METROPOLIS

by Ben Wilson

First published as METROPOLIS by Jonathan Cape, an imprint of Vintage.

Vintage is part of the Penguin Random House group of companies.

Copyright © 2020 by Ben Wilson

За текущий день городское население мира выросло почти на 200 тысяч человек. Примерно то же самое произойдет завтра, и послезавтра, и дальше в будущем. Две трети человечества будет жить в больших городах к 2050 году. Мы являемся свидетелями величайшей миграции в истории, кульминации процесса длиной в шесть тысяч лет, благодаря которому мы станем урбанизированным биологическим видом к концу нынешнего века[1].

Как и где мы живем – один важнейших вопросов, который мы должны задать себе. Мы можем в достаточной степени понять собственную историю и свое время, только основательно поразмыслив на эту тему. С эпохи первых городских поселений в Месопотамии около 4000 г. до н. э. города функционировали как громадные биржи информации; они обеспечивали динамическое взаимодействие людей в плотной, насыщенной среде метрополиса, где рождались идеи и технологии, революционные открытия и инновации, двигавшие нашу историю. До 1800 года не более 3–5 % населения мира обитало в крупных поселениях городского типа; но это крохотное меньшинство оказывало непропорционально большой эффект на глобальное развитие. Города всегда были лабораториями, оранжереями человеческой эволюции.

Притянутый магнетической силой большого города – подобно тем миллионам, что переезжают туда каждую неделю, – я начал изучать город и писать «Метрополис», держа в уме следующее: наше прошлое и наше будущее тесно связаны именно с городами, к добру это или к худу.

Я нырнул в эту обширную, многогранную, сложную тему в эпоху впечатляющего урбанистического ренессанса и одновременно грандиозных вызовов, вставших перед городами. В начале ХХ века традиционный мегаполис был царством пессимизма, а не надежды; алчный промышленный город лишал жителей свободы, отравлял тела и разум; именно там зарождались общественные возмущения. Во второй половине того же ХХ века маятник качнулся от ужасов индустриализации в другую сторону: наблюдался очевидный процесс рассредоточения, а не концентрации. Население крупнейших метрополисов вроде Нью-Йорка или Лондона уменьшалось. Автомобили, телефоны, дешевые перелеты, неограниченное перетекание капитала по всей планете и, наконец, Интернет позволили нам расселиться шире, разрушить традиционный городской центр, тесный и суматошный. Кому нужны городские социальные отношения, если у вас есть бесконечные возможности социальных сетей? Деловой, исторический центр, в любом случае страдающий от преступности и обветшания, заменялся на пригородные бизнес-парки, кампусы, хоум-офисы и торговые центры на окраинах. Но последние годы прошлого века и первые десятилетия нового тысячелетия обратили эту тенденцию вспять.

Целая серия древних городов и немалое количество новых – особенно заметно это было в Китае – с ревом пробудились к жизни, поддержанные потоком в 440 миллионов мигрантов, что прошли по маршруту «деревня – город» за три десятилетия, и увенчалось все это настоящей небоскребной оргией. По всему миру метрополисы вернули центральные экономические позиции. Инновационная экономика и современные коммуникации побудили большие компании, маленькие частные бизнесы, стартапы и творческих фрилансеров не рассеиваться в пространстве, а собираться точно пчелы в улье. Технологические, художественные и финансовые инновации рождаются, когда эксперты собираются вместе: люди процветают, если делятся знаниями, сотрудничают и конкурируют лицом к лицу, и особенно там, где нет препятствий потокам информации. Там, где города некогда приманивали новые производственные мощности или отгрызали долю в мировой торговле, теперь бьются за мозги.

Зависимость от человеческого капитала и экономические выгоды от урбанистической плотности в постиндустриальных обществах – главные черты современного мегаполиса. Успешные города трансформируют целые экономики, как показывает нам вызывающий зависть, возглавляемый именно метрополисами рост Китая. Всякий раз, когда на некоей территории вдвое увеличивается плотность населения, эта территория становится на 2–5 % более продуктивной: энергия, сосредоточенная в городах, делает нас коллективно более конкурентными и предприимчивыми. Эта сила увеличивается не только плотностью, но в той же степени и размером[2].

Одна из наиболее значительных черт, к которым планета пришла в последние десятилетия, – та ошеломляющая сила, с которой мегаполисы тянут на себя ресурсы собственных стран. Глобальная экономика все больше склоняется в сторону нескольких больших городов и их кластеров: к 2025 году 440 городов с общим населением в 600 миллионов (7 % человечества) будут отвечать за половину мирового валового внутреннего продукта. Одиночные города на многих перспективных рынках, такие как Сан-Паулу, Лагос, Москва и Йоханнесбург, сами по себе производят от трети до половины национального благосостояния. Лагос, где сосредоточено 10 % населения Нигерии, отвечает за 60 % промышленной и коммерческой активности страны; если он объявит себя независимым и станет городом-государством, то окажется пятой богатейшей страной в Африке. В Китае 40 % всего производства сосредоточено в трех регионах вокруг крупнейших мегаполисов. Это вовсе не новый феномен. На самом деле мы наблюдаем возвращение к ситуации, обычной для большей части истории, – преувеличенная роль суперзвездного огромного города. В древней Месопотамии или Мезоамерике до Колумба, в эпоху греческих полисов или в апогее средневековых городов-государств избранная группа метрополисов монополизировала торговлю и была способна конкурировать с национальными государствами.

На протяжении всей истории это расхождение между главными городами и государствами не было только экономическим. Быстрый успех мегаполисов означал, что они вытягивали благосостояние и талантливых людей из менее удачливых регионов и поселений; мегаполисы доминировали в области культуры, они все были отмечены общей чертой – культурным и этническим разнообразием, недоступным в других местах. Доля жителей, рожденных за границей, в некоторых современных мегаполисах находится между 35 и 50 %. Более молодые, лучше образованные, богатые и более мультикультурные, чем окружающая их территория, глобальные метрополисы имеют много общего друг с другом. Во многих современных обществах глубочайшее разделение проходит не по возрасту, расе, классу или между городом и деревней – оно лежит между мегаполисами и всем остальным: деревнями, пригородами, городами и поселками, которые неизбежно отстают в непрерывной гонке инновационной экономики. В некотором смысле термин «столичный» несет дополнительное значение возможностей и красивой жизни, и, естественно, он связан с неким элитизмом – политическим, культурным и социальным, – который вызывает все более сильное негодование. Ненависть к большому городу не является чем-то новым, само собой; мы провели большую часть истории, беспокоясь по поводу разрушительного влияния метрополиса на мораль и психическое здоровье.

Невероятно быстрое распространение вируса Covid 19 в 2019–2020 годах – темная сторона успеха города в XXI веке. Вирус захватывал новые территории из-за сложных социальных сетей – и внутри городов, и между городами, тех самых сетей, которые некогда сделали города столь привлекательными для нас и столь же опасными. Когда горожане начали покидать мегаполисы вроде Парижа или Нью-Йорка ради очевидной безопасности сельской местности, их часто встречали с откровенной враждебностью – не только потому, что они могли принести болезнь, но и потому, что они покинули собратьев. Эта отрицательная реакция напомнила нам об антагонизме между городом и не-городом, который наблюдался на протяжении всей истории, – метрополисы воспринимались как источники заражения и обиталище привилегий; места, которые способны обогатить, но откуда бегут при первом признаке опасности.

Пандемии, болезни и эпидемии распространялись по торговым маршрутам и безжалостно опустошали урбанистические территории с эпохи самых первых городов. В 1854 году 6 % населения Чикаго погибло от холеры, что не остановило людей, стремившихся в этот фантастический метрополис XIX века: его население выросло с 30 тысяч в начале 1850-х до 112 тысяч в конце того же десятилетия. Точно так же в наше время урбанистический джаггернаут не показывает признаков замедления перед лицом вирусной угрозы; мы всегда платили высокую цену за возможность пользоваться благами города, даже когда его открытость, разнообразие и плотность обращались против нас.

Степень урбанизации в недавнее время можно было наблюдать из космоса по пятнышкам света, которые появлялись на поверхности Земли. Но этот ренессанс также очевиден и с уровня улицы. Из опасных и временами обветшалых в середине ХХ века многие города превратились в безопасные, интересные, продвинутые и дорогие; их оживил настоящий «шведский стол» из ресторанов, заведений стритфуда, кафе, галерей и музыкальных тусовок. В то же самое время цифровая революция обещает нам массу новых технологий, которые уничтожат многие недостатки городской жизни и создадут футуристические «умные города». Миллионы встроенных сенсоров позволят искусственному интеллекту управлять трафиком, координировать общественный транспорт, уничтожат преступность и снизят загрязнение. Города вновь стали, не в первый раз, местами, куда стремятся, а не откуда убегают. Современное урбанистическое возрождение ярко отражается в беспокойном городском ландшафте – облагораживание обнищавших кварталов, рост стоимости жилья, изменение назначения зданий и армия небоскребов, рванувших вверх почти везде.

Шанхай из дымной «глухомани Третьего мира» (термин из местной газеты) в начале 1990-х превратился в икону постиндустриальной революции XXI века, утыканную сверкающими башнями. В попытке угнаться за Шанхаем и другими китайскими мегаполисами началось возведение небоскребов по всему миру: рост на 402 % с начала тысячелетия – в результате за восемнадцать лет общее число зданий выше 150 метров и больше 40 этажей увеличилось с чуть менее 600 до 3251; к середине века таких башен будет 41 тысяча. Резкая вертикализация городского ландшафта проявилась по всей планете, от традиционных «низких» мегаполисов вроде Лондона или Москвы до стремительно растущих городов вроде Аддис-Абебы и Лагоса; везде ощущается маниакальное желание показать свою мужественность на фоне горизонта[3].

И хотя города активно поднимаются к небу, они не забывают отвоевывать новые территории. Старое разделение между центром города и городскими окраинами исчезло. Далекие от монолитности, от угрюмой стандартности, многие пригороды стали куда более урбанистичными с 1980-х, там появились новые рабочие места, увеличились этническое разнообразие, появилась уличная жизнь, расплодилась преступность и выросло употребление наркотиков – другими словами, они унаследовали многие достоинства и пороки исторического центра. Традиционный компактный город, окруженный «глухоманью» спальных районов, изменился, освободился и расползся во все стороны. Результат – метрополисы, которые занимают целые регионы. В экономическом отношении трудно обнаружить границу между Лондоном и юго-восточной Англией. Атланта, штат Джорджия, занимает почти 2000 квадратных миль[4] (Париж, по контрасту, занимает всего 40 квадратных миль[5]). Самый большой мегалополис мира, Токио, приютил 40 миллионов человек на пространстве в 5240 квадратных миль[6]. Но даже этот колосс окажется в тени того урбанистического региона, который планируют создать в Китае, образовав кластер из Пекина, Хэбэя и Тяньцзиня; он займет 84 тысячи квадратных миль[7], а его население составит 130 миллионов человек. Когда мы говорим о «метрополисе» XXI века, мы не имеем в виду деловой район Манхэттена или центр Токио – классическая идея мест, где обитают власть и богатство, – мы говорим об обширных, взаимосвязанных регионах, где города сливаются между собой.

Легко поддаться обаянию сверкающих, новых, самоуверенных городов. Стремление подняться над грешной землей всегда было привилегией очень богатых; это симптом желания сбежать с грязных, забитых людьми, шумных улиц внизу и найти тишину и покой в облаках. Согласно выводам ООН, трущобы и неформальные поселения, где не хватает базовых удобств и инфраструктуры, становятся «доминирующим и отличительным типом поселений» человечества. Будущий стиль жизни большинства представителей нашего вида связан с плотно застроенными без всякого разрешения, самоорганизующимися зонами вроде Мумбаи или Найроби, а вовсе не со сверкающими центральными кварталами Шанхая или Сеула, не с пышными особняками Атланты или Хьюстона. Сегодня миллиард человек – каждый четвертый житель города – обитает в трущобах, лачугах, фавелах, гетто, barrio, kampong, campamento, gecekondu, villa miseria, как бы ни называли эти районы незапланированной, самостоятельной застройки. Примерно 61 % всей рабочей силы – два миллиарда – зарабатывает на жизнь без всякого учета, в неформальной экономике, многие из них кормят и одевают растущее городское население, строят для него дома. Эта разновидность самодеятельного урбанизма заполняет бреши, оставленные городскими властями, которые просто не способны управиться с потоком новых жителей. Мы уделяем много внимания деятелям инновационной экономики, что процветают в центрах мегаполисов. Но есть и другие инноваторы, те, кто работает на самом дне, но благодаря тяжелой работе и изобретательности которых города могут существовать[8].

Быстрое распространение небоскребов и рост трущоб в равной степени являются признаками нынешнего «века мегаполисов». Граждане даже самого ограниченного в средствах города зарабатывают больше, дают детям лучшее образование и пользуются большим материальным комфортом, чем их родственники в сельской местности. Среди первого поколения мигрантов, живших в фавелах Рио-де-Жанейро, неграмотных было 79 %; сегодня 94 % их внуков умеют читать и писать. В африканских городах к югу от Сахары, где живет миллион человек или более, детская смертность на треть ниже, чем в маленьких поселениях. Только 16 % деревенских индийских девушек в возрасте от 13 до 18 лет, чьи семьи зарабатывают менее двух долларов в день, ходят в школу, а для Хайдарабада этот показатель – 48 %. С того момента, как в Китае стартовала нынешняя урбанизация, ожидаемая продолжительность жизни в стране увеличилась на восемь лет. Если вы живете в Шанхае, то можете надеяться дожить до восьмидесяти трех, на десять лет больше, чем если бы вы обитали в сельской провинции на западе Китая[9].

Среди 200 тысяч человек, переселившихся в города сегодня, есть те, кто бежит от сельской бедности. Город становится для них единственной возможностью прожить. Кроме того, города предлагают такие возможности, которые нельзя получить больше нигде, и так было всегда. В городах востребованы люди сильные, умелые и стойкие. Убогие, грязные трущобы в развивающихся городах обычно связаны с высочайшим уровнем предприимчивости. И кроме того, в них возникают сети взаимной поддержки, которые облегчают шок и напряжение жизни в мегаполисе. Один из крупнейших районов трущоб в Азии – Дхарави в Мумбаи – приютил около миллиона человек на пространстве всего в 0,8 квадратной мили[10]. Там работают около 15 тысяч крохотных мастерских и тысячи микропредприятий, и вместе они дают внутренней экономике миллиард долларов в год. Большое число людей включено в обработку гор мусора, который производят 20 миллионов других жителей Мумбаи. Несмотря на очень высокую плотность населения и нехватку полицейского контроля (и других базовых вещей), Дхарави, подобно другим большим трущобам Индии, достаточно безопасен для прогулок. Начиная с конца 1990-х группа компьютерщиков-самоучек превратила одну из улиц Лагоса в крупнейший информационный и коммуникационный технологический рынок Африки: Otigba Computer Village, где работают тысячи предпринимателей, а дневной оборот выражается в сумме 5 миллионов долларов. Эффект кластера доступен не только банкирам с Уолл-стрит или из района Пудонг в Шанхае, творческим людям в лондонском Сохо или разработчикам программного обеспечения в Кремниевой долине или Бангалоре. Он трансформирует жизни миллионов людей по всему миру по мере того, как ускоряется и распространяется урбанизация. Такая неформальная городская экономика – на улицах ли быстрорастущего Лагоса или более богатого Лос-Анджелеса – свидетельство человеческой способности создавать города на ровном месте и организовывать функционирующие сообщества даже посреди очевидного хаоса. Это эссенция шести тысяч лет опыта урбанизма.

Города при всех их успехах остаются суровой, безжалостной окружающей средой. Если они дают шанс на более высокий доход и лучшее образование, они также уродуют наши души, иссушают разум и засоряют легкие. Это те места, где можно выживать и вести дела наилучшим образом, но одновременно – источники шума, загрязнения, обиталище толпы, плохо действующей на нервы. Нечто вроде Дхарави – его запутанный лабиринт проулков, откровенная сложность человеческой деятельности и взаимодействий, постоянная борьба за выживание, подавляющая концентрация людей, очевидный беспорядок и неожиданный порядок напоминают о городской жизни на всем протяжении ее истории, от лабиринтов месопотамских поселений, уродливой анархии древних Афин, болезнетворной «окрошки» внутри крепостных стен средневековой Европы до трущоб Чикаго XIX века. Городская жизнь ошеломляет; она энергична, беспрестанно изменяется, несет миллионы неудобств, малых и больших, и тем самым вынуждает нас действовать на пределе возможностей. Во все века города рассматривали как нечто в основе своей противоположное нашей природе и инстинктам, как место, где процветает порок, растут социальные патологии и зарождаются болезни. Эхо мифа о Вавилоне звучало и звучит до сих пор; невероятно успешные, города могут с легкостью сокрушить индивидуальное. Притягательная сила городов неоспорима, но столь же очевидны и их чудовищные черты.

Способы, которыми мы можем принять эту враждебную среду и придать ей форму, чтобы использовать, воистину удивительны. Мой подход к «Метрополису» – не просто посмотреть на города, как на средоточие власти и прибыли, но как на экологическую нишу для человека, которая оказывает на тех, кто ее заселяет, сильное воздействие. Эта книга не о больших зданиях или городском планировании, она посвящена людям, которые обитают в метрополисах, и способам, которые они находят, чтобы выжить под давлением городской жизни. Никто не говорит, что архитектура не имеет значения, но отношения между людьми и теми, что построено для них, находятся в центре урбанизма – и в фокусе этой книги. Меня больше интересует соединительная ткань, которая делает организм единым целым, чем его внешний вид или жизненно важные органы.

В отношении того, как именно метрополисы возникают на слоях истории, какая бесконечно сложная, переменчивая взаимосвязь человеческих жизней и опыта существует в их пределах, города столь же увлекательны, сколь и непостижимы. Их красота и уродство, веселье и отчаяние, все неупорядоченное в них, дикое разнообразие сложности и противоречий – все это отражает жизнь человечества, в равной степени те вещи, которые оно, человечество, любит и ненавидит. Города – это зона адаптации, беспрестанный процесс возникновения и исчезновения. Они маскируют свою нестабильность большими зданиями и ориентирами, но вокруг этих символов постоянства кружит вихрь беспощадных перемен. Разрушение и восстановление зданий, неизбежное, словно прилив и отлив, зачаровывает, но затрудняет исследователю задачу. В «Метрополисе» я попытался поймать города в динамике, а вовсе не в статичном состоянии.

Проводя исследования для книги, я посетил ряд городов в Европе, Америке, Африке и Азии – столь контрастные, как Мумбаи и Сингапур, Шанхай и Мехико, Лагос и Лос-Анджелес. Излагая историю в хронологическом порядке, я выбрал города, которые говорят нам что-то не только о собственной истории, но и об определенной городской теме в целом. Некоторые из них – такие как Афины, Лондон или Нью-Йорк – были очевидным выбором, другие – например, Урук, Хараппа, Любек и Малакка – могут показаться не столь знакомыми. Изучая историю городов, я искал материал на рынках, в плавательных бассейнах, в парках и на стадионах, в ларьках со стритфудом, кофейнях и кафе, в магазинах и мегамоллах. Я рассматривал картины, читал романы, смотрел фильмы и слушал песни, а также обращался к официальным записям – все для того, чтобы найти живой опыт города, поймать за хвост его повседневную яркую жизнь. Необходимо пропустить город через ваши чувства – смотреть, обонять, прикасаться, ходить, читать и воображать – чтобы понять его целостность. Большую часть истории городская жизнь вращалась вокруг чувственного – еды и питья, секса и покупок, слухов и представлений. Все эти вещи, создающие театр городской жизни, являются главной темой «Метрополиса».

