таких периодических изданий, а в последнее время и «добраться» до их тематического пространства через Интернет. Очевидно, что новые гипотезы, укрепляющие сердцевину научной точки зрения, появляться должны, но не в ореоле разукрашенного и наглого рекламирования, которое заменяет надёжность экспериментов видением чудесно приближающейся эры «посткомпьютерных самоусовершенствований». Идеи, направленные к милитаризму и к исходящим из космоса угрозам нашей планете, а также панроботизационные пророчества вдалбливаются нам через глаза в головы, подобно тому, как корма впихиваются в тушки несчастных гусей: им – чтобы печень подверглась патологическому ожирению, нам – чтобы посмотрели, приобрели, прочитали и поверили. Ясно, что периодические издания, которые имеют особенно далёкое отношение к правде, я вообще не упоминаю. Но в то же время пристального внимания заслуживает ежемесячник «Природа» Российской академии наук, несмотря на фатальное падение тиража: с 80 тысяч во времена СССР до тысячи в настоящее время уменьшилось количество экземпляров, которое сейчас необходимо россиянам. Однако уровень публикаций не стал ниже. Кстати, печальная история российских учёных и науки сталинских времён обнажается и в «Природе» – ибо сейчас говорить об этом уже можно.

Таким образом, информации всё больше. Усиливается степень искажения и превознесения успехов точных наук (физики, космогонии, космологии), а если удастся клонировать мышей, овец или телят, наверняка последуют – я не осуждаю, а просто сообщаю – уверенные заявления, что медики скоро научатся выращивать не только человеческие органы, предназначенные для пересадки (или «запасные части»), но и целиком людей. Модной также является болтовня о подключаемых к нашему мозгу чипах, которые сделают из поедателей хлеба разносторонних гениев. Лично я от этого страдаю, так как подобные банальности загрязняют мне, как подключённому (К СОЖАЛЕНИЮ) к Интернету, сервер. Беда в том, что нет «электронного носа» для отсева пустых утверждений от тех, что со временем станут истинными, и тем самым каждый из нас обречён делать выбор, руководствуясь собственной интуицией. Могу привести конкретный пример такой интуиции. Исследования геномов выявили, что структурные гены, позволяющие синтезировать конкретные белки, составляют лишь несколько процентов от всех генов, а остальные 90 с лишним процентов названы «junk ДНК» – мусор, или ничего не кодирующие пассажиры-зайцы (по-немецки Trittbrettfahrer). Мне такая диспропорция между видами генов сразу показалась невозможной: что-то «мусор» делает – так я считал. Но в последнее время их называют уже по-другому. Это уже не «мусор», а «гены-микроспутники», выполняющие посреднические, но при этом конкретные и конечные функции: они сами не управляют синтезом белков (например, энзимов), результатом их деятельности является формирование конструктивной целостности организма. (Российские учёные, ещё не понимая, чему служит «мусор», назвали его элементом «концертной эволюции», так как длинные секвенции генов-микроспутников тождественно повторяются в геномах, как лейтмотив в симфонической партитуре.) Очень трудно предвидеть такой прогресс взглядов, основанный на результатах исследований, и трудно признать «прогностическую интуицию» чем-то, чему можно обучать. То, что «не всё» есть выдумка, кажется очевидным, но трудным для осознания, как твёрдый для разгрызания орех.

В самом конце нашего столетия начали появляться совершенно новые космогоническо-космологические гипотезы, плохо воспринимаемые обычным «здравым рассудком». Но этот рассудок неполный миллион лет назад сформировали первые этапы антропогенеза, так что для понятия Всего он не годится. Поэтому математические методы, которые позволяют нам осознавать мир, я называл «белой тростью слепца». Сейчас похоже на то, что мы возникли после многих, продолжавшихся тысячелетиями попыток человекоформирования организмов отряда Высших (Primates), то есть из подсемейства гоминоидов (hominoidea). Подсемейство это включает антропоидов и гоминидов, но я не уверен на сто процентов, что эта таксономия нашего происхождения окончательно установилась. В настоящее время более или менее хорошо можно исследовать межвидовые различия (неандерталец – питекантроп – Homo habilis – sapiens, и подобные) благодаря новым достижениям науки: геномы можно реконструировать на основе палеонтологического материала – окаменевших метаморфических останков ископаемых скелетов (впрочем, есть специалисты, отрицающие возможность распознания отличий в происхождении видов, основанных исключительно на данных палеогенетики). Математика, однако, – и это не только моё мнение, – не является методом исследования, способным привести нас к «окончательной истине». Нет исчерпывающего объяснения существованию 61 элементарной частицы, так как они не хотят «вылущиваться» из какой-либо единой теории, и недавно «размножили» нейтрино, например есть уже «нейтралино», но не известно также, не является ли поиск этой единой теории поиском чёрной кошки в тёмной комнате, когда не ясно, есть ли эта кошка вообще. Такие же «пульсации» переживает классическая модель космогонии, с Большим Взрывом и фазой инфляционного расширения. На полях сражений космологов с проблемой «начального состояния» можно только скромно заметить, что математизация, даже позволяющая со структурной точностью ПРЕДСКАЗАТЬ фазы явления, которое должно наступить, гарантией истинности быть не может, так как можно A) математизировать ПРИБЛИЖЕНИЯ, «аппроксимации», которые иногда могут быть прогностически плодотворными, и B) могут быть пророчески плодотворными, но только частично, и дальнейший прогресс делает их анахронизмами (пример: мир Ньютона – мир Эйнштейна). Я не вижу конца этому пути, то есть не вижу конца науки.

Кроме этого, командовать парадом начинают: А) теория хаоса (нелинейная или частично линейная) – небольшое начальное изменение приводит к неохватно большому разброду в последствиях (конечному), В) уже противоречивая теория катастроф, С) насыщенная поправками неодарвиновская теория естественной эволюции. Значение имеет следующий вывод из этого разнообразия: человек всегда исходил из как можно более простого предположения (и эстетично употребительного), а затем, продолжая познавательское движение, был вынужден всё больше усложнять первоначально созданный образ. Сложность постоянно растёт во всех областях сферы познания, иногда скучно и бесплодно, как гуманитарные «моды». Недавно я с удивлением следил за диалогом философа и теолога, рассуждавших о том, откуда берётся индивидуальное человеческое чувство осознания личности, откуда берётся «Я». Неврология, подкреплённая исследованиями патологий, уже получила много результатов для естественно-научного ответа, хотя ещё и не все. Однако собеседники старались не касаться эмпирических исследований. Фома Аквинский мог бы с полным пониманием следить за их раннесредневековой риторикой. А в то же время душа понемногу начинает уступать эрозийному натурализму, результату медико-невролого-психиатрической патологии. Искренне же наивным хвастовством являются всё чаще встречающиеся заявления, что скоро будет построен кот-робот и что от кота-робота до разумного робота дорога будет не слишком длинной. Это неправда. Роботизированный кот будет наверняка мурлыкать, но из мышей, которых он не поймает, никто паштета не изготовит. Наша современность удивительно влюблена во всякую дешёвую серость и лишь бы какое искусство, например упаковывание соборов или башен и мостов в бумагу. Если можно ВСЁ представить как искусство, то искусство уже нигде нельзя будет найти.

Таким образом, ускоренный взрыв мегабитовой бомбы превращается на моих удивлённых глазах в гига- или терабитовый взрыв, в котором небольшие осколки «неизбитой правды» (например, смертность всех нас) взмывают в небо как мыльные пузыри. А выхватыванию «того, что существенно» служит у человека около ста миллиардов нейронов (хотя никто этого точно не подсчитал; меня учили десятилетиями, что в черепной коробке у нас «только» 12 миллиардов нейронов). Это и есть то волшебное зеркало, в котором отразится весь мир. Незнания начальных данных никто стыдиться не должен, особенно философ, копающийся в прошлом нашего вида. Демографическая бомба скорее всего не взорвётся, так как рождаемость в мире уменьшается (хотя и неравномерно). В то же время информационная бомба уже взорвалась и находится в состоянии разлёта осколков. Сеть связи не поможет. А artileсt’ы? Украшенная новыми названиями или прозвищами, искусственная интеллектуальность, перво-наперво заметим, не существует, а если и возникнет, то с многочисленными упрощениями. Может, это и лучше, что её пока нет.

В качестве проводника, указывающего основные направления эпистемы, не помешало бы новое издание труда под названием «Энциклопедия неведомого» («Encyclo-paedia of Ignorance»); первое издание, nota bene ещё не совсем устаревшее – с семидесятых годов, – у меня есть на столе. Обозначались в нём проблемы, на которые мы ещё не имеем ответа, или сами проблемы были плохо поставлены. Впрочем, и полностью признанные неважными заслуживают внимания, так как и на ошибках можно доучиваться. Я уже вспоминал о бледном доказательстве «невычислительности» (transcomputability) компьютеров произвольной информатической мощности Г. Бремерманна: невозможность, которую он считал доказанной постулатами физики твёрдого тела с подкреплением солидной математики, была опровергнута биогенетической алгоритмизацией, идущей от естественной эволюции. Манфред Эйген говорил мне, что в науке «никогда не следует говорить НИКОГДА». Можно, конечно, говорить о неосуществимости того, что in abstracto возможно. Считаю, что человечество никогда не объединится, а это было бы последним условием для начала реализации идеи, которую доминиканец отец Дюбарль выдвинул в 1948 году в «Le Monde» после появления «Кибернетики» Норберта Винера, а именно для конструирования «машины, управляющей всем миром». Ни простые люди не согласятся на такого Хозяина Земли, ни a fortiori политики, от которых, как от руководителей, сверх их умственных способностей и талантов возросла зависимость человеческого бытия. Что в целом не уменьшило их амбиций или желания обладать властью.

ХХI век будет иным, чем его многочисленные предвидения, украшенные жемчужинами удивительных идей. Возможно, он будет более жестоким по сравнению с нашим кровавым столетием. То, что изначально глобально, плохо подлежит предсказаниям (как распад СССР, триумф биотехнологии или объединение в сеть всей связи мира). Может быть, мир действительно не имеет края, но мы сами пропасть, а поэтому край создадим.

Пять лет назад в Германии по инициативе Федерального министерства была издана брошюра под названием «Технологии ХХI столетия»[37]. Специалистами, привлечёнными министерством к работе в данном проекте, были определены основные направления будущей деятельности человека в области технологии:

1. Нанотехнология – архитектура на молекулярно-атомном уровне, позволяющая создавать функциональные соединения и элементы необычайно малых размеров.

2. Сенсорная техника – конструирование микроскопических датчиков по образцам живой природы.

3. Адаптроника – связующее звено между современными материалами и системами, проявляющими структурный интеллект.

4. Фотоника. Данное направление означает замену электронов на фотоны для накопления, преобразования и передачи информации, что должно ускорить функционирование современной микроэлектроники.

5. Биомиметические материалы. Под этим названием авторы подразумевают подражание материалам из живых тканей, примером которых может быть создаваемая насекомыми паутина, по прочности и эластичности превышающая все, что до сих пор было создано с помощью современных технологий.

6. Фуллерены. Наряду с алмазом и графитом они являются третьей формой химического элемента углерода. В брошюре говорится о возможности их промышленного применения в будущем.

7. Нейроинформатика и искусственный интеллект, который преобразование данных расширит до преобразования знаний.

Прошу обратить внимание, что ни о революции в области всемирной связи (World Wide Web), ни о делающей первые шаги, но уже вызывающей технико-этический интерес биотехнологии в брошюре нет ни слова! Вышесказанное показывает, каким весьма неблагодарным делом является прогнозирование развития будущих технологий, а ещё более сложным является то, что американцы называют technology assessment, или предвидение последствий развития цивилизации и общественно-культурной ценности новых технических достижений.

Характерной особенностью этой книги являлось стремление взглянуть на будущее с высоты птичьего полёта. Возможно, что дистанция в пространстве и времени, которую я сам использовал, была ещё большей. Иной подход с целью детального представления будущих дел человечества вместе с угрозами, начало которым они положат, не имел большого смысла: на попытках мелочной конкретизации будущего спотыкались бесчисленные прогнозы, которыми была богата вторая половина ХХ века. Детальное предвидение просто невозможно. Говорю это не для того, чтобы себя защитить. Но ведь сегодня уже известны все поражения футурологии, пытавшейся выйти за пределы обобщений.

Лозунг «догнать и перегнать природу», который я опубликовал в «Сумме технологии», просто выражал мою уверенность в том, что нашу цивилизацию ждёт великий поворот в сторону биотехнологии. Одновременно я хорошо понимал, что речь идёт о гораздо более сложной проблеме, нежели, скажем, выдвинутое в конце ХIХ века предположение, что можно будет летать на машинах тяжелее воздуха. Процесс копирования мастера-природы, то есть то, чем занимается биология, будет долгим и насыщенным противоречиями, которые одним махом не преодолеть.

Захватывающим примером технологических возможностей, которые скрывает от нас природа, являются невзрачные пауки (arachnoidea), которые, благодаря группам специфических генов, создают паутину из нитей намного более эластичных и более прочных на разрыв, чем волокна шелкопряда, нити стали и все синтетические полимеры, включая нейлон. Железы пауков вырабатывают эти нити, более прочные, чем все их технические аналоги, благодаря генам, отвечающим за синтез так называемого спидроина. Отдельная нить складывается из большого количества переплетённых молекул спидроина. Любой канат, спущенный с орбитального корабля на Землю, порвался бы под собственной тяжестью. В то же время, научившись у пауков, мы могли бы производить канаты настолько лёгкие и прочные, что смогли бы поднимать с их помощью на орбиту грузы, как на лифтах.

Когда я писал о копировании специфики жизненных процессов и при этом считал возможным сделать следующий шаг в сторону ненуклеиновых и небелковых моделей, то тем самым намечал программу, начало осуществления которой при своей жизни считал вряд ли возможным. Уже в самой реальной действительности появились первенцы биотехнологических начинаний, и проблемы заимствования решений и проектов, осуществлённых эволюцией за три миллиарда лет, находятся в центре всеобщего внимания.

Я не собираюсь ни хвастаться точностью моих прогнозов, ни сожалеть об ошибочных. Прежде всего, стоило бы призвать к разуму тех, кто из одиночных экспериментов по клонированию раздул сенсацию, в мгновение ока заполнив пространство техногенной и ксеногенной фауной и флорой. Англичанам после «всего лишь» ста семидесяти попыток удалось вырастить клонированную овцу Долли, а значит, как бы зажечь небольшой огонь, раздутый в гигантский пожар журналистами и жаждущими известности учёными. На обложке «Der Spiegel» появились батальоны Эйнштейнов, марширующих ровными рядами; метастазы этой глупости охватили весь мир. Но быстро выяснилось, что между строительством оригинальных конструкций из кубиков Lego и клонированием животных (во главе с млекопитающими) зияет предательская пропасть. При самом удачном клонировании новорождённый организм несёт в себе признаки возраста животного, диплоидный геном которого был использован. Удачно клонированные телята, несмотря на нормальное развитие плода, после нескольких месяцев дохнут. Вывод, вытекающий из подобных экспериментов, подтверждает, что пока мы очень мало знаем о действительной природе эмбриогенетических процессов и, в особенности, о том, что управляет молекулами при их пересаживании в другой организм.

Очередной проблемой является допустимая граница автоэволюционного улучшения человека или хотя бы улучшения наследственности человека. Согласно достаточно распространённой точке зрения, изготовление полной карты человеческого генома раскроет двери композиторам всетворящей генетики. Эта фантазия насквозь фальшива, аналогична убеждению в области лингвистики, что если бы драмы Шекспира разделили на части и обозначили их отдельными символами, то тем самым мы приобрели бы способность составления произведений новой драматургии, выбирая из миллионов этих символов. Работы над «картографией» генома человека уже заканчиваются, однако распознавание миллиардов нуклеотидов, определяющих нашу наследственность, не приведёт сразу к пониманию того, как весь этот биохимический букварь определяет возникновение физических и психических черт у человеческих эмбрионов.

Дорога, которую мы должны пройти для распознавания диапазона действия и вида функций генов, будет очень длинной. Известно, что два генома, состоящие из тождественных нуклеотидов, не дают одинаковые эффекты развития, поскольку важную, а порой решающую роль играет расположение нуклеотида или их групп в хромосомной нити. Правду говоря, задачи, стоящие перед инженерами или композиторами будущих геномов, деятельность которых я в одной из своих статей назвал «плодотворящей работой», не только будут подвергаться этическим оценкам и запретам, но и будут решаться в значительной степени методом проб и ошибок. Естественный разброс, существующий в человеческом генофонде, оценить трудно, поэтому классическая дилемма «nature or nurture», то есть врождённые черты против приобретённых, всё ещё остаётся в силе. Как правило, к сожалению, в наиболее выраженной форме наследуются доминирующие гены с высокой вредностью, вплоть до смертельных, например ген, вызывающий муковисцидоз, приводящий к смерти в молодом возрасте. Мы знаем также, что отдельные аллели, так же как их группы, могут приводить к возникновению качеств и полезных, и одновременно вредных. Известно и то, что гениальность не наследуется иначе, как только через культурное влияние. В психобиологии есть множество примеров людей, известных в науке или искусстве, интеллект потомства которых был ниже среднего или оно вообще имело психические отклонения.

По вопросу искусственного интеллекта я предпочитаю категорически не высказываться, прежде всего потому, что даже величайшие умы в оценке этой проблемы радикально расходятся. Никто не знает точно, сколько нейронов насчитывает средний человеческий мозг. Когда-то меня учили, что их около десяти миллиардов, сегодня же допускается, что их в несколько раз больше. Если учесть, что клетка отдельного нейрона соединена так называемыми синапсами по меньшей мере с сотнями, а иногда с тысячами других нейронов, то возникает образ, по сравнению с которым компьютер Deep Blue, победивший Каспарова в шахматном поединке, представляется попросту полуторатонным чурбаном. Вполне возможно, что человеческий мозг создан по закону, сформулированному Джоном фон Нейманом: «Надёжная система из ненадёжных элементов».

Возможно, искусственный интеллект удастся создать с помощью нанотехнологии. Учёные, работающие в ведущих американских лабораториях, убеждены, что мы находимся в преддверии новой эры электроники. Буквально несколько месяцев назад удалось сконструировать отдельные элементы компьютерных систем, так называемые логические вентили, из одной молекулы. Следовательно, молекулярная электроника не является уже предсказанием в общем виде, ибо первые шаги на этом пути уже сделаны. Более того, удалось не только перейти на подобный двоичному альфа-цифровой уровень, применяя соответствующим образом сгруппированные атомы, но и создать проводники толщиной всего лишь в десяток атомов, что и увенчало успех новой технологии. Молекулярные переключатели или вентили должны соединяться такими же микроскопическими проводниками. Поэтому идёт работа над созданием систем типа RAM (Random-Access Memory), которые будут в сотни раз меньше современных, причём и стоимость их производства колоссально уменьшится. На основе кремниевой электроники создаются компоненты размером в одну тысячную толщины человеческого волоса: это около ста нанометров, или сто миллиардных частей метра. Несмотря на то, что и это немного, в молекулярной электронике становится возможным уменьшение размеров компонентов до одного нанометра. Уже через пять лет у нас появится совершенно новая технология создания компьютеров, которая ознаменует собой начало такой же грандиозной индустриальной революции, как та, что произошла в пятидесятые годы при переходе от катодных ламп к транзисторам.

Если удастся преодолеть все трудности (а новая цифровая техника должна уже будет преодолевать проблемы квантовой механики), мы окажемся на пороге истинной революции, которая перевернёт вверх ногами производство полупроводников во всём мире. До настоящего времени чипы производятся методом гравировки на кремниевых пластинах. Стоимость таких чипов обратно пропорциональна их размерам: чем меньше становятся чипы, тем дороже их производство. Деятельность огромных производственных коллективов, которые используют лазер для гравировки каналов связи на кремниевых пластинах, окажется устаревшей. Эксперты уже говорят о совершенно ином методе – химических реакциях, при помощи которых из определённого числа молекул будут получаться элементарные соединения, и это будет очень дёшево. У крупных производителей компьютеров может наступить настоящий коллапс, поскольку их дорогостоящее оснащение окажется чем-то вроде оборудования по производству свечей в сравнении с производством люминесцентных ламп.

В настоящее время администрация Клинтона рассматривает возможность принятия уже в 2000 году программы National Nanotechnology Initiative для организации и контроля исследований в развивающейся области, каковой становится молекулярная архитектоника. Может быть, то, что ещё не имеет названия, кроме предложенного мной, – квантехнология – вскоре переместится из лабораторий на промышленные предприятия. Кремниевая эра, вероятно, подходит к концу. Я думаю, что следующим шагом в микроминиатюризации будет приближение к той конструктивной технологии, которую несколько миллиардов лет использует живая природа, так как наследование биологически обусловленных черт опирается на молекулярную архитектуру нуклеотидов как фундамент всего живого в процессе эволюции.

Благостная тишина сопутствовала публикации моей «Суммы технологии», так же как и изданным в 1956 году «Диалогам». Сейчас, на пороге ХХI века, ситуация в сущности изменилась в худшую сторону, поскольку на проблемы, которые несколько десятков лет я рассматривал в одиночестве, торопливо набросились орды дилетантов и невежд, подогреваемых пламенем моды, так как слоганом наших дней стал приукрашенный лозунг автоэволюции человека. Сегодня мы имеем дело с информационным потопом, исходящим зачастую от авантюристов от науки. Осенний номер ежеквартальника (издаваемого, впрочем, редакцией серьёзного научного журнала «Scientific American»), который носит название «Your Bionic Future», сулит много обещаний, основываясь на якобы уже рождающихся чрезвычайных достижениях. Американский нейрохирург в статье «Head Transplants», то есть «Пересадка голов», расхваливает ужасную картину трансплантации человеческих голов. Материнские клетки должны начать создавать склады запасных частей для жизненно важных органов человеческого организма. Генетическая прививка будет увеличивать мышечную массу человека, делая излишними гимнастические упражнения. Черви, мухи, голуби научат нас, людей, как жить лучше и дольше. Биология в соединении с технологией спроектирует новые виды чувств, которые мы будем испытывать в недалёком будущем. Запрограммированные кибернетические чудовища станут привычными. Ускорение технологического прогресса приведёт к тому, что гибриды биотехнологии превзойдут и затмят интеллектуальное творчество людей. Супружеские пары будут проектировать себе потомство. Эротика и секс также подвергнутся воздействию химических технологий – скоро мы будем определять себе оптимального партнёра по запаху. Картофель будет не только вкусным, но и убережёт нас от холеры. Мясо будет производиться синтезаторами. У каждого будет свой генетический паспорт, а врач, просмотрев его, установит, какие лекарства нас исцелят, а какие убьют.

Иными словами, претенциозное преувеличение начинает заметно вредить популяризации точных наук. В многочисленных журналах, живущих тем, что им удаётся раздуть несмелые мечты учёного до размеров сенсации бестселлера, мы видим, прежде всего, коммерческую борьбу за пресловутый быт. Одним словом, нужно быть читателем внимательным, осторожным, а также подозрительным – скоро библиотечные полки начнут прогибаться от книжек, срывающих маску с фальсификаций, которые распространились в науке.

Даже небольшой прогресс на каждом поприще открывает нам огромное, до той поры неведомое, знание. Мы находимся в начале трудной, опасной и великолепной дороги. Между фазой начальных шагов и вершиной совершенно новой технологии простирается пространство трудностей, поражений и даже катастроф, подобных чернобыльской. Фактом является то, что человек как вид сможет не только овладеть собой, но сможет и формировать себя. А какие это даст плоды, покажет только наступающее столетие.

К сожалению, я приближаюсь к 80-й годовщине своего рождения; следовательно, я оказался, как определил это С. Беккет, в конце. Этот факт заставляет задуматься над тем, какие из явлений, сегодня уже привычных, мне удалось исследовать в прошлом.

Я бы начал с того, что это неправда, будто бы я когда-то выступил в роли прорицателя возможности клонирования. Множество людей писало об этом и до меня, и я не хочу присваивать себе чужих заслуг. В то же время есть несколько дел, которые я считал неизмеримо более важными. Второе издание «Суммы технологии» заканчивается утверждением, которое я процитирую по памяти: «Язык, на котором обращаются гены к следующим поколениям генов, стоит изучать, потому что мы на нашем человеческом языке создаём только философию, а язык генов создаёт философов». Этого я придерживался. Одновременно одним из первых я придумал то, что сегодня называется «виртуальной реальностью» и что я назвал «фантоматикой». В этом я могу признаться.

Некоторые испытывают разочарование по поводу того, что наш организм построен на основе всего лишь тридцати с небольшим тысяч генов, и мы имеем столько общих генов с дрожжами, что можем считать дрожжи почти родственниками. Обращаясь к тому, что я писал очень давно, я бы ответил так: «При написании на польском языке мы используем 24 буквы (не считая диакритических знаков), и их можно заменить точками и тире азбуки Морзе, в настоящее время уже забытой. Число основных букв не имеет никакой связи с тем, что из этих букв может быть сконструировано: из небольшого количества знаков можно сложить и молитву, и Евангелие, и Коран, и описание строения Вселенной». Это заключение банально и тривиально, но правдиво: самая возвышенная поэзия печатается теми же буквами, что и статьи в самой гнусной газете. Из того факта, что число генов относительно невелико, тоже ничего не следует, и это не повод рассматривать строение нашего тела как какой-то вид внутриэволюционной дискриминации.

«В начале было слово» – эту фразу мы хорошо знаем. В области естественной эволюции она также имеет смысл: имеется в виду слово, сложенное из биохимических букв. На Земле более пяти тысяч языков, часть из них сформировала письменность. Мы используем латинский шрифт с нашими локальными добавками в форме диакритических знаков. Язык, на котором сообщаются гены, состоит из элементов, сформированных биохимически. В обоих случаях основу составляют определённые кирпичики. Вероятней всего, основная разница между человеческим письмом и биохимическим языком генов заключается в том, что наш письменный или печатный текст может быть прочитан только нами – книга сама себя не читает, остаётся в неизменном состоянии, – зато язык генов характеризуется обратными связями.

Открытия в области генетики рождают новые вопросы: можно ли использовать эмбриональные клетки в исследованиях, целью которых является терапия или клонирование людей? Что касается клонирования, по давляющее большинство специалистов и авторитетов, светских и не только, сказало «нет». Не вызывает сомнения то, что несмотря на это, работы в области клонирования будут продолжены. Не так давно группа молодых людей прыгала с моста на шнурах, доморощенно изготовленных из каких-то подтяжек, и это закончилось трагически. Люди подвержены разным видам безумств, а желание быть первым – важнее, чем все запреты и благоразумные замечания, сдерживающие неблагоразумные начинания. В моём творчестве это тоже нашло отражение в двух направлениях: с одной стороны, в «Сумме технологии» я писал о клонировании довольно сдержанно, но, с другой стороны, в «Путешествии двадцать первом» из «Звёздных дневников» я рисовал скелеты восьминогих мужчин и безруких женщин; я считал, что определённый вид развязного безумия, не воспринимающего всевозможные этические, светские и духовные запреты, является фактом.

Президент Буш, пытаясь угодить как сторонникам, так и противникам биогенетических экспериментов, запретил (с чем я полностью согласен) клонирование человеческих существ и одновременно разрешил терапевтически направленные эксперименты на материнских клетках, ограничивая, однако, их до такой степени, что, как пишут некоторые учёные, возник типичный оксюморон: можно, но нельзя. Вместе с тем такая высокоразвитая страна, как Япония, стоящая, однако, в стороне от западной мысли и христианства, подошла к этой проблеме иначе: там тоже не хотят клонировать людей, но разрешено проводить эксперименты в терапевтических целях в более широком объёме, чем в Америке и даже в Великобритании. Сейчас некоторые американские учреждения будут как милости ждать результатов исследований, проводимых в Японии.

Следующая тема – направление, называемое сегодня нанотехнологией. Уже существует биологическая наноинженерия – всё становится значительно меньшим. Эту тему я развивал очень давно: например, на планете Энэфэр (Наивысшей Фазы Развития)[38] отдельные крупинки покрывающего её песка являются компьютерами. Верил ли я в это? В определённой степени – да. Я был убеждён, что мы сами как будто из такого песка слеплены и подобная перспектива находится где-то впереди на человеческом пути. А что из этой возможности когда-нибудь родится – этого мы не знаем. Был такой немецкий биолог прошлого века Ханс Дриш, который писал: «Die prospektive Potenz ist immer größer als die prospektive Bedeutung» – возможности всегда больше, чем их реализация. Дриш ставил опыты на яйцеклетках морских ежей, и оказалось, что если такую яйцеклетку перерезать, то появятся два морских ежа, а если операцию повторить – получим четыре. Процесс развития всегда удавалось довести до какого-либо законченного результата. Тогда, впрочем, верили в жизненные силы, придумали митогенетическое излучение, наука обрастала мифическими представлениями, от которых позднее освобождалась. Сегодня на смену геномике приходит протеомика, и мы уже имеем дело не только с прочитанной впервые консорциумом Celera Genomics картой генома, которую я недавно повесил у себя на стене; теперь следует выяснить, каким способом отдельные гены взаимодействуют друг с другом (почти как буквы в словах и предложениях, которые вместе со знаками препинания создают новое единство) и на что они способны в перспективе.

Сейчас я скажу нечто далёкое от темы, но не совсем. В последнее время – возможно именно потому, что я нахожусь в конце жизненного пути, – я вновь обратился к произведениям наших величайших поэтов. От чтения даже не столько стихотворений Норвида, которые прекрасны, а от его биографии волосы встают дыбом. Способность принижения и недооценки собственных достижений была в нашем народе ужасающей. У Словацкого, по сравнению с Норвидом, жизнь была роскошной, хотя путь его тоже не был устлан розами.

Привлекло моё внимание то, что писал Словацкий после встречи с Шопеном: «Я встретил этого умирающего». Сам он был на шаг от смерти, оба они умерли от туберкулёза. В нашем веке, благодаря достижениям медицины, появилась возможность явного увеличения продолжительности жизни конкретного человека. Это – аверс, а реверсом являются все те ужасы, которые могут осуществиться после приведения в движение биотехнологий. К тому же не все громкие предсказания несут в себе хотя бы зерно правдоподобия. Мы постоянно слышим о скором создании прививки против СПИДа. Но если уж вирус гриппа умеет с непредсказуемой частотой превращаться в свою мутационную разновидность так, что большие институты Пастера и Беринга вынуждены каждый год создавать новые вакцины, то что уж тут говорить о дьявольском ВИЧ. Больше надежд, чем на прививку, я бы возложил на группу противовирусных лекарств. Уже многие годы говорят о лечении рака, но всё время люди, близкие и далёкие, от него умирают. От генетических отклонений, которые вызывают новообразования, а этих новообразований существует немерено, трудно себе представить одно лекарство. Это должен быть такой препарат, который, с одной стороны, спасал бы нас от врастания ногтя в большой палец, а с другой стороны – устранял мигрень; но таких лекарств не существует.

В последнее время большое впечатление на меня произвело чтение изданных в 2000 году солидных американских трудов, в которых говорится о чрезвычайной уникальности нашей планеты с её биосферой и косвенно, но выразительно, авторы нас убеждают, что все мы (вместе с родственниками дрожжами) являемся единственными живыми существами во всей галактике, называемой Млечный Путь. О других галактиках нам ничего не известно, и трудно поверить в то, что мы сможем установить контакт с их возможными жителями: сигнал будет идти от двух до трёх миллионов лет.

Как скептик, я считаю, что где-то там кто-то, возможно, и существует, но слишком далеко, чтобы с ним связаться. Моё вначале оптимистическое мнение, что такой контакт возможен, явно изменилось. Посвятил меня во всю эту область давно уже умерший российский радиоастроном Иосиф Шкловский, который вместе с Карлом Саганом любезно пригласил меня на советско-американский семинар, проходивший в Бюракане и посвящённый контактам с внеземными цивилизациями. Произошло это как раз 30 лет назад. В книгу материалов семинара я поместил скептическую статью, которая появилась только в русской версии. Я написал в ней, что следует задуматься над тем, не изменятся ли наши взгляды, если в течение тридцати лет ни один сигнал не будет нами услышан или получен. И позже Шкловский, который, как и Саган, был большим энтузиастом идеи контактов между цивилизациями, отступил от своей концепции, но прежде, чем я сумел узнать, что же именно он думает, Иосиф Шкловский умер.

Позволю себе привести следующее сравнение. Представим, что мы хотим повторить последовательность цифр числа пи путём подбрасывания монеты или другим способом образуя случайную последовательность цифр. Чем больше цифр после запятой, тем меньше вероятность того, что мы именно таким образом можем добиться нужного результата случайно. Количество случайностей, которые должны были наступить, чтобы на Земле возникла жизнь и чтобы через миллиарды лет она развилась так, как развилась, также неповторимо.

Иногда мне приписывают пророческие способности, которыми я вовсе не обладаю, одновременно обвиняя в пессимизме. Однако 30 лет назад я не был пессимистом, а наоборот; основной идеей книг, которые я тогда писал, был, пожалуй, твёрдый оптимизм, называемый мною условно оптимизмом конструктора. Мой мыслительный процесс протекал как бы в двух направлениях. Более осторожный в предсказаниях со знаком утверждения, я позволял себе большую свободу только в области фантастической беллетристики. Здесь я действительно изображал ужасы, к которым могут привести человеческие пороки: выстилание стен нейронами и т. д. Однако я трактовал это как невинный юмор, поскольку не было ни малейшего основания для того, чтобы моё предвидение стало существенным или значительным. Но вскоре оказалось, что юмористические идеи, к сожалению, начали воплощаться в реальности. Это, вероятно, стало одной из основных причин, почему где-то в глубине моей души родилось решение, что уже не следует больше заниматься научной фантастикой, что я должен, пожалуй, ограничиться усердным чтением специальных журналов. Предпочитаю быть научаемым, а не поучающим, поскольку вовсе не так уж много знаю.

Несколько лет назад меня навестила госпожа Маар, профессор психологии из Германии, в связи с проектом так называемой «Akademie des XXI Jahrhunderts», финансируемым фондом Бурды – миллиардера из сферы моды. Речь шла об исследовании будущего. Она считала, что я являюсь крупным специалистом в этой области, потому что писал в «Диалогах» о пересадке мозга и вживлении в него чипов. Я защищался, объясняя, что вовсе уже не придерживаюсь тех взглядов, гостья же убеждала, что мои пророчества наверняка сбудутся, и я не должен отказываться от того, что сам написал.

Тем временем темпы увеличения производительности компьютеров приобрели ошеломляющее ускорение. Количество бит, которые можно преобразовать за секунду, постоянно увеличивается: сначала были мегабиты, и отсюда моя «Мегабитовая бомба», затем – гигабиты, а теперь уже – фемто- и терабиты. До сих пор все основные элементы производили из кремниевых пластинок, на которых литографически прорисовывали логические контуры, пока не дошли до границы возможного, составляющей несколько десятков нанометров между линиями, – это уже стало непреодолимой стеной. Но сейчас возникла новая школа, представители которой решили действовать совершенно иначе, а именно: они работают над системами, которые саморазмножаются и самоконструируются. Этот процесс необходимо только начать, задать определённое соединение, а из него в дальнейшем возникнет система, в которой отдельные молекулы будут функционировать как элементы вычислительного устройства. В эти исследования уже вложена добрая пара десятков миллиардов долларов, хотя они и находятся ещё на начальном этапе. Наука выходит, однако, за пределы продолжительности жизни индивидуума и даже целого поколения.

Опасностей, которые стоят перед нашей цивилизацией, очень много. О некоторых из них я писал в вышеупомянутом российском томе материалов Бюраканской конференции. Там я отмечал, что мы, люди, нашей деятельностью изменяем некоторые постоянные параметры планеты в переменные. Я бы проиллюстрировал это на примере парникового эффекта или гибели видов, которая означает сокращение генофонда на всём земном шаре. Это, впрочем, взаимосвязанные процессы: изменения климата, к которому мы причастны, и исчезновение видов, вызывают, например, разрыв пищевых цепочек. Раньше я предполагал, что так называемые мною «технологии второго порядка» будут сокращать отрицательные последствия исчезновения у нас из-под ног некоторых постоянных параметров, которые мы застали на Земле, когда нас, людей, было ещё немного. Сегодня я вижу, что нет ни одного способа результативно задержать развитие нашей цивилизации. Некоторые даже пишут, что эта цивилизация имеет тенденцию к самоубийству, папа римский говорит о цивилизации смерти. Не хотел бы заглядывать так далеко, хотя наша цивилизация наверняка является смертной. Мы не будем жить на Земле вечно, это невозможно с разных точек зрения, о чём, впрочем, мы издавна знали от астрофизиков.

Одинаково неизвестно как будущее жизни на Земле, так и её прошлое. Зато мы знаем наверняка, что сами этой жизни угрожаем и очень мало о ней заботимся. У нас есть такая организация чудаков, молодых экологов, которые издают журнал «Дикая жизнь». Поскольку публично я выступил как сторонник кормления воробьёв зимой, а вдобавок написал, что после того, как прочитал книгу «Жизнь паука», ни один паук в моём доме не должен опасаться за свою судьбу, они меня причислили к группе своих сторонников и взяли у меня интервью. Это отступление, но фактом является то, что жизни надо содействовать. Это не какое-то чрезвычайное открытие. Мы должны со всем багажом достижений принимать грядущее, следует придерживаться правил, обязательных, например, при регуляции рек. Реки нельзя бетонировать, ибо это грозит внезапным паводком, и нельзя позволять, чтобы они текли меандрами, образуя болота. Как везде и во всём, желательна некая средневзвешенная стратегия.

К принятию и освоению новых технологий, особенно биотехнологии и нанотехнологии, а также огромных вычислительных мощностей компьютеров, которые вырисовываются на горизонте, человечество абсолютно не подготовлено в связи с имеющимся политическим разделением и культурным противостоянием. Евреи и арабы имеют ведь почти одинаковый набор генов, и противоречия между ними не могут быть сведены к биологии, однако израильско-арабский конфликт постоянно грозит кровавым взрывом. Знаменитые писатели представляли всю силу человеческого безумия, они знали, что в истории человечества Прометей[39] идёт под руку с Калибаном[40].

В мои юношеские годы, когда мы покупали билет в кино, можно было прийти на сеанс в любую минуту, даже и в середине фильма. Такими же являются и наши вход и выход на сцене истории. Ни первое, ни второе не зависит от нашей воли или желания. Но человечество как сообщество существует и будет существовать, надеемся, ещё долгое время.

Первоисточники опубликованного выше:

Почему я перестал писать научную фантастику?– Lem S., Dlaczego przestałem pisać science fiction? – Postscriptum (Katowice), 1999, nr 30.

Мир в XXI веке – Lem S., Świat w przyszłym stuleciu / Księga przyszłości. – Warszawa: Netia Telekom SA, 1999, s.16–17.

Мегабитовая бомба – Bomba megabitowa. – Rzeczpospolita (Warszawa), 1999, nr 79.

На пороге квантехнологии – Lem S., U progu kwante-chnologii. – Rzeczpospolita (Warszawa), 2000, nr 76.

Повторение сказанного– Lem S., Repetycja. – Tygodnik Powszechny (Kraków), 2001, nr 34.

Сначала XXI века Станислав Лем активно занимался публицистикой, заслужив звание «краковского оракула», знающего всё и имеющего обо всём собственное мнение. Поражала его работоспособность – за пять лет начала века в различных периодических изданиях Лем опубликовал около 500 (!) статей на научно-технические, философские, литературные, политические темы, часто давал интервью. Знание языков, постоянное чтение научных и научно-популярных журналов и книг (на польском, английском, немецком, французском и русском языках), незаурядный ум позволяли ему быть в курсе всех достижений науки и техники и в определённой мере предсказывать-предполагать направления их развития. В это время на постоянной основе Лем писал для многих польских периодических изданий.

В католическом еженедельнике «Tygodnik Powszechny», с которым он сотрудничал ещё с конца 1940-х годов, раз в две недели публиковались размышления о событиях в политической и культурной жизни, об общечеловеческих проблемах. На основе этих публикаций были изданы сборники «Короткие замыкания» (Lem S., Krótkie zwarcia. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2004, 428 s.) и «Раса хищников» (Lem S., Rasa drapieżców. Teksty ostatnie. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2006, 283 s.), последний сборник вскоре и на русском языке (М.: АСТ, 2008, 285 с.). В нём 44 статьи, опубликованные за период с мая 2004 года по февраль 2006 года, преимущественно на политические темы, из них в 32-х упоминаются президенты России и/или США.

В литературном ежемесячнике «Odra» продолжалась публикация (начатая в 1992 году) цикла статей преимущественно на литературные темы и воспоминаний под общим названием «Сильвические размышления» (от латинского слова «silva», которое обозначает и лес, и плантацию, и множество, и материю, и изобилие, или по Лему – «лес разных вещей»). На основе этих публикаций был издан сборник «Sex Wars» (Lem S., Sex Wars. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2004, 459 s.). Часть этих статей была опубликована на русском языке в разделе «Сильвические размышления» в сборнике «Мой взгляд на литературу» (М.: АСТ, 2009, с. 625–764).

В еженедельнике «Przekrój» в 2000–2002 годах под рубрикой «Ваше мнение, пан Лем?» публиковались статьи на научно-популярные темы, часть из которых была включена в сборник «ДиЛЕМмы» (Lem S., DyLEMaty. – Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2003, 289 s.), в который также вошли статьи из «Tygodnik Powszechny» и «Odra». Часть этих статей была опубликована на русском языке в сборнике «Чёрное и белое» (М.: АСТ, 2015).

В ежедневной газете «Gazeta Wyborcza» под рубрикой «Лем для Газеты» в 2001–2003 годах по воскресеньям одним или несколькими предложениями Лем излагал своё мнение о важнейшем с его точки зрения событии прошедшей недели.

В еженедельнике «Przegląd» с 2002 года почти в каждом номере Лем публиковал свои размышления на текущие события преимущественно политической жизни.

Были публикации и в других периодических изданиях, в том числе и российских, например: «Время Марса». – Россия в глобальной политике (М.), 2004, № 2 (статья, специально написанная для российского журнала) и «Белый орёл на фоне всеобщей нервозности». – Иностранная литература (М.), 2006, № 8 (перевод с польского из сборника «PL+50. Истории будущего»). Часть статей этого периода на русском языке была опубликована в журнале «Космопорт» (Минск, 2014, №№ 6–12 – 8 статей) и в рубрике «Неизвестный Лем» в журнале «Химия и жизнь – XXI век» (М., 2015, №№ 1–12–22 статьи).

Земной шар в эпоху глобализации напоминает большой сыр, сильно надкусанный мышами, которые вылезают из разных дырок.

Начать надо с эпидемиологической ситуации. Печальной неожиданностью последнего времени стала болезнь коровьего бешенства и прионы, то есть свёрнутые в другую сторону в трёхмерной своей структуре белковые молекулы. До сих пор мы были уверены, что нам угрожают только вирусы, бактерии и паразиты, – теперь оказывается, что опасным может быть сам белок.

Надо честно сказать, что так до конца и не известно ни как эти прионы точно обнаруживаются, ни откуда они взялись, ни каким способом они размножаются, хотя и не должны, ибо у них нет никаких генов. Зато мы знаем, что они разрушают нервную систему, что не уничтожает их ни алкоголь, ни ионизирующее излучение, ни стерилизация. Антибиотики, разумеется, также на них не действуют, ибо это не бактерии. А вся беда, как предполагается, возникла из-за кормления скота мясной мукой, то есть попросту смолотой падалью.

Сейчас образовались дыры в бюджетах государств, ибо профилактические действия – убой скота, изъятие с рынка говядины и так далее – стоили одной только Англии множество фунтов. Немцы тоже запаниковали; они производят более тысячи разновидностей колбас, и обычно в эти колбасы добавляется немного говяжьего мяса. Бавария считалась свободной от каких-либо бешеных коров – за это время появились уже первые случаи заражения. Небезопасными могут оказаться даже желатиновые капсулы, хотя вероятность, что как раз в них находятся прионы, невелика.

Можно сказать, что это рикошет природы: Бог нетороплив, но справедлив. Доведение травоядного скота до каннибализма дало абсолютно неожиданный результат. Болезнь коровьего бешенства вместе с неожиданными прионами – это грозное предостережение, сделанное стране биотехнологии, поскольку косвенно показывает, что мы совершенно не знаем, что ещё можем совершить плохое, влезая с нашими инструментами в гены растений, животных и людей. Подобно ученику чернокнижника из известной баллады [Гёте]. Лично я виноватым себя не чувствую: моё намерение было безобидно, много лет назад я хотел представить горизонт интересных явлений прошлого достаточно прометеевски, и я не имел в виду пари Фауста, договор с дьяволом. В то же время оказалось, что существует также технологический дьявол, а не только финансовый и либидинальный.

А тем временем в Англии законодательно уже разрешили клонирование человеческих эмбрионов. Открыта форточка в неизвестное; мы не знаем, что из этого получится. Старт любой масштабной технологии стоил несомненно многих жертв, как финансовых, так и человеческих, а здесь опасность кажется мне ещё большей. Подчинённость биотехнологов правительственным запретам и легислатуре достаточно условная, потому что они могут в своих лабораториях практически делать всё, что хотят. Для утешения – если это утешение – мы можем себе сказать, что в Польше мы не обладаем инструментом, хотя бы и лабораторным, который необходим для клонирования.

Вдобавок некоторые предсказывают в этом веке настоящее климатическое inferno[41]. Уровень океанов после таяния гренландского ледника должен подняться приблизительно на метр, что означало бы, что Голландия, Мальдивы, а также многие острова в Тихом океане исчезнут, что окажется под водой прибрежная часть Индийского полуострова, а людям с затопленных территорий некуда будет деться. Эта катастрофическая ситуация должна стать импульсом для создания целой системы общемировых соглашений – сегодня не только мы не имеем никакого мирового порядка, но даже ООН слабее, чем была непосредственно после войны. Впрочем, учёные постоянно спорят, действительно ли сильное уменьшение выброса в атмосферу индустриальных отходов спасло бы нас от парникового эффекта. Американцы не в восторге от этой концепции.

Если смотреть на нашу планету в отдалении, мы находимся в середине так называемой межледниковой эпохи: после великого оледенения и перед возможным очередным оледенением, разумеется, не через одну или две тысячи лет. То есть слишком рано, чтобы беспокоиться, однако я принадлежу к тем людям, которые вопреки рассудку беспокоятся обо всём. Наверное, следовало бы послушать Джона фон Неймана, который сказал Ричарду Фейнману, когда тот огорчался из-за своего участия в атомных исследованиях: личность не может нести ответственность за весь мир. И уже с полным правом это относится к личности, которую никто из влиятельных персон не слушает. «Подчинённый, Не суйся между старшими в момент, Когда они друг с другом сводят счёты»[42]…

Американская неправительственная футурологическая организация, немного самозваная, но состоящая из серьёзных специалистов, подготовила доклад на 86 страницах на тему угроз будущего. В настоящее время на Земле проживает шесть миллиардов сто миллионов людей; в 2015 году их будет семь с половиной миллиардов. Рост рождаемости на 90 процентов выпадет на третий мир; так называемые мегаполисы, города-гиганты, разместят почти 420 миллионов людей. Врачи предостерегают, что мегаполисы, особенно бедные, становятся очагами возникновения новых разновидностей мутагенных вирусов.

Далее этот мудрый коллектив утверждает, что в течение ближайших 10–12 лет следует считаться с возможными атаками со стороны неопределённых террористических групп или государств, использующих всё более изощрённые средства, такие как снаряды средней дальности с биологическими, химическими и даже ядерными боеголовками. Футурологи также считают, что наиболее оптимистический вариант развития событий на Ближнем Востоке – это так называемый холодный мир между Израилем и Палестиной. Однако постоянно будет существовать скрытое напряжение, и если может где-то на Земле произойти ядерный конфликт, то по их мнению скорее всего именно там.

Авторы доклада предостерегают Государственного секретаря Пауэлла в том, что политическая ситуация сегодня совершенно иная, чем во время войны в Заливе, когда он руководил американскими войсками, и хотя одна Россия не очень-то Штатам угрожает, однако число угроз с того времени возросло. Они опасаются результатов возможного отделения американской империи от Европы и тех последствий, какие это может иметь для НАТО.

Я привожу фрагменты этого прогноза, чтобы наконец отцепились от меня те, кто считает, что я пессимист. Я только излагаю состояние дел и чужие взгляды…

Мир существует на каком-то распутье, ни о каких конвергенциях не идёт и речи, не заметно объединяющих тенденций. А есть ли на пороге нового года какая-нибудь более весёлая новость? Разумеется, та же, что и всегда: «Bóg się rodzi, moc truchleje…»[43]. Утешение можно также найти в немецкой поговорке: «Es wird nicht so heiss gegessen wie gekocht» – блюда, которые мы едим, всегда менее горячие, чем во время приготовления. И лично я не думаю, что все грустные предсказания должны исполниться.

Прогнозы, предвещающие неслыханные инновации и даже перевороты в очень многих областях нашей жизни, стали в настоящее время столь массовыми и даже повсеместными, что нельзя открыть любой журнал, чтобы не наткнуться на несметное их количество. Вещь не только понятная, но и очевидная, что следует им противиться, особенно в той мере, в какой они стараются замутить нам мозги, чтобы ловить в них рыбку. Правдой является то, что климат изменяется, то есть теплеет, и что это провоцирует, особенно для средних широт, а также для Европы, нехорошие последствия, поскольку повышение температуры океанических вод даёт энергию, направляющую бури и ураганы на прибрежные территории. Правдой также является то, что независимо от климатических изменений усиливается ускорение научно-технического прогресса (хотя очень неравномерно распределённого в нашем мире), но об одном и о другом я писал очень давно, поэтому для меня это уже остывшие блюда. Я также предвидел вторжение технологических достижений в жизненные процессы в общем и в человеческий организм в частности.

Зато я не признаю прогнозы, подобные проливному дождю, которые убеждают нас, что уже очень скоро мы покончим со многими новообразованиями, также злокачественными, что можно будет вести на самые разные темы разговоры и дискуссии с компьютерами, наделёнными искусственным разумом, что клонирование приведёт к возникновению складов человеческих запасных частей таких как, например, почки, сердца или даже глаза и уши. Многие популяризаторы науки, глядя через увеличительные стёкла оптимизма на новейшие лабораторные данные, заявляют, что уже можно из материнских клеток лягушки выращивать лягушачьи глаза, и это должно было бы означать, что скоро глаза будут вставлять незрячим людям. Если верить их убеждённости, то нам уже и море только по колено. Ископаемое топливо, в конце концов и к сожалению, будет исчерпано, но рассказы, будто бы его должны заменить так называемые топливные элементы, в которых главным поставщиком энергии будет водород, – это ведь болтовня, поскольку водород в чистом виде на Земле практически не существует и его выделение из воды требует процесса электролиза, а следовательно – подачи соответствующего количества электрической энергии. Лицам, которые пишут об этих топливных элементах, следует напомнить известную историю о человеке, который бегал вокруг стола с такой скоростью, что сумел ударить самого себя в зад. Также покрытие крыш жилых домов солнечными панелями не может дать достаточного количества энергии, особенно зимой, даже в областях с умеренным климатом, поскольку их могут накрыть снежные осадки.

Признаюсь, что я не сумел предвидеть распространяющейся сегодня в развитых странах мании приобретения и обладания маленькими электрическими псевдо-зверушками. Вопрос, вызвала ли эту прогностическую недоработку моя недогадливость или, скорее, всеобщая человеческая глуповатость, оставляю без ответа. Нас также убеждают, что количество телевизионных программ в мире будет расти по экспоненте. Может так и будет, но признаюсь, что европейское телевидение, передающееся со спутниковых ретрансляторов, я смотреть уже не в состоянии, потому что, прыгая как блоха с программы на программу, я постоянно перепрыгиваю с одной рекламы на другую, и, кроме того, когда я пытался на Новый год посмотреть что-нибудь интересное, оказалось, что всеобщий отказ передающих станций от убийств и секса образовал большую дыру, заполняемую, главным образом, именно рекламой. Крупные производители стараются всё настойчивее внушать людям потребности, которые нашим отцам даже и не снились. На днях с некоторым удивлением я увидел по немецкому телевидению демонстрационные ролики российского телевидения. Для меня это было настоящее потрясение, поскольку передающие метеорологический прогноз девушки появлялись действительно на фоне больших карт погоды, но все они были почти абсолютно голые. Впрочем, понятно, что за семьдесят лет советского пуританства россияне испытали его в избытке, и хотя девушки были красивые, когда они показывали попы, указывая руками на циклоны и антициклоны, путешествующие по Евразии, мне это показалось перебором.

Так как я объявил о необходимости противостояния ураганам прогнозов, то и дальше должен выступать как их тормозящий фактор. Неправда, что наше земное человеческое бессмертие для нас уже на расстоянии вытянутой руки, также неправда, что приблизительно в наступающем столетии биотехнический прогресс геномики приведёт к клонированию, а может и к созданию столь совершённых, столь устойчивых к старению, а также всяким болезням людей, что наш вид распадётся на две части: на большинство, живущее по-старому, и на меньшинство, более совершённое во всех отношениях. Кроме того, настоящим градом сыпятся на нас будто бы почти уже реализованные проекты приставок, вставок, адаптеров и других усилителей, которыми будут испещрены человеческие головы. Эта перспектива, по крайней мере, меня не восхищает. Однако я понимаю, что, кроме редакции, а также некоторых родственных по духу ей лиц этот журнал никто не читает, и потому не узнает, что я считаю, что скоро возникнет необходимость придумать ещё одно изобретение, каким станет антипрогнозный зонт. Кроме того, изумительно, что все впихивающие в нас футурологическую кашу, обещающие нам свободу выбора черт нашего потомства, усиление памяти, индивидуальное соединение с суперкомпьютерами, ни словом не вспоминают о средстве, которое бы особенно пригодилось растущему человечеству, а именно: о лекарстве от глупости.

В сентябре 1971 года состоялась первая советско-американская конференция, посвящённая коммуникации с внеземным разумом. Тогда обсуждали как технические возможности установления такой коммуникации, так и фундаментальный предшествующий технической стороне вопрос, существуют ли вообще в космосе внеземные цивилизации, с которыми можно было бы наладить связь. В связи с затронутой на этом симпозиуме проблематикой я опубликовал в книге, изданной в 1975 году в Москве, эссе, из которого настоящим желаю выловить только один, уже тогда для меня ключевой, курсивом выделенный вопрос: каким наиболее вероятным способом будут изменяться основы программы CETI, если никакие сигналы вне Земли не будут обнаружены в течение ближайших тридцати лет. В частности, я предлагал создание такой автофутурологической группы, которая должна была бы – в случае долговременного космического молчания – радикально обдумать изменение концепции всей программы. В течение тридцати с лишним лет, прошедших с той конференции в Бюракане, полки моей библиотеки заполнились изданиями трудов, множеством разных способов представляющих предложения авторов, которые, словно планеты вокруг центральной звезды, вращались вокруг вышеназванной проблемы. Базой для проектируемых таким образом действий учёных была формула Дрейка: N = R^*f_pn_ef_lf_if_cL.

Вышеприведённая формула определяет количество цивилизаций N в Галактике, достигших уровня техносферной деятельности, как произведение семи множителей:

R^*  – скорость возникновения звёзд в космосе (количество звёзд в год);

f_p – доля звёзд с планетарными системами;

n_e – количество планет в указанных выше системах, благоприятных для жизни;

f_l – доля планет, на которых жизнь действительно возникла;

f_i – доля планет, на которых развились разумные формы жизни;

f_c – доля планет, на которых жизнь, развиваясь, достигла уровня возможности установления контактов с другими мирами;

L – средняя продолжительность существования таких цивилизаций, которые я буду называть техносферными.

Частично эксплицитной, а частично имплицитной предпосылкой этого убывающего ряда вероятностей является то, что Солнце это звёзда, скорее, типичная, что планеты, от самых маленьких до самых больших, могут окружать свои материнские звёзды так же, как Земля, что однажды пустившая ростки жизнь и её техносферное производное преимущественно, если не всегда, будет развиваться и усиливаться. Отдельные голоса умеренных пессимистов вроде немецкого астронома Себастьяна фон Хорнера, который считал мгновением существование техногенной цивилизации в рамках существования биосферы или, в конце концов, центрального солнца, имели второстепенный характер. В последнее время, то есть за тридцать с лишним лет после той конференции, пришли, однако, к смене основной парадигмы CETI. Появились работы, подвергающие сомнению типичность нашего Солнца, заурядность состава нашей планетарной системы, и в особенности разложенную в миллиардолетнем периоде частоту космических убийственных ударов, каким подвергались имеющие биосферу планеты.

Надо сказать, что именно те элементы, из которых сложилась эта абсолютно новая мозаика, уже многократно были изучены за последние десятилетия. Сначала выяснилось исключительно благоприятное для стабильности земной жизни гравитационное воздействие нашей Луны, которая стабилизирует положение земной оси вращения в отношении к галактике и тем самым тормозит тенденцию к кувыркам, каким подвергаются планеты, лишённые лун и имеющие массу, равной нашей. Затем оказалось, что ближайшие к планетородным звёздам планеты (одну из первых открыл Волщан), которых мы уже знаем несколько десятков, это, как правило, огненные шары с массой, превышающей массу самой большой планеты нашей Солнечной системы, то есть Юпитера. Благодаря методам компьютерного моделирования планетарных вращений было доказано, что орбиты подобных тел редко приобретают форму окружностей, по каким движутся планеты земной системы. Особенным аргументом, выдвигаемым против типичности и статичности земной жизни, оказался, в конце концов, Юпитер, поскольку он, в некотором смысле, выполняет роль «гравитационного пылесоса», уменьшающего вероятность биоцидного воздействия в результате удара в Землю, например, метеорита. Количество ударов, идущих из Космоса, демонстрирует нам поверхность тех небесных тел, которые, как Меркурий и Марс, не имеют амортизирующей падения больших метеоритов атмосферы, выполняющей в этом случае роль воздушной подушки.

Из нарастающей толчеи подобного рода элементов возникает картина исключительности положения нашей планеты в Космосе. Аргументов, дополнительно поддерживающих эту исключительность, можно было бы перечислить намного больше. Итак, расстояние от центра спиральной галактики, в которой размещается наше Солнце, не случайно. Об особенном характере пути Солнца, а также о его дальнейших перспективах я писал много лет назад в одной из книг, составляющих «Библиотеку XXI века». Поэтому не буду здесь повторять эти данные. Я вынужден признаться в том, что большинство из перечисленных выше фактов, как и не упомянутых в этом тексте, много дали мне для размышлений в прежние годы. Может быть сравнение, какое я использую, кому-то покажется юмористическим, но я вёл себя, словно муж неверной жены, который любой ценой пытается сохранить веру в её постоянство. Иначе говоря, большинство перечисленных элементов, демонстрирующих нетипичную и благоприятствующую для жизни на Земле ситуацию, я даже вопреки очевидным фактам старался приспособить к уже устаревшему сегодня мнению о множестве населённых миров.

Мириады спиральных галактик заполняют универсум, и наверняка потому так трудно поверить нам в нашу космическую уникальность. Можно добавить аргумент, уже только локальный, свидетельствующий об особой индивидуальности нашего успеха в части разума. Человек возник как боковая эволюционная ветвь гоминидов, а создав на протяжении ста тысяч лет сотни видов культур и тысячи языков, только в средиземноморском регионе сумел развить и усовершенствовать найденную техносозидающую силу для прыжка в XXI век. Этот акробатический прыжок не удался на Земле ни одной другой культуре. Нам, погружённым в столетие, уже давящимся собственными выделениями, стартующим к долговечности, автоэволюции, а также к другим планетам, эти сумасшедшие прыжки кажутсяя чем-то довольно обычным, если даже не неизбежным. Опасаюсь, что фон Хорнер был прав в предположениях, предсказывающих цивилизации недолговечность, измеряемую дрожанием стрелки на космических часах.

В предпоследнем еженедельнике «Tygodnik Powszechny» меня вызвал в известной степени к доске, хотя в виде шутки, Михал Комар, спрашивая, почему я не верю в существование трёхногих зелёных человечков. Я получил также несколько письменных вопросов на эту же тему. В то же время определённая личная интуиция, сформулированная ещё до написания «Мгновения», оказывается теперь новой парадигмой в области, касающейся частоты появления жизни в Космосе, а в особенности судеб жизни на Земле.

В новом номере «American Scientist» я нашёл обсуждение двух книг, тезисы которых близки моим. Питер Д. Уорд и Дон Браунли, авторы первой из них, под названием «Rare Earth: Why Complex Life is Uncommon in the Universe»[44], утверждают: несомненно длинен список условий, которые должны быть выполнены, чтобы на какой-то планете не только появилась, но и расцвела жизнь. В первую очередь это вопрос расположения планеты в экосфере – именно в ней мы расположены, а уже Марс находится на самой её границе. Затем – я писал об этом – полезна бывает по соседству большая планета, нечто вроде пылесоса, как Юпитер, который перехватывает значительное число кружащихся в космическом пространстве смертоносных обломков материи или изменяет их пути, благодаря чему те не врезаются в Землю. Очень важно, разумеется, размещение в соответствующем месте спиральной галактики, чтобы космические катастрофы в виде взрывов суперновых звёзд, экстремально сильная и стойкая радиация, а также высокая температура не имели фатальных последствий. Все эти условия должны быть не только выполнены заранее, но также должны существовать соответственно долго, чтобы мы получили совершенно, впрочем, фальшивое и сложившееся в результате краткой жизнеспособности нашей цивилизации впечатление, что так как есть будет всегда.

В Солнечной системе есть много планет, но только одну Землю населяют живые существа. Когда Земля формировалась из протопланетарного диска, Солнце излучало значительно меньше радиационной энергии, чем теперь; оно только разогревалось. Но тогдашняя атмосфера, не способствующая жизни, ибо была бескислородной, вовсе не была плоха в роли накопителя тепла; в некотором смысле это напоминало сегодняшний тепличный или же парниковый эффект. Потом наступила эпоха, довольно продолжительная, по меньшей мере около полумиллиарда лет, очень сильной бомбардировки нас частицами упомянутого протопланетарного диска. На Земле следы этого страшного обстрела были стёрты благодаря геологическо-биологическим процессам, но в то же время зафиксированную «фотографию» начального состояния также и нашей планеты мы можем увидеть на Луне.

Есть несколько загадок, которые мы не можем разрешить. Всякая жизнь возможна благодаря двум видам органических соединений: нуклеотидам (это производные нуклеиновых кислот), которые, числом четыре, управляют синтезом аминокислот, или просто образуют белки, а также собственно белкам. И здесь возникает классическая проблема яйца и курицы: необходимы были как нуклеотиды, так и протеины. Когда мы имеем телегу, нужны и лошади. Старая гипотеза Сванте Аррениуса, согласно которой споры жизни были занесены из Космоса, ничего нам не объясняет, зато немного напоминает ресторанный метод: это уладит коллега. Если же мы предполагаем, что в Космосе в принципе господствует материальная однородность, процесс возникновения этих зачатков так или иначе должен быть похожим. Популярная в последнее время «гипотеза Геи» – Земли как одного большого организма – выглядит для меня довольно романтической идеализацией.

Однако идём дальше. Мы знаем, что сначала возникли три больших таксономических домена: бактерии, эукариоты и археи. Мы знаем, что эукариотная клетка – закрытая оболочкой с ядром – строилась, по меньшей мере, больше миллиарда лет. Скачок от одноклеточных организмов к многоклеточным требует множества последовательных ступеней развития, неслыханно трудных и, собственно говоря, невозможных для воссоздания. Уже Гиббс заметил, что обратное воссоздание стохастических и вероятностных процессов, от которых не осталось следа, представляет область, открытую для всевозможных спекуляций. Можно выдвигать различные концепции, и нет способа ни для их верификации, ни для хотя бы частичной фальсификации. Самым убедительным же доводом того, что эволюция действительно произошла, является существование нас самих и всего живого мира.

Цитируемые здесь два американских автора определяют некоторого рода сальдо, то есть выполняют подведение итогов. Сейчас уже известно – я писал об этом также в «Мгновении», – что почти полное превращение земного шара в огромную обледеневшую планету произошло 2,4 миллиарда лет назад. Земля оказалась необычайно близко от границы, за которой она полностью бы замёрзла и стала бы слишком холодной для каких-либо форм жизни. Однако тогда, как сегодня считается, во‑первых, усилилась инсоляционная солнечная энергия, во‑вторых, наступила эпоха довольно бурной сейсмической активности. Неизвестно, имел ли земной шар такой же наклон оси вращения к эклиптике, как сейчас, или нет – в любом случае, ледяной панцирь треснул и начал отодвигаться в направлении полюсов. Земные континенты образовывали тогда одну огромную материковую массу; одни называют её Пангея, другие иначе, по этому поводу возникает много различных споров, как это обычно бывает среди специалистов.

Затем жизнь понемногу развивалась, вплоть до так называемого кембрийского взрыва, произошедшего шестьсот миллионов лет назад. Тогда наступило такое благоприятное потепление и такое улучшение условий, что могли возникнуть в результате какого-то поразительного рывка все те отряды живых организмов, которые существуют до сегодняшнего дня. Однако тот факт, что три миллиарда лет должны были пройти от возникновения жизни до того момента, когда она смогла принять форму многоклеточных организмов, означает, что формирование животной жизни намного более трудная и – если можно так сказать – более дерзкая проблема, чем первичное зарождение неживотной жизни.

