Зритель смотрит флэшбек и думает: а-а, так вот как это у него получилось! Какой же отчаянный парень! Был бы он еще чуточку отчаяннее, полиция его не сцапала бы. Но иногда удача отворачивается, и – ТЫДЫЩ! – за убийцей захлопывается тюремная решетка. Или он ускользает от правосудия, трусливо кончая самоубийством. Или его приговаривают к казни, или еще что-то в этом роде. Селяви.

В моем дневниковом фильме зрители как раз в этот момент могли бы спросить: а куда это я вообще-то направляюсь на мотоцикле Вемайера? Что это за таинственная встреча, о которой он упомянул? И почему я не радуюсь, предвкушая ее, а наоборот, выгляжу печальным и задумчивым?

Тут изображение начинает дрожать, и звучит странная тревожная музыка. Зрители сразу догадываются: ага, сейчас будет флэшбек! И правда – хоп! – я вдруг лежу на белоснежной постели. В шикарной одноместной палате урбанской больницы. Голова забинтована. У меня конкретное потрясение мозга. Рядом на краешке кровати сидит мама. У нее измученный и очень озабоченный вид.

С другой стороны кровати стоит тумбочка. В нижнем ящике – тетрадка. А в ней – мой каникулярный дневник. Я закончил его вести три дня назад. На тумбочке – цветы и подарки: букет подсолнухов от Ирины и большая коробка марципановых конфет от фрау Далинг. Еще три просроченные шоколадки от Моммсена, энциклопедия про животных от Бертса и пара пластмассовых наручников с ключом от Бюля. А самое суперское – тяжелый серый камень! Почти круглый, побольше моего кулака. Его тоже притащил Бюль. Перед тем как отчалить в спецотпуск.

Этот камень старый Фитцке швырнул ночью из своего окна на третьем этаже на задний двор. Как раз когда Мистер 2000 гнался за мной и Оскаром, чтобы сделать из нас котлету. Это получилось не нарочно, а совершенно случайно. Но почему и зачем Фитцке посреди ночи решил зашвырнуть эту каменюку невесть куда, остается до сегодняшнего дня нераскрытой тайной. Еще таинственней то, что в квартире Фитцке держит несметное количество других камней. Когда в ту же ночь его допрашивали полицейские, они обнаружили, что их там сотни. Фитцке им заявил, что никто не может запретить ему держать в собственной квартире столько камней, сколько хочется. А теперь давайте уже выметайтесь, не то я полицию вызову!

Вот такой уж он есть.

Так или иначе, камень Фитцке бабахнул Мистера 2000 точно по черепушке, и тот рухнул без сознания. И понеслось: всевозможные газеты и телепередачи прямо жаждали взять у меня и у Оскара интервью! Мы изобличили печально знаменитого АЛЬДИ-похитителя! Мы стали героями! Ведь не каждый день детям удается изловить гангстера. По мне, так выступить в телевизоре – это просто шикарно! Например, в том ток-шоу, где у ведущего щеки толстые, как у хомяка. Только поменьше.

– Может, конечно, он станет задавать такие вопросы, на которые ни один человек ответить не сможет, – верещал я. – Как в других его шоу.

– Каких других шоу? – рассеянно спросила мама. Два дня назад она вернулась с похорон своего свежеумершего брата, но черное больше не надевала. Наверное, для черной одежды она горевала недостаточно. Ведь раньше они с дядей Кристианом почти не виделись. А те редкие визиты, когда он все-таки к нам заезжал, всегда заканчивались криками и ссорами.

– Шоу «Кто-хо-чет-стать-мил-ли-о-не-ром?» – сказал я медленно, с расстановкой. – Мы иногда его смотрим с фрау Далинг.

Фрау Далинг очень хорошо отвечает на вопросы и сдается только на отметке в 64 тысячи евро. Я два раза доходил до ста. Но вопросы там ОГО-ГО какие сложные! Вроде таких: «Что выдается далеко в море? А) грива, Б) губа, В) коса, Г) нос, Д) щеки».

Я выжидающе поглядел на маму.

– Когда выступаешь в таком шоу, за это кое-что платят.

– Расскажи что-нибудь поинтереснее, – сказала мама. – Телефон целый день разрывается, почтовый ящик чуть не лопается, за каждым углом репортер в засаде.

– Ну так ведь деньги…

– Денег у нас хватает, спасибо большое.

Это было правдой. Дядя Кристиан оставил нам свой дом, и свою машину, и всякое такое. Мама хотела всё продать. Тогда мы смогли бы платить за квартиру больше. И перебраться с третьего этажа на самый верх, где много солнца и воздуха, вид на Берлин и разные другие красивости. Но это же не значит, что надо совсем отказываться от дополнительных карманных денег.

– Может быть, – сказал я осторожно, – репортеры оставят тебя в покое после того, как я появлюсь в телевизоре?

Мама возмущенно помотала головой.

– Последний раз говорю, Фредерико: ни за какие коврижки! Эти телевизионщики вывернут тебя наизнанку перед всей страной…

– Но…

– …но на самом деле им всем на тебя насрать!

У меня отвалилась челюсть. Я испуганно глядел на маму. Она сказала ТАКОЕ слово! И даже не сказала, а проорала.

– Прости, солнышко… – она закрыла глаза ладонью. – Я не хотела на тебя орать. Это просто…

Я ждал, но больше мама ничего не сказала. Она смотрела в окно отсутствующим взглядом и кусала губы. Вообще-то мне хотелось обидеться. Я считаю, что вполне можно потерпеть и вывернуться наизнанку, если потом получишь кучу денег. И до конца жизни сможешь каждый день у себя на шестом лопать кот-пуляры и шведские вафли из ИКЕА. Но я ничего не сказал. У мамы был слишком печальный вид.

Вот если бы здесь был сейчас Бюль! Он мог бы ее обнять и прижать к себе покрепче или даже пару раз поцеловать. Но нет, маме он не нужен. А ведь Бюль влюблен в нее по уши! Да и мама считает его красавчиком, каких поискать. Сама так говорила.

– Мам? – спросил я осторожно. – Может, это все-таки из-за дяди Кристиана?

Мамин взгляд вернулся из отсутствия. Она посмотрела на меня, взяла за руку и с трудом соорудила на лице улыбку. Такую же шаткую, как приставная лестница, у которой не хватает пары ступенек.

– Нет, Кристиан здесь ни при чем. Просто я слишком устала. Всё в порядке, Рико.

Она снова посмотрела в окно, и голос у нее напрягся, как и рука, сжавшая мою руку.

– Все и дальше будет в порядке.

Я наморщил лоб. И что это значит?

Но ответа на этот вопрос зрители не услышат: изображение начинает дрожать, звучит тревожная музыка – и вот я снова на сиденье мотоцикла. Мы с Вемайером поворачиваем то туда, то сюда – в направлении самых разных сторон света. Сколько их там, десять? Уж точно не меньше! Один раз Вемайер так резко выворачивает руль, чтобы увернуться от затормозившей впереди машины, что я чуть не цепляю коленкой по асфальту. Мелькает указатель на Шёнеберг. Вскоре мотоцикл закладывает еще один вираж, и мы выезжаем на красивую улицу. У меня на лице появляется улыбка. Через несколько минут я наконец увижу моего умного-преумного друга Оскара! В последний раз мы виделись больше двух недель назад.

Тут картинка начинает снова качаться, и звучит тревожная музыка… Стоп! Так я совсем запутаюсь во всех этих флэшбеках. Вообще-то следующую сцену надо показывать до того, как мама ругалась на телевизионщиков. Потому что все там происходило еще раньше. Ладно, лучше расскажу просто так. Пока я лежал в больнице, Оскар смог навестить меня всего один раз. В тот же день папа Оскара увез его в Данию к какой-то своей знакомой. Чтобы Оскар отдохнул от всех этих пертурбаций с похищением.

На карте Дания выглядит как продолжение Германии совсем сверху. Она совершенно плоская, но выдается в море, как в ответе B) коса. Раньше датчан называли викингами, а немцы были германцами. Они то и дело рубили друг дружке головы. И у датчан это получалось ловчее. С тех пор утекло много воды, но немцы к верхнему кончику без особой нужды стараются не приближаться. Разве что в отпуске.

Две недели, которые Оскар пропадал у викингов, показались мне вечностью. Но они уже прошли. Сегодня я второй раз зайду к Оскару домой и смогу наконец познакомиться с его папой. Пока что я видел его только по телевизору. В выпуске новостей в тот день, когда Оскара похитили. Если честно, тогда он мне довольно сильно не понравился. А потом понравился еще меньше. Вот надо же было додуматься – взять и увезти моего единственного лучшего друга в какую-то там Данию! Пока я в больнице! С потрясением мозга! И балансирую на грани жизни и смерти!

Это просто какая-то безграничная наглость!

Вемайер сбросил скорость, остановил мотоцикл и повернулся ко мне.

– Ансбахерштрассе, – прогудел он из-под шлема. – Номер дома тот?

Я поглядел и кивнул:

– Ага.

Оскар заставил меня три раза повторить номер дома по телефону, чтобы я действительно смог его найти. Ансбахерштрассе мне понравилась. Деревьев тут росло меньше, чем на Диффе, зато дома очень красивые и много старинных. Выделялся только дом № 117 – коробка всего в четыре этажа с плоской крышей, покрашенная в противный болотный цвет. На угловатых маленьких балконах понатыканы спутниковые тарелки. Таких коробок в Берлине полно. Их понастроили на месте красивых старых домов, которые были разгромлены во Вторую мировую войну. Война – это когда много убитых людей. И еще больше тех, кто по убитым плачет. Здания лежат в руинах. А когда наконец все руины убраны и построено новое, оказывается, что фасады вместо радостно-зеленых стали уныло-болотными.

Я слез с мотоцикла, снял шлем и сунул его Вемайеру в руки.

– Еще раз большое спасибо.

– Не за что, – он повесил шлем на локоть. – Да, Рико, вот еще что… Ты, наверно, уже задавал себе этот вопрос…

– Какой?

– Твой дневник я не читал. То есть я начал, но… там много записей о личном. И мне читать это не нужно.

Он хитро улыбнулся.

– Хотя не буду утверждать, что твоя частная жизнь меня ни капельки не интересует.

Я вспомнил красивую папку, которую мы купили специально для дневника. Распечатали все страницы и в нее подшили. На обложке – человек-паук. Он ужасно клевый и ползет по паутине между двумя небоскребами. Наверно, по направлению к своей частной жизни, про которую читать тоже никому не нужно.

– То, что ты и твой маленький друг проделали, впечатляет, Рико. Очень впечатляет. Но пусть это не войдет у вас в привычку, хорошо? Мне не хочется потерять такого ученика, как ты, – улыбка сползла с лица Вемаейра. – Понимаешь, о чем я?

– О том, что надо быть повнимательней, когда в следующий раз придется выслеживать преступника?

Я вспомнил о пластмассовых наручниках, которые подарил мне Бюль. Если потренироваться, преступника наверняка можно будет быстренько обезвредить и в них заковать.

– Нет, – теперь вид у Вемайера был по-настоящему серьезный. – О том, что следующего раза вообще быть не должно. Это может выйти боком. Помни о людях, которые тебя любят. Окей?

Не дожидаясь ответа, он дотронулся двумя пальцами до шлема, будто отдавал честь, завел мотор и отчалил. Я смотрел ему вслед. Может, Вемайер и не очень разбирается, что такое хороший бонус для необычно одаренного, но в тот момент он был для меня как человек-паук. Почти такой же клевый! Правда, я не совсем понял, какой такой бок он имел в виду.

Потом я повернулся, чтобы подойти к унылому дому, – и тут увидел мальчика. Он стоял метрах в десяти от меня за припаркованной машиной и энергично махал руками. Если б на нем был синий шлем, я бы узнал его быстрее. Но шлема никакого не было. Вместо него были очки с черными стеклами. Такие большие, что закрывали не только глаза, но и оттопыренные уши. Похоже, что на голову Оскар надевает только те вещи, которые ему велики – так же, как его зубищи. Только рюкзак на спине был маленький. Я даже не сразу его заметил.

Я заранее обдумал тысячи вещей, которые хотел сказать Оскару, когда мы снова увидимся. Например, что теперь можно вместе поливать цветы на крыше у Рунге-Блавецки. Они приедут из отпуска только в воскресенье. Но потом я вспомнил, что Оскар побаивается высоты. Поэтому хватит и простого «хорошочтотывернулся». Или – еще лучше – «япотебескучал». Из Дании Оскар прислал мне открытку. На ней были сухая трава, песчаные дюны и синее море. На другой стороне большущими буквами было написано: ДОРОГОЙ РИКО, ТВОЙ ОСКАР.

Открытку я прикнопил к стене над своей кроватью. И каждый день пару раз на нее смотрел. Я правда скучал по Оскару, поэтому решил, что при встрече обниму его. А теперь вот стоял перед ним как столб. И просто пялился. Потом спросил:

– Где твой шлем?

– Он очень заметный, – продудел Оскар своим очень заметным тонким голосом.

Он тоже не стал обниматься. Но это было нормально. Рациональный человек вроде Оскара обниматься умеет не очень хорошо.

– В шлеме меня любой сразу узнает, – объяснил он. – Лучше, если мы будем перемещаться инкогнито.

– Ингогни… что?

– Ин-ког-ни-то. Когда тебя никто не узнаёт.

– Как человек-паук?

– Ну примерно.

Я оглянулся. Вокруг никого не было. Похоже, трюк с этим инкогнито удался. Двумя неделями раньше тут вились бы тучи репортеров. В точности как на Диффе у дома 93.

– Если хочешь, чтоб тебя никто не узнал, – сказал я, – зачем тогда торчишь на улице? Я думал, что можно будет увидеть твою квартиру и с твоим папой…

– Отца нет дома. И у нас не убрано.

– А где он?

Взглядом я обшарил унылый дом снизу доверху. Почти на всех окнах были занавески. И только два – голые. На одном прилеплены разноцветные круглые наклейки, штук десять.

– Пошел в Центр занятости, – сказал Оскар. – Он им не сообщил, что мы уезжаем в Данию.

Потом поднял руку и показал наверх:

– Окно на третьем с Солнечной системой – моя комната. А в Центре про это узнали.

– Что на твоем окне приклеена Солнечная система?

– Что отец без разрешения уехал в отпуск. Теперь ему, скорее всего, урежут пособие. Они таких шуток не понимают.

Кто такие «они» из Центра занятости, я понятия не имел. Но, похоже, эти «они» были не особо приветливыми, раз так сразу обозлились из-за того, что кто-то ненадолго уехал к викингам. Но что такое «пособие», я знал.

– У меня денег хватит на нас обоих, – сказал я. – Давай пойдем съедим по мороженому! Я приглашаю.

Деньги мне дала мама. Специально для этого дня. Сумма была солидная – десять евро. Плюс два евро двадцать восемь центов, которые я сберег из карманных денег и на всякий случай еще не опустил в свой Рейхстаг. Можно было бы, конечно, еще поклянчить. И мама, скорее всего, дала бы еще десятку – ведь ее наверняка грызет совесть за то, что запретила выступать в телевизоре. Тогда у нас с Оскаром было бы теперь… больше тридцати евро. Наверное.

На мое приглашение Оскар ответил не сразу. Сначала подумал. Из-за дурацких темных очков я не видел, о чем он думает. Наверняка ему было неловко соглашаться. Ну, так сам и виноват. Он-то мог оказаться в телевизоре. Его папе, так он рассказал мне в больнице, ужасно хотелось, чтобы сын поучаствовал во всех возможных ток-шоу. Скорее всего, из-за денег. Но Оскар уперся. Я не цирковая лошадь, возмущенно фыркнул он. А я просто кивал. Смотрел на его зубищи и думал, что очень даже напрасно. Он мог бы выступить даже в «Кто хочет стать миллионером?». И с его-то одаренностью этот миллион там точно взять!

– Ладно, – сказал он наконец. – На Вики есть палатка с мороженым. Это недалеко.

– На какой еще Вики?

– На площади Виктории-Луизы. Это такая принцесса была. Ее все называют просто Вики.

Перед тем как перейти улицу, он вытянул шею и три раза очень внимательно посмотрел в обе стороны. В первый раз вокруг не было ни одной машины. В третий тоже.

– Никого нет, – сказал я.

Оскар не ответил и зашагал через улицу. Да так быстро, что рюкзачок на спине запрыгал как бешеный. Я бы не удивился, если б он еще и вверх посмотрел: не падает ли с неба какой-нибудь самолет.

* * *

В самом центре площади Виктории-Луизы стоит большой и суперски красивый фонтан. Струи бьют на много метров в высоту. Бортик закругленный и низкий, и на нем очень удобно сидеть. Вокруг во всех направлениях разбегаются узкие дорожки со светлым гравием. Есть газоны и много скамеек. По краям площади стоят высокие деревья, а в их тени – рестораны.

На скамейках сидели мамаши, рядом играли малыши. А некоторые люди просто лежали на травке и наслаждались солнышком. Палатка с мороженым обнаружилась на краю площади. Когда мы с Оскаром к ней подошли, продавщица посмотрела на нас и сощурилась. Можно было подумать, что ей нужны очки. Но я-то сразу понял: просто у нее плохое настроение. Наверняка она злится, что приходится мерзнуть в холодной палатке, когда на улице солнце. Возрастом она была примерно как мама. И тоже блондинка. Хотя всего вполовину маминой блондинистости. И даже на четверть не такая красивая.

– Добрый день, – сказал я. – Нам две порции, пожалуйста.

– В стаканчик или в вафельный рожок? – спросила продавщица очень нервным голосом. Я примерно так же себя чувствую, когда приходится смотреть передачу про народные песни у фрау Далинг.

– В рожок.

– Сколько шариков?

– Много.

Она закатила глаза, взяла очень большой рожок, выудила из миски с водой выскребалку-ковырялку для мороженого и нетерпеливо ей защелкала.

– Пожалуйста, шарик шоколадного, – сказал я. – А потом еще один. Шоколадного.

Она молча плюхнула два шарика в рожок и выжидающе посмотрела на меня.

– Пожалуйста, еще один.

ПЛЮХ!

– И еще.

Теперь глаза у продавщицы сделались совсем узенькими. И рот тоже.