Города успешны большей частью потому, что они предлагают удовольствия, воодушевление, лоск и интригу, а не только могущество, деньги или безопасность. Более шести тысяч лет, как мы увидим, человечество постоянно экспериментировало с новыми формами городского существования. Мы хорошо научились жить в городах, а сами города – стойкие образования, способные пережить войны и катастрофы. В то же самое время мы очень плохо умеем строить города, мы планируем и возводим во имя прогресса то, что налагает оковы, а не освобождает, унижает, а не возвышает. Много ненужных трагедий было порождено экспертами, решившими создать идеальный, научно спланированный метрополис. Или, если взять менее драматичный вариант, то планирование часто создает стерильную внешнюю среду, лишенную энергии, которая только и придает ценность городской жизни.

В эпоху, когда не только растет число мегаполисов, но и большие районы обитаемого мира становятся урбанистическими, как никогда громко звучит вопрос – как мы должны жить в городах. Только понимая все разнообразие опыта, через который мы прошли за эти шесть тысяч лет, можно попытаться как-то справиться с одним из величайших вызовов третьего тысячелетия. Города никогда не были идеальными и никогда не станут таковыми. Несомненно, большая часть удовольствия и динамизма, которые они несут, происходят как раз от пространственного беспорядка. Я имею в виду – разнообразие строений, людей и видов деятельности, которые сведены вместе и вынуждены взаимодействовать. Упорядоченность по сути своей антиурбанистична. Именно непрерывное развитие делает города столь притягательными – процесс, благодаря которому они строятся и перестраиваются, в диапазоне поколений создавая плотную, богатую, урбанистическую живую ткань.

Беспорядок лежит в основе всего городского. Подумайте о метрополисе вроде Гонконга или Токио, где небоскребы высятся над улицами, кишащими прохожими, рынками, маленькими мастерскими, продавцами уличной еды, ресторанами, прачечными, барами, кафе и магазинами всех сортов. Или представьте поселение вроде Дхарави, какофонию мегагорода, сцену постоянной, лихорадочной уличной активности, которая обеспечивает базовые потребности на расстоянии вытянутой руки. Как утверждала американо-канадская писательница Джейн Джекобс в 1960-х, городская плотность и уличная жизнь создают урбанизм, искусство быть гражданином. Районы, где можно ходить пешком, являются одним из ключевых ингредиентов в городской жизни. Затем подумайте о современных городах по всему миру, где торговля, легкая промышленность, жилые кварталы и офисные блоки тщательно отделены друг от друга. Во многих случаях это разделение функций производит убийственный эффект, оно делает города опрятными и симпатичными, но лишает их энергии. Проектирование может произвести такой эффект. Массовое появление автомобилей в частных руках – сначала в США потом в Европе, позже в Латинской Америке и Азии – фундаментальным образом изменило города. Скоростные шоссе облегчили субурбанизацию и развитие торговли не только за пределами городов, но и в центре: широкие дороги и акры автостоянок помогли убить то, что оставалось от городской жизни.

Когда мы говорим, что более 50 % населения Земли подверглось урбанизации, мы можем совершить ошибку. Большая доля современных жителей городов не ведут городской стиль жизни – под этим можно подразумевать, что они живут в похожих на поселки пригородах, где у них есть доступ к культуре, развлечениям, отдыху, рабочим местам, общественным пространствам и рынкам. Многие из этих пятидесяти с лишним процентов живут пригородной жизнью: или в изящном доме на одну семью, окруженном лужайками, или в одном из так называемых городов для понаехавших – возникших без всякого плана лагерей поселенцев, что могут лепиться к окраине быстро развивающегося метрополиса.

Проблема XXI века не в том, что мы становимся городскими существами слишком быстро, но в том, что мы не становимся в достаточной степени городскими. Почему это имеет значение? Не имело бы, будь мы столь щедрыми к планете, как нам нравилось думать. Факт, что 200 тысяч человек сегодня переехало в город, или то, что мы стали в большинстве своем городским видом около 2010 года, просто бросается в глаза. Но вся история к этому не сводится. Много более тревожным является тот факт, что хотя городское население удвоится между 2000-м и 2030-м, площадь, занимаемая бетонными джунглями, за тот же период утроится. Только за эти три десятилетия мы расширим нашу городскую экологическую нишу на площадь, равную ЮАР[11].

Это глобальное расползание заставляет города вторгаться на болота, в дождевые тропические леса, эстуарии, мангровые леса, на заливные луга и сельскохозяйственные территории – с опустошительными последствиями для биоразнообразия и климата. Горы передвигают для того, чтобы открыть дорогу тяжкой поступи урбанизации. Это буквально так: с 2012 года более 700 горных вершин безжалостно стерты с лица Земли в северо-западных районах Китая, а получившиеся обломки заполнили низины, чтобы создать искусственное плато, на котором воздвигнется новый сверкающий город под названием Ланчьжоу Нью Сити, отправная точка Нового Шелкового пути.

Китайские города – подобно американским несколько ранее – становятся менее плотными в центре, по мере того как дорожное и офисное строительство вытягивают людей из тесных старых районов, где все вперемешку, перемещая их в пригороды. Это часть глобального тренда на урбанизацию и застройку низкой плотности с опорой на автомобили. По мере того как люди становятся богаче, им требуется больше жилой площади. Если горожане Китая или Индии выбирают жить так же рассредоточенно, как американцы, то использование машин и потребление энергии приводят к росту выбросов углерода на 139 %[12]. Эпидемия коронавируса 2020 года и угрозы будущих пандемий могут снова развернуть тенденцию, побудив людей бежать из метрополисов, мест, где длинные периоды тотального карантина практически невыносимы и где риск заражения много выше. Если произойдет подобное, то экологический вред может оказаться серьезным.

В более жарком, сыром, неприятном климате города могут предложить способ справиться с проблемой. Как я демонстрирую в «Метрополисе», города – стойкие, гибкие сущности, способные реагировать на все разновидности катастроф, а мы – гибкий городской биологический вид, давно привыкший к давлению и возможностям городской жизни. Когда мы вместе, нам намного лучше даются инновации. В этом веке две трети главных метрополисов с населением более пяти миллионов человек, включая Гонконг, Нью-Йорк, Шанхай, Джакарту и Лагос, находятся под угрозой подъема уровня моря; многие города страдают от роста температуры и разрушительных штормов. Города – передовая линия нависшей над нами экологической катастрофы, именно по этой причине они должны быть на переднем краю борьбы с изменениями климата. Одна из наиболее примечательных черт городов – их способность трансформироваться. На протяжении веков города приспосабливались к климатическим изменениям, передвижению торговых маршрутов, новым технологиям, войнам, болезням и политическим потрясениям. Великие пандемии XIX века, например, повлияли на вид современных городов, поскольку привели к развитию гражданского строительства и санитарии. Пандемии XXI столетия также изменят города. По необходимости они будут адаптироваться и в будущем.

Какой будет эволюция? Во все времена размер города определялся внешними угрозами, доступностью ресурсов, возможностями транспорта и ценой прилегающей сельскохозяйственной земли. Бо́льшую часть истории эти факторы ограничивали рост городов – только богатые и миролюбивые общества могли «раздвигать локти». В нашем веке угроза безопасности приходит не от армий захватчиков, но от нестабильного климата. Густо населенные города с развитыми линиями общественного транспорта, пригородами, где можно гулять, набором магазинов и разного рода бытовых служб выбрасывают куда меньше диоксида углерода и потребляют много меньше ресурсов, чем разбросанные поселения. Очевидно, что компактность до некоторой степени уменьшает негативное воздействие на природу. Нет, я не призываю к тому, чтобы прижаться друг к другу в городских центрах, ведь там недостаточно места. Я говорю об урбанизации пригородов, чтобы они приняли на себя новые функции, обрели новые формы, разнообразие и насыщенность, что ассоциируются обычно с центрами мегаполисов.

Во время карантинов 2020-го урбанистическая плотность превратилась из преимущества в угрозу; постоянное общение – одна из главных «игрушек» жизни в городе – стало чем-то таким, чего требовалось избегать любой ценой, словно другие горожане стали тебе смертельными врагами. Миллиарды людей получили приказ держаться отдельно друг от друга, городская жизнь обернулась своей противоположностью. Но уязвимость городского населения к болезни и эффекты карантина не должны затемнять для нас тот факт, что уплотнение – эффективный способ добиться экологической стабильности.

Экономисты и градостроители совершенно верно превозносят «эффект кластера», который делает современные большие города столь успешными в условиях инновационной экономики. Этот эффект действует разными способами, он имеет отношение не только к технологическим стартапам. Компактные городские районы провоцируют все разновидности инноваций и творчества, в том числе и на уровне микрорайона, там, где нет больших финансов или изощренной технологии, но где течет повседневная жизнь. История дает нам массу примеров. Другими словами, функциональные и находчивые сообщества могут сделать города более живучими как раз в то время, когда нам нужны стойкие, гибкие поселения, готовые столкнуться с новыми серьезными вызовами в виде изменения климата и пандемий. Энергия Дхарави, района Отигба в Лагосе или тысяч неформальных сообществ наглядно демонстрирует, что городская изобретательность проявляется каждый день.

Решение подобного вида требует урбанизации жизни в по-настоящему большом масштабе. И превыше всего оно требует развития нашего воображения, чтобы принять разнообразие городского опыта, принять то, какими города могут быть. История – эффективный способ открыть наши глаза, оценить весь спектр сценариев урбанизации.

Энкиду живет в гармонии с природой: сильный, точно «камень с небес», обладающий божественной красотой; его сердце ликует, когда он бегает среди диких животных. И все шло ровно так, пока он не увидел обнаженную Шамхат, купающуюся в пруду. Очарованный, впервые познавший женщину, Энкиду предавался любви с Шамхат шесть дней и семь ночей.

Насытившись этим разнузданным, буйным сексуальным союзом, он пытается вернуться к свободе прежней жизни, но его власть над природой увядает. Звери сторонятся Ункиду, его сила уменьшилась, и он начинает испытывать неведомое прежде чувство одиночества. Смущенный этим, он возвращается к Шамхат, и та рассказывает ему о своем доме – о легендарном городе Урук, где к небу возносятся огромные здания, где пальмовые рощи дают тень, и толпы людей кроются за могучими стенами. В этом городе люди работают не только мускулами, но и головой, они носят роскошные одеяния, и каждый день там праздник, когда «барабаны ведут свой ритм». Живут в Уруке самые красивые женщины мира, «благословенные обаянием, умелые в наслаждениях». Шамхат учит дикаря есть и пить приличным образом. В городе, как говорит она возлюбленному, его богоподобный потенциал превратится в реальную власть. Волосатое тело бреют, кожу умащают благовониями, наготу прикрывают дорогими одеяниями, и Энкиду отправляется в Урук. Он отказывается от свободы и природных инстинктов, притянутый к городу сладкой приманкой: секс, роскошь и изысканная пища.

Города от Урука и Вавилона до Рима, Теотиуакана и Византии, от Багдада и Венеции до Парижа, Нью-Йорка и Шанхая ослепляли людей идеальным образом жизни, возможностью обитать среди башен человеческой креативности. Энкиду представляет человечество в первобытном состоянии, принужденное выбирать между свободой дикости и искусственностью города. Шамхат – персонификация сложной городской культуры. Как и она, города зачаровывают и ослепляют, они обещают воплощение наших способностей и реализацию потенциала[13].

Рассказ об Энкиду расположен в начале «Эпоса о Гильгамеше», старейшего образца литературы, дожившего до наших дней; в письменном виде он был зафиксирован около 2100 года до н. э. Эпос создан грамотными, высоко урбанизированными шумерами, жившими в Месопотамии, расположенной на территории современного Ирака. Человек, посетивший Урук в период его первого расцвета – около 3000 года до н. э., как это сделал вымышленный Энкиду, был бы поражен. С населением от 50 до 80 тысяч человек, занимавший три квадратные мили[14], Урук был самым густонаселенным местом планеты. Город, подобно муравейнику, располагался на вершине рукотворного холма, созданного поколениями активности, на слоях мусора и фундаменте разрушенных зданий; поднимаясь над плоской равниной, он был заметен с большого расстояния.

Задолго до того, как войти в город, вы осознали бы его близость, поскольку Урук возделывал окружающие земли, вынуждая окрестности служить своим потребностям. Сотни тысяч гектаров полей, орошаемых с помощью канав, давали пшеницу, кормили овец и позволяли расти финиковым пальмам, а ячмень обеспечивал возможность варить доступное для всех пиво.

Но самыми удивительными были храмы, посвященные богине любви и войны Инанне и богу неба Ану; их громадные зиккураты вздымались над остальными зданиями. Подобно колокольням и куполам Флоренции или лесу небоскребов в Шанхае XXI века, они были безошибочным опознавательным знаком города. Построенный из известняка и покрытый гипсовой штукатуркой, Белый храм Ану отражал свет солнца столь же впечатляюще, как и современный небоскреб. Маяк посреди бескрайних равнин, он отправлял послание цивилизованности и могущества.

Для жителей древней Месопотамии город воплощал триумф человека над природой, искусственный ландшафт, доминирующий над естественным. Городские стены, прорезанные воротами и укрепленные башнями, имели девять километров в длину и семь метров в высоту. Войдя через какие-либо ворота, вы немедленно поняли бы, как именно обитатели Урука одержали победу над природой. Внутреннюю часть города окружали ухоженные сады, дававшие фрукты, травы и овощи. Обширная сеть каналов несла воды Евфрата к центру города. Система укрытых под землей глиняных труб позволяла выводить отбросы десятков тысяч людей за пределы поселения. Через сады и заросли финиковых пальм можно было пройти в лабиринт узких, изогнутых улиц и переулков, застроенных маленькими домами без окон. Они могли выглядеть очень тесно натыканными, но такая застройка создавала городской микроклимат, давала тень и позволяла ветру проходить по улицам и умерять жар месопотамского солнца[15].

Шумный, тесный, энергичный Урук и его родственники в Месопотамии были уникальным явлением на лике Земли. В одном из текстов, созданных примерно тогда же, когда и «Эпос о Гильгамеше», автор воображает, как богиня Инанна заботится о том, чтобы:

Автор описывает город с огромными зернохранилищами для пшеницы, складами для золота, серебра, меди, олова и ляпис-лазури. Прекрасные вещи со всего мира стекались в город, чтобы порадовать тех, кто обитал в его стенах. Одновременно «в городе звучали барабаны тиги, за его пределами – флейты и инструменты замзам. Его гавань, где бросали гавань суда, была полна веселья»[16].

«Урук» значит просто «город». Он был первым городом нашего мира более тысячи лет – самым мощным центром урбанизации. Когда люди собирались в большие коллективы, все менялось с удивительной скоростью; граждане Урука были пионерами во многих технологиях, изменивших мир, они создали радикально иной образ жизни, новые способы одеваться, есть и думать. Изобретения, сделанные в этом городе на берегу Евфрата, спустили с привязи новую историческую силу, что не истощилась до сих пор.

Окончание последнего оледенения примерно 11 700 лет назад глубоко изменило жизнь человечества. По всему миру сообщества охотников-собирателей начали культивировать и одомашнивать дикие злаки, в обилии росшие на теплеющей планете. Однако только в Благодатном Полумесяце – полукруге, что тянется от Нила на западе до Персидского залива на востоке через современные Египет, Израиль, Сирию, Ливан, Иорданию, Ирак, юго-восток Турции и западный край Ирана, – обнаружились самые подходящие для сельского хозяйства условия. В этом сравнительно небольшом регионе имеется обширный набор топографических и климатических условий, которые обеспечивают невероятное биоразнообразие. Самым важным для развития человечества было то, что тут имелись дикие предки большинства современных базовых культур – пшеницы, ячменя, льна, гороха, нута и чечевицы, а также большие млекопитающие, которых можно было одомашнить: коровы, козы, овцы и свиньи. За несколько тысячелетий колыбель сельского хозяйства превратилась в колыбель урбанизации.

В 1994 году на Гёбекли-Тепе (Пузатый холм) начали археологические работы под руководством Клауса Шмидта. Удалось обнаружить обширный церемониальный комплекс, состоящий из массивных Т-образных каменных колонн, поставленных кругами. Подобное масштабное сооружение не было создано продвинутым оседлым сельскохозяйственным обществом. Большие камни весом в 20 тонн вырубили и перенесли на холм 12 тысяч лет назад (возведение Стоунхенджа, по контрасту, началось пять тысяч лет назад). Открытие перевернуло общепринятые представления. Комплекс был свидетельством того, что охотники-собиратели могли кооперироваться в по-настоящему большом масштабе. По оценкам ученых, чтобы изготовить известняковые мегалиты и доставить их на холм, вместе должны были работать как минимум 500 человек из разных племен. Мотивацией могло быть поклонение богу или богам, о которых мы ничего не знаем, исполнение священного долга. Нет признаков того, что на Гёбекли-Тепе кто-то жил, – это было место паломничества и поклонения.

По общим представлениям, такие достижения возможны только после того, как в обществе возникает излишек зерна, который позволяет освободить часть этого общества от ноши повседневных обязанностей и поручить ей специальные задачи, не связанные с добычей пропитания. Иными словами, возможны только после изобретения сельского хозяйства и деревень. Но Гёбекли-Тепе переворачивает эти представления с ног на голову. Самые Первые строители на этом холме поддерживали себя за счет дичи и дикорастущих растений. Такое изобилие пищи, когда оно существует вместе со сложной религиозной системой, может побудить Homo sapience радикально изменить образ жизни и племенную структуру, существовавшую более 150 тысяч лет.

Храм появился раньше, чем ферма; может быть даже, его появление сделало необходимыми фермы – чтобы прокормить оседлую популяцию, поклоняющуюся богам. Генетическое картирование показывает, что первая культурная пшеница появилась всего в 20 милях[17] от Гёбекли-Тепе примерно через 500 лет после того, как началось возведение святилища. К этому времени Т-образные колонны были установлены на вершине холма, и рядом с ними появились деревни.

Гёбекли-Тепе много веков прождал археологов в нетронутом виде, поскольку он по неизвестной причине был намеренно засыпан землей около 8000 года до н. э. Других попыток строительства в таком же масштабе не предпринимали до возведения храмов в шумерской Месопотамии, то есть пять тысяч лет. Все это время население Благодатного Полумесяца экспериментировало с новыми стилями жизни.

Неолитическая революция была быстрой. Около 9000 года до н. э. обитатели региона большей частью довольствовалась охотой и собирательством, к 6000 году до н. э. сельское хозяйство распространилось повсюду. Бродячие племена уступили место оседлым сельскохозяйственным обществам, которые выращивали небольшое количество растений и разводили несколько видов скота. Иерихон начался как лагерь, основанный людьми, сочетавшими охоту с культивацией диких зерновых; примерно 700 лет он был домом для людей, растивших пшеницу-двузернянку, ячмень и бобовые; обитатели Иерихона были защищены крепкой стеной и башней. Чатал-Гуюк в современной Турции, население которого в VII тысячелетии до н. э. колебалось между пятью и семью тысячами человек, был невероятно большим местом совместного проживания по доисторическим меркам.

Но ни Иерихон, ни Чатал-Гуюк не сделали последнего шага, не стали городами. Это всего лишь чрезмерно разросшиеся деревни; им не хватало многих черт и качеств, которые мы обычно ассоциируем с урбанизацией. Города, по всей видимости, не возникали в комфортных местах, где имелись урожайные поля и доступ к стройматериалам. Возможно потому, что жизнь там была слишком хорошей. Земля обеспечивала все, что требовалось сложившимся обществам, а торговля позволяла добыть то, чего не хватало.