Фримен Дайсон, мудрый человек, и его сотрудники пришли к выводу, что требуется минимум триста генов, чтобы создать наименьшую частичку жизни. Есть простейшие организмы, а именно вирусы, но трудно их назвать живыми, поскольку они не имеют никакого обмена веществ. Такой вирус под электронным микроскопом выглядит как столик на трёх ногах, имеет белковую оболочку и своей головой проникает внутрь бактерии. Его энзиматический комплекс как бы переставляет стрелки внутреннего обмена веществ бактерии таким образом, что она начинает производить только потомство вирусов, после чего лопается и сотни вирусов вылетают наружу. Первоначально считали, что если этот вирус неживой, то движется он согласно закону броуновского движения, как обычный порошок, всыпанный в воду. Однако нет – оказывается, что бактерия образует в ходе своего обмена веществ выделения таким образом, что вокруг неё возникает нечто вроде поля со слабеющим напряжением. Вирус же устроен так, что это поле распознаёт и направляется к бактерии, однако начинает действовать только внутри неё. Вирусы не предшествовали возникновению простейшей клеточной жизни, потому что не могли бы ни на ком паразитировать.

Значительное различие взглядов касается того, в какой мере можно назвать случайной целую серию ударов, нанесённых нам из Космоса. Двести пятьдесят миллионов лет назад совершился геноцид столь смертоносный, что в результате его погибло 90 % всех существующих тогда живых организмов. Жизнь, однако, оказалась непобеждённой, воссоздалось её огромное разнообразие, чтобы, в свою очередь, шестьдесят миллионов лет назад, что мы хорошо знаем благодаря режиссёру Спилбергу и его «Парку юрского периода», началось вымирание динозавров. Сегодня уже принимается как аксиома, что некоторые виды динозавров, прежде чем стали летать, были покрыты покровом из перьев, а сегодняшние их потомки – это птицы. Это, впрочем, отступление от темы.

Уорд и Браунли как бы переформулировали известную формулу Дрейка, которая должна была определить математический потенциал вероятности возникновения разумной жизни; они подчёркивают, что существует чрезвычайное множество преград, стоящих на пути к возникновению существ с высшей организацией.

Вторая из отмеченных в «American Scientist» книг (Ирис Фрай, «The Emergence of Life on Earth: A History and Scientific Overview»[45]) исследует прежде всего биологическую сторону эволюции. Сегодня мы уже не смотрим на эволюцию как на последовательный процесс – может с немного извилистой траекторией – от наиболее простого к наиболее сложному, как, например, наш мозг. Мы считаем, скорее, что она совершалась путём капризных и изменчивых поворотов. Спорят об этом так называемые сальтационисты с пунктуалистами. Углубляться в эту проблему подробнее нет смысла: короче говоря, речь идёт о том, происходят ли изменения скачкообразно или же путём мелких, пунктуалистически накапливающихся шажков.

Жестокое условие эволюции можно изобразить очередной метафорой: представим себе, что кто-то должен во время езды переделать дрезину в локомотив и при этом ему нельзя нигде останавливаться и необходимые операции он обязан выполнять в движении. Все промежуточные формы должны быть также способны к движению, потому что иначе эволюционный процесс будет прерван. Отсюда, впрочем, многочисленные тупики эволюции, о которых говорят с различной долей энтузиазма. Всякого рода спилберги внушили нам чрезвычайную привлекательность динозавров, но можно было бы найти много других примеров.

Homo neandertalensis sapiens в течение, по меньшей мере, тридцати тысяч лет сосуществовал с Homo sapiens sapiens и абсолютно неизвестно, почему он вымер. С Homo sapiens он не скрещивался, поскольку различия между ним и нами были большие, чем между ослом и лошадью, а известно, что из скрещивания этих двух видов может появиться только бесплодный лошак. Одновременно утверждается, что неандерталец каким-то необъяснимым для нас способом уже верил в загробную жизнь, ибо снабжал могилы продуктами своей цивилизации. Таким образом, сто шестьдесят тысяч лет назад уже существовал спрос на потусторонний мир!

В течение многих веков эмергенция, то есть появление новых видов, не могла быть проблемой для дискуссии, поскольку общепринятым было убеждение о спонтанном появлении, или просто креационизм. В последнее время креационисты начали вновь поднимать голову, особенно в Соединённых Штатах, и стараются оказаться везде, где почувствуют какую-нибудь загадку. Если же человеческий опыт сумеет эти эпизоды пояснить – идут дальше. Был палеонтолог по фамилии Госсе, который утверждал, что Господь Бог, создавая землю, умышленно закопал в ней различные странные кости. Однако образ Господа Бога, который совершал бы для нас подобные проделки, лично мне кажется в высшей степени вульгарным – что, разумеется, не является ни в коей мере научным опровержением тезиса этого господина, а скорее выражает здравомыслящий взгляд.

Атмосфера Земли и её химический состав сначала очень плохо подходили для жизни такой, как наша сегодняшняя, в основном базирующейся на наличии кислорода и воды. Вода уже должна была существовать, потому что она является раствором, в котором химические молекулы могут двигаться свободнее всего и соединяться самым удивительным образом; однако кислорода не было. Как возникли цианобактерии, мы не знаем, не знаем также, каким поразительным способом возникли фотоклетки, фотосинтезирующие водоросли, которые могут непосредственно, как сказал мой мудрый Голем XIV, лучистую энергию Солнца перерабатывать в субстанцию своих тел. То, что является для нас необходимым – а именно кислород, – было для тех первейших организмов выделением. И так долго они насыщали им атмосферу, пока жизнь, оживляемая кислородом, вообще смогла возникнуть.

Жизненные процессы можно редуцировать до сложноорганизованного способа холодного сгорания; холодного потому, что происходящего рядом с температурой замерзания воды и очень далеко от ядерных пожаров звёзд. В ходе этого сгорания образуются только выделения, так называемые свободные радикалы, очень активные химически и разрушающие организм, который подвергается из-за этого необратимым изменениям. Земная жизнь движется на грани между отсутствием кислорода и его избытком; отсутствие кислорода делает невозможным существование жизни, а его избыток ускоряет конец. Поэтому те, кто считает, что в земных условиях можно дойти до преходящего бессмертия, глубоко ошибаются: это глупости, которые жаждущей сенсации общественности рассказывают доморощенные science-writers. Можно, разумеется, ремонтировать различные органы, и даже заменять сердца и почки, можно удалить ряд вызывающих болезни генов, но нельзя преобразовать всю систему капиллярных сосудов, которые оживляют наш мозг.

Появился уже некий – назовём его так – учёный, который выступил даже на страницах «Scientific American», то есть журнала, претендующего на ранг научного. Он отрезал голову обезьяне-резусу, пересадил её на туловище другого резуса, после чего резус с новой головой жил целых восемь дней. Учёный с гордостью заявил, что это великое достижение, которое доказывает, что всё можно пересадить и трансплантировать. Уже даже речь не идёт о том, что трудно было бы человеку найти другую голову, но это открывает ворота различным, довольно мясницким экспериментам. Также есть, похоже, и те, кто потихоньку приступает к клонированию людей. По трём причинам: во‑первых, потому что нельзя, во‑вторых – поскольку все против, в третьих – потому что это вызовет огромную сенсацию.

Антирациональное и антиэтическое начало, неприемлемые как для любой религии, так и относительно светского гуманизма, в нашей цивилизации могут быть реализованы, поскольку в ней правят коммерческие выгоды. А о том, что они главенствуют, в последнее время в Кракове мог убедиться каждый, кто видел – я, к счастью, только на фотографиях! – что делалось, когда открыли новый супермаркет «Tesko», в котором в общем ничего нового нет. Однако это явления, типичные для психологии масс, неприятные свидетельства, выдаваемые человеческому виду.

Суммируя, можно сказать так: земная цивилизация представляет результат процесса столь долгого, столь сложного и с таким высоким коэффициентом случайности, что вероятность его повторения ничтожна. Отсюда новая парадигма, согласно которой мы одиноки. А если мы одни, то на нас ложится увеличенная, а не уменьшенная ответственность. Мы не можем выкручиваться, говоря, что другие как-нибудь лучше устроятся. Нет никаких других – и, по меньшей мере, такая гипотеза кажется наиболее правдоподобной.

Интересной, хотя, насколько я знаю, нетронутой областью является компаративистика фантастических произведений (SF) с текстами, претендующими на предсказание будущего. Довольно часто ход истории меняется до такой степени, что фантазии становятся реальностью, и наоборот: то, что должно было описать будущую действительность, превращается в фантазию.

Книга Германа Кана «The Next 200 Years», написанная при участии сотрудников Гудзоновского института и изданная в 1976 году, которую я недавно перелистывал, – это один из примеров литературы, вымучивающей будущее, которая, нацелившись в грядущие века, утонула в несюжетной «fantasy fiction». К счастью, во времена ПНР я не мог ознакомиться с подобной книгой, иначе только лишь количество экспертов, помогавших автору, лишило бы меня смелости взяться за «Сумму технологии» при полном отсутствии у меня круга авторитетных советников. В книге «The Next 200 Years» содержатся многочисленные вымыслы, то есть несбывшиеся прогнозы. Однако эта книга была полна прометеевского оптимизма и излучала его, что обеспечило ей всемирную популярность и покупаемость. Сейчас она воспринимается как долгий странный сон, где существует Советский Союз, догоняющий США по валовому доходу, прекрасно себя чувствует Германская Демократическая Республика, претендующая согласно Кану на принадлежность к развитым странам; в этой книге описаны многочисленные достижения в различных сферах жизни, как, например, успешная замена источающихся запасов полезных ископаемых другими материалами. Но не в этом кроется главное поражение старой футурологической школы. О сетях коммуникаций, о плагиате жизненных процессов, о клонировании, о нанотехнологии, о геномике, то есть использовании технических достижений применительно к человеческому организму, В КНИГЕ НЕТ НИ СЛОВА. Между прочим, я, имеющий слабость к анекдотам, добавлю, что автор названной книги подготовил солидное количество предвидений для Франции, но поскольку французы не торопились её приобретать, центр тяжести своих интересов он перенёс на Японию. Можно предположить, что число попаданий в обоих случаях, похоже, совсем незначительно.

Вывод, сделанный на основе ознакомления с целым рядом научных трудов, опубликованных за последнюю четверть века, может звучать, например, так: труды человечеству нужные, желаемые или, кратко говоря, полезные для общества, следует воспевать, зато всего того, что могло бы стать диссонансом в оперной гармонии будущего времени, непременно следует избегать или, по крайней мере, упоминать об этом вполголоса где-то на полях текста и вместе с тем предлагать зримые в будущем эффектные противоядия. Жизнь пылающих прометеевским огнём прогнозов короткая, но для авторов, как правило, хорошо оплачиваемая. Впрочем, является фактом, который можно выделить в истории цивилизации, что человеческим ожиданиям свойственны крайности. Раньше те, которые наслаждались и угощали своих современников порциями кошмара, использовали другую лексику, поскольку вращались в иной жанровой сфере, чем эксперты, пугающие нас сегодня. В последнее время, например, модным стало распространение прогнозов, рисующих конец земного света. Поворот к такому наиболее современному катастрофизму уже произошёл в американском телевидении. О прогнозах катастроф в целом можно сказать, что они так же, как причёска и одежда, в особенности дамская, подвержены моде. Одни предсказатели считают, что мировой океан провалится под землю, из-за чего мы погибнем от засухи. Другие говорят, что гаснущее Солнце превратится в красного великана, который вскипятит все океаны, жизнь же испепелит. Учитывая потепление климата, вчерашние крайние пессимисты, скромно полагавшие, что мы замёрзнем в надвигающемся ледниковом периоде, уже оказались выведены из первой шеренги глашатаев гибели. Новейшим явлением стали предсказания (не хочу говорить – обещания) дозированной гибели, а именно вызванной падениями метеоритов, которые сделают с нами то, что пресловутый юрский болид сделал с динозаврами. Всякие такого рода смертоносные (и не только геноцидные) ужасы изображаются нам не только на словах, поскольку взрывы, оледенения, планетарные столкновения, то есть всевозможные катаклизмы, несущие нам гибель, можно прекрасно наглядно показать благодаря компьютерной анимации. Убийство, касающееся отдельных личностей, уже является, видимо, слишком слабым стимулом. После просмотра нескольких такого рода зрелищ, которые в перерывах сопровождаются рассуждениями учёных, уверяющих зрителей, что речь идёт о реальных, серьёзных угрозах, а не о сказках, человек невольно начинает удивляться, почему ничего ещё с небес не упало ни рядом с ним, ни на его голову. Производители таких превосходно имитируемых катастроф явно размножаются. В действительности же значительно более правдоподобным является столкновение транспортных средств, землетрясение, паводок, гибель от голода или, наконец, войны, но, очевидно, мы уже так свыклись с традиционными всадниками Апокалипсиса, что новые ужасы оказались на пике спроса.

Таким образом, гарантированные научными авторитетами прогнозы превращаются в сказки, а вчерашние небылицы утопического характера становятся нашей повседневностью. Наблюдая за этой футурологической каруселью, хочу высказать отрезвляющее наблюдение, что нас преимущественно (хотя и не всегда) минуют как технологический рай, так и дьявольские удары Природы. Из сказанного следует такой вывод, что следует быть предтечей, страхующимся сдержанностью и не слишком хорошо предвидящим будущее, поскольку за дальновидность платят забвением, зато ничтожная точность прогнозов может обеспечить желаемое поддержание духа.

Писать о развитии науки не очень-то сложно, если ограничиться просмотром одного из серьёзных научных периодических изданий типа «American Scientist», «New Scientist», «Science et Vie» или, наконец, российской «Природы». Трудности в представлении событий на научном фронте множатся, однако, в геометрической прогрессии, если мы увеличиваем число выписываемых журналов. Правда, это не является ситуацией осла Буридана, который погибал от голода, стоя между двумя кормушками, одна из которых была наполнена овсом, а другая – сеном. Дело в том, что таких кормушек, или, скорее, глубоководных колодцев, наполненных новейшими научными открытиями, очень много, и они зачастую диаметрально отличаются друг от друга.

В номере «New Scientist» от 7 октября 2000 года я узнаю, что большинство лекарств, выброшенных на фармацевтический рынок, есть ничто по сравнению с определённым видом мёда, который является абсолютной панацеей от всех недомоганий. Что новейший ускоритель элементарных частиц, находящийся в разработке, может вырабатывать необычайно удивительные частицы, которые будут постепенно пожирать нашу планету. Что расширение водных пространств в результате таяния ледника на Северном полюсе, то есть одно из проявлений глобального потепления, несёт с собой – парадоксально – угрозу похолодания климата Центральной Европы, в том числе и Польши. Что есть уже угроза подрыва международных соглашений, которые должны были исключить использование атомного оружия в конфликтах между государствами, поскольку в Соединённых Штатах ведутся работы над созданием ядерных снарядов, которые, образуя нечто вроде ядерного штопора, ввинчиваются в земную кору, разыскивая глубоко спрятанные бункеры врага (по мнению одних специалистов, такие ядерные снаряды противоречат существующим договорённостям, по мнению других – сложно придумать что-нибудь более благородное и полезное).

На седьмой странице вышеназванного еженедельника мы узнаём, что стойкие клетки нашего организма, являющиеся основой и щитом иммунной системы, могут под влиянием некоторого вида вирусов превратиться в наших смертельных врагов. На одиннадцатой странице появляется необычайно обнадёживающая всех обладателей автомобилей информация о том, что существует специальный фильтр, изобретённый инженерами из Австралии, который может превращать выхлопные газы автомобиля в безвредные соединения, а при повышении температуры до пяти тысяч градусов даже вырабатывать алмазы. Мысль об автомобилях, из выхлопных труб которых сыпались бы благородные камни, кажется в первый момент довольно соблазнительной. Палеонтологи утверждают, что каких-то сто миллионов лет назад по Южной Америке прогуливались так называемые аргентинозавры, весящие по сто тонн! Почему раньше по материкам прогуливались стотонные существа, а сегодня, даже очень переевши, ни один слон больше семи тонн достичь не может?

И так, страница за страницей, приходится нам узнавать о менее или более сенсационных открытиях. Учёные рассказывают нам о внутренних органах свиней, уже ожидающих нас на переднем крае медицины, как о будущих составных частях организма человека, и поэтому мы должны уже как бы заранее удерживаться от необузданного потребления этих животных. Дальше пугают нас растущей в мировой сети, то есть в Интернете, толчеёй, переполняющей и блокирующей серверы (хотя при этом и вспоминается о небольшой надежде, которую дают так называемые генетические алгоритмы, используемые при пополнении сетевых бассейнов информационными Гималаями).

К сожалению, это не всё. Эти заметки я пишу 13 октября в пятницу, может поэтому в очередной статье английских специалистов в области так называемой радиационной дозиметрии нам угрожают побочными эффектами действия противосолнечных фильтров, которые действительно защищают нас от вредного воздействия ультрафиолетовых лучей, но при этом имеют для наших организмов ещё более опасные последствия.

Фатальные новости нас ожидают и в области тёмной космической материи, также ничего хорошего не могут сказать нам исследователи состояния нашего Солнца, которое в любую минуту может погаснуть. Одним словом, если кто-то смог ещё до конца света прочитать эти слова, то следует его признать счастливым человеком.

У меня создаётся тревожное впечатление, что всё большее число учёных в мире, увеличивающееся пропорционально росту населения Земли, пытается любой ценой обратить на себя свет прожекторов, выдумывая концепции на грани дешёвой science fiction и преподнося их как результаты глубоких научных размышлений. Один мудрец, фамилии которого я не назову из вежливости, написал, что массивные динозавры, будучи вегетарианцами, были вынуждены ежедневно употреблять много тонн растений, ферментирующихся в их внутренностях и удаляемых в виде метановых газов: именно эти газы могли образовывать дыры в атмосферной оболочке Земли.

Не знаю кто, каким образом и зачем научил собак махать хвостами в знак того, что они нас любят. Однако как только я узнаю ответ на этот мучающий меня вопрос, тотчас же проинформирую об этом читателей.

Предсказание будущего снова в моде. Однако точные прогнозы невозможны. На попытках детальной конкретизации будущего споткнулись многочисленные предсказатели, которыми была богата вторая половина XX века. Говорю это не для оправдания себя самого, а потому, что теперь общеизвестны все неудачи футурологии, пытавшейся выйти за пределы обобщений.

Сначала обратимся к прошлому. В 1895 году президент Королевского Общества в Англии лорд Кельвин заявил: «Создание летательных аппаратов тяжелее воздуха невозможно».

В начале XX века Французская академия предупреждала об экологической катастрофе, к которой неизбежно должно привести скопление конского навоза, связанное с развитием гужевого транспорта в Париже.

В 1903 году американский физик Альберт Михельсон утверждал, что все важнейшие законы физики уже открыты.

В 1929 году профессор экономики Ирвинг Фишер из Йельского университета заверил: «Акции достигли уровня, гарантирующего стабильность». Было это незадолго до всемирного экономического кризиса.

В 1957 году президент компании IBM Томас Уотсон уверял: «Думаю, что во всем мире есть спрос примерно на пять компьютеров».

Особую улыбку вызывает тот факт, что в 1899 году Чарльз Дуэлл, заведовавший Федеральным Бюро Патентов, предложил закрыть это учреждение, так как уже изобретено всё, что может быть изобретено.

Прогнозы, обещающие невероятные инновации и даже переворот в очень многих сферах нашей жизни, сейчас стали настолько массовыми и даже повсеместными, что невозможно открыть ни один журнал без того, чтобы не обнаружить их там без счёта. Не только понятно, но и очевидно, что надо им противостоять, особенно в той мере, в какой они льют нам на мозги мутную воду, чтобы ловить в ней рыбку.

Действительно, климат изменяется, то есть теплеет, и это вызывает, особенно для умеренных широт и для такой части света, как Европа, отрицательные последствия, так как подогрев океанов усиливает энергию, направляющую ураганы и смерчи на прибрежные территории. Реальностью является также то, что научно-технический прогресс набирает ускорение (хотя и неравномерно распределённое в нашем мире), но и о том, и о другом я писал очень давно, для меня это очевидно. Предвидел я и внедрение технологических достижений в жизненные процессы. В то же время я отрицательно отношусь к прогнозам, которые уверяют нас, что уже скоро будет поставлен крест на различных опухолях, в том числе и злокачественных, что можно будет беседовать и дискутировать с компьютерами, оснащёнными искусственным интеллектом, что клонирование приведёт к возникновению складов человеческих запасных частей, таких как, например, почки, сердца или даже глаза и уши. Многие популяризаторы науки, глядя сквозь увеличительное стекло оптимизма на последние результаты экспериментов, утверждают, что уже сейчас можно из материнских клеток лягушки вырастить лягушачьи глаза, что должно означать, что глаза вскоре будут вставлять незрячим людям. Запасы горючих ископаемых, к сожалению, в конце концов истощатся, но предсказание, будто вместо них должны появиться так называемые топливные элементы, в которых главным источником энергии будет водород, – это запудривание мозгов, так как на Земле водород в чистом виде не существует, а извлечение его из воды осуществляется с помощью электролиза, то есть подачи соответствующего количества электрического тока. Людям, которые пишут о таких гениальных решениях, не мешало бы вспомнить известную историю о человеке, который так быстро бегал вокруг стола, что смог врезаться в собственную спину.

В статье «Selling Evolution in a Way Darwin Never Imagined»[46], помещённой на первой странице «The International Herald Tribune» от 30 октября 2000 года, Стивен Поллак сообщает о том, что управляемая человеком эволюция достигла самых разнообразных областей промышленного производства. Американские консорциумы, такие как Maxygen, Diversa или Applied Molecular Evolution, создают определённые мутации бактерий, участвующих в образовании протеинов, которые, в свою очередь, служат для получения разнообразных конечных продуктов: от стиральных порошков до новых сортов овощей и вплоть до усовершенствованных домашних животных. Руководитель одной из этих фирм сказал: «You can do better than nature»[47].

«Догнать и перегнать природу» – такой лозунг я сформулировал в написанной 37 лет назад книге «Сумма технологии», которая представляет собрание различных прогнозов, касающихся развития технологии. Один из стержневых прогнозов гласил, что человек, то есть непосредственный виновник технологического прогресса, раньше или позже станет его объектом. Мне казалось, что Homo sapiens – последний реликт естественной эволюции – подвергнется вторжению технологии в свой организм, а возможно и в мозг. Сейчас много фактов свидетельствуют о том, что признаки упомянутого вторжения, которое я назвал автоэволюцией человеческого вида, уже появляются: например, уже почти разработана полная карта человеческого генома.

Однако прогностически я был прав только частично. Будучи от природы склонён к теоретическим рассуждениям, я сделал из условного героя названной книги, Конструктора, идеализированный персонаж, оторванный в некотором смысле от действительности, мотивы действий которого познавательные, благородные и не имеют ничего общего с экономикой и финансами. В этом я признаю свою наивность, поскольку вообще не приходило мне в голову, что так названные мною «плодотворящие проекты», или попытки практического использования достижений геномики, станут рыночным товаром. В США, например, фрагменты изученного человеческого генома трактуются как подобие открытия, получающего соответствующий патент, обладатели которого имеют исключительное право на его «промышленную» эксплуатацию. Разумные критики говорят, что в настоящее время в новой форме возвращается право на рабство, поскольку из отдельных фрагментов наследственного вещества, прочтённых и расшифрованных, можно сложить целое и это целое также может подлежать патентованию. И таким образом, хотя ни один естественно приходящий в мир человек уже не может быть проданным в неволю, приобретённой собственностью может стать точная схема его строения, закодированная в генах. Здесь открывается поле странных и даже кошмарных возможностей, состоящих в том, что некое частное лицо или некий консорциум приобретают исключительное патентное право на обладание «молекулярным описанием» госпожи X или господина Y и будут иметь право такую информацию, как производственную лицензию, продавать. В недалёком будущем может возникнуть рынок генетической информации, могут появиться дилеры и торговцы, а также бюро обслуживания клиентов, куда можно будет пойти, чтобы за соответствующую плату заказать со всеми детализированными чертами биоархитектонический проект ребёнка.

Весь рыночно-коммерческий аспект прогнозируемой автоэволюции ускользнул от моего внимания. Впрочем, уточню, что если бы в шестидесятых годах это даже и пришло мне в голову, я побоялся бы упоминать о меркантильной стороне биотехнических достижений, потому что, без сомнения, это было бы даже для меня делом фантастически неправдоподобным. Тем самым я согрешил против всеобщих и – особенно теперь – господствующих над нами экономических законов, в соответствии с которыми всё может стать товаром, подвластным законам спроса и предложения.

Циклоны, ураганы, штормы, шквалы, смерчи, бури, наводнения, сильные оползни, землетрясения – одним словом, настал час почти библейского апокалипсиса. Таким предложением я мог бы закончить эту статью, но тогда меня снова начнут упрекать в пессимизме. Поэтому попытаюсь с большим упрощением объяснить причины возникновения катаклизмов, которым в последнее время в больших количествах подвержена наша планета. К сожалению, мне не удастся исключительно в оптимистическом тоне представить новые факты, ставшие известными недавно и обогатившие наши знания о климатических пертурбациях Земли.

Простого примера, который я уже многократно использовал, а именно: полный бак с намоченным бельём, стоящий на самом краю газовой плиты, – уже недостаточно, хотя он во многом соответствует реальным явлениям. Наша планета действительно нагревается всё больше. Одни утверждают, что это объясняется так называемым парниковым эффектом, вызванным выбросами большого количества индустриальных газов. Другие полагают, что потепление следует в результате более сложного комплекса причин.

Циркуляция океанических вод, покрывающих 70 % поверхности планеты, меняется, и это имеет свои положительные и отрицательные последствия. В последние годы открыто много морских течений, важнейшие из которых составляют так называемый «Атлантический конвейер». Он напоминает лежащую восьмёрку, немного вытянутую к северу. Поскольку этот маршрут движения водных масс замкнут, то не имеет значения, с какого места начинать его описание. В северной части дело обстоит так, что обширные ледовые области – в частности Гренландский ледник, – тающие из-за повышения температуры атмосферы, стекают в океан как чистая пресная вода. В конвейере находится морское течение Гольфстрим, которое формируют нагретые приэкваториальные воды из Юкатанского пролива вдоль обеих Америк. Это тёплое течение, омывающее берега Западной Европы, Великобритании, достигает Скандинавского полуострова. Однако когда из-за глобального потепления климата Земли мощные арктические льды в результате таяния поставляют в океан больше воды (причём холодной), скорость и температура тёплого Гольфстрима изменяются. Всё указывает на то, что «разогревающее» Европу влияние Гольфстрима уменьшится: и тогда – несмотря на повышение средней температуры нашей планеты – Европа окажется во власти климата, подобного господствующему в Канаде и Сибири (приблизительно такова географическая широта нашего континента).

Следующим неблагоприятным явлением, вызванным потеплением нашего климата, является усиленное испарение вод Мирового океана. В результате этого увеличивается количество осадков (их жертвой стала Великобритания, которую почти затопили непрекращающиеся дожди), а также усиливается предрасположенность к образованию вихрей в атмосфере.

На жизненно важный для всех вопрос, можно ли что-то сделать, чтобы климат не подвергался внезапным изменениям и возмущениям, ведущим к излиянию туч, засухе, резким колебаниям погоды, мы слышим от метеорологов различные ответы. Скептически настроенные синоптики говорят, что самое лучшее, что мы можем сделать, это «ничего». А всё потому, что роль человека (вредное влияние промышленных выбросов в атмосферу) в процессе потепления планеты незначительна.

Похоже на то, что от потепления климата на нашей планете выиграет Сибирь. Взамен этого циклоны всё чаще будут посещать США. Точно так же и Восточная Азия не будет уже для них недоступной территорией. А что будет с Польшей? Представляется, что наибольшие климатические изменения ожидают наших западных соседей – Германию и Францию.

Раньше существовало мнение, что климатические зоны на разных географических широтах довольно стабильны и неизменны. Теперь перевешивают голоса, утверждающие, что эта стабильность была скорее видимой, связанной с коротким периодом наблюдений по сравнению с продолжительностью геологических эпох. Ведь пчеле, живущей в среднем шесть недель, кажется, что всегда лето.

Атомная энергетика вызывает много различных опасений, по крайней мере некоторые из них представляются обоснованными. Наиболее рациональным является страх перед последствиями аварии на атомной электростанции – достаточно вспомнить Чернобыль. Правда, реакторы чернобыльского типа – это реликты (к сожалению, в некоторых местах такие всё ещё работают), уже разработаны новые конструкции урановых реакторов, которые – в случае так называемого разгона цепной реакции – автоматически останавливаются. Никто однозначно не выяснил, оказывает ли действующая атомная электростанция вредное влияние на окружающую среду. Следующей и, возможно, наиболее важной является проблема места и способа складирования «радиоактивных отходов». Такие отходы, непригодные для дальнейшего использования, могут в течение сотен лет излучать радиоактивность и выделять тепло. В принципе, от этих опасных остатков можно избавиться двумя способами: погрузив их очень глубоко в горячие недра Земли или же забросив в космос, который, как мусорная свалка, имеет неограниченные размеры. Использование какого-либо из вышеописанных способов пока невозможно из-за технических проблем и высокой стоимости. Немаловажным для развития ядерной энергетики является и то, что запасы урана рано или поздно будут исчерпаны.

Эпоха горючих полезных ископаемых, то есть угля, нефти и газа, подходит к концу. Во всём мире ищут альтернативные способы приведения в движение наших автомобилей и электростанций. Есть много потенциальных новых источников энергии, но при более детальном рассмотрении оказывается, что они труднодоступны и малоэффективны. На берегах, а точнее на прибрежных шельфах океана, под водой залегают гидраты метана, летучая составляющая которых, то есть метан, содержится в газе, используемом всеми в домах. К сожалению, гидраты метана имеют неприятные свойства: прежде всего, они более-менее стабильны только на дне океана. На поверхности они разлагаются, что может привести к взрыву. Кроме этого, свободный метан – одно из основных соединений, вызывающих так называемый парниковый эффект. Об использовании мощных сил гравитации, заключённых в океанских приливах, написано уже много книг, и там, где амплитуда приливов и отливов достигает нескольких метров, даже построены специальные сооружения, целью которых было использование этого явления. Оказалось, что энергия такого типа имеет низкую плотность, и поэтому её использование связано с необходимостью привлечения очень больших инвестиций. Также и ветровые электростанции, по сравнению с традиционными, производят электрический ток в два раза более дорогой.

Рассматривается также использование водорода, который даже называют «топливом будущего», но, чтобы его получить, необходимо сначала произвести электролиз воды: это напоминает поведение человека, который перекладывает деньги из одного кармана в другой и думает, что тем самым он приумножает свой капитал. Последним «хитом», которому уделяют особое внимание специалисты, является кремний, выделяющий энергию при соединении с азотом. Но на этом пути также есть препятствия, ибо кремний в чистом виде встречается крайне редко. Правда, в неимоверных количествах он встречается в виде химического соединения, известного как песок, и из этого песка можно извлечь чистый кремний, но для этого требуются значительные энергозатраты. В ближайшем будущем нас ожидают серьёзные проблемы с автомобилями. Надежда на их разрешение связывалась с повсеместным внедрением автомобилей на электрической тяге. Но всё ещё, однако, не могут осуществиться мечты инженеров, связанные не только с автомобильной промышленностью, ибо не удалось создать устройство для накопления электроэнергии, то есть аккумулятор большой ёмкости, в десятки раз большей, чем у установленных в наших автомобилях. Правда, существуют прототипы таких аккумуляторов, но они небезопасны для владельцев автомобилей, так как во время дорожного происшествия могут взорваться и загореться.

Трудно предсказать способы разрешения топливного кризиса. Я возлагаю особые надежды на освоение термоядерных процессов, то есть процессов, которые продолжаются от начала Вселенной и в течение миллиардов лет поддерживают энергию всех звёзд. Иными словами, я вижу возможность разработки будущих «токамаков», но, очевидно, бессмысленно представлять, что термоядерные микрореакторы будут непосредственно использоваться для приведения в движение автомобилей.

В последнее время очень размножились научные и научно-популярные статьи о роботах (название это было введено Карелом Чапеком в 1921 году). Чего только они не могут! Под натиском этой информации можно подумать, что эти начинённые искусственным интеллектом конструкции вскоре вытеснят нас со всех должностей и профессий. Однако если мы присмотримся тщательней ко всему этому разнообразию «разумных» механических подражаний, то увидим очень неоднозначную картину.

Я владею самой свежей информацией из Йокогамы, а всем известно, что в производстве роботов Япония идёт впереди. Там уже производят роботов, которые танцуют, играют в мяч, кланяются или просят, чтобы их поцеловали. Эти творения можно увидеть на выставке «Robodex 2000». Как пишет госпожа Кагэяма, после посещения этой экспозиции напрашивается вывод, что хотя роботы ничего разумного и полезного сделать не могут, но, однако, конструкторам они приносят большую прибыль.

Представитель фирмы Sony сказал, что они действительно построили гуманоида, но ограничиваются продажей роботов, предназначенных только для игр. Пятикилограммовый робот, называемый «SDR», не умеет убирать помещение, но может пнуть футбольный мяч, и, кроме того, станцевать модный японский дискотечный хит «Para Para».

Поворот в направлении создания роботов, которые должны только помогать убивать время, в большой мере следует из растущего разочарования развитием промышленности, неспособной высечь из всех этих устройств искру разума. Правда, в производстве используются специальные автоматы, например, при изготовлении автомобилей, в хирургии или в спасательных службах, но, к сожалению, не оправдалась надежда, что удастся сконструировать робота, который умел бы помыть кухонную посуду.

Оказывается, что оперирование сервизом – это чертовски деликатное дело: создание устройства, которое оказалось бы на высоте в обращении с этими хрупкими предметами, потребовало бы десятки инженерных экспериментов. В будущем, обещает нам представитель гигантской корпорации NEC, если кто-то захочет включить видеомагнитофон или отопление, он даст соответствующее поручение семейному роботу. Представитель фирмы заявил: по нашему мнению, люди не будут чувствовать себя непринуждённо, обращаясь с поручением непосредственно к телевизору или к осветительному оборудованию. Мы считаем, что люди предпочитают, скорее, видеть роботов, ходящих по их дому и выполняющих роль «механизированного камердинера».

Лаборатория компании MEDIA предлагает другие модели. Например, один из их образцов смотрит глазами типа видеокамеры и говорит: «можешь ли меня поцеловать» или «откуда ты родом?» Чтобы услышать всё это от робота, надо выложить наличными сто восемь тысяч долларов. Можно приобрести и более дешёвое устройство, которое машет хвостом, умеет служить и реагирует на команды вроде «танцуй!» или «сидеть!». Этот робот по кличке Аибо неплохо покупается, поскольку в этом году продано их сорок пять тысяч штук. Есть также ещё более дешёвые экземпляры, однако все они свидетельствуют о том, что речь не идёт о приравнивании «ясности ума» робота к уму даже трёхлетнего ребёнка.

Роботы для игр сами по себе не являются чем-то плохим, но не служат ничему, кроме развлечения. Люди испытывают определённые эмоции, когда робот движется как собака или человек. Это выглядит живо, хотя сегодня уровню развития технологии очень далеко до того, чтобы создать наделённую интеллектом машину. Пока только думают о создании роботов, способных к охранной службе, которые должны быть оснащены оружием, и потому такие планы вызывают много опасений и споров. Экземпляры, с успехом играющие роль опекуна для детей или для немощных стариков, по-прежнему остаются, скорее, в проекте.

Как подведение итогов всех мировых достижений в области робототехники можно привести высказывание известного специалиста из американского агентства NASA, который заявил, что о самостоятельности интеллектуального устройства на Марсе сегодня вообще не может быть речи, поскольку действия такого робота будут ограничены его программой, а если он столкнётся с чем-то, что не предусмотрено программой, то окажется абсолютно беспомощен на пустыре отдалённой от нас планеты. Как видно из этого, роботофилы, предсказывающие скорое появление мудрых роботов, разжижают нам мозги и искажают действительность.

До сих пор я черпал новости о развитии науки из английских, американских, французских и российских периодических изданий. И оказался под угрозой информационного наводнения. Я заметил, что среди авторов английских и французских журналов большинство не настоящие учёные, а так называемые science writers, журналисты-посредники. Очень часто они проявляют склонность к упрощению и приданию сенсационности научным новостям.

Поэтому я выписал американский еженедельник «Science». Благодаря ему я получаю информацию, которая очищена от полуфантастических примесей, представленных под видом популяризации науки.

Последний номер принёс порядочную порцию новейших отчётов из лабораторий всего мира. В них речь идёт об изменениях нашего климата. В приблизительном переводе блок новых данных озаглавлен как «Анализ температуры Земли XX века, обусловленной природными и антропогенными факторами». Восемнадцать учёных разработали компьютерные модели климатических изменений в прошедшем столетии и представили результаты выполнения имитационной программы, в которой была осуществлена – с так называемым высоким уровнем вероятности – экстраполяция данных до 2100 года.

С 1860 до 1940 года естественные факторы (вулканические взрывы и извержения; изменения инсоляции, связанные с цикличностью радиационного излучения нашего Солнца, а также влияние планетарного окружения) спровоцировали небольшой рост нагревания Земли. Повышение температуры, однако, затем уменьшилось, а выросло только в 1980-х годах. Зато другой фактор, вызывающий климатические изменения, названный антропогенным, поскольку он складывается из влияния всех выбросов и продуктов сгорания мирового производства, начал усиливаться приблизительно с 1970 года.

Это два вида факторов, словно два притока из разных источников, в сумме на диаграммах показывают повышение температуры планеты на один градус по Цельсию и то, что при дальнейшем увеличении количества выбросов продуктов сгорания и одновременно при постоянной величине природных изменений в 2100 году рост средней температуры составит от 3,2 до 3,4 градуса по Цельсию. Тем самым – зафиксированное прежними синоптическими исследованиями – природное потепление накладывается на очень крутую кривую, демонстрирующую наше, человеческое участие в подогревании планеты.

Программы моделирования, используемые исследователями в различных научных областях и в разных государствах, дают результаты, согласующиеся с оценками, выведенными в результате наблюдений. Факторный анализ, представленный в очень кратко изложенных трудах, не исчерпывается восемью таблицами. Климатический отчёт представляет кроме того девять карт с нанесёнными разными цветами изменениями климата, которые произошли, происходят и будут происходить, а антропогенная составляющая будет экспоненциально возрастать, так же как и глобальная мощь индустриализации цивилизации. Этот доклад после анализировала независимая группа учёных, которые подтвердили, что результаты компьютерного моделирования совпадают с точностью до десятых долей градуса с фактическими наблюдениями.

Надо откровенно сказать, что различные изменения климата, вызванные людьми, к сожалению, в их локальных последствиях очень трудно предвидеть. Пока что похоже на то, что придуманная мною необычайно упрощённая модель в форме большого котла, полного воды и белья, поставленного боком на пламя газовой плиты, даёт точное представление о том, что может происходить и что происходит на Земле. Ситуация сложная, но видимый в последнее время рост климатических аномалий показывает, что значительная часть дополнительного нагревания планеты превращается в энергию резких движений атмосферы, циклонов, поражающего отступления ледников и в некотором смысле ставит свою подпись на Северном полюсе, где океан уже лишён ледовой шапки.

Футурологи пугают нас со страниц газет картинами затопленных континентов, но ещё не всё так плохо. Положение дел приблизительно такое, как в известном анекдоте. Мужчина прыгает с крыши стоэтажного здания, а когда пролетает мимо двадцатого этажа, из окна его спрашивают: «Как дела?», – а он отвечает: «Пока всё в порядке». У кого богатое воображение, остальное может себе представить.

Как известно, коровы – травоядные животные. Поскольку же растительные корма богаты целлюлозой, которую организму нелегко переварить, пищеварительный тракт коров характеризуется наличием многокамерного желудка, которому для выполнения своих функций требуется, чтобы корова какое-то время пережёвывала уже употреблённый растительный корм. Коровы, полёживающие на пастбище, которые «крутят мордой», ассоциируются с сельской идиллией и душевным покоем.

В погоне за максимализацией прибыли от разведения скота была внедрена технологическая обработка падали, перерабатываемой в так называемую мясо-костную муку. Около одиннадцати лет назад в Англии наблюдались первые случаи заболевания, обычно называемого коровьим бешенством, по-английски Bovine Spongiform Encephalo-pathy, в переводе означающее губчатое воспаление мозга у скота.

Разумеется, обиходное название «коровье бешенство» не может трактоваться дословно, поскольку прогрессирующее повреждение центральной нервной системы, заканчивающееся смертью поражённого животного, ничего общего с бешенством не имеет. Кажется чрезвычайно правдоподобным, что эта заканчивающаяся смертью группа симптомов явилась результатом перехода травоядных к плотоядному питанию, а точнее, на корма, состоящие из падали, поскольку так называемая мясо-костная мука является просто технологически измельчёнными останками.

О коровьем бешенстве, которое может у людей, употребляющих говядину, привести также к смертельной болезни Крейцфельдта-Якоба, пишется сейчас много, и, в общем, можно сказать, что переход жвачных травоядных к падалеядному каннибализму спровоцировал этот кошмарный результат. Перед появлением этой роковой болезни аксиомой считалось утверждение, что гиперплазия может быть реализована исключительно путём нуклеотидных (генных) передач. Это убеждение было перечёркнуто определением прионов как причины, вызывающей BSE. Речь идёт об определённой, так называемой третьеразрядной структуре белка, которая под влиянием всё ещё не изученного исследователями механизма преобразуется в прион, который является не чем иным, как тем же белком, но изменённым – примерно так, как изменяются по отношению друг к другу предмет и его зеркальное отражение. Единожды возникшие прионы вызывают лавинообразное возникновение следующих, разрушающих, прежде всего, мозг. Даже очень небольшое количество прионов, введённых в организм, может привести к трагическим болезненным симптомам у животного и человека.

Первоначальная убеждённость в локализации пандемии на территории Англии оказалась обманчивой. Страх перед говядиной пошёл в Европу. Хотя до сих пор не удалось этого доказать, однако принято как аксиома, что основной причиной BSE является мука из падали. О стоимости борьбы с этим бедствием нового века и об огромных потерях животноводов я ничего говорить не буду. Зато в результате всей этой неожиданной трагедии можно сформулировать следующее предостережение. Беспощадная алчная погоня за прибылью, пытающаяся отменить традиционные методы разведения скота, дала опасный и неожиданный рикошет. И при этом речь шла «только» о принуждении невинных травоядных к употреблению измельчённой падали их собственного вида. Известна поговорка, что Бог нетороплив, но справедлив. Я бы не примешивал к возникшей панической реакции Бога, ведь достаточно сказать, что оскорблённая Природа сумеет сама отплатить некрасивым за нехорошее. Я бы пожелал себе, чтобы те люди, которые обвиняют меня в черновидении и чрезмерном пессимизме, обратили своё внимание на никем не предвиденные результаты до сих пор финансово выгодных шалостей относительно питания выращиваемых животных. А на очереди уже биотехнические вмешательства в организм человека, обещающие множество усовершенствований нашему организму. Не убедят меня пустые сказки, которые должны нас усыпить и успокоить, что ничего плохого не произойдёт. Медицина и ветеринария, и, прежде всего, генетика, должны оказаться в центре мирового внимания.

P. S. По мнению, причём самому современному, специалистов, почти ничто не может справиться с прионами. Не уничтожает их ни спирт, ни стерилизация, ни ионизирующая радиация, и потому даже тот, кто решится перейти на вегетарианство, прионов не избежит, поскольку выделения скота (популярные «коровьи лепёшки») заражают траву на пастбищах. Поэтому приононесущие субстанции могут находиться в желатине, из которого производятся все капсулы для лекарств, в мыле и даже в кремах, разглаживающих морщинки. От упомянутой уже болезни Крейцфельдта-Якоба умер артист, который только применял крем, разглаживающий морщины и являющийся очень далёкой коровьей производной.

Знания о наших космических соседях, Венере и Марсе, ранее были настолько фрагментарны, что учёные не могли реконструировать историю этих небесных тел. Благодаря космическим зондам, посылаемым к обеим планетам, начинает складываться то, что я назвал бы «сравнительной планетологией».

Каких-то четыре миллиарда лет назад в первичной околосолнечной туманности образовались три, называемые внутренними, планеты. В противовес огромным газовым шарам, таким как Юпитер или Нептун, они покрылись застывшей коркой. Первоначально судьбы этой троицы складывались похоже. Благодаря бомбардировке обломками льда, появившимися извне Солнечной системы, они получили так много воды, что их поверхности покрылись океанами. Кто бы тогда предположил, принимая во внимание запасы воды на этих трёх планетах, что их пути так сильно разойдутся?

Океаны Венеры испарились, нагреваемые в процессе извержения вулканов, возникшая в результате серных взрывов аэрозольная эмульсия привела к сильному парниковому эффекту, который на всех парах разогнался через 800 миллионов лет. В результате даже следов воды в жидком состоянии на Венере нет, валуны на её поверхности так разогреты, что могут светиться, а в атмосфере без кислорода, где давление в сотни раз выше давления земной атмосферы, обрушиваются ливни серной кислоты. Образовавшуюся совокупность условий астрономы обычно называют «Венерин ад».

С нашей точки зрения столь же фатальная, но как бы обратная судьба постигла Марс. Планета, когда-то покрытая океанами и видимыми до сих пор высохшими руслами рек, из-за недостаточной силы тяготения почти полностью потеряла атмосферу. Марс превратился в огромную пустыню, где в разреженной атмосфере бушуют песчаные бури, а так называемые полярные шапки на северном и южном полюсах представляют собой мёрзлый снег, возникший из остатков воды и двуокиси углерода.

Поскольку специалистам хорошо известна судьба зондов, посланных россиянами (ещё во времена Советского Союза) на Венеру, которые, несмотря на самую лучшую тепловую изоляцию, не были способны функционировать дольше двух часов, никто вслед за этими устройствами туда не собирается. Зато экспедиция на Марс стала в наше время большим и серьёзно обсуждаемым искушением, и нет недостатка в желающих принять участие в такой прогулке. В одном из последних номеров издаваемого и у нас ежемесячника «National Geographic» обширная статья посвящена чрезвычайно вредным для человека аспектам экспедиции на Марс.

Об опасностях, какие несут для представителей вида Homo sapiens космические путешествия, я уже писал в книге под названием «Мгновение», но опасности, подстерегающие на этом пути, значительно большие. Полёт на Марс должен продолжаться больше года в одну сторону, и уже это означает множество фатальных недугов, ожидающих космонавтов: остеопороз, грозящий переломом костей, ослабление сердечной мышцы, нарушение чувства равновесия и множество более мелких накапливающихся дефектов тела.

Счастливый несчастливец, который поставит ногу на Марс, сразу же её сломает, а может даже почувствует треск кости ослабленного таза: при этом неизвестно, могут ли в тех условиях кости человека вообще срастаться. Ввиду отсутствия подобия земной атмосферы, которая обеспечивает защиту от непосредственного солнечного воздействия, храбрым путешественникам будут вдобавок досаждать солнечный ветер и частицы космического излучения. Я уже не буду подробно описывать неизбежные процессы ускоренного старения организма в космическом, внеземном вакууме. Для того, чтобы подвергнуть себя стольким опасностям, надо будет затратить много миллиардов долларов.

Однако я, собственно говоря, не намеревался дезавуировать марсианский проект, а хочу сосредоточить внимание на следующей из нашего теперешнего незнания картине сравнительной планетологии. Венера спеклась в самом худшем значении этого слова, Марс мумифицировался, а уцелела только несущаяся вокруг Солнца между этих двух средняя планета – Земля, на которой возникла жизнь и родился человек, создавший цивилизацию. Однако мы не уверены, будет ли в будущем Земля всё ещё благоприятна для жизни или, возможно, её ожидает судьба космических соседей.

Сегодня мне хочется обратиться к теме, о которой я ещё мало говорил: к климату. Бурение гренландских льдов, получение проб льда с разных глубин и изучение содержания урана в пузырьках воздуха, которые там находятся, позволяют проследить ход климатических изменений, по меньшей мере, в течение нескольких десятков тысяч лет. Оказывается – это материал чисто эмпирический, здесь нет места никаким выдумкам! – что изменения были быстрые, в течение десятилетия могли произойти серьёзные климатические пертурбации в сторону плюса или минуса, и мы не знаем, почему было так. Говоря же об изменениях, перенесёмся на время в межпланетное пространство.

Уже можно говорить о начавшейся эпохе исследований в области сравнительной планетологии. Открыто около тридцати планетарных систем вокруг относительно близких звёзд нашей Галактики, то есть Млечного Пути. Прохождение планеты перед диском звезды, которая для нас является точкой, дающей спектроскопическую картину, незначительно влияет на изменение яркости этой звезды. Планеты размеров Венеры или Земли этим методом не обнаруживаются, вероятно до сих пор открыли только те планеты, которые можно сравнить с такими гигантами нашей Солнечной системы, как Юпитер или Нептун: речь идёт об огромных газовых шарах, масса которых составляет от двенадцати до семнадцати масс Юпитера, вращающихся довольно близко от центральной звезды.

Какой-то миллиард лет назад в Солнечной системе была триада планет со схожими условиями. Как Марс, так и Земля и Венера были покрыты океанами, происхождение которых, как сегодня считается, следует, прежде всего, связывать с гигантскими обломками льда, падающими из Космоса. Однако около восьмисот миллионов лет назад мощные сейсмические взрывы лавы и магмы разорвали кору Венеры и спровоцировали в страшно короткий срок – едва ли пару миллионов лет – полное испарение этих океанов. Вода попала в высокие слои атмосферы и там под влиянием солнечного излучения разложилась. Водород улетучился, кислород соединился, а поскольку сейсмическим извержениям сопутствует выброс огромного количества различных сульфидов, возникли серные аэрозоли, а затем тучи, поливающие планету серной кислотой, – и так возникло пекло Венеры. Температура на её поверхности достигает 480 градусов по Цельсию, некоторые минералы немного тлеют, а давление в девяносто раз больше, чем на Земле. Следовательно, климат там преобладает в наивысшей степени неблагоприятный, о заселении и колонизации Венеры никто уже даже не вспоминает.

Самую большую работу по изучению Венеры проделал американский зонд «Magellan», который осуществил радарную инспекцию этой планеты, предоставляя нам очень красивые и страшные картины, которые я видел в «Scientific American». Там видны кратеры, появившиеся в результате падения метеоритов: достаточно произвольно разбросанные по поверхности в относительно небольшом количестве, и иначе, чем на нашей Луне, где их огромное число.

Зато на Марсе вместо жара дело дошло до мумификации. Есть ещё немного смеси замёрзшей воды и углекислого газа в полярных шапках, есть ужасные вихри при неслыханно разреженной атмосфере, некоторые утверждают, что видимые на поверхности высохшие русла наверняка были реками, однако, поскольку подобные русла заметили на Венере, а там никаких рек не могло быть, допускается, что речь идёт, скорее, о руслах, по которым текла лава. Однако всё это предположения, речь не идёт об уверенности, подобной гвоздю, вбитому молотком в стол.

На Венеру сегодня никто не собирается, зато на Марс – наоборот. В последнем номере «National Geographic» очень красочно описаны страшные и очень реальные опасности, ожидающие человека во время долгого космического полёта. Во-первых, невесомость ведёт к остеопорозу, во‑вторых, космическое излучение очень сложно экранировать, в‑третьих, в относительно маленьких коллективах людей, запертых надолго как в тюрьме – именно с такой ситуацией мы будем иметь дело на космическом корабле, – возникают порой фатальные ссоры. Эпилог этого эссе такой: как следствие первые шаги человека на Марсе приведут к перелому ноги, а захотят ли кости в таких условиях вообще срастаться – неизвестно…

Это не значит, что эти проекты не будут реализованы. Когда-то я читал замечательную книгу Фрэнсиса Смита под названием «Шестой лагерь» и посвящённую покорению Эвереста. Там говорилось, что без кислородного аппарата вообще нельзя взойти на этот пик, а потом оказалось, что можно, восходили не только мужчины, но и женщины, а на Южном перевале образовалась большая свалка. Некоторые препятствия имеют также психологический характер, но есть такие люди, которые, несмотря ни на что, рискуют, хотя могут предвидеть вредные и неприятные последствия своего решения. Одна из американских астронавток, которая уже два раза была на орбите, заявила, что готова в любую минуту принять участие в экспедиции на Марс, если бы только она стала возможной. И не подлежит сомнению, что, в конце концов, кто-нибудь туда полетит. Впрочем, лично я не думаю, чтобы от этого было много пользы…

Зато на Земле не такая горячая и отравляющая атмосфера, как на Венере, и не так сухо, холодно и скверно, как на Марсе. Благодаря этому мы как-то и существуем. Судьба этой несвятой троицы показывает, как не очень огромные в астрономическом масштабе различия в установке стрелок эволюции планет могут привести к крайне противоположным результатам: с одной стороны – пекло, с другой – замороженная мумия, а посередине мы, с нашим климатом, который, к счастью, подвергается изменениям менее стремительным, хотя парниковый эффект вовсе не является, как утверждают некоторые, выдумкой прессы.

Европа была бы не прочь, чтобы постепенно уменьшалось количество выбросов продуктов сгорания в атмосферу, в то время как американцы продолжают упорствовать, поскольку довольно уверенно отрицают такую необходимость, и новая администрация намерена поддерживать эту позицию. Впрочем, у Америки тоже есть энергетические проблемы: сказывается недостаток электроэнергии, особенно в Калифорнии, и как это случается в рыночной системе, ответной реакцией становится рост цен. Одновременно OPEC объявила о снижении объёма добычи нефти. На самом деле есть большие её залежи, например под шельфом Каспийского моря, однако крупные межнациональные корпорации, как British Petroleum или французский Elf, у которых, впрочем, дела идут не очень хорошо, особо не спешат начинать её добычу. Потому что сначала надо вложить многие миллиарды. Не разрешены также споры вокруг прокладки нефтепроводов, и – этот вопрос наиболее деликатный – это не есть так, что старое правило «большой оборот, малая прибыль» имеет у сегодняшнего капитализма первенство. Может быть, удержание высоких цен на нефть даёт большую прибыль и проще убеждать OPEC, чтобы она, в случае необходимости, увеличивала добычу.

Наверное, надо найти какие-то новые источники энергии, которые были бы достойны XXI века. У нас был век пара, век электричества – а этот будет какой? «Век ветроэнергетики» – это звучит несерьёзно, количество получаемой таким образом энергии в мировом масштабе ничтожно.

Полёт на Марс, хотя и не очень-то кому-либо нужен, наверняка осуществится, если только будут преодолены технологические барьеры. И это касается других областей деятельности человека. В области биотехнологии мы находимся в самом начале пути, о дальнейших разветвлениях которого мы не знаем. Сейчас удалось привить обезьяне ген зелёной медузы, однако ранее было более двухсот неудачных попыток, и такая обезьяна не захотела светиться, только немного светились её ногти. Это не особенно воодушевляет.

В гимназические годы я очень много читал про эпоху между бумажными аэростатами Монгольфье и первыми полётами братьев Райт. Число разбитых механизмов было огромно, хотя жертв относительно немного и не было тех страшных последствий, к которым может привести развитие биотехнологии. Потому что неудачный полёт может закончиться вывихом шеи, но вывихнутая шея не наследуется в последующих поколениях! Зато модифицированный или чужеродный ген не вытянуть щипчиками. Однако уже понятно, что этот возникающий на наших глазах биотехнологический экипаж ничто не удержит, ибо технология – это независимая переменная цивилизации и если она выйдет на новый путь развития, всегда найдутся исследователи, которые пойдут по нему далее. А корпорации, которые заинтересовались этой областью, очень могущественны, и биотехнологические исследования получили поддержку столь значительного капитала, что об установке преград нет и речи.

Это не значит, что опасностей нет. И касаются они не только манипуляций с генами человека и клонирования эмбрионов, о котором сегодня больше всего говорят в связи с решениями британского парламента. Например, эксперименты над геномом вируса оспы привели к появлению таких его разновидностей, от которых ни одна прививка не поможет. Пока они закрыты в какой-то лаборатории, и мы надеемся, что там и останутся. Однако вирусоносные боеголовки – это не только утопия; хуже того: не надо никаких боеголовок, достаточно портфеля с несколькими пробирками, содержимое которых окажется, например, в водопроводной системе. Итак, у нас есть новые молотки, однако есть и рука, которая может их взять: это чёртова человеческая природа, которая obscura et mala est[48].

Преобладает всеобщее убеждение, что расшифровка и описание человеческого генома откроет перед нами неограниченные возможности: мы сможем проектировать новых, всё более совершённых людей. Однако задачи, стоящие перед инженерами или же композиторами будущих геномов, деятельность которых в одном из своих произведений я назвал «плодотворящей работой», будут не только необычайно сложными с научно-технической стороны, но также должны оцениваться согласно этическим нормам и иметь ограничения.

Каждый хотел бы, чтобы у него был красивый и умный ребёнок. В то же время никто не хочет иметь в качестве ребёнка умную и красивую цифровую машину, даже если бы она была в сто раз сообразительнее и сильнее, чем ребёнок. А программа автоэволюции – это скользкий склон без преград, ведущий в бездну нонсенсов. На первом этапе программа скромна: она направлена на удаление генов, уменьшающих жизнеспособность, вызывающих уродства и наследственные пороки и т. п. Но начатые таким образом улучшения невозможно будет остановить, ибо и самые здоровые болеют, а самые мудрые могут впасть в старческий маразм. Ценой за исправление и этих недостатков будет постепенный отход от естественного строения организма, закреплённого эволюционно. Здесь в автоэволюционной деятельности возникает парадокс лысого. После удаления одного волоса не появляется лысина и нельзя сказать, сколько волос следует вырвать, чтобы она образовалась. Замена одного гена на другой не превратит ребёнка в существо иного вида, но нельзя указать момент, когда появится новый вид. Если рассматривать функции организма в отдельности, то улучшение каждой покажется желательным: кровь, питающая ткани лучше натуральной, нервы, не подлежащие гибели, более прочные кости, глаза, которым не грозит слепота, не выпадающие зубы, не глохнущие уши и тысячи других черт телесной безотказности, вне всякого сомнения, стоит иметь.

Но одни усовершенствования повлекут за собой и другие. Усиленные мышцы требуют более сильных костей, а быстрее работающий мозг – более глубокой памяти; если на следующем этапе улучшения потребуется, то увеличится объём черепа и его форма, и наступит время, когда придётся сам белковый строительный материал заменить более универсальным, а тогда способности организма будут расти скачкообразно. Небелковый организм не боится высоких температур, излучения, космических перегрузок; бескровному организму, в котором окисление происходит просто благодаря обмену электронов без примитивного посредничества кровообращения, гораздо сложнее нанести опасное повреждение или его убить. Путём таких преобразований человечество выйдет за пределы ограничений, наложенных на неё планетой-прародительницей.

Эти поэтапные шаги ведут, в конце концов, к существу чужеродному, возможно, более гармоничному, значительно более устойчивому к трудностям и повреждениям по сравнению с человеком, к существу намного более всесторонне развитому, разумному, способному, прочному, даже достигшему бессмертия благодаря простой замене использованных органов, к существу, которое справится с любым окружением и с любой смертельной для нас ситуацией, которое не будет бояться рака, голода, увечья, старческого маразма, потому что вовсе не будет стариться, и будет это существо действительно усовершенствованным благодаря корректирующим технологиям, приложенным ко всей наследственности и ко всему организму – с тем лишь одним предостережением, что это существо будет точно так же похоже на человека, как цифровая машина или трактор.

Если такого момента нет, нет такой чётко выраженной границы, то для чего же, собственно говоря, этот сизифов труд, растянутый на множество поколений? Если данное поколение само не изменяется, но вводит изменения в потомство, не проще ли и лучше сразу усыновить цифровую машину или целый вычислительный центр? Ведь распределение оптимализации на следующие друг за другом поколения – это обычная маскировка, осуществление видового самоубийства по частям, поэтому почему, собственно говоря, самоуничтожение по частям должно быть чем-то лучшим, чем немедленное? Только тот, кто соглашается с усыновлением вычислительного центра на ногах (или же на ракетной подушке), может без боязни и без оговорок начать препарирование собственного потомства, решая задачи усовершенствования правнуков.

Кто даёт согласие на автоэволюцию, тот соглашается на ликвидацию собственного вида и передачу наследия цивилизации существам, в любом случае, чуждым нам. Поскольку мы несовершенны, смертны, ограничены в мыслях и во времени, поэтому пусть же приверженцы совершенства избавятся от беспокойства, одним разом усыновляя совокупность мыслящей технологии планеты. Потому что для чего нас заменять отдельными системными единицами, ведь гораздо лучшей заменой будет планетарный кристаллический мозг, наш потомок, наследник и преемник!

Технологические перевороты происходят сейчас с таким ускорением, что множество изменений в жизни нашей цивилизации, уже ставших нашим уделом, воспринимаются с трудом.

Вспоминаю, как показательный пример, ситуацию, когда тридцать лет назад отправились мы, это значит моя жена, я, а также наш трёхлетний сын, в краковский зоопарк. Мы хотели показать маленькому Томеку слона, но, к сожалению, это оказалось невозможно, хотя мы остановились в нескольких шагах от животного. Ребёнок был вообще не в состоянии заметить этого слона именно потому, что тот оказался слишком большим и тем самым выходящим за его детские возможности восприятия.

Нечто подобное, но в громадном, мировом масштабе, происходит в области заимствования жизненных процессов промышленностью, весьма капиталоёмкой и создающей совершенно новую сферу мировой экономики. Под лозунгом «биотех» появляются котировки крупных, главным образом американских, предприятий, как в биржевых бюллетенях, так и на страницах научной периодики. Если более тридцати лет назад я был предвестником технического вторжения в процессы наследственности жизни, если в своих эссе я предполагал, что мы сумеем перенять конструкторские методы жизни и достигнем порога автоэволюции, если в своих фантастических произведениях я язвительно показывал разнообразие безумств, в какие человек сумеет воплотить плагиаты, подсмотренные в естественной эволюции, то, вместе с тем, я совершил непростительную ошибку, поскольку вообще не отдавал себе отчёт в том, что наследственные субстанции двух миров: растений и животных, а значит и людей, почти сразу же после расшифровки кода наследственности окажутся товаром.

Современное состояние дел таково, что – в то время, когда этологи, гуманисты, интеллектуалы, церковь сопротивляются авантюризму учёных, которые, едва расшифровав геномы дрожжей и человека, не удовлетворённые такими достижениями, начинают складывать из нуклеотидных кусочков хромосомы, которых никогда ещё не было, – достаточно открыть такие периодические издания, как «Science», чтобы увидеть целые страницы с рекламой крупных фирм, как, например, «Geron», «Cyfergen» (компания, занимающаяся обработкой протеиновых чипов) или лабораторный комплекс «Kendro». Подобного рода предприятия множатся с необыкновенной скоростью, одновременно разветвляясь на специализированные направления фармакогеномики, электромолекулярной и каталитической биологии, и тут я воздержусь от дальнейшего перечисления, поскольку от такого разнообразия можно сойти с ума. Есть также предприятия, объявляющие о результатах исследований того, как можно создать и каким образом использовать молекулы, которые станут новыми лекарствами (американцы называют это parallel track drug discovery). Натиск открытий в генетике уже столь неотвратим, что даже этически обоснованные протесты окажутся напрасными. В то же время проводятся научные съезды, на которых обсуждается очередной этап исследований, уже выходящих за пределы генома человека (beyond the human genome).

Изумляющей одних и тревожащей других оказывается лёгкость, с какой очередные правительства государств, таких как Англия или Италия, дают разрешения на экспериментальное клонирование материнских клеток человеческих зародышей. По сути дела не известно, стоит ли за этими шагами законодательной власти, главным образом, доверие к научным авторитетам или большой капитал. Мне кажется, что извержение этой биоиндустриальной деятельности – это результирующая обоих названных факторов. В то время, когда общество (например, в Германии) опасается генетически модифицированных помидоров и свёклы, ведущие группы исследователей уже говорят о следующем этапе познания архитектонического искусства жизни, называемого human proteome project. Исходя из того, что неимоверно искусным и почти ещё не изученным способом гены управляют миллионом аминокислот, формирующих определённый вид живого существа, никто ещё не знает, что станет дальнейшим этапом подобных работ. Мне кажется, что мы плывём в будущее по стремительному течению, которое в этом третьем тысячелетии, может быть, окажется для наших судеб Ниагарой.

Приём угрожающих и потрясающих новостей следует прописывать читателям пипеткой. Газета «International Herald Tribune» от 26 января 2001 года, вышедшая с заголовком «Спорт и генетика: куда смотрят инженеры-генетики?», не придерживается этого правила. «Human Genome Project» расшифровал нашу наследственную субстанцию, приоткрыв занавес над эрой, когда люди смогут жить дольше и вероятней всего будут обладать средствами, которые их самих усовершенствуют. Бельгийский хирург Родж заявляет, что генетическая революция не только позволит лечить новым способом, но и будет иметь поразительные последствия. Поразительные потому, что наше биотехническое знание породит массу этических дилемм. В частности, наступят перемены, которые окажут огромное влияние на область спорта, которую патронирует Международный олимпийский комитет. Как пишет журналист упомянутой газеты, переход от деревянного шеста к пластиковому в прыжках в высоту или от дерева к титану в клюшках для гольфа – это ничто перед тем временем, в котором сойдут со сцены все скандалы, связанные с приёмом допинговых средств в спорте. В настоящее время моральные законы в этой области довольно чёткие. Существует возможность выявления спортсменов, пытающихся добиться высоких результатов, употребляя запрещённые средства. Молодые люди, которые хотят стать выдающимися теннисистами или гимнастами, проходят контроль, сводящий на нет спортивные достижения всех, кто преступает дозволенное. Но в будущем каждый сможет получить инъекцию таким образом модифицированных генов, что возможности его тела серьёзно возрастут. Опыты подобного рода были уже с успехом проведены на мандрилах.