– Мог бы сразу сказать, что тебе надо четыре шоколадного!

– Мне надо пять.

– Может, тебе лучше винтики в голове подкрутить, а, малыш? Желательно штук пять!

Нет, ну вообще! Я сжал губы. Аппетит от такого пропадает начисто! Я же не знал заранее, сколько мороженого мне захочется. Иначе сразу бы так и сказал.

В рожок приземлился пятый шарик шоколадного.

– Ну, всё, что ли?

– Спасибо.

– Спасибо, всё или спасибо, еще?

Я без слов вытянул руку и взял свой рожок. Вот ведь вредина какая!

Продавщица приподнялась на цыпочки, перегнулась через прилавок и посмотрела вниз на Оскара.

– Ну, а мы уже умеем считать до пяти?

– Мы умеем даже до семи, – сказал Оскар любезно. – Пожалуйста, в стаканчик. Клубничное, фисташковое, тирамису, ванильное, карамельное, лимонное, клубничное.

Мороженщица захлопнула рот и тихо скрипнула зубами – перед тем, как снова его открыть.

– То есть клубничного два раза?

– Да, но один шарик должен лежать в самом низу, а второй – в самом верху. И если можно, чтобы лимонное не касалось фисташкового. А ванильное – только если… В нем есть искусственные ароматизаторы?

– Сколько угодно, – продавщица улыбнулась очень злобно. Будто хотела сказать «да уж достаточно, чтобы потравить детей, которые так жутко действуют мне на нервы».

– Хорошо. – Мне не было видно, но я был готов поспорить, что за огромными темными очками у Оскара не дрогнула ни одна ресница. – Тогда лучше два шарика ванильного, а лимонного не надо. Настоящая ваниль – это орхидея, вы ведь знаете?

– Мне все равно.

Оскар уставился на продавщицу. Его маленькие пальцы с обгрызенными ногтями забарабанили по прилавку – та-рам, та-рам, та-рам. Не смущаясь, он продолжал:

– На Мадагаскаре и Реюньоне ваниль приходится опылять вручную с помощью кактусовых или бамбуковых колючек. Чтобы поставлять ее на мировой рынок в достаточном количестве.

– Да что ты говоришь!

Выскребалка снова защелкала. Первый шарик клубничного оказался в стаканчике.

– Это тяжелая работа, – та-рам, та-рам, – к тому же плохо оплачиваемая.

– Ну-ну.

ЩЕЛК – фисташковое, ЩЕЛК – тирамису…

– А искусственная ваниль совершенно безвредна.

– Да неужели? Так, еще раз: когда класть карамельное?

Пальцы Оскара затихли.

– Пятым по счету. Но мы договорились, что считаем до семи.

Мороженщица только фыркнула. Оскар повернулся ко мне:

– В твоем мороженом она, кстати, тоже есть.

Я уставился на свой рожок.

– Кто?

– Искусственная ваниль.

Я кивнул и осторожно дотронулся языком до мороженого. На вкус все было в порядке. Выскребалка за спиной щелкала все быстрее. Я вот еще ни разу не задумывался, что где-то кому-то плохо платят за то, чтобы кактусовыми колючками производить что-то съедобное – натуральное и безвредное, хотя то же самое можно сделать и искусственно.

Мороженщица перегнулась через прилавок и вручила Оскару его стаканчик. Я протянул ей десять евро. Получил сдачу и перед тем, как ссыпать в карман, сделал вид, что пересчитываю.

– Пока, – сказал я, – до скорой встречи.

Мороженщица наставила на нас ковырялку, как пистолет, и пробормотала что-то вроде «только через мой труп». Оскар весь покраснел. Если обозлится – чего доброго, совсем с катушек съедет! Я поскорей схватил его за руку и потянул за собой. Когда мы добрались до фонтана и уселись на бортик, цвет лица у него снова стал нормальным.

– Как вы съездили с папой в Данию? – спросил я. В основном чтобы отвлечь Оскара. – На открытке ты не очень много написал.

– Было холодно, – Оскар принялся ковырять верхний шарик мороженого. – Я рад, что вернулся. Там целыми днями шел дождь. А у тебя дома что было?

Свой вопрос он выпалил вслед за ответом без всякой паузы. Как будто хотел помешать мне спросить что-то еще. Похоже, в поездке к викингам Оскар с папой не особо ладили. А может, во всем был виноват датский дождь.

– У нас ничего не происходит, – ответил я. – Кесслеры, РБ и Юле с Массудом скоро вернутся из отпуска. Зато Кислинг и Бюль только-только уехали – Кислинг на своем «порше», а Бюль в спецотпуск.

– А когда он вернется – ну, Бюль?

– Не знаю.

Я не стал говорить, что ужасно злюсь на Бюля. Тогда Оскар понял бы, как сильно мне хочется, чтобы Бюль стал моим папой. А говорить с ним про пап прямо сейчас было бы совсем некстати.

Пока что Бюль не прислал нам с мамой из отпуска ни одной даже самой малюсенькой открыточки. Как будто просто взял и про нас забыл.

– А как поездка на мотоцикле с твоим учителем? – спросил Оскар.

Я лизнул мороженое и пожал плечами.

– Мы ездили за город. Там растет только кукуруза в направлении на юг. А хомяки на людей нападают?

– Нет. Ты что, видел хомяка?

– Нет.

– Так я и думал. Хомяки ведь очень… Ох, гадство! Все-таки она положила мне лимонное!

Я с интересом посмотрел на Оскаров стаканчик.

– Пойдем обменяем?

– Не-е, лучше не надо. Если только заикнемся об этом, тетенька нас точно убьет и выскребет ложкой весь наш мозг из черепушки.

– Столовой или чайной? – с беспокойством спросил я. Мозга у меня и так не очень много, чтобы жертвовать хоть какой-то его частью.

– Ну, той, которой она все время щелкает… выскребалкой… ковырялкой… как угодно.

Оскар наклонил стаканчик и очень тщательно осмотрел содержимое. Он чуть не ткнулся носом в лимонный шарик. Потом довольно хрюкнул.

– Ну, они хотя бы лежат в правильном порядке.

Он продолжил поедание мороженого, внимательно следя за тем, чтобы лимонное и фисташковое не смешивались. Как будто они могли от этого взорваться.

– Я рад, что мы пойдем играть в бинго, – вдруг объявил он. – И что можно будет у тебя ночевать. Я ждал этого все две недели.

Рот у меня сам собой расплылся до ушей. От нахлынувшего счастья я ничего не мог сказать! Это и было главной фишкой всего дня: сегодня вечером Оскар вместе со мной и мамой пойдет играть в бинго к «Седым Шмелям». А потом будет у меня ночевать. Когда твой лучший друг ночует у тебя – это самое-пресамое суперское, что только можно себе представить! Мама заранее договорилась по телефону с папой Оскара. Еще до того, как он потащил его в Данию.

Мы продолжали поедать мороженое. У Оскара дело шло быстрее, хотя шариков было больше. Я прикинул, не взять ли еще пять раз шоколадного? И хватит ли на это денег? А потом спросил:

– Мадагаскар – это где?

– У восточного побережья Африки. – Оскар подцепил ложечкой порядочный кусок ванильного. – Это остров.

Я задумался о людях, которые ковыряются в мадагаскарских ванильных лианах кактусиными иголками и до обидного мало получают. Вот если бы все запротестовали и перестали покупать искусственную ваниль, которую подмешивают в мороженое, может, мадагаскарцам удалось бы зарабатывать получше. С другой стороны, на солнечном острове, покрытом орхидеями, им и так живется не слишком плохо, а…

– Есть у тебя цент? – спросил Оскар.

Я побренчал в кармане кучкой мелочи в два евро двадцать восемь центов и выудил один цент. Оскар взял его, потер между пальцами и кинул через плечо. БУЛЬК! Я повернулся и посмотрел в воду. От упавшей монетки она пошла маленькими волнами. От них ослепительно отражалось солнце, но я все равно смог разглядеть на дне фонтана много-много монеток. Я снова повернулся к Оскару.

– Зачем ты так сделал?

– Это приносит удачу и счастье, – сказал он.

– А почему бросил через плечо?

– Потому что за удачей и счастьем нельзя гоняться, и смотреть на них в упор тоже нельзя.

– Кто так сказал?

Оскар пожал плечами и облизал ложечку с тирамису. Я еще раз порылся в кармане, нашел монетку в два цента и бросил ее через плечо в фонтан. И тут же обернулся посмотреть. Монетка шлепнулась в воду и ушла на дно.

– С ума сошел, – сказал Оскар рядом со мной, не оборачиваясь. Это прозвучало как «Ну ты рисковый парень». – Только потом не жалуйся, если что-то пойдет не так.

Я посмотрел на него поверх двух оставшихся шариков шоколадного.

Кажется, момент подходящий, чтобы спросить кое о чем. Это не выходило у меня из головы с тех пор, как мы с мамой чуть не поссорились из-за ток-шоу.

– Оскар? – начал я медленно.

– М-м?

– Раз твоему папе непременно хотелось, чтоб тебя показывали в ящике, из-за денег и вообще, а ты не хотел, почему ж он тогда… Ну, в смысле, он мог бы и сам пойти, без тебя.

– Они сказали, что приглашают только меня.

Оскар потыкал ложечкой в шарик фисташкового.

– Папе трудно общаться с людьми. Поэтому его и не позвали.

Задать следующий вопрос я едва решился. А ведь он был куда важнее первого и уже две недели висел у меня на душе. Словно гиря. В больнице я думал, что привыкну к этому. Но все-таки не привык – гиря становилась все тяжелее и тяжелее. Я глубоко вздохнул.

– Оскар? – еще раз сказал я. Он только поднял голову. – Сними очки. Мне надо тебя кое о чем спросить.

Оскар снял очки. Его зеленые глаза смотрели на меня выжидающе. Я видел, как черные круглые штучки в них сначала сузились. И тут же снова расширились. Оскар втянул воздух носом, а потом сказал:

– Она не умерла.

– Кто?

– Моя мама. Она просто ушла. Ты ведь об этом хотел спросить, да?

Я ошарашенно уставился на него. Оскар уставился на меня. Пялиться на кого-то – его любимый трюк. Но на этот раз он сработал не очень. Глаза Оскара зеленели зеленее фисташкового мороженого, которое он как раз ел. А блестели – почти как у Вемайера, когда тот восхищался кукурузными далями. Только у Оскара они блестели печальнее.

– Она ушла, потому что не любила моего отца, – сказал он. – И меня не любила. Поэтому родительские права получил отец.

– Что это за права?

– Так говорится – права, а на самом деле обязанность. Обо мне заботиться.

Между глазами у Оскара сделалась глубокая морщинка.

– Я тогда еще не ходил в школу и часто представлял, как она вернется. Из-за того, что скучает по мне. Только это была всего-навсего иллюзия. Она не вернется. И я про нее больше не вспоминаю. И больше не говорю.

Пластмассовая ложечка как лопата вонзилась в последний шарик клубничного.

– Я просто ем мороженое.

ИЛЛЮЗИЯ

Это когда ждешь, что произойдет что-то замечательное или что получишь что-то хорошее, а в конце выходит сплошное разочарование и зареванно-засморканные платки. Почему-то так чаще всего бывает на Рождество.

Вот и сейчас я открыл шкатулку и положил туда страх за маму. Я тут же захлопнул крышку и погладил черепаху по толстому защитному панцирю – настоящий верный товарищ! Потом зажмурился, открыл глаза и пошел на кухню.

– …Содержат железо и жизненно важные жирные кислоты, которые организм сам вырабатывать не может, – уже издали услышал я бубнеж Оскара. – Считается, что они поддерживают деятельность мозга и полезны при интеллектуальных занятиях. Поэтому такую смесь и называют «кормом для студентов».

Я вошел на кухню, и мама слабо мне улыбнулась.

Оскар инкогнито сидел на стуле, болтал ногами и смотрел, как мама моет посуду. На другом стуле стояла сумка с покупками.

– Мы встретили Фитцке, – доложил я маме. – У «Эдеки».

– Та-ак… Он сказал тебе «дурья башка»?

– Он сказал мне «Доретти». А еще он побрился и помылся. И надел костюм.

Я схватил полотенце и принялся вытирать чашку.

– А еще он пригласил нас к себе!

Мама наморщила лоб.

– Он что, заболел?

– Давно уже, – сказал Оскар. – У него винтиков очень сильно не хватает.

Он заболтал ногами еще быстрее. Как будто хотел, чтобы все видели, как уютно ему у нас на кухне. Но так дело не пойдет: когда живешь вместе, не годится, чтобы всю работу делал кто-то один. Или даже двое.

Я показал на сумку:

– Давай ты немножко поможешь. Пожалуйста. У нас тут, знаешь, есть кое-какие правила.

Ноги заболтали медленнее. Потом совсем остановились.

– Что за правила?

– Их три. Первое: следить за порядком в своей комнате. Ну, там, постель стелить, грязные шмотки относить в корзинку в ванной, раз в неделю пылесосить…

– У меня нет своей комнаты.

– У тебя есть половинка моей. Но ради такого случая я сегодня сам постелю наши постели. Окей?

– Окей.

Оскар уже спрыгнул со стула и принялся разбирать покупки.

– А когда пылесосить?

– По субботам.

Я поставил вытертую чашку на полку, взял следующую.

– Второе правило: мусор мы с мамой относим вниз по очереди.

– Хорошо.

Оскар открыл холодильник, чтобы поставить туда молоко и йогурты.

– И когда наша очередь?

– Когда не мамина. Йогурты поставь вниз, где масло и маргарин.

– А когда очередь твоей мамы?

– Ну, когда не наша.

Кажется, Оскар не понял, как это. Наверно, потому что наполовину засунулся в холодильник и плохо слышал. Ничего, если понадобится, объясню ему все еще раз.

– Третье правило, – продолжал я. – Кому надо в туалет по-большому, должен потом обязательно использовать ершик! Чтоб удалить тормозные следы.

Оскар медленно выбрался из холодильника. Очки у него запотели. А уши были ярко-красного цвета.

– Так это ты ходил в туалет сегодня утром? – спросила мама. Она закончила мыть посуду и вытирала руки. – А то я подумала, что это Рико забыл про наше правило.

Красный цвет на ушах Оскара сделался почти багровым. Он быстро залил все его лицо и даже шею. А потом наверняка скатился вниз, до самой попы. Ведь она и была во всем виновата.

– Кстати, о том, кто что забыл…

Мама полезла в карман брюк и достала сложенный конверт.

– Вот, это тебе от фрау Далинг.

Я уставился на письмо.

– А когда она его тебе дала?

– Когда вы пошли в «Эдеку».

– Разве она сегодня не работает?

– Взяла выходной.

Мама хитро улыбнулась. Наверняка уже знала, что в письме. Оскар был явно рад, что мы сменили тему. К нему потихоньку возвращался нормальный цвет лица.

Я разорвал конверт. Внутри был плотный листок с букетиком цветов в уголке. И почерк очень красивый.

Я стал читать вслух. К сожалению, немножко с запинкой. Потому что сильно волновался: «Дорогой Рико, приглашаю тебя сегодня вечером в 7 часов ко мне на маленький праздник. Будут особо вкусные ленивчики, после них – десерт, а еще фильм по твоему выбору.

Твоя соседка и друг Эльке Далинг».

– Ух ты… – прошептал я.

Мама, все еще улыбаясь, повесила полотенце на спинку стула.

– Фрау Далинг не знала, что Оскар какое-то время поживет у нас. Но он, конечно, тоже приглашен.

– Ух ты, ух ты!

Я сразу решил, какой хочу фильм. Посмотреть «Мисс Марпл» вместе с Оскаром в моем списке желаний стояло почти на самом верху. Сразу за джек-рассел-терьером.

– Ладно, парни, я, пожалуй, ненадолго прилягу, – мама подмигнула. – Весело вам провести время у Фитцке.

Это значило, что про обыск маминой спальни можно было на время забыть. Но сейчас мне было все равно. Мамино лицо было каким-то серым, а волосы грустно и тускло свисали на лоб. И не потому, что она вытирала его мокрыми руками, когда мыла посуду.

– Тебе нехорошо? – спросил я.

– Просто немножко устала. Утром же не дали выспаться. Спасибо нашим милым щебетуньям.

Вид у меня наверняка был довольно озабоченный, потом что мама, выходя из кухни, на секунду положила руку мне на плечо.

– У меня все нормально, солнышко. Не беспокойся. Правда, все в порядке.

На секунду мне показалось, что черепаха сейчас упадет в обморок, шкатулка – с полки, а крышка соскочит. В голове молнией пронеслись слова мамы, которые она сказала в больнице странно твердым голосом: «Все и дальше тоже будет в порядке».

Когда кто-то все время повторяет, что всё в порядке, даже самый необычно одаренный с дырками в голове быстро сообразит, что всё как раз наоборот. Мама пыталась внушить себе то, во что сама не верила.

И я больше не верил тоже.

Если бы не шкатулка с черепахой и приглашения Фитцке и фрау Далинг, я бы просто чокнулся от тревоги за маму. Сто процентов!

А так у нас с Оскаром очень даже было чем заняться. Хотя уговорить его пойти со мной к Фитцке было совсем не просто. Ведь у того не все дома, и так далее.

Я предвкушал печенье и сок. Но самое главное – наконец-то мы выясним, что там у Фитцке с камнями! Эта тайна не давала мне покоя. И после выписки из больницы я уже думал: а что, если продолбить дыру с шестого этажа на пятый? Пока Рунге-Блавецки в отпуске, мы с Оскаром могли бы поработать киркой и лопатой. Или одолжили бы у Моммсена отбойный молоток. Дождались бы, когда Фитцке отчалит за покупками, и – ТЫДЫЩ-Щ! А вниз спустились бы по веревке.

Но сейчас мы уже у Фитцке и можно не напрягаться. Он впустил нас к себе добровольно. А то, если б забрались к нему через дыру в потолке – наверняка пришлось бы тут же сматываться. Или вызывать команду уборщиков в защитных костюмах и масках. Я же помню, какой у Фитцке жуткий беспорядок и грязь. Видел однажды с порога. Не квартира, а настоящий свинарник! Или конюшня. И в то же время – замечательная каменюшня!