Города – именно города – впервые появились в Южной Месопотамии, на самом краю Благодатного Полумесяца. Есть давно сформулированная теория, которая объясняет, почему так. Климат и почвы в этом месте не самые благоприятные, осадков мало, земля сухая и плоская. Только обуздав воды Тигра и Евфрата, можно было использовать потенциал пустыни вдоль берегов. Люди сотрудничали на ирригационных проектах, чтобы отвести воду от рек и создать поля. И неожиданно земля стала приносить большой излишек зерна. Города, следовательно, не были продуктом благодатной внешней среды; напротив, их можно считать производным куда более суровых зон, где приходилось кооперироваться и проявлять изобретательность, чтобы выжить. Можно сказать, что первые города родились в Южной Месопотамии как символ победы человека над невзгодами. Вот почему в центре находился храм, и там же размещалась жреческая и бюрократическая элита, координировавшая трансформацию ландшафта и управлявшая сконцентрированным в одном месте населением.

Это привлекательная теория. Но подобно многим другим, относящимся к заре цивилизации, она недавно была пересмотрена. Условия, в которых выросли корни города, были одновременно «сырыми» и эгалитарными. Шумеры и другие племена, разделявшие общую религию, верили, что первый город поднялся из «первичного болота». Рассказывали истории о водном мире, где люди могли передвигаться только на лодке; глиняные таблички изображают лягушек, водоплавающих птиц, рыб и заросли камыша. Сегодня города этого региона похоронены под песчаными дюнами в негостеприимной пустыне, расположенной далеко от моря и больших рек. Первые археологи просто не поверили в миф о рождении городов Междуречья из болота. Но легенда об амфибийном происхождении города подтверждается недавними открытиями в области изменений климата Южной Месопотамии.

Экологическая ситуация помогла начать процесс урбанизации. В V тысячелетии до н. э. уровень Персидского залива был на два метра выше нынешнего. Результат голоценового климатического оптимума, во время которого температура поднялась, а за ней поднялся и уровень моря. Залив вдавался на двести километров дальше на север, чем сейчас, а пустынные районы Южного Ирака покрывали болота, возникшие там, где Тигр и Евфрат создавали единую дельту, прежде чем впасть в залив. Дельта была магнитом для мигрантов, поскольку там в изобилии водилась легкодоступная пища. Соленая вода кишела рыбой и моллюсками, изобильная растительность на берегах проток и речушек укрывала дичь. Тут встречались сразу несколько экосистем, плодородная равнина позволяла выращивать зерно, а полупустыня годилась для выпаса скота. Дельта кормила людей, явившихся из разных частей Благодатного Полумесяца; мигранты принесли знание о таких вещах, как кирпичное строительство, ирригация и производство керамики. Поселенцы строили деревни на песчаных островах в болоте, укрепляя землю с помощью фундаментов из камыша, усиленного битумом[18].

Многими веками ранее, в Гёбекли-Тепе, племена охотников использовали условия своего дикого рая, чтобы построить нечто значительное. Подобное произошло около 5400 года до н. э. на песчаном берегу лагуны, там, где пустыня встречалась с болотами Месопотамии. Возможно, изначально люди рассматривали это место как священное, поскольку в лагуне и ее окрестностях кипела жизнь. Самые ранние признаки людей тут – скопища костей рыб, диких животных и раковин моллюсков, это вызывает предположение, что здесь проводились ритуальные празднества. Со временем тут было возведено небольшое святилище, где поклонялись богу пресной воды.

Менялись поколения, святилище перестраивали, оно становилось все больше и все сложнее с архитектурной точки зрения; в конечном счете над ландшафтом вознесся храм, поставленный на кирпичную основу. Благоденствие, основанное на изобилии как дикой, так и культивированной пищи в дельте, позволяло затевать все более амбициозные строительные проекты. Так возник Эриду – первый город шумеров, или место, «где был создан мир».

В шумерской религиозной системе изначально мир был водным хаосом, но затем бог Энки создал раму из камыша и наполнил ее глиной. Это позволило богам построить себе жилища на сухой поверхности – точно так же, как первые обитатели дельты создавали свои деревни из тростника. Там, где «вода становилась землей» (в Эриду), появилось святилище. Чтобы «поселить богов в обиталищах удовольствия их сердец» – иными словами, в храмах, – Энки создал существ, способных выполнить эту задачу, людей.

Болота, расположенные между морем и пустыней, выглядели местом пересечения порядка и хаоса, жизни и смерти. Изобилие ресурсов дельты породило веру в то, что это и есть священное место, где было осуществлено божественное творение. Но несмотря на все изобилие этого района, он оставался рискованным для жизни. Когда весеннее солнце растапливало снега в далеких горах Армении, Тауруса и Загроса, реки дельты становились непредсказуемыми. Целые поля, не говоря о деревнях из камышовых хижин, могли быть смыты резко поднявшейся водой. Угрозу несли и дюны, способные похоронить часть ландшафта под песком.

Храм, надежно стоящий на каменной террасе посреди всех напастей, наверняка был символом постоянства в капризном мире природы. И он, вне всякого сомнения, рассматривался как реальное обиталище Энки. А если отвлечься от мира богов, кирпичные строения требуют постоянного ремонта, так что люди, посещавшие святилище, работали практически каждый день, помогая богу держать хаос в узде[19].

Тех, кто трудился ради божественных целей, нужно было кормить и куда-то селить, и некая разновидность жреческой власти требовалась, чтобы распределять продукты. Вокруг храма выросли мастерские, чтобы изготавливать вещи, достойные богов. Однако Эриду, хотя и считается первым городом на Земле, так и остался храмовым комплексом, не превратившись в настоящий город, потому что Энки, вместо того чтобы делиться плодами цивилизации и урбанизации, эгоистично хранил их запертыми в святилище. Но тут вмешалась Инанна, богиня любви, плодородия и войны. Она приплыла на лодке в Эриду и напоила Энки пивом. Пока он спал после попойки, Инанна украла священные знания и доставила их в Урук. И вот тут, у себя дома, она отпустила на свободу всю божественную мудрость.

Рассказ мифологизирует то, что произошло на самом деле. Реально существовавший Эриду вдохновил подражателей – соответственно места поклонения такого же типа появились и на других островах среди болот. Например, на берегах Евфрата вырос Дом Небес богини Инанны; он получил название Эана. Тут же, рядом, был насыпан холм, где появилось обиталище Ану, верховного бога неба; вокруг святилища постепенно разрослось поселение под названием Кулаб.

В наши дни археологи установили, что народы дельты начали селиться в этой местности примерно с 5000 года до н. э. За несколько столетий два храмовых комплекса, Эана и Кулаб, неоднократно перестраивали, каждый раз со все большими амбициями и большей архитектурной отвагой. В результате они слились (что немудрено, так как расстояние между холмами всего 800 метров), образовав единую заселенную территорию под названием Урук. Если Эриду, святилище бога Энки, перестраивали примерно в тех же очертаниях, святилища Инанны и Ану границ не знали ни в каких отношениях: культуру Урука характеризовали динамизм и готовность разрушать.

Движущей силой было коллективное желание создать нечто действительно впечатляющее. Дельта обеспечивала достаточно еды, освобождая множество рук для строительства и немало мозгов для планировки общественных зданий. Вода также позволяла с легкостью перевозить материалы на лодках. Таким образом, дельта стала «топливом» для урбанизации, но двигала ее (урбанизацию) вперед мощная идеология. Как еще объяснить столь масштабные вложения физического труда и времени? В храмовых комплексах Эаны и Кулаба не было ничего утилитарного – они напоминали святилище Эриду. Но строители Урука (уже как города) достигли впечатляющего прогресса в архитектуре, разработав совершенно новые технологии. Они использовали утрамбованный грунт, защищенный от воды с помощью битума, чтобы возвести платформы. Они делали фундаменты и стены из блоков известняка (которые доставляли из карьера в 50 милях от города[20]), и они лили бетон. Кирпичная кладка наружных стен и колонн была украшена мозаикой в виде геометрических фигур, сделанной из миллионов раскрашенных терракотовых конусов.

Когда начиналась работа над новым храмом, то старый до самой крыши заполняли битым камнем. Это позволяло делать из него основу террасы, на которой позже возводилось строение следующего поколения. Гигантские акрополи были доступны для всех, никто не закрывал их от населения. От земли вверх вели громадные лестницы и рампы, главные здания окружали ряды колонн, а дальше тянулись многочисленные дворы, проходы, террасы и мастерские. В Уруке были даже орошаемые сады для услады души и сбора фруктов.

Храмовые комплексы стали ядром, вокруг которого вырос город: 400 гектаров плотно упакованных улиц, где жили десятки тысяч человек[21].

Но затем, во второй половине IV тысячелетия до н. э., Южная Месопотамия пережила новый эпизод изменения климата. Быстрый рост годовой температуры, сопровождаемый уменьшением осадков, привел к тому, что уровень двух великих рек понизился. Береговая линия Персидского залива отступила. Болота и речушки, дававшие жизнь Уруку, начали заиливаться и высыхать.

Трансформация ландшафта долгое время скрывала болотистое основание урбанизации. Но если посмотреть в глобальном контексте, в свете недавних открытий, то становится ясно, что опыт Месопотамии вовсе не уникален. Там, где города возникали в изоляции, всегда имелось оптимальное условие: вода. Первый городской центр в Америке: Сан-Лоренцо в современной Мексике, расположен на возвышенности, а внизу – сеть рек и речушек, образующих дельту и впадающих в Мексиканский залив. Подобно строителям Эриду и Урука, ольмеки из Сан-Лоренцо во II тысячелетии до н. э. были рыбаками и собирателями, климат тут был таким же жарким и влажным; и точно так же, как Эриду, это было место поклонения, и оно известно в первую очередь колоссальными каменными головами божеств.

Первые города Китая, появившиеся в эпоху династии Шан-Инь (1600–1027 годы до н. э.), обнаруживаются на болотистой равнине в нижнем течении Хуанхэ. В Древнем Египте великая столица Мемфис основана там, где Нил начинает ветвиться, образуя дельту. История идет по той же траектории и в Африке, к югу от Сахары, где самые ранние следы урбанизации обнаруживаются в Дженне-Дженно (250 лет до н. э.), в болотах дельты реки Нигер, там, где ныне располагается государство Мали[22].

Первые города не поднялись из болот в готовом виде, сами собой, и понятно, что они возникли не без активного взаимодействия соседей. Богатые водой экологические ниши привлекали людей из самых разных культур и сообществ, и те приносили с собой строительные технологии, инструменты, методы ведения сельского хозяйства, ремесла, товары на продажу, ну и, конечно, верования и идеи. Природные условия сделали Южную Месопотамию самым густонаселенным местом на Земле. В непредсказуемой окружающей среде постоянные поселения выглядели очень выгодным предложением. Они были настоящим свидетельством того, что человек может победить природу. Эриду возник благодаря взаимодействию топографии, если употребить современный термин, и системы верований. Очень изобильные, питательные, возобновляемые ресурсы болот не только побуждали города рождаться, но давали им достаточно энергии для роста и усложнения, для того, чтобы выделиться из ряда других поселений[23].

Когда природная среда в Южной Месопотамии радикально изменилась, исчез и образ жизни, который ассоциировался с болотами. Но к этому времени городская цивилизация после тысячи лет развития была уже зрелой. Отступление болот оставило Урук на сухой возвышенности. Однако история урбанизации – по большей части история адаптации людей к изменениям внешней среды. И адаптации людьми этой самой среды под собственные нужды.

Лишенные возможности вести прежний образ жизни земледельцы искали убежища в городе, в результате городское население в Нижней Месопотамии достигло 90 %. Столь большое скопление людей, имеющих давние традиции строительства и инженерных работ, оказалось в силах победить вызов климатических изменений, использовать новый потенциал пойменных равнин, создавая крупномасштабные ирригационные системы, с помощью которых можно было прокормить значительную популяцию. Сельское хозяйство появилось раньше городов, нет сомнений, но сельскохозяйственная революция такой мощи была производной урбанистической революции.

Город никогда не сводится просто к набору зданий: от других поселений его отличает не только физический облик, но и те виды деятельности, которыми занимаются живущие тут люди. В городе люди могут выбирать профессии, немыслимые для деревни или фермы. Урук был известен как «кузница богов», прославился как обиталище умелых плавщиков меди, обработчиков золота, металлургов и ювелиров. Значительную часть населения составляли профессионалы-ремесленники, работавшие с разными материалами – камнем, металлами, самоцветами. Сырье для украшений, которые требовались в городе, было недоступно в его окрестностях. Что же, выход нашелся: каналы, некогда бывшие речушками среди болот, превратились в транспортную сеть, соединявшую город с широким торговым путем, которым стал Евфрат[24].

Острова, где ныне находится Бахрейн, были источником перламутра и редких морских раковин. Золото, серебро, медь и свинец приходили из Восточной Анатолии, Ирана и Аравии. Мастера Урука нуждались в обсидиане, кварце, змеевике, мыльном камне, аметисте, яшме, гипсовом алебастре, мраморе и других интересных материалах. Горы Афганистана и Пакистана, расположенные в полутора тысячах миль[25] от Урука, давали крайне ценную ляпис-лазурь темно-синего цвета; сердолик и агат прибывали еще из более дальнего края, из Индии. «Дома богов» требовали роскошных материалов для украшения. Но простым смертным также были доступны изящные ювелирные украшения, чаши для питья, сосуды. Они могли наслаждаться вкусом вина и масла, которые привозили в Урук по воде[26].

Древний Урук был спонтанно разделен на районы, и обитатели каждого района занимались определенным делом. Ремесленники-одиночки и семьи работали на дому или же в мастерских. Плотность застройки и планировка города, его прохладные, затененные улицы – все это поощряло социализацию и общение, а значит, обмен идеями, эксперименты и сотрудничество. Катализатором новшеств выступала острая конкуренция. Невероятный динамизм Урука, его быстрый рост объясняется также его ролью крупного торгового центра.

«Эпос о Гильгамеше» ставит вопросы, которые выглядят на удивление современными. Как и почему люди решили принять знания Энки и поселиться в городах? Какой ценой им обошелся обмен примитивной свободы на комфортную жизнь внутри стен? «Изобретение» города случилось сравнительно недавно, и наш городской опыт охватывает крохотную долю времени, проведенного человечеством на Земле. Почему мы сменили свободный, бродячий стиль жизни на стазис в загрязненной городской среде? Как может вид, тысячи лет эволюционировавший в одних условиях, адаптироваться к другим, почти во всем отличным? И какой психологической ценой?

Авторы «Эпоса о Гильгамеше» задавались разными вариантами этих вопросов. Подобно многим другим на протяжении истории, наполовину смертный, наполовину божественный царь Урука Гильгамеш находит городскую жизнь обременительной. Заботы правителя отнимают все его время, и он руководит людьми с энергией бешеного быка. Дикий человек Энкиду был создан богами в качестве компаньона для Гильгамеша, чтобы облегчить ношу последнего. Неким образом эти двое составляют пару противоположностей – наш дикий сельский инстинкт и цивилизованное городское Я. Дополняя друг друга, соединяя силу и энергию, «городской» Гильгамеш и «сельский» Энкиду стали друзьями. Энкиду побудил Гильгамеша найти выход собственной страсти, отправившись в путешествие за сотни миль, в кедровые леса Ливанского хребта, запретного места, которое по повелению богов охраняет гигант Хумбаба. Человек может быть человеком, только когда он сражается с природой, находится далеко от отупляющей роскоши города. Покорение леса принесет Гильгамешу вечную славу и честь, которых он так страстно желает.

Но этот поход принесет и кое-что еще. Города Южной Месопотамии вроде Урука нуждались в строительных материалах, и кедр с Ливанского хребта был ценным подарком для архитекторов и строителей. К примеру, на крышу только одного из многочисленных храмов Урука ушло от трех до шести тысяч метров древесины. Гильгамеш и Энкиду отправляются в путь, чтобы развязать войну с природой во имя города. Энкиду клянется срубить самый могучий кедр и сплавить его на сотни миль вниз по Евфрату. Там, в городском мире, дерево превратится в двери храма.

Герои преуспевают, они побеждают и убивают гиганта, они срубают много кедров. Но пышущая гордыней парочка ухитряется оскорбить богов еще раз. Гильгамеш отвергает сексуальные притязания богини, и она мстит, отправляя Небесного Быка, чтобы тот разрушил Урук и убил Гильгамеша. Но Гильгамеш и Энкиду убивают животное. Это приводит богов в ярость, и они поражают Энкиду болезнью. Умирая, он проклинает Шамхат, распутную женщину, совратившую его, лишившую свободной и счастливой жизни на природе. Решение, которое он принял, сменив естественную жизнь на цивилизованную, подточило силы Энкиду, сделало его слабым[27].

Города всегда были опасными убийцами. Город вроде Урука, где десятки тонн фекалий людей и животных сбрасывались в открытую, стоячую воду, могли выглядеть так, словно их построили ради благоденствия микробов. В индустриальных Манчестере или Чикаго XIX века 60 % детей умирали, не дожив до пяти лет, а средняя продолжительность жизни была всего двадцать шесть лет, и это по сравнению с 32 % и сорока годами в сельской местности. Большую часть истории города были местами, откуда бежали. В ХХ веке в США и Европе наблюдался длительный тренд по перемещению населения из криминальных, тесных городов в зеленые, тихие пригороды. В 1990-х, после десятилетий урбанистического кризиса, 60 % жителей Нью-Йорка и 70 % лондонцев говорили о том, что готовы жить в любом другом месте. Недавние исследования с помощью МРТ показали, что у тех, кто вырос посреди социального стресса лихорадочной городской среды, меньше серого вещества в правой дорсолатеральной прифронтовой коре и передней поясной коре головного мозга. Упомянутые отделы являются ключевыми, они регулируют нашу способность справляться с эмоциями и стрессом. Город перепрошивает наш мозг: его жители с большей вероятностью будут страдать от перепадов настроения и депрессий, чем сельские жители. Преступления, болезни, депрессия, физический упадок, смерть, бедность и неизбежная теснота делали город местом, где приходилось страдать и выживать[28].

До того как медицина и санитария улучшились в прошлом веке, городам требовался постоянный приток новых людей, чтобы поддерживать популяцию, заменять тех (по большей части детей), кто умер от болезней. Подобно многим другим, Энкиду обнаруживает высокую цену, которую приходится платить, чтобы войти в город. Его смерть разбивает сердце Гильгамеша; обезумевший от горя герой теперь видит город не как воплощение человеческих достижений, а как место погибели. Он покидает Урук и ищет утешения у природы, блуждая по диким местам, будучи облаченным в шкуры, подражая умершему другу.

Гильгамеш верит, что может обмануть смерть, находясь в одиночестве на лоне природы. Его поиск вечной жизни приводит его на край мира, он ищет Утнапиштима, легендарного царя, спасшегося во время Великого потопа. История очень похожа на библейскую. Согласно шумерской мифологии, прятавшийся в туманах времени бог Энлиль был раздражен шумом и гамом, которые производили люди в своих городах; чтобы обеспечить себе мир и покой, он устроил потоп, намереваясь уничтожить человечество. План, однако, не удался благодаря другому богу, Энки, который велел Утнапиштиму построить огромный ковчег, взять туда семью, всяких семян и по паре животных. Когда потоп закончился, выжившим было позволено снова заселить мир, поскольку боги поняли, что без готовых к служению людей они будут голодать. За то, что они сохранили жизнь, Утнапиштим и его жена получили бессмертие; Гильгамеш хотел выведать этот секрет. После многих приключений он добирается до жилища Утнапиштима. И там он узнает болезненную истину – смерть есть неизбежное условие жизни.

Эпос начинается с гимна в честь Урука. К концовке Гильгамеш проходит полный круг. После лишений в странствиях и отказа от цивилизации он возвращается в свой город и в конечном счете постигает истину. Индивидуумы могут быть обречены на смерть, но коллективная сила человечества живет, воплощенная в построенных ими зданиях и знаниях, запечатленных на табличках из глины. Гильгамеш строит крепкие стены Урука и использует письменность (изобретенную им для города), чтобы рассказать потомкам свою историю. И стены, и эпос становятся вечными памятниками, гарантирующими ему бессмертие, которого он так страстно искал в диких местах.