Несомненно, что генетические манипуляции дают нам огромный шанс на преодоление до сих пор неизлечимых болезней и тем самым уменьшение человеческих страданий. Что же касается спортсменов, они будут меньше подвержены травмам, поскольку их кости, сухожилия и мышцы будут укреплены (уже теперь это можно сделать с хрящами). В далёком будущем родители смогут себе выбрать и заказать потомство среди эмбрионов, создаваемых благодаря искусственному оплодотворению, чтобы возник особенно способный (и потому получающий большие вознаграждения) атлет. Если сейчас чернокожая Венус Уильямс может заработать, играя в теннис, 40 миллионов долларов за пять лет, то сколько она могла бы получить от биотехнической фирмы за продажу прав на свой генетический код? Но если появится новое поколение суператлетов, способных превратить в ничто рекорды людей, появившихся «по-старому», то будет ли общественность вообще смотреть на суперменов, забавляющихся спортом?

Одно точно: спортивные авторитеты не смогут распознавать атлетов, усовершенствованных генетически, поскольку никакие исследования мочи или крови не выявят искусственного увеличения силы мышц или сухожилий. Как говорят эксперты, такие изменения в мировом спорте начнутся, по меньшей мере, через десять лет. Правда, чтобы получить клон идеального спортсмена будущего, нужно ждать двадцать пять лет, чтобы он созрел. Соответственно мотивированные родители смогут заказать эмбрион, обладающий лучшим атлетическим (и финансовым) потенциалом. Говорится даже о том, что в далёком будущем появятся два типа элитных спортсменов: натуральные и усовершенствованные генетически. В каком-то смысле это может соответствовать теперешнему противопоставлению веса лёгкого и тяжёлого.

Очень много вещей, до сих пор невыполнимых, описывает статья в названном журнале. Могущую нас успокоить неопределённость спортивно-футурологических видений перечёркивает очередная статейка там же. Так один врач, фамилию которого газета, кстати, сообщает, заявил, что намеревается клонировать человека и что в связи с таким решением уже рассматривает все необходимые обстоятельства, которые дадут ему возможность реализовать его проект. А то, что в США клонировать людей нельзя, не лишает этого доктора сна, поскольку он не пояснил ни где, ни с чьей помощью он хочет осуществить свой замысел. Схематично мы можем уже себе представить двуэтапность такой операции: женскую яйцеклетку следует оплодотворить in vitro, а затем оплодотворённую ввести в матку женщины, которая развивающийся эмбрион выносит вплоть до родов.

Я надеюсь, что господина доктора посадят в тюрьму раньше, чем он начнёт публично объявленную деятельность. Вместе с тем, я опасаюсь, что соблазн клонирования экземпляра нашего вида будет с течением времени расти, и быть может уже в первой половине нового столетия появятся молодые люди, заявляющие, что они были клонированы. Установление, говорят ли они правду или же врут, может оказаться чрезвычайно трудным.

Меня огорчило заявление нового президента Соединённых Штатов[49], что прекращённую ранее реализацию стратегической противоракетной обороны он должен обязательно претворить в жизнь. Речь идёт о шаге, ведущем к большим технологическим сдвигам, когда после определённого этапа уже нет обратного пути.

Министр обороны Дональд Рамсфельд на конференции в Мюнхене заявил достаточно скептически настроенным представителям НАТО, что удорожание системы антибаллистической обороны является американским императивом, и речь идёт о конституционной ответственности президента. Пока что дело вращается в сфере риторики, так как ещё не привлекались какие-либо финансовые средства, а исследования сводятся к военным играм.

В «Herald» я прочитал сообщение о такой игре, охватывающей «военные действия во внешнем пространстве», или, проще, – в Космосе. В ней принимало участие 250 специалистов. В течение четырёх дней две стороны, «красные» и «синие», находились на грани горячей войны. В определённый момент «красные» попытались при помощи неядерного оружия уничтожить военные базы одновременно на Гавайях и на Аляске, чтобы тем самым вывести из строя противоракетную оборону. Затем начали информационную атаку на все американские компьютеры.

Профессионалы были немногословны, когда речь шла о подробностях, но оказались готовы, однако, сделать нужные выводы. В будущей наступательной обороне и нанесении превентивных ударов противнику огромную роль должны играть пока имитируемые вооружения, такие как противоракетный щит и антиспутниковые лазеры, а также космические челноки и другие орбитальные корабли. Г-н Хегстром, который был руководителем этих игр, добавил, что речь идёт о ситуации конца 2017 года, когда будет реализовываться то, к чему мы сейчас готовимся; поэтому коснётся это иного президента, а не Буша, даже если он будет править два срока.

Прочитав вышенаписанное, я обратился к своему роману «Фиаско», где написал приблизительно следующее[50]. Если дело доходит до равновесия сторон в конфликте, то какая-нибудь из сторон пытается преодолеть потолок. Потолком предкосмической фазы можно считать состояние, при котором каждая из сторон может как локализовать, так и уничтожить средства противника. В конце этой фазы становятся доступными для уничтожения как баллистические ракеты глобального радиуса действия, помещённые в кору планеты, так и все подвижные стартовые установки на поверхности или даже на плавучих средствах.

В создавшемся таким образом равновесии взаимного поражения самым слабым звеном становится система связи, выведенная в Космос спутниками распознавания и слежения, то есть дальней разведки, а ключевой является, очевидно, связь этих спутников со штабами и боевыми средствами. Чтобы и эту систему вывести из-под неожиданного удара, который может разорвать её или ослепить, создаётся следующая система на более высоких орбитах. Таким образом, мы имеем вид сферомахии, которая начинает раздуваться. И чем больше становится спутников одной и другой сторон, тем чувствительней к повреждениям делается их связь с наземными штабами. Штабы пытаются избежать этой угрозы. Как морские острова являются непотопляемыми авианосцами в эру обычных войн, так и ближайшее небесное тело, то есть Луна, может стать неуничтожимой базой для той стороны, которая первой освоит её в военных целях. Поскольку Луна только одна, то каждая из сторон пытается первой на ней обосноваться.

Единственной стратегически оптимальной реакцией на способность противника прерывать связь является придание собственным вооружениям в Космосе возрастающей боевой автономии. Возникает ситуация, при которой все штабы осознают бесполезность централизованных командных операций. Равновесие становится всё более шатким: если однажды случится прямой конфликт между спутниками, которые будут ослеплены или уничтожены, то, как пламя во время степного пожара, он перебросится на саму планету.

Здесь действует так называемый эффект зеркала. Одна сторона причиняет другой какой-нибудь вред, нарушая её связь, и в обмен получает аналогичный ответ. После состязания в точности и мощности баллистических ракет наступает борьба за сохранение связи. Первое было накоплением средств разрушения и только угрозой их применения. Второе – это война связи, или информационная. Битвы за нарушение связи являются реальными, хотя не влекут за собой ни разрушений, ни кровавых жертв.

Таким образом, вначале мы имеем порог для лобового столкновения сил на планете, а следующая фаза – милитаризация Космоса. Наиболее важная вещь: от этого вида состязания с определённого момента уже не удастся отказаться.

Обратимся к реалиям. Во времена Клинтона уже делались попытки создания противоракетной обороны, две были неудачными, третьей повезло больше, но не без обмана. Пока нет ни технических средств, ни проектных решений, ни денег – это даже не размахивание сабелькой, а, скорее, удары ложкой по кастрюле. Уже во времена президентства Рейгана специалисты признали попытки сбивать большое количество ракет ракетами же безнадёжным делом. Совсем недавно стали говорить, что американцы располагают гигантским наземным лазером. Но проблема в том, что на Земле его применению мешает поглощающее воздействие атмосферы. Как объективная стратегическая необходимость напрашивается вывод лазеронесущих спутников на околоземную орбиту. Со стационарной орбиты с расстояния в 36 тысяч километров можно успешно наблюдать так называемую фазу boost[51]: старт ракеты, когда выбрасываемое пламя наибольшее. Поражение лазером тогда возможно, но оно могло бы касаться небольшого количества одновременно стартующих ракет.

Количество ракет, которыми в 2017 году смогут располагать такие государства, как Северная Корея или Китай, совершенно, однако, не подлежит подсчёту. Потенциальные противники не будут ведь сидеть сложа руки и ждать американской милости. Кроме этого, боеголовки можно имитировать, и сторона, отражающая атаку, не сможет убедиться в том, что речь идёт о бутафории, иначе кроме как поражая её. И, таким образом, быстро израсходует свой оборонительный потенциал.

Затраты, которые потянут за собой преодоление потолка, о котором я писал в своём романе, громадные. Не может быть и речи, чтобы противник, мнимый или действительный, вёл себя как игрок в покер, который не обязан перебивать ставку, потому что всегда может встать из-за стола. Здесь встать из-за стола не удастся, неизбежно наступает эскалация силы, которую трудно удержать. Совершенно неизвестно, как можно выйти из гонки, когда уже на орбиту выведены спутники. Теоретически, конечно, возможно изменение соотношения сил на мировой арене, контрреволюция в Китае и так далее, но это, однако, обстоятельства, не предсказуемые ни с политической, ни с военной стороны.

Как президент, так и почтенный старик Рамсфельд, прекрасная леди Кондолиза Райс, а также генерал Пауэлл согласованно утверждают, что идея великолепна. Единственный голос разума, который я пока обнаружил, был голосом американского читателя «Herald». В письме в редакцию он признал всю эту идею бессмысленной, её результаты будут обратно пропорциональны многим сотням миллиардов долларов, выброшенных в болото. Действительно, речь идёт об инвестициях порядка сотен миллиардов долларов, и если они будут напрасны, то это будет ужасно. В это же время кто-то злорадно написал: представим себе человека, который приезжает в Соединённые Штаты с чемоданчиком, содержащим несколько десятков пробирок с вирусами. Ему совершенно не нужно попадать ракетами в Капитолий, достаточно запустить содержимое пробирок в вашингтонскую систему водообеспечения.

Со сферомахии необходимо сойти на Землю. Различные варианты реализации так называемой стратегической оборонной инициативы США уже многократно анализировались на страницах научных и специальных американских периодических изданий. Все эти попытки и проекты выявляли бесполезность такой концепции.

Единственный смысл, который может быть в её реализации, – это вынудить вероятных противников США участвовать в самоубийственном соперничестве в наращивании ракетно-спутниковой мощи. Такое соперничество принесло уже результаты в виде ослабления потенциала СССР, внесло вклад в его распад. Всякое возобновление такой гонки будет неслыханно дорогим для всех антагонистов, а воплощение в жизнь поговорки «пока толстый сохнет, худой сдохнет» может привести мир в непредсказуемо угрожающее положение. Поэтому козырем против названных Рамсфельдом конституционных обязанностей президента является максима: impossibilium nulla obligatio[52].

Не знаю, как это происходит, но я иногда наталкиваюсь на сообщения зарубежной прессы, чаще всего американской, которые кажутся мне удивительно знакомыми.

Спустя непродолжительное время меня осеняет: о, Господи, ведь я сам об этом писал, только очень давно. Не без усилий я приступаю к проведению расследования, имеющего целью выяснить, действительно ли и в чём то, о чём сообщает американская пресса, пересекается с тем, что я нафантазировал ещё в эпоху ПНР. Не могу сказать, что в своих книгах я высказал пророчества, исполняющиеся до йоты. Это было бы уже чудом. В действительности это выглядит иначе. В отдельных случаях, бессистемно сгруппированные, мои беллетристические или эссеистические идеи соприкасаются с реалиями нового столетия. Не собираюсь по этой причине здесь награждать себя лавровыми венками, а только поделюсь тем, что мне запомнилось за последние месяцы.

В своей книге под названием «Осмотр на месте» два десятилетия назад я писал о пошаговом, достигаемом при помощи технических инноваций, обеспечении «разумности» среды обитания. При этом я пошёл до конца, то есть постарался представить себе уровень цивилизации, развитой настолько, что она опекает живущих в ней людей идеально и безаварийно. Для этого я выдумал так называемые «шустры», которые предотвращают любые катастрофы, оздоравливают среду, исключают возможность актов агрессии одних людей против других. В упомянутой книге я выдумал вездесущие, активизирующиеся в случае необходимости предохраняющие средства, которые формируются из огромных микромолекулярных туч. К счастью, ещё не созданы электронные системы, развитые до такой степени. Зато уже есть устройства, делающие невозможным лицу под воздействием алкоголя завести автомобиль. На этапе испытаний находятся системы, построенные на основе радара, которые – установленные в автомобиле – самостоятельно останавливают машину, если впереди появляется невидимое в тумане препятствие. Другие специальные аппараты, управляемые с орбитальных спутников, точно направляют средство передвижения наиболее кратчайшим путём туда, куда желает попасть водитель.

Разные устройства, главным образом из области быстро развивающейся электроники, позволяют самостоятельно охранять квартиры и дома от незваных гостей, хотя и нет ещё выдуманных мной стальных лап, которые – установленные в телефонных кабинах – могут схватить потенциального преступника за шиворот, и даже поставить ему синяки или поломать рёбра.

В упомянутом романе происходило противоборство между растущей агрессией людей в некоторых ситуациях (например, во время дальних полётов на аэропланах) и устройствами подавления агрессивности. Об этом сегодня уже говорят и даже внедряют в жизнь первые проекты инструментальных барьеров, целью которых является исключение опасного поведения на борту самолёта.

Понятие интеллекта начало растягиваться подобно старым резиновым подтяжкам, вследствие чего прилагательное «интеллектуальный» уже почти все фирмы соединяют, особенно в рекламе, со своими новыми продуктами. Если электрический утюг оснащён микротермостатом, который – в случае оставления утюга под напряжением на белье или одежде – самостоятельно отключает питание, производитель убеждает нас, что этот утюг наделён интеллектом. Когда устройствами такого типа постепенно всё больше заполняется наше жизненное пространство – так, что в сумерках после входа в квартиру свет зажигается сам, микроволновая печь подогревает помещённые в ней продукты питания и поддерживает их на нужной температуре, печь включается за час до нашего возвращения в дом, охраняемый электронной собакой (тревога), и, наконец, размещённые на людях или введённые им подкожно микродатчики сами сообщают в соответствующие центры скорой помощи или больницы об ухудшении состояния здоровья – мы уже начинаем приближаться к видению такой цивилизации, которая как целостная среда становится умнее своих обитателей.

Разнообразная и многосторонняя молекулотронная опека (в романе я назвал её «шустросферой») может оказаться назойливой до такой степени, что будет напоминать современную тюрьму, очень стерильную, но со строгим режимом.

Как известно, Мусоргский сочинил «Ночь на Лысой горе», Равель – «Болеро», а Хачатурян – «Танец с саблями». Все они использовали одни и те же ноты. Не вызывает изумления, что из пары гамм возникли и мазурки Шопена, и симфонии Бетховена. В то же время может вызывать удивление тот факт, что из четырёх нуклеотидов, изначально ставших основой всех живых существ, возникли такие разные формы, как дрожжи и человек. Я удивлён удивлением удивляющихся.

Сегодня полагают, что у нас только 30 тысяч генов. Это число, объявленное специалистами, приблизительное, когда исследования продвинутся вперёд, может оказаться, что генов на несколько тысяч больше. Ещё год назад считалось, что мы имеем их 80 тысяч, а некоторые говорили даже о 120 тысячах.

Как это возможно, чтобы 30 тысяч генных «слов» хватило для производства тысяч и сотен тысяч различных «предложений»? Гены дают начало определённым аминокислотам, которые пока неизвестным способом начинают друг к другу приспосабливаться. Мы имеем как бы эскизный план кафедрального собора, но отдельные кирпичи или камни обладают – иначе, чем в архитектуре – дополнительной способностью приспосабливаться к формам, которые заданы только общим эскизом.

Одни и те же гены в разных конфигурациях и соединениях могут участвовать в формировании очень разных свойств организма. Это не похоже на качественную инженерную работу: ведь никто, строя дом, не возводит сперва камин со вторым этажом, а потом только остальное, мы строим запланированным и упорядоченным способом. Здесь же мы имеем порядок, который возникает из первоначального беспорядка, сам по себе вслепую создаётся из хаоса.

Утверждают, что имеется около 400 генов уже точно определённых, которые ответственны за некоторые формы эпилепсии, за глухоту, за различные виды цветовой слепоты и за мышечную дистрофию. Все гены, воздействие которых проявляется только по окончании фазы достижения половой зрелости и способности к размножению, не могут быть удалены естественным способом – они не подвластны естественному отбору. Отсюда возникают различные неприятности, которых, как оптимистично говорят учёные, вскоре можно будет избегать.

Количество генов, обеспечивающих появление определённых свойств организма, насчитывается в соотношении один к одному, впрочем, их скорее меньшинство; в большинстве случаев, например, если речь идёт об интеллекте, должно взаимодействовать большое их количество. При этом эти гены ориентированы на воздействие окружающей среды: на вопрос «nature or nurture», природа или воспитание, нет однозначного ответа, ибо это почти то же самое, что спрашивать, что лучше: суп или жаркое. Одно без другого ничто, дети, воспитанные вне человеческой среды, говорить не научатся. Мы являемся социальными созданиями гораздо больше, чем полагаем.

Действительно странно, что мы имеем некоторые гены, общие с бактериями. Вероятно, наши предки добрую пару миллионов лет назад были инфицированы этими бактериями и те как-то проникли к нам в геном. Гениальный и непризнанный Олаф Стэплдон, автор книги «Последние и первые люди» давно написал – это была, разумеется, фантазия! – что какие-то микробы с Марса вызвали сначала страшную гетакомбу на Земле, а потом их остатки проникли в человеческие геномы. Отсюда следует, что нет вещей настолько странных, чтобы их нельзя было новаторски придумать.

Пишут также об участках нашего генома, которые являются чем-то вроде маленьких пустынь; ничто здесь как будто не закодировано, однако же имеют ли эти участки какое-то значение в нашем развитии, мы узнаем только тогда, когда кто-то смелый хотя бы частично их удалит. Это проблема более серьёзная, чем клонирование дяди или тёти, речь идёт о смелых экспериментах, при этом и рискованных; следует, к сожалению, опасаться, что и до них дойдёт дело.

Некоторые секвенции «молчащих» генов из так называемого «мусора» возвращаются подобно секвенции тонов в музыкальных произведениях. Там речь идёт о создании определённого акустического эффекта: что это значит здесь, неизвестно. Есть учёные, которые считают, что эти повторяющиеся гены как-то участвуют в возникновении и размножении аксонов, разветвлений и разрастаний различных белков.

Уже известно, что причина отличий между нами и неграми или жёлтой расой – это буквально пара генов. В огромной их массе мы вместе с тем однородны, и те, кто рассказывал небылицы о принципиальных различиях между нами и цыганами или семитами и «арийцами», морочили голову абсолютно ненаучно. Это поверхностные свойства, приобретённые в течение, по меньшей мере, последних 120 тысяч лет: пигмент, придающий коже тёмно-коричневый или чёрный цвет, защищает от ультрафиолетового излучения; в свою очередь народы Дальнего Востока подвергались воздействию холода, поэтому нос их сделался плоским, менее склонным к обморожениям, скуловые кости пошли вверх, а глазная щель уменьшилась, благодаря чему глазное яблоко стало лучше защищено от мороза.

Если сравнить человека с простыми организмами, такими как нитчатые (это род червей) или муха, мы с удивлением заметим, сколь ничтожная горсть генетических инноваций позволила перейти от древнейших форм живых организмов к высшим формам и более сложным, прежде всего, к позвоночным. Сейчас в моде сальтационизм, говорят о скачкообразном развитии. Представляется, что некоторые радикальные изменения видо-, классо- или типосозидательные возникали методом как бы дублирования определённых генных секвенций, которые были прогрессивными. Дублирование генных групп должно было решить вопрос о развитии системы кровообращения, ключевой для существования позвоночных. У насекомых кислород поступает в организм только через трахеи; они вообще не дышат, поэтому не могут сравняться с нами размером. Следующая серия дублирования дала начало целому спектру гормонов и разнообразных молекул, благодаря которым отдельные ткани и клетки человеческого тела могут сообщаться между собой в организме и координируют свои действия с далеко идущей точностью. А ещё одной сальтации мы обязаны постепенным развитием нервной системы.

Директор National Human Genome Research Institute сказал: «Мы называли человеческий геном книгой жизни, в действительности же это три книги. Во-первых: книга историческая, ибо содержит багаж, свидетельствующий о своей истории – всё, что не даёт летально вредной экспрессии, может спокойно переходить из поколения в поколение. Во-вторых: геном – это практический учебник и список составных частей, из которых мы построены. В-третьих: учебник медицины, которая глубже и совершеннее, чем традиционная, медицины на молекулярном уровне».

Наш геном содержит повторяющиеся копии различных генов, вызывающих болезни. Это как бы теневые возможности, которые мы все в себе несём. Возможно, стоило бы их изъять: но вопрос в том, что некоторые из величайших творцов, как, например, Достоевский, страдали эпилепсией или другими похожими болезнями и неизвестно вовсе, были ли эти болезни связаны с их гениальностью. Я не хотел бы быть торопливым евгеническим геннохирургом – это рискованное занятие.

Самая большая проблема заключается в том, что необходимы исследования на эмбриогенетическом материале. Британский парламент постановил, что на уровне бластоцисты исследования проводить можно, а Ватикан считает, что никогда. Одно кажется мне очевидным: тот момент, когда Стефенсон поставил паровую машину Уатта на колёса и построил первый локомотив, стал началом необратимого процесса развития железных дорог. С того момента, когда расшифровали геном, дальнейшие исследования сдержать не удастся, хотя они и опасны.

Количество институтов, которые занимаются генетическими исследованиями, огромно. Американский специальный журнал «Science» и английский «Nature» состязались, кто первый опубликует данные о геноме. Вторгся сюда неприятный коммерческий фактор, о котором раньше в связи с наукой я вообще – наивно! – и не думал. В этой области погребены, однако, миллиарды, можно вспомнить хотя бы о фармакогеномике.

Лавина публикаций, касающихся исследований генома, напоминает мне то, что в спорте происходит в конце дистанции, то есть так называемый финишный рывок на ленточку. Ленточкой в данном случае является Нобелевская премия, и все спешат – дабы эту награду получить. А ведь Нобелевскую премию размножить не удастся, всех не удовлетворишь.

Учёные ещё не сказали последнего слова, и мы не знаем, какие ужасные Франкенштейны, рвущиеся на вершину славы, объявятся сейчас. Мы живём в интересную эпоху: люди уже побывали на Луне, высвободили атомную энергию, даже Буша избрали в президенты. Так что основа, на которой зиждутся живые существа, меня не удивляет, а удивляет то, что я дожил до таких интересных времён.

Будучи мальчиком, я имел особую слабость к механическим, двигающимся игрушкам. Жестяные машинки заводились, маленькие птички с заводной пружиной клевали, черепахи ползали. Были также такие машины, которые, достигнув при движении края стола, не падали на пол, поскольку их останавливал и поворачивал в безопасную сторону шип, высовывающийся из шасси.

Не было также недостатка и в более сложных игрушках. Припоминаю, что у меня был даже мельник, который брал на плечи жестяный мешок с мукой, влезал по лестнице в амбар, а когда этот мешок падал вниз, мельник спускался за ним, и так это продолжалось до тех пор, пока была натянута пружина. Однако же в те времена никому не приходило в голову, чтобы такие авто, что не падают со стола, таких мельников или приятно звучащие волчки называть интеллектуальными устройствами.

Но сейчас конструкторы, жаждущие известности, беззаботно распоряжаются определением «интеллектуальный». В последнем номере «New Scientist» приводятся целые таблицы так называемых роботов, выполняющих различные действия, тем самым демонстрируя свою мнимую интеллектуальность. Есть среди них, например, вездеход, шагающий, словно краб, по дну бассейна и при случае сгребающий ил, а также другой сор, осевший на дне. Есть также несколько роботов, ни один из которых ни в малейшей степени не напоминает видом человеческую фигуру. Один, двигаясь от середины комнаты по спирали, подметает пол, а если он оснащён соответствующим датчиком, то может на своём пути огибать неподвижные формы, например ножки стола. Другой робот также подметает, но катается при этом от стены к стене, а некоторые ещё могут даже подстричь газон, если, кроме травы, на нём ничего не растёт.

Лояльные классификаторы этих устройств поместили в соответствующей рубрике информацию о том, что каждое из них может, а чего не может. Например, есть такой робот, который ищет питающий его током настенный контакт, когда его аккумулятор начинает разряжаться. Оставшееся большинство, однако, не столь «смышлёное». После разрядки батареи они просто стоят на месте. Ни один из них, подметая пол или срезая траву, не в состоянии преодолеть ужасную преграду, каковой являются ступеньки. Однако конструкторы настолько довольны своими произведениями, что называют этих напичканных электроникой бедняжек предвестниками искусственного интеллекта.

Я вынужден признаться, что не вижу ни малейшего повода, на основании которого не следовало бы этим конструкторам объявить наделённым интеллектом парашют, который ведь может спасти жизнь человека, выпрыгивающего из самолёта, или надутую резиновую камеру, выполняющую роль спасательного круга на воде. Растягивая понятие интеллекта ещё больше, подобно накидке, закрывающей голову во время дождя, мы могли бы также говорить об интеллектуальности копны сена, на которую кто-то падает с крыши. Ведь сено и ему спасает жизнь. Согласно такому подходу интеллектом, собственно говоря, наделено всё: даже мои крепкие подтяжки, потому что без них с меня свалились бы брюки.

Таким образом, мы вступаем в страну всеобщей интеллектуальности. Единственная небольшая проблема заключается в том, что если мои мальчишечьи игрушки были недорогими, роботы, наделённые электронными датчиками, чертовски дороги. Тот экземпляр, который убирает комнату, можно купить за шестьсот долларов. Его инструкция содержит, однако, предостережение, что когда этот электронный бродяга со своей щёткой радостно рыщет по комнате, не следует туда ни входить, ни вставать у него на пути, поскольку его датчики не в состоянии отличить человеческую ногу, вообще-то подвижную, от ножки стола.

Сомнительно оригинальным представляется мне уже упомянутое растягивание понятия интеллекта, поскольку в результате наверняка окажется, как сообразительны две штанины наших брюк, ибо если бы их было три, то мы не знали бы, куда засовывать ноги, а если бы была только одна, то натянув её, мы не смогли бы сделать и шагу. Тем самым мы докажем портновский, искусственный интеллект этой части нашей одежды.

Всё это вместе имеет в моих глазах очень мало смысла, но упомянутый номер «New Scientist» большими буквами на обложке обещает возникновение необычайно полезных роботов, которые будут предложены в массовую продажу. Может быть эти образцы соблазнят кого-то, кто не знает, что делать с деньгами, но я к кругу таких покупателей наверняка не отношусь.

Вывод же из всего такой, что как было далеко до искусственного интеллекта, так далеко осталось по-прежнему.

Сначала хочу сделать заявление в виде присяги, что то, о чём я напишу ниже, даже в наименьшей степени не является плодом моей фантазии, а представляет прогностические взгляды, опубликованные в серьёзном научном американском периодическом издании «Science».

Представляя будущее строение и детальное устройство человека, автор в середине нашего столетия рисует следующую картину. Современный человек не случайно имеет рост от 160 до 210 сантиметров. Он таков потому, что, проводя значительную часть жизни на двух ногах в выпрямленном положении, человек подвергается опасности получить травму черепа более всех четвероногих. Очевидно, что чем ниже представитель нашего вида, тем меньше риск возникновения неприятных последствий в случае падения. В связи с этим, управляя своей дальнейшей эволюцией, человек не будет конкурировать ростом с жирафом, а напротив, будет стараться как можно ближе приблизиться к земле. Чтобы дополнительно снизить центр тяжести тела, что приведёт к большей устойчивости, окрепнут ягодичные и бедренные мышцы. Одновременно человек не сможет, как сейчас, сгибать ноги в коленных суставах, а наоборот, колени будут складываться назад, как я об этом, впрочем, писал в моём «Осмотре на месте». Общую устойчивость должна обеспечить слегка дугообразная спина, трахея же вместе с надгортанником будут так опущены в грудную клетку, чтобы новому человеку было трудней подавиться. Прогноз сопровождает анатомически иллюстрирующая его гравюра, на которой виден этот человек будущего с мускулисто мощным задом. Автор отмечает, правда, что снижение трахеи вместе с гортанью ухудшит наши возможности вербального контакта, но как-то не придаёт этому большого значения, поэтому здесь я добавлю собственный комментарий, что болтливость является пороком, осуждённым в известной поговорке: «слово – серебро, а молчание – золото».

Автор этой будущей анатомии человека не рисует перспективу развития умственных способностей человека, в чём, однако, выручает его другой учёный. Его концепция является новой и радикальной технически. Нательное бельё будущего человека будет иметь электронную вкладку, управляющуюся термостатом для поддержания надлежащей температуры тела. Электроэнергию этому человеку будет поставлять двучленный агрегат, находящийся в обоих каблуках его обуви. Двигающиеся каблуки, будто поршни в цилиндрах, во время ходьбы будут приводить в движение миниатюрные устройства, вырабатывающие энергию, поставляемую в бельё. В свою очередь, от белья будет идти провод к очкам на носу, и хотя бы одно стекло этих очков будет телевизионным монитором. Возможным станет также улучшение слуха благодаря соответствующим ушным вкладышам. Наилучшим дополнением должны стать мозговые приставки, усиливающие память, вычислительные способности и, допускаю, общий интеллект, месторасположение которых автор этого пророчества, однако, не указывает, оставляет вопрос открытым и будто бы адресованным будущим психоинженерам.

Оба прогноза не вызвали у меня энтузиазма, но привожу их, поскольку следует хорошо знать, что предлагают нам футурологи с университетскими дипломами. Человек будущего с упомянутой многоцветной гравюры в еженедельнике «Science» немного напомнил мне сутулую коротконогую обезьяну с особенно сильным задом, гарантирующим хорошую устойчивость. Быть может, найдутся любители такого физиоанатомического решения модели Homo sapiens, я, однако, к ним не принадлежу.

Разумеется, приведённые концепции дают понять, что таким образом усиленный, стабилизированный, усовершенствованный человек будет находиться в постоянной связи с Интернетом или, скорее, с какой-то будущей сетью мирового объединения, которая заменит Интернет. Допускаю, что этой человекоподобной обезьяне будут приносить пользу потоки гигабайтов, которые в оба уха будут нашёптываться благодаря электронам, поступающим из белья, но я вынужден немедленно добавить, что этот последний абзац моего текста уже исходит не со страниц американского журнала, а был собственно мною логически выведен и к представленному резюме приклеен.

Два больших коллектива биологов, частично друг с другом соперничающих, а частично сотрудничающих, почти одновременно подготовили карту наследственной субстанции человека. Ещё не всё на этом плакате, который занял у меня всю стену комнаты, подробно выяснено и расшифровано, но авторы эпохального проекта, названного «Human Genome Assembly», в многочисленных научных трудах, заполнивших последние номера периодических изданий, таких как «Nature» и «Science», объявляют начало абсолютно новой эры всепобеждающей биологической инженерии. Одним из новых направлений станет фармакогенетика, или технология производства таких лекарств, которые абсолютно точно и успешно ликвидируют генетически обусловленные недостатки нашего организма, удаляя из цепочек наследственной субстанции вредные гены. Также возникнет генная историография, или изучение следов миллиардолетних генных остатков, которые мы унаследовали от древнейших, одноклеточных организмов. Ушедшая вперёд инженерия должна революционизировать пищевую промышленность (производство съедобных белков или трансгенных продуктов), фармакологию (микроорганизмы, производящие инсулин), добычу полезных ископаемых, сельское хозяйство, охрану окружающей среды и медицину.

Научные работы сопровождаются большим интересом СМИ, которые представляют первые шаги в лабиринте генов как сенсацию дня, и обещают благодаря этим открытиям всем здоровье, счастье, всяческое удовлетворение вместе с бессмертием в придачу. Однако настоящую статью я не намерен посвятить исправлению неисчислимых журналистских фантазматов, предназначенных для того, чтобы удивить широкую общественность.

Поразительный факт распознавания отдельных букв алфавита жизни стал одновременно, как это обычно бывает, пищей для очень безответственных поступков. Вот уже объявились генетические хирурги-самозванцы, готовые клонировать людей, один из них раздаёт интервью, где хвастается своими намерениями, благодаря которым появится возможность появления детей у семейных пар, неспособных сделать это естественным способом. Этот учёный оговаривает, что не может назвать страну, место и методы клонирования, которые он применяет, поскольку это могло бы на него навлечь много неприятностей пенитенциарного характера. Так это уже, однако, неоднократно бывало в человеческой истории, что подлинным, знаменитым и великим достижениям либо в науке, либо в искусстве сопутствует появление множества личностей, пытающихся разукрасить себя кусочками заимствованной славы.

Невзирая на то, каковыми будут практические результаты исследования человеческой наследственной субстанции, точно одно: они принесут миллиардные доходы институтам и компаниям, которые приняли финансовое участие в исследованиях. Развитие человеческой жизни может стать предметом товарного оборота и может эксплуатироваться в торговых целях. В разных странах законодательными актами, в виде пакетов срочно принимаемых законов и определения полномочий, стараются догнать и привести в норму прогресс развития биотехнологии. Мне бы хотелось, чтобы удалось добиться такой всеобщей договорённости в мировом масштабе, поскольку всяческое промедление на этом фронте может многого стоить человечеству, потому что, как говорили древние римляне, periculum in mora[53]. Однако я считаю, что совсем немногое сможет такое ограничивающее своеволие автоэволюционистов законодательство, поскольку в нашей истории постоянно подтверждался тезис, гласящий, что технология является независимой переменной цивилизации. Мы не можем дать открытиям задний ход. Уже не удастся бутилировать и запечатать пробкой атомную энергию. Невозможно также, невзирая на рост стоимости, остановить внеземные экспедиции человека, то есть развитие астронавтики. Следовательно, мы должны опасаться, что переделка человеческой наследственности станет воистину тем, что когда-то я назвал «плодотворящей инженерией». Писал я о ней давно и, собственно говоря, невинно, поскольку не виделось мне ни наяву, ни во сне, что доживу до её реального начала.

В любом случае следует осознать, что в этой абсолютно новой области, которую только в общих чертах я мог обрисовать, мы находимся в самом начале неизвестных трудов и исследований. Образно говоря, мы как будто стоим на вращающемся щите, с которого начинается множество расходящихся дорог в будущее. Цели современных открытий действительно очень чётко очерчены, но со спокойной совестью можно сказать, что ничего определённого и, особенно, ничего конкретно хорошего из множества будущих результатов нам пока не известно.

Один суперспециалист в области микросистем по фамилии Джой в журнале «Wired», а также на семинаре во время последнего экономического форума в Давосе заявил, что нам – человеческой цивилизации – грозит гибель, при этом опасность надвигается со стороны науки. Он добивается прекращения исследований по многим направлениям.

По его мнению, особенно в трёх областях знания продвинулись настолько, что представляют непосредственную опасность для человечества. Это генная инженерия, нанотехнология и роботехника, причём все они связаны с компьютерами. Проектирование всё более совершённых компьютеров приведёт к тому, что в 2030 году мы будем способны создавать машины, в миллионы раз более мощные, чем так называемые PC – personal computers сегодняшнего дня. Наибольшую опасность г-н Джой видит в возможности саморепликации артефактов. Они будут воспроизводиться без какого-либо вмешательства людей и в конце концов освободятся от нашего контроля. Именно отсюда этот призыв к учёным, а также требование введения строгого кодекса этической ответственности и принятия присяги, аналогичной клятве Гиппократа. Учёные, как говорит этот господин, должны иметь мужество прекратить небезопасные исследования даже в ущерб собственной славе, сделав выводы из истории создания атомной бомбы и гонки вооружений.

В оживлённой дискуссии участвовало несколько десятков известных учёных, и все они заявили, что такой эсхатологический пессимизм неоправдан, аргументы за прекращение научных исследований имеют мало смысла, а поиск истинного знания является, скорее всего, добродетелью. Они не согласились ни с утверждением, что роботы, наделённые искусственным интеллектом, могут уничтожить людей, ни с тем, что инновации в генетике и молекулярные устройства преобразуются в страшное оружие. Поборник полной ликвидации науки заявил, однако, что в соответствии с основными принципами демократии он имеет право на публичное изложение своего суждения, а будущее он видит в чёрном цвете.

Это одна сторона медали. Флора Льюис, известная американская журналистка, со слов которой я излагаю взгляды г-на Джоя, считает, что в данном случае речь идёт о чистейшей утопии со знаком минус. Но маятник может отклониться и в другую сторону. Если кто-нибудь читал мой «Осмотр на месте», то, может быть, помнит, что я там писал об этикосфере, шустрах и шустринных системах. Сейчас оказывается, что подобные идеи уже являются предметом исследований в лабораториях MIT, то есть Массачусетского технологического института, и их практическим применением занимаются проектировщики обоих полов.

В «New Scientist» уже пишут об «одежде, которая будет мыслить, опекать тех, кто будет её носить, и управлять их поведением». Существующие сегодня компьютерные приспособления или датчики, которые можно разместить на ремешке от часов, это уже старьё. Электропроводные полимерные волокна с добавлением определённых соединений серебра являются основой для новых материалов, которые смогут производить электрическую энергию, используя непосредственно тепло человеческого организма, или, несколько иным способом, солнечный свет, или при помощи размещённых в каблуках обуви микроустройств, действующих как поршни в цилиндре.

Одежда, сшитая из таких материалов, измерит нам пульс, давление крови, выделение пота, проанализирует, находимся ли мы в весёлой компании или, например, в церкви. Когда нам будет нужно сосредоточиться, она не допустит, чтобы нас отвлекали сигналы наподобие электронной почты, а полученные сообщения запомнит в нательном белье. Бельё будет устранять неприятные запахи и обеспечивать антибактериальную защиту благодаря нанометровым полимерным ячейкам, содержащим соответствующие препараты. Оно также сможет выделять разнообразные ароматы в зависимости от того, пытается ли, например, его носитель устроиться на работу или собрался на свидание с девушкой; запах просителя или жениха благожелательно настроит другую сторону. Наша одежда будет также изменяться по цвету и на ощупь – об этом я писал уже в «Возвращении со звёзд». В солнечные дни она будет розовой, а в сумерки потемнеет…

Главное, что одежда не будет отдавать своему владельцу какие-либо приказы, вшитые в воротник устройства будут только нашёптывать советы. Когда кто-нибудь, например, заблудится в большом здании, датчики одежды (возможно, кальсон, – не знаю) сориентируются и легко и тихо направят хозяина в нужную сторону. Не обязательно словами; если человек захочет идти налево, а должен идти направо, то правая сторона рубашки сделается теплее, ибо по теории бихевиористов мы подсознательно реагируем на подобные указания. От мягкой ненавязчивой заботы мы медленно перейдём под полную опеку рубашки, майки, кальсон и носков, которые, допускаю, будут выделять исключительно приятные ароматы.

«New Scientist» подробно описывает также, какие небывалые утехи, в том числе сексуальные, ожидают нас благодаря разумному белью. Уже не сам человек будет решать, кто станет его жизненным партнёром, а его одежда сделает предварительную вероятностную оценку, измерит, определит, проверит… Распознает также симптомы неврологических заболеваний, повышенное давление крови или первые признаки диабета. Через кожу введёт в организм нужные лекарства, а если этого окажется недостаточно, то направит в соответствующие медицинские центры.

В статье всё трактуется серьёзно и в очень позитивном тоне. Подобные исследования в широком масштабе проводятся также в Японии, и первые экземпляры разумной одежды, изготавливаемые небольшими партиями, уже можно приобрести по цене от шестисот до нескольких тысяч долларов. Лично я отказался бы от гардероба, который до такой степени интересовался бы моей особой. Я вижу в этом покушение на нашу суверенность и свободу выбора. То, чтобы под воздействием нашёптываний рубашки не совершить непристойный поступок, – это ещё полбеды, – но, однако, трудно установить границу, за которой деликатная подсказка белья меняется на тонко подаваемое принуждение. В «Осмотре на месте» всё оказывается ошустренным, и поэтому нравственные поступки не являются следствием внутренних моральных принципов, а только определяются извне.

Независимо от двух процитированных здесь источников добавлю, что существует возможность вживления под кожу маленьких чипов, благодаря которым может быть подвергнута контролю как физиология данного человека, так и его движения и поступки. Над нами, как ангелы-хранители, будут кружить спутники, выполняющие идентификацию. «Компьютеровейники» будущего кажутся наиболее реальными. По мнению тех, кто об этом пишет, это – нормальный ход вещей: мы делаем то, чего наши прадеды не могли, а наши внуки сделают то, чего мы ещё не можем представить. На этом пути нас подкарауливают многочисленные опасности. Науку заморозить не удастся, но я не имел бы ничего против того, чтобы организовалась группа хорошо подготовленных научных следователей и детективов, которые бы выявляли разных сумасшедших докторов Франкенштейнов и делали невозможным для них клонирование людей, пересадку голов или реализацию других безумных замыслов.

Мы являемся – и я вместе со всеми – очень отсталыми. Не только законодательство отстаёт от новейших научных и технологических открытий, но также человеческая реактивность и мир наших эмоций за ними не поспевают. Из призыва упомянутого суперинженера ничего, очевидно, не получится, но я, однако, понимаю, какие опасения вызывают подобную реакцию. То, что увлекает американцев, не увлекает меня. Может быть, в своих вкусах я старомоден; то, что писал в различных «Осмотрах на месте», считал свободным полётом фантазии, а не возможностью, реализации которой я не дождусь.

У меня недавно был российский специалист по компьютерам и задал вопрос, почему я перестал писать science fiction? Перестал, когда заметил, что то, к чему я с лёгкостью относился как к фантазии, проявилось в реальности, конечно, не в идентичном плодам моего воображения виде, но в подобном им. Я решил, что нужно сдержать себя, ибо ещё додумаюсь до чего-нибудь такого, что мне уже совершенно не будет нравиться.

Многократно я обращал внимание читателей на настоящую научную революцию, которая происходит в последнее время в области генетики, то есть на её динамичное развитие, в свою очередь значительно ускоренное информационными достижениями, позволяющими использовать в изучении последовательностей генов супербыстрые компьютеры. Учёным удалось создать – намного раньше, чем на это надеялись, – полную карту человеческого генома. Генетическая инженерия даёт в руки человека созидающие возможности, о каких раньше мы могли только мечтать: создание новых видов, воскрешение вымерших животных, а также вступление на путь автоэволюции, сначала через устранение генетически обусловленных недостатков Homo sapiens.

Независимо от вышеперечисленных обещаний, выполнение которых будто бы возможно уже в ближайшие десятилетия, мы наблюдаем большое количество практических внедрений достижений генетики, вызывающие меньшие или большие разногласия, такие как трансгенетические продукты или клонирование животных.

По немецкому телевидению я смотрел фильм об убийцах-рецидивистах. Нескольких из них удалось поймать только благодаря тому, что вся мужская часть населения территории, на которой нашли жертв убийств, была подвергнута генетическому исследованию. Специальной лопаточкой из ротовой полости исследуемого бралась проба слюны. Затем капелька слюны подробно рассматривалась под микроскопом, что позволяет идентифицировать и зафиксировать достаточно длинную цепочку генов. В одном случае потребовалось исследовать восемнадцать тысяч генных мазков, чтобы найти преступника.

Таким образом наука, такая как судебная медицина, нашла новый способ идентификации преступников. В фильме эти немецкие преступники были участниками многократных актов насилия над молодыми женщинами, заканчивающимися ужасными убийствами. Характерно, что почти каждый подобный извращенец совершает свои ужасные нападения одним повторяющимся, ритуальным способом. Некоторые из них убивали, не совершая сексуальных актов, только раздевая жертв.

Во время таких преступлений, как правило, исполнитель оставляет следы, позволяющие провести его генетическую идентификацию. Судебные процессы, основанные на генетически обусловленных доказательствах, заканчивались по-разному: часть убийц, которых психиатры посчитали неисправимыми и теоретически неподдающимися терапевтической нормализации рецидивистами, попадали в специальные психиатрические учреждения. При этом потрясает, что повторяются случаи предоставления таким заключённым-дегенератам временного отпуска благодаря заверениям врачей-экспертов, что этот так называемый отпускник уже не совершит повторного преступления. К сожалению, очень часто первое, что делал временно выпущенный на свободу, это был поиск очередной жертвы, заканчивающийся насилием и убийством.

В Германии, а пожалуй, и во всей Европе, смертная казнь уже отменена, зато по-прежнему она применяется во многих американских штатах. Различия в законодательстве отдельных штатов США приводят к тому, что в то время как в одних идентификация генетического кода обвиняемого является существенным доказательством, свидетельствующим о его нахождении на месте преступления или исключающим его вину, в других такого рода доказательство тождественности вообще не признаётся в суде. В последнее время я прочёл в американской прессе о довольно редком и невесёлом деле одного мужчины, который считался отцом троих сыновей. Генетический анализ, однако, показал, что он был биологическим родителем только одного из них. Хотя этот мужчина больше не хотел давать деньги на содержание не своих детей, суд не освободил его от отцовских обязанностей.

Такие истории случаются в нашем сегодняшнем обществе. Были также счастливые случаи, когда после многолетнего пребывания в тюрьме осуждённый за преступление был оправдан и выпущен на свободу, поскольку генетические исследования доказали, что это не он совершил преступление, в котором его обвиняли.

Из вышеприведённых примеров следует вывод, что хотя идентификация, основанная на генетическом исследовании, не везде получила статус существенного доказательства – эксперты везде считают, что «генетический отпечаток» является более убедительным опознавательным знаком, чем традиционный образец папиллярных линий, или, попросту говоря, отпечаток пальца.

Первый клонированный человек должен родиться в Кесарии (Израиль). К эксперименту приступил итальянский гинеколог Северино Антинори вместе с коллективом, работающим под эгидой фирмы «Abaсlon». Вместе с ним в экспериментальном клонировании должен принять участие израильский медик Ави Бен-Абрахам. Антинори вместе с коллегами переехал в Израиль, потому что по мнению этих господ, клонирование человека в этой стране не сталкивается с юридическими препятствиями. Бен-Абрахам сказал: «Еврейская вера не отказывается от клонирования так категорично, как христианская. Наступило время преодолеть законы природы». Что касается инвесторов, стоящих за проектом, никто не желал ничего говорить; как выразились эти учёные, деньги для них не играют никакой роли.

Это из заметки в журнале «Spiegel». У меня есть также информация из журнала «Science», что по мнению значительного большинства специалистов, этот эксперимент, во‑первых, преждевременен, но более того – связан с огромным риском, ибо, как показали многочисленные опыты на животных, у млекопитающих шансы успешного клонирования оцениваются как 1:80. Подавляющее большинство попыток заканчивается неудачей. Результаты, которые по моим моральным принципам можно признать допустимыми, это просто отклонения в развитии плода, заканчивающиеся его естественным выкидышем, или смерть клонированного создания в скором времени после его рождения. Однако нередки уродства; телята, например, рождались с несформировавшимися черепами. Бывали случаи гипервентиляции, которая вызывала скорую гибель клонов. Иногда сосуды мозга развивались неправильно. В организме одной коровы, которая была носительницей клонированного плода, начало образовываться огромное количество околоплодных вод – и так далее, и так далее.

Предполагается, что в настоящее время у нас просто недостаточно знаний в области геномики. По моему, немного наивному сравнению, клонирование на нынешнем этапе напоминает попытку открыть сложнейший замок ключом, который в конце концов справляется с задачей, но вместе с тем что-то внутри замка повреждает или ломает. Сперматозоид и яйцеклетка, неважно, взятые у человека или низшего млекопитающего, эволюционно приспособлены друг к другу. Они изначально гаплоидные, то есть имеют половину нормального количества хромосом, чтобы только вместе создать зиготу с полным, диплоидным составом. В случае клонирования ситуация подобна – я снова применю упрощённую модель – стрельбе по цели из немного раскалиброванного штуцера: возможно попадут, а возможно нет. Доктор Уилмут, тот, который клонировал овцу Долли, мучался 270 раз. С уверенностью можно сказать, что с вероятностью 99 из 100 такой эксперимент, какой проводится в Кесарии, закончится рождением ребёнка, у которого если и не будет явных уродств, раньше или позже проявятся различные отклонения. Добавлю уже только от себя, что моим желанием является, хотя с точки зрения права это невозможно, чтобы команды господ Антинори и Бен-Абрахама пошли под суд, а затем – в тюрьму. Сложность состоит в том, что ни в мировом масштабе, ни в европейском нет правовых норм, которые бы не только запрещали клонирование человека, но и преследовали в уголовном порядке за проведение преждевременных экспериментов. Специалисты говорят, что исследования, которые сделают возможным клонирование млекопитающих, будут выполнены не ранее, чем через 3–5 лет. И это потому, что мы плохо понимаем, каким образом такой колоссальный объём информации, содержащийся в организме новорождённого, передаётся ему от половой клетки, учитывая громадную разницу в их размерах. Мы знаем, что там действуют ещё непознанные директивы, которые обеспечивают, например, наследование определённого двигательного поведения. Часто случается, что сын или дочь точно наследуют от своих родителей «язык тела» или, как говорят немцы, «Körpersprache», однако мы не понимаем, почему так происходит. В этой области остаётся ещё очень много для изучения.

Намерения, например, бесплодных семей, которые тем не менее хотят иметь детей и поэтому идут к самозванцам от клонирования, благородны. Однако у меня не вызывает сомнения, что те, которые приступают к выполнению таких процедур, очень часто напоминают известных в Польше шарлатанов, именующих себя знаменитыми терапевтами, а по сути просто являющихся знахарями и потому своим лечением иногда приводящих пациентов к смертельному исходу.

В прессе господствует беспрестанная погоня за сенсационными новостями, поскольку в настоящее время существует немного вещей, которые в состоянии удивить жителей нашей глобальной деревни. Журналисты и публицисты с огромным рвением бросились на расшифрованный генетический код человека и с достойной лучшего применения активностью втоптали эту проблематику в трясину дезинформации.

Декодирование человеческого генома – это действительно переломное достижение, но рассказы о скорой ликвидации наследственных болезней, о продлении жизни индивидуума до ста лет, о совершённых, близнецовых копиях богатых или известных людей следует отнести к сказкам.

Надежды, разбуженные прогрессом в области генетики, передались даже журналам, которые претендуют на звание научных или научно-популярных. Появляются в них многообещающие, иллюстрированные уведомления о чрезвычайно близком конце недугов, таких как ревматизм, артрит, сахарный диабет, астма или многочисленные разновидности сверхчувствительности органов, называемые аллергиями. Совершенно серьёзно, о чём я уже прежде в журнале «Przekrój» упоминал, обсуждается внешний вид будущего, генетически усовершенствованного человека, так же как и возможность формировать своё «потомство по заказу». И хотя я не утверждаю, что из всего этого ничего никогда не будет, но, однако, считаю, что следует немного проколоть шар раздутых надежд.

Ситуация, в какой мы сегодня находимся, напоминает экспедицию на высочайший пик Гималаев Эверест тем, что сейчас у подножия этого горного массива разбит только первый лагерь и в нём начали собирать запасы, снаряжение, а также и профессионалов, способных осуществить предстоящее восхождение, которое на пути к каждому очередному высокогорному лагерю неизбежно принесёт с собой людские потери, разочарования, может даже поражения, и, в конце концов, огромные затраты.

Всё чаще говорят о возможности продления человеческой жизни и даже о достижении человеком бессмертия в этой юдоли скорби. Однако я хочу для некоторого отрезвления глашатаев иммортализма представить несколько очевидных фактов. Клетки нашего организма способны делиться приблизительно пятьдесят раз. Одним из важнейших факторов, который столь ограничивает жизненный потенциал клеток, является так называемый апоптоз. С довольно сложным молекулярно-белковым механизмом, заведующим апоптозом, новорождённый уже приходит на свет. Хотя мы не имеем ещё полного доступа к различным функциям аппарата апоптоза, мы знаем, что его задачи многообразны. Отчасти от него зависит дозревание и дорастание организма, частично он должен оказывать влияние на стабилизацию процессов во взрослом организме, хотя его конечная деятельность, ведущая к смерти клетки, является только финалом запутанных процессов, которые до сих пор не были хорошо изучены. То есть можно сказать, что человек появляется на свет уже отмеченный отпечатком будущей смерти.

На полке моей библиотеки стоит изданный в 1974 го- ду толстый словарь генетических терминов, переведённых с английского и дополненных польскими учёными. Он насчитывает более шестисот страниц и много тысяч специальных определений, касающихся аппарата и функционирования наследственной субстанции. Однако же таких терминов, как апоптоз, теломеры, теломераза и т. д., и т. д., в нём искать не стоит, поскольку во время появления этого труда о таких вещах учёные не имели ни малейшего понятия.

Будучи от природы личностью умеренно мягкого нрава, я не намерен мучить читателей изложением различий между митозом и мейозом, между интроном и экзоном, а также обсуждать неверное, как казалось, обесценивание роли таких генов в нуклеотидной спирали, которые не кодируют никаких белков и потому их долгое время считали псевдогенетическим мусором, переносимым из поколения в поколение в качестве пассажиров, едущих зайцем, которые, неизвестно ни как, ни каким образом, пробрались в геном. Лично я никогда не верил в то, что эта так называемая мусорная ДНК не выполняет никаких функций в работе генов.

Несмотря на наше незнание, уже нашлись инженеры-самозванцы от клонологии, которые собираются осчастливить бесплодные супружеские пары, клонировав детей для них. Опасаясь, что этих авантюристов ничто не удержит от экспериментов, которые приведут к последствиям хуже выкидыша, так как могут родиться дети-инвалиды, дети-уроды, я в очередной раз призываю к принятию международных законов, запрещающих клонирование. Честно говоря, я охотно выдвинул бы лозунг: самозванцев-клономанов – в тюрьму!

Если соединить в непрерывную линию все волокна (то есть аксоны и дендриты), какими связаны клетки человеческого мозга, то её длина превзойдёт расстояние от Земли до Луны и составит около 400 тысяч километров. В нашем мозге находится около 12 миллиардов клеток, называемых нейронами, взаимодействие которых управляет множеством процессов в человеческом организме, в чём, однако, мы чаще всего не отдаём себе никакого отчёта. Впрочем, действительно ли этих нейронов насчитывается 12 миллиардов, или немного больше, точно не известно, поскольку никто их точно не подсчитал.

Относительно небольшое, но, несмотря на это, насчитывающее миллиарды, число нейронов не задействовано в управлении функционированием органов нашего тела, а ответственно за то, что происходит извне, то есть управляет нашими чувствами.

Согласно новейшим исследованиям в неврологии только скромная часть нейронной мозговой структуры действует в совокупности таким образом, что образует то, что мы называем ментальной жизнью вместе с сознанием. Раньше считали, что низкий или высокий уровень развития зависит, прежде всего, от веса мозга, то есть его размеров. Однако это не так. Мозг дельфина значительно больше человеческого, и, следовательно, если бы уровень интеллекта напрямую зависел от величины мозговой массы, то дельфины должны были бы преподавать в университете.

Исследования, благодаря которым мы можем уже сейчас «заглядывать» в человеческий мозг, чтобы хотя бы приблизительно проследить нейронную активность в процессе мышления, например во время решения какой-либо задачи, позволяют определить, какие участки мозга функционально объединяются как взаимодействующие элементы.

Такие наблюдения, проводимые в различных экспериментальных ситуациях, укрепляют предположения, что интеллектуальный умственный потенциал человека зависит не только и не столько от количества нейронов в его мозге, сколько от количества и возможных способов соединений между ними. Таким образом, нейроны – это станции переключения сети мозговых связей и от того, каково количество и плотность этих связей на определённых участках мозга, зависит индивидуальный интеллект, на который, как уже мы узнали, значительное влияние оказывает также личная эмоциональная жизнь.

Несмотря на то, что задатки уровня интеллекта у новорождённого обусловлены наследственным генным составом, однако это, собственно говоря, только задатки, развитие и дозревание которых делает возможным сосуществование ребёнка с окружающей его средой. Мы ещё не знаем, как происходит то, что готовность к обучению языку, а затем также чтению и письму, у всех новорождённых в мире одинаковая. Это значит, что ребёнок китаянки, рождённый и воспитанный в Польше, ничем в языковом отношении не будет отличаться от коренного поляка, и таким же образом сложится обратная ситуация: польский ребёнок, воспитываемый в Китае, в духовном и языковом развитии станет китайцем.

Подобные экспериментально подтверждённые явления одновременно бросают свет на то, что распределение интеллекта подчиняется законам статистики, или, проще говоря, в любой человеческой популяции присутствуют как глупцы, так и мудрецы, причём людей со средним интеллектуальным потенциалом, то есть таких, которых можно по обыкновению назвать «середняками», больше. И тем самым можно – используя упрощённую метафорическую модель – сказать, что каждый человек, рождаясь, наследует как бы некий капитал, а то, сможет ли он этот капитал увеличить и умножить, или скорее растратить, зависит как от генетически закодированных возможностей, так и от индивидуальных черт, развитых в процессе жизни.

Эта модель сильно упрощена, но позволяет осознать влияние значительных различий личных человеческих ситуаций. Схема мозговых нейронных соединений не дана нам пожизненно от рождения, то есть она не жёсткая, и потому можно формировать дальше то, что наследственно обусловлено.

Мы не научились определять в мозговых системах эти соединения, обеспечивающие то, что уровень интеллекта Эйнштейна является статистической редкостью. Мне кажется, что иногда задатки гениальности наследуются в большей мере, чем такая нейронная структура мозга, которая формирует посредственность. В последнее время в психологии преобладает мода на выделение и изучение эмоциональных факторов, или так называемого коэффициента эмоциональности. Об этом коэффициенте уже написано много толстых книг, однако не придумали ещё ни одной шкалы, по которой можно было бы его измерить.

Таким образом, кроме очевидной истины, что люди отличаются между собой как присущим им интеллектом, так и индивидуальным характером в эмоциональной жизни, до сих пор ничего определённого относительно работы нашего мозга нет.

Статистики утверждают, что создание краткосрочных метеорологических прогнозов – дело очень простое, поскольку не требует специальной подготовки и применения специальной аппаратуры. Метод, предлагаемый ими, основан на мнении, что завтра будет такая же погода, как сегодня, – по теории вероятности такой прогноз должен осуществиться на 75 процентов.

Однако происходящие в последнее время изменения климата, а в особенности ускорение атмосферной циркуляции, способствовали тому, что вышеприведённая методика утратила эффективность. Завертелась такая карусель погоды, что даже прогнозы настоящих метеорологов не желают осуществляться. Различные специалисты-футурологи уже давно обещали нам скорое появление прогнозов долгосрочных и стопроцентно точных, но эта далеко идущая уверенность у них уже, пожалуй, исчезла. Бесспорным представляется только прогрессирующее всеобщее потепление, особенно на Северном полушарии нашей планеты. Все государства обязались сократить выбросы в атмосферу продуктов сгорания, усиливающие так называемый парниковый эффект. Однако же крупная американская промышленность, которая заметила, что сокращение отходов производства, способствующих этому потеплению, значительно увеличило их собственные затраты, настроила нового президента США, Буша-младшего, не торопиться принимать какие-либо меры по уменьшению выбросов продуктов сгорания. Это вызвало громкие протесты не только в Европе. Американские промышленники, которые стояли за Буша стеной во время президентских выборов, ссылаются на экспертные данные тех исследователей климата, которые считают воздействие промышленных отходов на атмосферу абсолютно ничтожным.

Правду говоря, это довольно характерное явление, доказывающее, что, к сожалению, мировая наука не является единогласным монолитом. Это значит, что если одни учёные говорят, что нечто есть чёрное, всегда найдутся другие, которые будут заявлять, что это же есть безупречно белое.

Как особе одновременно наивной и мыслящей рационально мне казалось, что точное декодирование наследственной субстанции людей, а также одновременное открытие того, что несколько десятков процентов генов человека находится также в наследственной субстанции плодовых мух, и даже дрожжей, окончательно утверждает победу дарвиновской естественной эволюции, или эволюционизма, над так называемым креационизмом.

Католическая церковь приняла дарвиновскую теорию, но это не очень-то коснулось сторонников креационизма в Соединённых Штатах, которые ведут арьергардные бои с учёными-эволюционистами. Поскольку школьные программы в отдельных американских штатах могут отличаться, возникла удивительная ситуация, ибо в учебниках одних штатов можно найти параграфы по креационизму, в других же – по эволюционизму.

Креационисты утверждают, что если что-либо существует как живой вид, оно было спроектировано Создателем и сразу выпущено на арену жизни. Правду говоря, казалось бы, что такого рода утверждения – в связи с ускоренным прогрессом генетики, геномики, или генной инженерии, а также протеомики, или новой ветви биологии, изучающей белки, – не выдерживают критики. Несмотря на это на американском континенте всё ещё ведутся, правда, бескровные, но ожесточённые бои за то, какая из названных двух теорий возникновения и развития земной жизни должна оказаться в школьных учебниках. В Европе и в Японии никто открытых Дарвином фактов эволюции не оспаривает.

Мало того что единогласие среди людей науки по отдельным вопросам не достигается почти никогда, так ещё и спектр их взглядов на изучаемые явления чаще всего очень широк. Хотя искусственные спутники много лет вращаются вокруг нашей планеты – что позволяло бы предполагать, что никто в здравом уме не оспорит шаровидности Земли, – существуют ведь общества плоской Земли, и ничего с этим не поделаешь.

Наивные оптимисты считали, что возникновение всемирной сети связи создаст всеземное хранилище мудрости, то есть планетарное вместилище истины. И снова следует сказать, что, к сожалению, эта лучезарная надежда, освещающая бурное распространение Интернета, не осуществилась. Количество глупостей, чепухи, бредней, обманов, так же как и гадостей (заодно, но не только, порнографических) составляет подавляющее большинство информации, кружащей в мировой сети. И этого мы также не можем изменить.

Удивительно, на каких хрупких основаниях покоятся сегодня наиболее фундаментальные принципы, касающиеся ВСЕГО. Давняя эпоха, когда полагали, что вся наша Вселенная зародилась из космического яйца, осталась далеко позади.

Следующей была концепция, согласно которой Вселенная со всеми своими созвездиями, спиральными туманностями, планетами и межзвёздной материей постоянно расширяется. Но и в этом вопросе существовали, однако, две противоположные теории. Согласно первой, авторами которой, главным образом, считались английский астрофизик Фред Хойл и индус Нарликар, состояние Вселенной однородно и постоянно, такое же, как и сейчас, без учёта того, расширяется она или нет. Иначе говоря, пространство-время должно было миллионы лет назад быть таким же, как сегодня, и таким должно остаться навсегда. Однако же получила преобладание вторая теория, основанная на астрономических наблюдениях, согласно которой Вселенная выглядела раньше абсолютно иначе, чем сейчас, а её изменяемость во времени доказывает тот факт, что чем больше отдалены от нас туманности и звёзды, тем более красным становится их свет (в спектре полоска света с более длинной волной приближается к красному). Таким образом, получается так, что весь Космос расширяется как надуваемый воздушный шар, а если это так, то он должен иметь точку отсчёта, от которой великое расширение началось. Однако вскоре оказалось, что уже в ранней своей молодости пространство-время должно было каким-то образом стать однообразным, или получить однородность, и это весьма удивительно, так как наибольшей допустимой физической скорости, а именно скорости света (300 тысяч километров в секунду), для такой всеобщей гомогенизации не хватило бы. В этой неприятной для астрофизиков ситуации была придумана так называемая короткая фаза раннего и вместе с тем очень быстрого расширения Вселенной, и таким образом возникла модель ИНФЛЯЦИОННОЙ ВСЕЛЕННОЙ. Согласно ей, вначале был довольно за гадочный, не подлежащий дальнейшей ретроспекции БОЛЬШОЙ ВЗРЫВ (BIG BANG). С него должно было всё начаться. Образовался очень горячий «суп» лучистой энергии, и только когда он немного остыл, в нём появились элементарные частицы, из которых была построена вся Вселенная. Однако же остался довольно мучительный вопрос: откуда, собственно говоря, взялся Big Bang, и когда одни говорили, что он возник из так называемой сингулярности, другие считали, что скорее он был огромной флуктуацией небытия. Кроме того, не было известно, плоская ли Вселенная или нет. Плоская Вселенная – это такая, которая постоянно и безгранично расширяется, зато её противоположностью была бы Вселенная, которая расширяется только до каких-либо пределов, чтобы затем начать обратный процесс, сжатие, примерно так, как упомянутый в качестве модели воздушный шар, из которого выходит воздух. Когда исследования показали, что наша Вселенная плоская, или эвклидова, всё более настойчиво стал возникать вопрос о её начальном состоянии. Этот вопрос не выяснен до наших дней, и именно в последнее время появилась новая модель пространства-времени.

Согласно ей, наша звёздная и заселённая Вселенная возникла благодаря тому, что друг с другом столкнулись две другие вселенные, обе совсем пустые, или беззвёздные. По здравом размышлении это кажется по крайней мере странным, но надо признать, что наш здравый рассудок не сумеет разобраться с ситуацией, когда 0+0=1. Однако, поскольку предпосылкой столкновения двух пустых космосов является квантовая механика, переворачивающая нашу земную логику с ног на голову, большинство астрофизиков приветствовало новую модель, которую назову «ударной», с умеренным удовлетворением, поскольку она хорошо сочетается с популярной сегодня в физике элементарных частиц теорией струн. В ней заложена идея существования многих измерений, и если бы я должен был её хотя бы вкратце изложить в журнале, следовало бы приложить к этому его номеру специальную книгу!

Мораль этой истории такова: астрофизики углубляются с помощью математических конструкций в бездны, куда никакой опыт входа иметь не может. Потому это отвлечённые умозаключения, обоснованные настолько, насколько они хорошо соприкасаются и опираются на другие умозаключения, а эти другие принимают за основу наблюдаемые и рассчитанные эксперименты. Если бы кто-то непременно захотел, он мог бы заметить, что мы вернулись к космическому яйцу, на этот раз построенному с помощью математики. Не осмелюсь, однако, сказать, что всё есть так на самом деле. Я считаю, что новейшая «ударная» модель возникновения нашей Вселенной не является окончательной.

Статью Дэвида Игнатиуса, название которой в свободном переводе звучит «Наука даёт надежду на бессмертие» («Science is Warning to Intimations of Immortality» – «International Herald Tribune», 9.03.1999 г.), открывает вопрос: что будет причиной смерти через сто лет? Если вам кажется, что ответ очевиден, то вы недооценили революцию, происходящую в биотехнологии. Основной причиной смерти в недалёком будущем станут несчастные случаи, убийства или войны!