Когда мы пришли, оказалось, здесь сотни разных камней. Больших и маленьких. Всех форм и размеров. Прямо голова кружится! Круглые и гладкие. Угловатые и с острыми краями. Любых цветов и оттенков, с красивым рисунком и без. Одни зернистые, другие посверкивающие, в третьи вделаны камни поменьше – красные, зеленые, синие или желтые. На вид вроде алмазов, смарагдов или рубинов.

Камни заполняют всё пространство. Даже входную дверь в квартиру невозможно открыть настежь. Она на них натыкается. Камни на подоконниках, на полках, на порогах комнат и во всех углах. Спальню Фитцке я не видел. Дверь туда была единственная закрытая. Но совершенно точно там они тоже есть – и на кровати, и под ней, и в шкафу. И еще не известно, что у него там в холодильнике! Не дай бог под всей этой тяжестью пол вдруг проломится – вот Кизлинг на четвертом глаза выпучит! Но только на секунду, потому что его тут же засыплет каменной лавиной весом во много тонн. Или зальет, потому что у Фитцке есть и водяные камни. Они самые-пресамые суперские! Лежат в пяти огромных аквариумах в гостиной. И между ними жемчужными пузыриками бурлит кислород. А еще в ванной, там для них устроен специальный желоб. Шланг, подсоединенный к крану, ведет воду наверх, она течет по желобу и утекает в слив. Потому что этим камням в желобе недостаточно того кислорода, который подается в аквариум. Он должен их окружать все время и со всех сторон.

Я опустил палец в журчащую воду. Фитцке не спускал с меня глаз. Но ничего не говорил. Он все еще был в сером костюме. Потом повел нас обратно в гостиную. В аквариумах тихо булькало. Занавески были задернуты, и свет внутрь почти не просачивался.

– И что все это значит? – спросил Оскар. Непонятно, как он вообще что-то различал в этой темноте в темных очках. Мутно-желтого света хватало только на то, чтобы разглядеть пустые упаковки из-под еды, стопки старых газет, грязную одежду и грязные тарелки, чашки, ложки и вилки, стаканы и бутылки. А еще засморканные бумажные платки. Фитцке обитал тут как первобытный человек – в пещере с мрачными обоями, мусором и камнями.

– Ну, а как вы думаете? – спросил Фитцке с гордостью.

– Я думаю, – ответил Оскар, – что вы окончательно спятили. И уже давно. Вы вот тогда сказали, что я из дурки. Но это была проекция. Вы спроецировались.

После «вы окончательно спятили» я перестал дышать. От ужаса. А про «проекцию» потом спросил у Оскара.

– Дерзить вздумал? – фыркнул Фитцке. – Тогда хотя бы очки сними, будь любезен.

– С точки зрения гигиены вы живете в катастрофических условиях, – продолжил Оскар, будто не слышал его слов. – Недостаточная гигиена – одна из самых частых причин заболеваний в развивающихся странах! Скажите спасибо, что у нас есть водопровод с горячей водой и…

– Это ты уже говорил, умник, – отмахнулся Фитцке. – Если бы это было правдой, я б давно уж помер. Но раз ты такой умный, объясни-ка – вот это что такое?

Фитцке снова взмахнул рукой, как будто хотел разом объять все камни в гостиной. Они лежали по два. Я только сейчас заметил. Все парочками.

– Это не просто коллекция, да? – сказал я спокойно. Действительно спокойно. Камни в темной квартире Фитцке каким-то образом подействовали на мой лотерейный барабан. Мотор в нем вдруг остановился. В голове стало пусто и тихо. Как на озере рано-рано утром, когда над водой лежит серый туман. Я видел такое на картинке у фрау Далинг.

– Вот видишь, умник, – Фитцке помахал узловатым пальцем перед носом Оскара. – Доретти-то быстрей тебя соображает!

– Не просто коллекция? – повторил Оскар и вопросительно посмотрел на Фитцке. – А что же это такое?

– Это питомник, – сказал я тихо. – Вы их разводите, да, герр Фитцке?

В ответ он сжал губы и просто кивнул. Но вид у него был почти торжествующий! Как у ученого, который наконец-то получил доказательство своей правоты. Оскар снял очки, словно тоже получил доказательство – что у Фитцке не просто винтиков не хватает. Их у него вообще нету!

Может, поэтому он вдруг стал говорить с Фитцке осторожно. Как с маленьким ребенком, который засунул палец в розетку и хочет поиграть в игру «Я – лампочка!».

– А когда вы начали камни коллекционировать? – спросил Оскар. – И когда – разводить?

– Еще когда мальчиком был. После смерти родителей.

– Они в войну умерли?

– Мать погибла под бомбами, – ответил Фитцке невозмутимо. – Отец умер чуть раньше, от воспаления легких. Меня взял к себе дядя. Не самый приветливый человек. Но он оставил мне в наследство камни. В молодости я много путешествовал. Один. Год за годом искал новые экземпляры.

– Какие экземпляры? – спросил я.

Фитцке закатил глаза.

– Парень, парень! Ты вообще-то когда приметил, что у тебя чердак не в порядке?

Оскар, наморщив лоб, показал на два камня, лежащие перед шкафом. – Слева циркон, – сказал он. – А справа – какой-то кварц. И что должно произойти, когда они вот так вот рядом лежат? С точки зрения геологии они появились с промежутком в сотни миллионов лет.

Фитцке поднял брови.

– Ишь ты! Разбираешься, значит?

– Совсем немного.

– Хоть и разбираешься, а все равно чушь порешь! Чушь и ерунду! – отрезал Фитцке. – Научная трескотня, которую никакой заводчик всерьез не воспринимает! Нужно, чтоб у тебя развилось чувство, какой камень к какому подходит, вот и все. И тогда ты кладешь их рядом. Возраст тут ни при чем.

– А если чувство обманывает? – спросил я.

– Это быстро понимаешь. Если через восемь, девять, десять лет ничего не произошло, просто разделяешь их, и все. У которых острые грани, тем даешь еще пару лет. Им по природе своей надо больше времени. Не знаю почему.

– А потом?

– Потом находишь другие подходящие им камни.

– С новым чувством?

Фитцке серьезно кивнул.

– Без этого никак.

Оскар закатил глаза. Я попытался не обращать на него внимания и огляделся.

– А у вас уже получалось?

– Что ж ты думаешь, я свою жизнь совсем уж зазря профукал? Конечно, получалось! – Фитцке подошел к шкафу, вынул из кармана ключик и медленно отпер одну из многочисленных дверей.

– Надо уходить. И поскорее, – шепнул мне Оскар, не отрывая взгляда от спины Фитцке. – Он совершенно чокнутый!

Я помотал головой. Оскару все это не обязано было нравиться, но меня по-настоящему захватило. Ужасно хотелось попробовать свести вместе пару камней! Хотя я был не совсем уверен, что это работает. Но чувства у меня точно хватило бы, и парочки подобрались бы хорошие. Ждать восемь-десять лет, конечно, немножко слишком долго. Даже улитки размножаются быстрее. А уж проворными их никак не назовешь. Ведь не исключено, что Фитцке делает что-то неправильно, и процесс разведения можно ускорить.

Фитцке обернулся к нам, держа в руках какой-то ящичек. Я громко втянул воздух. Это была старая шкатулка темного дерева. На крышке слон. Из слоновой кости. Шкатулка была просто невероятно похожа на мою с черепахой. И даже красивее. Хоть и поменьше.

– Никому еще не показывал, вы первые… – пробормотал Фитцке и открыл крышку. – Вот он, мой теленочек. Камелёнок, вот как я его зову.

Никогда бы не подумал, что его резкий голос может звучать так нежно. И никогда бы не подумал, что разведение камней как-то связано с телятами.

– Когда от айсберга или глетчера откалывается часть, то говорят, что они «телятся», – объяснил Фитцке, заметив мой недоуменный взгляд. – С камнями то же самое.

Мы с Оскаром одновременно вытянули шеи. Внутри шкатулка была обита мягкой синей материей. На ней лежал камень-теленок – размером меньше, чем ноготь на моем большом пальце. Он был похож на крошечную картошку. Серо-коричневый с белой полоской посередине.

На вид совершенно обычный. Я бы и не подумал нагнуться за таким на улице или в парке. Но все равно он был классный! Я протянул руку.

– Лапы прочь!

Раз-два, и крышка захлопнулась. Промедли я всего пару сантиметров – и остался бы без пальцев. Вообще-то вполне можно было и обидеться, но я все еще был околдован этим бесконечным множеством камней, особенно в ванной. Не говоря уже о камелёнке.

– А где его родители? – спросил я с любопытством.

– Продал, – коротко ответил Фитцке. – Другому заводчику.

Я услышал, как Оскар тихо фыркнул. Фырканье прозвучало как «эта чушь потихоньку начинает надоедать». Именно так Оскар сейчас смотрел на Фитцке.

– А тот камень, который вы две недели назад во двор кинули… – начал он. Но Фитцке прервал его на полуслове, отмахнувшись, как от назойливой мухи. Честно говоря, я думал, что Фитцке нас затем и позвал, чтобы во всех подробностях рассказать, как же он пришиб Мистера 2000. Но теперь я уже не был так уверен.

– Каменюка оказалась ни на что не годной, – с отвращением объявил он. – Пятьдесят лет пролежала совершенно без толку. То в одной комнате, то в другой. Пока я ее в девяносто восьмом не пристроил к водяным камням в ванной. Но и там она только бока отлеживала. Терпение иссякло, ну я и выкинул ее две недели назад.

Фитцке вернулся к шкафу. Поставил шкатулку с камелёнком обратно и снял с верхней полки толстую тетрадь в потрепанной зеленой обложке.

– Мой журнал. Тут все записано: происхождение каждого камня, все его данные, какой с каким в паре, с какого времени и в какой комнате. Ну, и списания, конечно.

Он жестом пригласил нас подойти поближе, открыл книгу и стал перелистывать страницы. Они были заполнены от руки текстами и таблицами. А еще там были рисунки. Тоже сделанные Фитцке. Очень даже красивые!

– Их нельзя скрещивать как попало, понимаешь? – Фитцке обращался только ко мне. Как будто Оскара рядом не стояло. – Положи водяной камень рядом с полевым – и ничего не выйдет. Можешь даже не пробовать. Абсолютно разные потребности. То же самое с камнем из леса и с побереж…

Последнее слово вдруг закончилось глухим «ш-ш-к-х-х-х!». Фитцке выпучил глаза, прижал руку к груди, а другой отчаянно покрутил в воздухе.

– Ванная… – прохрипел он. И грохнулся спиной на ковер прямо перед нами. Взвилась многолетняя пыль.

Когда что-то происходит неожиданно и вдруг, я начинаю соображать немножко медленнее. Пока я додумывал до конца, как же нам отнести Фитцке в ванную и что вообще ему там нужно – он же уже помылся и все такое, а значит, ему надо в туалет, но пусть не думает, что я стану снимать с него штаны, – Оскар давно уже убежал. И тут же вернулся с пластиковой полоской таблеток в руке.

– Бета-блокаторы, – сказал он. – Сердечные таблетки. Это наверняка они.

БЕТА-БЛОКАТОРЫ

Когда у человека стресс, по телу носятся гормоны. Не те, которые для переходного возраста, а другие. Они прицепляются к каким-то бетам и заставляют сердце бешено стучать. Если сильно не повезет, то ЧПОК! – и всё. А блокаторы мешают гормонам и бетам соединяться. Что-то похожее происходит со знаниями и моими мозгами на уроках математики.

Оскар выдавил из упаковки одну сердечную таблетку, приподнял Фитцке голову и сунул ему таблетку между зубов. Я схватил со стола немытый стакан, зачерпнул им воду из ближайшего аквариума и осторожно влил ее в рот Фитцке. Он медленно глотал ее и весь дрожал.

– Потихоньку, потихоньку, – Оскар говорил очень спокойно. Будто тыщу раз имел дело с людьми, которые вот так вот взяли и свалились, не дотерпев до туалета.

Я глядел сверху на синеватые дрожащие губы и длинные волосинки в носу Фитцке. Вдруг послышался звук, как будто всхлипнул ребенок. Вот никогда бы не подумал, что смогу пожалеть Фитцке. Я же считал, он просто прикидывается, что у него что-то не так с сердцем. И в доме ему не верил никто. Мне вдруг стало ужасно, ужасно стыдно!

– Вызвать врача? – спросил Оскар, когда Фитцке перестал дрожать и, кряхтя, стал подниматься с ковра. В морщинистые губы медленно возвращался нормальный цвет.

– Не-е, не надо, таблетка свое дело сделает, – отмахнулся он. Мы хотели его поддержать, а он вдруг шлепнул нас по пальцам. – Чертово сердчишко подурить решило, вот и все.

– Но, может, все-таки вызовем…

– Никакого врача мне не нужно, черт побери!

Фитцке схватил нас за плечи и неожиданно сильно пихнул в коридор. Мы чуть не упали.

– А теперь исчезните! Катитесь, да поживей!

Дверь распахнулась, еще один пинок в спину – БУМС!

Нет, ну вообще! Пусть только не думает, что теперь кто-то захочет спасать ему жизнь еще раз. Тем более что ни обещанного печенья, ни сока нам так и не досталось.

В голове слышалось монотонное постукивание и пощелкивание. Под этот тихий шум я заснул.

Лотерейный барабан победил и на этот раз.

Меня разбудил Оскаров голос, который говорил что-то вроде «дайте Морицу супа». Я открыл глаза. Оскар сидел на краю моей кровати и грыз корм для студентов.

– Что ты сказал? – пробормотал я сонно.

– Да ведь ссориться глупо. Не надо так делать. – Он закинул в рот еще орешков. – Нам от этого один вред. И твоей маме тоже, мы же ей помочь хотим. Если хочешь – можешь тоже разводить камни. Я не против, – Оскар жевал и улыбался своими зубищами. – Но за это я буду ходить в очках даже в темноте. Окей?

– Окей. А там не осталось пары орешков?

– Вот, это последние. – Оскар пересыпал их из своей потной ладошки в мою.

– Вообще больше нет?

– Есть на кухне. Нам пора. Уже почти девятнадцать часов.

– Это шесть или семь?

– Семь.

– Уже? – Я выпрыгнул из постели. – Мама еще спит?

– Встала час назад. Мы разговаривали.

– Про что?

– Про слова на букву «Г». Гуттаперча, гильотина… Она сейчас в ванной.

– Кто?

– Твоя мама.

Оскар потопал за мной в коридор. Я быстренько постучал в дверь ванной и крикнул «Пока!». Изнутри пробулькало что-то вроде «Большой привет фрау Далинг!». Мама наверняка в изнеможении лежала в воде со средиземноморской пеной и мечтала о мире, в котором нет словарей иностранных слов. И нет Оскара.

Так же, как я иногда мечтаю о мире, в котором нет кесслеровских близняшек. Они поджидали нас на лестнице. Как чуяли, что сегодня мы еще раз выйдем из квартиры! Мела свесила руки через перила. Афра спрятала руки за спину. Обе сияли как рождественские пряники. Обе покусывали прядки волос.

– Привет! – завопила Мела. Афра захихикала. Когда-то давно фрау Кесслер говорила с мамой про то, каково это – быстро-быстро обзавестись двумя сыновьями и двумя дочками, а потом растить их: «Сначала такое ощущение, что жизнь – какой-то тугой узел, и развязать его невозможно. Сплошной стресс, ор и ни минуты покоя. Но чем дальше, тем лучше видишь: узел сделан из всяких разноцветных веревочек и бантиков».

При этом фрау Кесслер немножко криво улыбнулась. Одной рукой она откинула волосы со лба, а другой поскребла на своем свитере пятно от манной каши. А нам с Оскаром теперь разбирайся с двумя ее бантиками!

– Вы куда? – вопила Мела. – На новое расследование?

– Мы наверх, – сказал я нервно. И решительно протиснулся мимо них на лестницу. Оскар шагнул за мной, но ушел недалеко. Афра вдруг протянула к Оскару руку. На одну ужасную секунду я подумал, что сейчас она сунет ему трусики с цветочками. Но это был всего-навсего плюшевый мишка.

Оскар смотрел на медведя сквозь темные очки, как на какого-то мехового инопланетянина, которому по глупости пришлось совершить аварийную посадку на Земле. Афра хихикала, но руку не опускала. Наконец Оскар все-таки взял медведя. Уши у него горели, как космический корабль пришельцев при входе в земную атмосферу.

– Спасибо… – пробормотал он. Наконец-то путь был свободен, и мы рванули наверх. Вслед неслось хихиканье Афры и вопль Мелы:

– Ты такой ужасно милый, Рико Доретти!

Ага, конечно! Про меня же чуть ли не во всех газетах писали и чуть не показали по телеку. Между прочим, в прошлом году Мела называла меня «придурком ненормальным». Это когда увидела, как я стучу по почтовому ящику, чтобы проверить, есть ли внутри письма и газеты.

Ох уж эти ж-ж-женщины!

Внизу грохнуло – Мела и Афра убрались в свою квартиру. И почти сразу щелкнуло. Не успел я позвонить, а фрау Далинг уже открывала нам дверь.

– Ах, вот и мои гости! – сказал она, сияя.

Оскар вежливо протянул фрау Далинг руку. А я смотрел на нее совершенно ошеломленный. Может, в нашем доме какой-нибудь заговор? Сначала Фитцке разоделся, так что не узнать. Теперь вот фрау Далинг. Похоже, она побывала в парикмахерской. Вместо обычных локонов у нее была короткая стрижка со светлыми прядками. А ее бро…

– Что с вашими бровями?

– Немножко выщипали, – фрау Далинг взглянула на меня озабоченно. – Тебе не нравится?

– Нравится. Так вам лет на десять меньше, не меньше.

– Так меньше или не меньше? – теперь и голос у нее стал озабоченным.

– Меньше!

Фрау Далинг радостно улыбнулась. Я облегченно вздохнул. Уф-ф, еле-еле вывернулся! Вообще-то это Ирина объяснила мне, что надо говорить, когда речь идет о возрасте женщины. Сначала прикинуть, сколько лет ей может быть на самом деле. Быстренько вычесть из этого пять или шесть. Потом говоришь «Вы выглядите на десять лет моложе». Можно, конечно, сказать и «на одиннадцать», и даже «на двенадцать». Но увлекаться тут не стоит. И это число тоже вычитаешь. Но к этому моменту ты, скорее всего, уже забудешь, откуда начал. Я сразу понял, что все эти хитрые штучки не для меня. Бинго-шарикам от них одно беспокойство. Они и так со вчерашнего дня без перерыва свищут в моей голове, как маленькие ручные гранаты.