И пусть он дошел до края мира, магнетическая сила Урука притянула его обратно: город стал силой, контролирующей судьбу человека. Когда эпос заканчивается, Гильгамеш гордо приглашает паромщика, доставившего его обратно от края мира:

Гильгамеш возвращается от пределов Вселенной, чтобы напомнить гражданам Урука, что их город – дар богов, самое прекрасное, что есть в этом мире. Квест в итоге приводит к тому, что у героя возрождается вера в городскую жизнь.

Шумерские божества не укрывались в источниках, в лесах или облаках, они населяли сердце реального города вроде Урука. Сами шумеры были избранным народом: вместе с богами они жили в быстро развивающихся городах, в то время как остальное человечество продолжало кочевую жизнь или оседало в маленьких деревнях. Несмотря на все напряжение городской жизни, горожане наслаждались благословением богов – письменностью, полезными технологиями, изобилием пива и экзотической пищи, предметами роскоши и впечатляющими образцами искусства.

Для шумеров город и человечество были созданы одновременно, в тот момент, когда родился мир. Не было никакого Эдема – город для них являлся раем, а вовсе не наказанием, защитой против непредсказуемости природы и дикости других людей. Подобная вера в божественное происхождение городов обеспечила урбанистической цивилизации этого народа по-настоящему примечательную долговечность[30].

Во всех регионах, где зарождалась урбанизация, города планировались как способ облегчить жизнь, упорядочить ее, привести в соответствие с энергиями Вселенной. Первые китайские города были выстроены в форме квадратов, поделенных на девять меньших квадратов, а улицы были ориентированы по сторонам света с помощью компаса; и все это отражало геометрию небес. В городах, как и на небе, божественная энергия ци излучалась из центра и распространялась к периферии. Этот шаблон использовали в Китае начиная со II или I тысячелетия до н. э. вплоть до 1949 года, когда была провозглашена Китайская Народная Республика. Города майя могли похвастаться улицами, намеченными по точкам равноденствия – благодаря повторению звездных паттернов это позволяло запрячь благие силы Вселенной. И это вовсе не были священные поселения: точно так же, как в городах Месопотамии, смертные там прямо контактировали с богами. Импульс сконструировать упорядоченное подобие небес – организованную структуру, способную приручить первобытные силы хаоса, – частично объясняет, почему люди в разных частях мира независимо друг от друга начали создавать сначала крупные поселения, а потом города.

Города велики и безличны, они отчуждают и отделяют. Они основаны на кооперации тысяч (а позднее и миллионов) незнакомых людей; плотность и давление внутри принуждают нас до предела использовать умение выносить незнакомцев. Города уязвимы перед лицом голода, болезней и войны. Им требуются жестокие формы принуждения для возведения стен и храмов или же для того, чтобы создавать и поддерживать оросительные системы. Если учесть все это, города нежизнеспособны, обречены.

Но они, несомненно, живут. История Урука, причины появления первых городов указывают направление, в котором можно искать ответ на вопрос – почему так. Городская цивилизация Месопотамии, начавшаяся с Урука, просуществовала 4000 лет, пережила войны, экологические катастрофы и экономические кризисы; она видела подъем и падение многочисленных империй и царств, и надолго пережила эти могучие образования. Подобная цивилизация в куда меньшей степени полагалась на прочность своих зданий, чем на стойкость идеологии. Жить в городе – тяжелая работа, и выглядит такая жизнь неестественной. Легенда о Гильгамеше была одной из историй, которую рассказывали горожане из поколения в поколение, чтобы напомнить себе о могуществе и потенциале городов. Городская жизнь – стиль жизни, недоступный большей части человечества, – был божественной привилегией, а не проклятием.

Город с большими потребностями и скудными ресурсами должен быть рентабельным. На протяжении так называемой эпохи Урука (IV тысячелетие до н. э.) артефакты из этого города стали общими по всей Месопотамии, Анатолии, в Иране и Сирии, и даже в такой дали, как Пакистан. Город торговал дорогими предметами роскоши, которые изготавливали его умелые ремесленники. Но он также экспортировал и обычные предметы первой необходимости. Благодаря численности населения и быстрой адаптации новых технологий Урук оказался в состоянии производить вещи в невиданном ранее объеме – это было первое в истории массовое производство.

Большое количество рвов и ям, найденных в Уруке, говорит о крупномасштабной выплавке меди; в плавильне работало до сорока человек. Горожанки пряли шерсть, изготавливали ткани с помощью горизонтального ткацкого станка, который обеспечивал достаточно высокую производительность. В сообществе гончаров Урука появились две критически важные инновации: месопотамская круглая печь и быстрый гончарный круг. Печь обеспечивала более высокую температуру обжига и одновременно защищала изделия от языков пламени. До гончарного круга приходилось использовать поворотную плиту, каменный диск на низком основании, приводимый в движение рукой. В эпоху Урука маховое колесо приводилось в движение рычагом или ногой, ну а колесо осью соединялось с верхним рабочим кругом, на который и помещали глину. Подобная технология позволила жителям города делать горшки быстрее и лучшего качества. Горожане производили изящную тонкостенную посуду, насыщая рынок предметами роскоши. Но в то же время изготавливалось большое количество самых обычных горшков, а огромные сосуды для хранения делали возможным экспорт сыпучих материалов.

Быстрая серия изобретений и усовершенствований стала возможной после того, как люди собрались вместе и начали конкурировать. Инновация вела к инновации. Высокая температура в горшечных печах позволила начать эксперименты в металлургии и даже в химии. Месопотамские лодочники оказались первыми, кто использовал парус. Примечательный, но идущий вразрез с обычной логикой факт – изобретение города случилось раньше, чем изобретение колеса. По всей вероятности, город создал потребность и обеспечил коллективный умственный потенциал, сделавший возможной комбинацию «колесо – ось». В Уруке были обученные плотники, имелись медные инструменты, позволявшие изготавливать идеально круглые объекты и прямые оси. А жителям города требовалось перевозить большое количество горшков, чтобы менять на полезные материалы и привозить эти материалы к себе.

Технологическая информация распространялась на огромные расстояния: например, колеса от грузовых повозок находят на Украине, в Польше, на Кавказе и в Словакии, и, несомненно, в урбанистическом центре того времени – Юго-Западной Азии. В сущности, нет ничего удивительного в том, что в IV тысячелетии до н. э. наблюдался настоящий технологический взрыв, следствием которого стало широкое распространение идей по тогдашнему миру. Каналами, по которым текли идеи, были торговые пути, тянувшиеся по всем сторонам света. Купцы из Урука основывали торговые поселения там, где хранили и продавали товары. Они привносили в мир не только сладкий аромат благосостояния, но и радикальные мысли по поводу того, как можно жить.

Прорыв Урука стимулировал множество подражателей, решивших вскочить на быстрый поезд урбанизации. К северо-западу от Урука существовали городки разного размера: Иерихон, Чатал-Гуюк и Тель-Брак – лучшие примеры довольно крупных поселений. Но Урук был чем-то всецело иным. Во многих местах Ирака, Ирана, Турции и Сирии археологи находят храмы и общественные здания, построенные по урукской модели и с помощью материалов, впервые появившихся в Уруке. На плодородных равнинах Южной Месопотамии многие новые города начались с пустого места, и некоторые из них со временем стали соперниками Урука и превзошли его – Ур, Киш, Ниппур, Умма, Лагаш и Шуруппак. Если Урук был экспериментом, в котором проверялось, как люди могут жить и процветать вместе, то этот эксперимент дал привлекательные результаты. Люди перенимали религиозную идеологию Урука, пищевые привычки и социальную структуру. Подобно громадному колосу, Урук рассыпал семена своей культуры на большом расстоянии. Он был материнским городом, исходным метрополисом нашего мира[31].

Дальше рассказ пойдет не об одном городе, но о целой сети соединенных между собой городов, имеющих общую культуру и систему торговли. Созвездие урбанизированных поселений увеличило возможности для взаимодействия и взаимного оплодотворения идеями и технологиями. И вместе с растущей сложностью человеческой деятельности пришли достижения столь же важные, как колесо.

Свидетельства культурного влияния Урука приходят к нам в двух основных формах. Грубо изготовленные «чаши со скошенным краем» говорят о скорости, с которой их производили в огромных количествах. Выброшенные после использования, они были доисторической версией картонного стаканчика для кофе. Сделанные в Уруке, эти чаши находят повсюду в Юго-Западной Азии.

Чаши имели стандартный размер и форму, но их назначение до сих пор служит поводом для горячих споров. Достоверным кажется, что они служили религиозным нуждам: наполненные продуктами использовались для повседневных приношений богам. Жрецы могли использовать их как мерки при распределении пищи за работу в пользу храма. (Храмы находились в центре сложной, высоко ритуализированной сети распределения продуктов, в которой члены сообщества получали компенсацию согласно личному вкладу.) Однако у непритязательных чаш была и другая функция. Мера вместимости стандартной чаши называлась «сила» (sila). Сила (например, сила ячменя) стала универсальной мерой стоимости, что-то вроде валюты; в силах выражались цены – скажем, дневного труда, овцы или кувшина масла. Эта система появилась в Уруке и распространилась по региону как способ упрощения торговли. Вот вам пример другого изобретения, возникшего на щедрой почве города: деньги.

Но использование отмеренного чашами зерна в качестве средства платежа не особенно удобно. И это приводит нас ко второму артефакту Урука, который в изобилии находят там, где в древности были города: цилиндрической печати.

Изготовленные из разных материалов – известняка, мрамора, ляпис-лазури, сердолика и агата среди прочих, – эти цилиндры, дюйм в высоту, несли сложную гравировку: боги, сцены из повседневной жизни, лодки, храмы, реальные и фантастические животные. Когда их прокатывали по сырой глине, они оставляли плоский вдавленный образ. Получившиеся глиняные таблички были средствами идентификации и переносчиками информации. В новом мире дальней торговли такие таблички служили логотипами брендов для экспорта, расписками о приобретении и печатями, которые защищали груз и хранилища от несанкционированного доступа.

Отпечатки находят также в небольших глиняных контейнерах, именуемых bullae. В контейнерах хранили совсем уж маленькие таблички из обожженной глины, на которые наносили очертания какой-то вещи – сверток ткани, например, или кувшин зерна. Bullae были символами сговора по доставке того, что изображалось на табличках, или по поводу работы, которую предстояло исполнить договоренностью, зафиксированной на глине с помощью печатей сторон. В Уруке хранилищами для таких контейнеров – считай, контрактов и долговых расписок – служили храмы, бастионы финансовой безопасности столь же надежные, как Банк Англии в позднейшие времена; вера в богов и вера в финансовую систему шагали рука об руку. Несомненно, людей привлекала жизнь в городах, поскольку она позволяла физически находиться рядом с местами, где происходили и фиксировались трансакции. Когда трансакция завершалась, bullae разламывали и таблички из глины удаляли, что символизировало завершение контракта, выполнение соглашения.

Если чаши со скошенным краем дали начало деньгам в человеческом обществе, то bullae символизируют рождение финансовой системы. Но городская жизнь уже тогда стала такой сложной, что bullae было недостаточно, чтобы отслеживать все трансакции. Bullae и таблички начали нести все больше и больше информации. Сначала появился способ зафиксировать количество товара и время. Возник абстрактный код, первая система исчисления в истории. Но числа сами по себе были бесполезны. Любой товар – зерно, например, или пиво, или ткани, или металл, – который складировали и которым торговали, имел свою пиктограмму и набор чисел, обозначавших количество, трудовые затраты, выделенное количество рационов и расстояние, на которое товар перевозили. Ранние варианты таких символов – простенькие картинки, дающие представление о товаре, – колос, овца, кувшин или волнистая линия, означающая жидкость; все это изображали на сырой глине заостренной палочкой и сопровождали числом.

Но глина не очень хороша для того, чтобы на ней делать точные зарисовки, а какие-то товары или услуги трудно нарисовать в принципе, поэтому со временем рисунки эволюционировали в знаки, совсем не похожие на объекты, которые они изображали. С помощью треугольного стилуса, который использовали в Уруке, в глине выдавливали значки-клинышки, базируясь при этом на устной речи. С помощью такой продвинутой технологии писец мог передать куда больше информации, чем пиктограммами. Изобретенные в Месопотамии значки известны как клинопись – первый шаг к полноценной письменности.

Урук был не просто сокровищницей всего человечества – он был центром обработки информации. Никакое общество в истории до того момента не имело дело со столь большими объемами данных. Значки на глине были изобретены жителями города, чтобы компенсировать слабость человеческой памяти, ведь та была не в состоянии справляться с массой сведений. Тысячелетием позже автор «Эпоса о Гильгамеше» восхвалил стены и монументальные строения Урука. И сразу после гимна во славу материального города, который стал началом истории, следует такой пассаж: «Посмотри на медный ящик для табличек, открой его бронзовый замок, открой дверь к его секретам, извлеки табличку из ляпис-лазури, прочитай ее, историю этого человека Гильгамеша, прошедшего через все виды страдания»[32].

Вот они, два дара Урука миру: урбанизация и письменное слово – первое привело ко второму. Урук не был обществом, боявшимся радикальных перемен, цеплявшимся за устоявшиеся способы мышления. Письменность и математика появились из городского котла в качестве административных техник, помогающих управиться со сложностями. Одна из первых найденных табличек оказалась документом; он гласит: «29086 мер ячменя. 37 месяцев. Кушим»[33].

Здесь мы имеем количество товара и временной отрезок, на протяжении которого его распределяли или ожидали получить, и подпись бухгалтера. Все очень буднично. Однако запомните это имя: Кушим – самый первый обычный человек в истории, чье имя мы знаем. Он вовсе не жрец, не воин, не царь или поэт. Ничего столь воодушевляющего: прилежный учетчик злаков в Уруке; скорее всего, он провел всю жизнь в городе, составляя документы и считая зерно.

Кушим и его соратники были рядовыми солдатами той армии, что безжалостно напала на старые способы существования. Даже сильнее, чем архитекторы, металлурги, пивовары, ткачи и гончары растущего города, Кушим и другие бухгалтеры стремились усовершенствовать свое ремесло. В случае Кушима это означает эксперименты с первыми разновидностями письменности и математики. Он мог вести детальные записи, в которых отражалась собственность на товары и их движение; он мог составлять законные контракты и обеспечивать платежи, предсказывать урожаи, рассчитывать проценты и управляться с долгами; но Кушим не мог записать свои собственные мысли. Потребовались поколения Кушимов, каждый добавлял что-то к объему знаний и понемногу совершенствовал методы, прежде чем шифр бухгалтеров эволюционировал в полноценный текст, способный отразить эмоциональную глубину и поэтическую изощренность «Эпоса о Гильгамеше».

В сутолоке растущего города люди вроде Кушима были чем-то совершенно новым для человечества: профессиональные администраторы и бюрократы. Они управлялись с бурным потоком товаров, составляли и визировали договоры, обеспечивали платежи. Печати, принадлежавшие им, находят далеко от Урука – всюду, куда доходили его торговцы. Но они оказали на социум еще более глубокое влияние. Письменные заметки отметили переход от общества, где все друг друга знают, основанного на устной коммуникации, к более анонимному, построенному на записях и архивах.

Поколения администраторов вроде Кушима внесли вклад в построение хорошо работающей административной машины. Урук в IV тысячелетии до н. э. был настоящим рассадником новых технологий. Там родились, само собой, технологии, связанные с механическим движением, такие как ткацкий станок и колесо. Но, возможно, наиболее важными были технологии, связанные с контролем.

Письменность, математика и финансы были тесно связаны между собой, и они предназначались для элиты жрецов и управленцев. Тот, кто имел их в своем распоряжении, обладал властью. И эта власть менялась по мере того, как общество с течением столетий становилось все более сложным. Профессиональные бюрократы вроде Кушима владели узко специализированными навыками, которые можно было получить после долгого обучения. То же самое можно сказать о ювелире, об архитекторе, о художнике или мастере-горшечнике, о многих других, кто обеспечивал рост и процветание Урука. В городе, который опирался на ритуальную раздачу пищи, стало очевидным, что некоторые заслуживают большего, чем другие. Урук стал классовым обществом, и распределение произошло в соответствии с благосостоянием, умениями и гражданской властью.

И вот так впервые в человеческой истории проявила себя темная сторона урбанизации. То, что началось, возможно, как коллективное, совместное предприятие, эволюционировало в централизованное общество с высоким уровнем неравенства. Вероятнее всего не было резких перемен или захвата власти, каждое поколение основывалось на труде предыдущего, но рост эффективности был оплачен маленькими жертвами со стороны свободы и равенства. Вознаграждение за труд пищей со временем стало способом принуждения к работе и превратилось в контроль рациона. Письменные записи установили собственность, создали долги и зафиксировали обязательства. Если вы работали мускулами, а не мозгами, то обнаруживали, что становитесь беднее и имеете статус ниже, чем специалисты и администраторы.

Городам масштаба Урука всегда требовалось больше рук для грязной работы, чем они могли произвести сами для себя с помощью деторождения. Таблички-документы называют нам еще три имени вдобавок к Кушиму: Гал-Саль, Ен-пап-кс и Суккалгир. Подобно Кушиму, они рассказывают, как быстро менялось общество в городских условиях. Ен-пап-кс и Суккалгир были рабами, принадлежавшими Гал-Салю. Принудительный труд стал обычным делом по мере того, как городу потребовалось больше мускульной силы, чтобы возводить храмы, копать каналы, вспахивать поля и просто обеспечивать, чтобы все работало. К концу IV тысячелетия до н. э. картины жизни Урука начали показывать угрожающий аспект городской жизни: съежившиеся от страха пленники, их руки скованы, за ними наблюдают вооруженные стражники.

Несчастные рабы были признаком того, что возник другой побочный продукт города: организованная война. Стены Урука были возведены в начале III тысячелетия до н. э. Они стали символом новой реальности: к этому моменту эпоха неоспоримого превосходства Урука миновала. Исчезла возможность поддерживать его систему торговой и храмовой бюрократии в более суровом мире. Семена города проросли, и Урук пожал горький урожай – на равнинах Месопотамии появились его соперники. Их появление открыло новую эру, эру конкурирующих военных технологий, армий и полководцев.

В руинах храмов Урука археологи нашли булавы, пращи и наконечники стрел. Величественное святилище Инанны было разрушено в результате войны или восстания. Месопотамия III тысячелетия до н. э. наблюдала за меняющимися лигами и альянсами между дюжиной или около того хорошо организованных городов-государств. Мир часто нарушался, когда они сражались за спорные пространства суши и воды. Одновременно все больше и больше людей стекалось под защиту города. Крепкие оборонительные стены были чертой эпохи вторжений кочевников, приходивших с гор и из степей. И в эту же эпоху родился институт царской власти.

В языке древних шумеров «лу» значит человек, а «галь» значит большой. Производная «лугаль» – Большой Человек – сначала означала лидера группы полупрофессиональных воинов, посвятивших себя защите города от кочевников и его полей от хищников, а также мести за обиды, нанесенные городами-соперниками. Постепенно власть переместилась из храма во дворец, от жрецов и бюрократов к полководцам, и титул «лугаль» стал означать наследственного правителя, царя[34].

Замечательные фрагменты скульптур, находящиеся сейчас в Лувре, открывают нам кровопролития III тысячелетия до н. э. Стела Коршунов является свидетельством битвы между городами Умма и Лагаш за спорную полосу сельскохозяйственной земли, лежавшую между сферами их влияния. Стела – плита известняка два метра в высоту, верхушка ее обточена, а на боках имеются барельефы. Они изображают царя Лагаша верхом на колеснице, с копьем в руке, ведущего в бой отряд тяжеловооруженных людей. Воины маршируют по телам повергнутых; коршуны парят в вышине, в их клювах головы убитых врагов. Вот они, достижения городской жизни III тысячелетия до н. э.: колесо используется в качестве технологии войны, организованные армии сходятся в битвах; письменность и искусство служат государственной пропаганде.