В XXI веке, вследствие развития «регенеративной медицины», человеческое тело сможет существовать очень долго. Смертельные сейчас недуги – болезни сердца, злокачественные опухоли, болезнь Альцгеймера и даже сам процесс старения – станут для нашего вида лишь грустными воспоминаниями.

До сегодняшнего дня учёные были уверены, что клеточный материал, из которого построены наши тела, должен изнашиваться. Несмотря на успехи в лечении злокачественных опухолей или болезней сердца, человек не может жить дольше 120 лет, и потому мысль о бессмертии перемещала человека в потусторонние миры, что нашло отражение в различных религиях. Биотехнологи, однако, утверждают, что новые достижения медицины расширят существующие сегодня границы жизни. Согласно опубликованным прогнозам, во второй половине XXI века медицина достигнет такого прогресса, что люди смогут получать порции материнских клеток, способных восстанавливать различные органы. Эти клетки, по биологической терминологии тотипотентные, находятся в оплодотворённой яйцеклетке, и из них формируется единый живой человеческий организм.

Уильям Хаселтайн, учёный, руководитель фармакологической биохимической лаборатории в Бостоне, представляет дальнейший путь развития медицины в направлении достижения бессмертия человека. «Сегодня, – говорит он, – мы научились заменять изношенные коленные или бедренные суставы, но в XXI веке станет возможным производство копий человеческих органов с использованием материалов, формирующих органы с точностью до атомной совместимости». Перечень таких микропротезных приспособлений будет вестись от искусственных вен до сетчатки глаза и даже до искусственной памяти, хранящейся в чипах, аналогичных нейронам мозга. Начало этого будущего можно увидеть в Роквилле, где биотехнические компании размножаются со скоростью колоний бактерий. Компания господина Хаселтайна, «Human Genome Sciences Inc.», использует конвейер под управлением роботов, что превращает старую биологическую лабораторию в нечто, похожее на фабрику повозок. В одном крыле здания шеренги машин занимаются «расшифровкой» нуклеотидных спиралей человеческого генома. К настоящему времени уже исследовано два миллиона генных фрагментов, а из них выделено 120 тысяч разных генов. Среди них имеются «сигнальные молекулы», стимулирующие рост, обмен или смерть других клеток, и, следовательно, обладают особыми свойствами как потенциальные лекарства.

В заключение статьи автор пишет, что одновременно прекрасно и удивительно представить достижения науки, способные изменить и даже уничтожить самый основополагающий процесс существования человека – процесс старения (сенилизации). На этом пути ещё множество препятствий, которые нужно преодолеть, но руководитель биотехнических предприятий утверждает, что впервые мы можем представить себе бессмертие человека.

Вышеизложенные надежды берётся подтвердить престижный научный журнал «Scientific American», в апрельском номере за 1999 год которого большинство статей посвящено зарождающейся тканевой инженерии, делающей возможным выращивание новых органов, таких как сердце, желудок, почки, которые развиваются в искусственной среде из клеток, взятых в первую очередь из так называемых эмбриобластов. Пока об этой тканевой инженерии только пишут и лишь начинают экспериментировать, но если она двинется вперёд с ускорением современной науки, можно будет сказать, что далеко в будущем, в конце этой дороги, появится призрак человеческого бессмертия, о котором дерзкие перья американских журналистов уже сегодня расписывают на страницах прессы, предвещая нам достижение индивидуального бессмертия.

Все процессы, составляющие изложенную выше биотехнологическую картину, можно свести к замене изнашивающихся элементов организма новыми. Проблема состоит в том, что каждая жизнь, и не только человеческая, имеет фундамент в виде множества процессов, необратимых во времени, которые одновременно являются мотором, движущим эволюцию. Уже новорождённый, приходя в мир, несёт в себе видимые для специалиста признаки будущей смерти. Поэтому нам очень трудно представить себе поворот вспять течения нормальных метаболических процессов, что открыло бы нам дорогу к бессмертию. Если бы такая идея могла реализоваться, это означало бы, по моему мнению, величайший триумф человека – победу над основными законами эволюции.

Не только ежедневная пресса, но и научно-популярная литература засыпает нас обещаниями разных видов счастья. Особенно это касается сферы здравоохранения. Пока что заверения о победе над злокачественными опухолями, ревматизмом, диабетом и особенно над нашей смертностью не сбылись. Они остаются только векселями, подписанными более или менее серьёзными авторитетами из научного мира.

В этих прогнозах много неопределённостей, особенно что касается сроков реализации. Однако есть вещь, которая, хотя и прогнозируется уже длительное время, но не обещает никакого счастья. В прессе можно найти отголоски информации об опасном повороте в политике США, предложенном новым президентом, Бушем-младшим. Он вызвал к жизни старую, нереализованную и не поддающуюся реализации идею создания антиракетного оборонительного щита, который должен защищать от ударов более или менее безумных врагов американский континент (и не только).

Окружив себя старцами, понимающими в политике лучше, чем в защите от баллистических снарядов, Буш нарушил довольно хрупкое, но существующее десятки лет так называемое равновесие страха.

Когда одновременно Соединённые Штаты и Советский Союз нацеливали друг на друга тысячи трансконтинентальных ракет с ядерными боеголовками, возникло равновесие, основанное на принципе MAD (Mutual Assured Destruction), то есть гарантированного взаимного уничтожения. Эту стратегию иначе назвали «возмездием мёртвой руки». Это значило, что атакованная атомным оружием сторона уничтожит атакующую сторону, даже если никто из атакованных в начатой таким образом войне не выживет. Затем Советы распались, но России достались в наследство тысячи баллистических снарядов, не иначе дело обстоит с вооружением США. В последнее время на авансцену из кандидатов на ранг сверхдержав вышел Китай. В отношении оперативной численности и стратегической готовности Китай остаётся намного позади Америки и России, но у него большие аппетиты в области ядерного производства в мировом масштабе и он даже не старается эти аппетиты скрыть.

В Соединённых Штатах не очень подобает публично, а именно в прессе, критиковать проект создания «бронированного антиракетного щита», ведь это тот план, который продвигает сам президент. Зато на страницах английских журналов, таких как «Economist», уже можно найти критические и очень дельные рассуждения, выявляюшие непреодолимые слабости концепции «звёздных войн».

Во-первых, не существует никакой технологии, дающей возможность построенным на Земле установкам для запуска антиракет сбивать снаряды, запущенные, например, из Северной Кореи, Китая или Ирака. Первые испытания, предпринятые ещё во времена президента Клинтона, сошли на нет. Поэтому теперь речь идёт о том (во-вторых), что военные действия должны выйти в околоземное космическое пространство. Гигантские лазерные излучатели, размещённые на орбитах, должны будут мощными лучами уничтожать обнаруженные вражеские ракеты на раннем этапе их старта с поверхности Земли. Однако не существует пока ни одной технологии, позволяющей такие лазерные излучатели вывести на околоземные орбиты и удерживать их там длительное время в боевой готовности. При этом трезвые критики говорят нам, что появление такого лазерного вооружения, кружащегося по орбите над Землёй, начнёт новую эскалацию гонки вооружений.

Когда я писал свой последний роман «Фиаско», я довольно серьёзно задумывался о теории военных действий в космосе, но, разумеется, я вовсе не рассчитывал возможную стоимость подобного предприятия, которую – пока в эскизной проектной фазе – американцы оценивают в сто миллиардов долларов.

Хотя об этом в американской прессе пишется довольно неопределённо, и я даже сказал бы, что вполголоса, фактом являются также работы, имеющие целью создание таких специфически сконструированных атомных снарядов, которые, вместо типичного действия, разрушающего в широком радиусе, должны будут глубоко пробивать земную кору, чтобы разрушить всяческие земные, бетонные или ещё более твёрдые оболочки центральных бункеров противника. А это означало бы, что в будущем уже не будет надёжно защищённых командных пунктов или Генеральных штабов. Можно язвительно заметить, что таким способом готовится своего рода разделение гонки вооружений на возносящуюся в космическое пространство и на вгрызающуюся в земную кору.

В настоящее время наблюдается смещение геополитических центров, передовых как в экономическом, так и в военном отношении, с Запада на Дальний Восток. В ответ на первые шаги администрации президента Буша Россия всё более явно становится поставщиком новейшего типа вооружений для Китая. Стремление средних государств к рангу супердержавы выглядит необратимым, и поэтому в кулуарах мировой политики потихоньку ведутся разговоры о почти неизбежном столкновении Соединённых Штатов и Китая.

Американская администрация, очевидно, отдаёт себе отчёт и рассчитывает на то, что если спровоцированная ею и даже выведенная в космическое пространство гонка вооружений потребует столь гигантских затрат (порядка сотен миллиардов долларов), то мощное индустриальное превосходство Америки никому не удастся победить. Но невозможно, однако, до конца предсказать, какими будут результаты будущей конфронтации Востока с Западом.

Специалисты говорят, что технологически более слабая сторона может прибегнуть к так называемой асимметричной стратегии. Она основана на нанесении удара по противнику там, где он более всего уязвим и где его легче ранить. Точнее, говорят и пишут уже о так называемой информационной войне. Нападения такого рода осуществляла в небольшом масштабе палестинская сторона, пытаясь задушить израильские серверы вирусным мусором. Асимметричный информационный удар может привести к фатальным для жертвы результатам, тем более опасным, чем выше был уровень компьютеризации управления, а также интернетоподобной связи. Спутниковая космическая разведка, деятельность крупных промышленных комплексов, распределение электрических мощностей на территории США, транспорт, судоходство, а также гражданская промышленность легче всего могут стать жертвами информационных ударов. В настоящее время Соединённые Штаты управляют движущейся по орбите вокруг Земли флотилией спутников, насчитывающей 600 единиц. Через несколько лет их будут тысячи.

Первые роли в ведении информационной войны должны играть специально вышколенные стратегические хакеры. На страницах американского журнала «Foreign Affairs» можно найти статьи, призывающие к созданию негласного информационного фронта в Штатах. Упущения в этой области, вызванные отсутствием соответствующей координации действий, средств и специальных знаний, могут привести, как предостерегают эксперты, к опасным для Америки результатам.

Впрочем, невозможно учесть все методы действия на этом новом военном фронте, поскольку выявлено ещё не всё, что осуществляется в реальности. Трудно сказать, будет ли идти речь о новой бескровной борьбе. Во всяком случае, Молох американской промышленности можно относительно легко парализовать. Согласно правилам асимметричной стратегии информационные удары должны быть нацелены туда, где они могут принести наибольшие разрушения. Следует добавить, что все средства, используемые асимметричной стратегией, являются исключительно дешёвыми, зато эффективная защита от вредных воздействий такого рода – задача трудоёмкая, технически трудная и очень дорогостоящая.

Пока же информационные столкновения происходили либо в небольшом масштабе, как в случае арабов и Израиля, либо имели характер индивидуальных поединков на электронном информационном оружии. Разумеется, существует способ защиты от таких атак, успешный на сто процентов, но, к сожалению, основывается он на своего рода отходе назад – в девятнадцатый век, в эру изоляции отдельных составных частей: военной, индустриальной, политической, административной. Такая защита должна была бы означать своего рода регресс цивилизации на территории ведущих государств, более развитых индустриально и лидирующих в процессе глобализации в настоящее время.

Можно допустить, однако, что нависшая над миром опасность информационной войны не превысит угрозу термоядерной войны, нереальной сейчас, но которая в 50-х годах прошедшего столетия могла уничтожить всё человечество. Правда, между этими опасностями существует большая разница – она состоит в том, что нельзя «для пробы» сбросить на противника водородную бомбу. Зато первые информационные атаки могут только создавать видимость ходов, они могут делать противнику «шах», а не наносить удары, которым уже нельзя противостоять. Сейчас мы ещё не знаем, каким образом великие технические достижения, а также интеллектуальный потенциал будут вовлечены в этот новый вид военных действий. По крайней мере, ясно одно: глобальный обмен информацией, так же как до сих пор любая новая технология, открывает нам своё новое лицо под знаком Марса.

Паразиты

Хотя мы уже знаем, что нельзя применять нравственные законы к естественной эволюции и тем самым нельзя считать, будто бы хищные животные в моральном отношении хуже, чем травоядные, которыми они питаются, но в эволюционном процессе можно открывать явления действительно удивительные и вместе с тем варварские.

Одно маленькое насекомое откладывает свои яйцеклетки в брюхе паука. Личинка, развивающаяся из этой яйцеклетки, в течение двух недель принципиально изменяет нервную систему паука. Несчастный малый, вместо того чтобы ткать свою привычную паутину, вынужденно плетёт кокон для личинки паразита. В конце концов, личинка полностью пожирает его и покидает. Уже известно, что покорение обеспечивают специальные химические вещества, впрыскиваемые личинкой пауку. Они так специфически воздействуют, что нарушают деятельность нервной системы, влияя на пространственную локализацию ткущейся сети, и, таким образом, совершенно меняют её геометрию. Исследователи открывают всё более новые, поразительные стратегии, выработанные паразитами, которые благодаря этим стратегиям приобретают контроль над своими так называемыми хозяевами. Огромная часть существ, живущих на Земле, в определённый период своего развития паразитирует. Можно даже попытаться узнать, существует ли какое-либо животное совершенно независимое, которое не является объектом атаки паразитов или не паразитирует само?

Паразитизм играет такую же ключевую роль в превращениях биосферической энергии, как и прожорливость хищников. Однако если хищник пожирает свою жертву за несколько минут, паразит, как правило, поддерживает длительные отношения со своей жертвой, которые, как мы показывали, не ограничиваются простой эксплуатацией одного организма другим. Случается, что жертва получает пользу от своих паразитов, как в случае быков, которым птички выклёвывают со спины насекомых. Сегодня считается, что некоторые мелкие тельца в клетках эукариотов являются остатками от бактерийных паразитов, которые, вторгнувшись когда-то в организм своих хозяев, сейчас являются неотъемлемой частью генной системы.

Все же нам кажется, что паразиты, именуемые манипуляторами, – это на самом деле дьявольский класс, ибо они могут преобразовать активность жертв в свою пользу. Чаще всего это паразиты, имеющие сложный цикл развития, в процессе которого они переносятся с одного вида на другой и не могут размножаться иначе, как только у специально выбранной жертвы. Личинка, о которой мы говорили, превращает паука в разновидность марионетки, другой паразит доводит муравьёв до самоубийства. Этот микроскопический червячок, который развивается в жёлчных путях овец, находит своё временное «пристанище» в степях, находясь в овечьем помёте. Яйцеклетки сначала заражают слизней, и в них развиваются личинки. Затем эти личинки попадают внутрь муравьёв, и заражённые таким образом муравьи теряют свой «здравый рассудок», поскольку вместо того чтобы бегать – как все другие – по земле, они взбираются на верхушки стеблей травы, из-за чего оказываются съеденными овцами. Таким образом, паразит руководит поведением хозяина, чтобы вернуться в свою «главную резиденцию». Существует паразит Toxoplasma gondii, который проникает в мозг крысы. В этом случае несчастный грызун полностью теряет врождённый страх перед котами и буквально бросается в их пасти. Когда эта крыса оказывается съеденной, паразит находит своё излюбленное место для дальнейшего развития, а именно: кошачьи кишки.

Возникает волнующий вопрос: есть ли паразиты человека, которые способны изменять индивидуальность заражённых?

Удивительно, почему паразиты используют столь сложные стратегии, в то время когда, казалось бы, природа вообще предпочитает простые решения. Однако же эти манипуляции, хотя и запутанные, наверняка не следуют из какого-то сознательного расчёта. Они были закреплены естественным отбором, поскольку приносят пользу «манипуляторам», облегчая их воспроизводство. Тем самым паразиты и их жертвы словно участвуют в настоящих гонках вооружений, потому что паразиты неустанно разрабатывают новые способы, чтобы преодолеть оборону организмов своих жертв. В этой войне, где каждый подвергается воздействию изобретений противника и должен всё время совершенствовать своё вооружение, паразиты обладают важным преимуществом, поскольку их жизненный цикл более короткий, чем существование их хозяев. Тем самым они подвергаются быстрейшим мутациям и потому используют разнообразные тактики. Можно сказать, что они играют роль ускорителей эволюции, потому что побуждают виды к постоянному соперничеству. Как видим, то, что кажется нам, скорее, противным, представляет в естественной эволюции процесс распространённый и для всей биосферы, пожалуй, полезный. Особенно потому, что паразиты ускоряют кружение отдельных генов в скоплениях разных видов.

Так называемая глобализация означает большую совокупность разнообразных процессов. Уже довольно много пишут об её экономических, информационных, социологических последствиях, причём эти последние в наше время приобрели такие масштабы, что уже можно говорить о переселении народов. Особенно Западная Европа – территория наиболее богатых государств мира – является магнитом, притягивающим толпы людей, пытающихся сбежать из третьего мира, то есть с обширных пространств бедствия, символическим показателем которого является тот факт, что каждые двенадцать секунд в мире от голода умирает ребёнок. Однако есть такие последствия глобализации, о которых предварительно никто не подумал, хотя им предшествовали конкретные события.

В прошедшем столетии в Австралии неслыханно размножились кролики, и, чтобы ликвидировать это бедствие, был внедрён один вид вируса, который стал причиной гибели подавляющего большинства маленьких зверьков. Однако потом, как это обычно бывает в природе, произошла мутация и появились кролики, стойкие к этой эпизоотии. Процесс глобализации вызывает неконтролируемое перемещение различных видов растений и животных с территорий, на которых они существовали с давних времён, в абсолютно новые районы, где они становятся опасным, неожиданным вредителем. Так, например, ядовитый коричневый древесный уж из Австралии и Индонезии перебрался на Гуам и далее начал распространяться через Тихий океан, часто в качестве средства передвижения используя самолёты, поскольку он вползает в гондолы, куда стартующий самолёт складывает шасси с колёсами. Маленький хищный зверёк, известный под именем собственным Рикки-Тикки-Тави из рассказа Киплинга, привезён в Западную Индию, чтобы ликвидировать множащихся там крыс, но, к сожалению, его жертвами стали также многочисленные местные виды птиц, ящериц и пресмыкающихся. Один вид муравьёв, которыми изобилует Азия, косвенным образом уничтожает дождевые леса на островах Рождества, поскольку ликвидирует материковых крабов, играющих большую и важную роль в местной экологической системе. В течение последних восемнадцати месяцев из-за муравьёв погибли три миллиона крабов.

Глобализация способствует переселению растений и животных, в результате чего они из стран, где являются обычной частью флоры и фауны, попадают туда, где их никогда не было, и становятся новой разновидностью опасной эпидемии. Это, главным образом, сорняки, а также паразиты, появляющиеся в новых местах, так как какие-то люди умышленно их перевозят или они сами проникают на корабли, в контейнеры и даже самолёты. Несколько лет назад, как мне вспоминается, я видел фотографию огромного, с мужскую ладонь, паука, неумышленно завезённого в помещение для дозревания бананов в Польше.

Всемирный союз охраны природы в Швейцарии утверждает, что экспансия чуждых видов может вскоре стать одной из величайших угроз для равновесия в природе, повреждая так называемые пищевые цепи. Учёные, стоящие во главе этой организации, утверждают, что следует бороться с нашествиями пришельцев не с какого-то Марса, а с нашей собственной планеты. При этом они подсчитали, что экономические потери, вызванные непрошеными пришельцами, составляют ежегодно несколько сотен миллиардов долларов. Это новое явление, которое не ограничивается мировой экологией, но тесно связано с мировой торговлей и здоровьем общества.

Трудно найти эффективные методы блокирования таких вторжений, поскольку неосведомлённым о размерах последствий эти явления представляются несущественными, и потому за сегодняшние гекатомбы будут оплачивать счета будущие поколения. На протяжении столетий локальные виды развивались, изолированные друг от друга океанами и горными цепями, но современный взрыв массового туризма и торговли, наравне с ослаблением таможенного контроля и отсутствием соответствующего карантина, привели к резкому распространению чуждых видов. В одних только Соединённых Штатах появилось около 20 % новых видов, ранее там неизвестных, а сегодня весьма вредоносных. Эти организмы не только появляются на новых пространствах, но зачастую захватывают новые территории, поскольку они крупнее или агрессивнее, чем местные виды, и никакие виды хищников не контролируют их число. В заключение добавим, что эпидемия ящура, которая вспыхнула в Великобритании, является классическим примером чуждого нашествия, поскольку спровоцировал её вирус азиатского происхождения, по отношению к которому местные стада были безоружны.

«Страшная правда» – таково название статьи в «New Scientist», содержание которой для энтузиастов клонирования должно стать холодным душем.

Пока что только дерзкие безумцы говорили о клонировании людей, зато специалисты по разведению скота уже рассчитывали на промышленное клонирование элитных быков и коров. Начались поиски выдающихся представителей травоядных; например, была найдена некая Зита, корова одна из миллиона, дающая чрезвычайно большое количество молока. Надеялись на огромные прибыли. О клонированных бифштексах пока, однако, речи не идёт. Причиной являются довольно распространённые, хотя неизвестно почему возникающие, искажения на пути передачи генов клонированным животным. Реальные размеры этой проблемы до сих пор утаивались.

Уже некий господин да Сильва предостерёг, что создание клонированных, а значит – тождественных генетических животных стало бы настоящим несчастьем, потому что это означало бы полное исчезновение генетического разнообразия с непредвиденными последствиями также в области эпизоотии, то есть массовых болезней. Ян Уилмут – тот, который клонировал овечку Долли, – в свою очередь обратил внимание на то, что клонирование скота в промышленных масштабах и возможная реализация на рынках полученных таким образом мясных и молочных продуктов должны быть предварены строго контролируемыми испытаниями на определённых фермах. Потому что мы должны иметь гарантию, что продукты, полученные путём клонирования, будут абсолютно безопасны. Клонисты должны также систематически проводить сравнения между клонами и животными, которые появляются естественным путём.

Однако пока что, спустя четыре года после рождения Долли, клонирование всё ещё остаётся страшным расточительством жизней животных. Большая часть телят-клонов гибнет ещё в утробе коров, другие рождаются преждевременно или имеют признаки ужасных деформаций.

В статье, опубликованной в «New Scientist», перечисляются конкретные примеры таких патологий. Так, например, плацента заполнена жидкостью объёмом шестикратно большим, чем во время нормальной беременности. При родах телёнок выглядел нормально – мычал, начал дышать, пробовал встать на ноги. Были это, однако, обманчивые признаки, потому что уровень насыщения крови кислородом едва составлял одну треть от нормального и, несмотря на попытки спасения, несчастный телёнок очень быстро сдох. Лёгкие его ни разу нормально не наполнились воздухом, было у него также увеличенное сердце и деформированная печень.

«Мы думали, – говорят горе-клонисты, – что нам вскоре удастся найти жизнеспособное решение». Однако лавина уродов нарастает. Чем больше попыток, тем длиннее список аномалий. Телята огромные, с удивительно деформированными головами, с языком, заполняющим всю пасть. Проблемы с сердцем и лёгкими, плохо действующие почки, кишечные блокады, слабость иммунной системы, сахарный диабет, судороги сухожилий, которые превращают ноги в ни на что не годные культяпки. При этом нет ни одной схемы, которая бы позволила объяснить все эти явления. Жертвами клонистов становятся не только клоны, но и сами коровы – носители. Корова, которая выносила первого клонированного телёнка, заболела после родов тяжёлой гипотонией. В другом эксперименте из 12 суррогатных коров-матерей четыре погибли из-за осложнений во время беременности.

Попытки всё время повторяются, в надежде, что клонирование будет подвергаться фатальным осложнениям не чаще, чем искусственное осеменение; данные, однако, свидетельствуют, что это не так. Искусственное осеменение успешно в 40 %, зато лишь 5–10 % эмбрионов после клонирования дозревают после имплантации до стадии живого телёнка. Выкидыши и преждевременные роды случаются очень часто, а 75 % родившихся телят погибает уже в течение двух месяцев.

Даже те клоны, которые выжили и выглядят здоровыми, часто оказываются бомбами замедленного действия и имеют трудно выявляемые дефекты. В результате исследований, проведённых в Корнельском университете, оказалось, что у клонов коров более низкий интеллект и меньшие возможности нервной системы по сравнению с естественно рождёнными. Что же касается клонов мышей – только один из трёх выглядит нормально, но потом все начинают резко прибавлять в весе. Есть также виды, которые клонированию не поддаются. К ним принадлежат такие, казалось бы, обычные животные, как собаки и коты. Сторонники клонирования ищут аргументы в свою защиту, ссылаясь на начальную фазу исследований. Их оппоненты замечают, что данные о многих фатальных неудачах умалчиваются, и декларируют неверие в то, что хотя бы одно клонированное животное сможет сравняться с животным, зачатым обычным образом.

Неизвестно, в чём кроется причина описанных выше аномалий. Скептики предостерегают, что самую значительную роль сыграть здесь может даже небольшой дисбаланс потока гормонов, белков или уровня липидов. Одно точно: клонирование людей кажется в этой ситуации абсолютно недопустимым, опуская даже чисто этические вопросы. Изучение клонированных эмбрионов с целью выявления возможных анормальностей в хромосомах не предотвратило бы опасности проявления патологии. Эмбрион может выглядеть на 60-й день беременности нормально, а на 61-й неожиданно умирает. А клон, который умирает после пяти дней жизни, может иметь абсолютно нормальные хромосомы и гены. Как, следовательно, – спрашивает специалист – можно вообще это дело сдвинуть с места, если мы даже не знаем, в какую сторону смотреть?

Здесь следовало бы поместить рисунок, показывающий, каким запутанным строением обладает рибонуклеиновый носитель, передающий информацию для синтеза белка от нуклеотидов. Распутать этот клубок чертовски трудно. Смелость экспериментаторов, обещающих скорое клонирование человека, очень опасна, так как ещё не везде введён запрет на такую деятельность. Грубо говоря, это выглядит почти так, будто убийства не везде ещё преследуются юридически.

Мы не вступили ещё на широкую дорогу всеобщего клонирования. Разумеется – клонировать можно, так же как можно бросать гранаты. Однако надо помнить, что гранаты взрываются.

Это может казаться странным, но чем больше книг, а также статей, написанных учёными, я читаю, тем меньше знаю.

Позволю себе проиллюстрировать вышеприведённый парадокс несколькими примерами. Когда был большой шум вокруг очень серьёзно проектируемых экспедиций людей на Марс, можно было одновременно узнать из трудов планетологов, что человеческому здоровью угрожает не только сам по себе космический полёт. Пребывание на этой планете для человека также смертельно опасно. Вредные фракции солнечного излучения не достигают поверхности Земли, поскольку нашу планету закрывает магнитосфера, являющаяся своеобразным щитом, создаваемым магнитным полем Земли. Согласно современным знаниям, магнетизм Земли обусловлен жидкими, наподобие динамо-машины, вращающимися недрами планеты вместе с ядром. Если бы этой защиты от излучения, особенно ультрафиолетового, не было, земная жизнь не могла бы сохраниться. Зато Марс является планетой не только пустынной с очень разреженной атмосферой без кислорода, но и представляет собой небесное тело, застывшее до своих недр, с магнетизмом фрагментарным, который не защищает от солнечной радиации. Поэтому, когда одни рассказывают нам о марсианских колониях, другие – также учёные – считают такие колонии абсолютно невозможными.

Очередным примером контрверсии являются так называемые чёрные дыры. Согласно мнению одних астрофизиков гравитационные могилы звёзд – это объекты, от которых ничего хорошего ожидать нельзя, потому что притяжение чёрной дыры под её так называемым горизонтом событий столь мощное, что ничего материального, а также ничего лучащегося, как свет, не может воспротивиться втягиванию в уничтожающую ловушку. Зато другие учёные утверждают, что чёрные дыры являются туннелями, ведущими в иную, отличную от нашей, вселенную. И вновь те, кто соглашается на туннельный характер дыр, заявляют, что любой такой туннель полон неизвестных квантовых особенностей, которые должны уничтожить всё, что в этот туннель ни попало бы.

Иные специалисты придумали не уничтожающий перелёт через туннель чёрной дыры из нашей Вселенной в другую при условии удержания линии идеального курса. Кто с него свернёт, тот погибнет, но кто сохранит необходимое направление, попадёт в соседний космос. Выглядит это почти как карта меню в таком ресторане, в котором рядом с супом из шампиньонов сервируют суп из мухоморов. Правду говоря, все эксперты в области чёрных дыр, однако, согласны с тем, что для успешного прохождения туннеля необходима энергия, в сопоставлении с которой вся земная промышленность – это горящая спичка относительно Солнца.

Может быть для того, чтобы у нас окончательно не перевернулось в голове, учёные, посвящённые в тайны квантовой механики, предлагают нам два различных объяснения так называемого эффекта Казимира. Он состоит в том, что две совершенно плоские и гладкие немагнитные металлические плиты, приложенные друг к другу в вакууме, сцепливаются как приклеенные. Одни физики считают, что обе плоскости с внешних сторон бомбардируют многочисленные виртуальные частицы, которых полно в вакууме. Зато другие мудрецы убеждают нас, что всё совершенно иначе, поскольку бомбардировка происходит не снаружи, а возникает благодаря виртуальным частицам, возникшим внутри плит.

Если же речь идёт о количестве существующих измерений, присущих нашему космосу, то мы имеем дело не с противопоставлением двух точек зрения, а с настоящей кутерьмой. Началось с трёхмерности, которую мы ощущаем повсеместно. Теории Эйнштейна мы обязаны четвёртым измерением. Затем эти измерения стали множиться так, что, например, в современной теории струн необходимы десять измерений, а некоторые усердные микрофизики математическим путём добрались до одиннадцати. Эти струны, представляющие дополнительные измерения во всех частицах материи, должны быть клубочками намного более малыми, чем может это себе представить разум человека, лишённый математических протезов.

Что касается возникновения Вселенной, то последнюю принятую версию, что она образовалась во время взрыва неизвестно из чего пятнадцать миллиардов лет назад, опровергают более радикальные специалисты. Они утверждают, что вовсе она не возникла, что никакого начала – так называемого Big Bang – не было, а Вселенная лишена исходной точки. Как из этого видно, в физике сегодня имеется настоящее изобилие противоречивых теорий, которые может быть в будущем будут как-то унифицированы, но не известно ни как, ни когда, ни кем.

Знаменитый немецкий математик Давид Гильберт говорил, что каждый человек обладает присущим ему горизонтом взглядов, а когда этот горизонт сужается в точку, то человек говорит: «Это моя точка зрения».

Это высказывание можно принять в качестве вступления к истории, действие которой развивается вместе с развитием медицины. Ещё в начале двадцатого века обычным был так называемый врач-омнибус[54]. Он неплохо разбирался в особенностях человеческого организма и знал наиболее типичные заболевания. Только когда такой врач сталкивался с каким-нибудь очень частным, неординарным случаем, он направлял пациента к соответствующему специалисту или созывал консилиум у ложа больного.

С течением времени медицинские знания расширялись, а медицинские учебники становились всё более толстыми. Можно было предположить, что в результате прироста знаний голова болеть не будет, но дело дошло до такого положении, когда никакой врач, никакой профессор с многолетней практикой уже не может всё охватить. Медицина, как огромный пирог или торт, была разделена на множество кусков. Кроме таких специальностей, которые были известны ещё в XIX веке (офтальмология, неврология, кардиология, отология, дерматология, хирургия и т. д.), возникли новые, как, например аллергология и вирусология. Вследствие этого случается, что пациент обречён на хождение по специалистам, и зачастую это напоминает хождение от Анны к Каиафе[55].

Конечно, некоторые виды болезней в медицине по-прежнему имеют конкретных исцелителей: если кто-то мучается зубной болью, то без тени сомнения он направляется к стоматологу. Однако редко случается, что посещение конкретного специалиста обходится без различных дополнительных исследований типа рентгеновского снимка или лабораторного анализа крови или мочи. К таким методам в последнее время добавились новые, например ультразвуковое исследование (называемое эховым), а также разные виды томографии, что требует больших финансовых затрат, так как пациент полностью упаковывается как рулет и вводится в туннелеподобный приёмник аппаратуры, где его пронизывают лучами в различных направлениях.

Такое деление медицины на специализации ведёт к созданию клиник или больниц, в которых сосредотачиваются разнообразные специалисты. Однако непрерывно и всё в большем количестве поступают новые данные и новые методы лечения. Поэтому традиционные специальности продолжают дальше делиться. Впрочем, у такого деления есть соответствие в наиболее абстрактной науке, каковой является математика: специалист по теории чисел имеет большие проблемы, пытаясь понять, чем занимается математик-тополог, особенно в области так называемой гомологической топологии.

На помощь безмерно разросшемуся, разделившемуся на множество направлений и развившемуся искусству врачевания пришло подкрепление в виде экспертных баз данных. Заключённые в мегабайты на жёстких компьютерных дисках, они служат профессиональными советниками, в том числе и посредством Интернета. Работа врачей с энциклопедическим океаном новейшей медицинской информации должна дать нам равнодействующую отдачу в виде эффективной практики в каждом конкретном случае. Было проведено исследование, при котором одни группы больных наблюдались исключительно коллективами врачей, а другие – компьютерами. Как оказалось, машинная экспертиза зачастую не хуже экспертных оценок опытнейших врачей. Автоматика вступила даже на территорию хирургии и во многих случаях доказала свою незаменимость. Например, после разрезания кожи на груди врач не может добраться к сердцу через межрёберную щель, а автомат, который не обязан иметь ладони и пальцы человеческих размеров, – может. Кроме того, есть операции настолько точные и деликатные, как, например, сшивание тонких кровеносных сосудов, что людским пальцам они не под силу.

Очевидно, что такие операции выполняются под постоянным контролем человека. Кажется, однако, что вмешательства врача-человека избежать невозможно, хотя бы даже исходя из ценности непосредственного эмоционального контакта с пациентом. Возможная в отдалённом будущем полностью автоматизированная больница, в которой не только врачей, ассистентов, санитаров, но даже кухарок заменят машины, – не очень-то желательна. Задействованных в медицинской службе сложнейших устройств будет всё больше, а врачей – всё меньше, но я не уверен, что этот процесс полезен и что он не пойдёт в обратном направлении.

Казалось бы, что мы, люди, знаем, по меньшей мере, где живём. В то же время планета, поверхность которой мы населили, скрывает внутри себя вещи, о каких наше представление изменялось, а говоря точнее, обогащалось и перестраивалось благодаря достижениям науки.

В начале ХХ века Альфред Вегенер выдвинул концепцию, будто бы все земные континенты, омываемые океанами, вовсе не были столь неизменны, поскольку они расположены на так называемых тектонических плитах, потихоньку плывущих по жидким земным недрам. Эту гипотезу тогда посчитали нереальной! Однако со временем благодаря результатам палеонтологических и сейсмических исследований, регистрации волн, возникающих во время землетрясений, а также вулканических извержений, оказалось, что Вегенер представил чистую правду.

Все научные зондирования и измерения, разумеется, опосредованы, поскольку недра Земли действительно и жидкие, и страшно горячие, и поэтому мы не в состоянии проникнуть в глубь земной коры больше, чем на каких-то пять-десять километров. В сравнении с диаметром земного шара, насчитывающим двенадцать тысяч километров, рукотворные скважины приблизительно равны – в соответствующем масштабе – деликатной царапине на шкурке апельсина.

Теперь мы уже знаем, что сотни миллионов лет назад из Мирового океана вынырнул только один материк, так называемая Пангея. Пангея распалась: одна часть, состоящая из обеих Америк, постепенно отдалилась от другой, образовавшей Евразию с Африкой, позже от экваториального мыса Азии откололся наименьший из континентов – Австралия. Отделившись друг от друга, континенты ничуть не остановились. Они по-прежнему движутся, ибо постоянно плывут на тектонических плитах, но – поскольку существование нашей цивилизации, цивилизации человека, на геологических часах Земли это всего лишь мгновение – это плавание мы вообще не замечаем.

Научная ономастика отдельных слоёв, составляющих недра Земли, вместе с расширением нашего знания изменилась, однако нет смысла здесь излагать историю изучения всё более глубоких слоёв. Лучше, пожалуй, сказать, к чему мы пришли в настоящее время. Отвердевшая земная кора называется литосферой. Литосфера не везде одинаково толстая, и на дне океана её нижняя часть понемногу проваливается в глубь нашей планеты, где господствующее пекло её расплавляет. Одновременно в жидкой, подповерхностной зоне Земли имеются восходящие течения, и таким образом цельность литосферы примерно сохраняется. Раньше жидкие слои недр нашей планеты называли астеносферой. Сейчас они называются покровом, или мантией. Так называемая верхняя мантия под литосферой насчитывает около шестисот семидесяти километров, и там, где она переходит в среднюю мантию, температура составляет уже 2000 °C. Эта более глубокая мантия достигает 2900 километров, и на границе так называемого ядра мы имеем уже температуру 3800 °C. Ядро Земли состоит как бы из двух частей, словно плод с большой косточкой в середине, например как авокадо. Наружная часть ядра, по мере приближения к центру Земли, становится всё более горячей. В самом центре ядра преобладает уже почти такая же температура, как на поверхности Солнца, то есть 5100 °C. В этих недостижимых глубинах формируются и направляются к поверхности нашей планеты потоки, представляющие собой как будто притоки расплавленных скал, составляющих материал мантии, и являющиеся мощными геологическими моторами сейсмических процессов.

На вопрос, почему мы не пользуемся этим гигантским резервуаром тепловой энергии, каким являются недра нашей планеты, ответить легко. Геотермическую энергию можно использовать в немногих отдельных местах земной коры, там, где она подогревает глубинные воды, например в Исландии. Однако если бы человек взялся за действительно глубокое сверление литосферы, уже на глубине нескольких десятков километров все известные нам материалы должны были бы просто расплавиться.

Может показаться странным, что этот наш пылающий внутри шар, на тонкой и подвижной, ибо плывущей, поверхности которого живут поколения, не остыл в течение четырёх миллиардов лет своего околосолнечного кружения. За подогрев земных недр в большой степени отвечают содержащиеся в них радиоактивные вещества. Частично же планета своё внутреннее тепло сохраняет приблизительно так, как термос. Все глубинные слои Земли очень плохо проводят тепло. Учитывая это, время, когда человечество использует представленный источник энергии, всё ещё очень далеко.

Со второй половины XIX века конкурировали между собой две противоположные теории, объясняющие, каким образом действует естественная эволюция. По Дарвину живые организмы – будь то растения или животные – развиваясь, подвергаются естественному отбору. Ламарк утверждал, что они эволюционируют потому, что сами в этом заинтересованы, то есть формируют себя так, как хотят, хотя и неосознанно. Например, жирафы – и это был один из классических аргументов ламаркизма – развили длинные шеи, потому что очень напрягались, чтобы обгладывать листья, растущие на самых высоких деревьях.

Спор был окончательно разрешён в пользу дарвинизма благодаря открытию мутаций, происходящих в наследственном материале, то есть в генах. Однако никто не сумел показать на конкретных примерах, каким образом мутации образуют селекционный материал для естественного отбора. Наибольшие сомнения вызывало то, что мутации генов происходят абсолютно случайно, вслепую, и тем самым не имеют своей целью изменения, способствующие усовершенствованию вида. Были проведены даже математические эксперименты, моделирующие эволюцию по Дарвину. В упрощении её можно представить как вытягивание вслепую из мешка, наполненного различными буквами алфавита. Горсть добытых таким способом букв составляется в ряд и ищутся следы какого-нибудь разумного слова.

По такому сценарию всю эту процедуру можно было бы смоделировать при помощи быстродействующего компьютера. Оказывается, что если вытаскивание чисто случайное, то действительно можно получить разумные выражения из случайных комбинаций букв, но только благодаря тому, что за этим процессом следит разумный контролёр, каковым является человек. Нельзя, однако, принять, что существует «Некто», кто селекционирует результаты мутации генов, поскольку никто за этим процессом не стоит. Отсюда издевательское сравнение дарвиновской концепции с большой стаей обезьян, которые бессмысленно и вслепую так долго стучат по клавиатурам пишущих машинок, пока у них, наконец, не сложится от этой работы драма Шекспира.

Хотя и было известно, что условия окружающей среды влияют на выживаемость видов, но они не являются достаточным критерием для их формирования. Критики просчитали, что если бы эволюция и правда действовала «по-дарвиновски» и была только, как когда-то я написал, «вслепую блуждающей ошибкой», то даже четырёх миллиардов лет не хватило бы её процессам, чтобы окутать Землю биосферой, то есть создать сотни тысяч видов вместе с нами самими.

Время от времени появлялись учёные, которые пытались в некоторой степени протащить в пределы процессов естественной эволюции хотя бы кусочек ламаркизма. Ортодоксы под знаком Дарвина, однако, за такие попытки жёстко их осуждали. Только в последнее время появились данные, объясняющие, каким образом факторы окружающей среды могут влиять на наследственную субстанцию. Наше знание ещё очень скудное: вот, например, палочки толстой кишки (Bacterium coli), если окажутся в неблагоприятном для них окружении, лишённом веществ, какими они обычно питаются, могут ускорять темпы своих мутаций. Подобно птице, которая через открытую форточку влетает в тёмную комнату и, пытаясь вырваться на свободу, бьётся, хлопая крыльями, о стены и потолок, пока, наконец, ей не удастся попасть в открытое окошко.

Вокруг этого явления сейчас ведут споры биологи. По сути, мы не имеем дела ни с абсолютно случайной активизацией мутаций, ни с сознательным разгоном этого процесса с целью увеличения шансов на выживание. Всё указывает на то, что Дарвин был прав по крайней мере на девяносто процентов, но в развитии живых существ виден след концепции ламаркизма. Вид, испытывая жизненное затруднение, начинает в некоторых местах своего генома мутировать быстрее. Происходит нечто похожее на описанную птицу, бьющуюся о стены.

Здесь мы оказываемся в джунглях гипотез. Это ещё не ведёт к реабилитации ламаркизма, только показывает, что видообразующие факторы могут быть действительно обусловлены случайно, но эта случайность предопределена чёткими законами. Цена такой эволюции должна быть огромной – гибель «ошибочно» мутирующих. Действительно, остатки неудавшихся, полуслепых попыток выживания образуют громадные отложения на материках, в горах и на дне океанов. Эволюция, видимая так гуманистом, оказывается ужасной. Она беспрерывно убивает жизнь, но одновременно эта жизнь всегда оказывается небывало стойкой.

В среде образованных людей, и особенно среди более или менее активно занимающихся наукой, до недавнего времени господствовало убеждение, что всё существующее – от самого маленького до самого большого – управляется, скорее всего, простыми и понятными законами, поддающимися краткому изложению.

Возникший в процессе естественной эволюции человеческий разум ищет простые связи и называет их законами природы. Но чем глубже он погружается в суть проблемы, с тем большими сложностями сталкивается, и вынужден всё более открыто полагаться на помощников. Он сам их создал и создаёт, и потому отводит им в общем познавательном процессе всё более значимую роль.

Специалисты не жалеют усилий, чтобы создать так называемые гиперкомпьютеры. Эти устройства делают возможным значительное ускорение расчётов: в сто, затем в тысячи раз, а в последующих поколениях – ещё больше. Уже есть прототипы так называемых терафлопных компьютеров (flops: floating-point operations per second, то есть количество операций с плавающей запятой в секунду) и будут, как мы узнаём из научных журналов, петафлопные. Эти гиганты выполняют триллионы операций в секунду благодаря параллельным вычислениям и соединению вычислительной мощности с памятью, что в конечном итоге позволит доверить процесс познания молектронике и миру квантов. Эти Молохи – трудолюбиво пережёвывая гигантское количество данных, предоставляемых околоземными спутниками, – делают возможным моделирование хаотически протекающих процессов в Природе и приближают нас к действительно точным прогнозам погоды, даже долгосрочным. Другая область, требующая господства над процессами с огромным количеством изменяемых параметров, – это так называемая термоядерная фузия, в которой без огромных вычислительных мощностей мы не сможем достигнуть успеха.

В вычислительных мощностях для моделирования нуждаются новые биологические дисциплины и медицина. Это связано с микромолекулярным уровнем функционирования организмов всех живых существ, а следовательно, и людей. Эти мощности требуются и в сельском хозяйстве, которое должно кормить растущую земную популяцию. Затем в так называемых экономических науках, ибо сегодня экономика отличается тем, что – особенно в глобальном масштабе – не мы ею управляем, а она нами. И это мы должны изменить. Этими вычислительными чудовищами должна располагать нанотехнология, или квантовая механика, задействованная на широком фронте промышленных работ. Надо также взглянуть на Вселенную посредством компьютерного моделирования и вместе с тем поддержать уже разогнавшийся авангард инженерного искусства, использующего в качестве материалов новые элементы и микроскопические детали. К этому следует, к сожалению, добавить и военное искусство, так как мы ещё не вышли из исторической эпохи военных конфликтов и оборонительных действий.

Многие эксперты утверждают, что именно благодаря дальнейшему развитию информатики удастся создать модели человеческого мозга, близкие к реальной природе. Даже если молекулярно и электронно мы «не высечем» искусственный интеллект, то сможем разгадать и понять тайну, которую каждый носит в своей голове: каким образом возникает и действует человеческое сознание.

Не знаю, будет ли так. Также не знаю, станет ли это достижение рубежом в создании прототипов искусственного интеллекта. Сегодня это предсказать ещё нельзя, но подобные перспективы уже перестают быть фантасмагорической мечтой.

При этом я позволю себе заметить вещь для меня особенно поразительную. Итак, чем быстрее – благодаря создаваемым с помощью компьютерного моделирования новым теориям, будь то теория катастроф или хаоса, – мы увеличиваем и охватываем даже и не предполагаемые в прошлом области и бездны познания, тем более при митивной, заурядной, вульгарной становится культура и нравственность всё разрастающихся на планете людских масс. Тем самым подтверждается высказанная Витольдом Гомбровичем почти полвека назад мысль: чем мудрее, тем глупее. Добавлю: чем прекраснее, тем примитивнее. Современностью не управляет римский лозунг panem et circenses[56]: обычного хлеба с добавлением всё более реалистичных компьютерных игр людям уже недостаточно.

Возникает поразительная душевная раздвоенность человека, старающегося охватить взором бесконечное количество противоречий мира, который мы создаём.

Бурным является мир, в котором мы живём. И, собственно говоря, он становится всё более бурным. Я не думаю исключительно о климатических изменениях, хотя ускорение атмосферной циркуляции, вызванное нагреванием океанов, ведёт к такой дестабилизации погоды, что за антициклоном быстро следует циклон, что усиливает колебания температуры, и вместе с тем ведёт к таянию высокогорных ледников. Бури, тайфуны, ураганы, а также вызываемые водопадами из туч наводнения стали всё более частыми. Вместе с тем, несмотря на поддержку компьютеров, у метеорологов всё ещё разные взгляды на то, как влияют технологические выбросы на подвижный пейзаж потеплевшего климата Земли.

Впрочем, группировки учёных изнутри разделены ещё больше. И не только в вышеприведённой теме. За последние десятилетия мы имеем уже три очередные прогноза развития земных дел в политике и экономике. В каждом убедительно представлены абсолютно различные суждения об ожидающих нас основных конфликтах и проблемах третьего тысячелетия. Профессор Кеннеди, первый прогнозист, был ещё достаточно консервативен и не пугал нас; зато следующий, профессор Хантингтон, предсказывал глобальное столкновение культур, основных религий и исповедующих их народов.

Сегодня представители экономико-политических профессий поделили знатоков и крикунов на сторонников и противников глобализации, при этом толпы людей в разных странах не только разбивают головы полицейским, а также разрушают целые кварталы и поджигают автомобили, но главный спор ведётся о том, что такое, собственно говоря, глобализация.

Однако, чтобы мы не могли слишком легко сбалансировать разнородную сумму постигающих нас несчастий, возникают явления, показывающие будущее как смесь новых выгод с новыми бедами.

Начну с биотехнологии. Специалисты от клонирования мышей доказали, что клонированные, то есть генетически будто бы тождественные, мыши страдают различными отклонениями от нормального функционирования организмов. Короче говоря, даже клонирование, отправной точкой для которого являются эмбриональные материнские клетки, может подвергаться нарушениям, причину которых никто точно не определил и которые серьёзно пошатнули надежды тех, кому хотелось уже клонировать и людей. Пока нет абсолютно точного ответа на вопрос, в чём причина этих неудач с мышами. Похоже на то, что минимальные отклонения от нормы вызывают изменения очерёдности включения и выключения функции, активизирующей отдельные гены. Поэтому кажется, будто известно уже, что звонят, но не известно, в каком костёле.

Ползком, то есть очень медленно, распространяется внедрение так называемого искусственного интеллекта. Об успехах в этой области несколько дней назад сообщила на первой странице английская газета «International Herald Tribune», заявив в заголовке, что science fiction становится реальностью. Если же присмотреться к тому, на что этот искусственный интеллект уже способен, оказывается, что речь идёт не об интеллекте, тождественном человеческому, а скорее о большой области усовершенствованных автоматов. Множество офисных функций, таких как банковские, включая функции кассиров, уже могут быть полностью компьютеризированы, или «обезлюжены».

Автоматизация охватывает также деятельность, требующую деликатных исследований, включая психиатрическую медицину и хирургические операции. Но в этом я не вижу ни следа интеллекта, понимаемого личностно, индивидуалистически, эмоционально и целеустремлённо. Это означает, что ошибка во время хирургической операции может повлечь за собой доработку операционной программы, но не станет поводом для того, чтобы привлечь механическое устройство к суду.

Несмотря на все усилия учёных, ещё не родился Некто, заменяющий человека, а появился лишь очень исполнительный, но также подверженный ошибкам Никто. Границу этого большого прогресса в самостоятельности устройств, построенных людьми, я описал когда-то в одном из романов как ситуацию, когда искусственно усовершенствованная среда становится более интеллектуальной, нежели обитающие в ней люди. Нечто подобное нам пока не грозит, но движение в этом направлении уже заметно. Его усиление мы видим в увеличении безработицы в мире.

Отдельную область для серьёзных опасений представляет сегодня такое направление развития биотехники, которое создаёт микроскопическое, в большей степени автономное оружие, способное необычайно успешно поражать неприятеля. Таким образом, президент Буш, спрятавшийся за своим «антиракетным щитом» Америки, может быть захвачен врасплох с абсолютно неожиданной стороны.

Уважаемые Читатели! Предостерегаю вас – нижеприведённый проект не принадлежит к жанру science fiction, а был представлен английским астрономом Марком Гарликом в июньском номере журнала «Scientific American»!

Наше Солнце, сформировавшись четыре миллиарда шестьсот миллионов лет назад, одновременно дало начало образованию из окружающей его протопланетарной туманности внутренних планет, к которым принадлежат Венера, Земля и Марс, а также наружных, таких гигантов, как Юпитер и Сатурн. Молодое Солнце, войдя на так называемую главную ветвь развития звёзд (диаграмма Герцшпрунга-Расселла), медленно разгоралось за счёт внутренних ядерных изменений, то есть водородно-гелиевого синтеза, обычно называемого термоядерным синтезом. Сейчас Солнце даёт почти на 40 % больше энергии, чем в прадавнюю эпоху своего рождения.

Мы, люди, как существа, живущие по космическим меркам неслыханно мало, вместе с нашей цивилизацией не замечаем того, что Солнце разгорается и – в соответствии с космическими закономерностями эволюции звёзд – будет становиться всё более горячим, то есть обжигающим. Разумеется, приложить к Солнцу градусник невозможно, но астрофизикам уже известно, что приблизительно через миллиард лет Солнце будет на 10 % сильней нагревать околосолнечное пространство, а следовательно, и Землю. Океаны испарятся, а все, что живёт на материках, погибнет. Под руководством Дональда Корикански из Калифорнийского университета был создан необычайно амбициозный, но в принципе возможный для реализации проект, который мог бы спасти Землю от неизбежной гибели жизни. Когда космическое тело приближается к планете, благодаря её гравитации оно получает ускорение и отдаляется, получив дополнительную, как бы позаимствованную порцию энергии. В результате этого планета столько же теряет на энергии движения и немного отдаляется от Солнца, то есть начинает огибать его по несколько большей, чем раньше, орбите.

Группа Корикански опубликовала в мартовском номере американского журнала «Астрофизика» расчёты, показывающие, каким образом мог бы быть увеличен диаметр околосолнечной орбиты Земли: благодаря стягиванию из кружащего между Землёй и Марсом пояса астероидов тела диаметром около ста километров и весящего около десяти триллионов тонн (10)! Когда такой объект пролетит вблизи нашей планеты, отлетая, он отнимет у Земли немного энергии орбитального движения, в результате чего мы немного отдалимся от Солнца. Орбитальная траектория этого тела (берущего энергию движения у Земли) должна быть сориентирована так, чтобы после облёта Земли оно помчалось в сторону Юпитера или Сатурна, где возникнет обратный процесс. Значит, когда это тело окажется уже достаточно далеко от Солнца, будет произведена, благодаря отбросу помещённых на нём соответственно мощных двигателей, корректировка его движения, в результате чего названный астероид со временем вернётся к Земле.

Группа Корикански рассчитала, что для того, чтобы Земля получала ту же самую интенсивность солнечного излучения, что и сейчас, описанный космический манёвр должен повторяться каждые шесть тысяч лет в течение всего оставшегося периода увеличивающегося излучения Солнца. Благодаря этому за шесть миллиардов лет Земля оказалась бы в районе сегодняшней орбиты Марса.

Этот сценарий звучит как science fiction, но расчёты достоверны, а технология, на которую он опирается, может быть достигнута уже через несколько десятков лет. Но в связи с этим появляются четыре дополнительные проблемы.

Астероид, используемый для так называемого «эффекта рогатки», может, вместо того чтобы миновать Землю, удариться в неё, и такое столкновение не было бы, при закладываемой массе «снаряда», особенно для нас полезно. Во-вторых, изменение орбиты Земли может нарушить движение других планет нашей системы трудно рассчитываемым образом, поскольку это так называемая проблема воздействия друг на друга многих тел. В-третьих, вероятней всего Земля потеряла бы после проделанной операции свой спутник, что было бы для нас очень вредно, поскольку кружащая вокруг нашей планеты Луна стабилизирует Землю и защищает, выполняя роль космического гироскопа. Спасти спутник можно, но это потребовало бы использования дополнительного количества энергии. И, наконец, после всё более мощного разгорания, Солнце сначала разбухнет, превращаясь в так называемого красного великана, а затем подвергнется коллапсу и станет холодным, бледным звёздным карликом. Раз уж такая фатальность, как конец нашей системы, неизбежна, то нам уже ничего не останется, как только искать себе среди бесчисленного множества звёзд другое, более молодое Солнце.

Я читаю англосаксонские журналы, публикующие новости с переднего края науки, такие как американский «Science», и среди различных необычайных подробностей, касающихся новых исследований и гипотез, нахожу там очень интересные прогнозы, вовсе не подобные вытаскиванию кролика из цилиндра или высасыванию чего-либо из пальца. Например, в течение ближайших двадцати пяти лет человечество увеличится, вероятней всего, не менее чем на два с половиной миллиарда и, таким образом, нас будет почти 9 миллиардов. Одновременно потребность в продовольствии так называемого третьего, развивающегося мира к 2025 году удвоится. Однако рост не только площади возделывания, а просто продовольственной растительной и животной массы не успевает за приростом человечества.

Новейшие биогенетически усовершенствованные ви – ды возделываемых растений могут увеличить аграрную продуктивность. Но, например, в Бразилии тамошние «зелёные» уничтожили большие территории модифицированных культур, утверждая, что они вредны для здоровья. Однако это утверждение, по крайней мере пока, абсолютно голословно. Потому что в процессе клонирования млекопитающих выявили нарушения, вызывающие фатальные последствия и очень отпугивающие от подобного рода экспериментов, особенно на людях, а при модифицировании помидоров или создании новых видов риса ничего подобного не произошло. Случаются, самое большее, парадоксальные и юридически трудные для разрешения ситуации. Когда, например, пыльцу, образующуюся на площади, засаженной растениями генетически уже изменёнными, ветер сдувает на поле соседа, где находятся растения ещё первозданные, то фирма, которая тому, первому, продала биогенетические патенты, требует оплаты, будто второй земледелец виновен в том, что дует ветер. Подобные разборки не влияют, однако, на безопасность лиц, употребляющих в пищу эти растения.

Одной из самых частых и самых трудных для разрешения проблем в области возделывания земельных аграрных культур является недостаток пресной воды. Археологи сегодня утверждают, что действительной причиной гибели цивилизации майя были долгие годы абсолютной засухи. Вообще же воды у нас даже избыток: 70 % земного шара покрывают океаны, но наполняющая их солёная вода не годится ни для ирригации, ни тем более для питья.

Во многих районах мира сейчас сильно сказывается отсутствие воды. Много рек ослаблено или остановлено из-за строительства различных преград и бассейнов, 50 % заболоченных территорий уже исчезло. Чрезмерная эксплуатация бассейнов подземных вод приводит к тому, что уровень грунтовых вод, например, в некоторых районах Мексики, Индии, Китая или Северной Африки падает в среднем на один метр ежегодно. Вместе с тем, мы знаем, что под Сахарой находится огромный подземный бассейн пресной воды, а не используют его, однако, просто потому, что для того, чтобы добраться до этой воды, требуются очень серьёзные инвестиции. Поражает тот факт, что для производства одного фунта хлопка требуется семнадцать тысяч фунтов воды.

Около 40 % мировых продуктов вырастает на искусственно орошаемых землях. Между большими городами с промышленностью и земледелием ведётся всё более острое соперничество за воду, причём у земледелия в этом соперничестве меньше шансов победить – учитывая стоимость. Теперь оказывается, что при помощи генетического управления можно увеличить устойчивость некоторых растений к слабому орошению и создать виды, рост которых не будет прерываться из-за – разумеется не слишком долгих – периодов засухи; это было бы очень полезно.

Считается, что около 40 % продукции растениеводства в третьем мире и 20 % в развитом мире становится жертвой различных болезней, паразитов и вредителей. По меньшей мере третья часть потерь вызвана бактериями, вирусами и грибками, остальное – насекомыми. Производство растений мало или совсем не чувствительных к такого рода факторам также могло бы существенно улучшить мировую продовольственную ситуацию.

Короче говоря, рост предложения продовольствия меньше, чем рост спроса, вызванного высокой плодовитостью человеческой популяции. Биогенетика, прогресс которой в области клонирования животных и особенно млекопитающих вызывает большие опасения, в аграрной области показывает нам более дружелюбное лицо.

В последние годы всё чаще говорят о приближающейся многосторонней оптимизации человеческой жизни. Она должна улучшить состояние нашего здоровья, то есть выработать иммунитет ко многим приобретаемым и наследуемым недугам. Предвидится возможность замены основных органов на абсолютно новые, и совсем необязательно путём трансплантации от других людей, а благодаря выращиванию отдельных тканей и органов из так называемых эмбриональных материнских клеток. То есть человек сможет стать намного здоровее, чем сейчас, полноту сил организма он сможет сохранять, по меньшей мере, до восьмидесятого года жизни, всяческие дефекты, вызванные несовершенством наследственных генов, можно будет устранить очень рано – это позволит подправленному и приукрашенному Homo sapiens лёгким танцующим шагом преодолеть сотню лет. Его старость уже не будет увяданием, слабоумием, болезнями разума и сердца, а также многочисленными неполадками организма.

Всё это может быть и всё это, возможно, будет. Однако же, согласно древнеримскому принципу caveat emptor, то есть пусть потребитель остерегается (я добавлю: а также люди науки и журналов, обещающих и описывающих это прекрасное будущее человечества). Честность требует особо подчеркнуть: то, что появится из упомянутых выше прекрасных усовершенствований, не станет доступным для живущих в настоящее время людей. Дело в том, что те, кто рассказывает нам об улучшении человеческого разума и тела, как-то забывают добавить, что это может коснуться в лучшем случае наших внуков. Люди осторожные, недостатка которых нет и среди занимающихся биотехнологией, трезво замечают при этом, что над нами, а скорее над нашими потомками, висит очень опасный, неизвестный до сих пор дамоклов меч: зажиточная верхушка человечества действительно сможет пользоваться благами клонирования, но, вместе с тем, массы бедных людей будут абсолютно их лишены, поскольку никаких клонирующих или рекомбинационных генных операций бедные себе позволить не смогут.

Нам грозит ещё одна опасность, особенно неприятная, поскольку метит в главную ценность нашей цивилизации, каковой является неприкосновенность индивидуальной, личной жизни. Доктор Уилмут мог себе позволить погубить более двухсот овечьих яйцеклеток, чтобы клонировать одну овцу Долли. Вместе с тем мало кто склонён проливать слёзы над стаями клонированных мышей, которые – рождаясь с виду здоровыми – быстро и часто гибнут по не выясненным до конца причинам. Следует уяснить, что это происходит согласно закону, господствующему над всеми открытиями и изобретениями человека, и даже – осмелюсь добавить – закону, которому подчиняются все живые существа в ходе планетарной эволюции жизни. Этот закон устанавливает повсеместно и без исключения, что в действительности никогда не бывает каких-либо достижений без случающихся на пути к ним фатальных ошибок.

Ошибки в популяционных поколениях и в процессах оплодотворения, и вместе с ними помехи внеэволюционного характера, космические, как, например, падение на Землю огромного метеорита, возникают таким образом, что ничего с ними не поделаешь. Первые полёты были, как правило, неудачными попытками, они унесли много человеческих жизней. Первые подводные лодки преимущественно тонули, первые цеппелины преимущественно сгорали – одним словом, история наших достижений, в том числе и технических, представляется как огромная свалка металлолома и кладбище героических пионеров.

Биоинженерная дилемма, перед которой мы стоим, новая и не встречалась в истории. Вероятно, её удастся решить, но издержки, исчисляемые в человеческих жизнях, на этом пути кажутся неизбежными.

Мои личные убеждения относительно целесообразности экспериментов, проводимых на человеческих бластомерах, не имеют никакого значения. Это сходно с тем, хотя абсолютно из другой области, как огромные массы молодёжи, выступающей против глобализационных конференций и съездов, могут только увеличить стоимость охраны таких съездов, но самого процесса глобализации не остановят, поскольку так же, как и автоэволюция человека, этот процесс является неотвратимым следствием развития земной цивилизации.

Сложности будут огромными, цены, исчисляемые жизнями и пролитой кровью, будут значительными, но именно таким образом, не обращая внимания на наши чувства и предостережения, издавна движется шаг за шагом прогресс человеческих достижений. И всё труднее называть расширяющийся фронт этих достижений просто прогрессом во благо. Дьявол всегда сидит в подробностях, но иногда прячется в самом будущем.

Недавно меня посетила группа сотрудников немецкого телевидения ARD, чтобы записать беседу об искусственном разуме. С женщиной, проводящей интервью, мы были словно две лошади, которые запряжены в одну телегу, но тянут в противоположные стороны. Это произошло потому, что у неё были так называемые preconcerted ideas[57] и она заранее знала, что я должен сказать, и в то же время я говорил нечто совсем иное.

Вскоре после этого я прочитал в «International Herald Tribune» статью, в названии которой громко заявлено, что искусственный разум из сферы научной фантастики переходит в действительность. Мне это кажется большим преувеличением, хотя компьютеры действительно совершенствуются неимоверно и всё больше появляется областей, в которых они заменяют людей: это предвидел ещё Норберт Винер в 1950 году в книге «Человеческое использование человеческих существ». Я сам в «Осмотре на месте» в качестве конечной границы этого прогресса представил так называемые шустры: живые разумные существа я поместил в среде, будто бы более разумной, чем они. Это не значит, что она на самом деле более мудрая и со шкафом можно вести философские диспуты, речь идёт о законе, подобном тому, согласно которому действуют термостаты, автоматические стиральные машины, мойки и так далее.

Компьютерам можно давать определённые команды, и они их выполнят, иногда даже лучше, чем мы бы этого хотели. Возьмём, например, автомобильное движение: микроскопический компьютер сделает невозможным чрезмерное приближение к автомобилю, едущему перед нами, или превышение разрешённой скорости, самопроизвольно тормозя. Другие устройства, накладываемые на ухо, проконтролируют, не имеет ли водитель хотя бы остаточного количества алкоголя в крови; если алкоголь будет найден, автомобиль подъедет к обочине. Можно также через спутник управлять движением отдельных транспортных средств; тогда уже водитель не должен будет думать во время поездки, компьютер запрограммирует трассу и при посредничестве спутника приведёт к цели.

Речь идёт о деятельности, которую можно алгоритмизировать. Устройства, способного навести порядок в помещении, не разбив половину посуды и не выбросив в мусор ребёнка вместо сломанной куклы, всё ещё нет. Наибольшая проблема состоит в распознавании окружающего и ориентации в неизвестной обстановке. Касается это и человека, особенно если царит полумрак. Однажды я возвращался домой вечером и мне показалось, что у ворот меня встречает жена, но это была всего-навсего ветвь черешни. В такой ситуации разум или мозг дополняют образ в соответствии с тем, что разум уже знает и что ему кажется.

Компьютеры не способны спать, и тем более видеть сны, они не умеют пока заниматься созидательным трудом, не обладают волевыми или телеологическими склонностями, то есть не способны переориентироваться на избранную ими, а не программистами цель. Эти ограничения можно долго перечислять. Мы идём вперёд медленным шагом: прогресс есть, но такой странный, что даже совершеннейшие суперкомпьютеры, перерабатывающие триллионы битов в секунду, не имеют и крупицы индивидуальных черт. Компьютер – это не Некто; это всегда Никто. Этот Никто способен сделать много хороших вещей, иногда даже лучше, чем человек.

Например, в области хирургии компьютер может делать аортокоронарное шунтирование, проникая в грудную клетку оперируемого между рёбер, он умеет также сшивать непомерно маленькие кровеносные сосуды. Такие операции он может выполнять, разумеется, при условии, что он был соответственно запрограммирован. Существуют машины, играющие в шахматы, есть даже компьютеры, которые могут учиться, хотя не на основе нейронных сетей. Однако моя внучка, которой как раз исполняется три года, намного разумнее, чем любой компьютер.