Новые брови, новая прическа. И это было еще не все. Фрау Далинг надела очень красивое платье с разноцветными цветочками. По-моему, в нем она была здорово похожа на надувной матрас. Даже округлости почти такие же. Но от нее исходило еще что-то очень хорошее, ярко-ярко разноцветное. И оно не имело к внешности никакого отношения. Сегодня во фрау Далинг не было ни капельки серого чувства. Такой я ее еще ни разу не видел.

– Что такое, почему вы не входите? – поторопила она нас. – Конечно, можно и на лестнице праздновать, но еда вся в гостиной.

Фрау Далинг посторонилась, пропуская нас с Оскаром, и закрыла дверь. Она ни полсловом не обмолвилась об Оскаровых темных очках. Очень вежливо с ее стороны! Даже когда он в темной прихожей задел коленкой о комод, потому что плохо видел. Зато показала на мишку в руках Оскара.

– В твоем возрасте я тоже везде носила с собой любимую куклу.

Оскар хотел что-то сказать, но фрау Далинг продолжала:

– Только я ее потеряла, когда каталась на пароходике на озере Мюггельзее. Перегнулась слишком далеко через перила – и буль-буль, прощай, моя любимица. Очень красивая была. Но медведики тоже симпатичные.

– Это называется релинг, – сказал Оскар, потирая коленку.

– Красивое имя, – кивнула фрау Далинг. – Датское?

На прошлой неделе я рассказал ей, что Оскар поехал к викингам.

Но Оскар не ответил. Нам надо было пройти по коридору с китчевыми картинками. Оскар застрял возле девочки, плачущей под дождем перед Эйфелевой башней. Он уставился на картинку с ужасом. Рот приоткрылся, ноздри дрожали, как будто он собирался чихнуть. Я незаметно его пихнул. Ясное дело, картинки хуже некуда. Но фрау Далинг их любит. Тут уж ничего не поделаешь. Ведь других детей, кроме нарисованных, у нее нет.

Слава богу, Оскар быстро сообразил, что к чему, и двинулся в гостиную.

В ленивчиковый рай!

– Обалде-е-еть… – прошептал я.

Обычно фрау Далинг делает один, ну два вида ленивчиков – с яйцом, или колбасой, или рыбой. Кладет на них кусочки огурчиков или помидоров – и вуаля!

Но сегодня на столе стояло не меньше десяти разных сортов: с майонезом и ремуладом, ломтиками красной, желтой и зеленой паприки, с оливками черными и зелеными, с пеперони и маринованными луковичками. И все это вкусно обсыпано бахромой укропа и петрушки. Настроение у меня тут же подскочило прямо до потолка. Изо рта чуть слюни не закапали. Но я вовремя спохватился.

– Налетайте, – сказала фрау Далинг. – На десерт будет шоколадный пудинг. А себе сейчас принесу шампусика из холодильника.

– Большое спасибо за приглашение! – крикнул Оскар ей вслед. Я боялся, что он опять начнет нудеть про здоровую биоеду и испортит фрау Далинг весь праздник. А она ведь так старалась и столько всего наготовила! Но Оскар ничего такого не сказал. Он усадил мишку рядом на диван, и в следующую секунду изо рта у него уже свисал кусочек салями, а с пальцев капал майонез. В общем, если и было чего опасаться, так это того, что Оскар скоро лопнет. Скорость, с которой он поглощал ленивчики, пугала. Я забеспокоился о судьбе шоколадного пудинга.

– А какой сегодня праздник? – спросил я, когда фрау Далинг с бутылкой под мышкой вернулась с кухни.

– Развод с моим мужем. Всё! – сказала она.

– Как это – всё?

– Так говорят. Значит, что я от него наконец избавилась.

Я цапнул ленивчик. С лососем, капелькой хрена и укропом-петрушкой. Рядом чпокнула пробка.

– А я думал, – сказал я, жуя ленивчик, – что вам было грустно из-за вашего мужа. Потому что он не захотел с вами остаться.

– Это ты правильно думал. Сначала я была совершенно раздавлена. И даже думала, а не закончить ли все это летальным исходом.

Я перестал жевать. Что это еще за летательный исход? Куда это фрау Далинг собиралась лететь? Я вопросительно покосился на Оскара. Он с двумя ленивчиками в руках (один с колбаской, другой с сыром и половинкой виноградины) быстро пробормотал:

– Объясню позже.

– Но в какой-то момент грусть взяла и кончилась, – фрау Далинг налила шипучки в бокал. – Ну, вы знаете, как это… Ах, да что я! Конечно, вы не знаете. Вы еще слишком юные.

– Но не слишком глупые, – сказал Оскар с набитым ртом. – Так как это?

– Хм-м… – Фрау Далинг с удовольствием понюхала шипучку. А потом призадумалась. – В общем, когда кого-то теряешь, то думаешь, что без него жить уже не сможешь. А потом через какое-то время замечаешь – ты все-таки живешь. И в конце концов задаешь себе вопрос: а не лучше было бы, если бы этого человека с самого начала вообще не было?

Фрау Далинг усмехнулась. Но усмешка погасла, когда она увидела Оскарово лицо. Оно вдруг стало как из воска.

– Я что-то не то сказала?

– Нет, все нормально, – Оскар потряс головой, будто хотел вернуть лицу нормальный цвет. – А почему вы вообще решили развестись?

– Потому что мой муж ушел от меня к другой женщине.

– И она была даже старше вас, – добавил я.

– Спасибо, что напомнил, Рико, – фрау Далинг отпила глоток шипучки, поставила бокал и вдруг хитро улыбнулась. Прямо как девчонка. – Но знаете что? На прошлой неделе она от него ушла! Потому что нашла кое-кого помоложе. Я это называю справедливостью.

– А я это называю селяви, – я посмотрел на стол и на единственный бокал на нем. – А что, больше никого не будет? Кроме нас?

– Не-е. С девочками на работе мы вчера уже отметили. И с твоей мамой сегодня днем приняли по чуточке. Ну, ты знаешь. Но с тобой мне хотелось отпраздновать отдельно.

– Почему?

Фрау Далинг улыбнулась.

– Потому что без тебя я за эти месяцы свихнулась бы от одиночества.

Она сказала это вроде бы совершенно обычным голосом. Но между словами пряталось столько тепла, что я тут же весь стал пунцовым. А потом и вовсе побагровел. Потому что фрау Далинг ни с того ни с сего чмокнула меня в щеку. Оскар ухмыльнулся во весь рот и поднял большой палец. Он бы поднял и два, но другая рука была занята высоченной башней из ленивчиков.

В конце концов мы перепробовали все вкусности и без сил рухнули на диванные подушки. Фрау Далинг вручила мне пульт от DVD-проигрывателя – и киновечер начался! Оскар посадил мишку себе на коленки. С мисс Марпл он был незнаком, и поэтому ему было интересно не меньше, чем мне. Это один из немногих плюсов необычноодаренности: сколько детектив ни смотри – все равно забудешь, кто жертва, а кто убийца. Поэтому смотреть можно еще и еще. Хоть тыщу раз.

Я выбрал «Эй, убийство!». Там мисс Марпл плывет на военном корабле, чтобы найти на нем киллера. В начале фильма про это, конечно, никто ничего не знает. Просто звучит музыка, от которой у меня моментально делается суперское настроение. По экрану проплывают имена актеров, а мисс Марпл входит в магазин одежды.

В витрине стоит толстый манекен в матросской форме. Мисс Марпл исчезает за занавеской в примерочной, а продавщица ходит туда-сюда и приносит ей разные вещи. Сначала куртку и шляпку, потом белую кофточку и дамский галстук, а потом еще юбку. И манекен остается совершенно голым. Смотришь на него и думаешь: да она же самая настоящая пышечка, эта Джейн Марпл! А потом она выходит из-за занавески, и наконец видишь ее в этой шикарной новой форме – и именно на этой сцене Оскар вдруг крикнул:

– Стоп!

Я решил, что ему надо в туалет (вообще-то о таком нужно думать заранее!) и нервно нажал на кнопку «стоп».

– Промотай назад, – сказал он.

– Зачем?

– Сейчас увидишь. Просто промотай, пожалуйста.

Мне уже стало любопытно, и я нажал на кнопку перемотки.

– Вот тут! – крикнул Оскар. – Теперь вперед.

Мы снова посмотрели, как продавщица три раза ходит к витрине, снимает одежду с манекена и три раза исчезает с ней за занавеской. В принципе, ничего особо увлекательного еще нет. То есть вообще ничего увлекательного. Разве что кому-то понравятся полосатые занавески в кабинке, и он захочет подсчитать, сколько же там в точности полосок.

Когда мисс Марпл наконец-то вышла из кабинки полностью переодетая, Оскар снова крикнул «Стоп!». Я нажал на кнопку и глянул на него вопросительно. Фрау Далинг тоже.

– Вот, – сказал он. – Что шло за чем?

Новая бровь фрау Далинг поползла вверх.

– В смысле?

– В смысле одежды. Я вам скажу: сначала мисс Марпл дали куртку и шляпку. И она их надела за занавеской, так?

– Ну да, – кивнул я.

– Потом принесли блузку и галстук, а потом – юбку.

– И что?

– А то, что если она сначала надела куртку, то блузку ей пришлось бы надеть поверх куртки.

Темные очки были похожи на черные дыры, но я мог поспорить, что зеленые Оскаровы глаза за ними сверкали от удовольствия.

– Режиссерский недосмотр. Киноляп называется.

Мне было совершенно все равно, как это называется. Ну не заметил я какой-то там ляп. Подумаешь, цаца какая! Между прочим, я тоже знаю умные киношные слова: флэшбек, он же ре-ми-ми-цен… Тьфу ты, опять забыл!

В общем, Оскар умудрился как следует испортить мне просмотр. Но это было еще не все: позже он заметил, что корабль с мисс Марпл издалека выглядит деревянным, а вблизи оказывается, что борта у него металлические. А потом сказал еще, что в начале фильма все матросские кубрики располагались рядом, а через несколько минут уже были разбросаны по всему кораблю. И всякий раз приходилось перематывать то назад, то снова вперед. Наконец терпение у меня лопнуло окончательно.

– Или ты сейчас же заткнешься, – прорычал я, – или я засуну пульт тебе в глотку!

Нет, ну вообще!

Так и напрашивается вопрос: а что вообще может понравиться этому необычайно одаренному, кроме пожирания ленивчиков? Ведь он из-за любой малюсенькой ошибки сразу поднимает такую волну.

Ой-ей-ей!

Когда мы досмотрели фильм до конца, Оскар все-таки согласился, что «Эй, убийство!» – классный фильм. И Джейн Марпл тоже классная. А музыка в своем роде просто выдающаяся. Он так и сказал.

Тогда я немного поостыл. И надеялся, что нам можно будет посмотреть еще один фильм, в котором мисс Марпл будет повнимательней одеваться и переодеваться. Но фрау Далинг посмотрела на свои часики и покачала головой.

– Не получится, Рико. Уже поздно, и твоя мама меня за такое совершенно точно по головке не погладит. Сорванцам вроде вас давно пора в постель.

– А пудинг еще есть?

– Если объешься перед сном, будут сниться кошмары.

– Кошмары будут сниться, если я буду знать, что у вас в холодильнике еще остался пудинг.

– Я бы тоже не отказался, – добавил Оскар нерешительно.

Фрау Далинг посмотрела прямо в его темные очки. И вроде бы хотела покачать головой, но немножко подумала и кивнула. Наверно потому, что Оскар поднял мишку повыше и помахал его лапой.

После еще одной увесистой порции мы прощались в коридоре между слезливыми картинками. Фрау Далинг наклонилась ко мне и шепнула на ухо:

– Мне очень-очень жаль, что твой дружок страдает этой глазной болезнью. Такой стойкий малыш!

* * *

– Можно быстренько позвонить к Бюлю, – предложил я, когда дверь фрау Далинг за нами захлопнулась. – Вдруг он уже приехал из своего спецотпуска и впустит нас.

– А куда он ездил?

– На Южное море. Он…

– На Северное, ты хочешь сказать. – Оскар топал по лестнице на следующий этаж. – А может, на Балтийское?

– Ну да, да… Это ж все равно, верно?

Вот обязательно ему нужно по мелочам цепляться!

Перед отъездом Бюля я втайне надеялся, что он возьмет маму и меня с собой на море. Все равно в какой стороне света. Я ведь как-никак был частично причастен к его успеху. Но он подло смылся без нас! Вот прямо очень интересно, какое оправдание он для этого придумает?

– А сейчас не слишком поздно? – шепнул Оскар. – Может, не надо его беспокоить?

Но я уже жал на кнопку звонка. Изо всех сил. Чтоб в квартире было лучше слышно.

– Ерунда. Он нам обрадуется, это точно!

Во всяком случае, я на это надеялся.

Ура! Внутри послышались шаги и раздался голос Бюля. Он что-то громко сказал.

– На всякий случай – ни слова пока про маму и сумочки! – успел я шепнуть Оскару. И тут дверь раскрылась.

Мой рот – тоже. Потому что отвалилась челюсть.

– Смотри-ка! Любитель ленивчиков! – сказала рыжеволосая тетенька с жемчужными бусами и зеленым костюмом. – Вот так встреча!

Она улыбалась так же дружелюбно, как сегодня днем в «Эдеке». Но я улыбнуться в ответ не смог, потому что как раз задумался: можно ли задохнуться от шока, когда воздух внутрь тебя просто не проходит, или что-то в теле само решит, что лучше все-таки вдыхать и выдыхать дальше.

ШОК

Это когда испытываешь очень сильное потрясение. Тогда тело и мозг почти перестают работать, чтобы немножко передохнуть. Например, если случилась катастрофа. Или когда обнаруживаешь, что холодильник пуст, а все магазины уже закрыты. Даже те, которые круглосуточные.

– Кто там? – услышал я голос Бюля.

– Хм-м, – сказала тетенька и взглянула на нас с Оскаром вопросительно. – И кто же это к нам пришел?

Я так и стоял столбом. Но Оскар протянул руку.

– Добрый вечер. Я – Оскар, а это Рико.

Она пожала Оскару руку и крикнула через плечо:

– Тот мальчик снизу, о котором ты так много рассказывал. Со своим другом и мишкой.

И снова повернулась к нам.

– Симон сейчас выйдет. У него всю неделю была ночная смена и…

– …надо было быстренько принять душ, – сказал Бюль, выходя из ванной.

На нем не было ничего, кроме обмотанного вокруг бедер белого полотенца. Он был до коричневости загорелый, ярко-синие глаза сияли, как рождественские звезды, черные волосы влажно блестели. И шрамик на подбородке тоже блестел. А на мускулистой груди, в точности над сердцем, была красивая татуировка со скорпионом. Про него я знал из энциклопедии про животных. Я бы не отказался рассмотреть его поближе. Но сейчас, в этот момент, я решил, что скорпион – это и есть сам Бюль! Вонзивший свое ядовитое жало в невинную грудь мамы! И мою!

– Привет, Оскар, – сказал он. И радостно ухмыльнулся. – Салют, Рико.

В общем, самый настоящий изменщик и предатель! И совершенно неважно, что они с мамой еще даже и не женились. Я уже сто раз представлял себе, как они целуются в церкви перед алтарем, усыпанным цветами. Толстая тетенька в розовой шляпке играет на органе красивую мелодию, а Ирина от умиления ревет в три ручья. Потом все гости выходят на улицу. Светит солнце, я бросаюсь рисом или другими овощами. И у меня тоже слезы счастья. Но их ровно столько, чтоб из глаз ничего не выливалось.

И тут вдруг такО-Ое!

Кудахчущая шампанская курица и мокрый полуголый Бюль.

– Рико? – сказал Бюль неуверенно.

Я и бровью не повел. Не из-за шока. А потому что я наполовину итальянец. Наполовину итальянцы умеют вести себя с большим достоинством. Я собрал все достоинство, какое у меня нашлось, и решил вот что: напишу этому предателю и обманщику письмо. В нем сообщу, чтоб он никогда-никогда больше носа у нас не показывал. И что жемчуг наверняка фальшивый. А шампанское стоит всего-то 14,85. В общем, привет и до свиданья, с поклонным унижением, ваш Рико!

– Мы не хотели вас беспокоить, – сказал я, – а просто узнать, вы вернулись уже или нет, и сказать привет…

– Привет! – сказал Оскар и поднял мишкину лапу.

– …ведь уже очень поздно, и мама нас за это совершенно точно по головке не погладит. Сорванцам вроде нас уже давно пора в постель, так что до свиданья.

Дама приложила руку ко рту и отвернулась, чтобы мы не видели, как она потихоньку прыскает в кулачок. Но мы все равно увидели. За секунду до того, как выскочили на лестницу и помчались вниз.

– Передавай большой привет маме! – крикнул Бюль мне вслед. – Я к вам завтра загляну!

Ага! Конечно!

Только через мой мертвый труп!

* * *

Из-за неправильно надетой одежды мисс Марпл по мне и так уже вовсю скакали разные гормоны. Искали место, куда бы прицепиться и пробить дырки и трещины. Поход к Бюлю довершил дело.

– Эта шампанская курица у него уже с обеда ошивается, – фыркнул я, отпирая дверь. Мы зашли в нашу квартиру. – Кто знает, что они там вместе делали, когда выпили бутылку?! По-моему, мне нужны бета-блокаторы, как Фитцке.

– А по-моему, вовсе не стоит так переживать, – попытался успокоить меня Оскар. – Давай лучше искать сумку.

– А если у меня инфаркт случится?

– Тогда могу в любой момент сбегать за таблетками.

– Ты знаешь, как сердце работает?

– Точно не знаю. Но знаю, что это сложный многокамерный полый мускул. Ну, ты идешь?