Задолго до появления государств, империй или царей существовали большие города. Базовый строительный блок политической организации, город способствовал рождению религии и бюрократии, ну а те организовали людей в корпоративное единство; в свою очередь цари и армии понадобились, чтобы защитить это единство и сохранить власть. Любовь к городу, гордость за его достижения и страх перед чужаками пробудили коллективное чувство идентичности, которое со временем охватит обширные территории и целые империи. Чтобы письменность эволюционировала от знаковой системы, отражавшей трансакции, до полноценного языка, понадобилось несколько столетий. Первые литературные труды Месопотамии датируются III тысячелетием до н. э., это эпос, прославляющий царей, города и их богов. «Эпос о Гильгамеше» постоянно называет дом героя «Урук огражденный», говорит об убежище, месте безопасности во враждебном мире, находящимся под неусыпным взором пастуха-царя[35]. Если племенной инстинкт человека побуждал его искать защиты и солидарности у небольшой группы родичей, то город, находящийся под угрозой войны, но и куда более надежно защищенный, усиливал это чувство многократно. Город представлял себя как огромную семью, безопасное (относительно) место и новую разновидность родства. «Эпос о Гильгамеше» написан как прославление города – обиталища могучих царей и могущественных богов, основы для единства. Города, подобно государствам, родившимся из городов, нуждались в подобных мифах, чтобы объединять население в некое суперплемя.

Но в бесконечной схватке за превосходство первое место не находится в одних руках долго; города восстают против того, кто их покорил, и место прежнего владыки занимает другой город-государство. В 2296 году до н. э. Лугальзагеси, царь Уммы, завоевал Киш, Ур и Урук, он также покорил и многие другие города-государства. Учитывая святость Урука и его древнее наследие, Лугальзагеси избрал это место столицей, снова вернув ему статус метрополии. Отсюда он правил большей частью Месопотамии как единым государством. Но затем Лугальзагеси встретился с вызовом со стороны нового города под названием Аккад и его харизматичного самопровозглашенного правителя Саргона. Тот осадил Урук, сокрушил его стены и заключил Лугальзагеси в темницу. Затем Саргон отправился дальше, чтобы покорить Ур, Лагаш и Умму.

Аккадская империя Саргона – первая в истории – родилась из зрелой и древней цивилизации шумеров; это было проявление силы, которая почти две тысячи лет копилась за городскими стенами. Центр государства находился в блистающем Аккаде – первом городе, целенаправленно возведенном в качестве столицы; его территория раскинулась от Персидского залива до Средиземного моря.

Аккад выглядел подобно многим другим имперским метрополисам на протяжении тысячелетий: город монументальной архитектуры, невероятного богатства, где смешались тысячи народов. История древней Месопотамии знала Аккад как нечто вроде легендарного Камелота, а имя Саргон стало архетипом могущественного и справедливого правителя. Под властью его потомков Аккадская империя процветала почти два столетия.

Почему она рухнула – до сих пор не ясно, по этому поводу историки яростно спорят. По всей видимости, невероятная засуха 4200 лет назад по меньшей степени частично ответственна за то, что случилось. Уменьшение осадков в горах привело к сужению Евфрата и Тигра, а это в свою очередь привело к катастрофе для ирригационного земледелия, которое поддерживало городскую жизнь. Воинственные племена, известные как гутии, устремились вниз с гор Загроса, точно алчущие волки, учуявшие слабую, но жирную добычу.

«Кто был царем? Кто не был царем?» – одиноко вопрошают нас записи той эпохи. Вторжение гутиев открыло период хаоса, торговля увяла, города перестали функционировать. «В первый раз с того времени, когда были основаны и построены города, обширные поля не приносили зерна, углубленные пруды не давали рыбы, орошенные сады не рожали ни сока, ни вина». Аккад был оккупирован и разрушен, все следы его могущества стерты с лица земли[36].

Города – изумительно стойкие образования; крушение Аккадской империи стало катастрофой для одних, но открыло славные возможности другим. Гутии вовсе не правили Месопотамией – они десятилетиями опустошали сельскую местность. Оставшиеся угли цивилизации тлели за стенами нескольких городов, которые хотя и уменьшились в размерах, но сохранили независимость. В конечном счете Ур возглавил новое региональное царство. Разбогатевший на дальней морской торговле с Индией и прочими землями, этот город воплотил свою мощь в огромном зиккурате, храме в виде уступчатой башни, который стал отличительной чертой шумерской цивилизации.

Но едва Ур достиг высот могущества и величия, его тут же постигла судьба Аккада. На этот раз к крушению очередного городского центра приложило руки племя амореев. Кочевники с территории современной Сирии, они начали миграцию в последнем столетии III тысячелетия до н. э., сдвинувшись с места благодаря засухе, которая была вызвана изменением климата. Вторжение этого народа, «хищных людей с повадками зверя, которые не знают ни дома, ни города… которые едят сырое мясо» – так их описывали шумеры, привело к тому, что империя Ура начала понемногу таять. Увлекшись борьбой с нашествием с северо-запада, город не смог отразить нападение другого хищного племени – эламитов с территории современного Ирана[37].

Стены самого богатого и большого города на земле были проломлены варварами в 1940 году до н. э. Храмы оказались разграблены и разрушены, жилые кварталы сожжены дотла. Обитателей Ура либо угнали в рабство, либо оставили голодать посреди руин уничтоженного города. «На улицах, где недавно раздавался праздничный шум, валялись отрубленные головы. Всюду, где гуляли люди, виднелись трупы. Там, где собирались радостные толпы, тела были сложены грудами». Даже собаки покинули развалины[38].

Реальность подъема, падения, аннигиляции и восстановления городов была глубоко вплетена в психику месопотамцев. В любом случае, глиняные кирпичи быстро изнашиваются, и это значит, что даже большие строения не могут стоять долго. Помимо этого, имелись условия окружающей среды. Очень часто Евфрат или Тигр резко меняли русло, оставляя город покинутым. Годы или даже столетия спустя река возвращалась, город оживал, и в нем снова появлялись люди[39].

К 1940 году до н. э. Урук и Ур, существовавшие две тысячи лет, были старыми городами по всем стандартам (столь же старыми или старше, чем Париж и Лондон сегодня). Выдерживая раскаленные исторические потоки, штормы и невзгоды войн, подъем и падение могучих империй, вторжения варваров, массовые миграции и изменения климата, они стояли прочно. В них продолжалась жизнь. Вместо того чтобы пасть перед племенами кочевников, они абсорбировали и цивилизовали «варваров». Амореи селились в древних городах и принимали городской образ жизни, религию, мифы и знания людей, которых они покорили. Предположительно, дикие визитеры украсили Ур девятью новыми храмами и многочисленными монументами; другие города-государства перешли под управление вождей еще недавно кочевых племен. Городская цивилизация, начатая шумерами в Уруке, выжила в Месопотамии, перейдя к новым людям: амореям, ассирийцам и хеттам. Новые метрополисы Ниневия и Вавилон сохранили технологии возведения городов, мифы и религию, возникшие в Уруке и Уре.

В самом Уруке начался долгий упадок, хотя он оставался живым, священным городом удивительно долгое время. В начале нашей эры он пережил экологическую катастрофу, когда Евфрат отодвинулся прочь. К этому моменту религия, придававшая особое значение Уруку и другим городам региона, была мертва; не осталось причины длить существование города, и к 300 году он вымер. Солнце, ветер, дожди и песок принялись совместно перемалывать в пыль огромные кирпичные структуры; к 700 году таинственные руины оказались покинуты, почти через пять тысячелетий после того, как Урук начал подниматься из болот к величию.

Лишенные орошения обширные пшеничные поля оказались проглочены пустыней. Когда город обнаружили заново в 1849 году, он был похоронен под дюнами, и археологам было трудно поверить, что величественная городская цивилизация могла процветать так долго в добиблейские времена в столь враждебной внешней среде. С того времени забытые города на территории Ирака открыли и все еще открывают нам свои секреты, рассказывая о давно умерших цивилизациях, об истоках урбанизации всего человечества.

Урук и другие города Месопотамии продолжают говорить с нами, и очень громко. Призраки некогда богатых центров, опустевших после изменений климата и экономического упадка, они напоминают нам об окончательной судьбе всех мегаполисов. Их долгая история – одно из самых удивительных открытий, невероятное достижение, основанное на жажде власти и устойчивости сложных обществ.

Рассказ о них – прекрасная увертюра для того, что последует далее.

«Горе городу кровей! – восклицает Книга пророка Наума, – весь он полон обмана и убийства; не прекращается в нем грабительство. Слышны хлопанье бича и стук крутящихся колес, ржание коня и грохот скачущей колесницы. Несется конница, сверкает меч, и блестят копья; убитых множество и груды трупов: нет конца трупам, спотыкаются о трупы их»[40]. В Библии рай – это сад, если же верить Ветхому Завету, то город родился из греха и непокорности. Изгнанный в дикие места после убийства брата Каин, рассказывают, возвел первый город и назвал его Енох (в честь сына), как убежище, чтобы скрыться от божественного проклятия. Восстание и города очень тесно связаны в Библии. Нимрод стал тираном бронзового века, поскольку он успешно отвратил людей от Господа с помощью городов. Предполагалось, что он построил эти неугодные Богу поселения в Месопотамии, включая Эрех (Урук), Аккад и Вавилон.

В библейской Книге Бытия города – символ предельной человеческой гордыни. Господь повелел людям размножаться и заселять землю, но против его указаний люди начали скапливаться в городах, наполняя их символами низменного высокомерия: «И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли»[41]. Когда Господь сошел посмотреть, что у них получилось, он разрушил город и смешал языки, «так, чтобы один не понимал речи другого». И оттуда, из Вавилона, «рассеял их Господь по всей земле»[42]. Сам город стал символом испорченности и разобщенности.

Ветхий Завет служит отличным историческим свидетельством: большие города II и I тысячелетия до н. э. были обителями алчности и насилия, противоположностью пасторальной идиллии и доброй жизни. Подобное воззрение на города сохранилось до нашего времени. В западной культуре существует глубокое течение антиурбанизма. Почти как пророк из Ветхого Завета, Жан-Жак Руссо, смотрящий на город с отвращением, писал, что город «полон коварства, праздных людей без религии или принципов, чье воображение, испорченное леностью и пассивностью, любовью к удовольствиям и большими потребностями, посещается только монстрами и способно породить лишь преступления»[43].

По мере того как города росли и в них один слой человеческой активности накладывался на другой, они все более воспринимались как одряхлевшие и слабые. Писатель, наблюдавший за Парижем в 1830-х, говорил: «Исполинский сатанинский танец, среди которого мужчины и женщины бросаются вместе то одним путем, то другим, толпятся как муравьи, ноги их в грязи, дыхание отравляет воздух, пытаются идти по загроможденным улицам и общественным местам». Убожество города производило убогих людей, изуродованных ментально и физически[44].

В 1950-х американский этолог и психолог Джон Кэлхун строил «крысиные города», где грызунов принуждали жить в тесноте, в некоем подобии городских условий. Со временем «крысиная утопия» превращалась в «преисподнюю». Крысы женского пола кусали детенышей и оставляли их без заботы. Молодые крысы становились злобными «малолетними преступниками», их отвергали как «изгоев» и «отбросы общества». Извлекая преимущество из локального хаоса, доминирующие особи становились «авторитетами». Насыщенная жизнь города делала многих крыс гиперсексуальными, пансексуальными или гомосексуальными.

Крысы чувствовали себя хорошо в «городе», но он извращал их поведение, поскольку эволюция крыс не подготовила их к жизни столь тесными скоплениями в хаотически застроенной среде. Современный мегаполис, по выводам некоторых исследователей, оказывает такое же патологическое влияние и на людей. Эксперименты указали на наступающую эпоху полного социального разложения в городах.

Крыса – символ городской жизни, и неслучайно множащиеся массы асоциальных элементов, жителей темных закоулков города, сравнивают с крысами: пойманные в ловушку переполненного мегаполиса, отделенные от природы, они часто становились угрозой всему общественному порядку. И почти в каждую эпоху существовала вера в то, что хаотический, нераспланированный, самоорганизованный город можно улучшить, если его разрушить до основания и построить заново в соответствии с некими научными или философскими принципами: планируйте город должным образом, и в нем будут жить куда лучшие люди. Хотя литература и кино полны кошмарных видений антиутопических метрополисов, совершенство так же предстает перед нами в виде города, технология и архитектура которого избавлены от того беспорядка, который не позволяет нам развиваться. Подобный дуализм образов прослеживается на протяжении всей истории[45].

Библия, столь враждебная к реальным городам, изображает идеальный город, Новый Иерусалим, очищенный от человеческих грехов и наполненный истинным поклонением Богу. Если Библия начинается в саду, то заканчивается она в небесном городе. Платон и Томас Мор по философским причинам создавали образ идеального города. Леонардо да Винчи спроектировал функциональный, гигиеничный город, реагируя на опустошающие эпидемии, атаковавшие Милан XV столетия. Изображенная Джованни Каналетто Венеция – акме городской цивилизации во всей помпезности, утопия, представление того, каким город должен быть: ошеломляющий с архитектурной точки зрения, но очень живой, лишенный мрачности и убожества.

Планируйте город правильно, и вы получите улучшенную версию горожан. Сэр Кристофер Рен желал уничтожить запутанные улочки средневекового Лондона и создать город с широкими бульварами и прямыми улицами, облегчающими движение и коммерческую активность, выражающими современную рациональность. Швейцарский архитектор Ле Корбюзье мечтал стереть с лица земли исторические ограничения, мешавшие городам развиваться, заменить их рационально спланированной, геометрически правильной городской средой. «Наш мир, подобно склепу, завален обломками прежних эпох», – говорил он. Английский общественный реформатор сэр Эбенизер Говард хотел разломать загрязненный, индустриальный, портящий душу мегаполис и создать пригородные поселки с населением не более тридцати тысяч с распланированной промышленностью, приятными коттеджами и изобилием зелени. «Город и деревню нужно поженить, – заявлял он, – и из этого радостного союза родится новая надежда, новая жизнь, новая цивилизация»[46].

История усыпана утопическими замыслами избавиться от беспорядочного города и заменить его задуманным по науке собратом. У Ле Корбюзье никогда не было шанса уничтожить Париж или Нью-Йорк и начать снова. Но эксперименты современной архитектуры – башни высоток в парках – изменили лицо городов по всему миру, и изменили жизнь горожан после Второй мировой войны.

Идея улучшения человеческого характера посредством утопического урбанизма была названа «спасением с помощью кирпичей». Хотя она принимает разные формы, городское планирование сверху вниз очаровывает каждую эпоху. Но, увы, успеха такие замыслы почти никогда не приносили, и во многих случаях продуманные планы вносили масштабный хаос в городскую жизнь, поэтому история не дает оснований для надежды. Но что, если существовала городская цивилизация, с самого начала свободная от пороков и грехов других городских обществ? Археологи обнаруживали – и до сих пор находят – остатки как минимум одной такой культуры.

На территории свыше миллиона квадратных километров в современных Пакистане, Афганистане и Индии были открыты более 1500 поселений. Продвинутые города и поселки располагались в стратегически важных местах на торговых маршрутах; они служили домом пяти миллионам человек, а центрами были пять главных метрополисов: Хараппа, Мохенджо-Даро, Ракхигархи, Дхолавира и Лотхал, все с населением в десятки тысяч. По имени первого города цивилизацию именуют Хараппской, время от времени Индской. Только в 1920-х стало ясно, насколько велики масштабы этой культуры; с того времени было найдено много всего, но наши знания все равно неполны и обрывочны[47].

Хараппцы добывали золото, серебро, жемчуг, раковины, олово, медь, сердолик, слоновую кость, ляпис-лазурь и многие другие ценные материалы в пределах Индийского субконтинента и Центральной Азии. Они славились сложными и красивыми ювелирными украшениями и металлическими изделиями, которые обрабатывали с выдающейся аккуратностью. Купцы из Хараппы отправлялись в Месопотамию, чтобы открывать там магазины. Цари и придворные, боги и элита таких городов, как Аккад, Урук, Ур и Лагаш, страстно желали украшений, изготовленных в мастерских долины Инда, а еще они были не прочь получить оттуда диковинных животных, ткани и изящную посуду из глины. Процветание месопотамских городов-государств совпало с периодом быстрого строительства городов в долине Инда, который начался около 2600 года до н. э. Торговцы Хараппы определенно привозили домой рассказы о фантастических городах, в изобилии выросших на берегах Тигра и Евфрата. Урбанизация стала тем, что можно заимствовать. Города вроде Хараппы и Мохенджо-Даро возникли, чтобы удовлетворить потребность в роскоши со стороны развитых обществ Междуречья[48].

Но искатели приключений, пересекшие океан, ходившие по улицам Урука и Ура, привезли домой замысел, а не образец. Хараппцы жили в постоянных поселениях с хорошо построенными домами и наслаждались разнообразием дикой и культивированной пищи. Речная система Инда, подобно системам Тигра и Евфрата, Хуанхэ, Нигера и Нила, производила значительный излишек зерна. У ее обитателей имелись продвинутые технологии, письменность и ремесленная специализация. Но самым важным было то, что раскинувшееся на огромной территории общество объединяла система верований, регулировавшая общественные отношения. Если даже хараппцы позаимствовали идею городов из рассказов тех, кто побывал в Месопотамии, первые города Индии были целиком и полностью плодом местной культуры и изобретательности. Во многом они превосходили поселения той же эпохи в Китае, Междуречье и Египте. Археологи пришли к заключению, что в Мохенджо-Даро могло обитать до ста тысяч человек, что делало его крупнейшим городом бронзового века и самым технологически инновационным местом на Земле в ту эпоху[49].

Но по разительному контрасту с другими крупнейшими цивилизациями бронзового века города Хараппы не имели дворцов или храмов, никаких величественных зиккуратов или пирамид; само собой, нет признаков того, что существовали цари или жрецы. Большие общественные здания имелись, но они были скромными, без монументальности, и несли совершенно гражданские функции: хранилища для зерна, склады, залы для собраний, бани, рынки, сады и доки. По всей видимости, не было рабства, и вряд ли существовало сильное общественное расслоение: городские дома не демонстрируют разнообразия в размере и убранстве.

В то время как города-государства Месопотамии очень быстро скатились к череде бесконечных братоубийственных конфликтов, к полноценному разрушению конкурентов и строительству империй, их современники из долины Инда не могут похвастаться оружием, кроме охотничьего. Не было найдено изображений воинского снаряжения, и археологические следы не говорят нам о битвах. Схожим образом нет никаких признаков правителей или сложной, развитой бюрократии.

Города Хараппы сильно опередили свое время в том, что касается инфраструктуры и гражданского строительства. Главные города были подняты над уровнем наводнений с помощью колоссальных платформ из кирпичей; на создание той, что в Мохенджо-Даро, по оценкам, ушло четыре миллиона рабочих часов. Основные магистрали, пересекающиеся под прямыми углами, образовывали паттерн шахматной доски, ориентированный по сторонам света. Они делили города на жилые кварталы, где имелись более узкие улицы и многоэтажные строения. Стандартизация простиралась от плана улиц до размера и вида домов, и даже до размера кирпичей. Имелись также общественные мусорные баки. Но самой примечательной чертой градостроительства Индской цивилизации, вершиной ее славы, была система канализации.