Область эмоций, аффектов этим устройствам совершенно недоступна, и даже не столько недоступна, сколько невоспроизводима ими. Актёр играет кого-то и может делать это прекрасно, но он отлично знает, что не является этим «кем-то»; знает, что не является Гамлетом, Офелией или Полонием. Компьютер ничего не знает, потому что никого не играет и никому не подражает. В развлекательной беллетристике можно написать, например, что компьютер, который моделировал взрыв сверхновой бомбы, разлетелся на куски. В действительности это невозможно, ибо речь идёт об информации, которая не проявляется материально; в процессе моделирования взрыва вулкана из монитора не выплёскиваются потоки кипящей лавы. Но понемногу, понемногу, путём введения элементов так называемой виртуальной реальности, которую я когда-то назвал фантоматикой, человек начинает окутываться плащом, имитирующим реальность, и сегодня нам неизвестно, как далеко мы зайдём в этом направлении.

Основным тормозом на этом пути, разумеется, являются цены. Обращусь к банальному примеру: значительно дешевле получить соответствующую услугу от проститутки, чем от компьютера, имитирующего противоположный пол. Услуги, оказываемые людьми, как правило, дешевле, поскольку мы живём в мире, в котором всё переводится на наличные, и этот аргумент остаётся очень существенным.

Закулисье советской подготовки к биологической войне приоткрывает книга «Biohazard». Её автор – сбежавший в США советский учёный, специалист в области биологического оружия Кен Алибек. Из этой книги мы узнаём, что в многочисленных секретных центрах в массовом масштабе производили возбудителей чумы, сибирской язвы, вирусы Марбург и Эбола. Когда в России с нетерпением ждали сообщения Всемирной организацией здравоохранения, что натуральная оспа (Variola vera) уже окончательно побеждена, была поставлена задача вырастить новые, особо заразные разновидности этого вируса. Книга Алибека, уже доступная в польском переводе, вышла недавно[58]. Автор в июле этого года дал интервью еженедельнику «New Scientist». В нём он обратил внимание на факт – уже упоминавшийся и в нашей прессе, – что договор, категорически запрещающий производство биологического оружия, не подписали ни Россия, ни Америка. Американцы дали понять, что запрет практически не подлежит международному контролю, поскольку смертоносных возбудителей можно скрытно вырастить почти в каждом подвале. Новый человек Джорджа Буша, Дональд Рамсфельд, считает подписание соглашений, которые нельзя проверить, беспредметным.

В этом много правды. Исторический опыт подсказывает, что слишком доверять России нельзя, и что та искренность доброты, которую заметил президент Буш в глазах Путина, является недостаточной гарантией прекращения всех исследований в области биологического оружия в России. Некоторое время считалось, и об этом писал Алибек, что лучшим средством для переноса микробов станут межконтинентальные ракеты. Однако подобного рода отравленные снаряды во время их полёта можно обнаруживать радарами и уничтожать при помощи средств наземной обороны. Зато никто бы не распознал и не воспрепятствовал перемещению резервуаров с возбудителями болезней, спрятанных, например, в авторучках туристов. Америку ежегодно посещает их пятьдесят миллионов. В июльском интервью автор «Biohazard» высказал также свои серьёзные сомнения по поводу того, была ли естественного происхождения эпидемия ящура, которая вспыхнула в Великобритании, или же она была спровоцирована ввозом соответствующих вирусов на территорию Англии.

Дело в том, что так называемые агрессивные тайные военные действия, а я писал об этом ещё двадцать лет назад, практически неотличимы от эпидемий, возникающих и распространяющихся естественным путём. Алибек рассказал, что активное расследование, которое должно раскрыть причины возникшей массовой эпидемии, ведётся скрытно, поскольку власти не хотят вызвать панику. Для самого автора, однако, дело представляется довольно печально. Последовательность событий была следующей: сначала вспыхнула так называемая болезнь коровьего бешенства, нервную систему коров уничтожили прионы, возникающие, как принято считать, когда травоядные жвачные питаются костно-мясной мукой, производимой из их останков. Это был – можно предполагать – подходящий момент, чтобы распространить вирус ящура, который мог бы рассматриваться как следствие предыдущей естественной эпидемии. Сейчас это догадки и гипотезы, но считается, что государств, которые предпочтут использовать незаметное и относительно дешёвое биологическое оружие, чем труднодоступные ракеты дальнего радиуса действия, оснащённые ядерной боеголовкой, найдётся, к сожалению, очень много.

Следует опасаться, что среди бедствий, преследующих человечество, возникнут абсолютно новые. Появились специальные биотехнические исследовательские предприятия, занятые реализацией беспрецедентного проекта. Дело в том, что корни общего земного древа жизни возникли в результате сложной игры, ведущейся на базе четырёх нуклеотидов, основ нуклеиновых кислот, и так же, как на основе четырёх разных мастей карт можно придумать множество различных игр, от покера до бриджа, так основой жизни стали и остаются четыре нуклеотида. В настоящее время предпринимаются попытки изучения и открытия протеинообразующих процессов, поддерживаемых активностью абсолютно новых нуклеотидов, которых природа не знает, но которые можно произвести лабораторно. Правду говоря, инженеры-генетики сами ещё не знают, что может получиться в результате этих экспериментов. Однако если получится нечто пригодное для внедрения в фармакологии, то также можно считать возможным использование нового направления развития эволюции, руководимой неизвестными в природе нуклеотидами, в военных целях! Плоды этой ветви могли бы, кто знает, оказаться ничем не победимым оружием, поскольку против него были бы абсолютно беспомощны иммунные системы наших организмов.

В увидевшем свет несколько десятилетий назад «Путешествии двадцать первом» Ийона Тихого я писал об обратимом онтогенезе, то есть о приостановлении и запуске вспять эмбрионального развития, и о «ретроэмбриональной технологии». «Побочным результатом этой технологии – это уже дословная цитата – было клонирование, то есть побуждение к развитию в нормальный организм любых клеток, взятых из живого тела, например, из носа, пятки, эпителия ротовой полости и т. п.».

Сегодня уже говорят, и это не научная фантастика, о возврате развившейся клетки к эмбриональному состоянию. Появилось понятие деволюции; удалось уже вырастить цыплят, которые имеют зачатки остроконечных зубов, как у динозавров – ибо это ранняя фаза, предки птиц насчитывают почти 50 миллионов лет…

Самым большим морально-этическим препятствием в биогенетических работах, о котором пишут в американской научной прессе и которым занимаются представители различных конфессий, папа римский, а в последнее время также и конгресс США, является использование для опытов эмбриональных клеток, бластоцистов или материнских клеток. Одни связывают с этими опытами большие надежды на преодоление болезни Альцгеймера или сахарного диабета, другие протестуют против создания, а затем умерщвления эмбрионов. Но я считаю, что речь идёт о некотором переходном этапе. Наш организм построен из диплоидных клеток, то есть имеющих два комплекта генов: от отца и от матери. Если изъять половину из комплекта генов и свершить деволюцию клетки до эмбрионального состояния, то от мышцы или от кожной ткани можно вернуться назад к тому, что соответствовало бы более-менее зиготе, из которой организм и возник. Работы только начинаются, но учёные трудятся с невероятным энтузиазмом. Если исследованиям будет сопутствовать успех, проблема дифференциации между натуральными эмбриональными клетками и соматопроизводными потеряет значение. Клетки, которым мы обязаны размножением, и наши собственные станут равными.

Одновременно с этим уже выяснены причины неудач клонирования млекопитающих, например мышей. Оказалось, что так называемый генетический мусор, junk ДНК, по сути своей является – очевидно, это сравнение несколько примитивно – чем-то вроде переключателей, действующих избирательно и запускающих экспрессию отдельных генов в надлежащей последовательности. Во время манипуляций, связанных с процессом клонирования (перенесение ядер из клетки в клетку и т. п.), по незнанию повреждались необычайно хрупкие механизмы. Если повреждения были не слишком большими, организм млекопитающих в процессе развития с ними справлялся, но не всегда. Препятствия на пути клонирования человека по-прежнему огромны, причём штурм этой твердыни кажется мне в принципе бессмысленным. Клонированный из моей ткани близнец был бы на семьдесят девять лет младше меня и в то же время не был бы моим точным продолжением, как им не могут быть и наши собственные дети.

Известная фирма «Celera», расшифровавшая геном человека, приступила к следующей фазе: сравнительному исследованию генов разных людей для определения участков молекул, отвечающих за наследственные заболевания или склонность к ним. Речь идёт, например, об аллергии, которая как бы пожирает собственный организм, так как не способна распознать его идентичность. Это только один из ходов на огромной биогенетической шахматной доске, на появившемся в последнее время поле битв. Исследователи полны оптимизма, но, как всегда, раздаются предостерегающие и пессимистические голоса. Учёный по фамилии Чаргафф уже 25 лет назад предостерегал от возможных последствий биотехнических экспериментов. Мне всегда казалось, что время для таких экспериментов наступит и, к сожалению, это неизбежно. Обещания скорой и окончательной победы над раком и другими страшными болезнями я считаю при этом поспешными. До их реализации всё ещё далеко, зато сейчас говорят о новой области фармации, так называемой молекулярной фармакодинамике, о производстве лекарств на молекулярной основе, адресованных конкретным органам. Они будут воздействовать таким образом, чтобы адресатом данного лекарства стала только сердечная мышца или только почки.

Прогресс в области генетики и биоинженерии развивается экспоненциально, что меня удивляет и одновременно создаёт проблемы: я не успеваю дочитать одно, а уже проходит очередная неделя, и на столе растёт стопка ещё не открытых журналов. А «Science» или «Nature» приносят новости со всех фронтов науки. Учитывая высокую сложность исследуемых процессов, такими проектами занимаются более десятка или сотни человек. Что характерно, их фамилии различны по звучанию и происхождению; Америка стала большим насосом, который втягивает учёных со всего мира. Работы продвигаются живо и в них вовлечены огромные средства, и если даже президент США частично ограничит поступление федеральных денег, сразу же найдутся желающие – крупные консорциумы, – чтобы инвестировать в эти исследования, хотя бы из-за проклятого, по моему мнению, намерения патентовать фрагменты генома человека.

Будут ли при этом человеческие жертвы? Опасаюсь, что будут. Человеческих жертв всегда было ужасно много. А мой голос подобен мышиному писку под диваном – он не имеет ни малейшего значения.

Во время пребывания в начале 80-х годов в Научном институте в Западном Берлине я написал, среди прочего, несколько коротких текстов, опубликованных сперва на немецком языке. Несколькими годами позже они были изданы в Кракове под названием «Библиотека XXI века». Один из текстов я посвятил системам оружия двадцать первого века («Weapon Systems of the Twenty First Century or The Upside-down Evolution»[59]) – как я мог их себе вообразить. Кажется, что теперь – в начале нового столетия – стоит оценить точность моих предсказаний, сделанных двадцать лет назад.

Любой труд, в котором пытаются давать прогнозы на будущее, безопаснее всего скрыть под плащом научной фантастики. В своём романе «Глас Господа», стараясь предупредить вероятное вмешательство цензуры, я высказал свои историсофические предсказания в виде известного афоризма: «пока толстый ссохнет, худой сдохнет». Я хотел таким образом сигнализировать о скорой кончине Советского Союза по причине чрезмерных усилий, прилагаемых, чтобы сравняться с Соединёнными Штатами и даже обогнать их в глобальной гонке вооружений. Однако никто не заметил соответствия моей афористически представленной фантазии с более поздним положением дел. Коротко можно сказать так: помещая правду между сказками, мы используем защитные цвета литературы, благодаря чему многое можно сказать эзоповым языком. Ещё короче: нет более совершённого метода сокрытия тайной информации, как опубликование её массовым тиражом с этикеткой «science fiction».

Теперь перейду к делу, или к краткому изложению моего прогноза двадцатилетней давности. Я написал, что извечным законом эволюции военного оружия является закон «меча и щита». На исходе двадцатого века «щитом» являлось строительство и укрепление очередных шахт с баллистическими ракетами, зато «мечом», который должен щит пробить, был увеличивающийся радиус действия, точность попадания и мощность снарядов. Переходя в двадцать первый век, я позволил себе смелость вывести гонку вооружений на околоземную орбиту. И это действительно уже произошло. Американская администрация под руководством Буша-младшего намерена вернуться к оставленной ранее идее «звёздных войн», то есть к спутниковой системе обнаружения и уничтожения баллистических ракет. Пока это всё ещё обещания, или – как кому нравится – политические угрозы, лишённые технологического обеспечения.

Также в упомянутом прогнозе я убеждал, что в будущем создание боевых средств будет идти по пути очень сильной миниатюризации, сегодня именуемой нанотехнологической инженерией. Я пытался задуматься над тем, каким может быть дальнейшее развитие миниатюризации оружия, и остановился на молекулярной границе, которая сегодня называется молектроникой. В то время, однако, такой научной области не существовало, и никто не представлял себе, что арсеналы могут стать вместилищами лабораторно созданных микроорганизмов.

Только теперь жестокие смертельные эпидемии туляремии, которые косили немецкие танковые экипажи на Восточном фронте, специалисты признали первыми современными массированными ударами биологическим оружием по противнику. Во время сталинградских боёв, когда солдаты обеих сторон находились очень близко друг к другу, туляремия «перебралась» на советскую сторону. Тогда на практике подтвердилось то, о чём я писал: биологическое оружие «заразного» типа очень легко даёт рикошеты, поражающие атакующую сторону. С учётом этого, после спада волны заболеваний, руководство СССР отказалось от дальнейшего использования подобного оружия. Легко понять, что такими боевыми средствами трудно управлять и сложно контролировать их смертоносное действие. Зачастую безопаснее сделать целью не людей, а продовольственные ресурсы противника, как, например, его фермы для выращивания животных. Но столь прозорливым несколько десятков лет назад я не был, и мне в голову не пришло, что доживу до тех времён, когда будет оцениваться возможность использования вирусов ящура для удара по Великобритании. Такого рода удар пока только гипотетический. Однако насколько относительно просто можно обнаружить «отправителя» ракетных снарядов, настолько доказать на основании одних только симптомов болезни, была ли она вызвана умышленно и откуда прибыла, является чрезвычайно сложной задачей.

Американская научная периодика, такая как, например, «American Scientist», в столь ускоренном темпе приносит новейшие сводки с фронтов роботехники, что за ними невозможно успеть. То, что месяц назад казалось пределом возможностей, теперь становится уже прошлым, утратившим актуальность. Есть несколько стратегических направлений развития этой динамично развивающейся технологии. Конструкторы начали уже работать над такими системами, которые способны самостоятельно создать подобное себе «потомство». Чисто теоретически принципы такой возможности впервые вывел ещё в 1950-х годах Джон фон Нейман. Должно было пройти полвека, чтобы эта новаторская концепция облачилась не столько в тело, сколько в металл.

На этом пути непреодолимую с первого взгляда преграду представляла следующая констатация: устройство, конструирующее собственные реплики, должно, как казалось бы, обеспечить следующее поколение также полным описанием «родительской» конструкции. Это создавало перспективу так называемого regressus ad infinitum[60], если бы эти процессы появления очередных поколений не должны были бы прекратиться. Моделью, где был решён этот парадокс, для фон Неймана стал попросту организм человека или млекопитающего. На самом деле в прошлом веке в биологии господствовала концепция преформации, согласно которой считалось, что в данном организме уже заложено существование готовых копий его строения для повторения – до бесконечности – в последующих поколениях. Однако развитие как жизненных процессов, так и саморазмножающейся инженерии доказали ошибочность этой теории.

Вторым новейшим направлением развития информационной инженерии являются такие компьютерные системы, которые обладают свойством регенерации в случае их повреждений. Руководитель предприятия, создающего прототипы такого рода, вручает посетителям молоток и уговаривает изрядно приложиться к своей продукции. Действительно, эта регенерация, то есть замена вышедших из строя системных элементов благодаря соответствующей конструкции, активизирующей авторемонт, имеет свои пределы, однако такие пределы есть и у каждого человека. Рана, даже значительная, заживёт, но ни один живой организм не останется в живых, если ударить его киркой по черепу.

Третье разработанное направление основано на последовательном соединении всё возрастающего количества обычных персональных компьютеров, приспособленных для взаимодействия таким образом, чтобы вычислительная мощность системы, то есть эффективность преобразования информации, значительно превышала предельные возможности отдельных компьютеров. Это очень существенно, ибо супербыстрые компьютеры-гиганты, которые смогли уже победить лучших шахматистов, стоят миллионы долларов. Да, этот новый способ намного дешевле и требует, прежде всего, соответствующих программ межкомпьютерного взаимодействия.

Относительно самые слабые достижения отмечаются на фронте так называемого искусственного интеллекта. Это не значит, что нет никакого прогресса, но, несмотря на это, устройства, которое смогло бы заменить кухарку или приходящую уборщицу в обычной квартире, до сих пор не существует. И похоже на то, что ещё очень долгое время, исчисляемое десятилетиями, использование на этих рабочих местах людей (преимущественно женщин) будет несравнимо дешевле, чем попытки роботизации работ по дому. Механическая кухарка или горничная могла бы, впрочем, принести вред, поскольку её нельзя обругать, ни тем более пригрозить ей увольнением с должности. В общем, чем более рутинная и определённая последовательность работ, и если они сводятся к практически тождественным, повторяющимся операциям, как, например, на монтажном конвейере, тем легче заменить человека автоматом, что, впрочем, давно уже произошло на больших предприятиях, производящих автомобили. Зато активность, основанная на ориентировании в какой-либо новой среде и на предпочтении взяться за определённую работу, направленную на достижение цели, возможно вначале туманной, – это задача, недостижимая для роботов.

Я думаю, что досада, вызванная этим утверждением, уменьшится, если заметить, что даже не каждый человек в состоянии провести тщательную оценку нового для него окружения. С этим бывают проблемы и не надо сразу представлять такие территории, как, например, гималайский горный массив, чтобы понять, что не каждый способен на чётко руководимое мыслительным процессом восхождение.

В последнее время в биологии было сделано удивительное и очень неожиданное открытие. А именно: оказалось, что на нашей планете существует такой вид живых существ, которые не являются ни бактериями, ни многоклеточными, их даже нельзя классифицировать как вирусы. Эти микроорганизмы, представляющие согласно современной таксономии совершенно отдельный домен, уже в 1970-х годах были открыты во время поисков нефти, когда под микроскопом изучали извлечённое со значительных глубин из скважин. Нашли их в скальных отложениях на расстоянии двух с половиной километров от поверхности Земли.

В то время, однако, преобладала всеобщая убеждённость специалистов, что эти микроскопические организмы происходят не из глубин Земли, а из загрязнений, вносимых бурильной аппаратурой в литосферу. Американцы провели эксперименты, где была гарантирована абсолютная стерильность бурильных установок, и начали получать ничем не загрязнённые образцы из различных скальных отложений. Оказалось, что там, где господствует абсолютная темнота, где давление больше шестисот атмосфер, а температура значительно превышает точку кипения воды, может существовать рой из микроорганизмов, называемых автотрофами. Не питаются они ни солнечной энергией (как фитопланктон), ни какой-либо формой разложения органических веществ (благодаря чему живут так называемые гетеротрофы); энергию поставляет им ряд химических реакций со скальными материалами.

Особые виды этих неожиданно многочисленных малюток были также найдены на дне земного океана, причём оказалось, что имеются как крайние термофилы, существование которых поддерживается сейсмическим жаром подокеанических вулканов, так и экстремальные криофилы, приспособившиеся существовать даже в ледниках.

На вопрос, который напрашивается здравому рассудку, почему раньше не был открыт новый вид, столь изобилующий разновидностями, есть ответ, что, как правило, не находится то, что не ищется.

Представленные организмы ничуть не второстепенны по значению. Не являются они ничем таким, чем стала бы, например, находка в бразильском лесу не классифицированной до сих пор разновидности бабочек. Как объясняют нам эксперты, все разновидности, называемые вместе археями, вносят существенный вклад в геологические процессы нашей планеты. Особенно существа, живущие под огромным давлением воды на дне океанов, в полной темноте и при абсолютном отсутствии кислорода, так как они вырабатывают в качестве своеобразного выделения метан – газ, который принадлежит к соединениям, сильно усиливающим так называемый парниковый климатический эффект. Метан соединяется с водой, создавая гидраты метана, которые, к сожалению, пока нельзя использовать как топливо несмотря на то, что сам метан является горючим газом. Они накапливаются только под большим давлением, а извлечённые на поверхность распадаются на свободный газ и обычную воду.

Учёные-биологи говорят, что всё ещё далеко нам до выявления, подсчёта и классификации большого числа живущих на Земле видов существ. Один грамм гумуса (или почвы) содержит миллионы бактерий, но даже многоклеточные создания, такие как насекомые, в своём многообразии изучены плохо. Когда я ходил в гимназию, меня учили, что на Земле существует самое большее семьсот тысяч различных видов насекомых. Сегодня говорят, что их более миллиона, а может и значительно больше.

Однако, с другой стороны, учёные, занимающиеся изучением так называемых событий в больших масштабах – катаклизмов, вызванных падениями огромных метеоритов или серией цепных вулканических взрывов, – к числу ударов, нанесённых земной жизни, причисляют также влияние цивилизации, созданной человеком. Приблизительно они оценивают, что в результате нашей деятельности ежегодно гибнет несколько десятков различных видов, и что этот процесс опустошения молекулярно-генетического резерва постоянно прогрессирует. При этом учёные лояльно добавляют, что ни бурное развитие технологии, ни экспоненциальный рост земного населения не являются единственными причинами современного уничтожения жизни. Процесс этого продолжающегося долгое время уничтожения видов тянется с древнейших времён, когда человек был только охотником, без какого-либо современного оружия, и, несмотря на это, сумел смести с поверхности Земли мамонтов. Вслед за падениями метеоритов и вулканическими извержениями человек наносит очередной удар жизни на Земле.

Недавно я просматривал книгу, написанную мною во время пребывания в научном институте в Западном Берлине, содержащую рассказ «Уничтожение как основа созидательной активности в Космосе». Я захотел убедиться, насколько через двадцать лет оправдались мои предположения о том, что существует особая связь, которая объединяет катастрофические процессы с возникновением планетарных систем, становящихся носителями жизни.

В этой новой картине мира центральное место занимает именно созидание через разрушение и через наступающую после него системную релаксацию. Точнее можно сказать так: Земля возникла, потому что Прасолнце вступило в зону гибели; жизнь возникла, потому что Земля покинула эту зону; человек возник, потому что в последующем миллиарде лет катастрофа вновь обрушилась на Землю.

Я опасался, не написал ли я каких-либо глупостей, противоречащих современному состоянию знания о закономерностях развития звёзд, планет и жизни в космосе. Книгой, по которой я мог бы проверить свои гипотезы из прошлого века, послужил мне труд «Rare Earth» профессоров П. Д. Уорда и Д. Браунли. Эту книгу я штудировал на протяжении последних нескольких дней, чтобы убедиться, что допущения, будто бы катаклизмы в космосе, как правило, предшествовали и даже заключали в себе акты созидания как в звёздном масштабе, так и в планетарной жизни, были подтверждены и задокументированы.

Жизнь могла возникнуть, развиться и продолжиться только благодаря очередным гигантским катастрофам.

Авторы, владеющие специальным знанием и результатами моделирования, пришли к выводу, что должно было соединиться очень много факторов различного масштаба и скорости, чтобы вдали от центра нашей Галактики возникло Солнце, являющееся звездой с исключительно большим содержанием металла, а затем вокруг этого Солнца появилась протопланетарная туманность, из которой образовались четыре планеты, близкие к Солнцу, а именно Меркурий, Венера, Земля и Марс, а также на значительном отдалении от Солнца такие газовые гиганты, как Юпитер и Сатурн.

За время, которое прошло от написания мною упомянутой книги до возникновения труда американцев, астрофизикам удалось открыть около двадцати планетарных систем, подобных нашей. Основанный на статистике вывод американцев был такой, что планеты, которые вращаются вокруг своих солнц по благоприятной с точки зрения жизни почти круговой орбите – как Земля, принадлежат к исключениям.

Что же касается связей между звёздными катастрофами и созиданием жизнеродных планет, исследователи сконцентрировались на судьбе жизни на Земле. Как говорит нам палеонтология, на едва покрывшейся затвердевшей корой огненной протоземле жизнь возникла не более чем через нескольких сотен миллионов лет. В космическом масштабе это очень мало. Но вновь возникшая жизнь ограничивалась микроскопическими микроорганизмами, невидимыми невооружённым глазом, которые к тому же не могли питаться кислородом, поскольку его не было в тогдашней атмосфере Земли.

Только вулканические, сейсмические катастрофы, а также постепенное разогревание молодого Солнца привели к вымиранию жизни в её первоначальной фазе, когда бескислородную атмосферу заменила кислородная. Так называемые анаэробы, обходящиеся без кислорода, остались только в глубинах нашей планеты, зато поверхность океанов зазеленела от водорослей, способных преобразовывать излучение Солнца в жизненные процессы благодаря фотосинтезу. В это время всё околосолнечное пространство было заполнено массами больших и малых обломков материи – остатков после образования планет, двигающихся по хаотическим орбитам. Один из наибольших обломков врезался в Землю – и так появилась Луна, которая сыграла огромную, если не решающую роль при рождении земной жизни.

Здесь нельзя изложить всё содержание сочинения американских учёных, однако конечный вывод однозначен: жизнь могла возникнуть, развиться, достичь эпохи многоклеточных и, наконец, млекопитающих вместе с человеком только благодаря происходящим поочерёдно гигантским катастрофам. Часть из этих смертоносных ударов обрушилась на Землю из космоса (в виде метеоритов). Часть явилась следствием особого рода строения внутренней части нашей планеты, где происходили процессы расхождения больших планетарных плит, а также большие климатические изменения. Они одновременно или поочерёдно благоприятствовали формированию сложных живых организмов.

Президент Путин во время визита в Финляндию давал интервью, из которых следовало, что Россия уже не столь категорично противится созданию американцами антиракетного щита. Говорил туманно, что это в общем-то плохо, но раз уж американцы обязательно хотят, то пожалуйста, хотя он считает, что лучше было бы соблюдать заключённый ранее договор, то есть придерживаться принципа pacta sunt servanda[61].

А что происходит за кулисами? В известном Массачусетском технологическом институте работает немало профессоров. Один из них, Теодор Постол, заинтересовался расчётами, которые группа инженеров и учёных выполнила по заказу инициаторов антиракетной обороны. Речь шла о том, каким образом можно распознать запущенные в сторону Соединённых Штатов ракеты и отличить их от ложных целей – воздушных шаров, например. Эта группа утверждала, что отличить их очень просто, но профессор Постол, математик, выполнив расчёты по-своему, пришёл к выводу, что все их выкладки – псу под хвост; точно так же можно пытаться различать цели, бросая монету, по орлу или решке. Он разослал письма, в том числе и в конгресс, в которых утверждает, что вся эта инициатива, стоящая миллиарды, ничего не добавит защите Соединённых Штатов от ракетной атаки.

В ответ, как пишет «Herald», во‑первых, Постола попытались запугать, а во‑вторых – засекретили все данные. Скорее всего одновременно с этим и независимо от Постола российские математики тоже выполнили подобные расчёты и пришли к аналогичным выводам. Однако – это моё мнение – целям россиян весьма соответствует, чтобы американцы вложили миллиарды долларов в ничего не стоящий проект. А тот факт, что американцы засекретили то, что россиянам и так известно, просто вызывает улыбку.

Постол на этом не остановился и опубликовал свои размышления. Когда трансконтинентальная ракета выходит за пределы атмосферы, она имеет тенденцию кувыркаться. Чтобы избежать этого, ей нужно придать вращательное движение, как это происходит с пулей, вылетающей из нарезного ствола огнестрельного оружия. Обеспечить вращение ракеты и тем самым хорошую точность попадания – задача технически сложная, при этом на экранах радаров ракета фиксируется как отчётливый штрих. Находящиеся на нынешнем этапе развития ракетной техники страны типа Северной Кореи или Ирака скорее всего удовлетворятся запуском кувыркающихся ракет. Траектория такой ракеты аналогична вращающейся, но из-за того, что она кувыркается, на экране радара не даёт чёткого штрихового образа, а представляет собой лишь размытое пятнышко; попасть в неё значительно сложнее. Это означает, что – при меньшей точности – такой ракете проще преодолеть существующую защиту.

Но увлечённый Постол и здесь не остановился и дальнейшими своими расчётами решил пригвоздить правительственный проект. Он провёл определённые исследования с применением моделей, из которых следует, что если вместо поражения головки ракеты (а такое попадание почти невозможно) эта боеголовка будет лишь сбита с курса, тогда она возможно и не поразит Соединённые Штаты, зато упадёт, например, на Западную Европу, доставив европейцам немало неприятностей. Повторю: если б я был другом Путина, я поддержал бы американский проект, который представляется очень дорогостоящим и бессмысленным.

Шум, который поднялся вокруг щита, Государственным департаментом гасится, как тлеющий пожар. Что будет дальше – неизвестно; известно лишь, что один-единственный пробный запуск ракеты в другую ракету стоит 100 миллионов долларов, а проект лишь на первом этапе поглотит 50 миллиардов долларов. Госпожа Кондолиза Райс, видимо, отлично разбирается в Толстом и Пушкине, но в ракетной баллистике – не очень. И это не единственный недостаток правящей команды: Дональд Рамсфельд как министр обороны пытался повлиять на американскую командную машину, чтобы изменить действующую доктрину, в соответствии с которой Соединённые Штаты могут одновременно вести две войны в разных частях планеты, и с сожалением убедился, что сдвинуть с места застывшую военную иерархию непросто. Рецессия экономики Соединённых Штатов приводит к тому, что крушится и ломается программа огромных налоговых льгот, провозглашённая Бушем.

Таким образом сейчас выглядит тыл; на фронте же или на просцениуме, где выступает Буш, всё представляется великолепным. Но суть, возможно, заключена в словах известного режиссёра Стивена Спилберга, который в конце интервью для журнала «Der Spiegel» сказал: «В том, чего стоит президентство Буша-младшего, мы удостоверимся после его завершения, и тогда выяснится, каким великолепным президентом был Билл Клинтон…»

В то время, когда польские медиа атакует саранча Большого Брата, я сижу дома под настоящей лавиной мировых сообщений о новейших открытиях и изобретениях, которые обрушиваются на меня из разноязычной научной периодики. Информационный потоп столь силён и стремителен, что в одиночку разум его одолеть не может. Поэтому, листая заграничные журналы, я стараюсь вылавливать, по крайней мере, то, что кажется мне самым важным. К сожалению, массы учёных, сосредоточенные вокруг бесчисленного множества разных специализаций точных наук, самым важным считают именно то, чем они занимаются в последнее время. Классические компьютерные клавиатуры уже заменяют эластичными лентами, которые оснащены соответствующими кнопками и могут служить даже корпусами для мобильников. Многочисленные команды специалистов упорно стремятся открыть такой элемент или сплав элементов, который стал бы суперпроводником, абсолютно лишённым электрического сопротивления. В последнее время особенно в моде стал бор, а мечты экспертов достигли уже теоретически предсказанного, совершеннейшего из возможных, проводника, не имеющего сопротивления, полученного из обычного водорода, но, к сожалению, сперва подвергнутого давлению тысячи гектопаскалей. Такой водород, похоже, образует ядро Юпитера, самой крупной планеты нашей Солнечной системы, но никто не имеет понятия, как до него добраться.

Кроме обычных атмосферных фронтов, отвечающих за передвижение антициклонов и циклонов, острая борьба ведётся параллельно на фронтах метеорологических климатических исследований, откуда в последнее время доходят до нас, жителей, пожалуй, неприятные известия. Парадоксально, что исчезновению ледяного покрова Северного полюса сопутствует, в результате огромного притока воды от растопленных льдов в Тихий океан, локальное понижение средних температур в умеренных географических широтах, или – короче говоря – в грядущих десятилетиях климат Западной Европы вместе с Польшей может подвергнуться охлаждению почти на десять градусов Цельсия. До сих пор нам было теплее благодаря течению Гольфстрим, которое уже на двадцать процентов снизило интенсивность в результате таяния северных льдов. На администрацию президента Буша-младшего мечут молнии европейские государства за то, что США не хотят реализовывать решения утверждённой в Киото программы по уменьшению выбросов продуктов сгорания в атмосферу. Эти продукты сгорания – как утверждает львиная доля экспертов – действуют как так называемый антропогенный фактор повышения средней температуры на нашей планете. Европейцы обоснованно допускают, что Буш, за которым стоит имеющий богатые барыши комплекс мощных индустриальных концернов, больше беспокоится об их интересах, чем об ухудшающемся состоянии озонового слоя нашей планеты.

Проводимые в ускоренном темпе исследования, в результате которых должны быть выявлены изменения, каким земной шар подвергся за прошедшие тысячелетия, показывают, что в целом это не были мягкие и медленные переходы от ледниковых эпох к межледниковым, или от гляциала к интергляциалу (сейчас мы находимся в интергляциале). Палеоклиматологи считают допустимыми такие скачки от тропической Земли к ледниковой, и даже очень быстрые, то есть происходящие едва в течение нескольких сотен лет. Глобальный климат Земли неустойчив и очень легко может подвергаться диаметральным изменениям. Ураганы, бури, смерчи, наводнения, наведывающиеся в последнее время в Америку и Европу, а также на Дальний Восток, возможно, подтверждают эти новейшие, довольно неприятные для людей прогнозы. Вместе с тем, ожидаемый рост числа землян в ближайшие годы должен подвергнуть тяжёлым испытаниям продовольственную и демографическую ситуации.

Я уже достаточно наслушался о своём черновидении, но это солнечная погода по сравнению с тем, что неустанно преподносят мне толстые научные периодические издания Америки, Англии и Франции. Совершенно другой фронт, биогенетическая инженерия, тоже не стоит на месте и нацелен на то, что все абортно-клонирующие запреты Ватикана будут отменены с помощью обходного манёвра, поскольку так называемый прогресс в развитии знания уже нашёл возможности для всё более удачного клонирования, а именно то, что для автоэволюции человека не надо использовать клетки, взятые у эмбрионов, поскольку готовая схема развития организма имеется в каждой клетке тела, и пытливые исследователи уже на пути к так называемой деволюции. Суть её в том, что высокоспециализированные клетки, например мышечные или соединительной ткани, можно как бы возвращать к более ранним состояниям, почти эмбрионального неразделения. Но следует помнить, что все щедро обещаемые благодеяния биотехнологии в лучшем случае будут доступны нашим внукам. Здесь, однако, возникает очередная опасность: почти наверняка произойдёт разделение человечества на богатую верхушку, которая сможет купаться в выгодах, вытекающих из автоэволюции, а также бедное большинство, которому будут недоступны клонирующие или рекомбинационные генные операции.

В космогонии появилась новая гипотеза, полностью перечёркивающая – до сих пор повсюду принимаемую за неопровержимую – теорию Большого Взрыва.

Согласно этой последней теории наша Вселенная возникла приблизительно пятнадцать миллиардов лет назад в результате взрыва, который расширялся, проходя очередные фазы, пока не достиг нынешних размеров. Самым слабым местом этой концепции было то, что космос везде имеет одинаковые свойства. Каким образом могло дойти до столь совершённой равномерности расширяющегося во всех направлениях космоса? Теория Big Bang не могла этого объяснить, поскольку согласно ей предполагалось, что отдельные части разлетающегося раннего космоса должны были двигаться значительно быстрее света.

В 1980 году физик Алан Гут создал так называемую «инфляционную» теорию, где предполагается, что на очень раннем этапе космос в течение неизмеримо короткого времени 10 секунд расширился так быстро и стремительно, что это вызвало идеальную однородность его отдельных частей, которую мы наблюдаем сейчас.

Почти все космологи согласились с этой инфляционной теорией. За двадцать лет она распространилась и как фактически единственная была принята за истинную.

И вот в этом году физики из американских университетов выступили с совершенно новой теорией возникновения космоса, полностью порывающей с концепцией Big Bang. Новая теория определяется уже как «экпиротическая». Это название когда-то придумали греческие стоики, и означает оно космос, периодически поглощаемый огнём.

На первый взгляд новая теория выглядит абсолютно сюрреалистично. Образующие её явления происходят в одиннадцати измерениях, шесть из которых можно, собственно говоря, игнорировать как микроскопически скрученные. Эта теория берёт своё начало в получившей уже гражданство так называемой теории струн. В общих чертах нельзя её представить иначе, как следующим образом.

В пространстве пяти измерений приближаются друг к другу две совершенно плоские мембраны в четырёх измерениях, примерно так, как две простыни, параллельно повешенные на двух верёвках. Одна из этих мембран соответствует нашему космосу, другая представляет «скрытый» параллельный космос. Благодаря случайным колебаниям этот невидимый компаньон спонтанно создаёт мембрану, которая направляется к нашему космосу. Приближающаяся мембрана ускоряется и попадает в наш космос, а энергия столкновения становится энергией и материей нашей Вселенной. Поскольку модель – это параллельные плоские мембраны, медленно приближающиеся друг к другу, изменённые только в квантовом измерении, результатом столкновения, которое можно также назвать Большим Всплеском, является природа нашей Вселенной, лишённая так называемой инфляционной вставки.

Возникающая согласно новой гипотезе картина, с одной стороны, удивительна, но с другой настолько удовлетворяет ожиданиям космогоников, что делает излишним Big Bang, о котором никогда не было известно, откуда, собственно говоря, он взялся. Другими словами, вместо Большого Взрыва родителем универсума может оказаться нечто вроде Большого, плоского Всплеска.

Экспериментальная проверка этого нового варианта космогонического рождения может обрести не очень ожидаемую форму. Может быть, говорят создатели этой экпиротической Вселенной, ускоренное расширение нашего универсума представляет собой признак приближения к нему другой космогонической мембраны, столкновение которой с известной нам и нами заселённой Вселенной имело бы ужасные последствия. Это был бы один из вариантов конца нашего космоса, и именно потому создатели этой теории заимствовали экпиротическое название у греческих стоиков.

От себя могу добавить, что – будучи дилетантом – всегда был убеждён во временном характере теории Big Bang, поскольку обязательную в качестве объяснения «инфляционную вставку» принимал за протез, целью которого было спасение теории Большого Взрыва с физической точки зрения. Такие подпорки всегда выглядят убого и вынуждают теоретиков к поискам других решений.

Физики довольно приветливо приняли новую концепцию рождения Вселенной, прежде всего потому, что она ликвидирует предыдущие неясности и мучающий всех вопрос, откуда же, собственно говоря, взялся Большой Взрыв, если абсолютно ничего до него не было. Потому, похоже, вместо Big Bang они предпочтут Big Splash.

Издавна существует несчётное количество теорий, пытающихся объяснить механизм сна. Известно, что страдающий бессонницей человек через несколько недель впадает в бредовое состояние, даже угрожающее его жизни. Несмотря на проведённые научные исследования, не удалось обнаружить данные, подтверждающие физическую потребность в сне: не найдено каких-либо органических веществ, возникающих наяву, которые исчезли бы во время отдыха. Однако мы знаем, что сон необходим всем млекопитающим, и, кроме того, вероятно, что млекопитающие, ведущие водный образ жизни – тюлени или дельфины, – спят попеременно только одной половиной мозга, видимо потому, что если бы они спали как мы, то они бы непременно просто утонули, ибо дышат лёгкими.

В нормальных снах мы видим сновидения, то есть фрагменты фиктивной реальности. Это можно установить, поскольку этой фазе сна сопутствуют быстрые движения глазных яблок (REM: rapid eye movements). Как правило, содержание сновидения не зависит от личной воли. О том, что сны видят не только люди, а также, например, собаки, мы знаем по косвенным признакам, потому что собака, которой снится, что она бежит, шевелит во сне лапами.

Некоторое время была модной теория сновидений Фрейда, согласно которой в снах якобы проявляются символически или напрямую влечения, главным образом, сексуальные, задавленные в реальности, однако в настоящее время произошёл отход от этой теории. Хотя и неизвестно, почему мы вынуждены спать, согласно новейшей, но необязательно верной гипотезе считается, что побудительным источником сновидений являются нейронные разряды в стволе мозга, в принципе беспорядочные, которые достигают мозговой коры и, вторгаясь в сознание видящего сон, начинают подвергаться определённой интеграции. Именно таким образом должен возникать сюжет сновидения. Поскольку эти мозговые процессы возникают под сильным влиянием центров, отвечающих за эмоциональную жизнь, сновидения протекают, словно погруженные в сильную ауру аффектов.

Фармакология знает, что существуют лекарства, вызывающие кошмары, но нет, к сожалению, лекарств, способствующих появлению особенно приятных и радостных сновидений. Что касается меня, то по опыту знаю, что мне не только могут сниться сложные сюжеты, в которых я никогда не бываю старым, что не удивительно, но и особенные и требующие не придуманного ещё объяснения сны, в которых моя память, память спящего, словно создаёт себе мотивы и события, каких наяву я помнить не могу, поскольку прошлое, которое снится, – это только иллюзия, созданная моим мозгом.

Ещё мы знаем, что сновидения являются мимолётными и часто отличаются сильной аурой переживаний, которую невозможно ни пересказать другим людям, ни понять причин возникновения этой ауры самому.

Эксперты, корпящие около компьютеров, пытаются сконструировать – до сих пор без всякого успеха – такие вычислительные машины, которые бы видели сны. О явлениях во Вселенной благодаря науке мы узнали уже порядочно, зато о процессах, происходящих в мозге, будь это или так называемое сознание, или же сны, правду говоря, мы не знаем ничего определённого, и мне не кажется, что в ближайшее время мы сможем эту ситуацию изменить.

Заканчивая, добавлю, что – как утверждают специалисты – человеку полезно переживание сновидений, хотя без них можно жить. Лично признаюсь, что в последнее время в снах я ищу кондитерскую, чаще всего напрасно, что объясняется сахарным диабетом, запрещающим мне сладости. Это может свидетельствовать только о том, что отчасти мы видим сны, чтобы реализовать наши неосуществлённые желания. Вопрос очень спорный, ибо нам снятся также многочисленные неприятные и даже ужасные события и совершенно неизвестно, почему всё собрание человеческих снов подлежит столь взаимно противоречащим объяснениям.

Таким образом, нет такой теории сна, которая хоть немного не согласовывалась бы с частью наших переживаний, происходящих вне бодрствования. Есть даже специалисты, которые считают, что объяснение причины и потребности во сне приблизит нас к решению загадки сознания. Вопрос очень существенный, так как каждый человек проживает одну треть жизни спящим и видящим сны, и множество людей считают это время потраченным зря. Каким-нибудь делом в нём не займёшься, но зато случаются приснившиеся, даже математические, открытия, а также есть и мистические видения. Всё это вместе действительно очень удивительно, но – как обыденное – не заставляет нас сосредотачивать на этом всё своё внимание.

Несколько лет физики, изучающие мир элементарных частиц, возлагали надежды на так называемый бозон Хиггса, часто называемый «частицей Бога». Эта «божественность» возникает в силу того, что в современных передовых теориях зияет как бы дыра, поскольку не открыто до сих пор ни одной частицы, которая была бы ответственна за возникновение массы. Согласно математическим моделям следовало, что эта гипотетическая частица должна быть найдена в пределах энергии порядка 90 GeV. Однако, несмотря на то, что этот ряд в экспериментах был старательно пересмотрен, учёные ничего не нашли. Физики, обеспокоенные неудачной охотой, пересмотрели также энергетические окрестности требуемого их теорией пика, но, добравшись даже выше 110 GeV, вернулись с пустыми руками.

Признаюсь, что их разочарование и даже беспокойство, вызванное упомянутым отсутствием хиггсонов, ставящим под знак вопроса существующую теорию элементарных частиц, наполнило меня тихим удовлетворением. Рационально объяснить это я не могу, но у меня была неизвестно откуда взятая уверенность, что бозон Хиггса не найдётся, в результате чего теоретическая дыра физиков поглотит всю конструкцию элементарных основ действительности, останется куча математических развалин, и учёные должны будут заново начать строительство комплексной теории. Моё удовлетворение, наверное, некрасиво, поскольку убеждение в несуществовании требуемой частицы, одаривающей массой основной мир материи, было чистым отрицанием. Я не имею ни малейшего понятия о том, как квантовые архитекторы могли бы выйти из ловушки или подготовить новую картину того, что в Природе наиболее элементарно.

Не знаю почему, но представленные выше сомнения, по меньшей мере, не противоречат моим убеждениям в том, что мирное использование атомной энергии имеет большое будущее. Те же немцы, порадованные принятым законодательно будто бы окончательным сроком ликвидации атомных электростанций в течение ближайших двадцати лет, именно к этому источнику энергии рано или поздно вынуждены будут вернуться. Мир, как известно, не стоит на месте, и потому те, кто пугает людей видениями возвращающихся Чернобылей, ошибаются. Очередные появляющиеся проекты атомных электростанций будут нести всё меньше опасностей, ибо в случае любой из них начало аварии спровоцирует самостоятельное выключение ядерных процессов и к тому же с течением времени вероятность дефектов будет уменьшаться.

Кроме того, уже почти полвека борются физики, как и инженеры-ядерщики, с не разрешённой до сих пор проблемой овладения так называемыми термоядерными реакциями, которые питают все звёзды Вселенной. Было предпринято уже очень много попыток, однако до сих пор не удалось преодолеть основные трудности, главная из которых – это потребность удержания мощно разогретой плазмы внутри термоядерного реактора. Потребность необходимая, ибо плазма должна доставить энергию, а не расплавить место своего заключения в магнетическом поле. Это связывающее её магнетическое поле не возникает, разумеется, просто так. Электромагниты требуют поступления тока, и суть в том, чтобы оборудование доставляло больше энергии в результате процессов, происходящих в плазме, чем той, которую поглотят системы, поддерживающие всю аппаратуру в стабильном состоянии. Россияне придумали так называемые токамаки, на которые возлагается много надежд, и появилось много различных моделей, но до сих пор ни одна из них не оправдала ожидания инженеров. Однако я убеждён, что это, в конце концов, удастся, и тогда люди получат буквально неисчерпаемый источник дешёвой энергии, поскольку зародыши, необходимые для подражания покорённому звёздному пожару (как водород и его изотоп дейтерий), находятся в земных океанах в практически невообразимом количестве, которое может служить нам тысячелетиями.

В любом случае, хотя в мире нет ещё функционирующей термоядерной электростанции, не угасают надежды на её создание и можно сказать, что мы всё ближе к этой цели. Это потому, что наука питается последствиями совершённых ею самой ошибок и тем самым – не зная ещё всего, что необходимо, – мы постигаем уже больше, чем понимало первое поколение освободителей термоядерной энергии, до сих пор доступной только в опасной форме водородных бомб.

Поражает число научных открытий, которые не подтвердились, а также многообещающих изобретений, которые были преданы полному забвению. Печальную судьбу открытий легко объяснить: в схватке с экспериментами, которые должны были их подтвердить, только зародившиеся теории терпели фиаско. Мотивация таких псевдонаучных достижений была различной: несуществующие – как мы знаем – лучи N были открыты во Франции в противовес немецким лучам X.

Особенно много «провалившихся открытий» было сфабриковано в Советском Союзе – чтобы прославиться и, главным образом, заслужить благосклонность Сталина. Взяв этот метод на вооружение, Трофим Лысенко отрицал существование генов наследственности, саму же наследственность он счёл за нечто похожее на существо, которое можно покорить силой, чтобы оно действовало так, как пожелает советская власть.

«Открытие» Лысенко не только базировалось на некорректно проводимых, неточных экспериментах, когда зерно озимой пшеницы превращалось в зерно яровой, но основывалось также на умышленных фальсификациях. Я сам видел в 1950-х годах на научном заседании в Кракове, как профессор Глущенко, правая рука Лысенко, вытащил из картонной коробки помидор величиной с футбольный мяч. Когда один из присутствующих польских учёных, полный удивления, захотел коснуться этого овоща, профессор спокойно объяснил, что это только точная восковая копия настоящего помидора, который остался в Москве.

Другая советская учёная, Ольга Лепешинская, утверждала, что замачивание ног в растворе обычной соды значительно продлевает жизнь. Намного позже тамошние специалисты открыли новый вид обычной воды; заново проведённые эксперименты показали, что особенность воды была спровоцирована обыкновенной грязью из невымытых стеклянных трубок.

В то время мы уже очень недоверчиво относились к этим открытиям, и потому никто не связывал надежд с другим «обещающим» советским изобретением, заключающимся в конструировании нагревательных калориферов, которые должны были греть без внешней подачи тепла, и потому представляли, собственно говоря, разновидность perpetuum mobile.

Впрочем, надо признать, что и в Америке не было недостатка в ошибающихся открывателях, таких как, например, Великовский, который объявил, что можно придержать Землю в её вращающемся движении вокруг Солнца и что это уже даже произошло.

Приводя эти примеры, мы выходим из области настоящих научных открытий, направляясь туда, где кишат так называемые НЛО, зелёные человечки и т. п.

Отдельной областью являются изобретения, которые в момент их публичного оглашения произвели значительное впечатление. При этом речь не идёт о дешёвых эффектах, вроде зонтика, прикреплённого сверху шляпы, или о странном одноколёсном экипаже, спроектированном как огромное колесо диаметром в несколько метров, по внутреннему краю которого в небольшой кабинке перемещается пассажир.

В своё время демонстрировались интересные рельсовые транспортные средства, которым для сохранения равновесия было достаточно только одного рельса, поскольку устойчивость им обеспечивали мощные гироскопы. Такого рода однорельсовики должны были наполовину снизить стоимость строительства железнодорожных путей. Однако как-то ничего из этой идеи не получилось. Хотя возможно, что разрекламированный в прессе «Джинджер»[62], также гироскопное транспортное средство, приводимое в движение электрической энергией, будет на самом деле иметь будущее. Лично я в этом сомневаюсь, поскольку он слишком медленный (около двадцати километров в час), и что более важно, человека, едущего на нём стоя, ничто не защищает от снега, дождя или сильного ветра.

Я убеждён, что если бы были созданы образцы всех изобретений, которые не внедрились, поскольку не было на них спроса, то их нагромождение превысило бы вместимость самого большого музея техники в мире.

Лично могу признаться, что почти с детства я питал особую слабость к механизмам типа perpetuum mobile, то есть к таким, которые работают вечно без подачи энергии: один из них даже находится в моей библиотеке[63]. Их создание представляло (и всё ещё представляет) извечный вызов человеческой изобретательности, несмотря на то, что любой студент-физик докажет, что их конструкция невозможна.

Другие возможные для создания устройства используют приливы океана, или же сегодня довольно модны воздушные турбины, то есть обыкновенные ветродвигатели, черпающие энергию от изменения тяготения, вызванного движениями небесных тел, а также от земной атмосферы. Энергия, получаемая таким способом, представляет собой миллиардную часть мощности, расходуемой на движение и излучение в Солнечной системе. Освоение такой энергии – это не фантазия, но задача научиться эксплуатировать такого рода энергетические ресурсы выявляет, сколь многому ещё человек должен научиться.

Жизнь существует на Земле четыре миллиарда лет. Первые три с половиной миллиарда ничего, собственно говоря, особенно инновационного не происходило, поскольку земные океаны были заселены исключительно микроорганизмами, а материки были совершенно мёртвой пустыней. Однако же – в ходе бесчисленных изменений – праорганизмы создавали всё более сложные структуры, обеспечивающие возникновение разнородных поколений, приспосабливающихся к условиям, господствовавшим в глубинах океана. Таким образом появились как праклетки, способные к существованию подо льдами в полярных зонах, так и другие экстремофилы, существующие у подводных вулканов при температуре, почти доходящей до температуры кипения воды.

Эти тысячи миллионов лет были вместе с тем эпохой бесконечной перетасовки химических соединений, из которых складывались гены. Учитывая невообразимое количество архаичного помёта и тем самым – число взаимодействий в разных районах океана Праземли, мы всё ещё не в состоянии провести компьютерное моделирование этих процессов, где игра вслепую молекулярных частиц привела к соединению отдельных микроорганизмов в своего рода «сгустки».

Человеческий разум не может постичь терпеливость Природы: даже вообразив сотни миллионов калейдоскопов, каждый из которых мы неустанно трясём, благодаря чему складываются симметричные для глаза творения, мы не воссоздадим даже приблизительно объём этой подводной, безмолвной, продолжающейся миллиарды лет работы.

Благодаря этим процессам Земля сменила свою первоначальную, ядовито мёртвую атмосферу на воздух, насыщенный кислородом, и одновременно зачатки многоклеточной жизни начали проникать на континенты. Об этих ранних этапах естественной эволюции нам известно немного, поскольку это были исключительно студенистые, мягкие субстанции, и потому они не могли оставить после себя практически какие-либо минерализированные останки, которые порадовали бы палеонтолога.

Однако со временем эти праорганизмы включили в свои жизненные процессы различные минералы и образовали их огромные отложения и даже целые горные системы.

Наконец, почти полмиллиарда лет назад, в кембрийскую эру произошёл видообразующий взрыв эволюции, словно предыдущие три миллиарда лет были только его подготовкой. Однако не следует думать, что отдельные виды растений и затем животных появлялись так быстро, как зёрна гороха, высыпаемые из мешка: мы знаем, что это эволюционное движение было первоначально, скорее, медленным, а только потом – в последующие геологические эпохи – ускорилось.

Новейшие открытия палеонтологов и геологов вынуждают нас отбросить идеализированный образ эволюции как постоянного прогресса растительных и животных форм. Я не могу здесь вступать в споры с современными биологами, но могу только сказать, что позиции различных «эволюционных школ» очень различаются.

Похоже на то, что эволюционные процессы в целом представляются как гигантские водные потоки, стекающие к нашей современности. Есть среди биологов школы так называемых пунктуалистов и сальтационистов. Из этих последних вышли создатели гипотез, утверждающие, будто бы значительные шаги в эволюционных изменениях происходили благодаря дублированию, или как бы спаиванию отдельных до сих пор генетических групп, если такие соединения давали новой жизни новый шанс.

Есть ещё очень много белых пятен на этой карте нашего знания, и не следует думать, что возможно точно реконструировать процесс возникновения и развития жизни, – по меньше мере по двум причинам. Во-первых, возможности и мощность компьютеров, необходимых для имитирующего ход жизни моделирования, ещё недостаточны. Во-вторых, жизнь, возникая, одновременно преобразовывала земное окружение как в океане, так и на континентах, и в атмосфере.

Приключением жизни, вызванным её многофункциональной сложностью, в конце концов оказался человек, который свою родословную ведёт от ответвления млекопитающих, живших на деревьях несколько миллионов лет назад. Успех этого Homo sapiens оказался столь же эволюционно необычным, сколь и небезопасным, полным потенциала для самоуничтожения. Начало нового тысячелетия изобилует опасностями, которые человек сам создал и счастливое разрешение которых будет зависеть только от него.

Если бы наше Солнце неожиданно погасло, мы бы об этом узнали только через восемь минут, поскольку за такое время свет преодолевает расстояние в сто пятьдесят тысяч километров, отделяющее нас от нашей центральной звезды. Хотя столь фатальное событие нам не грозит, мы знаем, что нас окружила бы вечная ночь и что на Земле всё бы замёрзло до состояния камня. Температура поверхности нашей планеты едва бы составила несколько градусов выше абсолютного нуля. Зато в недрах Земли поддерживалась бы высокая температура порядка шести тысяч градусов (то есть соответствующая нынешней температуре поверхности Солнца) благодаря постоянно продолжающемуся распаду радиоактивных элементов в земном ядре.

Независимо от того, что оба обогревающих нас источника – огромный солнечный и меньший, излучающий из середины, – выделяют тепло с относительным постоянством, однако, к нашему огорчению, климат, а конкретнее – метеорологические условия, испытывают влияние очень многих факторов, в результате чего синоптические прогнозы столь кратковременны и так неточны.

Недавно эксперты доказали, что хотя Земля как целое медленно разогревается, главным образом по причине газообразных выбросов промышленности, это получаемое планетой тепло очень неравномерно распределяется, и не только потому, что в результате наклона земной оси к плоскости эклиптики мы проходим поочерёдно на обоих полушариях хорошо известный цикл весна-лето-осень-зима. Земля действительно как целое становится климатически теплее, но последние исследования показали, что Антарктида, расположенная на Южном полюсе, остывает.

В неимоверно сложном комплексе факторов, затрудняющих жизнь синоптикам, львиная доля принадлежит тому факту, что солнечную энергию, прежде всего, поглощают океаны, покрывающие семьдесят процентов поверхности всей планеты.

В результате того, что Земля вращается в двадцатичетырёхчасовом суточном цикле, океаны начинают аккумулировать энергию, и вопреки тому, что полагали ещё недавно, серьёзные изменения климата, изменяющие даже границы биосферы, могут происходить относительно быстро.

Эту проблему, которую не сумели до конца решить мощнейшие компьютеры, может в упрощении объяснить следующая модель. Океаны представляют своего рода запутанную, сложную, минующую континенты систему центрального отопления. Тёплые воды Юкатанского пролива являются его ответвлением, движущимся на север и нагревающим Европу. В определённой степени присоединяются к ним воды тёплого океана, омывающего Индию.

К сожалению, проблема осложняется по той причине, что вода океанов солёная и потому она более тяжёлая, чем пресная вода, поставляемая тающими северными льдами. Таким образом, мы видим перед собой что-то вроде ленточного конвейера океанических течений, который в зависимости от того, какова пропорция солёной воды и пресной, может совершить резкий поворот. Поскольку происходит это в планетарном масштабе, «резко» может означать несколько веков.

Эксперты всё ещё спорят, какой будет результирующая этих изменений для континентов. Сейчас они заявили, что зимы в Европе станут более суровыми, лето же более тёплым. Мы можем полагать, что будет большое количество серьёзных атмосферных явлений, таких как бури, циклоны и ураганы, особенно в Северной Америке. Станет также больше осадков, поскольку разогретая вода сильнее испаряется. Зато сибирский Север должен частично освободиться от вечной мерзлоты.

До сих пор историки недооценивали влияние крупных изменений в земном климате на судьбы больших обществ. Цивилизации страдали от засухи, отступали перед фронтами оледенений, занимали новые возделываемые территории, были обязаны своей пищей в основном определённой пропорции осадков и солнечного света. Сегодня Земля до такой степени заселена, что живущие на ней человеческие сообщества обездвижились: большие переселения народов уже невозможны. Как рост температуры, так и повышение уровня океанических вод угрожают целым обществам. Лучшим доказательством этому являются последние катастрофические австралийские пожары и усиление разрушительной активности циклонов.

До сих пор люди не овладели искусством контролирования и управления климатом Земли. Проще с этим могло бы справиться объединённое человечество, но его интеграция в ближайшее время, скорее всего, не состоится.

В прессе появилась информация о возможности управления мыслью механическими устройствами. При этом возникло мнение, что можно будет, держа руки не на рулевом колесе, а в карманах, одной только мыслью управлять автомобилем и таким удобным способом, не пошевелив даже пальцем, достичь желаемой цели.

Упомянутое известие истинно в том, что учёные уже давно занимаются анализом электрических сигналов, идущих из человеческого мозга, которые равноценны актам моторной воли. О том, что, предположим, намереваясь изменить положение тела из сидячего на стоячее, мы вызываем в определённой части мозговой коры рост потенциала, на несколько десятков тысячных долей секунды опережающий реальное вставание с места, было известно уже много лет. Мы также знаем, что когда человек в некоем расслаблении специально не думает ни о чём, в его мозге появляются так называемые волны альфа. Зато при возникновении возбуждения или во время решении какой-либо задачи они уступают место быстро меняющимся волнам бета.

Однако надо сделать принципиальную оговорку, что у нормального человека имеется обычно намного больше обдуманных замыслов, чем выбранных для фактической реализации. Учитывая это, утверждение, будто люди, управляющие наземным транспортом или самолётами, смогут заменить реальное вращение рулевого колеса и перемещение руля высоты исключительно мышлением о таких действиях, считается специалистами очень опасным. Зарождающийся в разуме замысел не имеет ещё даже формы внутреннего приказа, направленного соответствующим мышечным группам тела. Лично я могу сказать, что ни за что не сел бы в самолёт, управляемый только мышлением даже самого лучшего пилота в мире.

Будучи 19 лет назад в Вене, я мог видеть на мониторах в лаборатории профессора Хельмута Петше картины живых человеческих мозгов индивидуумов обоих полов, решающих задачи, требующие мысленного усилия, или размышляющих на заданную тему. Активные области коры головного мозга во время таких процессов становятся видны благодаря так называемому методу ПЭТ (позитронно-эмиссионной томографии). Он основывается на использовании специфического поведения элементарных частиц под влиянием электрических импульсов, сопровождающих возбуждение нейронов. Профессор накапливал целые папки такого рода картин, демонстрирующих довольно существенные различия между мужчинами и женщинами в процессе мышления на определённые темы. Однако он считал, что использование подобных импульсов для управления реальным перемещением каких-либо устройств было бы весьма нежелательно – и не только потому, что преждевременно.

Вся проблема намного сложнее, чем это пытаются представить информаторы газет, пытающиеся нас убедить, что мыслью вне своей личности человек сможет делать всё, что ему только захочется. Настоящие опыты, в которых принимали участие как обезьяны, так и люди, показывают только, что возбуждения, возникающие в коре, могут быть приняты электродами, усилены и, в конце концов, направлены к соответствующим датчикам, те же в свою очередь могут выполнить только такие реальные действия, как, например, движение стрелок гальванометра или включение и выключение некоего оборудования. Если мыслью не удастся включить или выключить компьютер, это можно исправить одним нажатием на клавишу. Зато если водитель, желающий переехать через перекрёсток, неожиданно начнёт думать о тёще, это может – и не только для него – закончиться очень плохо.

В будущем важно будет провести такую дифференциацию мозговых сигналов, чтобы различать мимолётные прихоти и намеренные акты воли. Кроме того, этот вопрос является также своего рода белым пятном в области права. Позволю себе только один пример. Автомобильные паркинги закрываются и открываются благодаря электрическому оборудованию, которое приводит в движение управляющее устройство у ворот. Если бы можно было актом воли так овладеть этим устройством, чтобы в очереди автомобилей опустить шлагбаум на голову движущемуся перед нами индивидууму, которому мы желаем зла, то доказать, что был акт агрессии на пути между мыслью и контактом, было бы практически невозможно.

Скажу в общем, что множество идей и экспериментов, предлагаемых нам как предвестники будущего улучшения жизни, чаще дают – после осуществления – неприятные рикошеты. Я в самом деле не намерен сравнивать журналистов, жаждущих инновационных сенсаций, со стервятниками, кружащими над ослабевшим животным, но вместе с тем считаю, что неверно поступает тот, кто делает из мухи слона.

Технологическое достижение, каким стала высадка человека на Луне, было продиктовано стремлением американцев обогнать Советы в космическом соревновании. Проект, запущенный президентом Кеннеди, стоил около двадцати пяти миллиардов тогдашних долларов. На Луне после него остались только следы ботинок Армстронга, а также останки транспортных средств.

Сейчас в США опять появилось стремление к путешествию на Луну. Поскольку после падения СССР, собственно говоря, не с кем состязаться, то есть политико-стратегическая мотивация таких экспедиций перестала существовать, некоторые фирмы начали ломать себе голову над задачей, каким образом можно сделать лунные экспедиции бизнесом, приносящим доходы. На нашем спутнике действительно находится много гелия 3, нанесённого солнечным ветром, но не стоит очень надеяться на подобного рода газ, поскольку ещё не существуют термоядерные реакторы, которые могли бы именно этот изотоп использовать.

Умные головы из американской фирмы «Coelestis» просчитали, что стоимость полёта без экипажа должна составить приблизительно двадцать миллионов долларов. В связи с этим начались обсуждения, как можно сделать Луну территорией, привлекательной для бизнеса. В соответствии с ранее принятой конвенцией ни одно государство не может объявить Луну своей собственностью, но, кажется, ничего не мешает высадиться на лунную поверхность так называемой частной инициативе.

Поэтому «Coelestis» предлагает переправку туда кремированных человеческих останков по цене порядка двенадцати тысяч долларов за один грамм пепла. Следует подчеркнуть, что пока речь идёт только об идее, поскольку ни технических ракетных средств, ни достаточного числа желающих на лунное захоронение нет.

Один чудак уже несколько лет продаёт лунные территории по одному акру, но юристы смотрят на его деятельность как на причуды без юридического обеспечения. Больше всего Луной могли бы заинтересоваться астрономы, поскольку на её всегда обратном от Земли полушарии можно было бы построить отлично оснащённую обсерваторию.

Таким образом, есть желание и есть планы, но не видно никого, готового к инвестициям, которые, поглощая огромные средства, не приносили бы конкретных прибылей.

Современная нейрофизиология отвечает на этот древнейший вопрос оксюморонически: утверждением и одновременно отрицанием существования вольной воли.

Ещё Фрейд в своей теории разделял Id, Ego и Superego, или подсознание, сознание и сверхсознание. Так чётко разграничить процессы, происходящие в разуме человека, не удаётся. Вольная воля в определённых ситуациях является решающим фактором, а в иных границы между тем, что предопределено, и тем, что принято сознательным решением, неустойчивы.

Появляющийся на свет младенец не является совершенно белой, чистой картой. В нём уже заложены определённые программы, называемые безусловными рефлексами. Например, он может чувствовать боль, если его что-то обожжёт или ранит, может криком дать знать о своём голоде. Через какое-то время ребёнок начинает ориентироваться в некоторых элементарных неоднородностях окружения. Делит окружающие его объекты на неподвижные и подвижные, живые и неодушевлённые. Таким образом формируются определённые типичные ситуационные схемы в рамках нашего сознательного восприятия.