И он зашагал в мамину комнату. Сумочку мы не нашли. Да и не могли найти, потому что мамин шкаф был заперт. Я сидел на любимом мамином пододеяльнике, на голове дельфина, и смотрел, как Оскар энергично дергает дверцы шкафа. Мишка лежал рядом на полу вниз носом. На тумбочке возле кровати стояла пузатая ваза с букетом высохших белых роз. Наверно, от какого-нибудь приставучего поклонника из клуба. Очень-очень печальное зрелище.

– А шкаф всегда заперт? – спросил Оскар.

– Не знаю. Никогда не проверял.

– Где может быть ключ?

Я без особого энтузиазма пожал плечами и вполглаза огляделся: тумбочка, комод, два плетеных кресла, зеркало у стены. Мамина спальня – это не моя комната. Я чувствовал себя взломщиком. Если так и буду тут сидеть, дельфин наверняка укусит меня за задницу. Как и должен сделать настоящий верный друг. И чего заслуживает неверный сын.

– Тогда делать тут нечего, – вздохнул Оскар. – Если твоя мама прячет сумочку от тебя или еще кого-то, она наверняка носит ключ с собой.

Я рассеянно кивнул. А потом вдруг меня осенило! И как я раньше не додумался? Есть еще одна возможность взглянуть на сумочку. С воодушевленным воплем я вскочил:

– Пошли!

И первым бросился в гостиную. Включил компьютер и уселся перед ним. Монитор тихо зажужжал, и на нем один за другим стали появляться разные значки.

– Ух ты, умно, – Оскар заглядывал мне через плечо. – Думаешь, она уже выставила сумочку на «И-бэе»?

Я кивнул.

– Вчера ночью. Когда я писал в дневник…

– Ты ведешь дневник? – перебил меня Оскар.

– Иногда. Но правописание проверяет компьютер.

Я наклонился к монитору, чтобы Оскар не заметил, какие красные у меня сделались уши.

– Мама тоже пользовалась компьютером вчера вечером. Ты в «И-бэе» разбираешься?

– Конечно, я там много книжек покупаю и всякое такое. И Солнечная система на окне тоже оттуда. Кроме меня, ее никто не захотел, так что отдали за один евро, – добавил он гордо. – Здорово, правда?

Я кивнул. Компьютер уже загрузился. На экране появились кит, большая W, четыре разноцветных буковки «И-бэя». И все остальные значки и символы. Я кликнул на соединение с интернетом, потом встал со стула и уступил место Оскару.

– Давай ты. Я в «И-бэе» не разбираюсь. От него в голове все взбудораживается.

Это было правдой только наполовину. В голове все взбудораживается только от тех страниц в интернете, где есть голые тетеньки. Они появляются сами собой. А потом не знаешь, как от них избавиться. Удалишь одну, так на ее месте тут же возникают две новые.

Как у того древнегреческого чудовища с девятью головами, у страшной Гидры. Она жила в вонючем болоте, но время от времени выбиралась на сушу и пожирала у крестьян коров и овец. А иногда и самих крестьян. Но однажды появился герр Кулес и отрубил ей мечом все головы. Одну за другой. Правда, сначала от этого никакого толку не было. На месте одной отрубленной головы у Гидры отрастало две новых. И Кулес отрубал их тоже. Тогда голов делалось… В общем, очень много. Так что Кулесу становилось все труднее. Дело пошло на лад, только когда его товарищ догадался прижечь факелом шейные обрубки. В конце концов Кулес разрубил мертвую Гидру пополам и окунул свои стрелы в ее ядовитую кровь. От нее раны не заживают никогда. Кулес стал еще лучше вооружен для следующих подвигов. В общем, невероятно круто и суперски! Вот прям кулесно!

Но если не считать этих голов Гидры, то есть голых тетенек, с интернетом я управляюсь отлично. Недавно нашел, например, одну суперскую страницу про джек-рассел-терьеров. И еще одну классную – про шоколад. Про его происхождение и как его производят. И всякое такое. С очень вкусными картинками. Но все равно мне хотелось, чтобы поисками следов сумочки занялся Оскар. Вынюхивать что-то в маминой спальне было просто ужасно! Я почти обрадовался, когда мы не нашли ключа от шкафа. Но копаться на маминой странице в «И-бэе» было ничуть не лучше. В животе зашевелилось тяжелое чувство. Как перед контрольной по математике. И там было еще одно чувство. Тоже очень тяжелое. Но от него в животе все трепетало, как крылья черной бабочки. Вот если сейчас выяснится, что мама на самом деле продавала для Жуткой Элли дорогие сумочки… сможем ли мы тогда ей помочь? Наверно, у этой гадюки Вандбек есть против мамы что-то очень-очень плохое! Иначе бы мама давно уже сама себе помогла. И какая-то часть меня не хотела знать, что же это очень-очень плохое. Ни сейчас, ни вообще никогда!

Трепетанье и шевеленье в животе продолжалось три секунды. Оскар уже зашел на сайт «И-бэя». Подвигал мышью туда-сюда, на что-то кликнул.

– Интересно, сохранила ли твоя мама… Ну конечно, да!

Я с любопытством наклонился к экрану.

– Сохранила – что?

– Свой логин и пароль. Ну как можно быть такой легкомысленной?

Оскар неодобрительно покачал головой. Но голос звучал разочарованно. Вот если бы пришлось еще и пароль выяснять, ему наверняка было бы гораздо интереснее.

Всего через пару кликов мышью мы выяснили кое-что другое. На маминой странице были две фотографии. Их можно было увеличить. На первой – сумочка, которую мама выиграла вчера. Мне вспомнился ее фотоаппарат, которым она щелкала меня на прогулках. Про сумочку было написано, что она изготовлена из настоящей змеиной кожи. На втором фото было что-то вроде этикетки со штемпелем и текстом на иностранном языке.

– Сертификат, – сказал Оскар. – Наверно, лежал прямо в сумочке.

– А зачем он?

– Подтверждает официально, что сумка сшита из кожи не дикого животного, а из специально для этого выращенного.

Я посмотрел на цену сумочки. Вокруг стало темно. Я услышал странный звук. А потом еще и еще… Только когда Оскар встал на стуле на коленки и положил руку мне на плечо, я сообразил, что этот звук выходил у меня из горла. А может, прямо из сердца.

* * *

В телефонной книге в интернете Оскар нашел еще и адрес Жуткой Элли. Нам надо выяснить, где и как она раздобывает эти сумочки.

Поэтому завтра утром мы встанем и поедем на метро в Вильмерсдорф. И будем там наблюдать за ее домом на Людвигкирхплатц.

Если я вообще смогу заснуть.

И если вообще захочу когда-нибудь снова проснуться.

Дорога извивалась все сильнее. Машин стало совсем мало. Время от времени я поглядывал вперед. А вдруг Жуткая Элли пересадила Порше на заднее сиденье, и он смотрит из окна? Очень хотелось тайком ему помахать. Или подать еще какой-нибудь знак, что когда-нибудь потом, на небе, он непременно будет ангелом. Там его вознаградят за все нечеловеческие страдания. И дадут сколько хочешь собачьих шокодропсов! Я их однажды попробовал. В «Эдеке» раздавали пробные упаковки. Очень даже вкусные. Но Порше видно не было. Жуткая Элли наверняка крепко держала его на своих костлявых коленках и подло щипала за уши.

Мы ехали и ехали мимо бесконечных полей. Теперь меня уже ничуточки не удивляло, что хомяки решили отсюда смыться. Разве это жизнь, когда целыми днями роешься в кукурузе – и даже морковки не находится или хотя бы картошки фри.

Я облегченно вздохнул, когда мы наконец заехали в какую-то деревню. Маленькие домики и садики были как игрушечные. Но вот и они уже остались позади, и новые поля с многометровыми стеблями кукурузы продолжили медленно сводить меня с ума. Никакого разнообразия. Разве что посмотреть в летнее небо, на которое наползали темные тучи. Ну суперски! А вдруг сейчас еще и дождь пойдет? Тогда придется каждые сто метров останавливаться и протирать лобовое стекло. Ведь у этого дурацкого старого «гольфа» автоматических «дворников» наверняка нету.

И тут Борис все-таки нажал на газ. Как я и боялся! Вот мы же только что его видели – и вдруг ничего! Прямо как в мультике, где кошка усвистывает ракетой, когда ей подожгли хвост. Может, Борис заметил нас у себя на хвосте. Или он просто любит скорость. В любом случае серебристый «мерседес» в полсекунды исчез за следующим изгибом дороги, до которого нам было еще пилить и пилить.

– На газ! Жмите на газ! – заорал я. Но герр ван Шертен помотал головой.

– Не собираюсь нестись сломя голову и рисковать вашими жизнями и своей тоже. А Борис этот наверняка чокнутый.

– По статистике, большинство ДТП в Германии происходят в новых землях, – сообщил Оскар.

Я посмотрел в окно. Куда ни глянь – никаких ДТП. Но если честно, из-за этой дурацкой кукурузы и изгибов дороги глядеть было особо некуда.

Поворот шел за поворотом, поле за полем. То и дело в стороны разбегались тряские сельские дороги. В самую чащу джунглей из высохших стеблей с желтыми початками. Ни следа «мерседеса». Наверняка он опередил нас уже на бог знает какое расстояние! Минуты сложились в четверть часа. На лысине герра ван Шертена выступили крошечные капельки пота. Оскар сидел, сжав кулаки. Было ясно – цель мы потеряли.

А потом случилось чудо! За новым поворотом местность вдруг стала плоской. И просматривалась на много километров вперед. Как будто ее приутюжил какой-нибудь дорожный каток. Теперь было видно много всего: поля кукурузы, луга с коровами и овцами, корявые яблони с яблоками. И между всем этим извивается дорога. В общем, все что угодно, кроме «мерседеса».

– Вот черт! – выругался герр ван Шертен. – Значит, они свернули на какую-то из этих сельских дорог.

– Надо будет теперь все их объезжать? – спросил я.

– Нет. Вон там вышка стоит, – герр ван Шертен показал вперед. На границе двух кукурузных полей возвышалось что-то вроде деревянной будки на ходулях. Наверх вела приставная лестница.

– Зачем это? – спросил я.

– Для охотников, – коротко ответил герр ван Шертен и съехал на обочину.

Мы вылезли, побежали к будке, и я полез наверх за герром ван Шертеном. Для своего возраста он оказался очень даже спортивным. Где-то на середине лестницы я оглянулся на Оскара. Он стоял внизу. Такой маленький, что высокие золотистые колосья почти полностью его закрывали.

– Ну чего? Ты лезешь? – крикнул я.

Он посмотрел через черные очки наверх и быстро замотал головой. Я мог бы и сам догадаться. С высотой у Оскара отношения так себе.

Я пожал плечами и полез дальше по скрипучим ступенькам. И скоро чуть не ткнулся носом в тыл герра ван Шертена. Будка, к сожалению, была заперта. Так что оглядывать окрестности пришлось стоя на лестнице.

Я вспомнил фрау Далинг. Интересно, знает ли она, с какого насеста отстреливают коров, из которых потом делают шницели, которые она продает?

В сторону Берлина уходили кукурузные поля. Прямо как желто-коричневый ковер под предгрозовым небом. Вдали с полями граничил темный лес. А на этой границе стоял большой деревянный сарай. Без окон и с покосившейся крышей. Если приглядеться, было видно извилистую линию, которая шла от сарая к большой дороге. А если еще приглядеться…

Я сощурил глаза.

– Смотрите! – крикнул я герру ван Шертену. – Пыль! Вон там!

К главной дороге двигалось облако пыли. Значит, Борис и Элли были у сарая. А теперь они уезжали.

– Ну что ж, – сказал герр ван Шертен, – значит, едем назад. Быстро. Возможно, мы сейчас обнаружили их склад контрабанды.

Через пять минут невыносимо трясучей езды мы добрались до сарая. И мне стало ужас как сильно не по себе. А что, если Борис и Жуткая Элли вдруг почему-то вернутся? В этой глуши никто и не заметит, как они нас пиф-паф за наше шпионство. А потом отвезут на «мерседесе» в Верхнюю Помиранию. Или нет, лучше в Тюрингию. И скормят там стае хомяков, чтоб наши останки никто никогда не нашел.

– Кто-то из вас двоих должен героически остаться на карауле. – Кажется, герр ван Шертен разделял мои опасения. – Кто возьмет это на себя?

– Я, – тут же вызвался Оскар.

Честно говоря, я очень обрадовался. Хотя мне и было не по себе, но уж очень хотелось зайти в этот сарай самому. Я чувствовал, что там смогу помочь маме лучше, чем просто стоя на стреме. Наверно, Оскар подумал то же самое. Он же настоящий друг!

– Хорошо, – сказал Оскару герр ван Шертен. – И посмотри в бардачке в машине, там есть шоколадка. Пусть это будет тебе в награду за не слишком захватывающее времяпрепровождение.

– Что-о?! – я чуть не поперхнулся. – Так она же для…

И прикусил язык. Оскар ухмылялся, показывая мне свои зубищи. Да уж, вот тебе и здоровая еда! Вот тебе и настоящая дружба!

Ой-ей-ей!

Стены обветшалого сарая были сделаны из досок. Старых, погнутых и щелястых. Наверно, над ними долгие годы трудилась непогода. Окон не было. Только большие двустворчатые ворота, перетянутые толстой цепью на замке. Вокруг – заросли травы мне по пояс. Было приятно гладить ее руками, пока мы с герром ван Шертеном пробирались вокруг сарая и искали место, где можно было в него вломиться.

– Я вот думаю, – сказал я, – зачем Борису устраивать склад в такой развалюхе? Любой же может зайти. Только хорошенько пни по доскам!

– Наверно, именно по этой причине, – ответил герр ван Шертен. – Знаешь известный рассказ Эдгара По про пропавшее письмо?

– Не-е.

– Прочти как-нибудь, могу дать тебе книжку, – сказал герр ван Шертен. – Спрятать что-то на самом виду часто бывает очень разумно, потому что мало кто заподозрит, что тут вообще надо ис…

Он не договорил и резко остановился. Стал оглядывать стену. Потом наморщил лоб и пнул ногой по доскам. Раздался громкий треск! А герр ван Шертен со стоном опрокинулся в траву. Во все стороны отпрыгнули какие-то зверушки. Кажется, саранча. Это мне совсем не понравилось. Сейчас они, чего доброго, позовут пару тысяч своих друзей и вернутся. Ведь для них нет ничего вкуснее, чем беспомощный пенсионер со сломанной ногой. Или еще с чем-то.

– Что с вами? – спросил я с беспокойством. – Нога? Ей капут?

– Я, может, и старый, но пока не трухлявый. – Герр ван Шертен, кряхтя, медленно поднялся. Лысина у него стала пунцовой. – Ну оно хоть того стоило? – кивнул он на сарай.

Оно того стоило. Широкая доска переломилась посередине, и нижняя часть упала внутрь. Не дожидаясь команды или разрешения, я встал на четвереньки и протиснулся в получившуюся дырку. В сарае я снова выпрямился и похлопал в ладоши, отряхивая руки. Когда отряхнул, хлопки продолжались. Хлопал кто-то еще. Это на крышу сарая падали первые капли дождя.

– Ну что? – раздался голос герра ван Шертена за стеной.

– Секунду!

Хотя через щели между досками там и сям проникал свет, в сарае было довольно темно. Поначалу я ничего не мог разглядеть. Пахло чем-то сладким и одновременно резким. Наверно, сеном, которое лежало здесь много лет. А еще всеми коровами, которые прятались тут от грома и молний.

Наконец глаза привыкли к темноте, и я огляделся. Вокруг в беспорядке стояли картонные коробки. Много-много. Всех размеров. Поодиночке и пирамидами. Некоторые открытые, некоторые закрытые.

Я начал в них заглядывать.

В четвертой или пятой обнаружились дамские сумочки.

* * *

«Дворники» у «гольфа» все-таки работали автоматически. Они усердно сновали по стеклу туда-сюда, пока герр ван Шертен черепашьим шагом вез нас обратно в Берлин.

Под нами шуршал мокрый асфальт. Над нами тысячами гвоздиков стучал по крыше дождь. А я перечислял все то, что нашлось в сарае.

– DVD-проигрыватели, мобильники, сумочки, наручные часы, всякие украшения. И такие маленькие компьютеры, которые можно носить с собой…

– Планшеты, – сказал Оскар.

– …и даже целая коробка с шубами.

– А телевизоры?

– Телевизоров нет.

Я смотрел, как Оскар записывает. Он вбил себе в голову, что надо составить список для полиции. Но кто бы стал это читать? От необычайно одаренного логично ожидать аккуратного почерка или врожденного чувства порядка. Но Оскар писал как курица лапой. Почти так же неразборчиво и криво, как его папаша. И тут я заметил, что…

– Эй! Да ты пишешь другой рукой! Не как я!

– Правда? – спросил Оскар рассеянно. – Ну, значит, кто-то из нас левша. И кто же это может быть?

Ой-ей-ей!

Сначала мою шоколадку слопал, а теперь еще и это! Раз он решил надо мной смеяться – ну и не буду его больше ни про что спрашивать! Можно пока спокойно переключиться на герра ван Шертена.

– Как вы считаете, что Вандбеки в сарае делали?

– Думаю, приезжали за новой порцией товара, – сказал герр ван Шертен. – У них там столько разного наворованного, что можно предположить: Элли гастролирует не только в нашем районе, но и по всему Берлину. А у ее дорогого сыночка совершенно точно есть и другие помощники, которые сбывают всё это добро.

– Но зачем им заморачиваться и устраивать бинго-вечера и все такое? Разве Борис не может просто отдать матери эти сумочки?

– Фасад, – сказал герр ван Шертен. – Им нужен фасад. Настоящие следы стереть, фальшивые проложить. Если, предположим, станут допрашивать твою маму, она всегда может честно ответить: выигрывала сумочки в бинго. Насколько я знаю, культурный центр собирает от жителей района пожертвования в качестве призов, и фрау Вандбек может совершенно спокойно подсунуть к ним еще и какую-нибудь сумочку. И никто ничего не докажет. Сумочка, может, бог весть откуда взялась, но следы-то все утеряны.

– Я тоже так думаю, – сказал Оскар.

Он положил список на сиденье, вытащил из кармана штанов пригоршню «студенческого корма» и протянул нам.

– Хотите? Для нервов полезно.