Забудьте о величественных строениях, что вздымались над крышами простых домов. Самый важный аспект Мохенджо-Даро лежал ниже уровня улиц. Мало что символизирует уровень развития общества, чем та серьезность, с которой город управляется с дневным тоннажем человеческих фекалий. Строители городов в долине Инда рассматривали эту проблему в первую очередь. В каждом доме имелся смывной туалет, и это в III тысячелетии до н. э., хотя того же самого нельзя сказать о некоторых районах Пакистана сегодня, через четыре тысячи лет. Того же нельзя было сказать и об индустриальном мегаполисе XIX века в Европе: у обитателей трущоб в Манчестере в 1850-х был один общий туалет на сотню человек. Только в середине того же столетия два самых могучих города мира, Лондон и Париж, начали заниматься санитарией в приемлемом масштабе. В Хараппе и Мохенджо-Даро смывные воды из домашних туалетов через терракотовые трубы попадали в трубы большего размера под улицами, ну а те приводили к коллекторам под главными проспектами. Они были сделаны под уклоном, чтобы гравитация вытягивала жидкие отбросы за пределы городских стен. Туда же сливалась грязная вода из комнат для омовения, которые имелись в каждом доме.

Чистота не следовала за благочестием, она и была благочестием. Сила воды, ее способность очищать душу была центральным пунктом религиозной системы. Обитатели Мохенджо-Даро и других городов наслаждались душем, который устраивался в специальном водонепроницаемом помещении. В центре этого метрополиса лежал бассейн, он имел размеры 12 метров на 7 и был 2,4 метра в глубину, первый в своем роде на Земле; вероятнее всего, он служил в качестве общественного места для омовений. Города не имели храмов. Скорее сам город – или его инфраструктура из цистерн, колодцев, дренажных труб и бань – составлял храм воды.

Новые свидетельства говорят, что урбанизация Хараппы определялась серией адаптаций к изменениям климата. Когда города на Инде переживали расцвет между 2500–1900 годами до н. э., окружающая среда все время оставалась непредсказуемой: реки перемещались, уровень осадков изменялся. Поэтому поиск новых способов получать и хранить воду, а также поиск новых злаков для введения в рацион стали ключевой чертой урбанизации этого региона. Города были спроектированы так, чтобы сопротивляться окружающей среде, которая становилась все более сухой и жаркой[50].

В городе Дхолавира, находящемся во враждебной пустыне, была разработана продвинутая система сохранения воды. Сеть дамб направляла излишек воды от ежегодных муссонных наводнений в шестнадцать прямоугольных, выложенных камнем резервуаров. Там вода оставалась во время долгих сухих месяцев, и акведуки доставляли ее в город или на поля для орошения. Муссонная дождевая вода также собиралась в цистерны на возвышенности, откуда гравитация позволяла опускать ее на уровень улиц по мере необходимости. В Мохенджо-Даро были вырыты по меньшей мере 700 колодцев, чтобы получить доступ к грунтовым водам. Когда их обнаружили совсем недавно, выяснилось, что они в отличном состоянии[51].

Сложную систему водопользования необходимо было поддерживать ценой жизни и смерти. Города были построены на основе заранее спроектированной гидравлической системы; но в терминах идеологии они покоились на основе священного уважения к воде и отвращения к загрязнению. Торговые успехи в комбинации с продвинутым гражданским строительством, без сомнения, сыграли важную роль в создании мирного, равноправного общества.

Месопотамские города – сколь бы они ни были впечатляющими – не могли похвастаться столь мудрым планированием, им не хватало водопровода и централизованной канализационной системы. Только римляне – через две тысячи лет после расцвета Хараппы, – смогли превзойти эту цивилизацию по уровню градостроительства.

В городах Хараппы было полно детей, поскольку археологи находили множество игрушек. В своем рационе хараппцы использовали разнообразные продукты и приправы, включая чеснок, имбирь и куркуму. Обследования скелетов показали, что разные люди этого общества питались одинаково хорошо; ничего удивительного, что ожидаемая продолжительность жизни была высокой. Одежда тоже была достаточно качественной: самые древние пряди хлопка происходят из этих городов[52].

Мохенджо-Даро и Хараппа предлагали фантастически высокий стандарт жизни не только в терминах своего времени, но и вообще на все времена. Кого бы не привлекли упорядоченность и чистота такого общества? Возможно, эта цивилизация на самом деле и есть забытая утопия, пропущенный поворотный пункт в нашем путешествии по дороге урбанизации. Может быть, Эдемский сад был на самом деле городом, местом, где наши потребности удовлетворялись, а наша безопасность была обеспечена не самой большой ценой.

Города в долине Инда были покинуты около 1900 года до н. э. Нет признаков какой-либо катастрофы, вторжения чужаков или эпидемии. Обитатели по собственной воле ушли из поселений, и этот шаг к деурбанизации оказался столь же мирным и утопическим, как сама урбанизация. Муссоны начали слабеть, сдвигаясь на восток, огромные мегаполисы, которым требовалось много зерна и много воды, не могли существовать в новом климате. Вместо того чтобы сражаться за жизнь и уменьшающиеся ресурсы, население городов распределилось на маленькие сельские общины, одновременно началась миграция в сторону долины Ганга. Лишенная кислорода городской жизни, письменность вышла из употребления. Сами города исчезли в песках надвигающейся пустыни, которая похоронила секреты на многие века.

Таинственная цивилизация Хараппы продолжает интриговать нас. Новые открытия среди руин преподносятся СМИ как сенсации. Это образец технологически продвинутого, мирного общества. И есть хорошая причина для оживления интереса к этой очевидной утопии. В наше время стремление построить Новый Иерусалим, идеальный город, который позволит решить если не все, то хотя бы часть проблем, очень сильно. «Больше не научная фантастика: совершенный город в процессе строительства» – гласит один из заголовков недавнего времени. Хараппская цивилизация сдержала свое слово: если ты строишь все правильно с самого начала, то твой город становится местом, которое выявляет лучшее в людях и позволяет его жителям процветать. Обитатели долины Инда, по всей видимости, решили загадку, над которой бились Леонардо, Говард и Ле Корбюзье. Но никуда не делась вера в то, что наши современные технологии смогут восстановить дух Мохенджо-Даро. Если хараппцы строили свои города, базируясь на уважении к воде, то мы возводим наши, исходя из веры в цифровое будущее[53].

Вообразите мегаполис с плотностью населения и ландшафтом Манхэттена, но в скромном, доступном для пешеходов масштабе Бостона. Представьте, что он пересечен каналами вроде венецианских и обилен зелеными парками. Усаженные деревьями бульвары в парижском стиле не забиты автомашинами, они полны уличной жизнью и творческой красотой Сохо. Вам не требуется автомобиль, вы можете всюду добраться с помощью ног – на работу или в школу. Не нужны мусорные грузовики или машины доставки: мусор затягивает в пневматические трубы и сортируется для переработки, дроны и лодки способны привезти все, что вам требуется. Человеческие фекалии превращаются в биомассу, из которой извлекается энергия для города.

Миллионы сенсоров и камер наблюдения находятся повсюду в этом зеленом технологическом раю – от частных домов до офисов, улиц и водяных труб. Они в реальном времени передают данные о том, как функционирует мегаполис, на управляющий им компьютер. Высоко, в одном из небоскребов, в контрольной комнате с множеством экранов не дремлет вахта из тех, кто присматривает за городом. Загрузите специальное приложение на свой смартфон, и вы станете мерцающей точкой на экране, которая движется по улицам, и параметры вашего перемещения будут зафиксированы, чтобы обеспечить данные о том, как город должен развиваться. Подобное именуют «всеприсутствующим городом»: сенсоры – его нервные окончания, а компьютер – мозг. Операционная система мониторит использование энергии и воды, автоматически предотвращает пустые траты, отключая свет, кондиционирование воздуха и бытовые приборы. Вся вода, которую нельзя использовать снова, используется для орошения зелени. Даже информация о текущем кране немедленно передается центральному компьютеру. Авария, преступление или пожар фиксируются, и экстренные службы вызываются без участия человека. Этот город не столь умен, сколь чувствителен.

В настоящий момент это, конечно, научная фантастика. Но подобный утопический (или антиутопический, кому как) город уже существует, по крайней мере, если верить его пиар-материалам и защитникам. И он существует в стране, которая известна как благодаря резкому экономическому росту, так и обилию бездушных мегаполисов с рядами одинаковых кварталов. Сонгдо в Южной Корее был возведен с нуля со всеми изложенными выше параметрами, на земле, отвоеванной у Желтого моря, и все это обошлось в 35 миллиардов долларов. Он был назван «технологической утопией» XXI века, он является жилым и рекламируется как попытка решить проблемы перенаселенных метрополисов Азии. Планируется, что население Сонгдо достигнет 600 тысяч (когда пишутся эти строки, оно чуть более 100 тысяч[54]); жителей заманивают высокими стандартами жизни. Но более важно, что это одновременно лаборатория и урбанистическая витрина, образец чистого, экологичного, безопасного и надежного будущего, которое может себе приобрести и весь остальной мир. Сонгдо был спроектирован так, что его можно повторить где угодно. Многие градостроители, занимающиеся созданием новых городов или попытками спасти старые, отправляются в Сонгдо. Вы можете купить операционную систему для мегаполиса в готовом виде примерно за 10 миллиардов долларов[55].

Городская утопия – определенно некое противоречие в терминах. Идеализированный город вроде Хараппы или Сонгдо может удовлетворить некоторые из наших потребностей, но он не затрагивает многие другие. Несомненно, нам не всегда нужно, чтобы город делал нас лучшими людьми, выставлял нас на всеобщее обозрение. Часто как раз требуется противоположное; некоторые могут сказать, что самая цель существования городов – давать анонимность, обеспечивать мистическую атмосферу лабиринта, то есть уникальную разновидность свободы. В XVI веке посетитель Венеции, мегаполиса с населением более 100 тысяч, указывал «Ни один из обитателей не замечает дел другого… не лезет в жизнь другого… Никто не спросит тебя, почему ты не пошел в церковь… Если ты женат или не женат, никто не будет спрашивать почему… Превыше же всего остального, если ты частным образом не оскорбишь другого, никто не будет оскорблять тебя»[56].

Города часто предлагают нам нечто, апеллирующее к базовым человеческим побуждениям, к жажде материального благосостояния, наслаждений и секса. Это часть их привлекательности и основа власти над нами. Гринвич-виллидж в Нью-Йорке, Монмартр в Париже, Тендерлойн в Сан-Франциско, беспутный Шанхай или Берлин между войнами, современные Амстердам, Бангкок и сам Город грехов – Лас-Вегас обеспечивали или до сих пор обеспечивают возможность уйти от условностей морали, ту самую, которую мы ищем в мегаполисах.

Анонимная жизнь в городе ассоциируется с недозволенными видами деятельности, которые стали доступны в Лондоне начала XVIII века, той эпохи, когда этот город жестко ассоциировался с эротикой. Коммерческие маскарады и карнавалы стали тогда невероятно популярными. Социальная иерархия, разделение между классами, общественная мораль и ограничения разрушались, когда тысячи людей, чьи лица были скрыты масками, сливались в единую толпу. Кто был кем? «Я обнаружил, что природа перевернулась вверх тормашками, – писал один журналист. – Женщины стали мужчинами, мужчины – женщинами, детьми на помочах в семь футов длиной, светские люди стали клоунами, ночные бабочки – святыми, люди первого класса – животными или птицами, богами или богинями»[57].

Для тех, кто беспокоился, что города извращают человеческую натуру и переворачивают мораль с ног на голову, такой маскарад был живой метафорой и ночным кошмаром, в котором сдвигаются идентичности, разрушается то, что определяет городскую жизнь. Город тем самым воплощал смущение, материализм, избыточность и порок Вавилона, Города грехов, прославленного на весь древний мир. Вавилон, место строительства башни, создатели которой были наказаны Господом с помощью смешения языков за попытку достичь небес, стал непостижимо огромным городом, космополитическим центром с роскошными зданиями, которые символизировали грубую имперскую силу, но с сакрализацией чувственности. «Город подобен городу великому!» – изумляется Иоанн Богослов[58], перечисляя список того, что здесь продают: золото, серебро, драгоценные камни, жемчуг, тонкие ткани, шелк, слоновую кость, мрамор, благовония, вино, масло, муку, скот, повозки и рабов. Предлагались также на продажу «души людские».

Грехи Вавилона, как гласит тот же источник, «дошли до неба», и главным среди них был недозволенный секс и «богопротивное вожделение», точно так же, как и в других отвратительных борделях вроде Ниневии, Содома и Гоморры. Одним из божеств Вавилона была Иштар, богиня-развратница, богиня любви, готовая развлекаться со «своим народом, танцующими и поющими девицами, храмовыми проститутками и куртизанками». Геродот пересказывает скабрезные истории о храмовой проституции. Если верить его тексту, то юные женщины Вавилона теряли девственность, продавая свои тела на улице. Девушке приходилось сидеть рядом с храмом Иштар до тех пор, пока мужчина не бросал серебряную монету ей в подол, обретая тем самым право на секс с ней. После того как соитие совершалось, она получала возможность вернуться домой. «Высокие, привлекательные женщины быстро приходили обратно к родному очагу, но уродливым приходилось ждать долго… некоторые сидели там по три-четыре года». Неканоническая библейская книга пророка Варуха зафиксировала сцену, произошедшую рядом с храмом[59]. Проститутки, занимавшиеся своим ремеслом постоянно (а не священные жертвы, описанные Геродотом), ждали на улице, опоясанные тростниковым поясом. «И когда какая-либо из них, увлеченная проходящим, переспит с ним, – попрекает своей подруге, что та не удостоена того же, как она, и что перевязь ее не разорвана»[60].

Вавилон никогда не избавился от этой сомнительной репутации. Откровение Иоанна Богослова персонифицирует этот город в виде вавилонской блудницы: «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным»[61]. Если Хараппа выглядела настоящей утопией, то Вавилон смотрелся антиутопией и в свою эпоху, и выглядит такой же сейчас.

Историческое восприятие великих городов I тысячелетия до н. э. во многом опирается на Ветхий Завет. Вавилонская империя взяла Иерусалим в 588 году до н. э., и ее воины разрушили Храм Соломона. Элита Иудеи была депортирована в качестве пленников в столицу империи. Это катастрофическое событие решительно повлияло на то, как евреи воспринимали мир в целом, а не просто города. Значительная часть Ветхого Завета написана под вавилонским влиянием. Живя в качестве заложников в столице смертельного врага, огромном и разнообразном метрополисе из 250 тысяч человек, евреи заклеймили Вавилон как средоточие мирового зла и испорченности. Пророк Иеремия писал, что «Вавилон был золотою чашею в руке Господа, опьянявшею всю землю; народы пили из нее вино и безумствовали»[62]. Евангелист Иоанн добавил сексуальную нотку к схожему утверждению: «яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею»[63].

Секс и этот древний город всегда были тесно связаны. Дни славы Вавилона располагаются почти посредине того отрезка времени, который охватывает эта книга. Другими словами, основание Эриду столь же далеко отстоит от вавилонской эпохи, как она сама от нашего времени. Но несмотря на это жители Вавилона хорошо знали свою историю, знали городские традиции и практики, которые через тысячелетия соединяли их с первыми городами, Эриду и Уруком. Помните, как в «Эпосе о Гильгамеше» (любимый текст вавилонян) именно обещание сексуальных утех позволило совратить дикого человека Энкиду от невинности природы и привело его к удовольствиям Урука?

Возможно, есть нечто большее, чем просто зерно истины в истории об Энкиду в древнем эпосе. Сексуальные удовольствия и прочие телесные наслаждения могли быть компенсацией за недостатки городской жизни. Кроме всего прочего, города предложили нам новые способы радоваться жизни. Большое скопление людей с разным опытом в плотно населенной среде приводит к большому количеству изобретений, но оно также открывает многим глаза (и срывает одежды) для неслыханных ранее сексуальных практик и позволяет найти партнера со схожими вкусами.

В городах находят себе место самые разные люди, и тут куда легче найти того, с кем ты совместим; они также обеспечивают приватность и анонимность для недозволенных встреч. Приведем только один пример из многих: современные статистики обнаружили, что в 1770-х годах в Честере (Великобритания) 8 % населения моложе тридцати пяти страдали каким-либо из заболеваний, передающихся половым путем, в то время как в сельской местности показатель составлял около одного процента. Честер вовсе не был особенно порочным местом, там не было чрезмерно много проституток. Мужчины и женщины подхватывали оспу с равной частотой, что подразумевало очевидное: внебрачный секс был достаточно распространен. Схожим образом исследование 2019 года показало, что в сельской местности Бельгии и Голландии XIX века внебрачных детей было лишь 0,5 %, а в индустриальных городах тех же стран уже 6 %. Сомнительно, что городские жители более склонны к греху, чем их сельские родичи; у них просто больше возможностей (и укромных местечек) для незаконных встреч[64].

Правящим божеством в Уруке, а позже ключевой фигурой в вавилонском пантеоне была Инанна. Чувственная, соблазнительная, блистающая, она была богиней, превосходящей всех остальных. Она приносила сексуальную свободу и энергию вожделения в Урук. Никто не мог сопротивляться ее обаянию, даже прочие божества. Когда заходило солнце, ее можно было найти бродящей по городу в откровенном одеянии в поисках мужчины, которого можно извлечь из таверны. Она посещала те таверны, те места, где молодые мужчины и женщины, простые смертные, встречались для случайных сексуальных приключений. Но даже если сама богиня и не шаталась по городу, Урук все равно был известен сексуальной открытостью и большой популяцией «красивых и сладострастных женщин с роскошными кудрявыми волосами и доступных женщин вообще». Секс на городской улице был очевидно нормальным приключением после наступления темноты[65].

Ночной город как площадка для сексуальных игр не имеет более достойного хрониста, чем Джеймс Босуэлл в XVIII веке. «На дне Хеймаркета[66], – писал он в дневнике 10 мая 1763 года, – я подобрал крепкую, юную и игривую дамочку и, взяв ее под мышку, отправился к Вестминстерскому мосту, и там, в полном вооружении [то есть в презервативе], поимел ее прямо на этом благородном сооружении. Прихоть сделать это там, где Темза текла под нами, доставила мне немало удовольствия». Большей частью Босуэлл развлекался с бедными женщинами, которым он немного платил или ставил выпивку. Но так дело обстояло не всегда. Прогуливаясь по Стрэнду[67] однажды вечером, он обнаружил, что его похлопала по плечу «приятная свежая дева», дочь армейского офицера. «Я не мог удержаться и не потворствовать себе, развлекшись с ней как надо», – написал Босуэлл, вспоминая, как они отправились домой вместе, чтобы провести там ночь[68].

Случайные связи вроде тех, которые описывает Босуэлл, были чертой городов со времен Урука. Босуэлл просто стал одним из первых, кто написал о них так откровенно. Большинство городов могли похвастаться кварталом «красным фонарей» того или иного сорта, местом, где ограничения и манеры остальной части города не имели силы. За столетия до ночных похождений Босуэлла в Лондоне был Саутуарк, район-боро на южном берегу Темзы, где письменный закон Сити не действовал. Люди отправлялись туда ради игровых домов, медвежьей травли, низкопробных таверн и борделей. Бордели, или «рыбные садки», арендовали землю у епископа Винчестерского (который получал жирный куш с греха), а их деятельность регулировалось «Статутами касательно управления домами терпимости в Саутуарке», выпущенными Генрихом II 1161 году. В Средние века в этом районе были улицы с названиями вроде Шлюшья Дыра, Двор Рогоносцев, Переулок Гульфиков и Гнездо Потаскухи. В разных местах Лондона располагались Гроупкант-лейн[69], и точно такие же улочки можно было найти в центре многих английских городов любого размера.

Дорожка Содомитов, узкий темный проход в лондонском Мурфилде, был назван так, поскольку мужчины именно там искали встреч с другими мужчинами, которые торговали собой. Города являлись одновременно убежищем и местом опасности для гомосексуалистов, особенно в те времена, когда однополые связи были запрещены. В 1726 году был обнаружен гей-клуб – или molly house, если использовать терминологию эпохи, – трех мужчин судили и наказали за содомию. Последующая паника в некоторых слоях общества побудила пронырливых журналистов открыть тот факт, что публичные дома для геев разбросаны по всему городу, как и заведения для любителей других сексуальных забав вроде садомазохизма или трансвестии. Один разгневанный журналист писал: «Содом славился только одним грехом, Лондон же – истинное пристанище всех видов порока»[70].