Опытный водитель большинство действий, связанных с вождением автомобиля, выполняет автоматически. Огромное число актов принятия решений происходит не на уровне сознания: это не равнозначно понятию Id, это скорее определённая система нейронных цепей, которые мы можем определить экспериментально по их функционированию. Речь идёт о том, что активизированные нейроны создают некоторого рода цепи и петли кружения сигналов – такие, какие вовсе не должны быть одновременно передаваемы сознанию как информация. Большинство процессов в человеческом теле – такие как метаболические процессы, дыхание, пищеварение, кровообращение – происходят независимо от нашей воли.

В последнее время доказано, что мозг следит – как своего рода координатор и синхронизатор – до такой степени, что может влиять даже на поступление крови к определённым областям тела, в которых возникает, например, новообразование. Есть сведения, что средний мозг и промежуточный мозг выполняют главную роль в обработке сигналов, поступающих из внешнего мира, и частично изнутри организма, и что такие системы, как лимбическая, управляют, в свою очередь, эмоциями. Эмоции имеют большое значение, особенно когда происходит их вторжение в сознание. Возникает, например, ощущение неожиданного страха, ужаса, радости – совокупность тех чувств, которые совместно руководят сознанием человека. Эта гамма чувств очень богата и всегда является некоторого рода фоном, активно сотрудничающим с тем, что мы переживаем сознательно.

Трудность, которая стоит на пути всякого рода попыток переноса разумного сознания в сферу электроники, состоит в том, что мы всё ещё не можем чётко определить отдельные функции человеческого мозга. Обещания, даваемые различными энтузиастами создания искусственного разума, в большей мере лишены оснований. Более полувека прошло со времени разработки Норбертом Винером основ кибернетики: первоначальный энтузиазм её создателей, которые надеялись на скорое появление действительно разумной электронной машины, развеялся без следа.

Своеобразие человека так трудно для подражания потому, что мы не изучили механизмы нашего тела: можно сказать, что мозг – это один из наиболее неизученных объектов в мире, в котором мы живём. Это никакое не преувеличение. Какие-то процессы происходят в глубинных, так называемых низших отделах мозга, после они передаются наверх, там оказываются смешанными с чувствами, с неким доминирующим аффектом, и проводятся в кору. Однако здесь у человека происходит определённая двузначная дифференциация, основанная на том, что в то время, когда у животных эти процессы (чаще всего связанные с питанием, опасностями) оказываются словно автоматически переброшенными в моторную сферу мозга и вызывают соответствующие реакции организма, то у человека наступает дополнительная и детальная обработка возникших в глубинах мозга данных лобными долями, которые считаются резиденцией нашего разума.

Люди обладают различным потенциалом разума. Творцы особенно обязаны большинством своих достижений не своей индивидуальности, а скорее тому, что им подсказывает вся глубина течений нейронного круговорота в низших отделах мозга. До сегодняшнего дня мы не понимаем, что происходит в разуме человека, позволяющее ему установить, спит ли он или бодрствует.

Перед нами ещё очень много неизученных тайн, и парадоксом является то, что о космосе или о мире электронов мы знаем намного больше, чем об этом устройстве, которое находится в нашей голове, которое чувствует, спит и думает.

Все великие эпохи мирового технологического развития имели своё начало, мощное продолжение и конец, который – как мы знаем из истории – словно служил стартом для следующей технологии. Прогресс каждый раз базировался на принципиальном изменении источников энергии, питающих мировое хозяйство. В древности была известна только сила мышц, позже – ветра и воды. Затем стали использовать ископаемое сырьё: уголь, потом нефть и газ. В середине прошлого века дело дошло до процессов в атомных реакторах, но главная проблема, заключающаяся в обезвреживании радиоактивных «останков», не была разрешена. Земная технология сейчас находится в критической точке, поскольку доступные запасы энергетического сырья истощаются, а термоядерная энергия не освоена для мирных целей.

Мир стоит на пороге энергетического кризиса, в спешном порядке латаемого технологиями, которые – подобно ветроэнергетике – могут предоставить только незначительную часть энергии, необходимой для земной промышленности. Парадокс ситуации заключается в том, что как раскалённые недра планеты, так и всё её космическое окружение наполнены огромным количеством энергии. К сожалению, мы до сих пор не можем использовать её эффективно. Большое количество энергии Земля получает в виде солнечного излучения, естественным образом преобразуемого в массивные перемещения атмосферы и океанов. Однако проблема в том, что эти источники энергии сильно рассредоточены, поэтому ни бури, ни ураганы, ни приливы и отливы мы не сумели поставить себе на службу в большом масштабе.

В течение следующих двухсот лет на Земле будут сначала исчерпаны запасы нефти, затем газа, в конце – угля. Поэтому у нас уже осталось немного времени. Каждый последующий шаг энергетического развития требовал от людей, кроме получения соответствующих инженерных знаний, ещё и перелома определённых стереотипов мышления, а также мужества (аварийность всех инноваций сначала была очень высокой). Если удастся овладеть термоядерной реакцией, то наши потребности будут удовлетворены на многие тысячелетия.

Возвращаясь на сто лет назад, мы видим большие опасения, которые вызвало появление на мировой промышленной сцене паровых машин. Они сеяли всеобщий страх, и не только потому, что котёл мог лопнуть под давлением водяного пара.

С перспективы XXI века те давние опасения кажутся нам детскими. Надо признать, что беспокойства, и даже страхи, которые породило вторжение современных технологий в основы жизненных процессов, то есть – в наследственную субстанцию, имеют под собой намного больше обоснования. Неожиданно, как несчастья из открытого ящика Пандоры, появилась возможность размножения людей путём клонирования. Обеспокоенные и даже испуганные члены парламентов многих стран во всём мире взялись за поспешное установление законодательных препятствий так называемому клонированию, что оказалось несколько ошибочным, ибо это привело к смешению понятий.

Экспериментально было доказано, что клонирование – как процесс, выполняемый на яйцеклетке, в которую вводится ядро другой клетки, – даёт очень ненадёжные результаты, поскольку копирование здорового организма пока что не получается. К тому же и без давления законодательных запретов, как единогласно заявили эксперты в области биотехнологии, по крайней мере в ближайшем будущем нет и речи об удачном клонировании человека.

Зато совершенно по-другому представляется направление, называемое терапевтическим клонированием, которое ориентировано на производство так называемых заместительных органов, что выглядит как праведная цель, достижение которой весьма вероятно. Однако в спешке подготовленные законы не различают клонирование живых существ от выращивания органов для пересадки. Наверняка надо будет ввести в эти законы обязательные поправки, поскольку законодатель одновременно закрыл дорогу как тому, что рискованно вредно, так и тому, что целебно полезно.

Некоторые американские учёные даже заявили, что во избежание смешения понятий хорошо было бы вместо термина «терапевтическое клонирование» ввести определение «тканевая инженерия». Это будет либо размножение определённых тканей, взятых от уже подвергшихся лечению индивидуумов, либо такое клонирование, которое не направлено на создание целого организма, а только на создание определённого, повреждённого или утраченного, органа.

На полях того, что было сказано, следует лояльно отметить, что мы живём в мире, где многие люди делают безумные и официально очень строго запрещённые вещи, поэтому наверняка тут или там появится некий учёный-отщепенец, который будет пытаться per fas et nefas[64] клонировать человека. Такого рода юридически запрещённая процедура сегодня произойти не может. Но однояйцевые близнецы являются индивидуумами, возникшими путём деления оплодотворённой яйцеклетки, что тем самым является разновидностью спонтанного клонирования. Одновременно можно сказать, что Природа замыслила клонирование за тысячелетия до возникновения искусственных процессов, приводящих к эмбриогенезу целых организмов.

В очень далёком будущем то, что сегодня невозможно, то есть клонирование людей из отдельных клеток организма, вероятно окажется возможным, но неверно считать, будто бы из клетки лауреата Нобелевской премии или выдающегося прыгуна с трамплина Адама Ма`лыша можно будет клонировать очередных гениальных учёных и спортсменов. На протяжении жизненного пути с момента рождения каждый человек формируется практически неповторимым образом, и мы ведь знаем, что уже и сегодня существуют клоны людей – такие как однояйцевые близнецы и даже четвёрка близнецов – и что их жизненные судьбы совпадают только в пределах 80 процентов.

В одном из последних номеров американского научного журнала «Science» опубликован ряд новейших работ, демонстрирующих растущее совершенствование в процессе протезирования всех органов человеческого тела. Однако перед одним органом протезирование бессильно, и это, разумеется, мозг человека. Зато абсолютно иной, собственно говоря, сказочный ореол имеют заявления американцев, например Уильяма Хаселтайна, председателя «Human Genome Sciences», заявляющих о возможности достижения человеком земного бессмертия. Здесь прогнозы уже резко расходятся. Консервативные биологи утверждают, что жизненный предел может представлять возраст 130 лет. Наиболее дерзкие оптимисты, особенно в научно-популярных журналах, передвигают эту границу до 350 лет. Зато всерьёз на абсолютное земное бессмертие ни один из считающихся знатоком предмета не рассчитывает.

В последнее время небывалый фурор произвело клонирование – ведутся ожесточённые споры о законодательном ограничении экспериментов на человеческих эмбрионах и так называемых материнских клетках. Речь идёт, похоже, о неотвратимом вторжении в автоэволюцию человека с абсолютно непредвиденными и просто опасными последствиями. История развития нашего вида показывает, что Homo sapiens никогда не оставлял однажды предпринятых действий в новом направлении, поэтому вмешательство технологии, которая изменила нашу планету, а в настоящее время взялась за людей как последних нетронутых ещё инженерией реликтов природы, представляется неотвратимым.

Изменение климата нашей планеты в сторону потепления вызвало ускоренное перемешивание больших атмосферных масс. Существующие в стратосфере вихревые течения, как трансокеанические, так и интерконтинентальные, перебрасывают значительные массы пыли. Из нескольких десятков тысяч квадратных километров Сахары ветры переносят песок через Атлантику в Америку. Мощные порывы, которые в Азии в пустыне Гоби поднимают пыль в атмосферу, превращают некоторые районы Южной Кореи в территорию полутьмы. И проблема не только в том, что лучи Солнца с трудом могут пробиться через такую затемнённую атмосферу, а дело ещё в том, что пылевые летучие массы из Азии содержат значительное количество элементов и химических соединений, выбрасываемых в атмосферу промышленными предприятиями всё более индустриализующегося Китая.

Любое изменение направления крупных течений стратосферных потоков направляет эти опасности в другую сторону. При этом речь идёт, как правило, о явлениях столь большого масштаба, что силы, которые можно привести в движение людскими технологиями, не способны им успешно противостоять. Тем более это касается влияния потепления атмосферы на большие массы льдов Антарктиды и Гренландии. В американском научном журнале я видел карту Земли с заштрихованными побе режьями и островами, которые медленно погружаются в поднимающиеся воды Мирового океана. С сожалением я также увидел предсказанное на ближайшие десятилетия подтапливание наших балтийских берегов. На Земле уже есть архипелаги, например в Полинезии, заливаемые водой, что вынуждает жителей «паковать чемоданы», как выразился один беспечный журналист. Как Северная Америка, так и Австралия охвачены огромными пожарами, уничтожающими не только леса, но одновременно преобразующими в процессе горения кислород атмосферы в углекислый газ, который усиливает так называемый парниковый эффект.

Время от времени, насчитываемого десятки тысячелетий, полярность Земли меняется, то есть Северный полюс становится Южным и наоборот. Эксперты предсказали на ближайшее тысячелетие очередное изменение такого рода земного магнетизма. Мы не знаем, что тогда произойдёт, но наверняка ничего хорошего, поскольку раскалённые недра нашей планеты представляют разновидность динамо, опоясывающего Землю так называемой магнитосферой. Она защищает все живые земные создания от вредного солнечного ветра.

Новое столетие началось с ряда военно-политических потрясений, актуальность которых отвлекает внимание от вышеперечисленных перемен. Однако мы находимся в окружении тревожных глобальных явлений, а то, что они усиливаются и это больше касается наших потомков, чем нас самих, ни в коей мере не может быть оправданием нашей беспечности.

На протяжении последних лет в прессе сообщается о всё более частых и повторяющихся открытиях планетных систем около звёзд за пределами нашей Солнечной системы. Такие планеты, обращающиеся вокруг чужих солнц, по сути невозможно наблюдать непосредственно даже с помощью мощнейших астрономических инструментов. Для наблюдений доступны лишь незначительные смещения спектральных линий звёзд, ведь гипотетическая планета оказывает гравитационное воздействие на материнскую звезду, что и можно обнаружить. В каталогах на сегодняшний день зарегистрирована почти сотня открытых таким способом планет. Однако все они являются газовыми гигантами, подобными нашему Юпитеру, причём большинство из них по размеру больше него. Юпитер, крупнейшая планета Солнечной системы, в 300 раз тяжелее Земли и у него вообще нет твёрдой поверхности, так как он состоит из газа, и необходимо отметить, что с таким неспокойным поведением Юпитер излучает больше энергии, чем получает её от Солнца.

Из вышесказанного следует, что на больших газовых планетах, открытых также и польскими астрономами, жизнь существовать не может. Кроме этого, как показывают наблюдения и моделирование, чаще всего такие планеты обращаются вокруг своих звёзд не по круговым орбитам. А только круговые орбиты не угрожают нормальному обращению внутренних планет земного типа. В то же время гигант, движущийся по нерегулярной орбите и имеющий сильное гравитационное поле, либо отбрасывает тела земного типа в космическое пространство, либо вталкивает, как бы утапливает их, в излучение материнской звезды.

Статистика показывает, что газовых гигантов, ведущих себя так же безобидно, как наш Юпитер, значительно меньше, чем вращающихся неустойчиво. С этой точки зрения последние открытия планетологии не могут удовлетворить желание обнаружить планеты, способные, как наша Земля, сформировать биосферу. А поскольку мы знаем, что результатом существования в течение четырёх миллиардов лет земной биосферы явилось возникновением видов, венцом которых всего лишь несколько сотен тысяч лет назад стал человек, то одним из начальных условий появления созданий, подобных земной флоре и фауне, является космический период времени существования планетной системы без больших катаклизмов.

Это можно кратко подытожить таким образом: стабильные «упорядоченные» планетные системы типа нашей должны составлять скромное меньшинство среди всех галактик. Это утверждение противоречит так называемой коперниканской модели, согласно которой Земля вместе с другими планетами и Солнце являются основными элементами любого галактического скопления.

Впрочем, не только правильные круговые орбиты и их взаимные расстояния свидетельствуют о биогенезе в системе. Вполне вероятно, что содержание элементов-металлов на Солнце не соответствует среднему их содержанию у миллиардов звёзд. Результаты наблюдений, моделирования и размышлений указывают на то, что наше небесное тело с бушующей на его поверхности жизнью является исключением и, тем самым, исключительным явлением на фоне мёртво светящегося космоса.

Таким образом, шанс на открытие внеземных цивилизаций представляется нам крайне мизерным. В течение более чем трёх миллиардов лет на Земле исключительно океаны были средой обитания микроскопических созданий. Первые многоклеточные организмы появились на суше не более полумиллиарда лет назад, а возникновение гуманоидной ветви млекопитающих, увенчанной появлением человека разумного, парадоксально связано со страшной катастрофой для земной жизни – той, когда столкновение с метеоритным телом 65 миллионов лет назад положило конец эре динозавров, длившейся 140 миллионов лет.

Вероятно, следует добавить, что по мнению исследователей, занимающихся поисками следов подобных катаклизмов, приводивших к гибели большого числа видов, наш собственный вид, то есть Homo sapiens, можно рассматривать в качестве очередного потенциального виновника зооцида, так как созданная человеком цивилизация в быстром темпе продолжает уничтожать очередные виды растений и животных.

В 1982 году, находясь в так называемом Институте повышения квалификации в Западном Берлине, я написал цикл эссе «Библиотека XXI века». Сейчас я хочу вернуться к одному из тех текстов под названием «Принцип разрушения как творческий принцип. Мир как всеуничтожение». Он касался Вселенной, и в особенности общего закона, согласно которому возникают упорядоченные системы, такие как галактики, а в них – планетарные системы.

Я сосредоточился на полученном астрофизиками знании, устанавливающем чёткую причинную связь между мощнейшими взрывами суперновых звёзд и рассеиванием через их фрагменты в огромных пространствах Космоса всех тех элементов, которые необходимы для образования сперва планет, а затем – живых организмов. Максимально кратко это правило гласит, что жизнь возникает из звёздных останков.

В настоящее время детальные исследования показали, что жизнесозидающие планеты обязаны своей созидательной силой таким элементам, как углерод, водород, кислород, сера, фосфор, и следам тяжёлых металлических соединений, полученным благодаря той центральной звезде, которая этими элементами может их обеспечить. Можно также точнее и немного иначе сказать, что звёзды, делающие возможным образование планет земного типа, должны иметь именно такой, довольно богатый металлами состав, как наше Солнце. Это так называемые звёзды второго поколения, которые появляются в пространстве, предварительно насыщенном рассеянными остатками звёзд первого поколения, которые были разорваны взрывами.

Именно в этой связи двадцать лет назад я додумался до названия «созидающее разрушение», поскольку предшественником жизнесозидающего планетогенеза являются гигантские разрушения гораздо более ранних звёзд. В общих чертах, на определении этой причинной связи между катастрофами прасолнц и образующимися вокруг вновь рождающихся солнц кольцами туманностей, в которых возникают планеты, задерживались мои тогдашние размышления, которые должны были охватить связи и последствия звёздных катаклизмов. Но до последнего времени не были известны движущие причины очередных фаз развития жизни на нашей планете.

Благодаря работам палеогеологов и палеонтологов, мы узнали, что жизнь в своей простейшей форме прокариотов возникла едва лишь несколько сотен миллионов лет после образования нашей планеты и застывания её поверхности. Стало также известно, что затем, приблизительно ещё два миллиарда лет, существовала только беспрестанность примитивнейших первичных клеток, но по-прежнему не было известно, каким образом и наносил ли Космос вообще уже в то время нашей планете неожиданные удары посредством падающих на неё метеоритов. Геология уже позволила примерно установить очерёдность крупнейших столкновений Земли с такими телами, когда каждое из этих столкновений было равнозначно зооциду, то есть чрезвычайно неожиданной и резкой гибели видов, живущих как в океане, так и на материке. Таких попаданий особенно тяжёлого калибра Земля пережила несколько, а одно из крупнейших произошло ещё в пермском периоде и погубило множество примитивных организмов в океанах. Зато абсолютно неизвестна была причина, благодаря которой почти одновременно возникло огромное количество абсолютно новых видов живой природы в кембрийском периоде, то есть около полумиллиарда лет до нашей эры.

Недавно было начато новое исследование, в результате которого должны были найти на Земле следы древних метеоритных ударов. Это не было простое исследование, поскольку факторы как геологические, а именно так называемая «тектоника плит», так и океанические, а также очередные оледенения и вызванные ими изменения океанических и атмосферных течений успешно маскировали древние кратеры, которые возникли в результате метеоритной бомбардировки. В новом исследовании было принято за исходное предположение сходство частоты ударов в Землю и в её спутник. Поскольку на Луне отсутствуют сейсмические движения, а также вода и атмосфера, она стала как бы музейной пластинкой, на которой записались метеоритные бомбардировки в течение миллиардов лет, а поскольку расстояние между Землёй и Луной астрономически совсем незначительно, можно предположить, что частота ударов, каким были подвержены оба этих небесные тела, в разные эпохи была приблизительно одинакова.

Период, когда подвергалась бомбардировке Луна, удалось установить селенологам благодаря как скальным образцам, привезённым экспедициями американских астронавтов, так и на основе анализа фотографий Луны. Как можно было догадаться, относительно молодая Луна находилась под значительно более интенсивным метеоритным обстрелом, чем в более близком нашей эпохе времени, поскольку в Солнечной системе постепенно начал преобладать порядок, чему особенно благоприятствовал Юпитер, выполняющий, по мнению астрономов, роль большого мусорщика нашей системы. Скальные крошки, которые как метеоры бьют по Земле или Луне, происходят из кольца астероидов, находящегося между внутренними планетами типа Земли и Марса и большими внешними типа Юпитера и Сатурна. На границах Солнечной системы находится так называемое облако Оорта, которое также предоставляет сравнительно небольшие тела кометного типа.

После установления частоты ударов по Луне, благодаря специальной сейсмической службе можно было приступить к поискам их земных аналогов. При помощи имитации тектонических ударов, то есть резких ударов в кору континентов, выполненных соответственно приспособленными для этой задачи устройствами, удалось найти незаметные на поверхности Земли кратеры, спрятанные под более молодыми скальными наслоениями, с размерами, по крайней мере, 80-километрового диаметра. После этой серии предварительных исследований появилась возможность нарисовать временную кривую, обозначающую частоту бомбардировок как Земли, так и Луны, и тогда оказалось, что мощные удары, наносимые из космического пространства, привели к массовому уничтожению жизни, достигающему ликвидации до 90 % существующих видов. Вместе с тем, после небольшого промежутка времени, насчитывающего только десятки тысяч земных лет, начиналась эпоха повсеместного возникновения видов, которые раньше не существовали. Таким образом, мы можем теперь сказать, что после каждой катастрофы планетарной жизни наступало время её обновления, и тем самым мы видим причинную связь гибели и создания, или космического холокоста и биологической инновации.

В чрезвычайном упрощении мы можем себе представить некий большой калейдоскоп, где происходят эти явления, который не движется в пространстве, а находящиеся в нём элементы подвергаются бурным перетасовкам только тогда, когда он подвергается сильному удару снаружи. Похоже на то, что жизнь продолжалась в фазе относительной простоты прокариотов в течение миллиардов лет, поскольку ничто не вынуждало её к инновационным преобразованиям, и только гибель каждый раз открывала новую эпоху видообразующей специализации. В самом деле, в настоящее время уже видны две кривые, пролегающие через миллиарды лет, одна из которых указывает непостоянную частоту метеоритных обстрелов Луны и Земли, а вторая, почти параллельная первой, показывает, что вслед за мощными усилениями этих бомбардировок наступала новая эпоха развития таких живых организмов, каких до той поры Земля не знала.

Таким образом, статистика катастроф, последняя из которых нам известна как гибель динозавров, показывает, как биосфера на протяжении эонов в результате слепых ударов, идущих из космоса, как бы была вынуждена начинать новую созидательную работу. Коротко это можно сказать афористически, что мы обязаны нашим бытием, а следовательно нашей жизнью, катаклизмам внеземного происхождения, которые истребили доминирующие виды предыдущих эпох. Поэтому планета представляется неким ужасающим театром, принуждаемым к игре бушующей в нём жизнью всё более новых вариативных разновидностей, поскольку после каждой эпохи развития определённого и огромного, взаимно сосуществующего числа видов, опускается огненная завеса, после которой следует переход к очередному акту создания новых живых форм.

Эмпирик скажет, что таким образом мы наблюдаем случайность очередных драм многообразия жизни, убиваемой для того, чтобы из её остатков возникла эпоха новых форм. Метафизик мог бы свойственным ему способом интерпретировать эти миллиарды лет гибели и рождений, принимая каждое зло каждого всеуничтожения за безличный или личный движущий фактор следующего акта существования земных поколений. Он может даже, благодаря такому взгляду, назвать виновником смены эпох не просто слепую случайность судеб кружащих обломков околозвёздной материи, а какого-нибудь дьявола. Надо признать, что и такую интерпретацию истории земной жизни нельзя легко перечеркнуть.

Главной проблемой для нашего мира является необходимость открытия или создания новых источников энергии, поскольку используемые сейчас исчерпываются, что ведёт к нарастанию конфликтов на всей планете. После века пара и угля пришёл век жидкого топлива и газа, а атомная энергия – сегодня наиболее перспективная – вызывает, к сожалению, необоснованные беспокойства.

В первом издании моей книги «Сумма технологии», которую сегодня я охотно назвал бы путеводителем по возможностям будущего, среди прочих имеется раздел под названием «Модели и действительность». Если говорить очень обобщённо, речь шла о замене экспериментальных работ их имитацией, как можно более достоверной с прогностической точки зрения и тем самым способной заменить тяжкий труд исследователей. То, что сегодня называется «моделированием».

Развитие информатики открыло в этой области совершенно новые возможности. В работах по мирному и военному использованию атомной энергии компьютерное моделирование уже позволяет почти полностью отказаться от реального испытания ядерного оружия при помощи серий взрывов на полигонах, как это делалось ранее. Во многих разнообразных областях исследовательской лабораторной практики также осуществляется моделирование, касающееся, например, явлений микромира, и в особенности возникновения и сохранения элементарных частиц. Вероятность достижения успеха, то есть точного виртуального открытия того, что при принятых предпосылках может произойти реально, в целом высока.

Однако это не значит, что мы сумеем с заменяющим или опережающим эффектом моделировать всё. Областью, в которой моделированием действительности достичь чего-либо почти невозможно, является мировая арена политических событий. Впрочем, при написании упомянутой книги я не сомневался, что будет именно так. Действительно, можно сказать, что политическое будущее мира наиболее непредсказуемо – особенно если измерять его величиной несоответствия между какой угодно ожидаемой действительностью и реально происходящими переменами. Политические события глобального масштаба, как, например, распад советской империи, вообще нельзя было осмысленно предвидеть, несмотря на то, что многочисленные данные свидетельствовали, что бетон Советов крошится по мере продолжающегося состязания с Западом.

Зато в неполитических сферах, таких как астрофизика с её ответвлением в виде космонавтики, в области физики, экологии, геологических исследований, а также в случаях, когда необходимо представить, как выглядело далёкое прошлое нашей планеты, имитация ключевых процессов отличается большой достоверностью. Однако это не означает, что мы достигли такого уровня моделирования, что благодаря ему сумеем очень точно распознавать различные состояния микро- и макромира. Эффективность процедур моделирования увеличивается неравномерно. В тех же вопросах, когда невозможна подробная исходная квантификация, не может быть даже и речи о компьютерном моделировании. Так обстоит дело, например, в биологии во главе с медициной. В этом направлении возможны были только обобщённые предвидения, из которых одни исполнились лучше, а другие абсолютно не оправдали надежд.

Следует заметить, что процесс проектирования и создания искусственного интеллекта также не удалось промоделировать. Как следствие, возникшая в середине прошлого столетия уверенность первого поколения кибернетиков в скором достижении их калькуляторами возможностей человеческого мозга и даже их превышении, оказалась ошибочной. В настоящее время появилась как бы противоположная тенденция относительно намеченной ранее цели наделения машины разумом. Я, правда, допускал, что так будет, но не думал, что это направление приобретёт такие масштабы, как, например, в компьютеризации американского образования. Впрягаясь в информационные системы, которые сегодня в состоянии реализовать программирование, интеллектуальное развитие учеников в некоторой степени снижается, так как дети учатся пользоваться компьютером в ущерб обычному человеческому умению писать и понимать.

В общем стоит сказать, что достоверность моделирования зависит от того, действительно ли реализующие его программы охватывают все существенные исходные и граничные условия исследуемого процесса. Поскольку зачастую эти стартовые предпосылки недостаточны либо ошибочны, учёные, вместе с молохом моделирования, уже достигшего промышленного масштаба, бывают застигнуты врасплох неприятными сюрпризами. Вероятней всего область применения компьютерного моделирования будет расширяться, но мы не столько должны ожидать от него заимствования роли человека, сколько, пожалуй, сотрудничества. Вопрос, возникнет ли когда-нибудь модель человеческого разума, достойного названия гениального, остаётся открытым.

Поразительна, хотя и понятна, огромная пропасть между большим количеством достижений во многих областях, которые были нам обещаны, и действительностью, всё ещё, к сожалению, довольно ущербной. В конце прошлого столетия был совершён огромный прорыв, особенно в широко понимаемой биологии и медицине, в результате чего нас заверили, что уже можно надеяться на многофункциональное использование биологической инженерии. Началась эра пересадки наиболее жизненно важных органов, взятых от доноров и помещённых в тела реципиентов, которым такого рода операции часто спасали жизнь. Однако на образовавшемся рынке таких органов, как, например, почки или сердце, возник дефицит

Протезирование стало параллельно развиваться в двух направлениях: техническом и биологическом. Успехи первого уже довольно значительные, они касаются, например, органов движения и, прежде всего, суставов, которые можно заменить механическими протезами. Одновременно были усовершенствованы микропротезы, возвращающие, например, слух глухим. Самыми скромными оказались достижения протезной инженерии в области кардиологии, поскольку неимоверно трудно успешно заменить сердце аппаратом, хирургически введённым в грудную клетку. При этом речь не идёт исключительно о преимуществе мышцы, нагнетающей кровь, а также о том, что на синтетических клапанах кровь легко останавливается сгустками, которые потом её течение несёт, главным образом, туда, где возникает наибольшая опасность, ибо эмболия может привести к смертельному исходу. Следовательно, самые большие и самые новые надежды были связаны с вмешательством биологического типа, а именно: введением в ослабленную сердечную мышцу мышечных волокон, взятых из мускулатуры тела, и результаты оказались не самыми худшими. Операционная технология аортокоронарного шунтирования распространена уже довольно давно, и в настоящее время тяжело и постоянно работающее сердце может быть успешно поддержано, благодаря кровеносным сосудам, которые вовнутрь организма вводят своего рода роботы без вскрытия грудной клетки, потому что делают это между рёбер.

Однако есть две области, где наши ожидания – по крайней мере, до сих пор – не оправдались, несмотря на оптимистические прогнозы. Я имею в виду регенеративные процедуры, выполняемые на нервных путях, в особенности после повреждения спинного мозга, а также огромный спектр или просто горизонт многообещающих свершений, на которые надеялись после первых успешных результатов клонирования. Особенно по поводу этой области медицинской и биологической деятельности разгорелись споры относительно этического аспекта попыток изменения человеком процессов естественного рождения. Приходится сдержанно заметить, что следом за чередой первых экспериментов появились не только довольно разумные предсказания, но и настоящие панорамы небывалых осуществлений, которые должны были бы увенчаться скорым бессмертием человека.

Не надо быть скептиком, чтобы незамедлительно перечислить значительные неудачи, к сожалению, понесённые на фронте названных достижений. Я имею в виду, с одной стороны, относительно новые болезни: вызванные патологическими изменениями животного белка, а также вирусные заболевания, поскольку современная медицина ещё не способна одержать победы над большинством вирусов. Вместе с тем каждый, кто возьмёт в руки новейшее издание учебника терапии, узнает, что для огромного количества болезней мы не можем ни объяснить причину их появления, ни, тем более, их вылечить. Такие недуги, как болезнь Паркинсона, Альцгеймера, а также целая плеяда крушений метаболизма или тканевых изменений, во главе с сахарным диабетом и ревматизмом, всё ещё не побеждены современной медициной. Словно существует отдельная область недугов, особенно досаждающих нам сегодня, когда земная популяция всё более стареет, – это сопутствующие этому старению проявления заболеваний органов, к сожалению, очень разнообразные. На самом деле специальные библиотеки заполнены трудами и учебниками, посвящёнными гериатрии, науке об искоренении симптомов старости в последней инстанции, однако будет ли данный индивидуум в пожилом возрасте располагать достаточными жизненными силами, зависит не столько и не только от его образа жизни, сколько от набора генов, наследуемых от родителей. Поэтому, хотя медицина пытается склонить нас к отказу от вредных привычек, например перестать курить сигареты, она должна с большой неохотой принимать к сведению, что – несмотря на то, что связь между частым вдыханием табачного дыма и раком лёгких несомненна – среди населения можно найти индивидуумов, курящих без перерыва десятки лет. Мы все их знаем, ведь к таким более чем девяностолетним курильщикам принадлежал Ежи Гедройц.

Особенно много шума в последнее время произвело клонирование; ведутся ожесточённые споры о законодательном ограничении экспериментов на человеческих эмбрионах и так называемых материнских клетках. Речь идёт, похоже, о необратимом вступлении в эпоху автоэволюции человека, с полностью непредсказуемыми и просто опасными последствиями. История нашего вида свидетельствует о том, что Homo sapiens никогда не бросал однажды предпринятых действий нового типа, поэтому вторжение технологии, которая изменила нашу планету и в настоящее время обратилась к людям как к последнему нетронутому ещё инженерией реликту природы, выглядит бесповоротным.

Поистине нелегко писателю, заглядывающему в фиктивное будущее, придумать нечто такое, что навсегда останется чистой фантазией, полностью невозможной для реального осуществления. В романе «Осмотр на месте», изданном 20 лет назад, я описал найденные экипажем земного космического корабля искусственные спутники чужой планеты, до основания протравленные и уничтоженные какими-то загадочными молекулярными псевдобактериями. Сейчас же, в майском номере еженедельника «Der Spiegel», я увидел статью, названную «Бактерии против танков». Ян ван Акен, работающий в Гамбурге эксперт в области биологического оружия, в ней рассказывает об исследовательских работах, проводимых в американских военных лабораториях, где пытаются превратить микроорганизмы в оружие. Искусственно выращенные микробы способны, при помощи вырабатываемых ими биокатализаторов, разлагать такие материалы, как цемент, асфальт, железо, а стало быть, взлётные полосы, а также строения и танки противника.

Добродушный ван Акен возмущается плохим поведением американцев, так как Соединённые Штаты официально принципиально выступают против производства биологического оружия. Но очевидно, что эксперт не очень-то разбирается в человеческой природе, поскольку после того, как совсем недавно в земных недрах были открыты так называемые экстремофилы, то есть простейшие праорганизмы, обходящиеся без кислорода и способные жить в условиях сильного излучения, высокого давления и температуры, вполне естественно, что человек это взял на вооружение, в том числе и в военной сфере, подражая таким достижениям природы.

Я уже, наверное, сто раз повторил тезис, что технология в своём развитии является независимой переменной цивилизации. Эти слова пацифисты могут оплакивать, но кроме обеспокоенности ничего противопоставить им не смогут. Следует думать, что автокаталитические микросистемы, уничтожающие оружие врага, скрыто и тайно точащие его арсеналы, станут только одной из многих несуществующих ещё ветвей нанотехнологического древа, которое на наших глазах вырастает в лабораториях.

Из изданной недавно в Германии философской энциклопедии «Großes Werklexikon der Philosophie»[65] я узнал, что являюсь философом аналитического толка, в своих высказываниях приближённым к таким мыслителям, как Поппер, Рассел и в некоторой степени Шопенгауэр. Чтение текстов, посвящённых в этом энциклопедическом словаре моей особе, дало мне толчок для возобновления заброшенных некогда попыток зондирования будущего, называемых футурологией.

Как я уже повторял несколько раз и в разных местах, мои предвидения не указывали какую-то единственную дорогу, относящуюся к развитию технологии, но были скорее чем-то подобным путеводителю по Гималаям или – если кому-то это больше понравится – обширному перечню блюд большого ресторана. Оба эти сравнения следуют из того, что как посетитель ресторана не потребляет всех блюд из меню, так и человек, отправившийся в путешествие в горы, не взбирается на все вершины. Проще говоря, горные маршруты, так же как обеденные блюда, можно выбирать. Однако всегда имеется некая общая черта: для всех альпинистских экспедиций это восхождение на гору, а для посещений в ресторане – поглощение блюд. Таким образом, в каждой из этих областей определённым образом осуществляется выбор, в том числе и определённой схемы поведения.

После вышесказанного уже могу приняться за попытку футурологии. На основании событий, произошедших за последние несколько десятков лет на научном фронте, можно сказать, что перед нами вырисовывается реальная перспектива создания таких макромолекулярных соединений, которые будут иметь способность авторепликации и тем самым способностью к размножению проявлять возрастающее подобие типично биологическим процессам. О таких возможностях я мечтал ещё в шестидесятые годы прошедшего столетия, когда в книге «Сумма технологии» писал о выращивании информации. Пока ещё саморазмножающихся молекулярных систем нет, но мы уже наблюдаем возможность их появления в виде многомолекулярных объединений, которые стирают границу между мёртвой и живой материей.

То, что я представил, не является моим изобретением, но скорее сжатым изложением существующих концепций учёных и технологов на границе информатики, генетики, а что касается загадочных особенностей последствий – и грозной страны клонирования. В нюансы исследований в этих областях вдаваться не буду, но в мировой научной литературе уже можно найти диаметрально противоположные оценки будущих результатов подобного рода прогресса.

В то время, когда одни специалисты приветствуют головокружительные перспективы техносозидающего будущего с энтузиазмом, объявляя триумфальную победу над всеми беспокоящими человечество недомоганиями, вплоть до бессмертия усовершенствованного человека, другие эксперты видят в подобного рода прогрессе настоящую катастрофу для нашей цивилизации, называемую просто концом человеческого рода.

Такие диаметрально противоположные оценки не могут служить солидной базой для дальнейших научных исследований. Оптимисты призывают к как можно более широкому развёртыванию исследовательских работ; крайние пессимисты совершенно серьёзно требуют прекращения во всём мире всевозможных биогенетических и макромолекулярных исследований и в особенности ориентированных на создание всё более совершённого компьютерного оборудования. Когда первым представляется совершенно новая эра сверхчеловеческого развития, другие на той же дороге видят просто самоубийственный съезд в ад.

Раз уж я затронул такую насыщенную внутренними противоречиями тему, то добавлю свои три копейки. Я не верю ни в то, что мы сможем в ближайших поколениях преобразовать человека в супермена, к тому же ещё и бессмертного, ни в то, что какие-то намного превосходящие нас своими возможностями суперкомпьютеры сведут человечество в могилу. Отдаю свой голос в пользу пути, пролегающего между названными экстремумами, то есть считаю, что не будет всё так великолепно, как утверждают сторонники восхождения на вершину управляемой человеком автоэволюции, но также и возрастающие возможности электронных устройств не станут причиной гибели нашего вида.

Мне также кажется, что в любом предсказании будущего следует соблюдать меру. Возможностей перед нами много, поэтому мы должны действовать как опытный игрок в рулетку, ставящий фишки не только на какое-то одно поле, а на их предварительно выбранное количество. Такой совет кажется мне благоразумным, но очевидно, что он не имеет – потому что не может иметь – никакого влияния на дальнейший ход истории человечества. История непредсказуема и всё ещё открыта перед нами.

Довольно большое количество исследователей, занимающихся потенциальными возможностями генетической биологии, выражают и поддерживают предположения, что в области наших реальных возможностей лежит как создание запасных органов для человека, так и продление средней продолжительности жизни до ста лет. Уже говорят о проектах технобиологических устройств, называемых искусственными матками. Имеются даже оптимисты, уверяющие, что на границе медико-биологического прогресса виднеется реальное бессмертие человека.

Перспектива выращивания человеческих органов представляется правдоподобной, однако очевидно, что эффективная борьба со смертью невозможна. Специалисты-медики знают, что процесс биологического старения организма, который проявляется в изменяющейся с возрастом структуре мускулатуры, начинается ещё до 25-го года жизни.

Все полосатые мышцы состоят из двух видов волокон, из которых одни более короткие и способны сокращаться в быстром темпе, в то время как другие значительно длиннее, работают дольше и медленнее. Как выявили сравнительные исследования бегунов, марафонцы обладают, как правило, большим количеством волокон, работающих устойчиво и медленно, зато у спринтеров противоположная пропорция. С возрастом у всех людей неизбежным образом, ибо задано генетически, в мускулатуре происходят процессы детериорации, то есть постепенной атрофии – потери мышечной массы, при которой медленно сокращающиеся волокна начинают доминировать над волокнами, быстро сокращающимися.

Стареющий человек может замедлить потерю мышечной массы, но не может ни остановить этот процесс, ни изменить ухудшающуюся с течением времени пропорцию между медленными и быстрыми волокнами. В 80-летнем возрасте мускулатура человека составляет примерно 50 процентов от её состояния полувековой давности. Очевидно, что проблема снижения двигательной активности, хорошо известная как так называемое старческое одряхление, не следует только из потери объёма мускулатуры, потому что в некоторой степени параллельно происходят процессы торможения в центрах нервной системы, заведующей динамикой и статикой человеческого тела, в которых рулевым является мозг, а координатором движений – мозжечок. Одновременно происходит большое количество других ухудшений в функционировании организма.

Однако следует подчеркнуть, что сегодня медицина по крайней мере не отождествляет старение и старость с болезнью. Весь жизненный процесс, начинаемый зачатием, идущий через периоды эмбриональный, младенческий, детский, созревания, зрелого возраста, а заканчивающийся старостью, генетически запрограммирован у всех без исключения многоклеточных организмов, к которым безусловно относится и наш вид.

Предсказание небывалых успехов в вопросах продления жизни свидетельствует об элементарном невежестве в области биологии. Когда-нибудь такого рода органы, без чёткого функционирования которых нельзя жить, как сердце, почки, печень, поджелудочная железа и т. п., действительно удастся заменять новыми, выращенными путём клонирования и накопленными в банках человеческих органов, как-нибудь можно будет задерживать склеротизацию сосудистой системы и ухудшение нейронной структуры мозга, но, однако, всегда речь будет идти только о притормаживании в основном неотвратимых процессов.

Продление фазы поздней старости представляется, однако, менее желательным, чем обеспечение как можно более длительного существования организма в период полноценной зрелости. Зато мысль, что удастся продлить жизнь человека до каких-нибудь 200 лет, является абсурдом, потому что такого рода перемена потребовала бы полной перестройки нашей наследственной субстанции, что было бы равнозначно ликвидации вида Homo sapiens в таком воплощении, в каком его сформировала естественная эволюция на Земле.

Между видами имеются значительные различия в долговечности, причины которой ещё не очень хорошо выявлены. Мы, собственно, не знаем, почему крокодилы живут сто лет, лошади двадцать, а собаки только полтора десятка. В мире растений мы сумеем указать на представителей мафусаилова возраста по нашим меркам; к ним принадлежат американские секвойи – великаны, достигающие возраста 300 лет. Но что привело к такому большому разнообразию в вопросе продолжительности жизни – этого мы ещё не можем определить.

Начало и конец

В минувшем веке после неудач футурологии появилась поговорка, что ничего не изменяется так сильно, как будущее. Сейчас, однако, оказывается, что такой же закон применим и по отношению к прошлому. Причём в обоих этих случаях я имею в виду не то, что скрыто за десятилетиями, и даже не то, что составляет историю человеческого рода. Наши амбиции выросли до такой степени, что мы пытаемся расширить знания о рождении Вселенной и, одновременно, предсказать её дальнейшую судьбу.

Исследование явлений, произошедших более 15 миллиардов лет назад, – нелёгкая задача, и поэтому различные космогонические гипотезы постоянно конкурируют между собой, пытаясь установить, что было вначале. В последнее время осмелевшие исследователи даже начали предлагать довольно фантасмагорические концепции, представляя картины того, что было ещё раньше. Одно из последних таких предположений гласит, что вселенные во множественном числе могут следовать поочерёдно друг за другом, хотя не совсем известно, в каком супервремени это могло бы происходить, поскольку каждый космос должен иметь собственное время как ограничитель его существования от вспышки до угасания в чёрное небытие.

История нашей Солнечной системы (особенно планеты Земля) как элемента вселенской громады – более проста для выяснения. Мы знаем, что наше Солнце, поддерживающее жизнь на Земле, разгорелось за много миллиардов лет до её зарождения. Солнце, как атомный пожар, сжигает водород, превращая его в гелий. По меньшей мере, ещё от полутора до двух миллиардов лет будет пылать солнечный огонь, разогревающийся в течение каждых ста миллионов лет так, что наша родная планета будет за этот период нагреваться примерно на один градус по Цельсию.

Когда Солнце преобразует почти весь свой водород в гелий, оно превратится в так называемого красного великана. Прежде чем оно поглотит огнём ближайшие планеты, такие как Меркурий и Венера, средняя температура на Земле достигнет 1800 °C. В результате этого океаны закипят и испарятся. Образовавшийся из них водяной пар разложится на кислород и водород, который улетучится в космическое пространство. Очевидно, что всё живое погибнет значительно раньше. У земной цивилизации впереди ещё много миллионов лет существования, если она сама себя не погубит в результате одного из смертоносных военных столкновений, к которым имеет такую слабость.

Можно предположить, что состояние Земли, полностью уже мёртвой, не очень должно нас интересовать. Однако же учёные не могут ограничиться исследованиями до момента гибели жизни. По данным новейшего астрофизического моделирования, последующая судьба нашей омертвевшей планеты не поддаётся однозначному определению. Дело в том, что Солнце излучает энергию за счёт своей массы, и поэтому сила его гравитации будет ослабевать. Если это так, то Земля, всё слабее притягиваемая Солнцем, будет от него отдаляться, в результате чего она может оказаться за пределами красного солнечного великана, даже если его диаметр составит 300 миллионов километров. Утешение от этого, правда, небольшое, поскольку даже нетронутая разбухшим Солнцем жизнь на Земле должна исчезнуть.

Другие модели, однако, показывают, что окончательная судьба планеты сведётся к тому, что она будет по спирали проваливаться в красное Солнце и тем самым подвергнется окончательному уничтожению. Конкурирующие между собой гипотезы не дают нам однозначного описания будущего нашей планеты и сходятся только в одном пункте: уже через 700–800 миллионов лет начнут погибать растения, что повлечёт за собой смерть всех видов животных. Жизнь развивалась на Земле неполных четыре миллиарда лет, срок же, в течение которого она сможет ещё существовать, намного короче.

Мы не должны очень уж беспокоиться отдалённой на миллионы лет перспективой земного бытия, поскольку терзающие нас проблемы существования накапливаются уже на наших глазах. Какое-нибудь определение очерёдности событий замирания земной жизни не кажется вопросом особенно срочным, но мы можем с уверенностью заявить, что так же, как бытие зародилось в виде бактерий, способных существовать миллиарды лет в тяжелейших условиях, точно так же бактерии будут последним поколением живых организмов, существующим глубоко под поверхностью высохшей и выгоревшей планеты, пока и они не распадутся на атомы от солнечного жара. Квинтэссенция вышеприведённого описания проста: всё, что имело начало, имеет также свой конец.

Помещённая в подзаголовке рапорта [ «Конвергенция технологий и улучшение человеческой жизнедеятельности», подготовленного Национальным фондом науки США в рамках программы «Национальная инициатива в области нанотехнологии», 2002 год] аннотация содержания охватывает все в настоящее время модные направления исследований в области точных наук: нанотехнологию, биотехнологию, информационные технологии и эпистемологию, называемую сейчас когнитивистикой. Прежде всего следует заметить, что амбиции отдельных притоков технологического бассейна без сомнения гораздо большие, нежели шанс на их осуществление. Можно отметить, что среди авторов проекта немного учёных высочайшего класса, поэтому в целом необходим ещё и критический анализ. Проходящее красной нитью убеждение, будто бы взаимодействие технологий будет способствовать улучшению человека как индивидуума и члена социума, – это явное перенесение образа супермена из мифологии современной американской культуры. Американцы имеют явную склонность к наивной уверенности, что сформированное за миллионы лет поколение гоминидов можно усовершенствовать путём технологических доработок, что представляется более близким к благородной мечте, нежели к яви. В шестидесятые годы прошлого века мы пережили поражение футурологии, которое на некоторое время притормозило прогностические устремления во всех науках. Убеждённость, присутствующая в упомянутом рапорте, будто бы великие достижения будущего можно запланировать, разработать программы их свершения и осуществить, – это для меня является очередным воскрешением уже угаснувших иллюзий. Это конечно не значит, что ничего не удастся достигнуть во всех перечисленных областях. Однако взаимодействие узких отраслей знаний будет способствовать получению как таких результатов, которые сейчас можно ожидать, так и таких, о которых сейчас сказать что-нибудь вразумительное невозможно.

Самой серьёзной проблемой ядерной энергетики является не безопасность реакторов, а вопрос постоянного, что значит на протяжении десятков тысяч лет, хранения радиоактивных отходов. Никакие виды металлов, кроме золота, не являются совершенно не подвергающимися коррозии. В последнее время созданы так называемые суперкерамические изделия абсолютной прочности и устойчивости к излучению, но их стоимость (несколько десятков тысяч долларов за полкилограмма) делает этот материал пока недоступным.

Лихорадка, вызванная революционным биологическим открытием, каковым стала расшифровка человеческого генома, в последнее время несколько утихла. Оказалось, что надежды, возлагаемые на скорое предотвращение дефектов наследственности, различных заболеваний, а также усовершенствование как растений, так и животных (во главе с человеком), столкнулись с многочисленными, абсолютно неожиданными преградами. Большим упрощением было сравнение генного алфавита клеток с плодотворящей потенцией развития, и потому большинство преждевременно начатых экспериментов и попыток завершилось фиаско.

Сенсационные новости о клонировании людей или только животных уже сошли с первых страниц массовых журналов. Далее без излишнего шума ведутся работы учёных, направленные на изучение и освоение процессов наследственности. Афористически можно сказать, что созданные Природой процессы эмбрионального развития являются, в соответствии с мерками сегодняшних человеческих возможностей, недосягаемыми по своим результатам, но одновременно удивительно беспорядочными, ибо рекомбинации генов и их регулятивных центров – согласно критериям нашего планирующего и проектирующего мышления – как будто бы перемешаны и кое-как размещены в наследственном веществе. Мы всё ещё немного знаем о том, какие группы генов отвечают за долгую и здоровую жизнь, а какие гены являются так называемым биологами мусором и мы должны стараться их устранить из процессов развития.

Надо отдавать себе отчёт, что в этой новой сфере, когда-то названной мною «плодотворящей инженерией», мы всё ещё неуверенно занимаем стартовые плацдармы, которые перейдут – быть может – в более успешное доминирование человека над жизнью и смертью пока что только в неопределённом будущем. Манипулирование наследственностью требует не только более совершённых знаний, но и совершенно новой биоинженерной практики. Сейчас много говорится и пишется о молекулярном строительстве, именуемом нанотехнологией. Преданные ей энтузиасты не всегда отдают себе отчёт в том, что до сих пор главным аргументом необыкновенной пользы нанотехнологических работ являемся мы сами, поскольку мы появились и существуем благодаря особому взаимодействию атомно-молекулярных процессов.

Дуглас Хофштадтер совместно с группой специалистов, увлечённых конструированием искусственного интеллекта, написал книгу, насчитывающую более пятисот страниц, которую я в меру тщательно пролистал[66]. Труд этот, полный глубоких рассуждений, основанных, разумеется, на анализе колоссального количества работ, пытающихся наделить компьютеры интеллектуальными способностями человека, изрядно меня измучил. Поэтому, чтобы ознакомиться быстрее, я сразу обратился к последнему разделу, рассчитывая, что в нём окончательно и ясно представлены возможности организации разума в машине. Увы, квинтэссенция этого толстого тома представляет всё ещё очень отдалённое будущее, в котором интеллект, сформированный из электронных элементов, станет действительно неотличим от того обычного, который имеется у нас в головах.

На полях этого кропотливого труда, который по сути является антологией, объединяющей достижения множества учёных, могу отметить, что давно, лет сорок назад, мне уже представлялось, какой может быть дорога в направлении искусственного интеллекта. Я считал, что очередные этапы приведут в конечном итоге к такой имитации души в машине, которую всё трудней будет отличить от человеческого опыта, или, говоря немного иначе, что в соответствии с господствующей в нашей технологии главной тенденцией, заключающейся в стирании различий между искусственным и естественным, появится почти соприкосновение мысли живой и сымитированной.

Уже не представляет серьёзных трудностей запрограммировать для компьютера как синтаксические правила, так и богатый словарный запас. И как бы параллельно появились попытки публикации текстов, будто бы созданных компьютерными программами. Действительность, однако, прозаична. Компьютер сумеет создать формально безупречную бессмыслицу, из которой человек, следящий за печатаемым результатом, сможет извлечь более или менее осмысленные фрагменты текста, будто изюм из булки. При этом остаётся характерной своего рода безнаправленность псевдоповествования, напоминающего пьяницу, двигающегося неуверенно и неустойчиво. В текстах такого рода, бездушно выдаваемых машиной и выборочно отсеиваемых человеком, не прослеживается ни единой путеводной мысли или хотя бы сюжетного хода.

Несколько лучше обстоит дело с машинными рисунками или с фрагментами музыки, или, в конце концов, с достаточно простыми математическими доказательствами, которые удаются неплохо, поскольку залогом их успеха, как правило, является логичный и жёстко формализованный порядок. Однако всё то, что действительно свидетельствует о нашей интеллектуальной жизнедеятельности, то есть цель разговора, направление мысли, её смысловая ясность и, прежде всего, поддающийся определению способ управления волей, во всех этих искусственных продуктах отсутствуют. Nota bene характерно, что уже сорок лет назад была реализована программа, которая с успехом (даже у психиатров) подражала типичному способу мышления параноика. Ибо его мышление сильно ограничено из-за нарушений монотематического центра.

Одна из первых программ, подражающая человеческому разговору, спроектированная профессором Вейзенбаумом и названная «Элизой», умела неплохо вводить в заблуждение многих простодушных собеседников. Суть именно в том, что если кто-то с нами разговаривает, мы непроизвольно готовы принять его за человека. На этом фоне может возникать так называемый «эффект Элизы», который сводится к приписыванию фразам, в действительности бессмысленным, некоей, может и не совсем понятной, разумности. Впрочем, каждый, кто имел дело с современными поэтическими текстами, лишёнными всякой взаимосвязи, насыщенными неоднозначными ассоциациями, отдаёт себе отчёт в том, как иногда трудны и даже бесплодны усилия по их пониманию. Поэтому немного парадоксально, но человек, который не позволяет языковому тексту идти прямой дорогой, непроизвольно придаёт хаотичным фразам такой смысл, которого они, возможно, вовсе не содержат. Механические сочинения могут отвечать нашим требованиям восприятия благодаря тому, что у нас остаётся неосознанное предположение об их человеческом авторстве. В результате этого неимоверно насыщенная преградами задача имитации плодов разума распадается не только на проблемы пассивной, без сомнения, машины, но также и на проблемы, связанные с нашим активным и неустанным стремлением к пониманию всякой, хотя бы и мельчайшей, частицы мира.

В последние годы размножились гипотетические концепции, пытающиеся охватить и понять совокупность всего, что существует, а именно космос. Поочерёдно и параллельно возникали различные космогонические варианты, как например, Поливерсум, называемый также Мультиверсум, то есть такое скопление вселенных, которое выросло, словно целая связка мыльных пузырей, выдуваемых из соломки. Появилась также идея космосов, появляющихся последовательно друг за другом, и тем самым представили время, которое как будто бы возвышается над очередными возникающими и проходящими универсами. Здесь в качестве простейшей модели напрашивается нитка жемчуга. Самая модная вариация, любимая космологами, это плоские миры, путешествующие рядом друг с другом, параллельно, словно мембраны, и потому называемые сокращённо бранами. Когда одна такая брана сталкивается с другой, тогда и возникает вселенная, подобная нашей.

Но ненасытным космогоникам всех этих вариантов было ещё недостаточно, пока, наконец, один математически подкованный физик по фамилии Вольфрам не выступил с новой теорией. Её можно изложить двумя словами: КОСМОС ЭТО КОМПЬЮТЕР. Причём это компьютер с чрезвычайно дальновидной программой, которую Вольфрам редукционно моделирует, ссылаясь на так называемые целлюлярные, то есть клеточные автоматы. По сути дела происходит так, что первоначально, исходно хаотически разбросанные клетки проявляют склонность к постепенному объединению в организованные формы. Приходится принять возможным многообразие компьютеров-космосов, которые генерируют системы и подсистемы различной формы и рода, вплоть может быть до жизнеподобных форм.

Идея, лежащая в основании всей этой гипотезы, не является абсолютно новой, поскольку известно, что различные стихийно разбросанные материальные элементы с течением времени имеют склонность к созданию упорядочиваний. Критики Вольфрама говорят, что столь простым методом нельзя объяснить все события и явления в любом масштабе, поскольку, например, существующее даже миллиарды лет смешивание музыкальных ключей, нотного стана, а также нот никогда не сгенерирует нам мазурок Шопена. Если бы даже в каком-то микроскопическом объёме воздуха его атомы сложились в партитуру, то и так сразу же вновь разлетелись бы в абсолютный беспорядок. Излагая вышесказанное, я вспомнил, не без улыбки, мой гротескный рассказ[67] из книги «Кибериада», в котором речь идёт о смыслах, значащих нечто понятное, которые возникают благодаря абсолютно случайным столкновениям атомных частиц, но которые сразу же распадаются в абсолютные бессмысленности.

Книга, которая, насколько я знаю, ещё не написана, может стать объёмным трудом под названием «Технология как несчастье человечества». О пользе, которую технологические достижения принесли нам, особенно в последние столетия, сказано довольно много. Также множество текстов, леденящих кровь в жилах, специалисты посвятили представлению угроз и катастроф, вызываемых применением плодов технологии в военных целях. Значительно меньше (а возможно, крупных нет вообще) появилось трудов, посвящённых обратной стороне тех технологий, которые принесли людям особенно много пользы.

Как правило, появление новых технологий всегда представляется как луч света. Энергия, черпаемая в природе, должна заменить тяжёлый труд людей и животных. Всевозможные виды транспорта, начиная от железнодорожного, через автомобильный до уподобляемого птицам в воздухе, должны были уменьшать, облегчать и смягчать всеобщие трудности и проблемы. Однако чем более массовыми становилось распространение новых технологий, тем более явственно проявлялась их обратная сторона.

Моторизация разрушает пейзажи, отравляет атмосферу, проблемой стала парковка автомобилей, самолёты начинают сталкиваться в воздухе по причине нынешней частоты полётов. Благодаря объединённым усилиям работающих сегодня на нашей планете технологий температура на Земле изменилась так, что воздушные потоки, ураганы неимоверной силы, и одновременно высохшие пространства начали беспокоить людей, хотя ещё век назад им это было неизвестно. Всё больше новых вредных последствий обнаруживается даже в действии лечебных средств, которые должны бороться с болезнями и поддерживать здоровье.

Существует в некоторой степени отдельный тип технологий, которые я назвал бы крайними, как, например, высвобождение атомной энергии или освобождение людей от вековечной власти гравитации. Возможными стали и испепеление жизни на Земле, совершаемое человеческой рукой, и космонавтика, приводящая к другим планетам нашей системы. Впрочем, упоминание о ядерных угрозах бессмысленно, так как этим заполнены все библиотеки. Тривиальны также попытки описать возможные смертельные последствия удобных со многих сторон путешествий самолётами. Но в последнее время мы узнали и о том, что пользующиеся воздушным транспортом люди подвергаются усиленному и вредному воздействию космических лучей.

Кроме этого, особым образом проявились результаты всеобщего ускорения, вызванного развитием технологий. Эпидемию СПИДа, многие десятилетия тлевшую на нашей планете, вследствие быстро развивающейся транспортной связи между континентами рассеяли по территории всего земного шара. Одним из самых больших (и наиболее громко рекламируемых) достижений конца прошедшего столетия явилась всеобщая доступность информации и необычайно простой способ её передачи, опасные стороны чего стали выявляться лишь теперь. Американские средства массовой информации в виде особого мазохизма информируют нас не только о том, как сети типа Интернета уже способны отравить нам жизнь, но также и о том, каким ужасным способом они будут способны поражать цивилизацию по желанию террористов.

Отдельно можно написать книгу, посвящённую технологиям, некогда разработанным, и даже детально, но никогда не реализованным. Приблизительно девяносто лет тому назад уже были придуманы прототипы современных средств передвижения только на одном рельсе, причём не благодаря присущему велосипедистам умению удерживать равновесие, а вследствие оборудования вагонов беспрерывно вращающимися гироскопами. Было даже подсчитано, сколь значительно сократятся издержки железнодорожного транспорта в результате перехода на одноколейку. Другим, также глубоко проработанным проектом, были городские дороги в виде транспортёров, движущихся непрерывным образом параллельно один другому, при этом с перрона следовало вступить на медленно движущийся транспортёр, с него перейти на следующий, движущийся в два раза быстрее, и эти действия можно было бы продолжать на следующих транспортёрах. Ненадёжность как гироскопов, так и быстроходных транспортёров очевидна, и эти изобретения повлекли бы за собой жертвы, которых счастливо нам удалось избежать.

Возможно, совершенно отдельной книгой должна стать энциклопедия чудесных и выдуманных технологий, которая, уверен, могла бы стать томом значительного объёма. Технический прогресс принёс нам много пользы, не меньше вреда, нулевой же баланс фигурирует исключительно при суммировании прибылей и потерь для технологий придуманных, но никогда не внедрённых в жизнь.

Утверждение, что технология является независимой переменной цивилизации, требует более подробного объяснения. Доисторическое начало технологии можно отождествлять с первыми камнями, обработанными как инструменты. Кривая роста технологии поднималась вверх сначала очень медленно, через неолит, эру бронзы, а потом железа. Бурные изменения в этом процессе произошли лишь тогда, когда сила мускулов, ветра и текущей воды была заменена на механических коней эпохи угля и пара. Можно заметить, что у отдельных этапов технологического развития всегда был достаточно регулярный ход, состоящий из начала, периода развития и заката.

Технологии уже забытые, вышедшие из употребления при желании можно вернуть к жизни, например, производя инструмент из бронзы, а из стали – дамасские сабли. Они, однако, не очень-то были бы пригодны для какого-нибудь практического применения, то есть – как мы говорим сейчас – не имели бы спроса на рынке. В современную эпоху бурно развивающиеся технологии в принципе необратимы, подобно тому, как невозможно закрыть уже сделанное открытие. Так происходит, например, с атомной энергией, с многочисленными направлениями развития механизированного транспорта, в последнее время – с биотехнологией, новейшим достижением в области человеческой деятельности.

Отдельно следует добавить, что применение определённых технологий бывало для людей как полезным, так и роковым. Здесь проходит линия раздела между плодами технологии, ценными из рыночных соображений, то есть преимущественно используемых в мирных целях, и продуктами военного назначения. Предлагаемые технологии развиваются, потому что имеют покупательский спрос, зато милитаризация создаёт, как правило, материальную и финансовую нагрузку для государственных бюджетов. Правда, её задачей должна быть охрана граждан, но связана она с необходимостью огромных расходов.

Устаревшие технологии в виде репрезентативных произведений находят своё место только в музеях. Кроме того, время от времени происходят попытки преждевременного внедрения новых идей. В последнее время, на переломе XX и XXI веков, началось вторжение разнообразных технологий в жизненные процессы, а говоря точнее – в наши человеческие организмы. Некоторые шумно объявляемые премьеры достижений биотехнологии подобно, например, клонированию пока не оправдали возлагавшихся на них надежд.

Недавно средства массовой информации облетела сенсационная весть о том, что коллектив учёных сумел сформировать из нуклеотидных фрагментов, описание которых каждый может скачать из Интернета, реально функционирующий вирус. Как известно, вирусы – неживые организмы, потому что они не проявляют типичных биологических черт, с обменом веществ во главе. Их даже можно, как вирус табачной мозаики, кристаллизовать. Лишь проникнув внутрь живого организма, они в некотором роде переставляют стрелки процессов таким образом, что жизнь – вместо того, чтобы защищаться от нападающих, – становится их самоубийственным репликатором.

Пока по интернетовской рецептуре удалось составить и получить только вирусы с наиболее простым строением. Их вирулентность, то есть способность к атакам и повреждению клеток, экспериментально была подтверждена на мышах. Первый маленький шаг в направлении синтеза нуклеотидов, базирующегося на цепочках, сделан. Сразу же появились предостерегающие статьи о том, как легко грозные микробы можно будет получать не только в очень специализированных лабораториях, а почти в домашних условиях. Это стало бы очередным рикошетом, когда биологическая технология могла бы стать на службу терроризму.

Данная ситуация является достаточно типичной и повторяющейся в процессе развития различных ветвей технологии. Невинное, безмерно много обещающее начало способно иметь печальные и даже смертельные последствия. Как транспорт, так и современная медицина с её оснащением и фармакологической базой, равно как и атомная энергетика, и распознавание и декодирование основ нашей наследственности явили нам уже своё грозное обличье. Однако, как я подчеркнул заголовком, мы не сможем уже сойти, а тем более свернуть с этой дороги, усеянной пользой и опасностями, на которую мы вступили уже очень давно.

XXI век обещает быть эрой перегруппировки больших союзов, и вместе с тем расторжения существующих, поскольку политики больше заинтересованы в удержании при власти, чем в верности заключённым договорам и обязательствам. Таким образом, могут расходиться интересы правителей с интересами подвластных им обществ.

Как известно, только тот игрок, который приступает к игре, располагая солидным капиталом, имеет шанс покинуть Монте-Карло с каким-нибудь выигрышем. Его стратегия должна быть простой. После каждого проигрыша он удваивает ставку, и благодаря своим финансовым резервам ему наконец-то удаётся оказаться в выигрыше. Подобной схемой можно воспользоваться, задавая вопрос, почему Космос такой огромный и при этом безжизненный.

При такой постановке вопроса прародительницы жизни – звёзды – должны обеспечить целый ряд особых условий, чтобы вокруг них образовались туманности, где могли бы выкристаллизоваться планеты, из которых лишь на немногих сможет стартовать процесс биогенеза. Иначе говоря, наполненный звёздами Космос – это игра, в которой подавляющее большинство звёзд обречено на проигрыш – бесплодие.

Высказываясь 30 лет назад по случаю советско-американской конференции в Бюракане, я предположил, что во Вселенной должны быть какие-то особые места, где может зародиться жизнь, но не мог в то время такие места назвать. Теперь нам уже известны «клетки на игровом поле», которым являются звёздные скопления, обречённые на вековечную мертвенность бесплодия с вероятностью 90 %. Самые старые галактики являются эллиптическими, в которых очень мало межзвёздного газа и не образуются молодые звёзды с типичной для них историей и судьбой. Эти эллиптические галактики – космические реликты, и поэтому ничего жизнетворящего в них произойти не может.

Зато наибольшая вероятность появления жизни присуща таким местам, в которых – и неслучайно – вращается в Млечном Пути наше Солнце: в рукавах спиральных туманностей. Точнее, в так называемом коротационном круге, где звёзды достаточно далеки от горячего центра галактики с жёстким излучением и скорость вращения звёзд совпадает со скоростью вращения рукавов Галактики, так что жизнь не подвергается опасности сильного излучения и столкновения с астероидами.