Я жадно посмотрел на орешки. Из-за «верного друга» Оскара мои нервы и так уже были натянуты. Но, если честно, не слишком сильно. И потом, если тянуть с орешками слишком долго, руку-то он уберет. Главное, чтоб не успел спросить, какая это рука…

Я решил Оскара простить и схватил орешки. А герр ван Шертен покачал головой:

– Не-е, спасибо, я аллергик. После пары таких орешков нечем дышать. А еще штучка – и все, туши свет.

– Вы и красными пятнами покрываетесь, – вспомнил я, жуя орех.

– Точно, но, когда уже склеишь ласты, это не так важно. – Он тихонько подхихикнул над всем этим тушением и склеиванием. Но тут же снова сделался серьезным. – Вот не знаю, парни… Хватит ли этого списка для заявления в полицию?

– А почему может не хватить? – спросил Оскар.

– Потому что больше мы ничего не видели. Совсем ничего. И хотя лично я убежден, что именно семейка Вандбек навещала сарай, в полиции я при всем желании не смогу свидетельствовать, что это действительно так. Вот предположим, в сарае произведут обыск и заберут все, что там находится. Полиция звонит в дверь к Борису, задает вопросы. Тот качает головой: краденые вещи? У меня? Знать ничего не знаю! Ездил с мамой немножко покататься. А этот амбар – вы ведь про амбар говорили? – мы и в глаза не видели.

– Но полиция ведь может обыскать его машину, – сказал я. – Или квартиру Жуткой Элли.

– Да, но на обыск нужен ордер, а получить его – дело небыстрое, не на пять минут, – возразил герр ван Шертен. – К тому времени наш уважаемый Борис Вандбек успеет спокойно уничтожить все улики, если они есть.

– А отпечатки пальцев в сарае? – спросил Оскар. – Они же должны там быть везде, на каждой коробке.

– Если он сам приносил их в сарай – тогда да. Ну а если нет? Или если он надевал перчатки?

– Следы от шин? – предположил я.

– Их сейчас смоет дождем, – покачал головой герр ван Шертен. – Нет, тут нужны документы, бумаги, которые покажут связь этого молодца с краденым. Записи в бухгалтерских книгах о доходах от его темных делишек, такие вот вещи.

– Может, это есть в клубе, – подумал я вслух. – Мама говорит, что в офисе у них настоящий тарарам. Потому что у шефа все валяется как попало. А шеф – это и есть Борис.

– И как нам туда попасть? – Оскар мрачно тыкал ручкой по своему списку, оставляя на нем маленькие чернильные точки. – В ночной клуб детей не пускают.

В зеркале было видно, как герр ван Шертен покусывает нижнюю губу.

– Детей-то, конечно… – задумчиво сказал он.

И тогда мы разработали очередной план. Д или Е, кажется. Сложность с этим планом была всего одна. Мы с Оскаром в нем были не предусмотрены. Когда герр ван Шертен высадил нас у дома на Диффе, мы всё еще не смогли его переубедить.

– Парни, мы уже обо всем договорились, – сказал он твердым голосом. – Будет так, как решили: я оденусь поторжественнее и схожу сегодня ночью в клуб. Не раньше двенадцати или даже часу. До этого там все равно ничего не происходит. Попробую заглянуть за кулисы. И может быть, завтра прямо с утра – или нет, лучше попозже – пойдем в полицию. Так что не потеряй список, Оскар. Все ясно?

Нам ничего не оставалось, как только кивнуть. И герр ван Шертен уехал. Я огорченно смотрел ему вслед. Теплый дождь падал на уши и заливался за воротник. Ужасно несправедливо – вот так, после всей нашей сыщицкой работы, вдруг почувствовать себя исключенными из дела!

– А если он все испортит? – озвучил мои опасения Оскар. – Если не найдет ничего или его сцапают…

Он замолчал. Летний дождь лил и лил. Но мы не шевелились. Только один раз, когда голова стала совсем уже мокрая, я вздрогнул: Рунге-Блавецки! Я ведь не поливал их цветы на крыше с понедельника! А они возвращаются из отпуска послезавтра. Хорошо, что мое обещание за меня сейчас выполняет погода…

Рядом со мной Оскар снял очки, закрыл глаза и откинул голову. Я сделал так же и тоже закрыл глаза. Но все равно что-то видел. Иногда, когда лотерейный барабан в голове не движется, я вдруг четко и ясно вижу перед собой решение какой-нибудь проблемы. И точно знаю, что надо делать. Вот как вчера вспомнил про герра ван Шертена и его машину. Или как пару лет назад до меня вдруг дошло. Это вовсе не деревья делают ветер, потому что машут ветками! Ветер шевелит деревьями, потому что при этом он сам чем-то машет. Хотя чем, я до сих пор не выяснил.

Я снова открыл глаза.

– Сколько времени?

Голова Оскара наклонилась вперед, и он посмотрел на часы.

– Семнадцать с небольшим.

– Это четыре или пять?

– Пять.

– Ладно, тогда у нас еще куча времени.

Очень хотелось спросить, почему Оскар сказал «семнадцать», а не просто «пять». И что вообще означает это «надцать». Но я не спросил. Лотерейный барабан вел себя довольно тихо. Вот бы и дальше так было!

– Времени на что? – сказал Оскар.

– Увидишь. У меня есть идея.

– Что за идея? – не отставал он.

– План Д, часть вторая, – сказал я гордо.

Лотерейный барабан все-таки начал вращаться, потому что я слегка запутался. Может, это был уже план Е, часть первая? Или план Г, часть третья? Но не хотелось сбивать с толку еще и Оскара. Идея-то по-любому была хорошая. Теперь бы только суметь ее осуществить.

Дверь подъезда уже захлопнулась, а я все смотрел и смотрел на лестницу. Оскар шмыгнул носом.

– По-моему, она странная, – сказал он.

– А по-моему, суперская! – сказал я.

Я стоял неподвижно и ни о чем не думал. Это было странно. Я не скучал по Юле по-настоящему. Во всяком случае пока. Лотерейный барабан в голове вел себя тихо. Шкатулка с черепахой была плотно закрыта. Наверное, до тех пор, пока чувство печальной пустоты и покинутости не сделается совсем черным. А сердце – разбитым.

Я стоял как окаменелый. И тут приоткрылась дверь напротив. Из квартиры Кесслеров. Из щелки на лестницу выглянула Мела. Увидела нас с Оскаром и отворила дверь пошире. Из-за Мелы выглядывала сестра. И, конечно, хихикала. Скорей всего, они подслушивали. Но до этого Мела явно стащила у своей мамы губную помаду и размалевала ей рот. Вот чучело! Как будто съела пару банок варенья и начисто забыла про салфетку. Вот просто фу-фу. И еще раз фу!

– Хочу поцеловать тебя, Рико Доретти! – провопила она.

Наверно, вид у меня был довольно остолбенелый. Афра громко заржала, Оскар застонал, а Мела захлопала ресницами. А потом – БУМС! Близняшки исчезли за дверью так же быстро, как появились. Почти тут же сверху донеслось ТЫДЫЩ! Это с грохотом распахнулась еще какая-то дверь.

У меня в голове что-то щелкнуло и наконец-то снова пришло в движение. Думать стало легче. Сначала я решил, что шум идет с пятого. От ненавистного Б., который наконец-то вышвырнул свою шампанскую курицу. Вчера она наверняка осталась у него ночевать. А сегодня весь день так действовала ему на нервы, что он захотел от нее избавиться. И поскрестись в нашу дверь. Потому что до него дошло – лучше мамы ему все равно никого не найти. Фух! Пусть даже и не думает!

Но это был не Б.

– Катись на все четыре стороны! – послышался срывающийся голос Фитцке. – Чтоб духу твоего здесь никогда больше не было! Пока меня из квартиры вперед ногами не вынесут, ты ничего не получишь! Но и на этот случай я кое-что предусмотрел!

БУМ-М!

По лестнице зацокали каблуки. Раз, два, три, раз, два, три. По кругу. Мы с Оскаром откинули головы и слушали как завороженные. Наконец к нам спустилась молодая дама, примерно такого же возраста, как Юле. В джинсах с бахромой и светло-желтой курточке. В черных волосах такая же желтая лента. Вообще-то довольно милая. Вздернутый носик, карие глаза. Но сейчас от злости ее всю перекорежило. Она ураганом промчалась мимо нас. Ни на что не обращая внимания, не поздоровавшись. Да еще чуть не сбила Оскара. Вот невежа!

– Надо позвонить к Фитцке, – сказал Оскар озабоченно, когда цоканье каблуков наконец затихло и внизу захлопнулась дверь подъезда.

– Зачем?

– Он сильно разволновался, это было слышно. Может, ему снова нужны таблетки…

– …а он не успеет дойти до туалета!

– В точности как я! – простонал Оскар. Но мы уже вовсю неслись на пятый. Заколотили кулаками в дверь Фитцке. Она почти тут же распахнулась. От костюма и ухоженности не осталась и следа. На Фитцке снова была замызганная полосатая пижама. Из коричневых тапочек торчали молочно-бледные щиколотки. Глаза выпученные. И вообще вид совершенно безумный. На подбородке короткая щетина, волосы все всклокочены. За спиной Фитцке, в темном коридоре, я сумел разглядеть очертания нескольких камней.

– А, Доретти!

– У вас… у вас всё в порядке, герр Фитцке? – еле выдохнул я. – Вам не нужно… туалетку?

– Чего-о?

– Ну, то есть таблетку. Таблетку из вашего туалета.

– С чего ты взял? – прорычал он.

– По вам видно, – тяжело дыша, сказал Оскар.

– Да это всё из-за Бонхёферши, дряни эдакой!

Теперь стало ясно, что он и правда спятил. С сумасшедшими нужно держать ухо востро. Они непредсказуемы. Однажды Фитцке уже обещал оторвать нам с Оскаром головы, чтобы поиграть ими в футбол. Правда, когда мы приходили к Фитцке в гости, никаких голов я не видел. Но кто его знает? Может, он прячет их в подвале.

– Фройляйн Бонхёфер уже давно умерла, герр Фитцке, – осторожно напомнил я. – Она себя…

– …подорвала, да-да, вместе со всем домом. Я все это видел, у меня чуть стекла тогда не вышибло. Но я не про Клару. Я про ее чертову внучку.

– А кто это – Клара?

Бледное лицо Фитцке даже порозовело.

– Фройляйн Клара Бонхёфер, Доретти! Ты что, когда сегодня встал, мозги в постели оставил?

Нет, ну вообще! После нашего визита я твердо решил, что теперь буду относиться к Фитцке по-доброму. Но он же сам не дает! Я вздохнул поглубже, чтобы терпения хватило на подольше.

– Значит… у фройляйн Клары Бонхёфер была внучка?

– Была и есть. И сын, благодаря которому мне теперь приходится иметь дело с этой нахалкой.

– Но… Клара Бонхёфер – она же была фройляйн?

Фройляйн – ужасно старинное слово. Но даже я знаю, что оно означает: женщина не замужем. Хотя, если подумать, фройляйны тоже могут заводить детей. Вот как Жуткая Элли завела себе Бориса. Но это я сообразил слишком поздно. Фитцке опять понесло:

– Если бы от тупости было больно – ты бы орал день-деньской, Доретти! Уж лучше… – Он запнулся, скорчил рожу и махнул рукой. – А, ладно. Потом как-нибудь разберемся. А теперь – давайте, исчезните!

Я непонимающе смотрел на Фитцке. В чем разберемся?

Спрашивать было бесполезно. Дверь захлопнулась прямо у нас перед носом. Оскар от неожиданности отпрыгнул, оступился и приземлился на пятую точку. Я повернулся к нему.

– В чем разберемся?

– Где смирительную рубашку искать! – возмущенно фыркнул он. – Его лечить надо!

Я помог Оскару встать. Он поднялся и тут же сжал коленки.

– Я чуть в штаны не наложил.

Мне тоже было надо. Но когда мы вернулись на третий и я отпер дверь, то пропустил Оскара вперед.

– Про ершик не забудь! – сказал я. Весь покраснев, Оскар бросился в туалет. А я быстро пробежался по квартире, заглядывая во все комнаты. Мама в виде исключения застелила мою постель и Оскарову на надувном матрасе. А на его подушку положила мишку. Но самой мамы дома не было. Я почувствовал облегчение. Если бы она спросила, где мы были, пришлось бы ее обманывать. А этого я не умею. Но тут же вспомнил, что и она до сих пор умудрилась ничего мне не сказать про шантаж. Я снова ненадолго разозлился. А потом опечалился. Бинго-шарики делали примерно то же самое. Они то краснели и стучались друг о дружку, то снова серели и застывали на месте. Потом снова краснели. И так без конца. Честное слово, пора уже заканчивать с этой историей с сумочками! Столько орехов, сколько нужно для успокоения нервов при такой красно-серо-красности, человеку просто не съесть.

На кухонном столе лежали записка и шариковая ручка. Рядом стояла жестяная банка с равиоли. Я схватил записку. Она была написана красивым маминым почерком.

«Мы с Ириной все-таки решили поискать синее платье. Это может затянуться, так что потом поедем, наверно, прямо в клуб. Целую, мама».

А внизу приписка:

«P. S. Если хотите, разогрейте равиоли. Завтра приготовлю что-нибудь нормальное. Обнимаю вас».

Я сглотнул. Очень хотелось зареветь. Но я сдержался. Потом перевернул записку и нацарапал на другой стороне, на тот случай, если мама все-таки вернется домой:

«Мы у фрау Далинг едим ленивчики. Просьба не беспокоить. До завтра или уже до сегодня,

твой верный Рико! И Оскар!»

Записку я оставил на столе.

И почувствовал себя самым большим предателем всех времен и народов.

Иногда ужасно хочется никогда-никогда с самим собой не встречаться. Но раньше или позже мои дороги все равно обязательно бы пересеклись.

* * *

Мы разогрели равиоли и быстренько их смолотили. Потом Оскар занял размышлительное кресло. Он и сейчас сидит там, листает мою энциклопедию про животных. А я устроился за компьютером, чтобы занести в дневник все разнообразные сегодняшние события и поразмыслить о своих шкатулках. Так до сих пор за ним и сижу.

Вообще-то было бы здорово кроме шкатулки с черепахой завести еще одну для злости. И одну для черного чувства из-за отъезда Юле. Но тогда шкатулок получится целых три. И непонятно, хорошо ли это, когда их так много.

Конечно, очень удобно складывать туда все, что меня злит или огорчает. А потом ждать, пока оно не превратится в бинго-шарики. Но очень может быть, что их станет слишком много, и тогда понадобится второй лотерейный барабан. А у меня и от одного-то часто ум за разум заходит.

Ой-ей-ей!

Обо всем этом надо еще раз основательно поразмыслить. Времени наверняка хватит. Ведь герр ван Шертен отправится в клуб самое раннее в полночь. Но можно использовать это время получше и наконец подняться к фрау Далинг. Она еще и понятия не имеет, что стала частью нашего плана Д или Е. Оскар, похоже, всерьез увлекся энциклопедией и обо всем забыл. А я не решаюсь ему напомнить. Фрау Далинг вчера вечером выглядела такой счастливой, и ужасно не хочется сегодня портить ей настроение. С другой стороны, она ведь тоже очень любит мисс Марпл. Так что теперь и сама сможет поиграть в сыщицу. Если не вываливать на нее все разом, нам наверняка удастся ее уговорить.

Да, точно.

Просто надо действовать осторожно и осмотрительно.

С умом.

– Он не торопится, это точно. Но мы же не можем перейти дорогу, позвонить в дверь и спросить: «Как там у вас герр ван Шертен?»

Я решил, что очень даже можем. И бросился через мокрую улицу. Услышал, как сзади испуганно пискнула фрау Далинг. В полсекунды протиснулся между припаркованными машинами и оказался перед красной дверью. Приветливо улыбнулся, помахал в маленькую камеру наверху и одновременно нажал на кнопку звонка.

Ничего.

– Ты же не думаешь, – сказал Оскар, возникнув рядом со мной, словно привидение, – что они откроют маленькому мальчику.

– Ну, теперь-то нас уже два мальчика.

Вообще-то маленьким был только один из нас. Другой все-таки немного побольше. Но вряд ли стоило обсуждать это прямо сейчас. Вот если бы сложить нас вместе – получился бы один вполне большой. Да и по возрасту мы составили бы почти совершеннолетнего. Так мне кажется.

СОВЕРШЕННОЛЕТНИЙ

Это человек с 18 лет, когда уже можно жениться и выбирать. Например, что поедешь на машине в банк, и возьмешь там денег, и откроешь на них собачью школу, и она будет возле видеотеки, где можно взять напрокат клевый фильм на DVD, а потом расскажешь про него своим приятелям на мальчишнике в ночном клубе – перед тем как на следующий день жениться. Вот!

Я нажал на кнопку звонка и не стал убирать палец.

– Фредерико! – прошипела фрау Далинг, которая уже подошла к нам. – Прекрати сейчас же! Твоей маме это точно не поможет.

– И герру ван Шертену тоже, – добавил Оскар. – Может, он сейчас как раз роется в бумагах в кабинете Бориса.

Об этом я как-то не подумал. Но было уже поздно. Дверь распахнулась, и на нас уставился бритый вышибала в шикарном черном костюме. Он стоял в тускло освещенном коридорчике и почти касался головой потолка. В коридорчике виднелась еще одна дверь. Наверняка она вела прямо в клуб. Вышибала осматривал нас троих с непроницаемым лицом. Сначала взглянул в Оскаровы темные очки и на его надгрызанную морковку. Потом – на фрау Далинг с картонным стаканчиком колы-виски в одной руке и сложенным зонтиком в другой. А потом вниз на меня.

– Вы чо, совсем того, а?

Его голос звучал как отдаленные раскаты грома. Или рычание большой собаки прямо над ухом. Я сглотнул.

– Мы ищем одного пожилого человека, – пришел мне на помощь Оскар.

– Да, точно, – сказал я и кивнул. Слава богу, голос меня еще слушался. – Головой он похож на вас. Но на нем надета, скорее всего, рубашка. А из ворота видно много волос на груди. Они седые. Но найдется и парочка темных.

– И кто этот человек? Ваш дедушка?

Мы помотали головами.