Для моралистов существование обширной, хоть и тайной гомосексуальной культуры, процветавшей по всему городу, подтверждало то, что они и так знали о городе: город – лютый враг мужской власти и женской добродетели, он побуждает к сексуальным излишествам и извращениям. Гомосексуалисты ассоциировались с урбанизмом, они эксплуатировали всеобщее смешение мегаполиса, чтобы найти собственное удовольствие в том, что противоречило общественной морали. Но этот случай также открыл существование альтернативного города, подземного мира из мест, где было безопасно проявлять свою истинную натуру, и людей, способных обеспечить такую безопасность. Город геев существовал параллельно с обычным. Знакомство с ним означало создание всецело новой метальной карты города, изучение кода поведения, помогающего избежать насилия, шантажа или ареста. Вам нужно было знать, какие пабы, кофейни, бани и клубы безопасны; выучить набор визуальных знаков и словесных намеков, позволяющих узнавать своих. Существовали известные места, где мужчины могли найти других мужчин со схожими наклонностями. Другими словами, гей той эпохи должен был знать город лучше, чем кто-либо еще, чтобы использовать ряд общественных и наполовину общественных локаций для получения удовольствия и безопасного общения в условиях гомофобного насилия, которое могло возникнуть только в большом городе[71].

В гей-литературе до времен освобождения в 1960-х города описывали как места, полные одновременно эротической энергии и опасности. Но они также описывались как места, где сексуальное удовлетворение лишь мимолетно и его часто приходится получать торопливо, в отвратительных условиях. В книгах, поэмах и мемуарах, опубликованных до наступления более терпимой эпохи, любовь для мужчины-гомосексуалиста в городе всегда была трудным делом. В поэме Константиноса Кавафиса об Александрии конца XIX – начала XX века любовники встречались в кафе, магазинах, на улицах; сексом им приходилось заниматься в комнатах с почасовой оплатой. Удовольствие заканчивалось слишком быстро, незнакомцы расходились, но для Кавафиса память о встрече могла остаться на всю жизнь. Гей-субкультура послевоенного Токио в «Запретных цветах» Юкио Мисимы демонстрирует те же черты – секс происходит случайно, в барах, клубах и в общественных парках по ночам: «Гомосексуалисты носят на лицах печать одиночества, которая не исчезает». В «Туннеле», части поэмы «Мост» американского поэта Харта Крейна (1930), любовь описана как «горящая спичка, скатившаяся по стенке писсуара» на станции подземки, – отсылка к беглой природе случайного секса в общественном туалете метро.

Часто мрачное окружение и анонимность гомосексуальных встреч приводили к тому, что города выглядели для многих сексуально угрожающей средой, особенно по ночам. Эпидемия СПИДа, свирепствовавшая в мегаполисах вроде Нью-Йорка и Сан-Франциско в 1980-х, использовалась медиасредствами и политиками, чтобы лишний раз заклеймить сообщество гомосексуалистов как развратное и опасное. И опять это было глубоко несправедливое обвинение: гетеросексуальные связи в городе отличались точно такой же непрочностью и мимолетностью. Бо́льшую часть истории в городах доминировали мужчины, а улицы рассматривались как неподобающее место для уважаемой женщины, если она одна. Предполагалось, что одинокую женщину на улице мужчины воспримут как сексуально доступную: она была объектом хищных домогательств и приставаний. Город после наступления тьмы всегда воспринимался как территория сексуальной опасности. Мегаполисы с их большой популяцией бедняков и мигрантов позволяли богатым из прихоти арендовать тела женщин и молодых мужчин. Это было особенно верно в обществах, где сексуальность подавлялась, там, где мужчины и женщины не могли встречаться на равных, общаться в свободной обстановке без какой-либо цензуры. Преходящая природа городского секса, его коммерциализация привели к тому, что метрополисы стали восприниматься как места, где любовь – лишь заменяемое удобство, и вере в то, что истинная любовь встречается в невинности сельской местности.

Коммерциализованный секс и гедонизм являются важными для экономики некоторых городов или районов города. В XIX веке потрепанный, неряшливый Сохо, населенный богемой и мигрантами, с его театрами, пабами, кафе и ресторанами унаследовал трон Саутуарка как района ночных развлечений и сюрпризов, где можно на время отставить в сторону правила общественной и деловой жизни. Позже он стал центром секс-индустрии и первой точкой назначения как для горожан, так и для туристов, городом внутри города. Сегодня люди уезжают дальше от города, чтобы удовлетворить свои прихоти, в регулируемые районы «красных фонарей» в Амстердаме, в Вегас или Бангкок, где на сексуальных приключениях построена экономика. Район долины Сан-Фернандо в Лос-Анджелесе с низкими арендными ставками, обилием солнца и близостью к Голливуду стал долиной «Сан-Порнандо», пригородной столицей индустрии для взрослых с оборотами в миллиарды долларов.

Доступность секса в городах вполне может быть мотивирующим фактором, который заставляет людей переезжать. Когда Урук описывали как «город проституток и куртизанок», это произносили не с осуждением, а как комплимент царившей там сексуальной свободе. Проститутки были служительницами свирепой, роковой женщины Инанны, свободной от пут брака. В число тех, кто поклонялся ей, включались «юноши для развлечений и те, кто сменил мужественность на женственность, чтобы заставить людей… почитать ее». Шумная свита из куртизанок, проституток обоих полов, гомосексуалистов и трансвеститов заставляла вооруженных стражей «совершать отвратительные акты», чтобы удовлетворить сердце их богини во время праздников. Инанна из Урука стала Иштар Вавилона и греческой Афродитой[72].

Ничто из этого не говорит о том, что Урук и Вавилон были сообществами, где царила свободная любовь. Или о том, что там имелось особенно просвещенное отношение к сексу или правам женщин. Нет, это просто свидетельство того, что эротизм был ключевым компонентом городской жизни в ранние времена, в особенности в общественном и религиозном контексте. Город и чувственность были неразделимы: город позволял легче добиться плотской близости, и секс там был более праздничным, разнообразным и впечатляющим, все это усиливало эмоции и провоцировало желания. Каким образом в точности удовлетворялось это желание, определить трудно – мы не можем реконструировать сексуальную жизнь жителей древнего Урука или вавилонян. Но мы точно знаем, что тогда существовала открытость в этом вопросе, соединенная с недостатком разборчивости, которой отличались следующие поколения, и со сравнительно высокой степенью дозволенности в определенном контексте. В храмах имелись глиняные модели мужских и женских половых органов, а также изображения совокупления мужчин с женщинами и мужчин с мужчинами. Анальный секс рекомендовали в качестве средства контрацепции. В список ста наиболее важных вещей в месопотамской жизни включались боги, религиозная практика, мудрость, искусство и царская власть. Секс стоял в этом списке под номером двадцать четыре, а проституция – под номером двадцать пять. Примечательно, что первый письменный кодекс законов в истории, составленный при царе Вавилона Хаммурапи в 1792–1750 годах до н. э., не упоминает гомосексуализм в числе преступлений, хотя мы знаем, что он был распространен в метрополисах Междуречья[73].

Из этого кодекса мы знаем, что замужняя женщина каралась смертью не только за измену, но и за любое действие, которое могло опозорить ее мужа на публике. Девственность была собственностью, принадлежавшей отцу девушки; она (девственность) продавалась в момент брака или, если ее незаконно «похищали», похититель должен был выплатить немалое возмещение. По той причине, что город обеспечивал анонимность и в нем имелось множество укромных уголков для недозволенных встреч, требовались суровые санкции, чтобы защитить дочерей и жен. Города создали совершенно новые табу и ограничения, хотя во многом и освободили. И они воспламенили похоть, поместив людей в условия постоянной физической близости, породили жажду, которую сложно утолить, несмотря на очевидную доступность необходимых для этого средств.

Высокая ценность, которую придавали в Месопотамии женской чистоте, сочеталась с высокой ценностью полового влечения, что делало проституцию широко распространенной практикой. То же самое противоречие существовало в городах на протяжении всей истории. Города – место в высшей степени мучительное. Обычно они до начала сексуальной революции ХХ столетия были домом для большого количества сексуально фрустрированных молодых мужчин и тщательно охраняемых женщин. В Уруке, Вавилоне и других мегаполисах Междуречья храмовые проститутки мужского или женского пола были очень дороги, желаемы и умелы.

Какой в точности духовной цели служила храмовая проституция, не очень ясно, особенно в том, что касалось самого «работника секс-индустрии», хотя она приносила значительный доход храмам. Вероятно, храмовая проституция имела смысл в обществе, где боги были сексуальными хищниками и совокупление превозносилось как центральный компонент городской жизни. Бо́льшая часть мужчин была ограничена более дешевыми средствами сексуального удовлетворения – молодыми рабами обоих полов или бедняками, которые составляли низший класс общества, заполняли таверны и винарни на задних улочках. Вавилон мог похвастаться большой популяцией мигрантов из сельской местности или из дальних краев. Многие из этих молодых мужчин и женщин, девушек и юношей должны были продавать свои тела, чтобы выживать. Есть мало указаний на то, что мужчины в Месопотамии каким-то образом осуждались или наказывались за внебрачные связи гетеро- или гомосексуального толка.

Ничего удивительного, что большие города ненавидели. Библия находит особенное удовольствие в их разрушении и гибели: «Как Содом и Гоморра и окрестные города, подобно им блудодействовавшие и ходившие за иною плотию, подвергшись казни огня вечного, поставлены в пример»[74].

В список «хождения за иной плотию» включался гомосексуализм, но также тела чужаков всех полов и сексуальных предпочтений. Было облегчение в том, чтобы видеть, как города исчезают с лица земли. Города были врагами всего духовного, они делали божественное, религиозную жизнь невозможной. И само собой, Вавилон был символом Города грехов. Еврейские пленники, переселенные туда царем Навуходоносором, попали в самый могущественный город, который только видел мир. Они верили, что вавилонское пленение было исключительно наказанием, которое наложил на них Господь за грехи. Ничего удивительного, что они так сильно реагировали на город своего заключения, на место, где высились сотни храмов с идолами, где всегда кишела громадная и разнообразная толпа, где царили звуки и запахи мегаполиса. Им приходилось сопротивляться изо всех сил, отвергая соблазны из богатого «меню» Вавилона.

Рассеченный решеткой улиц Вавилон стоял на Евфрате, старый город располагался на восточном берегу, а более новый – на западном. Огромные стены окружали его, утыканные башнями через каждые шестьдесят пять футов[75], и они, если верить Геродоту, были столь широкими сверху, что колесница, запряженная четырьмя лошадьми, могла сделать там разворот. Из девяти мощных укрепленных ворот захватывающие дух Врата Иштар были самыми величественными. Сегодня реконструкция из оригинальных кирпичей находится в музее Пергамон в Берлине. Ворота являются настоящим символом месопотамской цивилизации: драгоценный камень из ляпис-лазури с золотым изображениям драконов, быков и львов. Пройдите через эти ворота, и вы окажетесь на Дороге Процессий, церемониальной улице длиной в полмили[76], также украшенной барельефами со львами, символом Иштар/Инанны.

Гости, двигавшиеся по Дороге Процессий, проходили мимо великих памятников древнего урбанизма, зданий, которые были кульминацией трех тысяч лет градостроительства, начавшихся с Эриду. Невероятных размеров царский дворец располагался сразу направо, отделяя вас от Евфрата. Дальше поднимался Этеменанки, величественный зиккурат, видимый из любой части великого города. Его имя означает «Дом основания неба и земли», и свое имя он дал Вавилонской башне, символу предельного высокомерия и смешения, свойственных городам. Этот древний «небоскреб» был сложен из семнадцати миллионов кирпичей, его основание занимало участок в девяносто один метр на девяносто один, а высота была сравнима с шириной. Вершина считалась тем местом, где небеса встречаются с городом.

Центральный район Вавилона именовался Эриду, словно первое поселение в болотах, с которого начался мир, перенесли в новую столицу. Тут находились многочисленные большие храмы, и самым-самым был Эсагила («Дом, чья верхушка поднята»), посвященный Мардуку, божественному покровителю Вавилона и главе месопотамского пантеона. Если города более ранней эпохи вроде Ура или Урука считались домом одного божества, то в Вавилоне их обитало немалое количество. Украшенный изумительными дворцами, могучими храмами, впечатляющими воротами, громадными зиккуратами и широкими улицами, Вавилон был спроектирован так, чтобы воплощать абсолютное божественное и светское могущество.

Карты помещали Вавилон в центре вселенной, таблички того времени описывали величие метрополиса такими словами:

Имя города стало олицетворением упадка, декаданса, но с точки зрения истории это столь же несправедливо, как попытки судить Амстердам по отзывам туристов, посетивших квартал «красных фонарей», но не заглянувших в Рейксмузеум. Во времена расцвета Вавилон воспринимался как священный город, столица искусств и науки, не имеющая равных. Гиппократ, греческий отец медицины, опирался на вавилонские источники; математики и астрономы Междуречья славились большими достижениями. Вавилоняне имели страсть к истории: почти так же, как археологи века девятнадцатого, эксперты того времени исследовали Месопотамию, чтобы лучше понять историю длиной в три тысячелетия, и результатом были многочисленные музеи, библиотеки и архивы. Другим результатом был расцвет литературы, основанной на мифах и легендах, которые эксперты узнавали благодаря исследованиям.

Вавилону не повезло, что символом аморальности его сделала небольшая группа пленников, людей, смотревших на город, как на наказание Божье за грехи, людей, чьи книги стали основой трех больших религий. Чудовищный образ города на Евфрате перешел от евреев в христианскую культуру. Вавилон стал образцом греха, неправедности и тирании, несмотря на то что ко времени Христа он потерял влияние. Больше всего образ Вавилона сформировало «Откровение Иоанна Богослова» с его живым, галлюцинаторным языком Апокалипсиса, греха и искупления. Оттуда он перешел в христианский канон и во все общества, что выросли под влиянием христианства. Взгляд со стороны врагов и жертв Вавилона определяет то, как мы до сих пор смотрим на большие города.

Период неоспоримого величия Вавилона, начавшийся после падения Иерусалима, не продлился больше человеческой жизни. В 539 году до н. э. он был взят Киром Великим, царем Персии, который позволил евреям вернуться на родину. Но многие, совращенные городом, остались в Вавилоне, чтобы благоденствовать в объятиях его культуры и богатства. Те же, кто исполнил долг и вернулся в богоугодный Иерусалим, плевали ядом в пленивший их город и радовались мыслям о его полном крушении. Иеремия описывал надвигающееся уничтожение Вавилона, не скрывая радости: «И поселятся там степные звери с шакалами, и будут жить на ней страусы, и не будет обитаема вовеки и населяема в роды родов. Как ниспровержены Богом Содом и Гоморра и соседние города их, говорит Господь, так и тут ни один человек не будет жить, и сын человеческий не будет останавливаться»[78].

Падение высокомерного Вавилона в наказание за его гордые амбиции стало распространенным в искусстве мотивом. Но реальность от интерпретации сильно отличается. Вавилон оставался значительным городом даже после падения империи, Кир не разграбил его и не разрушил. В 331 году до н. э. Александр Великий победил персов, после чего захотел вписать в историю Вавилона собственную страницу, обновить его с помощью еще более величественных зданий и громадных зиккуратов. Но он умер, не успев реализовать план.

Вавилон дожил до нашей эры, а его гибель стала результатом изменения экономических обстоятельств. Селевкия, новый город на Тигре, стал коммерческим центром региона. Вавилон остался научным хабом, последним хранителем урбанистической культуры и традиций, что восходили к Эриду, и последним местом, где немногие специалисты могли читать клинопись. Но колоссальный мегаполис понемногу ветшал, кирпич за кирпичом бывшая столица мира исчезала, в прямом смысле – кирпичи уносили, чтобы использовать для строительства поселков, деревень и небольших городков. К X веку Вавилон был размером с деревню, а за два последующих столетия исчез без следа. Конец этого города был угасанием в полтора тысячелетия, но отнюдь не внезапной катастрофой.

Однако миф все равно победил реальность. Подозрительно относившиеся ко всему азиатскому греки были рады сделать из месопотамских городов символ деспотизма, роскоши и упадка, тем самым преувеличивая славу собственной урбанистической цивилизации и скрывая то, сколь многим они обязаны восточным соседям. Такая пропаганда оказала значительное влияние на художественные традиции Запада, где Вавилон был представлен как средоточие порнографии, греха, управляемое женщинами-садистками и сексуально озабоченными тиранами. «Смерть Сарданапала» Эжена Делакруа (1827) и «Вавилонский брачный рынок» Эдвина Лонга (1875) – классические образцы того, как художники XIX века использовали Вавилон для эротических полотен.

Вавилон из Ветхого Завета стал архетипом сверхметрополиса для западного мышления. В первую очередь он стал ярким образцом того, что неизбежно губит большие города. В христианских писаниях этот город слился с имперским Римом и всеми мегаполисами, сделался метафорой мирового греха и слабости; стал символическим антитезисом Иерусалима.

Богослов Августин Великий после 410 года, когда вестготы взяли Рим, описал два города: «город людей, избравших плотскую жизнь», где к Богу относятся с презрением, и «город Бога», или «небесный град», такой, где люди, отвергнув мирское, живут в гармонии. «Город людей» – это прежде всего Вавилон, материалистичный, полный алчности и сутолоки, затем – Рим, ставший Новым Вавилоном; позже мантия Вавилона переходила от одного великого метрополиса к другому.

Само собой, образы Вавилона, Содома и Гоморры давали мощное оружие тем, кто был решительно настроен против городов. Разделение между большими городами и скромными городскими поселениями, а то и деревнями было чертой истории. Говорили, что достоинства обитают в последних, в то время как «аморальный космополис» с его смешением языков и народов, с его беспутством и алчностью только развращал души. Быстро растущий Лондон конца XVII века описывался моралистами, как сосуд греха и почва, на которой растет неверие; гость из деревни был шокирован, обнаружив «так много атеизма… общую холодность к религии в таком скоплении людей, что посещают город». Подобные чувства были описаны много раз до той эпохи и после нее, по отношению почти к любому большому городу, который можно вспомнить[79].

Известна фраза Томаса Джефферсона[80], который сказал о США следующее: «Когда мы громоздимся один на другого в больших городах, как в Европе, мы становимся столь же испорченными, как европейцы». Вера Джефферсона в то, что здоровье республики зависит от преобладания сельского хозяйства, – это именно та мысль, что проходит через всю американскую историю и культуру, создавая общество, в основе своей антиурбанистическое. Много позже Ганди рассматривал самодостаточную деревню как единственное место, где могут быть воплощены истинные духовные и моральные ценности Индии. Душа страны – ее традиции, ценности, религия, мораль, этничность и культура – для многих людей связана с сельской местностью, а не мультикультурными мегаполисами вроде Лос-Анджелеса или Лондона.

На многочисленных картинах Средних веков и Ренессанса Вавилон предстает как место архитектурного совершенства, и великолепные здания смотрятся странно по-европейски. Роскошь города, тем не менее, нужна только для того, чтобы подчеркнуть царящую там неправедность. Очень часто Вавилон отражает индивидуальные воззрения и опыт того или иного живописца. Питер Брейгель Старший известен картиной «Вавилонская башня», но за ней можно узнать Антверпен 1560-х. Во время Реформации Вавилон стал папским Римом, испорченным и опустившимся местом.