Представленное мной положение является чисто натуралистическим. Это означает, что малая вероятность биогенеза – как необычайное исключение из правил – противопоставляется громаднейшей конструкции Вселенной. В таком представлении отдельные звёзды служат как бы ставками, обречёнными на проигрыш с точки зрения вероятности появления на них жизни, которая может возникнуть в исключительно специфических и редко возникающих условиях. Кроме того, закон Монте-Карло, утверждающий, что «банк всегда выигрывает», справедлив и применительно к Космосу, потому что – как сказал в XX веке писатель и философ Олаф Стэплдон – «звёзды создают человека, звёзды его и убивают».

Особый вопрос, однако, состоит в том, ограничится ли выигрыш жизни самой низкой ставкой – бактерийной формой, или же – что несравнимо реже – через миллиарды лет непрерывного обращения вокруг материнской звезды из бактерий образуются многоклеточные организмы вместе с необычайно удивительным человеческим видом. Этот последний вариант является уже гораздо менее правдоподобным, чем угадывание игроком в рулетку одного номера несколько раз подряд. Упрощённо можно сказать, что во Вселенной число околозвёздных планет, на которых может возникнуть жизнь, в миллионы раз больше, чем доля тех, на которых по прошествии эонов появятся разумные существа, способные создать цивилизацию.

При этом созидающие цивилизации земного типа не могут рассчитывать на бесконечное существование в космическом масштабе. Когда Солнце израсходует запасы водорода, поддерживающие его энергию, оно, превратившись в красный гигант, поглотит своим краем нашу планету. Упомянутый Стэплдон в своём романе «Первые и последние люди» нарисовал картину переселения человечества на планеты нашей системы, располагающиеся всё дальше от разбухающего Солнца. Такого рода переселение человеческого сообщества представляется мне несбыточной фантазией. Недавно появился проект исхода на Марс. Эта планета, как показали последние астрофизические исследования, около южного полюса содержит запасы замёрзшей воды, и её присутствие натолкнуло авторов внеземной экспансии на мысль не столько о переселении, сколько о возрождении жизни на Марсе путём восстановления утраченной атмосферы, содержащей кислород.

Не знаю, будет ли этот план когда-либо осуществлён. Знаю только, что его стоимость будет в тысячи раз больше, чем все инвестиции и все расходы, которые тратит человечество на беспрерывно ведущиеся войны.

Во время войны за освобождение Кувейта, захваченного Саддамом Хусейном, Ирак произвёл атаку на Израиль (через территорию Иордании) ракетами типа «Скад». Американцы поставили израильтянам системы-перехватчики «Патриот», которые должны были поражать иракские летающие объекты. Пока продолжались военные действия, американская сторона очень лестно отзывалась о точности своих «Патриотов». Только по окончании действий на этом военном театре появились сведения, что средства американской противоракетной обороны проявили себя не лучшим образом.

Эта область военной технологии была многообещающей ещё во времена Второй мировой войны, когда именно американцы применили против самолётов снаряды типа proximity fuze[68]. Высокая эффективность поражения летающих целей была заслугой этого оружия нового типа, которое не обязано было поражать намеченные цели напрямую, но взрывалось при непосредственном приближении к ним.

Дальнейшая история противоракетного оружия типа «Патриот» – это уже современная история. Новейшее поколение, которое должно действовать не вблизи подлетающего баллистического объекта, а поражать его непосредственно, предполагается производить в соответствии с намерением администрации Буша создать пресловутый противоракетный щит. Очевидно, что я не единственный и не первый, кто подверг сомнению возможность попадания одной ракетой в другую.

Каждый последующий эксперимент стоил свыше ста миллионов долларов. В конце концов, после инвестирования многих миллиардов в проект совершенствования противоракетных «Патриотов» и после года экспериментальных запусков оказалось, что результат преимущественно неудачный. Поэтому Пентагон решил отложить работу над боевыми средствами такого типа ad Kalendus Graecas[69].

Сторонники этой военной стратегии, рождённой ещё во времена президентства Рейгана и получившей название «звёздные войны», уверены, что если дело дойдёт до реального нападения, или баллистического обстрела Соединённых Штатов странами из так называемой оси зла, то окажется, что количество попаданий в ракеты будет превышать количество промахов. Американцы всегда были склонны к инвестированию миллиардов долларов в неудачные военные проекты. Идея, лежащая в основе звёздных войн, сама по себе благородна, но практика показывает, что необычайно трудно попасть пулей в пулю, даже в условиях специально запрограммированных экспериментов.

Сейчас сторона, атакующая Соединённые Штаты, не обязательно должна запускать межконтинентальные ракеты, оснащённые исключительно ядерными снарядами. Речь идёт уже о различных вариантах химического или биологического оружия. Чтобы ещё более осложнить успешное поражение таких ракет, можно одновременно в массовом количестве запускать и невооружённые бутафории.

Суммирование всех этих проектов, имеющих уже исторические корни, показывает, что концепция противоракетной защиты все ещё пребывает в области мечтаний президента Буша и его команды. Впрочем, 11 сентября прошлого года показало, как относительно скромными средствами можно поразить первую супердержаву нашего мира.

Сложившаяся ситуация требует значительно более реалистического подхода к сохранению превосходства Соединённых Штатов, так как количество тактик, с помощью которых можно поразить США в соответствии с доктриной «асимметричной стратегии», неисчислимо. История писем, содержащих специально подготовленные споры сибирской язвы и рассылаемых среди жителей Соединённых Штатов, кроме всего прочего показала, что не время заниматься атаками из далёкого орбитального пространства, в то время как при помощи какого-нибудь пакета или чемодана можно поражать американское общество контрабандно ввезёнными вирусами или бактериями.

Просто мы живём во времена, когда стопроцентную безопасность обеспечить не удастся даже в случае с Америкой, отделённой от остального мира двумя океанами. В самих Соединённых Штатах находится уже укоренившаяся там диаспора арабского происхождения, насчитывающая свыше трёх миллионов человек, положение которой после атак на манхэттенские башни стало достаточно неуютным. Большинство американцев воспринимает это арабское население очень недоверчиво, считая его потенциальной пятой колонной. Организован надзор над отдельными его представителями, что тем самым уменьшило для них свободы, конституционно равно гарантированные всем гражданам США.

Всё чаще мы являемся свидетелями умирания существующих технологий и одновременно развития новых, которые вытесняют те, предыдущие, и сразу обещают неизвестные до сих пор возможности. И очень быстро эти технологии затягивают нас в свои разрастающиеся мощности, демонстрируя при этом, что добро и зло в них неразделимы. Интернет – это последнее из таких многообещающих и захватывающих решений, ибо сближает людей и одновременно отдаляет их друг от друга. Никогда ещё такие темпы развития и умирания технологий не были даны людям.

Всё, что Природа создала на поверхности Земли, удаётся встроить в человеческую цивилизацию. Зато всякий раз, когда люди берутся за изменение существующего до сих пор положения вещей, это плохо заканчивается. Примеров множество: регулировка рек даёт паводковые последствия, а осушение болот около Москвы вызвало бесконечные пожары торфяников.

В научно-популярной прессе царит большая толчея. Модные темы статей касаются чёрной материи в космосе, определённых особенностей реликтового излучения, фатальных для всего человечества последствий потепления климата, разочарований, связанных с постоянным ускользанием вируса HIV из фармакологических ловушек. Другим большим разочарованием являются преграды на пути нанотехнологии, возникшие вследствие того, что элементы процессов столь малы, что отдалённые друг от друга на 300 атомов изолирующего слоя они начинают квантовые прыжки, ведущие к замыканию.

Однако, поскольку не хватает абсолютно свежих идей и концепций, наиболее смелые авторы, стремящиеся заполучить почётные позиции американских профессоров, открывают новую категорию сомнительных идей. Особенно поразила меня одна учёная дама из США, заведующая кафедрой философии, которая написала и опубликовала значительное по размерам исследование одной из самых важных проблем познания. А именно, она объяснила, что длящаяся тысячелетия дискуссия о феномене человеческого сознания и его отношении к материальным процессам, происходящим в мозге, является, собственно говоря, одной большой гипостазой[70]. Сознание – как утверждает госпожа профессор – не существует, что легко узнать, поставив любого человека на пороге меблированной комнаты и попросив его, чтобы он сказал, что видит. Так вот, никто в ответ не заявит: «Я осознаю, что вижу меблированную комнату»! Каждый скажет попросту: «Я вижу меблированную комнату». Сознание здесь «привязано» потому, – говорит американка, – что нам это позволяет наш язык. Мы не только познаём, то есть получаем внеязыковую информацию из окружения, но также можем направить от себя информацию этому окружению.

Так называемое сознание есть, таким образом, необходимая вставка, которая должна якобы свидетельствовать о духовности жизни мысли, в то время как на самом деле никакая центральная нервная система, а следовательно, и человеческий мозг, не в состоянии получать и перерабатывать всю поступающую информацию. Тем самым неизбежно наличие системы селекции или же отсева, помещённой в мозге, которая работает так, что появление определённых вещей мы отмечаем, зато другие остаются вне воспринимаемой и отбираемой информации.

Поразительно сходство процессов подобного рода у всех высших животных. Зато у нас в философии, как это заметил ещё Людвиг Витгенштейн, полно парадоксально сплетённых, запутанных суждений, которые следуют из злоупотребления тем даром, который отличает нас от всех других созданий, а именно даром речи.

Когда слон, тюлень, собака или кот смотрят на своё окружение, то они остаются на уровне самостоятельно обработанных их мозгом поступающих от их органов чувств данных. Однако они не в состоянии эту обработку приложить к какой-либо внечувственной матрице. Зато у нас есть язык, который с нами, легкомысленными, проказничает. Что именно это значит, – спрашивает цитируемая дама, – что кто-то что-то осознаёт? Это попросту значит, что он что-то видит, замечает, делит на категории, размещает в нужном месте своего спектра познания мира.

Чем лучше будет развиваться нейрофизиология познания, тем чётче можно будет удалять из описания умственных процессов вставку, называемую сознанием. Сильно упрощённым модулем разума, работающего как приёмник и селектор информации, является сетчатка наших глаз. Только центр, называемый жёлтым пятном, видит действительно остро, зато окружение, построенное из палочек и колбочек, этой способности лишено.

Вся представленная тут редукция сознания и сталкивание его в область фиктивных существований, что подчёркивает древнее деление мира мысли на дух и тело, принимается, безусловно, очень критически. Я не уверен, получит ли работа этой американки широкую известность. Признаюсь, что при первом чтении выдвинутый ею тезис выглядел излишним упрощением, однако позже показался мне наброском некоего познавательного пути в будущее.

Один плюс можно записать на счёт этой госпожи философа. А именно, она смогла радикально устранить из строения нашего знания весьма поседевшую дилемму двойственности, какую должно составлять функционирование разума, один раз наблюдаемое изнутри каждой отдельной личности, а другой раз снаружи. Суть может и правда слишком примитивна, но, однако, соблазнительна как перспектива отдалённых в будущем исследований, которые объяснят нам, действительно ли язык чаще может заслонить нам мир, чем помочь добраться до его объективного существования.

Я думаю, что прошедшее столетие будет названо будущими историками Веком Тоталитаризмов. Зато это, у начала которого мы стоим, может получить имя Эпохи Терроризма. Ни первый, ни второй способ «ручного управления» человеческими массами не принёс человечеству ничего, кроме огромных гор трупов. Эта борьба то ли тиранов, то ли личностей с обществами не приносит славы виду Homo sapiens. Не много этого своего разума человек сможет применить.

Автогонщик по фамилии Раэль встретил зеленоватого космического пришельца ростом с малого ребёнка. Пришелец этот на французском языке рассказал ему, что люди были созданы в лаборатории 25 тысяч лет назад другими пришельцами, его ближними. Кроме этого, упомянутые пришельцы клонируют после смерти представителей Homo sapiens, выбранных за примерное поведение. Раэль положил начало секте так называемых «раэлитов», которые сейчас объявили, что клонировали ребёнка. Нет таких глупостей, в которые люди были бы не в состоянии поверить.

В наше время любая вновь возникающая технология вносит немалую сумятицу, обещая множество вещей и благ, которые, скорее всего, не будут реализованы. Что уж тут говорить о технологии, проникающей в саму суть человеческой жизни, каковой является клонирование. Следует, однако, сохранять трезвость и спокойствие, и не только относительно сенсационных заявлений сект, утверждающих, что уже клонировали человека и что за этим последуют очередные эксперименты с человеческими существами. В любом случае нужно, прежде всего, тщательно изучить правдивость таких заявлений. Это действительно очень трудоёмко, но в полной мере возможно. Ребёнок должен иметь такой же геном, как у матери или, скорее, как у мнимой матери, поскольку нет ничего более простого, чем показать пищащего новорождённого и заявить, что именно он был клонирован.

Врачи-биологи, занимающиеся выращиванием заменителей органов, основанном на использовании материнских клеток, не должны поддаваться панике из-за законодательных запретов, препятствующих занятию любой технологией клонирования. Несомненно, мы пройдём через период громогласных и ложных заявлений о клонировании детей. Я задумываюсь только над тем, можно ли шумно рекламируемые операции по созданию детей путём клонирования подвести под статью обвинения в обычном мошенничестве. Аферисты, жаждущие дешёвой славы и признания, будут тогда чувствовать опасность, поскольку создание лживых историй о мнимо выполненных успешных операциях клонирования не будет тогда безнаказанным. Вместе с тем плохо, когда напуганные политики, не будучи специалистами, прячут голову в песок и пытаются на всякий случай запретить всякие эксперименты, даже такие, которые могут нашему виду в будущем принести пользу. Сейчас мы находимся в ранней фазе освоения этого необычного искусства, названного мною плодотворящей инженерией, о которой я писал и одновременно которой я опасался уже сорок лет назад на страницах своих книг.

Положение людей как вечных искателей энергии кажется парадоксальным. Под нашими ногами в глубине Земли находятся её огромные запасы, наша планета купается также в мощном потоке солнечного излучения. Суть, однако, в том, что до внутренних источников добраться нелегко, так как они находятся на большой глубине, солнечная же энергия поступает на Землю в очень сильно разреженном состоянии, являясь причиной мощных движений атмосферы, и косвенно также океанических приливов, обладающих большим энергетическим потенциалом. Приблизительно с середины прошлого столетия наша инженерия пыталась использовать хотя бы часть энергии океанических приливов и отливов, но чрезмерной оказывалась стоимость необходимого прибрежного оборудования, также затруднительно было обеспечение его постоянного передвижения.

Поэтому новый век начался с усовершенствования способов использования атмосферной энергии, сейчас довольно массово приводящей в движение так называемые ветродвигатели. Они наиболее эффективны, когда располагаются на прибрежных мелководьях, но ветер дует не всегда и его переменчивая скорость требует дополнительных приспособлений, которые должны сделать превращение движения воздуха в электричество как можно более равномерным и постоянным. Поэтому в последнее время вернулись к концепции использования энергии океанических течений при помощи турбин, погружённых в воду недалеко от берега. Однако стоимость эксплуатации такого оборудования всё ещё значительно выше, чем в случае использования традиционного топлива.

В последнее время из Соединённых Штатов пришли новости о создании установки, популярно называемой лазерным метателем, технологические подробности которой не раскрываются. Это метатель энергии, самой быстрой из возможных, а именно – световой, который в ближайшие годы может получить серьёзное военное применение. Метателям уже удалось сбить ракетные снаряды. Пока недостатком этой лазерной установки являются, прежде всего, размеры, поскольку только выведенная за пределы атмосферы – на околоземную орбиту – она могла бы успешно ликвидировать всякого рода ракетные снаряды. Нынешние образцы слишком тяжелы, чтобы их можно было без проблем вывести на орбиту.

Однако многое указывает на то, что у лазерного оружия большие перспективы именно в космосе, поскольку в земных условиях его действие могут сильно ослабить туманы или атмосферные осадки. Поэтому важным шагом для новой военной эры будет уменьшение размеров, дающее возможность нового вывода оружия в космос. Развитие энергетических технологий демонстрирует, как их ценность для военных целей главенствует над мирным использованием.

Вероятнее всего существует связь между числом стран, овладевших атомной энергией, и возможностью применения атомного оружия в мировых конфликтах. Критическое количество таких стран представляю себе как предел, превышение которого серьёзно увеличивает возможность повторного выхода атомного огня на мировую арену – хотя бы потому, что чем больше появляется игроков, тем больше вероятность, что кто-нибудь из них совершит этот сумасшедший шаг.

Предвидеть будущее мира на короткий срок нельзя, на длительный – к сожалению, можно. Сегодня я хочу рассказать о двух критических факторах, которые влияют на будущее.

Первый фактор связан с тем, что растёт число государств, обладающих атомным оружием. Сначала это были только Америка и Россия, затем также Англия, добавилась к ним французская force de frappe de Gaulle[71], затем Китай, а также Индия и Пакистан. Считается, что этой мощью обладает Израиль, в последнее время Тегеран объявил, что будет – для целей, как утверждает, мирных – расширять ядерную базу, а Северная Корея не скрывает своих намерений по созданию ядерного арсенала. За единственным исключением Украины, которая отказалась от оружия, оставленного на её территории Советами, не случалось, чтобы какое-то государство отказывалось от уже имеющегося вооружения.

Представим себе теперь помещение, в котором находится несколько десятков джентльменов: у одних есть револьверы, у других нет. Если число джентльменов с револьверами увеличивается, вероятность, что кто-то из них выстрелит, также возрастает. Ядерное оружие, кроме общеизвестных и печальных для живого мира последствий, имеет ещё одно пагубное свойство: оно является чисто наступательным оружием. Это меч, а не щит. Количество дамокловых мечей, занесённых над нашим миром, увеличивается.

Для изготовления одной классической бомбы необходимо несколько десятков килограммов обогащённого урана 238, плутония – не более пяти или пяти с половиной килограммов. Даже если бы её создавали в самых мирных целях, то ни какие-либо предохранители, ни контрольные комиссии не лишили бы её смертоносной силы, так же как никто не превратит порох для стрельбы в безобидную пудру. В длительной перспективе вижу в этом одну из основных опасностей для мирного существования человечества. Вдобавок администрация Буша начала работу, критикуемую менее воинственными кругами, над микроядерным оружием: это должны быть глубинные пенетраторы, служащие для разрушения подземных бункеров. Речь идёт уже о четвёртом поколении ядерного оружия.

К сожалению, в науке, а также в сфере военных технологий, никакие открытия и новые изобретения после нельзя закрыть. Остаются только договоры и закон pacta sunt servanda[72], то есть если все согласятся не применять ядерное оружие, то применять его не будут. Однако имели место уже несколько кризисов: американо-советский относительно ракет на Кубе и недавно индийско-пакистанский. Их как-то удалось замести под ковёр, но угроза по-прежнему нависает над нами.

Второй фактор, абсолютно независимый от первого, касается болезней. Мы не осознаём, до какой степени мир XXI века вступает в очередную эпоху болезнетворных явлений – из-за вирусов, таких как ВИЧ, вирус Эбола или этот последний открытый, который вызывает воспаление лёгких с большой смертностью. Вирусы не являются биологическими системами, которые существуют самостоятельно, они могут развиваться и размножаться только как паразиты живых организмов, но их способность к изменениям почти безгранична. Когда вскоре после открытия СПИДа во время ужина в Вене я спросил профессора Манфреда Эйгена, лауреата Нобелевской премии, поверил бы он год назад, что появится нечто подобное, он ответил, что нет, но теперь считает, что ничего, что только можно представить, нельзя считать стопроцентно невозможным.

Болезнетворные бактерии легче уничтожить, ибо они отличаются своим геномом от клеток человеческого тела. Зато вирусы проникают вовнутрь клеток и уничтожить их необычайно трудно. Препараты, применяемые до сих пор, это, собственно говоря, первые несмелые зародыши будущей терапевтической вирусологии. Вирус гриппа, от которого мы защищаемся прививками, имеет то счастливое свойство, что он действительно мутирует каждый год, но делает это в определённом цикле. Самые новые вирусы этим свойством не обладают. Носителями их к тому же бывают животные, после мутации вирусы переносятся на людей, особенно в столь примитивных условиях, какие господствуют в китайских провинциях. Тот факт, что случайность управляет распространением SARS[73], вызвал ужас в Центральном комитете Коммунистической партии Китая. Высшие партийные функционеры считали, что они отлично изолированы от общественных низов, в то время как один из них уже стал жертвой этой болезни.

Над нами нависли те опасности, которые можно легко рассмотреть, и такие, которые мы не осознаем; SARS выскочил как чёрт из табакерки. В мире имеет место огромное количество опасных конфликтов, последствия американской атаки на Ирак также до сих пор не ясны, мы не можем ни подсчитать плюсы и минусы этой операции, ни предвидеть, послужит ли наше участие в ней дальнейшему развитию. Если речь идёт о Польше, следовало бы пожелать нам самим себе, прежде всего, стабилизации законодательства, например налогового. Сегодня нами руководят некомпетентные личности, которые зачастую ведут себя постыдным образом. Был когда-то просвещённый абсолютизм; я желал бы введения просвещённой демократии. Нужно иметь минимум образования, благоразумия и компетентности в различных вопросах, что давало бы право претендовать на место в законодательных или исполнительных органах.

До сих пор, уже много лет, учёные убеждали нас, что климат Земли становится теплее. Немецкое телевидение показывало снятую с вертолёта вершину самой высокой горы Африки, Килиманджаро, которая в течение последнего десятилетия почти совершенно освободилась от снега и льда. Одновременно оказывается, что часть учёных убеждает нас в приближении нового ледникового периода, который за ближайшие пятьдесят-сто лет скуёт льдом планету. Завихрениям климата сопутствуют также политические завихрения, в результате чего будущее оказывается неизвестным вдвойне.

О современной политической ситуации можно сказать следующее: паровой молот бессилен против сообщества бактерий, так как не может их уничтожить. Но верно и обратное: бактерии не смогут успешно атаковать паровой молот. Результатом является большой тупик в мировом масштабе.

В последнее время сильно возросло число пессимистических оценок специалистов-биологов относительно дальнейших судеб нашей цивилизации. По мнению современных учёных, жизнь возникла на Земле три с половиной миллиарда лет назад. Полтора миллиарда лет она существовала исключительно в океанах и только около 600 миллионов лет назад выбралась на материки, на которых существует до сегодняшнего дня. Длившаяся 200 миллионов лет эпоха пресмыкающихся закончилась их великим вымиранием 65 миллионов лет назад, и только тогда началось продолжающееся до сегодняшнего дня господство млекопитающих. Примерно шесть или семь миллионов лет назад из млекопитающих произошли человекообразные создания, называемые гоминидами, которые положили начало человеку. Человек же разумный, Homo sapiens, эволюционировал из своих предков 200 тысяч лет назад, первые же произошедшие от него культурные особи, которые дали начало зачаткам цивилизации, насчитывают около 100 тысяч лет.

Как видно из вышеприведённого, господство пресмыкающихся было более, чем в тысячу раз, продолжительное, чем развитие нашей цивилизации. Цивилизация эта развивалась, если измерять её существование в масштабе всей жизни на Земле, чрезвычайно стремительно и быстро. Технологические инструменты, изобретённые и созданные нашим видом, вызвали бурное ускорение размножения, а также установление господства человека на всей планете. Биологи, однако, считают, что это доминирование равняется, собственно говоря, уничтожению биологического многообразия всех сосуществующих с нами видов.

Из земной истории следует, что возникшая монокультура, ограничиваясь значительным преобладанием одного типа живых существ, по своей сути находится в опасности, поскольку только сосуществование значительного многообразия животных и растений гарантирует выживание. Тем самым пессимистически настроенные учёные считают, что стремительный рост числа жителей планеты является вступлением к приближающемуся биологическому поражению: ресурсы нашей планеты будут исчерпаны, и даже демографическая стабилизация на уровне до двадцати миллиардов не сможет на долгий срок гарантировать гармоничное сосуществование вида Homo с совокупностью живой земной природы. Отсюда появляются концепции, предсказывающие выход человека в космос, а в особенности эмиграцию на планету на самом деле пустынную, но наиболее похожую на Землю, то есть на Марс.

Однако эти концепции, до последних лет поддерживаемые надеждой, что пустынный марсианский климат, а также неблагоприятные атмосферные условия со временем можно будет сделать близкими к земным, рушатся в свете новейших открытий, согласно которым на Марсе никогда не господствовал тёплый климат и не было на нём значительного количества воды. Таким образом, похоже на то, что будущие поколения землян ожидает кризис, который, к слову, неоднократно становился любимой темой пессимистов, занимающихся литературой science fiction. Эти грустные перспективы земного будущего не нарушают покой нам, живущим в начале XXI века, поскольку всё, что от нас отдалено более, чем на столетие, является только неясным миражом, скрытым за совокупностью политико-экономических кризисов, которые и есть наш удел.

В последнее время в некоторых областях медицины появляется много нового. В газетах промелькнули сообщения о химических препаратах, значительно удлиняющих жизнь определённого вида глистов и червей. Некоторые комментаторы таких исследований сразу же переносят полученные результаты на человека, давая понять, что коль скоро можно будет вдвое увеличить жизнь червячка, то и с людьми такая процедура должна удаться. Одновременно мы узнали, что в красном вине, в особенности в сухом, имеется химическое вещество, существенным образом поддерживающее работоспособность сердечной мышцы. Но так как никакие черви не пьют красного вина, то и нельзя на них переносить полученные опытным путём результаты.

Зато как бы из другого прихода появилась информация об идентификации гена, который укрепляет мозговые сосуды, уменьшая возможность разрыва их стенок, имеющего пагубные последствия в виде апоплексии. Воодушевлённые этими успехами исследователи принялись за выявление генов, способствующих возникновению сахарного диабета и болезни Альцгеймера. Однако мне не кажется, что человеку, преодолевшему возраст в пятьдесят лет, можно для поддержания его здоровья что-нибудь ввести внутрь, основываясь на исследованиях генного состава его наследственной субстанции. Как относительно проблемы продления жизни, так и увеличения выносливости кровеносных сосудов пока ещё нельзя говорить о новых путях медицины – самое большее, мы только открыли ворота в область новой фармакопеи, генетически ориентированной.

Одновременно имеются серьёзные расхождения во мнениях относительно возможной продолжительности человеческой жизни. Сегодня средняя продолжительность жизни у мужчин в США составляет семьдесят семь лет, хотя в пещерную эпоху она не достигала даже тридцати лет. Одни считают реальной в будущем верхнюю границу в сто двадцать лет, другие оптимистично убеждают, что приблизимся к ста пятидесяти! Больше всего проблем в том, чтобы в обоих случаях речь шла не о значительном продлении убогой старости, а о продлении периода, когда взрослый человек активен и полон сил.

В последние годы моей библией стала книга «Rare Earth», написанная П. Д. Уордом и Д. Браунли. Благодаря сотрудничеству выдающихся учёных, какими, без сомнения, являются авторы – астроном и палеонтолог, возник дельный и удачный в меру наших сегодняшних возможностей обзор истории Земли и появления на ней жизни. Чтобы могла появиться технологически продвинутая цивилизация земного типа, должен быть выполнен ряд необычайно редко встречаемых в космосе условий – отсюда убеждение, что наша планета принадлежит к исключениям в космическом масштабе. Если содержание этой толстой книги изложить очень сжато, то рассказывает она о том, что согласно теории вероятности жизнь в простейшей форме, то есть бактерийной, достаточно часто может возникать на других планетах. Зато многоклеточные организмы, и, следовательно, растения и животные, являются большой редкостью во Вселенной.

Эту книгу, безусловно, стоит перевести на польский язык, но я не берусь за её рекламирование, а вышесказанное представляет вступление к рецензии, которая появилась в научном американском журнале «Nature» в текущем году. В этой рецензии астрофизик Дональд Браунли, а значит один из соавторов упомянутой выше книги, обсудил работу, которую написал Мартин Рис. Она называется «Наш последний час». Согласно существующим взглядам, мы можем рассчитывать на миллиарды лет земного существования, вплоть до того времени, когда Солнце превратится в красного гиганта и сожжёт нашу биосферу, а океаны испарятся. В то же время Мартин Рис, который является британским королевским астрономом, утверждает, что люди имеют пятидесятипроцентный шанс на исчезновение с поверхности Земли уже в конце нового века. Королевский астроном прогнозирует, что земные млекопитающие переживут нас, поскольку не знают ни науки, ни технологии и тем самым нет у них средств для самоуничтожения. Мы призываем: «Спасайте китов!», хотя в то же самое время мы сами нуждаемся в спасении. Этот автор показывает, как сильно мы приближаемся к уничтожению самих себя собственными руками – уже скоро мы будем уметь создавать искусственные вирусы, нанороботы, а также множество различных опасных устройств, производных большой волны компьютеризации. Тем самым небольшое количество фанатиков будет способно осуществить всеобщую гибель.

Критик, каковым является Браунли, серьёзно трактовал мрачные предвидения коллеги-астронома, хотя не оставил нас без надежды, что всё в конце нового века не должно быть потеряно. Позиции вроде «Нашего последнего часа», провозглашённые научными авторитетами, в целом не редкость: это замечание я посвящаю людям, считающим меня черновидцем.

С небольшим опозданием я должен объясниться, то есть пояснить, почему отказался отвечать на задаваемые мне вопросы относительно автора, который мог бы выиграть в этом году в конкурсе «Nike»[74]. Кроме этого необходимо обосновать для газеты «Rzeczpospolita», почему о текущей и будущей ситуации в нашей стране мне нечего сказать. В тот самый момент, когда меня расспрашивали о том и о сём, я пребывал в нижнем кембрии, то есть примерно 550 миллионов лет назад, углубившись в данные современной палеонтологии, содержащиеся в книгах двух американцев и целой стопке номеров российского ежемесячника «Природа». Всё, что я знал когда-то о так называемом кембрийском взрыве, во время которого животные, покинув океаны, впервые в истории Земли вышли на сушу, за последнее время было углублено и уточнено. Хотя жизнь появилась на Земле три миллиарда восемьсот миллионов лет тому назад, однако в течение почти трёх миллиардов лет она существовала и размножалась исключительно в океанах, главным образом потому, что в то время земная атмосфера была бескислородной и тем самым губительной для организмов, метаболизм которых основан на окислении. Необычайно интересны были для меня новые данные, объясняющие, что выходу живых организмов на сушу предшествовало резкое увеличение содержания кислорода во всей атмосфере. Вымирание прозябавших в воде организмов, для которых кислород был смертелен, привело к ещё большему насыщению воздуха этим элементом, а это сделало возможным эволюционное возникновение существ, далёкими потомками которых являемся мы сами.

Таким образом, моё равнодушие к текущим вопросам объясняется ничтожностью этих вопросов, поскольку в перспективе миллионнолетий земного существования вопрос о премии «Nike» показался мне столь же мелким, как внутренние раздоры в Евросоюзе перед самым вступлением туда Польши.

Вышеприведёнными замечаниями я не изворачиваюсь и не дезертирую с фронта современных событий, но дело обстоит так, что в масштабе геологического времени современность выглядит всего лишь мгновением. Правда, я отдаю себе отчёт в том, что моя точка зрения может быть признана чисто индивидуальной или даже путаной, но я говорю о том, что сейчас действительно представляет мои жизненные интересы. Палеонтологические бездны, в которые я углубился, ни в чём не оправдывают предосудительности моих поступков. Однако это было чтение, приносившее известия, воистину способные изумить человека, ибо они разъясняли, почему поиски других технологически развитых цивилизаций могут потерпеть фиаско. Если даже они существуют, непреодолимым является разделяющее нас космическое пространство, измеряемое миллиардами световых лет. К сожалению, уже скоро не будут приходить ко мне захватывающие новости, наполняющие мой разум, но и не могу я резко изменить свою натуру нелюдима, с удовольствием отдающегося погружению в космическую праисторию.

В последние годы многочисленные группы исследователей пытаются конструировать различные устройства минимальных размеров. Эта область получила название нанотехнологии. Американские научные периодические издания, такие как «American Scientist», сообщают о проектировании миллироботов размером с муху или сверчка, которые будут успешно предотвращать, например, террористические акты. Такие миллироботы всегда будут действовать в больших группах и управляться сигналами, которые должны объединять их таким образом, чтобы они формировали некое целое, ориентированное на достижение единой цели. Их можно будет доставлять в область какой-нибудь угрозы, используя за ориентиры какие-нибудь каналы или трубопроводы, а уже в заданном месте они будут организовываться в активно действующий комплекс. О возможностях такого рода миниатюрных плодов технологии упоминал много лет назад Ричард Фейнман. Тогда он высказался, что «там внизу есть ещё очень много места». И до сих пор наносфера ещё очень мало заполнена. Образцы миллироботов весят не менее нескольких десятков граммов. Для конструктора наибольшие хлопоты доставляет проблема энергообеспечения, учитывая вес и размеры необходимых батарей.

Должен сказать, что считаю современный этап конструирования нанороботов переходной фазой, за которой наступит следующая, более совершённая. Прототипом для этой следующей конструкторской эпохи будут, очевидно, живые создания размером с наименьших насекомых. Дальнейшее направление развития прогресса в нанотехнологии будет обозначено сначала клетками живого организма, затем бактериями, а в конце вирусами. Микророботов меньших, чем вирусы, ожидать, скорее всего, уже не следует. Задачей этих малюток может быть борьба с паразитами, болезнетворными микробами, химически опасными молекулами, вызывающими отравления, и даже – при соответствующем насыщении окружающей среды – борьба с различными факторами, угрожающими жизни.

Сегодня для нанотехнологической миниатюризации преграду прежде всего составляет необходимость манипулирования очень малыми механизмами и даже молекулярными соединениями. Однако о неизбежном успехе этих проектов свидетельствует факт, что они были за миллионы лет реализованы самостоятельно – в процессе естественной эволюции жизни. Уже говорят и пишут о них, но, к счастью, ещё не проектируют таких активных, несуществующих пока вирусов, которые могли бы угрожать всему живому на Земле. Не знаю, почему человеческая мысль сразу же при обсуждении инновации об ращается к подобным самоубийственным и апокалиптическим идеям. Похоже, что я был настроен менее пессимистически, так как в нескольких книгах, например в «Осмотре на месте», описал маломерные, невидимые невооружённым глазом элементы, которые я назвал шустрами, поддерживающие и защищающие жизненные процессы людей. Открытым является вопрос, чего мы раньше достигнем: или эпохи убийственных синтетических вирусов, или заботливо опекающих жизнь шустров.

Мне в руки попала очень интересная объёмная книга Дугласа Хофштадтера, посвящённая серьёзным исследованиям, имеющим целью решить проблему искусственного интеллекта: Hofstadter D. R., Fluid Concepts and Creative Analogies: Computer Models of the Fundamental Mechanisms of Thought. – NY: Basic Books, 1995[75]. На эту тему существует обширная литература, а кроме этого уже имеются функционирующие компьютерные программы, которые неплохо справляются с имитацией разума. Хофштадтер основательно анализирует эти компьютерные плоды, показывая полное отсутствие в машинных программах того, что мы называем человеческим интеллектом. Он не только даёт понять, но и говорит прямо, что специалисты, бьющиеся над проблемой одушевления машины, коллективными усилиями создали много фальсификаций, то есть тех же имитаций, которые непосвящённому дилетанту на самом деле могут казаться плодами человеческого разума. Во внеязыковой сфере, в особенности в области графики, уже существует несколько программ, из которых одна, «Aaron», на самом деле умеет рисовать на бумаге эскизы, поразительно похожие на выполненные рукой человека. Имеется созданное программистами запоминающее устройство и, кроме того, встроенный «вероятностный» элемент, который обеспечивает то, что рисунки никогда не повторяются, при этом имеют слегка волнистые линии, чрезвычайно похожие на те, которые мы видим на листах умелых рисовальщиков. Анализ показывает, однако, что эта программа, так же, впрочем, как и все остальные, о том, что рисует, ничего не понимает, не видит целиком нарисованных картин, а короче – не знает, что делает, и это потому, что является никем. Из других источников мы знаем, что существуют системы, построенные по принципу маятника, движущегося в двух измерениях и снабжённого рисующей в цвете гравировальной иглой, способные производить симметричные рисунки, приятные для восприятия человеческому глазу. В свою очередь многофункциональная благодаря компьютеру программа типа «Aaron» умеет несравнимо больше, различие же между маятниковым рисовальщиком и компьютерной программой в том, что мы видим, насколько простым является устройство, которое рисует на бумаге благодаря маятниковым движениям, и поэтому мы не можем приписать ему волевую мотивацию. Зато программа «Aaron» скрыта от наших глаз, вследствие чего мы видим только конечный продукт её функционирования. Как уже давно сказал один из специалистов, очень легко можно обмануть наблюдающего за работой компьютера, особенно невидимой, и только заглянув внутрь аппаратуры после простого снятия крышки и присмотревшись к работе устройства, можно выявить действительное, механическое положение вещей.

В конце своей объёмной книги Хофштадтер расправился с некоторыми произведениями так называемого творчества компьютеров. Их грамматическая чёткость, их синтаксис, их словарное богатство действительно великолепны. Эти тексты часто напоминают то отрывки шизофренических, странных и даже звучащих поэтично работ, то оказываются полностью непонятными, хотя безошибочными с точки зрения синтаксиса и грамматики языка. Завершая свою большую книгу, автор подчеркнул, что до насыщенного ловкими трюками компьютера с целью выдержать так называемый тест Тьюринга, то есть тест на поведение машины, неотличимое от работы нашего разума, нам всё ещё чрезвычайно далеко. Тем самым плоды компьютерной имитации следует по своей сути признать вводящими в заблуждение и достигшими высокого уровня фальсификации.

Профессор Ипке Вахсмут из университета в Билефельде, который был инициатором недавнего присвоения мне этим учебным заведением степени почётного доктора[76], прислал письмо с просьбой, чтобы я ответил на четыре вопроса для издаваемого там журнала.

Вот эти вопросы:

1. В своих романах и рассказах Вы описывали будущее развитие событий порой пророческим образом. Что нужно, чтобы прогнозировать столь успешно?

2. Иногда и самый мудрый человек ошибается – случались ли у Вас особо болезненные ошибки?

3. Какие перспективы государственного, социального и технического развития ждут жителей Средней Европы в течение ближайших пятидесяти лет?

4. В чём Вы видите надежду на то, что человечество не станет безнадёжным и неизлечимым случаем?

Я ответил следующее (излагаю с сокращением):

1. Осмысленные прогнозы будущего возможны исключительно в научно-технологической сфере, в то же время невозможны прогнозы политические, идеологические или касающиеся государственного строя. В качестве самого общего указателя направления мне служила естественная эволюция жизни, ибо я ориентировался в соответствии с принципом: то, что было возможно в биоэволюции и что смогло появиться благодаря силам природы, мы сможем когда-нибудь повторить технологически. Мне приходит на ум высказывание известного математика Гильберта: «Мы должны знать и поэтому будем знать». Я когда-то сформулировал это иначе: «Эволюцию надо догнать и перегнать».

2. Неудачные прогнозы меня особо не огорчают и не беспокоят, поскольку фактор риска от них неотделим. В ущерб результатам я почти никогда не учитывал влияния военных или коммерческих факторов на содержание моих прогнозов, и, к сожалению, почти в 90 процентах случаев именно эти факторы являются определяющими для будущих явлений, развивающихся благодаря новым открытиям или изобретениям. Например: ракеты, посланные на Луну, первоначально разрабатывались как оружие.

3. Я не имею ни малейшего понятия, что случится в Средней Европе через 50 лет. История – это игра с меняющимися протагонистами и антагонистами. В XX веке соотношение сил было довольно простым: капитализм против коммунизма, Соединённые Штаты против Советов. В настоящее время мы имеем дело с началом новой игры: с одной стороны террористический экстремизм ислама, с другой – мир цивилизации Запада.

4. Я не уверен, можно ли гарантировать человечеству долгосрочное мирное существование.

Я старался ответить, опираясь на мои знания, и вместе с тем не вступая в более подробные рассуждения. Исполнившиеся прогнозы часто соседствовали с теми, которые не исполнились. Здесь имеет место фактор человеческого несовершенства, под которым я понимаю не только глупость или отсутствие интеллекта, но также и иррациональные составляющие человеческой природы, которые, к сожалению, не были достаточно хорошо видны нам, находящимся в коммунистическом плену. Запад казался нам тогда чем-то вроде современного рая. Оказавшись сегодня на пороге этого рая, мы видим, что он не столь великолепен.

В польской редакции журнала «Newsweek» я читаю, какими ужасными гадостями кормят наши автомобили большинство топливных станций. Иногда в баки заливается топливо пополам с водой. Повсеместность и безнаказанность этих преступлений меня поражает. Одновременно с ежедневной почтой я получаю многочисленные приглашения на религиозные мероприятия с окроплением святой водой. Как сочетается одно с другим? Не понимаю, в какой, собственно говоря, стране мы живём: в стране на 90 % католической или в стране преступников и бандитов? Я говорю преувеличенно жёстко, но к подобным размышлениям приводит наблюдение за дебатами в сейме. Это не те вопросы, которые я хотел бы выносить на международные форумы, в таких случаях я предпочитаю изображать глухого и слепого, но ведь кто-то, кто ждал сорок лет, чтобы наконец закончился советский кошмар, чувствует, что его ожидание каким-то фатальным образом не оправдалось.

Ниццу мы уже вроде проиграли[77], хотя ещё немного защищаемся, как карп или щука, которые получили молотком по голове, но ещё трепыхаются. Нас оценивают как спортсмена среднего уровня; мы не маленькие, но и не большие. Разумеется, проблемы есть у всех государств в мире. Целый специальный выпуск американского «Newsweek» полон удивления, почему Америка, страна столь могущественная, не может справиться с террористическим экстремизмом. Наилучшим сравнением является бернардинец, у которого на спине осело целое стадо блох. Он может решать свои проблемы, но блохи не перестанут сосать у него кровь.

В сопоставлении с тем, что происходило во Вьетнаме, а перед тем на американо-японском и американо-немецком фронтах мировой войны, теперешние американские потери в Ираке, разумеется, скромны: тогда это были сотни тысяч солдат. Однако бессилие в отношении столь сильно рассредоточенного противника огромно, и причиной этому – языковой, нравственный и религиозный барьеры. Не известно даже, какое определение использовать: идёт ли речь о партизанах или о террористах.

В настоящее время на Западе существует суперфиксация нелюбви и даже ненависти к президенту Бушу. Немецкая и французская пресса внушают, что если бы он куда-нибудь ушёл, то сразу бы стало прекрасно. Это, разумеется, неправда: без учёта того, есть ли Буш или его не будет, ситуация, в которую оказался втянут мир, не исчезнет как дух в результате заклятия. Приписывание всяческого зла исключительно Бушу кажется мне заблуждением, хотя я вовсе не считаю, что неожиданные ходы, к которым президента склоняет его интеллектуальное окружение, как, например, появление в Багдаде среди американских солдат с пластиковой индюшкой, могут что-либо решить.

Буш – это не демон и не проводник на пути к лучшему будущему; он политик довольно легковесный, который оказался в ситуации, превышающей его уровень и возможности, столь запутанной, что, к сожалению, ни один индюк, даже окутанный венцом из винограда, её не изменит. С другой стороны, несмотря на очень плохое мнение заграницы о Буше, число голосов, на которые он может рассчитывать на ближайших выборах, велико, и его переизбрание остаётся правдоподобным.

Возвращаясь к началу: можно предвидеть развитие в технологической, медицинской и биологической областях, но в сфере государственного устройства, в идеологической и вообще духовной жизни человечества ничего предвидеть не удастся. Я не понимаю, например, почему в изобразительном искусстве сейчас стало господствовать уродство (в прессе подобное изумление недавно выразил Милош). И это уже не единичные выходки, как в случае турпизма[78] в нашей поэзии конца 50-х годов.

Кшиштоф Мышковский попросил, чтобы для журнала «Kwartalnik Artystyczny» я высказался о скульптурах Джакометти, которые сейчас демонстрируются в Польше. Я не люблю Джакометти, поэтому написал, что если хочется создать пластическое произведение, подобное его скульптурам, следует взять пеньковую верёвку, немного обтрепать и положить в концентрированный раствор сахара. Тогда на ней осядут кристаллы, она сделается шероховатой и из неё можно будет выполнить различные фигуры женщин и мужчин. Милош чувствовал себя таким смельчаком, когда писал о повсеместном сегодня уродстве, что в конце своих замечаний попросил за это прощения у читателей. Я извиняться не намерен.

Существует так называемый антропный принцип, вызывающий много споров в среде физиков и космологов. Согласно ему Вселенная основана на таких постоянных величинах из сферы атомной физики, а также звёздных систем, что их взаимодействие должно было раньше и позже привести к возникновению на нашей планете жизни, которая через миллиарды лет принесла плоды в виде появления разумных форм, в том числе нашего вида. То есть Вселенная не только благоприятствует существованию жизни, но прямо гарантирует её возникновение на определённом этапе своего развития!

Критикам этого принципа казалось абсолютно неправдоподобным, чтобы всё, что существует, то есть космос, а следовательно нечто выходящее пространством и временем за самые дальние границы человеческого воображения, должно было оказаться сосредоточено на микроскопической крошке материи, каковой является Земля, специально для того, чтобы на ней могла появиться жизнь. Последнее время среди космологов приобретает популярность концепция, которая одновременно принимает антропный принцип, но его универсальную силу отменяет.

Воспользуюсь примером, который позволяет образно объяснить новую гипотезу. Представьте себе очень большой зал с расставленными столиками для игры в карты. Все присутствующие в зале играют в покер, причём за одним столиком происходит необычное событие: каждый из игроков получает в руки карты только одного цвета. Понятно, что такой расклад карт может случиться очень редко. Иначе говоря, его вероятность перед раздачей была ничтожна. Однако при огромном числе столиков и соответственно большом количестве сгенерированных раздач рано или поздно именно такой расклад должен случиться. Нечто подобное определяет новая концепция так называемого Мультиверсума. Вселенная жизнесозидающая, в какой мы живём, на самом деле является творением исключительным и маловероятным, но сделать его правдоподобным в статистических категориях должен целый ряд других вселенных, которые есть и должны быть мёртвыми, поскольку их основные материальные и энергетические свойства исключают возникновение жизни. В этом понимании наш космос должен был бы представлять исключение из правил всеобщей стерильности других космосов, в толчее которых мы как раз находимся.

Это хитрая гипотеза, но фатальной слабостью её является то, что её нельзя проверить. Потому что с этой целью мы должны были бы выйти за границы нашей Вселенной, что невозможно. Однако вновь возникла довольно удивительная ситуация, поскольку в то время, когда одни эксперты чувствуют себя удовлетворёнными исключением из правил, приведшим к нашему космическому жительству, другие не хотят успокоиться, говоря, что это не научная теория, а так называемая идея ad hoc[79]. Как это обычно бывает, для больших тайн мы не располагаем окончательными разгадками и должны с этим согласиться.

Будущее нашего мира, особенно политическое, нельзя предсказать даже на перспективу нескольких десятков лет. Зато будущее на миллионы лет вперёд может быть уже довольно точно оценено. Американский учёный Джеффри Каргель вместе со своими коллегами выполнил компьютерное моделирование истории Земли до её полной и неизбежной гибели, отдалённой на семь с половиной миллиардов лет от наших дней.

Чрезвычайно серьёзные и опасные для любой формы жизни изменения наступят на Земле значительно раньше. Как нам известно благодаря развитию геологии, судьбами материков управляет так называемая тектоника плит. Полная неподвижность всех континентов – это только иллюзия, созданная кратковременностью как человеческой жизни, так и нашей цивилизации. Отдельные континентальные плиты на самом деле погружены в магму, нагретую до жидкого состояния по причине радиоактивности земных недр, и подчиняются законам гидродинамики. Чем глубже погружены такие плиты, тем более высокие на них могут возникать горы. Это относится и к Гималаям, поскольку на южную часть азиатского континента напирает плита, идущая с юга, от экватора. В свою очередь, обе Америки отдаляются от Евразии в темпе почти точно соответствующем скорости, с которой у нас растут ногти. Одновременно африканский континент движется на север и за пятьдесят миллионов лет перестанет быть отдельным континентом, поскольку он как бы вытеснит Средиземное море из его русла. Согласно моделированию Каргеля, через четверть миллиарда лет из объединённых материков возникнет так называемая Пангея Ультима, названная так, поскольку материковая кора Земли, которая вынырнула миллиард лет назад из Мирового океана, также была монолитной целостностью, окрещённой Пангея. Неминуемое столкновение обеих Америк и Евроафрики наступит через двести миллионов лет, одновременно же значительно уменьшится содержание углекислого газа в атмосфере в связи с непрерывным разогреванием нашего Солнца. Сжигая водород в гелий, Солнце раскаляется всё больше, в результате чего за миллиард и двести миллионов лет земные океаны начнут кипеть, но уже на полмиллиарда лет раньше девяносто пять процентов всех растений будет выжжено.

Несколько позже (в геологическом масштабе «несколько» – это период порядка ста миллионов лет) Луна, медленно отдаляющаяся от Земли, перестанет стабилизировать наклон оси нашей планеты к эклиптике, в результате чего в то далёкое время ось земных вращений станет хаотично покачиваться. Эти процессы, вне всякого сомнения, будут необратимы. Солнце станет постоянно разбухать и увеличиваться, вместе с тем усиливая свою яркость, в результате чего между четвёртым и шестым миллиардом лет в будущем земная кора растопится и образуется океан магмы. По поводу этой смоделированной эпохи мнения учёных расходятся. После поглощения увеличенным Солнцем обеих внутренних планет, то есть Меркурия и Венеры, Земля либо будет охвачена солнечным пожаром, или же он задержится перед ней. Красный гигант, в который превратится тогда Солнце, будет нагревать только повёрнутое к нему земное полушарие – если его раньше не поглотит. Тогда Земля, так же как сегодня Луна, будет постоянно повёрнута к Солнцу одним и тем же полушарием. Именно на нём будет кипеть океан магмы, а на другой стороне воцарится такой же ужасный холод, как в космическом пространстве. В вечной темноте образуются мощные слои ледников, вместе с замёрзшим азотом и, наконец, аргоном. Остатки земного океана могут сохраниться исключительно на границе, разделяющей полушарие, всегда освещённое Солнцем, от постоянно находящегося в тени. Остатки жизни погибнут намного раньше, вероятней всего в эпоху гибели всей растительности. Не уцелеют даже глубоко скрытые под земной литосферой бактерии, называемые термофилами.

Компьютерное моделирование предсказывает различные адские явления, например, вроде дождя из жидкого кремнезёма, но все эти ужасающие процессы не увидят глаза ни одного живого создания, поскольку на Земле уже миллионы лет жизни не будет. Красное Солнце, в двести пятьдесят раз больше нынешнего, будет освещать мёртвую, частично растопленную, а частично оледеневшую планету, и покой нам может принести только осознание действительно безграничной отдалённости во времени от этого адского конца.

Как это бывает перед Рождеством и ёлкой, мы с женой попытались приобрести какие-нибудь приятные книги для чтения, простые сюжеты, которые сегодня соответствовали бы Лондону, Кервуду или «Отцу Брауну» Честертона. Поиски не дали результата, и в конце концов я заметил, что сел на мель. Жена, чтобы меня спасти, вытащила с полки хранимый с молодости и совершенно рассыпавшийся экземпляр «Книги джунглей» Киплинга. Я тотчас же её поглотил, ибо это было и моё любимое чтение.

Мало кто хочет сегодня просто рассказывать. Существует уровень высокой литературы, со стремлением к великолепию, чаще всего постмодернистскому, и существует партерный уровень, но в то же время не хватает хорошей второстепенной литературы. Зато наступило время поэзии. Мне, к сожалению, мешает отход от строфы, которя, согласно Словацкому, есть такт, а не узда; стихи с ритмом и рифмой лучше западают человеку в голову. Впрочем, в праздничном номере еженедельника «Tygodnik Powszechny» Томас Венцлова приводит слова Энценсбергера, согласно которому в любой стране, независимо от её размеров, существует постоянное количество читателей поэзии: что-то около трёх с половиной тысяч.

Обеспокоенный необходимостью потребления печатного слова, я вернулся к научным журналам. В последнее время читал американские труды о моделировании судеб Земли вплоть до её конца, то есть до того момента, когда Солнце станет красным гигантом и поглотит нашу планету. Перед этим возникнут удивительные явления, такие как хотя бы давление африканского континента на европейский и выдавливание Средиземного моря из его русла. Это вещи необычайно интересные и довольно страшные, немного попахивающие апокалипсисом, но отдалённым – семь миллиардов лет, это порядочно. Но они напоминают нам, однако, что мы являемся только беспомощными маленькими существами, а вся болтовня о технологической мощи человека или имперской силе – это ерунда. Достаточно изменения климата или хотя бы порядочной метели, чтобы мы оказались бессильными по отношению к природе.

Единственной сегодня действительно популярной литературой являются истории из области ничем не ограниченной фантазии. У меня нет столько сил, чтобы пробиться сквозь очередные тома «Гарри Поттера», однако я слышу от тех, кто их прочитал, что это чтение для детей. Но если в них заглядывают взрослые, то это, похоже, свидетельствует о вторичной инфантилизации, вызванной телевидением. Когда я включаю телевизор, чтобы посмотреть новости (я имею спутниковую тарелку, настроенную на Германию), то попадаю на невероятные бредни. В фантастических сериях вроде «Star Trek» никто не считается с тем, что вообще существует космонавтика, что нам что-то известно о космосе. Замечаю также спрос на катастрофы, убийства и кровь. Фильмы начинаются обычно со сцены, в которой кто-то вытаскивает из чемоданчика красивый пистолет с длинным стволом, накручивает на него глушитель и стреляет в кого-то другого. Если герой, подходя к автомобилю, вставляет ключик в замок, это значит, что через мгновение произойдёт страшный взрыв и машина разлетится на мелкие кусочки. Цивилизацию смерти нам прописывают с удовольствием, и похоже на то, что anima[80] не столько naturaliter christiana[81], сколько naturaliter predatoria[82], или, по крайней мере, воспитывают из нас хищников. А вместо пищи сомнительного качества, которую во времена Советов доставляла расстроенная аппаратура пропаганды, я имею сегодня рекламу, которая натирает мозоли на мозге.

Читаю беседу с режиссёром, который переработал Толкина в оптический фарш: он рассказывает, какие большие были проблемы с растущими ценами, но радуется, что затраты окупаются. Окончательным импульсом и мотивацией является касса. Она также становится основой для оценок, и всё подчиняется её диктату. Не говорится уже: золотоносно, но нехорошо. Говорится: если даёт деньги, должно быть замечательно. «Матрица» оказалась выдающимся фильмом, поскольку заработала миллионы.

С другой стороны, я слышу, что если бы смотрибельность таких продуктов не была высокой, никто бы их не создавал. Мы живём в иконическую эпоху, и образ заменяет мысль. Одни говорят, что телевидение мешает и оглупляет, другие, что оно полезно. И действительно, бабушка надвое сказала, поскольку любая технология, или связующая, как Интернет, или визуальная, как телевидение, имеет хорошие и плохие стороны. Я только задумываюсь, почему отправление транспондерами бессовестной лжи, упрощений и абсурдов должно быть более удобоваримым и приятным, чем погружение в материю жизни, которая достаточно сложна и интересна. Я не требую того, чтобы производились исключительно программы с глубоким научным содержанием, но почему мы должны быть обречены на глупости?

Не знаю, дело ли это в моей умственной беспомощности и угасании способностей восприятия, или же существенно не хватает сегодня обыкновенных, но западающих в память произведений, которые открывали бы новые миры, неизвестные нам области жизни. Делали это даже такие книги, как «Заколдованные столики» Хенрика Ворцеля или «Страхи» Марии Укневской, одна об официантах, вторая о начинающих танцовщицах. Теперь всё стало обыденным и банальным, будто бы технология словно каток сравняла всё со всем: чертополох то же самое, что лилия, проснулись мы в поле, заросшем щавелем и кактусами. Может действительно приходит медленный закат книги, которого мы не замечаем, поскольку огромные, как саранча, тиражи пани Роулинг заслоняют нам правдивую картину?

Великие достижения нашей эпохи, такие, например, как высадка американцев на Луну, возникли в результате политического соперничества. Президент Кеннеди первым направил «Аполлон» на Луну, так как американцев ужалил запуск в космос красных советских спутников.

В последнее время президент Буш, имидж которого немного пострадал от критики антииракского похода, решил эпохальным проектом увеличить шанс получения второго срока полномочий. С этой целью он, вспомнив бравурные начинания Кеннеди, решил превзойти своего предшественника. По оптимистическому заявлению Буша уже через несколько лет нам будет представлена программа американской миссии на Марс. Собственно почти все этапы этой миссии несколько лет назад спроектировал специалист по ракетным полётам инженер Роберт Зубрин, которому удалось пробиться к президенту Соединённых Штатов со своим марсианским проектом. Зубрин, насколько я могу судить по его книгам, является так называемым реалистом-энтузиастом. Он принимал участие в работах, проводившихся в США по созданию ракет, и отдаёт себе отчёт в возможностях и бюджете. Энтузиаст Зубрин становится, однако, всё больше оптимистом-фантастом, когда вступает в область будущего астронавтики. Пожалуй достаточно сказать, что успех марсианской миссии зависит от последовательности выполнения каждого из обязательных для прохождения этапов, что в настоящее время очень маловероятно. Окончательный результат этих действий, выражающийся умножением вероятностей прохождения очередных этапов миссии, будет равен нулю, если хотя бы один из сомножителей примет нулевое значение.

Таким образом, проект экспедиции на Марс складывается только из слабых моментов: во‑первых, успех такого дерзкого предприятия в космическом масштабе почти невозможен, так как почти все необходимые для его реализации технологические составляющие ещё не созданы, даже на бумаге. Во-вторых, затраты – как людские, так и материальные – наверняка будут огромными, так как мы не в состоянии (даже приблизительно) ни оценить опасность воздействия на астронавтов космического излучения и продолжающейся месяцами психической изоляции, ни оценить верхний предел бюджета такой экспедиции, целью которой является планета пустынная, безвоздушная, почти безводная, лишённая защитного слоя озона и с точки зрения существующих там условий пригодная как нельзя лучше лишь в качестве космического гулага. К счастью, во всяком случае сейчас, в таком гулаге нет никакой необходимости.

Что означает открытие на Марсе замороженной воды? На какие открытия мы можем ещё надеяться?

С давних пор предполагали, что на Марсе присутствует вода, но до сих пор этого никто не подтвердил. Сколько её – точно не известно. Но полагают, что если бы весь этот лёд растопить, то вода покрыла бы поверхность планеты слоем в 4 миллиметра. Это немного.

Что дальше? Скорее всего, теперь удастся точно подсчитать, сколько воды на Марсе. Но нужно быть реалистами. Хотя два американских спутника исследуют окрестности экватора и южного полюса этой планеты, не следует надеяться на открытие на Марсе каких-то неслыханных вещей или зелёных человечков. Там ведь ужасная пустыня без воздуха. Это прообраз космического гулага.

Однако присутствие воды даёт повод предположить, что когда-то на Марсе могла существовать жизнь. Но уверенности нет, есть только одно из условий. Я считаю, что если там существует жизнь, то в виде так называемых экстремофилов, то есть бактерий, скрытых глубоко под поверхностью грунта. Ничего иного быть не может. Возможно, через некоторое время удастся обнаружить эти бактерии. Если окажется, что они такого же вида, как и на Земле, то это подтвердит гипотезу, что на Земле и на Марсе – параллельно или в какой-то связи – возникла жизнь, близкая по устройству. Пока же это только спекуляции.

Намеченные широкомасштабные исследования Марса – дело весьма отдалённого будущего. Даже если президент Буш протолкнёт марсианский проект стоимостью около 400 миллиардов долларов, то об эффекте можно будет говорить только в 2020–2030 годах. Лично я считаю, что сначала надо навести порядок на Земле. Люди должны перестать убивать друг друга, а только потом уже создавать некий всеобщий фронт космических исследований. Когда человек высадится на Марсе? Это пока утопия. Стоимость отправки людей на Марс достигает приблизительно четверти национального дохода всего земного шара.

Роберт Зубрин, инженер в области астронавтики, участвующий в американской программе космических полётов, один из основателей Марсианского общества в Соединённых Штатах, пробился к президенту Бушу-младшему в подходящий момент. Буш искал лозунг, который облегчил бы ему избрание на второй срок, – и подхватил идею Зубрина, решив приняться за освоение Марса.

Не скрою, что считаю успех этого предприятия в высшей степени маловероятным. До сих пор из всех четырёх попыток (без экипажа) достичь Марса и опуститься на его поверхность успешной была только одна. Отсюда следует, что предполагаемые затраты на космический полёт с экипажем нужно умножить, по крайней мере, на четыре. Если мы слышим о девяноста миллиардах долларов, в действительности это будет означать около четырёхсот, так как катастрофы неизбежны.

До сих пор нет иной системы энергообеспечения космических кораблей, кроме как посредством химической энергии, и поэтому скорости больше семи-восьми километров в секунду достичь не удаётся. До Луны около четырёхсот тысяч километров, до Марса – в четыреста раз больше. Мы не можем себе представить, какие психологические или социально-психологические трудности возникнут при нахождении нескольких астронавтов в замкнутом пространстве в течение многих месяцев. Не говорю уже об обеспечении их на время полёта – и возвращения! – всеми необходимыми запасами и приспособлениями.

Свою книгу, названную «Entering Space» – речь идёт о проникновении в космическое пространство и переносе элементов земной цивилизации на иные планеты, в первую очередь на Марс, – Зубрин начинает с очень добросовестных расчётов, но постепенно уходит в область энтузиастической фантасмагории. По мере того, как он отдаляется от системы Земля-Луна, крылья его воображения разрастаются и в его выводах остаётся всё меньше конкретики, а всё больше полёта. И президент Буш, будучи дилетантом в этой области, полностью доверяет тому, что Зубрин с коллегами ему рассказывает.

Впрочем, Буш может только дать старт миссии, реализацией же полётов на Марс, запланированных на 2025–2040 годы, должны будут заняться его последователи, не упоминая уже о необходимом согласии конгресса на финансирование огромных, миллиардных затрат. Существуют опасные прецеденты, например проблема так называемого supercollider’а, то есть гигантской системы подземных тоннелей, в которых должны были двигаться с бешеной скоростью элементарные частицы. Тоннели построили, но затем конгресс урезал финансирование на продолжение работ, и сейчас подземная конструкция используется, кажется, для выращивания шампиньонов… На Марсе шампиньоны, скорее всего, выращивать не будут. Зубрин и его помощники очень стараются показать экономические блага, которые благодаря марсианской программе хлынут на Америку и мир. Можно с полным правом ответить: раз уж вас интересует освоение крайне негостеприимных территорий, займитесь Сахарой или Антарктидой.

Когда Кеннеди захотел, чтобы американцы первыми ступили на Луну, речь шла исключительно о политическом соперничестве с Советами. Экономической прибыли не ожидали, поэтому после шестнадцати полётов программа оказалась просто замороженной. Если бы удалось не только долететь, но и вернуться с Марса – это было бы великое достижение, но оно, однако, не смогло бы стать мощным толчком для развития цивилизации, как экспедиция Колумба в Америку.

Освоение Марса Зубрин обозначает термином terra-forming; речь идёт о преобразовании этой планеты по образцу Земли, на что, по его мнению, потребуется сто лет. Я думаю, что это титаническая задача, выше человеческих сил как сейчас, так и в будущих десятилетиях. Марс – это абсолютно пустынная планета, безвоздушная и безводная, словно в полном смысле выжженный шар; что могло испариться – уже испарилось. Также и вода является своего рода пеплом; чтобы этот пепел выделил из себя глоток кислорода, необходимо использовать энергию. И мечты о следах древней жизни под поверхностью планеты или о замёрзшей там воде остаются мечтами, свидетельствами о существовании таких следов мы не располагаем.

Так как в соответствии с международными договорённостями не разрешается стартовать с Земли, используя атомную энергию, вначале планируются полёты на Луну кораблей посредством химической энергии, а оттуда уже старт на Марс с использованием атомных двигателей. Это напоминает мне человека, который говорит: «Я вчера женился и хочу, чтобы моя праправнучка стала королевой Англии». Между женитьбой этого человека и судьбой его потомков разверзлась временнáя пропасть, поэтому такие планы сложно признать реалистическими.

Не знаю почему, но считается, что раз уж я написал пару книг из области science fiction, то не существует настолько сумасшедшей идеи, которую бы я не поддержал с огромным энтузиазмом. Но нет; я настроен скорее скептически. Каждый последующий шаг по дороге на Марс полон опасностей, а по мере увеличения количества этих шагов шансы на успех операции уменьшаются. Хотя затраты возрастают, но экономия в Космосе не оправданна. Кроме американского зонда, который счастливо долетел до Марса и передаёт оттуда фотографии, был также второй проект, европейский, экономичный, без тормозящих ракет. Ну и никто не знает, что с этим несчастным вторым зондом произошло. А причиной недавних проблем международной космической станции, которая обращается вокруг Земли, оказалась дыра размером с булавочное отверстие.

Недавно я наблюдал обращение президента Буша к народу. Огромный зал. Буш говорит, что принёс Ираку свободу, все встают и аплодируют. Через минуту то же самое. Переключил на другой канал; уж очень это напомнило мне прежние передачи из Кремля. Силой аплодисментов на другую планету не доберёшься. Кроме того, мотивация Буша и Марсианского общества расходятся как вилы. Буш хочет получить как можно быстрее политические выгоды и не задумывается, что будет после. Так поступать нельзя; глупо ожидать, что всё как-то образуется.

Впрочем, лично я считаю, что такой проект, как колонизация Марса, в первую очередь требует решения политических и экономических проблем на Земле. А раздоры жителей земного шара сегодня настолько велики, что только сумасшедший может надеяться на перенос нашей цивилизации viribus unitis[83] на иную планету.