– Отец?

У него что, не все дома?

– Мой отец трагически погиб при рыболовном происшествии у побережья Неаполя. А его отцу, – я кивнул на Оскара, – необходима пауза. Хотя он только что ездил к викингам.

Вышибала посмотрел поверх моей головы.

– Ваш муж? Дедушка? Брат? Родной, двоюродный, троюродный?

Я обернулся. Фрау Далинг качала головой. С волос разлетались дождевые капли. У нее был явный шок. Лицо сделалось почти такого же красного цвета, как дверь. Глаза широко раскрылись.

– Ясно, – сказал вышибала. – Давайте уматывайте, да поживей.

– Господин, которого мы ищем, близкий друг семьи, – снова подключился Оскар.

– Ну-ну. А семья – это вы, что ли? Вы случайно не из дурки сбежали? Все трое. Здесь ночной клуб, а не детская площадка.

Что и говорить – мой лотерейный барабан уже давно раскрутился на полную катушку. Из него все время выпадали шарики. Я попробовал протиснуться мимо громилы, но он упер толстенную ручищу мне в грудь.

– Я серьезно, карапуз, – сказал он тихо и угрожающе. – Убирайтесь откуда пришли, иначе вызову копов! Вашу бабушку отправят в вытрезвитель, а вас – в какой-нибудь приют на польской границе.

– Мы попросимся в тот, из которого вы сами сбежали, – сказал Оскар.

– Да, попросимся, – пролепетала фрау Далинг. И вдруг начала тихо всхлипывать. – Неужели вам совсем не жалко бедное дитя, которое скоро потеряет зрение? Что вы за мон… мон… монстер за такой?

Вышибала отпихнул меня от двери.

Дверь захлопнулась.

Я со всей силы пнул по ней ногой.

Она не шелохнулась.

Гадство! Гадство! Гадство!

Через минуту мы снова стояли у вагончика с шаурмой. Я пытался рассортировать выпавшие из барабана шарики и запихнуть их обратно. А Оскар выговаривал фрау Далинг:

– Если вы будете продолжать пить алкоголь, нам придется уехать домой несолоно хлебавши. Вам непременно нужно перейти на минеральную воду и съесть что-нибудь соленое.

– Солененькое… потому что несолоно хлебавши? – фрау Далинг беспомощно смотрела на Оскара. – Золотко, я не понимаю… я же продавщица мяса, а не селедки.

– Соленое, потому что алкоголь подавляет гормон, который помогает почкам отфильтровывать воду, – терпеливо объяснял Оскар. – Понимаете? А эта вода вымывает из вашего организма жизненно важные соли.

– На почки, которые я продаю, еще никто не жаловался, – захихикала фрау Далинг.

Акгюнер поставил на прилавок стакан с водой. Оскар его взял и поднес к губам фрау Далинг.

– Ваша мама или бабушка? – спросил Акгюнер. – Или как?

– Или как, – ответил Оскар. И опять принялся за свою морковку.

Я отвернулся и с ненавистью посмотрел на клуб через пелену дождя. Лило все сильнее. Вдруг мне ужас как захотелось, чтобы мама там больше не работала! Чтобы не грустила и не печалилась. Не важно, из-за чего. Я хотел, чтобы у нас было весело. Так, как раньше. Чтобы мы ходили к «Седым Шмелям» и маме не надо было выигрывать сумочки. А я чтобы ходил в учебный центр. И никакой Лавоттны не говорил бы, что мама такая.

– Мама, – прошептал я.

Секунды приходили и уходили. Где-то далеко послышалась сирена «скорой помощи». Или пожарных. Или полиции. Через дорогу распахнулась красная дверь. Никто не звонил, на улице не было ни одного гостя. Там была только мама. Она вышла под дождь, как будто услышала мой шепот. Моя мама в светлом платье с узкими бретельками оглядывалась, как будто что-то искала.

– Смотрите, это же фрау Доретти! – вскрикнула фрау Далинг. И неистово замахала зонтиком. Она качалась, как на палубе парохода, с которого в озеро Муггельзее когда-то упала ее кукла.

– Фрау Доретти! Таня!

Оскар схватил фрау Далинг за руку и утянул обратно к вагончику. Но даже сквозь дождь и с противоположной стороны улицы мне было видно, что мама нас заметила. И ее глаза от ужаса сделались круглыми. Еще я увидел руку вышибалы, которая легла на мамино голое плечо и потянула ее обратно в клуб.

Тут у меня перед глазами все потемнело от ярости! Я бросился через улицу.

– Дети! – вскрикнула сзади фрау Далинг. Рядом со мной тенью возник Оскар. По моему бедру клацали пластиковые наручники, подарок ненавистного Б. Мама вырвалась от вышибалы, выбежала на пешеходную дорожку, подвернула высоченный каблук и грохнулась позади какой-то машины. Больше мне не было ее видно. На Карл-Маркс-штрассе все громче и громче выла сирена. Она приближалась, а фрау Далинг кричала:

– Дети! Дети!

Я протиснулся между машинами и кинулся на колени возле мамы. Она лежала в мокрой грязи. Лицо сморщено от боли. Одна сторона красивого платья превратилась в тряпку. Мамины волосы тут же вымокли под дождем.

– Рико… – простонала она, ощупывая лодыжку. И смотрела мне в глаза с таким отчаянием, что барабан у меня в голове со скрипом остановился.

А потом мама сказала что-то еще, но ее слова потонули в шуме. Оскар как бешеный орал на Бориса, который откуда ни возьмись вдруг появился рядом с клубом, и старался пнуть его по ноге.

Вой сирены становился все громче. Он чуть не разрывал мне барабанные перепонки. Миллионы капель дождя сияли синим и белым, как гигантский фейерверк. Из клуба высыпали возбужденно галдящие люди. Некоторые бежали так, будто за ними гнался черт. В основном это были мужчины. Но еще несколько молодых женщин, одетых примерно как мама. Одно платье особенно бросалось в глаза – синее, струящееся по стройной владелице, как вода, даже в дождь.

– Фред!

Ирина махала мне и пыталась пробиться к нам через толчею. И тут я заметил двух мужчин, которые вместе с громилой-вышибалой выносили на улицу пожилого человека. Кажется, без сознания. Его рубашка почти совсем расстегнулась и сползла. Из-под нее выбивались серебристые волосы, как недавно на бинго. Лицо герра ван Шертена было белым, как мел, и всё в красных пятнах. Губы открывались и закрывались в отчаянной борьбе за воздух, который почему-то не хотел проходить в его легкие.

Сирена наконец затихла. Но люди продолжали кричать и галдеть. По всей улице в домах загорался свет, и открывались окна. Подбежали санитары в бело-оранжевой форме с носилками и положили на них герра ван Шертена. Ирина схватила одного санитара за рукав и, перекрикивая шум, стала что-то ему говорить. Она показывала на меня и маму. Больше всего мне сейчас хотелось зажать руками глаза и уши. Крепко-крепко! Все это было уже очень чересчур. Но мои руки давно уже вцепились в мамино плечо. И старались поднять ее. Чтобы она не лежала в грязной луже. Поэтому я не мог не видеть, как мама плачет. И не мог не слышать, как она всхлипывает:

– Рико, о господи, Рико, солнце мое, ты даже не знаешь, что ты наделал!

* * *

Ирина впихнула Оскара, фрау Далинг и меня в свой автомобильчик. Потом сняла босоножки с высоченными каблуками и вместе с сумочкой закинула их на заднее сиденье к нам с Оскаром. «Скорая помощь» с герром ван Шертеном и мамой давно уже укатила в ночь. Мы поехали за ними в Урбанскую больницу. Ирина вела машину босиком, но все равно непрерывно ругалась на свое синее платье. Оно было очень узким и мешало ей двигать ногами. Когда мы остановились на светофоре у Германн-платц, Ирина попросту задрала его почти до самой попы.

Сидевшая рядом с ней фрау Далинг то и дело подкрепляла силы глотком минеральной воды из литровой бутылки – щедрого подарка Акгюнера. По ветровому стеклу туда-сюда мотались дворники. По боковым стеклам текли потоки воды. Ирина пристально смотрела на меня в зеркало. Она злилась.

– А что все-таки в клубе произошло? – спросил я осторожно.

Ее глаза сверкнули.

– Фред, я тебя любить, ты знай! Но еще один слово – и я тебя наподдать! Я разозлиться, теперь надо отозлиться обратно, ясно?

Светофор переключился на зеленый, как раз когда я размышлял, не выпрыгнуть ли из машины. До того было стыдно! Какое-то время мы ехали молча. На Гриммштрассе Ирина решительно затормозила у обочины. Затянула ручник и обернулась назад.

– Так, все слушать сюда! Я не хотеть ничего знать, ясно? От это только злость. Почему вы стоять на улице посреди ночь? Это было для больной старикан и для Таня? Но я ничего знать не хотеть, ясно?

Я кивнул.

И Оскар кивнул.

И фрау Далинг.

– Хорошо. Так что же было в клуб? – Ирина тяжело вздохнула. – Я видеть пожилой человек, когда идти в склад принести шампанское, да? Открывать дверь – там свет. Странно, думать я, но такое бывать, да? Вдруг из тень выходить этот старый хрыч, ни говорить ничего, и вообще ничего. Может, он заблудиться на путь в туалет, думать я – потом. Но тогда я ничего не думать. Я от шок кричать. Супершок. Я кричать как маленький свин и звать Борис, ясно?

– Ясно, – сказали мы хором.

– Хорошо. И кричать, и кричать. Я русская, у мне легкие сильны. Старый хрыч глядеть и тоже в шок, ничего не говорить. И вдруг хвать с полка пакетик орехи, пакетик разорвать, орехи глотать, а я думать – ну чокнутый! Красть орехи тут, а в клуб они бесплатно! Тут приходить Борис и кто-то еще, но поздно, старый хрыч глаза закатить и – хлоп!

– У него аллергия на орехи, – сказал Оскар.

– Ну, Оскарчик, я-то откуда знать? – Ирина резко воткнула передачу и отпустила ручник. – Но я вам одно сказать – у мне аллергия на такой дерьмо!

Мы остановились на большой парковке перед больницей. Я смотрел на большое здание в форме подковы и думал: нам с мамой пора отсюда уезжать. Что мы ни делаем – почему-то каждый раз попадаем в эту больницу. Мне она все равно никогда не нравилась. Снаружи – скучная серая громадина. А внутри неплохо только, когда ты лежишь и еду тебе приносят прямо в постель.

В приемном покое мы попали в настоящий муравейник. В конце концов Ирина и фрау Далинг кое-как объяснили, кто мы и к кому. Нас усадили на желтые пластиковые стулья в сине-зеленом коридоре с холодным светом. Я вертел в руках дурацкие наручники, которые ни разу так и не пригодились. Потом к нам подлетела какая-то докторша в развевающемся халате. Она объяснила, что некоторое время придется подождать. К сожалению, у них нехватка персонала. Но маме уже делают рентген. Возможно, в лодыжке трещина. Если повезет – просто вывих.

РЕНТГЕН

Это невидимые лучи, которые просвечивают до костей и находят там разные повреждения. Еще ими можно просвечивать картины, нарисованные в несколько слоев. И составленные из нескольких слоев минералы. А может, даже и киндер-сюрпризы. В общем, исключительно полезная вещь!

– А что с герром ван Шертеном? – спросил я с тревогой.

Докторша наморщила лоб.

– Ты его родственник?

Ну почему я такой тормоз? Надо было спросить «Что с моим бедным дедушкой?» – и все было бы в ажуре.

– Он мой муж. Бывший, – сказала фрау Далинг. И я попросил дорогую Ханну слева за холмом простить ей эти слова.

– Понятно, – сказала докторша. – Ваш супруг вне опасности, но до утра его лучше не беспокоить. У него случился бронхиальный спазм, отсюда и приступ удушья, и пятна на коже. Да вы и сами, конечно, все симптомы знаете. Только вот чего я не понимаю… – она понизила голос. – В содержимом его желудка мы обнаружили арахис. А в его портмоне – карточку аллергика. То есть он знает, как опасен для него арахис. Сколько орехов он вообще съел – и почему, собственно?

– Без понятия, – пробормотала фрау Далинг. На докторшу она не смотрела, зато с интересом разглядывала свой зонт. Как будто на нем появился новый рисунок. – Меня с ним не было.

– Зато я! – вмешалась Ирина. – Это было не больше горка орехов! И не меньше половина он рассыпать. Другие съесть прямо перед мной, потому что был очень возбужден – так говорят, да?

Докторша переводила взгляд с Ирины на фрау Далинг и бегло их оглядывала. Будто решала, чье платье красивее. Но я-то знал, что Иринино. Пусть даже помятое и намокшее. И такое узкое, что в нем она казалась почти голой. Потом докторша едва заметно поджала губы и снова упорхнула. Только халатом взмахнула.

Мы ждали, ждали. И еще ждали. Десять минут. Двадцать. Фрау Далинг молча ломала руки. Ирина, прихватив сумочку, исчезла в туалете – поправить прическу и обновить косметику.

Оскар снял очки, положил их на колени и закрыл глаза. Я бы тоже задремал. Если бы не волновался так за маму и герра ван Шертена. Такое ощущение, что с сегодняшнего утра – вообще-то уже вчерашнего, когда мы начали наблюдение за Жуткой Элли, – прошла вечность.

Откуда-то доносились обрывки разговора. Один из голосов показался мне знакомым. Я встал, подошел к повороту коридора и с любопытством выглянул из-за угла. И глазам своим не поверил! В другом конце длинного коридора со множеством дверей стоял ненавистный, презренный Б. Он болтал с каким-то молодым врачом. Врач сунул Б. охапку листов бумаги, сильно измятых. Это было видно даже издалека.

Б. кивнул и стал медленно их листать. А врач вошел в одну из дверей. Б. остался стоять в коридоре, углубившись в чтение. Меня он не видел. Через пару минут вытащил из кармана куртки мобильник, развернулся и пошел дальше по коридору. Вот гадство!

Я побежал обратно к Оскару и потряс его за плечо. Он вздрогнул, но, когда я рассказал ему про мои наблюдения, тут же проснулся. Фрау Далинг наклонилась к нам и тоже слушала с большим интересом.

– Наверно, герру ван Шертену все-таки удалось что-то найти, – сказал Оскар. – На этом самом складе, где его обнаружила Ирина. Вопрос в том, где он эти бумаги спрятал?

– В трусах? – предположила фрау Далинг.

Мы согласились, что лучше места не придумаешь.

– Он спрятал бумаги, и тут его нашла Ирина и стала звать Бориса, – сказал Оскар. – Тогда он, наверно, запаниковал. Ирине, конечно, могло показаться, что он ищет туалет. Но герр ван Шертен наверняка испугался, что Борис окажется сообразительнее и начнет его обыскивать.

– И тогда он проглотил пару орехов, – подхватил я. – И все сбежались на Иринин крик. А когда герр ван Шертен упал и стал задыхаться, получилась совсем большая неразбериха, потому что надо было тут же вызывать «Скорую»…

– …и никому и в голову не пришло его обыскивать, – закончил Оскар. – Очень, очень рискованно. И в то же время – очень находчиво и тонко.

– Героический поступок! – только и сказала фрау Далинг. – Вот это я понимаю, настоящий мужчина!

Меня прямо распирало от нетерпения. Мне срочно нужно было знать, получилось ли у герра ван Шертена добыть настоящие доказательства против Бориса. Я вскочил и побежал в длинный коридор за углом. В конце коридора была большая стеклянная дверь. А за ней стоял Б. Он все еще разговаривал по мобильнику и размахивал рукой, в которой держал бумаги.

Я продвигался по коридору неукротимо, как дорожный каток. И каждый шаг заряжал меня злостью. Я представлял себе герра ван Шертена. Мертвенно-бледного с красными пятнами и без единой крошки воздуха в легких. Представлял отчаявшуюся маму. Под дождем и в грязи. А в ушах раздавались ее ужасные слова – что я сам не знал, что наделал. Ладно, может, я и правда натворил что-то ужасное. Хотя и не знал, что именно. Но если бы не эта шампанская курица…

Я вломился в стеклянную дверь. За ней была узкая прохладная лестничная клетка. Я вдруг очутился прямо перед Б. И тут весь мой гнев, вся моя ярость выплеснулись на него лавиной. Как будто все шарики разом выскочили из барабана и раскатились вокруг.

Он так обалдел, что захлопнул мобильник на полуслове.

– Это вы виноваты! Почти во всем! Вы и ваша шампанская курица! – заорал я на него. – Хороший полицейский нам бы очень пригодился! Мне и Оскару! Только все пришлось делать самим!

Слова эхом отражались от стен и скатывались с лестницы.

– Это мы выяснили, что маму шантажируют! Мы разработали план, как выследить Элли! Мы нашли доказательства, что Борис занимается контрабандой! Мы отправились к клубу, чтобы вызволить герра ван Шертена! Но вам же нужно было лизаться с этой курицей! И ночью тоже. А сейчас…

– Рико, Рико! – Б. присел передо мной на корточки, схватил за плечи и осторожно потряс. – Рико, да успокойся ты! Перестань плакать и послушай: у меня был день рожденья, и да, курица оставалась ночевать, но господибожемой, она спала на диване. Это моя сестра!

Я тут же перестал реветь.

– Правда?

– Правда.

Я смотрел на него и шумно шмыгал носом. Бюль! Теперь он снова стал Бюлем. Он не был изменщиком и предателем. И, скажу честно, это здорово помогло мне успокоиться. Он встал, толкнул рукой стеклянную дверь и повел меня обратно в коридор.

– Платок нужен?

– Нет, спасибо. И поздравляю с прошедшим.

Он шел по коридору длинными шагами. Я еле за ним успевал.

– А как вы здесь оказались? И как узнали, что…?

– Ночное дежурство, – ответил он и похлопал по бумагам в кармане куртки. – Нам позвонили из больницы, когда у некоего господина…

– Ван Шертена.

– …обнаружили эти бумаги. Он спрятал их под бельем.

Ага, вот так вот!

– Из этих бумаг следует… или, скажем так: из них кое-что следует, – продолжал Бюль, – а именно: укрывательство краденого, шантаж, черный нал. Этого хватит, чтобы твоего Бориса…

– Он не мой.

– …чтобы этого Бориса арестовать. Имя твоей мамы тоже в этих бумагах есть. Наряду со многими другими. Ее вместе с этим герром…

– Ван Шертеном.

– …привезли сюда. Как она?

– Ее еще обследуют. Лодыжка вывихнута. А может быть, сломана. Ее тоже арестуют?

– Если ее действительно шантажировали – нет.

Он скрипнул зубами. Или мне показалось?

– Но ей, черт возьми, придется многое мне объяснить. И эта Элли, про которую ты говорил…

– Это мать Бориса. Она мучает свою собаку. – Я почти бежал рядом с Бюлем, чуть не спотыкаясь. Вот нельзя, что ли, делать шаги покороче? – Его зовут Порше. Но он ни в чем не виноват.

– И ты говорил, что ты, Оскар и этот герр ван…?

– Шертен.

– …вы обнаружили их склад?

– В Бранденбурге. Это одна из новых германских земель.

– Да, я что-то такое слышал.

Бюль ответил чуточку раздраженно. Но вполне могло быть, что про новые земли он просто не знал. Они ведь добавились к старым только после объединения Германии. И когда Бюль заканчивал школу, их наверняка еще не успели внести в учебники и на карты.

Мы дошли почти до конца коридора. И тут из-за угла показалась мама. Она была в белом махровом халате и шла, опираясь на два синих костыля. Наверно, Оскар показал ей, куда я умчался. Но про Бюля явно ничего не сказал. Мама, когда его увидела, чуть не споткнулась. Мамино лицо так и было все в потеках туши и теней для глаз. Она наверняка не успела еще посмотреться в зеркало. Ее опухшая щиколотка была забинтована. Через бинт просвечивала красная кожа.

– Рико…

Она как-то неуверенно улыбалась мне и Бюлю. Я пулей бросился к ней. Мама обняла меня и прижала к себе. Я почувствовал, как она дрожит.

– Перелом? – спросил я.

– Просто сильный вывих, не переживай, – она погладила меня по волосам. – Солнышко, нам надо поговорить. Но не здесь. Пойдем домой, хорошо?

Я оторвался от нее и кивнул. Мама посмотрела на Бюля.

– И нам тоже надо поговорить.

Бюль ничего не ответил. Я так часто представлял себе, как они счастливо падают друг другу в объятия, обнимаются и целуются! А потом мы все втроем идем куда-нибудь поесть чего-нибудь вкусненького. А потом – покупать джек-рассела. И вот теперь они стояли друг против друга в холодном больничном свете. И молчали. У мамы нервы на нуле и размазанная косметика. У Бюля такой вид, будто он участвовал в «Кто хочет стать миллионером?» и забыл ответ на самый последний вопрос. А я как был, так и остался без собаки.

– В трусы, – уточнил я. – А потом его обнаружила Ирина. Она нам все уже рассказала.

– Ах, Ирина… золотое сердечко, – сказала мама тихо. – Она начала так кричать, что на склад сбежалось полклуба. Герру ван Шертену очень повезло: даже если Борис и хотел бы его обыскать, перед столькими свидетелями это было совершенно невозможно. Но я думаю, об этом он даже не думал. Как и Ирина. Борис, скорее всего, решил, что гость просто заблудился. Но герр ван Шертен уже проглотил орехи.

– А ты?

– Я сразу же вызвала «Скорую». И тут на шум подошел Ричи.

– Ваш вышибала?

Мама кивнула и взяла чашку. Сделала маленький глоток и поставила ее обратно.

– Он увидел упавшего герра ван Шертена и сказал: это, наверное, и есть тот самый дед, про которого его только что выспрашивала какая-то подвыпившая дама с двумя странноватыми мальчишками, на одном громадные темные очки…

– Он подумал, мы из дурдома сбежали.

– А я подумала, у меня сейчас сердце остановится, – сказала мама. – И бросилась на улицу. Краем уха услышала, как Борис велел Ричи привести меня обратно, он не хотел оставлять бар без присмотра. Я увидела вас перед вагончиком с шаурмой, и тут Ричи попытался меня увести…

– …а я побежал к тебе, – сказал я.

– Да, Рико. Ты побежал.

Мама смотрела на шкаф. Взгляд невидящий. Знакомый мне уже очень хорошо. Я подождал – но она молчала. В конце концов я не выдержал.

– Ну так в чем там дело было? – спросил я нетерпеливо. – Чем Борис тебя шантажировал? Что у него есть против тебя?

Мамин взгляд вернулся в комнату.

– Не против меня, Рико. Против нас.

Мама взяла меня за руку и так крепко ее сжала, что я испугался, что она нечаянно сломает мне пальцы.

– Борис знает, где живет твой отец. И может ему выдать, где мы живем.

Время остановилось.

Остановились все часы в мире.

Мамины глаза были синие, как море. И такие же глубокие.

– Но папа же умер, – наконец сказал я. – Утонул, когда рыбачил, у побережья Неа…

Договорить я не смог. Голос рассыпался на кусочки. Мама притянула меня к себе.

– Я сбежала от него, Рико. Он был нехороший человек. Не надо было выходить за него замуж.

Я сглотнул и попытался собрать голос обратно. И бинго-шарики. И шкатулку с черепахой, которая упала с полки. Тихо-тихо, я даже не заметил. Я слышал свое дыхание. И мамино.

– Он тебя бил? – услышал я свой голос.

– Да, – ответил мамин голос.

– Не один раз?

– Да.

– Потому что ты его обижала? Или что-то плохое говорила?

– Нет.

Мама обхватила меня еще крепче. И я прижался к ней.

– Есть такие люди, Рико, они настолько несчастны, что не умеют ничего другого, как своим несчастьем заражать других. Не знаю, почему твой отец стал таким. Но он был вспыльчивым, несдержанным и жестоким. И когда я поняла, что беременна, то поняла еще, что ты такую жизнь видеть не должен. Собрала тайком чемодан и сбежала.

– Он живет в Германии?

– Уехал обратно в Италию.

– А он не может найти наш адрес в телефонной книге? Или еще где?

– В телефонной книге нас нет, Рико. Именно из-за этого.

– А можно взять другую фамилию?

– Только если развестись.

Тук-тук-тук, барабанил дождь в окно.

– А откуда Борис все это знает?

– Он дружил с твоим отцом, но я ему тоже нравилась. А я не знала, кого еще можно попросить о помощи. Это Борис мне помог, когда я беременная вернулась в Берлин. Сначала нашел маленькую квартирку и дал денег. А потом, после твоего рождения, устроил на работу в свой новый клуб. Сначала я думала, это ненадолго, понимаешь? Но у меня хорошо получалось. У гостей я пользовалась успехом, и не надо было ничего…

– …ничего нелегального делать?

– Да. И это тоже заслуга Бориса. Он сделал меня финансовым директором. И я заметила – мне нравится нести ответственность. Так что я осталась. Через какое-то время Борис рассказал, что твой отец из Германии уехал. А потом, через пару лет, сказал, что теперь я могла бы ему помочь. Так все и началось. И я тебе скажу честно, Рико: вначале я продавала сумочки без всяких задних мыслей. Но через какое-то время я задумалась: а что, если Борис попадется? А вслед за ним и я? Что тогда будет с тобой? И я ему сказала, что выхожу из игры. Вот тогда он начал меня шантажировать. Я должна была продолжать, а за это он обещал не говорить твоему отцу, где мы живем.

– Но раз он папин друг, почему же папа никогда к нему не приезжал?

– Не знаю. Борис обещал меня предупредить, если он соберется приехать в Берлин. Но такого еще ни разу не было. Кто знает, что за жизнь у твоего отца в Италии?

– Может, он про нас вообще не вспоминает.

– Может быть, – мама поставила чашку на тумбочку. – Еще и поэтому я не хотела, чтобы ты выступал в ток-шоу, и отказывала журналистам. Не хотела, чтобы твой отец по какой-то глупой случайности наткнулся на твое имя.

Мамины пальцы со звездочками снова затеребили одеяло.

– Но теперь все напрасно. Мне надо будет свидетельствовать против Бориса. И уж тогда он нас выдаст. Проигрывать он не умеет.

– Это я во всем виноват.

– Нет. Забудь, что я говорила тогда ночью, возле клуба, когда подвернула ногу. Ты мой сын, ты за меня волновался и боролся. Я горжусь тобой, Рико!

– А папа теперь к нам приедет?

Мама погладила меня по волосам и ничего не ответила.

«Всё в порядке, Рико, – прозвучал у меня в голове ее упрямый голос. – Всё и дальше тоже будет в порядке».

На самом-то деле никакого порядка никогда и не было. А был один сплошной хаос.

Может быть, именно поэтому гадкое ощущение в животе вдруг исчезло. Может быть, поэтому ничего из того, в чем призналась мама, меня особо не испугало и не взволновало. Даже то, что у меня, оказывается, есть живой папа. Я ведь привык к хаосу. Особенно в голове. Вдруг вся жизнь представилась мне огромным барабаном для бинго с шариками-людьми. Судьба время от времени запускает в него руку, достает пару шариков и говорит: так, с тобой я сделаю это, а с тобой – то. И посмотрим, как вам это понравится, как вы справитесь! Удачи! Одного заброшу на Эверест без шнурков, с другим сделаю так, что его утащит в море рыба, а…

…а без ответа пока оставался последний вопрос.

– Мам?

– М-м?

– Почему ты мне рассказывала, что папа утонул?

– Солнышко, ничего такого я тебе не рассказывала, – сказала мама тихо. – Это ты сам придумал, разве не помнишь? Ты так хотел, чтобы у тебя был отец, вот и стал его себе сочинять. И придумал этот инцидент с рыбалкой. У меня не хватило духу тебя разубеждать. И, боюсь, это была моя первая большая ошибка – с самого начала скрыть от тебя правду.

Я задумался. А потом спросил:

– Что такое инцидент?

Мама молчала. Только дождь стучал по стеклу.

– Боюсь, ты меня теперь ненавидишь, Рико, – сказала мама наконец.

– Вовсе нет.

– Теперь еще нет. Но через какое-то время, когда ты обо всем поразмыслишь…

Мы оба вздрогнули. Из прихожей послышалось шебуршание ключа. Входная дверь открылась. Я отодвинулся от мамы. В спальню просунулась Оскарова голова.

– Всё в порядке?

Ну как выложить ему прямо сейчас все, что я узнал от мамы? Отложу до завтра. Когда и он, и я хорошенько выспимся. Утро вечера мудрее. Кажется, так говорится.

– А у тебя? – ответил я вопросом.

– Отца дома не было. Я принес парочку книг. Это ничего, фрау Доретти?

– Иди сюда, Оскар. – Мама похлопала по кровати, приглашая его присесть. Оскар пристроился на противоположном краю, подальше от мамы. Чтобы она не могла к нему прикоснуться. – Твой папа наверняка скоро даст о себе знать. Я уверена.

Оскар слабо улыбнулся. Как будто он был не так уверен.

– А до тех пор, – продолжала мама, – можешь оставаться у нас сколько захочешь. Места хватит. Окей?

– Окей. – Оскар тихонько шмыгнул носом. – Большое спасибо.

– А еще кое для кого местечка не найдется? – раздался из коридора голос Бюля.

– Заходи! – крикнула мама.

По доскам в коридоре что-то зацокало. Снова послышался голос Бюля:

– Ну давай же, шагай. Топ-топ, вон туда.

Снова цоканье. Из-за угла что-то показалось.

С кровати я заметил сначала только черный носик. И тут же почувствовал, как по мне побежала горячая волна! Сверху вниз. А может, снизу вверх. От восторга было трудно отследить направление. Из меня вырвался ликующий крик, и я ракетой слетел на пол.

Нагнулся к Порше и взял его на руки.

– Не прижимай слишком сильно! – забеспокоилась мама. Я и не прижимал. Просто уткнулся в теплое и мягкое и почувствовал, как дрожу от волнения. Больше всего хотелось реветь. Порше лизал мне лицо. А я повернулся к Оскару совершенно счастливый.

– Это ты придумал?!

Он ухмыльнулся.

– Н-да, – сказал Бюль. Он уже стоял в двери спальни. – Его милейшая хозяйка ухаживать за ним в обозримом будущем вряд ли сможет. Мои коллеги полчаса назад об этом позаботились. А Оскар сказал, что перед тем как везти его в собачий приют…

– Спасибо! – прошептал я. – Спасибо!

Глядя между разноцветных ушей, я заметил, как мама улыбнулась Бюлю. А он посмотрел на букет высохших роз и вдруг тоже ей улыбнулся. Самой-самой киношной улыбкой, которую только можно представить! Наверняка от этой улыбки уже падало в обморок много-много женщин. Потом улыбка погасла, и Бюль смущенно огляделся, как будто не зная, куда себя деть.

– Ну что ж, тогда… – Он провел рукой по классным черным волосам. – Тогда я, наверно, лучше пойду. Уже поздно. Точнее сказать, рано. Завтра еще загляну. Может быть. Если позволите.

– Всегда пожалуйста, – произнесла мама два магических слова.

– Замечательно, – сказал Бюль. – И пока я не забыл…

Он быстро подошел к маминой кровати. Наклонился к ней. Взял рукой ее подбородок, нежно поднял. Я почувствовал, как в сердце сделалось тепло и розово. А потом это розовое тепло медленно разлилось по всему телу. И все мои трещины и дырки залатались сами собой. И разбитость в сердце тоже. Бюль целовал маму, а мама целовала Бюля.

Они целовались и целовались. И не могли остановиться.

В точности так, как все и должно быть.

* * *

Порше, свернувшись калачиком, лежал рядом со мной на одеяле и дремал. В постель он забрался сам, без спроса. Так что я был тут вообще ни при чем. Если бы я спросил маму, она бы наверняка не разрешила.

Но теперь пусть они сами между собой разбираются – мама и Порше.

Я был рад уже тому, что она вообще разрешила его оставить.

Рядом с кроватью Оскар залезал в спальный мешок на резиновом лужку. Пока он там копался, Порше успел слизать мне пол-лица.

– Ну разве не суперски? – спросил я Оскара.

– Что суперски? Бюль или собака?

– Всё суперски!

Я еще не понимал, чему радуюсь больше.

Собаки остаются с хозяином навсегда. Но и срок службы у них меньше, чем у взрослых.

– И Бюль. И Порше. И что ты у нас остаешься!

– Бюль в порядке. Собакам нельзя разрешать спать с хозяином, – Оскар тихо зевнул. – А насчет меня я беспокоюсь. Режим питания в последние дни совершенно сбился. Особенно по части сластей. С этим надо кончать. Но я хотя бы зубы чистить не забываю. Спокойной ночи.

– Может, тебе… ты спишь уже?

– Нет, но я ужасно устал.

Оскар залез в спальник с головой и повернулся ко мне спиной.

– Недостаток сна плохо сказывается на здоровье. Тормозит рост клеток.

– Оскар?

– Что-о? – нервно простонал он.

– Не хочешь с нами поспать?

– От собак можно заразиться паразитами.

Он замолчал. Потом снова зашуршал спальник.

– Но все равно – я иду к вам.

Я отодвинулся к стене и потянул к себе Порше. Через пару секунд Оскар залез к нам и уютно свернулся калачиком. Еще через пару секунд я услышал, как его дыхание становится все глубже и размеренней. Я выключил ночник. И как только стало темно, на меня навалилась тысяча мыслей. Например, о том, что я столько лет совершенно напрасно мстил морепродуктам. У меня прямо сердце сжалось. Я снова включил ночник.

– Оскар?

– Ну что еще?

– Знаешь, я чувствую себя как-то меланкомично.

– Это называется меланхолично, – пробормотал он еле слышно. – А теперь выключай наконец свет и давай уже спать.

МЕЛАНХОЛИЯ

Это другое название для печали, которая приходит и уходит без причины. Наверное, так бывает, когда смотришь в пустой холодильник. Только это с причиной. Меланхолию тоже открыли древние греки. Правда, заглянули они не в холодильник, а в один орган внутри нашего тела. Он называется желчный пузырь. Греки не нашли там ничего интересного, кроме мрачной черной жидкости. Ее-то они и назвали меланхолией. Наверное, от грусти и немножко от разочарования.

Порше, лежавший между нами, тихонько взвизгнул. Наверно, увидел во сне Жуткую Элли. Ему бы радоваться, что он наконец избавился от нее! Но очень может быть, что он все-таки немножко по ней скучал. Конечно, обращалась она с ним гадко. Но ведь Порше ничего другого в своей жизни не видел. На всякий случай я положил руку на теплую шерстку. Чтобы он чувствовал – он не один. Оскар тихо всхрапнул. Наверно, из протеста. Я выключил свет, вытянул другую руку и погладил Оскара по голове.

Я посмотрел на потолок и ничего не увидел, кроме черноты. Но это было нормально. Ведь мы живем в непрозрачном мире. В нем много тайн и загадок.

Я вспомнил храброго герра ван Шертена. Он сейчас лежит совсем в двух шагах от нас, в больнице. Бронхиальный спазм – как это происходит? Потом в голову пришли Фитцке и его камелёнок. И как он ругался со внучкой фройляйн Бонхёфер. Интересно, о чем? Я подумал про Мелу. Как она с накрашенными губами встретила меня на лестнице. Когда-нибудь она обязательно влюбится и поцелует какого-нибудь мальчика. Но вовсе не потому, что он ненадолго стал знаменитостью. Только вот когда? И когда я сам поцелую девочку? Ведь Юле уехала. И, наверно, больше никогда не вернется.

Почему люди вообще убегают друг от друга? Неужели только потому, что один злой и грубый, как мой папа, а другой не может найти другого выхода, как моя мама? Потому что не умеют никого любить, как мама Оскара, или потому что им нужны паузы, как его папе?

Но запихивать все эти непонятные тайны в шкатулку с черепахой – тоже не дело. Тайны и загадки будут всегда. В шкатулке их просто не видно. Они там спрятаны. Но никуда от этого не деваются.

Наверно, лучше взять и положить их все на открытую полку. Там на них в любую минуту можно посмотреть. И, если немножко повезет, некоторые загадки даже разгадаются сами собой.

А со всеми остальными мы тоже наверняка разберемся. Только попозже. Вместе с Оскаром и Порше!