В последнее время выросла новая и совершенно неожиданная ветвь антропологии, названная генетической летописью. Дело в том, что у представителей сообщества американских негров есть гены, которые прежде были характерны только для европейцев. Объяснение этому явлению следующее. Торговля невольниками, захваченными в Африке, началась в XV веке и отличалась исключительной жестокостью и большой смертностью среди обоих полов; позже рабов перевозили на парусниках в Америку. Эти события, до сих пор не слишком охотно описываемые, привели к появлению негритянского меньшинства в Соединённых Штатах, насчитывающего около пятнадцати миллионов человек, с представителями которых недавно были выполнены генетические исследования. Хотя на интимные связи между рабами и их хозяевами было наложено табу, многие мужчины, будучи американцами европейского происхождения, вступали в сексуальные отношения с негритянками, зачастую, впрочем, вопреки их воле. Если рабыня беременела, обычно она была вынуждена одна воспитывать ребёнка в своей среде. Таким образом, в результате таких смешанных отношений, европейские гены оказались введены в популяцию рабов через детей. Сейчас, через сто сорок лет после ликвидации в Соединённых Штатах рабства, следы прошлого сохранились в виде европейских генов у негров. Открыл это, кстати, Манфред Кайзер из Института Макса Планка в Лейпциге. Вместе с коллегами он обнаружил эти смешанные генотипы, анализируя репрезентативные пробы, взятые у афроамериканцев и у американцев европейского происхождения.

Это положило начало новым историческим исследованиям, вышеупомянутым генетическим летописям, основанным на изучении митохондриальных генов, которые наследуются исключительно через мать. И хотя в последнее время часто имеют место обратные отношения, то есть негров с белыми американками, в генетическом материале этого ещё нельзя обнаружить, поскольку изменения, происходящие в наследственной субстанции, можно увидеть только через несколько поколений.

Меня продолжают удивлять сюрпризы, связанные со взглядом на будущее. Некоторые из моих предположений, высказанные, например, в книге 60-х годов под названием «Сумма технологии», сбылись. Зато основным недостатком обращённых в будущее прогнозов оказалось именно полное пренебрежение и невнимание к двум факторам, а именно: влиянию финансовых вложений на развитие технической цивилизации, то есть экономических стимулов, а также умалчивание политических влияний. Правда, это второе простительно, ибо даже если бы я сумел подготовить хронологию мировых изменений во главе с падением Советов, это было бы абсолютно нецензурно и наверняка не могло бы появиться в печати. Зато последствия, источником которых является экономика и её глобальные противоречия, по меньшей мере, в какой-то степени возможно было предсказать ещё в прошлом веке. Здесь я потерпел неудачу.

Насколько странным, настолько и парадоксальным является то, что несколько моих совершенно несерьёзных, ибо беллетристических текстов, которые я сам никогда, наверное, не признавал за ничто иное, кроме как за гротескные и шуточные идеи, течение времени – к моему удивлению – наполнило действительностью. В предназначенном для телевидения «Путешествии профессора Тарантоги» для вымышленной планеты я выдумал акроним WYKLĘK от «Wytwórnie Klęsk i Katastrof»[84], с которым в том тексте соседствует NAJLĘK от «Najwyższa Izba Lękarska»[85]. Однако с течением времени когда-то благородное и спокойное телевидение начало в мировом масштабе преобразовываться в фабрику бедствий и катастроф, ужасных страшилок, общей задачей которых в бесчисленных телевизионных программах явно является удовлетворение спроса на катастрофы, бедствия, несчастья, обильное насыщение кошмарными образами трупов, развалин, полей сражений. Вероятней всего зрители любят картины убийств и разрушений, наслаждаются сильными землетрясениями, пожарами, наводнениями, смертоносными лавинами и извержениями вулканов, а если их недостаточно, то почти все приключенческие сериалы показывают нам убийство как явление типичное и обыденное. Немецкое телевидение, которое еле-еле сводит концы с концами из-за отсутствия средств, в настоящее время импортирует довольно дешёвые, вероятней всего, американские фильмы пятидесятилетней давности. Это чёрно-белые фильмы преимущественно со схематичной интригой, но меня занимает не их сюжетная сторона, а только симпатичные обстоятельства, легко распознаваемые: все мужчины, будь то детективы, или жертвы, или преступники, представляются в безупречных двубортных или однобортных пиджаках, все носят рубашки и галстуки и ни один не имеет ни косы или нерасчёсанных косм на голове, а также всем вместе не хватает винтиков, вкрученных в уши, ноздри, губы и другие части тела. Что касается их партнёрш, то если изредка и показывают тела, одетые в купальники, то они не напоминают скелетоподобных моделей сегодняшнего дня, которые все вместе могли бы сейчас с большой вероятностью играть узников только что освобождённого трудового лагеря. Я понимаю, что меняющиеся времена изменяют также традиции в области одежды и преступного поведения, но я не могу воздержаться от таких замечаний, как вышеприведённые, которым поразительным для меня образом современность придала совершенно серьёзный смысл в условиях как потребления страшилок, так и производства бедствий и катастроф.

Однако ещё больше меня удивило то, что мою абсурдную идею, воплощённую в изложении вымышленной книги также вымышленного автора Гулливера, названной «Эрунтика», а именно история о том, как один бактериолог научил бактерии разговаривать, я вычитал в журнале «Scientific American» в номере за февраль этого года в статье под английским названием «Talking bacteria»[86]. Ибо как показали исследования, различные разновидности бактерий сообщаются, чтобы начать определённую деятельность, например, светить, если эти бактерии на это способны, или создавать общим усилием токсины, атакующие организм, в котором они разместились. Бактерии на самом деле не общаются по-английски, для этого они используют определённые виды молекул, но если они не создадут quorum[87], не дойдёт до их совместного действия.

В конце своего пути я всё яснее вижу, что как человек познающий я нахожусь на очень скромном месте, а как человек исторический – в опасном моменте.

Состояние разобщённости, в котором находится наша культура, привело к тому, что мне легче узнать, что обо мне пишут в Америке, чем то, что обо мне пишут в Польше. И поэтому со значительным опозданием я прочитал очерк Пшемыслава Чаплиньского «Станислав Лем – спираль пессимизма» из его книги «Подвижные границы».

Чаплиньский прочёл мои произведения очень внимательно. Однако его интересовали не мой язык или сюжеты, а то, что я назвал бы футурогнозией, разновидностью вневременной философии, анализирующей отдельные этапы человеческого познания и деятельности. Он считает, что от первоначального оптимизма я перешёл к пессимизму, и одновременно подчёркивает: «Лем, меняя взгляды, всегда охватывает более ранний этап, никогда не сжигая за собой мосты (…); Лем сегодняшний, выражающий катастрофические опасения, не является кем-то радикально отличающимся от Лема давнего, оптимистично смотрящего в будущее, поскольку их обоих объединяет убеждённость, что сущность положения человека и человечества определяет превосходство возможностей над необходимостями».

Хотелось бы перевести это на мой язык, не столько гуманитария, сколько человека, которому ближе биология и точные науки. В 1964 году появилась моя книга «Сумма технологии»; нелишне добавить, что Фрэнсису Фукуяме было тогда лет одиннадцать, и ходил он в общеобразовательную школу. Я написал там, что человек создал технологию, которая оказалась силой всё более захватывающей, которая повела за собой своего создателя. Вместе с расширением фронта человеческой деятельности на суше, море и в воздухе прогрессирует растерянность. Не только в науке, но и в технологии у нас открывается всё больше возможностей, и одновременно мы всё меньше знаем о том, что, собственно говоря, надо делать и в чём наши цели.

Особый раздел в моей «Сумме» я посвятил «реконструкции человека». Я видел в ней возможность ликвидации болезней, слабостей, неполноценности, плохой наследственности. Однако у этой проблемы имеются аверс и реверс, и дело не обстоит так, что мы можем просто убрать из наследственной субстанции вредные гены и в результате получим совершённого человека.

Томас Манн говорил, что гениальность – это болезнь. Мы уже, более-менее, знаем, что такое коэффициент интеллекта или коэффициент эмоциональности, однако нет коэффициента творческих возможностей. Не удалось создать меры, которая позволяла бы констатировать, что в данной семье творческий потенциал увеличивался, причём без вреда для потенциала биологического. Такая болезнь, как, например, эпилепсия, заведомо осложняющая жизнь, может соединяться с гениальной писательской деятельностью, как у Достоевского, и мы не знаем, не были ли у него эти факторы неразделимы.

Чаплиньский говорит, что, возможно, я потому перестал писать сюжетную прозу, что мы уже оказались там, где начинается будущее и чисто воображаемые возможности преобразования человека становятся реальностью. Я сказал бы так: если мы задумаемся над тем, что возможно, всегда можно найти некоторые ограничения. Например, мы никогда не сможем предсказать состояние климата на долгий срок, потому что климат принадлежит к так называемым эквипотенциальным (неустойчивым) явлениям. Представим себе полусферу или гладкую буханку хлеба, сверху которой мы кладём металлический шарик: нет ни одного способа, чтобы точно установить, в какую сторону этот шарик покатится. Мы только знаем, что когда он начнёт катиться, то будет катиться всё быстрее.

Это также касается и развития науки. В течение нескольких лет после падения социализма я маниакально читал зарубежные научные журналы. Я выписал американский журнал «Science», получал из России «Природу», приобретал французский «Science et Vie», немецкий «Wissenschaft» и ещё из Англии «New Scientist». Журналы громоздились на моём столе, я был не в состоянии поглотить их содержание; я когда-то сказал, что чувствую себя как путник, который пытается догнать поезда, идущие в разных направлениях. Поэтому с нового года получаю только «Природу» и «New Scientist».

Возвращаюсь к вопросу отчасти центральному – автоэволюции человека. Мы создали технологию, которая всю нашу среду изменила и усовершенствовала. Единственным элементом, который тысячелетиями оставался неизменным, был человек в своём биологическом естестве. Теперь некоторые принимаются за его усовершенствование. Однако этого нельзя делать, если не знаешь, в чём мы хотим достичь совершенства. От самых первых транспортных средств типа колесницы до современного автомобиля можно проследить путь машинной эволюции. В то же время мы знаем, что происходим от антропоидов и принадлежим к приматам, у нас больше мозга, и мы считаем, что также и больше разума, чем у родственных видов, таких как шимпанзе или орангутанг, зато мы совершенно не знаем, как должен выглядеть будущий человек.

В номере «Science», который дошёл до меня, прежде чем я перестал выписывать этот журнал, я нашёл подобие этого будущего человека: у него короткие ноги, мощные икры, сильно развитый позвоночник, чтобы не выпадал межпозвоночный диск, более низкая гортань, чтобы не давился, когда ест суп, и выглядел он просто ужасно. К счастью, это была концепция какого-то анатомофизиолога, которая, надеюсь, никогда не дождётся реализации.

Чаплиньский выделил у меня несколько видов катастрофизма, которые называет катастрофизмом антропологическим, сайентифическим и акселерационным, то есть связанным с непредсказуемостью цивилизационного ускорения. Следствием этого ускорения является – пишет он далее – «исчезновение настоящего», разновидность фантоматизации действительности и сведение её к однозначности. Это действительно так, но касается только небольшой части действительности, большая часть человечества живёт по-прежнему в условиях двухсотлетней давности.

Вдобавок мы переживаем довольно опасный исторический момент. Мировое равновесие, это состояние, когда шарик находится на верхушке полусферы, сохранялось в годы холодной войны, обе державы находились в состоянии «шаха», но ни одна не отваживалась объявить «мат». Теперь ядерная угроза растёт, возможность применения так называемой «грязной» атомной бомбы становится всё более реальной. Если что-то было однажды открыто, закрыть уже не удастся. И всегда какая-то часть новых технологий ускользнёт из-под контроля.

Разбуженное чудовище исламского экстремизма растёт и становится независимым даже от самого бен Ладена. Испанцы считали, что им удастся избежать опасности, если они выберут новое правительство, которое выведет войска из Ирака. Едва такое решение зародилось, как стало известно о подготовке очередного теракта. Террористы готовятся к нанесению ударов, и речь идёт не об ударах от случая к случаю, а о планомерном воздействии на демократические государства с целью сделать их более уступчивыми. Это способствует нарастанию хаоса в мире, что также влияет на ситуацию в области познания.

Чаплиньский произвёл определённую сверхинтерпретацию моих книг, которые появлялись на протяжении 50 лет, объединяя их смысловое содержание под несколькими лозунгами. Это, собственно говоря, не футурология, ибо рёчь не идёт ни о будущих открытиях, ни о том, чем люди будут питаться через сто лет, а о том, что вообще будет с человеком. Мы узнаём всё больше, но мы путаемся в этом знании и горизонт его покрыт мраком. По мере увеличения нашего знания мы осознаём громаду нашего незнания.

Особенно это касается строения нашего собственного организма. Разумеется, как только появились первые карты генома человека, некоторые джентльмены сразу же начали юмористически описывать биотехнологическое производство запасных частей: в ящиках будут ждать новые сердца, печень и почки, и человек станет бессмертным. Это безумные иллюзии.

Мы удивляемся, что крыса имеет 90 % той же самой генетической информации, что и человек. Но это вовсе не удивительно: гены как буквы, из которых складываются наследственные записи. В латинском алфавите 26 букв, из которых можно составить как вульгарные надписи на заборе, так и сонеты Шекспира. Удивительно то, что люди, которые прочитали лишь эти первые надписи, посчитали, что могут усовершенствовать человеческий вид.

Частный американский корабль полетел в космос, никто этому не препятствовал, ни федеральные власти, ни специальные службы. Футуристы предсказывают, что в недалёком будущем начнёт развиваться космический туризм. Что об этом можно сказать?

Скажу кратко; кратко, так как этот вопрос, во всяком случае по моему скромному мнению, пока не заслуживает обширного комментария: пока ещё слишком рано говорить о туристических полётах в космос. Ни с точки зрения технической, ни с технологической и ни с точки зрения организационной никакое частное предприятие в мире сегодня не готово к такого рода деятельности. Туристические полёты в космос требуют гарантированной надёжности, пока же мы являемся свидетелями достижения цели «чуть-чуть». При этом целью, надо об этом чётко сказать, была не реальная продажа билетов на орбиту, а получение мировой известности и награды в размере 10 миллионов долларов.

Я, безусловно, не сомневаюсь, что такого рода полёты когда-то будут иметь место, и даже в недалёком будущем, но в этой области в моём понимании недалёкое будущее означает конец XXI столетия. Пока же этот полёт – если так можно сказать – является только фактом для прессы, разрекламированный небывалым образом, а ведь корабль «SpaceShipOne» даже не вышел на орбиту, а только едва достиг зоны, где начинается невесомость. Поэтому могу сказать, что независимо от награды, с которой победителей поздравляю, пройдёт ещё довольно много времени – довольно много в масштабе человеческой жизни – прежде чем будет можно купить себе билет в космос.

Появилась совершенно новая теория, устанавливающая связь между процессами внутри земного шара и падением крупных метеоритов. До сих пор было неясно, каким образом локальный метеоритный удар мог вызвать исчезновение многочисленных видов животных и растений с поверхности Земли. Новая теория соединяет падение метеоритов с процессами, происходящими в ядре земного шара, где миллиарды лет поддерживается высокая температура благодаря распаду радиоактивных элементов. Проще говоря, отдельные падения крупных метеоритов наносят сокрушительный удар, вызывающий движение всей планеты. Издавна было известно, что из ядра Земли выходят огненные потоки, поддерживающие отдельные наземные вулканы. Однако лишь компьютерное моделирование выявило, что потоки, поступающие из земного ядра, могут обрести огромную уничтожающую силу тогда, когда им на помощь придёт метеоритный удар. Такой удар, один из первых в истории Земли, произошёл около 220 миллионов лет назад, в пермском периоде, и привёл к массовому вымиранию почти девяноста процентов всех организмов, живших на поверхности Земли. Катастрофы, в результате которых энергия падающих метеоритов вызывала извержение из нутра Земли огненных потоков, повторялись через несколько десятков миллионов лет, а один из последних такого рода катаклизмов произошёл шестьдесят миллионов лет назад, уничтожив динозавров и тем самым сделав возможным появление небольших млекопитающих, от которых произошли и люди. Творцы новой теории назвали её «Verneshot» в честь Жюля Верна и его колумбиады, где описывалась углублённая в земной коре огромная шахта, предназначенная для запуска экспедиции на Луну. Идея Верна была очевидной фантазией, но связь между текущими из нутра Земли огненными реками и метеоритными ударами представляется, судя по компьютерным экспериментам, достаточно правдоподобной. Мы вообще не принимаем во внимание то, что насчитывающий двенадцать тысяч километров диаметр земного шара только снаружи покрыт застывшей скорлупой, называемой литосферой, которая защищает от выхода внутренних огненных потоков, разрывающейся исключительно под влиянием гигантских космических катастроф. В масштабе человеческой жизни такие ужасные явления вымирания всего живущего на Земле происходят, слава богу, очень редко. Однако на протяжении четырёх миллиардов лет существования нашей планеты такие катаклизмы происходили многократно.

После расшифровки нуклеотидного генома неожиданно оказалось – к удивлению биологов, – что только небольшой процент нуклеотидов в клетках всех организмов занят производством белков (протеинов). В то время утвердилось всеобщее убеждение, что все остальные элементы ядер клеток – исключительно ненужный мусор (junk). Мне лично изначально это казалось очень сомнительным, но я не высказывался по этому вопросу потому, что не являюсь специалистом, и кроме того сложно было оспаривать мнение очень авторитетных учёных. Теперь с многолетним опозданием установлено, что так называемый мусор в ядрах клеток никаким мусором не является, а представляет собой необходимый элемент, служащий для регулирования и синхронизации воздействия генов. Вместе с тем выяснилось, что в первые два миллиарда лет существования жизни на Земле этого «мусора» не существовало, а появился он в процессе эволюции только в кембрийском геологическом периоде приблизительно за полмиллиарда лет до нашего времени. В то время этот мнимый и недооценённый «мусор» имел своё реальное значение, потому что именно благодаря ему в кембрийском периоде стали возникать все большие многоклеточные организмы, что в конце концов увенчалось появлением приматов вместе с человеком. Одновременно с этим выяснилось, почему большинство попыток клонирования дало плохие результаты. Материал из ядер успешно переносили в клетки, но без мнимого «мусора» или, по крайней мере, с повреждением этого вещества.

Таким образом подтвердилось, что наше знание имеет ограниченный характер и что настоящая природа жизненных процессов выявляется лишь после длительных исследований и анализов. Эта история весьма поучительна, потому что демонстрирует, как очень долго могут пребывать в неведении и ошибаться исследователи, убеждённые в том, что будто бы глубоко и окончательно поняли процессы наследования. Сегодня мы уже знаем наверняка, что без этих тонких, вспомогательных регуляторов, которые ложно принимали за лишние элементы, эволюция не могла бы перешагнуть на более высокую ступеньку, то есть перейти от построения простых организмов к более сложным. Этот урок стоит запомнить.

По данным американских учёных глобальное потепление вызвано ростом потребления энергии, которое безостановочно растёт приблизительно на 2 % в год. Из этого следует, что потребление энергии по сравнению с сегодняшним днём удвоится к 2035 и утроится к 2055 годам. Ископаемого энергетического сырья ещё достаточно много, и в настоящее время произошло чётко выраженное возвращение к каменному углю. Но и запасы нефти и газа значительны, особенно если оценивать их добычу на длительный срок, то есть не на месяцы, а на десятки лет.

Главным последствием сжигания энергоносителей является непрестанный рост выбросов в атмосферу двуокиси углерода – настолько большой, что вызванные этим изменения климата можно наблюдать уже сегодня. Учёные ожидают сильную засуху, недостаточное количество осадков, гибель лесов в средиземноморском кольце, в Южной Америке, в Индии, Китае и Африке. Уровень Мирового океана повышается, затапливая обширное побережье и тем самым заставляя сотни миллионов людей перемещаться в глубь суши. А ведь именно на морском побережье живёт треть человечества. Лесные пожары и сильные бури случаются всё чаще и обретают всё большую разрушительную силу. Большое количество из таких катаклизмов и катастроф ожидает нас в ближайшие пятьдесят лет. Экономия энергии и рост эффективности её использования недостаточны для решения проблем, стоящих перед человечеством. Не следует также, как утверждают специалисты, надеяться на альтернативные источники энергии, ибо они и дороги, и непрактичны при использовании в больших масштабах. То есть экономика планеты по-прежнему будет зависеть от горючего, выбрасывающего двуокись углерода в атмосферу.

Мне представляется, что упаковка и складирование двуокиси углерода под землёй – это наилучшая тактика на ближайшие годы. Затраты, связанные со складированием двуокиси углерода, будут значительными. Значительны также расходы по перемещению энергетического сырья, которые из года в год составляют миллиарды долларов, то есть большую часть государственного бюджета.

Вместе с тем растут энергетические потребности Америки, население которой составляет одну двадцатую мировой популяции, и при этом производит четверть мировой эмиссии двуокиси углерода. Если же предположить, что всё новые потребности будут удовлетворяться при помощи атомной энергии, следовало бы строить новый атомный реактор каждые десять дней, но даже если бы и это оказалось возможным, непрестанный рост вредных выбросов не был бы меньше.

Я уже упоминал о возврате к углю. Эффективным источником энергии также является природный газ (метан). И его применение также растёт. Использование геотермической энергии всё ещё остаётся мечтой будущего, учитывая затраты и технологические проблемы с этим связанные. Из-за страха перед атомной энергией во многих странах строятся целые ветроэнергетические парки. Но, к сожалению, и ветер не дует постоянно, и такие энергоустановки не в состоянии обеспечить нам необходимую мощность. Панацеей также не является в последнее время сильно рекламируемый водород. Одним словом, мы находимся на пороге больших кризисов и перемен в мировой энергетике, вызванных непрерывным ростом цен на нефть. В долгосрочной перспективе лучшим, наверное, является переход на ядерную энергию с использованием реакторов делящегося типа. Но, однако, они таят в себе опасность, так как такие реакторы производят плутоний, который роковым образом может быть использован террористами. Не очень-то благодарное это дело рисовать перспективы всеядной энергетики, но замалчивать её жадную прожорливость уже невозможно.

Может показаться странным, что вода, которая создаёт впечатление мягкой и нежной, может вызывать разрушения огромных масштабов. Однако нужно уяснить, что один кубический метр жидкости весит одну тонну! Движение больших континентальных плит под океаном даёт начало действию, которое, как правило, развивается в два этапа. Как это не раз наблюдали, сначала океан отступает от берега на расстояние до одного километра, а затем возвращающаяся волна ударяет в берег с ускорением, достигая скорости в восемьсот километров в час. Такие огромные массы воды не являются «мягкими», а действуют как гигантский стальной молот. Это приводит к тому, что волна цунами, особенно вызванная сотрясением континентальной плиты, оцениваемым в девять баллов по шкале Рихтера, уничтожает всё на своём пути, оставляя после себя исключительно обломки необыкновенно мелко смолотых объектов. Напору такой силы ничто не может противостоять. Люди, не привыкшие к наблюдению и изучению таких проявлений стихии, не отдают себе отчёта в том, какой могучей энергией обладает разогнавшаяся стена воды, высота которой легко может превышать десять метров. Кошмар, который пережили жители территорий южнее берегов Таиланда, Суматры и Мальдивских островов, развивался именно по такому губительному сценарию. Противостоять подобным катастрофам очень сложно, потому что волна цунами, возникая неожиданно и двигаясь со скоростью реактивного самолёта, даже предупреждённым даёт очень мало времени для возможного бегства. Впрочем, не много есть мест, где можно от неё укрыться, хотя начальная фаза представляется такой невинной. На раннем этапе можно предпринять некие предупредительные шаги, например, используя оборудование, напоминающее плавающие буи, но оно, к сожалению, очень дорогостоящее. Точный расчёт уничтожающей кинетической энергии волны цунами достаточно сложен, потому что следует объём сдвинутых и разогнавшихся масс воды умножить на их ускорение, что очень сложно определить. В случае волн цунами мы имеем дело с внезапно освобождёнными силами природы, перед которой мы остаёмся всё ещё полностью беспомощными.

В прессе опубликованы первые снимки из нескольких сотен, сделанных зондом «Гюйгенс» на Титане. Это спутник Сатурна, который всегда вызывал особый интерес планетологов. Его окружает относительно плотная азотная атмосфера исключительно слабой прозрачности – вероятно очень похожая на ту, которая существовала на Земле четыре миллиарда лет назад, когда на ней начала зарождаться жизнь. Иначе говоря, не было известно, что находится на поверхности этого спутника, который по размеру равен небольшой планете. Пейзаж, который мы увидели на фотографиях, сделанных спускаемым аппаратом, настоящий восторг может вызывать исключительно у специалистов по космическим спутниковым пейзажам, потому что он, по правде говоря, неприятно похож на лужу, полную грязи. Экзотика этих видов возникает вследствие того, что на Титане господствует непомерно низкая температура – около двухсот градусов ниже нуля. То есть такая, при которой лёд, образованный из воды, может показаться очень тёплым. На фотографиях его нет вовсе: то, что мы видим как сформировавшиеся и несформировавшиеся в скалы куски титанового грунта, является образованием из углеводородов, таких как метан, этан и им подобных. На самом краю одной из фотографий видно нечто вроде береговой линии, только неизвестно, что именно ограничивает этот берег. Особой сенсацией стал звук вихрей на Титане, потому что перенесённый электромагнитными волнами на Землю он был должен преодолеть невообразимое расстояние: свыше тысячи миллионов километров.

Приятно, однако, заметить, что мы наконец-то оторвались от поверхности нашей старушки Земли и не обречены исключительно на шум непрерывных политических ссор, ибо нам предоставлена возможность наблюдать настоящие космические пейзажи. Они, возможно, не слишком красивы, но необычайны и доставляют астрономам много удовольствия. Те, кто ожидал увидеть особо экзотические виды в тех районах космоса, где Солнце освещает голубые тела в тысячи раз слабее, чем Землю, могут быть, к сожалению, немного разочарованы, так как замороженная грязь, даже состоящая из редко встречающихся у нас веществ, эстетические чувства у нас, скорее, не вызывает.

В научных изданиях время от времени появляются пессимистические прогнозы, утверждающие, что окончательное решение многих проблем невозможно. Начиная с того, что является наибольшим, то есть Вселенной, мы узнаём, что в сущности каждая эпоха создаёт себе собственную модель начала, то есть даёт окончательный ответ на вопрос, откуда и каким путём возник космос. Пессимистически или скептически настроенные научные работники считают, что в каждом историческом времени даётся ответ на этот вопрос, но потом оказывается, что ни один ответ не был окончательным и таковым быть не может. Однако если обратиться к гораздо более мелким проблемам, мучающим человечество, как, например, нарушения эмбрионального развития или борьба со злокачественными опухолями, или же поиск спасительных методов терапии, излечивающих неизлечимые до сих пор болезни, исследование существующих окончательных решений показывает, что достигнутые результаты окончательными не являются. Учебники по неврологии становятся всё более толстыми и содержат всё больше информации. То же самое происходит и с томами, посвящёнными внутренним болезням. Однако в обоих этих случаях можно, к сожалению, получить только информацию, что причины тех или иных болезненных отклонений от нормы неизвестны.

Кратко, хотя и упрощённо, можно сказать, что увеличение количества знаний, и это не вызывает сомнений, не даёт нам информации о способах эффективного противодействия заболеваниям или восстановления здоровья. Постоянное, хотя и медленное, приближение к постижению истины, приводящее конкретное направление к завершению исследования, является обманчивым. У меня нет уверенности, действительно ли обоснован этот скептический пессимизм, потому что сам ощущаю недостаток необходимых знаний. Однако я отмечаю уменьшение доверия к новаторским достижениям науки, которая во многих областях объявляет о своих успехах, но достигнутые результаты раньше или позже оказываются преходящими. Одной из классических дилемм не только неврологии, но прежде всего философии, является загадка нашего сознания. Дело, конечно, не обстоит так, будто до сегодняшнего дня мы ничего о нём не знаем. Но, к сожалению, эта загадка получила уже трудно исчислимое количество объяснений, из которых ни одно не удовлетворяет всех знатоков и исследователей этого феномена.

Я когда-то написал, что сознание – это такое свойство системы, которое познаётся тогда, когда ты сам являешься этой системой. Эта определение ничего, правда, не объясняет, но о нём, по крайней мере, можно сказать, что к нему нет больших претензий. Старое заключение ignoramus et ignorabimus[88] из XIX века сейчас возвращается в новом обличье, подштопанное и дополненное последними достижениями во многих научных областях, из которых, однако, ни одно не удовлетворяет ни нашего любопытства, ни наших потребностей. Мы знаем или, по крайней мере, предполагаем, что знаем, что представляет собой состояние накопленного знания, но тайной становится направление последующих шагов, потому что свет познания наталкивается на непреодолимую темноту. Эти замечания диктуются не моим пессимизмом, а просто подытоживают результат чтения огромного количества научно-популярной литературы, написанной преисполненными куражом глашатаями достижений в области эпистемологии.

Сорок лет назад в книге «Сумма технологии» я опубликовал концепцию, которую назвал «фантоматика». Теперь для неё используется другое, очень модное определение: виртуальная реальность. На пути её создания сделан новый шаг, в области автомобилестроения. Исследователи французской фирмы «Renault» используют специализированный имитатор для испытания водителей и для поиска способов адаптации механических систем автомобиля с целью предугадать поведение человека. Суть системы заключается в том, чтобы не только выявлять человеческие реакции при управлении машиной, но так же успешно их опережать и дополнять.

Вице-президент исследовательского института «Re- nault» сообщил, что они намереваются создать математическую модель психики водителей, чтобы непосредственно использовать её для совершенствования производства автомобилей. Современные имитаторы не ограничиваются созданием виртуальной реальности, используют также реальные автомобили, размещённые на гидравлически управляемых платформах и окружённые датчиками. Водитель ощущает ускорение и торможение, как если бы ехал по настоящей дороге. Специалист из французской фирмы заверил, что благодаря имитаторам достигается экономия многих миллионов долларов, так как уже нет необходимости посылать прототипы новых автомобилей ни в Сахару, ни на север Швеции.

Установлено, что семьдесят процентов всех аварий является следствием ошибочных действий пользователей автомобилей, которые неверно или с фатальным опозданием реагируют на другие объекты, участвующие в движении. Благодаря имитаторам можно оптимизировать и тем самым сократить тормозной путь. «Mercedes Benz» намеревается в 2007 году внедрить такую тормозную систему – дополнительного ассистента, – которая применяет радар для измерения дистанции до идущего впереди автомобиля и в аварийных ситуациях выполняет действия, необходимые для предотвращения столкновения. Когда в Берлине сто водителей проводили испытания такой системы, только одиннадцать из них ударило в бампер неожиданно затормозившему перед ними транспортному средству. Зато без системы помощи торможению уже в сорока четырёх случаях произошёл виртуальный карамболь. Прогресс в этом направлении может привести к созданию синтетических водителей, более надёжных, чем люди, что станет очередным шагом на пути создания искусственного интеллекта.

Сейчас лето – мёртвый сезон, но в последнее время почти не обращают внимания на пору года. На страницах прессы, причём не ежедневной, а научно-популярной, появляются заявления учёных, которые не скупясь обещают значительное увеличение продолжительности жизни человека, в исключительных же случаях даже авторитетно предрекают новую эру – эру бессмертия. Действительно, мы живём в эпоху запасных частей, к которым также принадлежат такие важные человеческие органы, как сердце, почки, печень или бедренные суставы. Имеются примеры, когда приверженцы значительного продления жизни создавали специальные хранилища, накапливая почти что всё, что может быть естественно пересажено или искусственно протезировано. Характерным является то, что авторы таких сенсационных заявлений, зачастую дипломированные, сами не являются особами пожилого возраста. После активного распространения своих вздорных идей, которые, как правило, встречают доброжелательный интерес публики, они без шума сходят со сцены, то есть исчезают бесследно. Особо раздражают уверения о возможности удвоения срока средней продолжительности жизни, представляемого как достаточно реалистическое. Отдельные органы действительно можно пересаживать, но ведь есть один, который никоим образом заменить не удастся. Я имею в виду мозг. Как можно узнать из любого современного учебника по нейрофизиологии, именно в мозге происходят почти все процессы, решающим образом оказывающие влияние на нормальное функционирование нашего тела и нашей психики. Однако мало кто отдаёт себе отчёт в том, что мозговые центры, управляющие как симпатической, так и парасимпатической нервной системой, ведают даже такими мелочами, как потливость отдельных участков кожи или темп роста и биохимический состав наших ногтей.

Если даже предположить, что замещение старого мозга новым возможно, это означало бы просто создание совершенно другого человека вместо прежнего владельца этого органа. Поэтому такая процедура, как исключительно фиктивное продление жизни, была бы не только напрасна, но и представляла бы собой нечто вроде убийства, совершённого в отношении оперируемого. Новый мозг должен стать источником новой субъективной тождественности. Несмотря на это статьи, представляющие возможность замены всех вышедших из строя органов, появляются непрестанно и обещают нам, смертным, выдуманный заменитель почти-бессмертия.

Три недели назад в еженедельнике «Tygodnik Pow-szechny» я опубликовал статью под заглавием «Хватит жаловаться»[89]. В ней я предлагал в условиях сокращающихся мировых запасов нефти вернуться к производству синтетических углеводородов методом, подобным тому, который немцы применяли во время последней мировой войны. Статья была опубликована, но абсолютно проигнорирована, чего, впрочем, и следовало ожидать. Несколько дней тому назад, 4 октября, в «International Herald Tribune» появилась статья Швейцера под заглавием «Иное чёрное золото». Автор пишет, что синтетические углеводороды уже производились на экпериментальных предприятиях в США в 1930-е годы. Было произведено тогда свыше миллиона баррелей синтетического газолина, но нефтяная промышленность не рекомендовала правительству продолжать производство, потому что стоимость барреля была около 35 долларов. Сейчас цена нефти приближается к 70 долларам, поэтому, даже учитывая инфляцию, стоит вернуться к концепции производства искусственного бензина. Тем более что он не требует никакой переконструкции существующих двигателей внутреннего сгорания.

Автор текста в «IHT» говорит, что речь идёт о новом и реальном решении проблемы заканчивающихся запасов нефти, и, кроме того, это создаёт комфортную ситуацию полной независимости от арабских поставщиков, объединённых в OPEC. Если же кто-нибудь в нашей стране решит заняться этой проблемой, очень прошу обратить внимание на то, что этот вопрос первым осветил я. Можно, кстати, добавить, что полное игнорирование одинокого голоса не обязательно следует из вмешательства цензуры как бюрократической инстанции. Как оказывается, достаточно, чтобы новая и оригинальная тема не была поднята в массовых или электронных СМИ. То есть речь идёт о явлении так называемой рассредоточенной цензуры, отказывающей в голосе каждому, кто ей не нравится, ибо он не получил официальную поддержку.

При этом автор упомянутой статьи указывает на объём залежей угля на территории Соединённых Штатов, который специалисты оценивают в размере около 150 миллиардов тонн. Я убеждён, что к теме производства синтетической нефти вернутся или в Америке, или в Европе – если только могучее нефтяное лобби снова не окажется сильнее здравого рассудка.

Странным является то, что даже такое серьёзное периодическое издание, как английский «New Scientist», в последнем сентябрьском номере публикует большую статью, посвящённую белиберде и чепухе Рея Курцвейла, рассуждающего об очередных этапах в эволюции человека. Эта личность, гордящаяся обладанием «National Medal of Technology USA», известная, кроме того, как изобретатель, уверяет, что до 2030 года у людей будет доминировать биологический интеллект, то есть мозговой потенциал. Зато после 2040 года вклад технопроизводного интеллекта будет в миллиарды раз больше, чем традиционного биологического. Курцвейл смело объявляет, что в конце концов наша биология соединится с технологией. Такой вывод он делает на основании графиков, представляющих эволюцию, берущую своё начало от возникновения Млечного Пути, затем идущую через рождение жизни на Земле, появление Homo sapiens, изобретение нуля и десятичной системы исчисления, затем через промышленную революцию и современную физику, увенчанную декодированием нашей наследственной субстанции. А так как действительно до сих пор вычислительная мощность компьютеров возрастала экспоненциально, то согласно Курцвейлу получается, что в 2060 году вычислительная мощность компьютеров очередного поколения будет составлять 10 операций в секунду.

Рассуждения этого англосакса напоминают мне предсказания, в соответствии с которыми весь Париж к двухтысячному году должен был на всех улицах быть заваленным сеном до высоты второго этажа, так как столько пищи должны были потреблять лошади всех экипажей. Мне понятно, что этот титулованный изобретатель не разбирается в биологии вообще и в функционировании человеческого мозга в частности, потому что если бы он что-нибудь в этой материи понимал, то не произносил бы столь неправдоподобных пророчеств. Это одно из многих предвидений, авторы которых регулярно появляются на полосах журналов, чтобы ослепить нас и одурманить заявлениями о возможности удвоения или утроения продолжительности человеческой жизни, о победе над всеми болезнями, массовом производстве более точных протезов натуральных органов, и какое-то время они триумфально шествуют по средствам массовой информации, чтобы вдруг исчезнуть, как гаснет в воздухе залп фейерверка. Общественность в меру спокойно проглатывает эти гарантированные нам сверхвозможности и забывает о них так же быстро, как быстро о них узнаёт. Возможно, что упомянутый господин К. изобрёл какую-то необычную зажигалку или комприматор, но даю голову на отсечение, что до наполнения информационной компьютерной мощностью нашего мозга в грядущем веке дело наверняка не дойдёт. Мне также представляется очень странным, как просто редакции изданий, считающихся рациональными и научными, покупаются на такие глупости.

В Германию из Франции время от времени прибывает товарный поезд с отходами атомных реакторов. Уже много лет противники использования атомной энергии впадают по этому случаю в истерию и каждый раз пытаются заблокировать проезд этого транспорта, что иногда имеет фатальные последствия. В прошлом году погиб молодой человек, который приковал себя к железнодорожным путям: поезд отрезал ему обе ноги.

Страх перед ужасными последствиями радиоактивного излучения ядерных отходов оказывается, однако, иррациональным: бóльшую угрозу несут в себе авантюры экологов. Такое устройство функционировало на Земле уже два миллиарда лет тому назад, возникло же оно при помощи сил природы. То, что особо должно нас интересовать, – это долговременные последствия работы этих естественных реакторов. Мощность атомного реактора, обнаруженного в африканском Габоне, была относительно невелика (порядка сотни киловатт), но эту мощность следует умножить на два миллиарда лет. Несмотря на это практически не обнаружено каких-либо вредных последствий для его биологического окружения.

Я считаю, что в Польше мы должны как можно быстрее начать строительство атомного энергетического центра с применением самых новых технологий и средств безопасности. Одним из первых в нашей стране я уже писал о необходимости достижения независимости от поставок российского топлива благодаря синтезу углеводородов из угля, поэтому предполагаю, что вышеприведённые слова о необходимости запуска нашей атомной программы также попадут в глухие уши. Однако следует их непрестанно повторять, имея в виду известную поговорку: «dłużej klasztora niż przeora»[90]. Президентство Качиньского уйдёт в историю, но не исчезнет необходимость нашего энергетического суверенитета. После газового конфликта между Россией и Украиной Западная Европа проснулась, как говорят, с рукой в ночном горшке. Сегодня проще говорить о диверсификации доставки топлива, чем действовать в пользу польской экономической независимости. Возможно в Любуском воеводстве обнаружат запасы нефти, но они рано или поздно будут исчерпаны, в отличие от нашего энергетического голода, который будет постоянно расти.

Большой и постоянный страх перед атомной энергетикой господствует в Германии. Поезд «Castor», прибывающий из Франции в Германию, сталкивается с массовыми попытками его задержания, что особенно бессмысленно, ибо если бы содержащиеся в нём радиоактивные отходы излучали в окружающее пространство, то чем дольше этот поезд будет задерживаться, тем больший вред может нанести, но на это не обращают внимания. Теперешнее правительство госпожи Ангелы Меркель также собирается постепенно отказаться от использования атомной энергии. Я уверен, что именно после российской попытки закрытия газовых вентилей решение проблемы получения энергетической суверенности для нас несравнимо более важно, чем отправка в тюрьму лиц, вина которых заключается в сотрудничестве с ПНР.

В российском научном журнале «Природа» недавно я прочитал интересную статью об атомном реакторе, который силами природы возник в Южной Африке и действовал самостоятельно порядка миллиарда лет. Мощности он был не очень большой, но зато суммируемой миллионами лет. Несмотря на это, как показали исследования, радиоактивность этого естественного источника энергии не повлияла на биологическое окружение. Тем самым было обнаружено доказательство ничтожности вреда радиоактивных отходов, причём на протяжении миллиардов лет. Мы не можем себе позволить экспериментальную проверку истинности миллиардолетних процессов, но мы можем их учитывать. В нашем Жарновце, или где-нибудь в другом месте, следовало бы как можно быстрее начать строительство атомного центра, тем более что маленькая Литва уже к такой работе приступает. Я уверен, что снова, как это уже было с синтезом углеводородов из угля, никакой политический голос не поддержит моих слов. Однако я намереваюсь по-прежнему упорно их повторять в соответствии с принципом, что verba volant sed scripta manent[91].

Интернет – это информационные Гималаи, безмерный океан. Кто умеет искать, найдёт там всё, что хочет. Сведения из Интернета я получаю через посредников. Сам не умею им пользоваться, хотя моя жена такой способностью обладает. Не считаю, что это для меня позорно, потому что речь идёт о сверхсовременных средствах, а я уже очень стар. Когда меня что-то интересует, я прошу пана Войцеха, моего секретаря, чтобы мне это распечатал; бумагу предпочитаю экрану. В результате мне сложно в памяти разделить, о чём я узнал из Сети, а о чём, например, со станиц «IHT», какие письма пришли обычной почтой, а какие получил по e-mail, информация в моей голове перемешивается в виде каши.

Каждый может взять ведро и вылить себе на голову немного воды из этого океана. Можно получить информацию о самых странных и разнообразных вещах: о лекарствах последнего поколения, а также о том, что бывший канцлер Шрёдер был уже троекратно разведён и женился четвёртый раз. Иногда я делаю покупки в книжном интернет-магазине. А благодаря Oнету[92] я недавно узнал, что некоторые люди обо мне думают. За то, что я искренне высказал своё мнение о политической ситуации, частью интернавтов был обруган. Одни писали, что меня любят, зато другие назвали меня занудой со студенистым мозгом и утверждали, что я всё представляю в чёрном цвете.

Приносит ли Интернет пользу? Безусловно, особенно тем, кто им уверенно пользуется. Например, он бывает очень полезен в редакторской работе, ибо там есть всевозможные словари. Некоторые даже говорят, что уже нет необходимости подписываться на газеты, потому что основные новости и статьи всегда можно выкачать из Сети – прессу это, кажется, не радует.

Ещё десять лет тому назад никто не предвидел, что развитие Сети приобретёт такой масштаб. Знаю, что, например, Китай пытается ограничить доступ к информации в Интернете, но в демократических государствах в основном нет ограничений и каждый может узнать обо всём, что приятно или неприятно. Хорошо ли это? Я не знаю. Можно сказать, что это подобно древу плохих и хороших новостей в раю; некоторых плодов лучше не касаться. Впрочем, есть люди, которые предаются зондированию Интернета с болезненным воодушевлением, переходящим в манию, – мне это уже, слава богу, не грозит.

Я хотел написать о бедствии, которое готовят нам братья Качиньские – мне ужасно не нравятся крайне правые тенденции, в последнее время появившиеся в Польше, – но тут неожиданно, как снег на голову, я получил пятьдесят два высказывания российских интернавтов, которых один из тамошних Интернет-порталов пригласил задавать мне вопросы [1].

Мне было сложно на это не отреагировать, тем более что авторами являются люди в основном молодые, двадцати с небольшим лет. Град похвал меня совершенно ошеломил, хотя я догадывался, что эти голоса были отобраны из ещё большего числа посланий. Я узнал, что мои книги в России стали «культовыми», а мои российские читатели просто восхищены тем, что я такой, какой есть. Сплошные дифирамбы и славословия. Ситуация немного неловкая, так как я на самом деле не такой замечательный, как им кажется. Кроме того, я не люблю, когда меня слишком хвалят, и поэтому от значительной части этих похвал я бы охотнее всего отказался.

«Пан Станислав! Не может быть, что это происходит со мной!!! Никогда не думал даже в фантазиях своих, что Вам можно будет задать вопрос!!!» – восклицает восторженно Андрей. «Книги с Вашими произведениями уже затёрла до дыр, – признается 23-летняя Маша. – Короче, спасибо без всяких вопросов». «Фотографию на фоне Вашего дома в Кракове храню как реликвию», – пишет Сергей. И ещё один голос: «Я Вас люблю с первой прочитанной мной в юности сказки роботов и до конца моих дней, и никаких вопросов. Всегда и во всём Ваш».

«Я действительно благодарю Бога за то, что есть Интернет, и я имею возможность задать вопрос человеку, книгами которого зачитывалась с детства!» – пишет Ангелина и тут же спрашивает, что такое эти сепульки, появляющиеся в одном из путешествий Ийона Тихого. Не она одна; в письме от Андрея Бовыкина читаю: «Всю жизнь, с самого детства, меня занимает один вопрос: что же такое сепульки и в чём заключается их порносферичность?» А чтоб им, я и сам не имею понятия!

Есть и конкретные вопросы, например, знаком ли я с творчеством молодых российских писателей-фантастов. Мне жаль, но я их попросту не читаю, я уже давно перестал читать научную фантастику. Дмитрий хотел бы знать о моём отношении к творчеству братьев Стругацких. Что ж, я думаю, что это уже история, хотя и прекрасная история. Кто-то ещё сообщает мне, что в московской квартире Владимира Высоцкого находятся мои «Сказки роботов», подписанные «Володе. Март 1965», и спрашивают о моей встрече с Высоцким, который тогда был ещё не особенно популярен. Я не помню ту встречу в деталях, но припоминаю, что он спел мне балладу «Нейтральная полоса». Я уважал его независимо от того, насколько он был популярен. Поэтому меня не удивило, что, когда Высоцкий умер, молодые россияне на его могиле ломали гитары.

«Должно ли человечество пытаться узнать правду о существовании жизни после смерти? Верите ли вы в такую жизнь сами, верите ли в то, что она вечна?» Что ж, на такие вопросы я не отвечаю. Кто-то ещё сначала восклицает: «Боже!!!! Я не могу поверить!!! Inosmi всё же смогли уговорить Вас ответить на вопросы посетителей сайта», – после чего цитирует моё высказывание о том, что мир нужно менять, иначе он неконтролируемым образом начнёт изменять нас самих, и комментирует: «Не буду отвечать за весь мир, но меня Вы изменили точно. В лучшую сторону, конечно!»

«Каково сейчас Ваше мнение о войне в Ираке? Из уважаемых мной людей в поддержку войны выступали только Вы», – пишет Михаил Голубев. Я не скрываю, что решение Буша кажется мне сегодня серьёзной ошибкой. «Лично для Вас Львов – польский город или украинский?» – это уже Алексей. Я, к сожалению, сужу предвзято, и хотя, конечно, понимаю позицию украинцев, но мне трудно отказаться от Львова, который был и останется моим городом. Журналистка, беседовавшая со мной в декабре о моих львовских воспоминаниях, потом поехала во Львов и прислала мне множество фотографий; вчера рассматривал их, пока не закружилась голова.

«Ощущаете ли Вы себя на склоне лет по-прежнему поляком?» – спрашивает (провокационно, как он и пишет) Сергей Цедрик. Ради Бога, а кем ещё я могу себя ощущать! «Что для Вас Польша?». Что ж, Польша – это место, где разыгрывается моя судьба. И хотя иногда я думаю, что охотно бы уехал отсюда, найти сегодня в мире более безопасное место совсем непросто. «Ваши книжки так не похожи на то, что ассоциируется у меня с польской культурой и польским обществом… Что-то в них… инопланетянское…» – это всё тот же автор. А я знаю? Наверняка с моей стороны это было неумышленно.

«Я начал вас читать примерно с тех пор, как научился читать вообще, – признаётся Евгений. – В 6 лет я в первый раз прочитал «Солярис», и сейчас мои дети читают его тоже. И они чётко отличают бессмысленные произведения от тех, где надо думать». Неужели кто-то, кто прочитал «Солярис» в шесть лет, что-нибудь в этом романе понял? Не знаю, но меня трогает непосредственность и искренность автора.

А вот голос, который мне особенно понравился. «Уважаемый господин Лем! – пишет Иван. – К сожалению, в отличие от большинства написавших Вам вопросы, я не прочитал ещё ни одной Вашей книги. Но моя тётя – Ваш горячий поклонник». И эта тётя, у которой нет доступа в Интернет, хочет узнать, какое будущее у современного общества галопирующего потребления. Предположение, что у меня есть какие-то необычайные сведения по этому вопросу, и немного забавно, и трогательно.

«Обязательно ли человечеству чего-нибудь бояться, чтобы стать единым?» – спрашивает Дмитрий Комиссаров из Оренбурга. Это трудный вопрос. В последнее время, после публикации рядом европейских изданий карикатур на пророка Мухаммеда, мы получили взрыв, вызвавший арабское цунами. С одной стороны, я считаю, что не следует нарушать чужие иерархии ценностей, в данном случае ценностей религиозных, но, с другой стороны, нельзя поддаваться диктату насилия. Только один человек в мире может быть доволен: профессор Сэмюэл Хантингтон, пророчивший столкновение цивилизаций [2; 3].

1. В начале 2006 года интернет-портал ИноСМИ (www.inosmi.ru), переводящий на русский язык наиболее интересные материалы из зарубежной прессы, организовал интернет-интервью со Станиславом Лемом. «Интернавтам» было предложено задавать вопросы самому Лему. С 17 января по 20 февраля было получено почти 300 вопросов. Организаторы группировали их по темам, переводили на польский язык и партиями отсылали Лему. Первая партия из 30 вопросов была отослана в первых числах февраля, на них Лем дал 13 ответов, которые были переведены на русский язык и под заглавием «Станислав Лем: “Сложно удивляться тому, что мы страдаем от своего рода российского комплекса”» были опубликованы ИноСМИ, а под заглавием «Конференция с Лемом» («Konferencja z Lemem») на польском языке были размещены на официальном сайте писателя www.lem.pl. Вторая партия вопросов была отослана Лему тоже в начале февраля, на них Лем ответы не подготовил, но вопросы из этой второй партии использовал в статье «Голоса из Сети» (всего в этой статье Лем упоминает 17 вопросов-высказываний, из них 12 из первой партии, 5 – из второй).

2. Эта статья датирована 9 февраля 2006 года и является последней статьёй, надиктованной Лемом. 10 февраля он попал в кардиологическую клинику, из которой уже не вернулся, ибо 27 марта скончался. RIP. К сожалению, Лем ознакомился только с частью адресованных ему писем от российских «интернавтов», в которых больше, чем вопросов, было благодарностей за великолепную литературу. Но можно также сказать, что к счастью Лем успел ознакомиться с некоторыми из них и с удовлетворением рассказал польским читателям об отношении русских читателей к нему и его творчеству. Будем надеяться, что Станислав Лем покинул нас удовлетворённым своей работой и тем, как она оценена в мире.

3. Ниже дополним статью шестью ответами Лема на вопросы из интернет-интервью ИноСМИ, которые соответствуют тематике настоящего сборника. Первоисточник – текст на сайте www.lem.pl.

В качестве комментария к «Сумме технологии» через сорок лет я написал «Мгновение». Признаю, что это был достаточно строгий и критический комментарий. Моё юношеское восхищение возможностями технологии с возрастом заместилось скептицизмом: возможно, это последствия старения, а возможно и парникового эффекта.

Мы живём в эпоху распоясавшегося потребительства. Когда-то существовавшей дилемме «быть или иметь» на смену пришёл императив «ПОКУПАТЬ». Проблема в том, что массы потребителей растут лавинообразно, в то время как природные ресурсы нашей планеты всё более сокращаются. Это хорошо видно на примере нефти, являющейся главной причиной многих современных вооружённых конфликтов. Наша ненасытность ведёт к нарушениям равновесия в биосфере. Из-за парникового эффекта климат становится всё более непредсказуемым. Углубляются экономические и социальные контрасты: хорошим примером являются достижения современной медицины, доступные только элитарной группе наиболее богатых избранников.

Конфронтация моих идеалистических футурологических представлений с действительностью оказалась болезненным разочарованием. В общих чертах мне удалось предсказать уровень технологии, которой сейчас обладает человек. Проблема в том, что я считал, что мы будем использовать её для совершенно других целей. У меня была призрачная надежда, что мы будем руководствоваться утилитарными и эстетическими соображениями, а не только приземлённой жаждой прибыли.

Каждая технология имеет свой аверс и реверс: иными словами, её можно использовать многими способами. Риск, сопутствующий внедрению новых технологий, действительно очень серьёзен и, пожалуй, неизбежен. Я сказал бы, однако, что намного большие угрозы дремлют в нас самих: человек имеет болезненную склонность к использованию технологических достижений против самого себя. Неслучайно много изобретений было сделано для нужд гонки вооружений.

Я сравнил когда-то современного человека с хищной обезьяной, которой дали в руку бритву. Это сравнение нисколько не утратило своей актуальности, может быть только эта обезьяна стала ещё более алчной.

В 1991 году я подготовил для немцев прогноз на тему будущего Западной Европы. Всё явственнее вырисовываются две разнонаправленные тенденции. С одной стороны, мир глобализируется и растёт взаимозависимость отдельных экономик. Большой капитал свободно перетекает туда, где имеет надежду получить прибыль. С другой стороны, мы имеем дело с противоположным процессом: углубляется изоляция высокоразвитых стран, которые становятся островами в океане повсеместной нищеты, защищающимися от напора иммигрантов из беднейших частей мира.

Социально-экономические контрасты неумолимо должны всё более обостряться: простой экономический расчёт показывает, что для всего человечества благ не хватит. Сейчас нам начинает не хватать нефти, что косвенно вызвало волнение на всём Ближнем Востоке. С течением времени любого вида сырья будет всё меньше, а спрос будет расти всё больше. Наша измученная планета попросту перенаселена, и единственным решением мне представляется контроль рождаемости, но с этим, в свою очередь, ни за что не согласится церковь.

Нет никакого экономического учения, которое могло бы объяснить нынешние общественные и экономические процессы. Даже до конца не известно, что собой представляет глобализация, но зато у нас есть дикие толпы, протестующие против неё на улицах. Правительства отдельных стран беспомощны, Интернет замусорен, политики некомпетентны, пресса охотится только за кровью и сенсациями, наука меркантилизирована.

Несмотря на то, что некоторые считают меня писателем, работающим в жанре научной фантастики, я рационалист и одновременно страшный скептик, который не верит ни в бермудские треугольники, ни в НЛО, телепатию, психокинез, духовную жизнь растений и тысячи иных бредней, которые питают эту литературу. Если я когда-то писал об этом в своих книгах, то только в абсурдно-юмористической манере. Я также не верю в жизнь после смерти, потому что на это нет ни малейших научных доказательств.

Я всегда смотрел на человека и его мир с эволюционной точки зрения. Благородные человеческие реакции запрограммированы эмпирически. Впрочем, человечество как вид всегда вело себе чудовищно: немногочисленные деяния, вызванные альтруистическими мотивами, существуют на фоне эгоистической цепи резни, убийств, пыток, кровавых войн и уничтожения целых народов. У каждого века какой-то свой кошмар: сегодня им является терроризм.

Для личного пользования я создал собственный минималистический этический кодекс: я просто стараюсь вести себя прилично и ни для кого не быть свиньёй. А высшей этической инстанцией я считаю разум, и его указаниями мы прежде всего должны руководствоваться.

Польша многие годы жила в тени могущественного соседа, каковым является Россия. Порой это соседство было тягостным и подавляющим. Сложно удивляться тому, что мы страдаем от своего рода российского комплекса. Нужно немного времени и смена поколений, чтобы всё вернулось в норму.

Лично меня ужасно раздражает антироссийская риторика президента Качиньского, однако я считаю, что большую часть его высказываний не стоит воспринимать серьёзно. Я многократно повторял, что необходимым условием экономического развития и суверенитета Польши являются добрососедские отношения с Россией. Россия для нас ближе всего как в геополитическом, так и в культурном плане. Нет смысла обижаться и ворошить прошлое, в большой мере разгребаемое политическими экстремистами с обеих сторон. Поэтому я очень рад, что мог ответить на вопросы российских интернавтов.

За 50 лет «Сумма технологии» Станислава Лема издавалась на польском языке 7 раз (1964, 1967, 1974, 1984, 1996, 2000, 2010), на русском – 11 (1968, 1996, 2002, 2004 (2 раза), 2006 (2), 2008 (2), 2012 (2)), на немецком – 10 (1976, 1978, 1980, 1981, 1982, 1986, 1996, 2000, 2003, 2013), на венгерском – 2 (1972, 1977) и по одному разу на сербскохорватском (1977), латышском (1987) и чешском (1995). В настоящее время эти языки охватывают приблизительно 500 миллионов жителей Земли, которые теоретически имеют возможность познакомиться с этим произведением Лема на своём родном языке. Лем, конечно, очень хотел, чтобы «Сумма технологии» была переведена на английский язык, ибо наш теперешний мир таков, что если что-нибудь не издано на английском языке, то его будто бы и не существует. Особенно это касается научных изданий. Лем не дождался издания на английском языке, но это произошло – как раз пятьдесят лет спустя: Lem S., Summa technologiae. – Minneapolis; London: University of Minnesota Press, 2013, 413 p. Добавим к этому ещё последовавшее за этим издание на распространённом в мире не менее чем английский испанском языке: Lem S., Summa technologiae. – Buenos Aires: Editiones Godot Argentina, 2017, 500 p. Эти два языка дают дополнительный охват населения Земли в 1 миллиард потенциальных читателей.

На суперобложке книги на английском языке издатели написали: «В “Сумме технологии” – его основной работе в области литературы нон-фикшен, впервые опубликованной в 1964 году и теперь впервые доступной на английском языке, – Лем представил увлекательный и саркастически логический философский трактат о человеческой и нечеловеческой жизни в её прошлых, настоящих и будущих формах. Спустя пять десятилетий “Сумма технологии” не потеряла своего интеллектуального и критического значения. Действительно, многие из предположений Лема о будущих технологиях теперь сбываются: от искусственного интеллекта, бионики и нанотехнологий до опасностей информационной перегрузки, концепции, лежащей в основе поисковых систем Интернета, и идеи виртуальной реальности. Однако более важным с точки зрения актуальности является тщательное исследование Лемом параллельного развития биологической и технической эволюции и его вывод о том, что технологии переживут человечество. Опередив более чем на два десятилетия представление Ричарда Докинса об эволюции как о слепом часовщике, Лем утверждает, что эволюция оппортунистична, недальновидна, экстравагантна и нелогична. Поразительно оригинальная и по-прежнему своевременная “Сумма технологии” резонирует с широким спектром современных дебатов об информации и новых медиа, науках о жизни и о возникающих отношениях между технологиями и человечеством».

Там же на суперобложке приведено мнение об этой книге американского философа Юджина Такера: «В конце тринадцатого века Фома Аквинский написал “Summa Theologiae” – амбициозный сборник всех ортодоксальных философских и теологических знаний о мире. Спустя семь столетий писатель-фантаст Станислав Лем пишет свою “Summa Technologiae”, столь же амбициозное, но неортодоксальное исследование недоразумений и загадок человечества и его отношения к столь же загадочному миру, в который оно оказывается встроенным. В этой работе Лем показывает нам научную фантастику как метод исследования, который представляет будущее столь же хрупким, как и прошлое, с неустойчивым, «фантоматическим» настоящим всегда под рукой».

Публикация «Суммы технологии» не прошла незамеченной в англоязычном мире. Многие известные периодические издания отметились анализом или рецензией. Например: «“Суммой технологии”, шедевром нехудожественной литературы, впервые переведённым на английский, Лем проехался по западной цивилизации – с поразительными последствиями. Книга будет невероятным шоком для тех, кто знает только его научную фантастику, как “Солярис” или “Кибериада”. (…) “Сумма” не для слабонервных. Начиная с названия, отсылающего к “Summa Theologiae” Фомы Аквинского в XIII век, но Лем намеревается заменить бога на разум. (…) Удивительно, cколь во многом Лем оказался прав, можно сказать “предсказателем”. Это касается искусственного интеллекта, теории поисковых систем (он называл это “ариаднология”), бионики, виртуальной реальности (“фантоматика”), технологической сингулярности и нанотехнологии» (Ings S., The man who broke the future. – New Scientist (London), 2013, May 15).

Американский журнал о научной фантастике, с которым Лем много лет сотрудничал в ХХ веке, посвятил «Сумме технологии» один из номеров: Essays on Stanisław Lem’s Summa Technologiae. – Science-Fiction Studies (Greencastle, USA), 2013, Vol.40, Part 3, #121 (November), p.417–462.

В аннотации издания «Суммы технологии» на испанском языке сказано: «Книга представляет собой эссе о том, как технологии внедряются в повседневную жизнь. Она содержит большое количество предсказаний в таких областях, как кибернетика, искусственный интеллект, высокопроизводительные компьютеры, клонирование. Написана в остром на язык и критическом стиле, характерном для польского писателя. Даже шестьдесят лет спустя книга на удивление современна».

Станислав Лем считал себя реалистическим писателем, не умеющим и не желающим писать произведения, которые были бы выдуманными, имели бы беспроблемный характер, были бы какой-то игрой воображения, исключающей связь с сегодняшними или будущими делами. И он соглашался с тем, что занимается не футурологией в чистом виде, а тем, что может называться «философией будущего». Само понятие «философия будущего» использовалось давно. Иногда просто как синоним понятия «будущее философии», иногда как «новая философия» (в сороковых годах девятнадцатого века), а в сороковых годах двадцатого века это понятие применялось как синоним понятию «футурология», иногда как составная часть «футурологии», но не прижилось. Лем писал: «В то же время “философия будущего” как любая “обычная нормальная” системная философская школа должна иметь разделы: онтологию, эпистемологию, а также этику. И потому толкования должны показывать онтологические, познавательные и, в конце концов, морально-этические последствия, как производные изменений, которые в момент их объявления нисколько не были для всех вероятны. Более того, они не могут быть даже поняты, не могут быть приняты за высказывания, которые, быть может, в другой форме, но в самом корне похожи на тождественности, и могут исполниться, причём быстрее, чем думает тот, кто их родил в своей голове и хочет ими попотчевать других. Словно всё уже было сказано, но ничего не было понято, следовательно, ни за прогноз возможной фальсификации, ни за логическое доказательство определённой “невозможности реализации чего-нибудь” не могло быть принято. (…) Философия будущего должна заниматься последствиями открытий, которые не открыли, хотя уже где-то, в какой-то основе науки, они начинают прорастать, и над ними уже стоят инвесторы большого капитала. (…) Философия будущего должна готовить человечество к тому, что будет с его судьбой, то есть с ним самим в XXI веке и в третьем тысячелетии» («Мой взгляд на литературу», с. 638–641).

Объясняя свои успехи в прогнозировании, Лем говорил, что он старался предсказать уровень развития науки и техники, рассматривая альтернативные пути, выделяя из них прогрессирующие. Он взял за образец не видение «с потолка», а эволюционные процессы и технологию, которой эволюция оперирует в наших телах, он старался присматриваться к тому, что закономерно и возможно в мире природы, предполагая, что туда, где непреодолимых барьеров нет, можно вторгнуться. Тем самым предсказания Лема – это чаще всего его чисто научные гипотезы. В творчестве Лема можно выделить три основные разрабатываемые им всю жизнь как в художественных, так и в философских произведениях темы: КОСМОС, ЖИЗНЬ и РАЗУМ, их зарождение и эволюция. И в создании гипотез в этих направлениях он преуспел. Можно утверждать, что успехи Лема в прогнозировании (в футурологии) (см., например, его статью «Повторение сказанного» в настоящем сборнике) объясняются не только тщательным изучением и анализом направлений развития науки и техники, но и тем, что именно в рамках «философии будущего» в своих философских и беллетристических произведениях он анализировал онтологические, эпистемологические, эстетические и, в конце концов, морально-этические последствия внедрения предполагаемых достижений.

Пишу этот абзац в воскресенье 13 января 2019 года. Вчера фактически завершил работу над этой книгой – составил Персоналий. А сегодня моя старшая дочь Мария родила четвёртого ребёнка – мне внука Гордея Евгеньевича Хасеневича. Менее чем через месяц мне исполнится 62 года. А значит, фактически всё изложенное в этой книге происходило на моей памяти, а значит, кое-что происходило и с неким моим микроскопическим участием. Интересно, конечно, каким будет мир лет так через сто и более спустя от первого издания «Суммы технологии» Станислава Лема, какие изложенные в «Сумме технологии» и в настоящей книге прогнозы осуществятся… Поэтому обращаюсь к внуку: «Гордей! Когда тебе будет столько же лет, сколько мне сейчас, полистай эту книгу, почитай, проанализируй, каким было человечество в момент твоего рождения, о чём мечтало, на что надеялось, что предсказывало и каким стало через 5–10 десятков лет. Чем бы ты профессионально ни занимался, какое бы у тебя ни было образование, эта книга будет тебе понятна, ибо эта книга “обо всём” – обо всём, что волнует человечество. Если захочешь (и что очень желательно) – поделись своими размышлениями о прочитанном в этой книге с окружающими».

Раз уж Вы приобрели эту книгу и ознакомились с её содержимым, то почему бы Вам не передать её своему самому младшему потомку с просьбой-завещанием ознакомиться с ней лет так через пятьдесят, проанализировать и поделиться со своими современниками: во что обратились мысли-надежды-мечты-прогнозы человечества конца ХХ и начала ХХI века (а значит и Ваши), изложенные гением-мыслителем писателем-философом Станиславом Лемом.