Вавилонская башня – одна из самых сильных метафор, известных человечеству. Когда Лондон пересек грань в миллион жителей в конце XVIII века, он стал первым европейским городом после Рима, сумевшим достичь подобного. В терминах торгового могущества и предельного неравенства равного ему мегаполиса не было. Многим же, кто наблюдал его в эту эпоху, Лондон казался возрожденным Вавилоном. В Лондоне многое выглядело непропорциональным, более крупным и преувеличенным, чем в других местах. Там были великолепные строения, богатые дома, прекрасные площади, роскошные магазины и товары со всего мира, и одновременно он был грязным и убогим, темным и опасным, обиталищем нищих и проституток, воров и преступников. В георгианском Лондоне секс был очевидным явлением. Количество проституток, тех, кто занимался своим ремеслом постоянно или время от времени, в 1790-х оценивается в 50 тысяч, и это на население в миллион, что значит – одна из пяти женщин была вовлечена в торговлю телом. Как в Вавилоне из легенд, все было на продажу, включая тела и души мужчин и женщин.

Томас Де Квинси, автор «Исповеди англичанина, употребляющего опиум», живший на улице и водивший дружбу с маргиналами разных сортов, попал в Лондон в 1803-м и провалился в самое сердце его темной стороны. Пытаясь вернуться домой после ночи, наполненной опиумными видениями, он «неожиданно столкнулся с запутанной проблемой переулков – переулков без указателей, таинственных проходов и тому подобных загадок Сфинкса»; он ощутил, что находится на территории, которую ранее никто не исследовал, кроме местных жителей, и которой нет ни на каких картах. Много позже, снова и снова одурманивая себя опиумом, Де Квинси грезил о тех чудовищных вещах, которые он видел, о лицах людей, с которыми встречался, и безумный лабиринт лондонских переулков навсегда отпечатался у него в мозгу. Он назвал это «Вавилонским смешением».

Темное опустошение от мерзостей жизни Де Квинси выразил в истории своей дружбы с мягкосердечной малолетней проституткой по имени Энн. У них были отношения, как у брата с сестрой, и они, как могли, освещали жизнь друг другу. Вскоре юноше пришлось уехать из Лондона, но перед отъездом он договорился с Энн, что, как только вернется, будет приходить на условленное место и ждать ее. Встречи, однако, не состоялось, несмотря на то, что он каждый вечер ждал ее и долго искал. Эта внезапная потеря мучила его до конца жизни: «Нет сомнений, что мы, должно быть, искали друг друга в лабиринте лондонских улиц в одно и то же время; возможно, мы находились в нескольких футах друг от друга, хотя барьер такой ширины в этом городе часто означает, что вы обречены жить отдельно друг от друга вечно!» (О худшем он не думал.)

Бежавший из дома юноша и девушка-проститутка стали символом города, они – потерянные души Вавилона. Вавилон (большой город) сокрушает своих граждан, расплющивает индивидуальное. Как только вы прибываете в Лондон, писал Де Квинси, «вы осознаете, что вас более не замечают; никто не видит вас, никто не слышит, никому нет до вас дела; даже вам самим нет дела до себя». Горожанин – «бедный дрожащий элемент в громадной совокупности человеческой жизни». Каждый в этом Вавилоне XIX века («этом колоссальном рынке людей») является товаром; город предлагает многочисленные искушения, включая наркотики, изменяющие сознание; бедные семьи, с которыми сталкивался Де Квинси, жили с ощущением безнадежности, каждодневно подвергаясь опасности, а Энн, подобно десяткам тысяч других, имела только собственное юное тело, чтобы продавать[81].

Вавилон – по крайней мере иудео-христианское восприятие Вавилона – стал той призмой, через которую воспринимались большие города. Августин Великий писал о «граде мира сего, граде, внутри которого доминирует жажда доминирования». Другими словами, город становится чудовищной силой за пределами человеческого контроля, пожирающим собственных детей. Идея того, что Вавилон был великим угнетателем и Городом грехов, всегда озвучивалась с церковных кафедр. Но интересно то, что Вавилон продолжал существовать и в светском сознании. Вспомнить можно не только Де Квинси – Блейк, Вордсворт и Диккенс также смотрели на Лондон в библейском смысле: как на место греха, вины, подавления, несправедливости и испорченности.

От романтиков до Голливуда – то есть в ту эпоху, когда Европа и США подвергались быстрой урбанизации, – в западной культуре существовал сильный антиурбанистический уклон: город воспринимался как сила, которая превращает человеческие существа в атомы, разрушает общество и искажает «естественный компонент» человеческой натуры. В ХХ веке социологи подхватили эстафетную палочку, исследуя патологии, вызванные существованием городов. Жители Западной Европы и Северной Америки унаследовали антипатию к городской жизни, которая отсутствует во многих других культурах, где та же самая городская жизнь принимается с воодушевлением. Месопотамские общества, жители Мезоамерики, Китая и Юго-Восточной Азии рассматривали город как нечто священное, как дар богов человечеству. Но в иудео-христианском взгляде город – нечто противное Богу, неизбежное зло, и только. Подобное отношение было всегда и никуда не делось.

А что случилось с Вавилоном? В 1831-м году, через несколько лет после того, как Де Квинси опубликовал свою «Исповедь», самый популярный художник эпохи Джон Мартин представил меццо-тинто[82] «Падение Вавилона», основанное на его картине 1819 года. На нем вавилоняне кажутся карликами на фоне величественных зданий и зиккуратов, и Господь обрушивает мщение на город. Публика восхищалась апокалиптическими сценами Мартина, а его мелодраматические полотна, изображавшие разрушение таких городов, как Тир, Содом, Ниневия и Помпеи, обращались к той тревоге, которую испытывали многие люди эпохи сверхурбанизации. Город обречен на разрушение, поскольку в нем правит всепожирающая «жажда доминирования», его грехи и извращения накапливаются все больше, и он творит вокруг себя хаос.

Открытие руин Ниневии и самого Вавилона в XIX веке добавили пикантности этим апокалиптическим видениям. Сказания из Вавилона – и метафора Вавилона – продолжали захватывать публику по всему миру и влиять на то, как она воспринимала собственные города. Вот они, настоящие останки некогда могущественных метрополисов. Ничто не вечно. Сколько времени пройдет, прежде чем Лондон последует по стопам предшественников и рухнет под тяжестью собственных грехов и раздирающих его хаотических противоречий?

Влияние Библии сказалось и на значительной части научной фантастики. Например, Герберт Уэллс в романе 1908 года «Война в воздухе» использовал язык библейского пророчества. Особенно это заметно в его отношении к метрополисам. Нью-Йорк в романе подвергается опустошительной воздушной атаке. Описание мегаполиса заимствовано из Ветхого Завета, но приукрашено за столетия использования в искусстве. Если верить Уэллсу, Нью-Йорк узурпировал место Лондона как «современного Вавилона», стал центром мировой торговли, финансов и удовольствий.

Нью-Йорк «поглощал богатства своего континента, как поглощал когда-то Рим богатства Средиземноморья, как Вавилон – богатства Востока. На его улицах можно было встретить разительные контрасты роскоши и крайней нищеты, цивилизации и варварства. В одном квартале мраморные дворцы, залитые светом, в ожерелье электрических огней, утопающие в цветах, уходили ввысь, растворяясь в изумительных сумерках, в другом – в уму непостижимой тесноте, в темных подвалах, о которых правительство ничего не желало знать, ютилась многоязыкая чернь – зловещая и отчаявшаяся. Его пороки и преступления, как и его законы, были порождены неистовой энергией, и, как в великих городах средневековой Италии, в нем шла непрерывная темная вражда»[83].

Здесь интересно то, как Уэллс видит современный город через призму, сконструированную почти за три тысячи лет библейской образности: город у него одновременно привлекателен и отвратителен. Но Вавилон должен пасть. И Уэллс с удовольствием описывает, как полный гордости, алчный, мультикультурный Нью-Йорк разрушается с неба, точно так же, как Содом и Гоморра, разве что последние уничтожили камнями. Подобно бурлящей высокомерием Вавилонской башне, «этнический водоворот» Нью-Йорка обречен на насильственную гибель.

Это вымысел, само собой, но Нью-Йорк 1920-х оказался еще более «вавилонским», чем думал писатель. Небоскребы, ставшие его отличительной чертой, казались возрожденными зиккуратами. За стиль жизни, богатство и роскошную архитектуру Нью-Йорк заслуженно носил титул «Нового Вавилона» – точно так же, как Лондон столетием ранее. После Уэллса этот город стирали с лица земли множество раз на киноэкране, например в «Когда миры столкнутся» (1951), «День независимости» (1996) и «Мстители» (2012).

Через несколько лет после Уэллса о том, чтобы уничтожить Нью-Йорк, задумался другой мечтатель. Но у него была вполне конкретная цель. Ле Корбюзье не воспринимал Нью-Йорк как сверкающий суперсовременный метрополис будущего – он видел на его улицах слишком много беспорядка, бессмысленности и неупорядоченности. Город был слишком запутанным, а его небоскребы натыканы произвольно, без какого-либо рационального плана. Мегаполис мог быть «ошеломляющим, удивительным, воодушевляющим, насильственно живым», но он был хаотичным и грязным во всех смыслах. Для Ле Корбюзье ньюйоркцы жили «набившись в дыры, словно крысы» на «мрачных», «запутанных улицах». Архитектор мечтал о том, чтобы уничтожить мертвый старый город, который только «вносил беспорядок в готовое разродиться новым настоящее». Нью-Йорк не был воплощенным будущим, но он указывал путь к нему, и Ле Корбюзье, точно библейский пророк, думал, что нужно разрушить Вавилон, прежде чем строить Новый Иерусалим. Только из аннигиляции могла родиться утопия[84].

В новом Нью-Йорке «стеклянные небоскребы будут расти как кристаллы, чистые и прозрачные, закутанные в листву деревьев». Для Ле Корбюзье это был бы «фантастический, почти мистический город… вертикальный город под знаком нового времени». Как только прошлое будет расчищено, воздвигнется новый рациональный метрополис – «Сияющий город», пересеченный вознесенными в воздух транспортными путями, что соединят установленные в зеленом парке здания. Эти новые «башни в парке» будут настоящими машинами для жизни, для работы, покупок и развлечений; вознесшийся к небесам «Сияющий город» дал бы рождение новой урбанистической утопии, освободил бы миллионы от вавилонского смешения.

Спонтанно выросший Нью-Йорк, конечно же, не сровняли с землей для того, чтобы построить запланированный «Сияющий город». Но идеи Ле Корбюзье повлияли на поколения градостроителей. После Второй мировой орды бульдозеров были спущены на большие города не только там, где остались разрушения от войны, но и там, где не было бомбардировок, например в США. Очень часто для «расчистки трущоб» или «городского обновления» выбирали бедные районы. Сложившиеся самоорганизованные сообщества рабочего класса были разорваны на куски, когда на них тестировали идеи Ле Корбюзье в области строительства высоток или скоростных шоссе. Но такие районы выглядели хаотичными и уродливыми.

Идея города как дикого и опасного места красной нитью проходит через религию, политику и культуру, начиная с видений Де Квинси и того, как Диккенс описывает городскую несправедливость; эту же идею поддерживает голливудский нуар, в котором мегаполисы представлены как среда, насыщенная порчей всех видов, да и эксперименты Джона Кэлхуна с крысами говорят о том же. Стремление разрушить Вавилон и начать все снова заразно.

В недавней масштабной урбанизации, охватившей Китай, густонаселенное, отравленное ядро таких городов, как Шанхай или Пекин, было снесено бульдозерами, а их обитателей переселили в пригородные высотки. Это было сделано во имя создания опрятных сверкающих мегаполисов, которые выглядели бы и ощущались как современные и упорядоченные. В городах вроде Мумбаи или Лагоса неформальные поселения намечены как цель для уничтожения в попытках придать гигантам блеск глобальных метрополисов. Идея того, что научно спроектированная городская среда может освободить нас от иррационального урбанистического хаоса, остается по-прежнему влиятельной.

Но что дает городам их «анархическую предприимчивость», их «лютую и ужасную энергию» (в терминах Уэллса), как не царящие в них хаос и смешение? Урбанизированные крысы Кэлхуна могли погружаться в насилие под давлением высокой плотности жизни, но люди куда лучше умеют приспосабливаться. Большие метрополисы построены на слоях истории и на миллиардах внутренних противоречий. Никто не знает, как они на самом деле работают, несмотря на все теории, которые мы создали за тысячелетия. Они выглядят такими уязвимыми и неконтролируемыми, им вроде бы не хватает логики, так что они вот-вот свалятся в анархию и придут к коллапсу. Они питаются нашими желаниями, грехами и эгоизмом в той же степени, как нашими рациональными мыслями и благими намерениями. Они жутки и невообразимы, но в то же время они вдохновляют и возвышают. Они велики, зловещи, безжалостны, но одновременно успешны и могущественны. В них есть секс-шопы и оперные театры, соборы и казино, пип-шоу и картинные галереи. Конечно, мы хотим хорошую канализацию и поменьше проституток, но очищенный город чаще всего теряет свою зажигательную энергию. Налет въевшейся грязи необходим ему в той же степени, как и забота о чистоте. Места, где моральные нормы низки и даже вообще отсутствуют, сосредоточения гламура и благосостояния создают противоречивый и беспокойный характер больших городов, тот самый, что и дает им энергию. Мегаполис – это утопия и антиутопия в одном и том же месте и времени.

Сингапур, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Амстердам, Лондон, Торонто, Ванкувер, Окленд и Сидней имеют одну общую черту: от 33 до 51 % их жителей родились в других странах. Список этих глобальных «центров влияния» возглавляют Брюссель, в котором 62 % жителей родились за границами Бельгии, и Дубай – там иностранцы составляют 83 % населения.

Но эти цифры сами по себе не в состоянии рассказать нам полную историю городского разнообразия. Они не говорят о том, какую часть населения составляют дети и внуки иммигрантов, например; они не дают сведений о количестве национальностей и их взаимном статусе в пределах мегаполиса. Меньшинство жителей Дубая, рожденных вне ОАЭ, – маленькие группы высококвалифицированных богатых специалистов со всего мира; но большинство – удивительно низкооплачиваемые работники из Пакистана, Индии, Бангладеш, Шри-Ланки и Филиппин. По контрасту иммигранты в Торонто – 51 % от всего населения – происходят из 230 национальностей, и доминирующей группы нет. Кроме того, еще у 29 % жителей этого города по меньшей мере один родитель приехал из-за пределов Канады.

Динамизм больших городов в значительной степени обусловлен постоянным притоком идей, товаров и людей. Успешные города во все эпохи могли похвастаться ордами приезжих, стучащихся в ворота. Экспатриаты не только импортируют новые идеи и способы делать разные вещи, но они привозят и тесные связи с собственной родиной. Портовые города всегда были инновационными, поскольку, если даже в них не имелось большой колонии иностранцев, они постоянно контактировали с людьми, товарами и идеями, странствующими по земному шару. Ошеломляющий успех Афин в V веке до н. э. в немалой степени объясняется открытостью этого города внешним влияниям, и тем, что примерно треть населения в нем составляли иностранцы. О навязчивом афинском эклектизме тогда говорили: «Слушая все диалекты, они взяли что-то из каждого; другие греки обычно использовали собственный диалект, образ жизни и стиль одежды, но афиняне пускали в ход смесь всего, что можно было найти у всех греков и варваров»[85].

Когда греческого философа Диогена спросили, откуда он, тот ответил, что он космополит, гражданин мира. В IV веке до н. э. это было радикальное утверждение, поскольку тогда властвовали города-государства, отличавшиеся крайней ксенофобией. Диалог Платона «Государство» начинается в доме метека – иностранца, живущего в Афинах; дом расположен в портовом районе города, Пирее, и тем самым философские изыскания ассоциируются с иммиграцией, торговлей и большим миром за пределами города[86].

Городской антураж самого космополитического района самого космополитического города Греции говорит нам о том, что сделало греческую урбанистическую цивилизацию, и Афины в особенности, такой инновационной. Это был новый тип урбанизации – урбанизация мореплавателей. Сложная география прибрежной зоны Средиземного моря, где пересекалось множество культур и торговых путей, где всегда циркулировало множество идей, привела к возникновению городов, значительно отличающихся от тех, что тысячелетием ранее возникли в глубине материка. Греки были наследниками процесса городского строительства, который начался в Юго-Западной Азии. В греческой мифологии дочь царя Европа была похищена с побережья Леванта Зевсом и перенесена им на Крит. История мифологизировала реальность: урбанизацию Юго-Западной Азии и Египта перенес на Крит не похотливый бог, а моряки левантийского порта Библ.

Находящийся на пересечении торговых путей, что соединяли Египет, Месопотамию и Средиземноморье, порт Библа был одним из крупнейших в древнем мире. Известный экспортом папируса, город дал греческому языку слово для книги – biblios, откуда произошло название Библия. Торговцы-ханааниты из Библа обеспечивали две великие цивилизации, Месопотамию и Египет, разными товарами, в том числе и древесиной кедра с Ливанских гор. Это был беспокойный, любопытный народ предпринимателей и моряков. Парусники из Библа, отправлявшиеся на запад в начале II тысячелетия до н. э., добрались до Крита. Новая городская цивилизация, первая на континенте, который позже назовут Евразией, зародилась там около 2700 до н. э.; эти люди известны как минойцы. Они, в свою очередь, перенесли концепцию города в материковую Грецию, а именно в Микены.

По морю перемещались товары и идеи, но волны также приносили и опасность. Около 1200 года до н. э. таинственные «народы моря» нанесли серьезный урон цивилизациям Средиземноморья. Микенская культура была сметена этой конфедерацией беспощадных пиратов, остались только руины дворцов. Позже греки прославили предков той эпохи как героев Троянской войны. Греция же вступила тогда в свои «темные века», период распада, когда существовали только небольшие общины.

За падением городов и всеобщим крушением последовала новая волна урбанизации. Порты Леванта занимали узкую полосу земли между Средиземным морем и горами в современных Турции, Сирии, Ливане и Израиле. Их обитатели были известны как финикийцы, хотя Финикия не была государством или неким единством; она представляла собой конфедерацию семитских городов-государств, объединенных языком, культурой, религией и выдающейся предприимчивостью. Библ, Тир и Сидон были тремя главными центрами. Пророк Исайя писал, что Тир был «ликующий город, которого начало от дней древних. Ноги его несут его скитаться в стране далекой<.> Кто определил это Тиру, который раздавал венцы, которого купцы были князья, торговцы знаменитости земли?»[87] Города вроде Тира не выделялись по площади и населению (около 40 тысяч), но влияние их было куда сильнее, чем у государств несравнимого размера.

Прекрасные навигаторы, моряки и торговцы, финикийцы прошли дальше к западу по Средиземному морю, чем кто-либо еще. И в своих путешествиях они разносили семена урбанизации, прихваченные из Юго-Западной Азии. Городской мир начал расцветать на берегах Африки и Европы с появлением там финикийских торговых постов и колоний. Самая известная из них получила имя «Новый город», ее основали в нынешнем Тунисе как копию Тира и заселили его гражданами. Это поселение больше известно как Карфаген, финикийская франшиза, и через столетия этот город сражался с Римом за контроль над Средиземноморьем. Финикийцы основывали торговые поселки в Италии, Иберии и на Сицилии, они прошли через Геркулесовы столбы в Атлантику и исследовали побережье Марокко. Будущие Кадис и Лиссабон родились благодаря торговой империи Финикии. Внутри нее циркулировали оливковое масло, благовония, ткани и ювелирные украшения, которые можно было продать в Ниневии и Вавилоне; серебро, золото, медь, олово, свинец, слоновая кость, соленая рыба, китовое мясо, а также раковины багрянки.

Эти моллюски были ценным ресурсом, ради которого торговцы рисковали отправиться в неизвестность Атлантики. Из слизи багрянки получали краску, известную как «тирский пурпур» – ее использовали для изготовления царской и жреческой одежды в Вавилоне и других больших городах. Чтобы окрасить хотя бы край одеяния, вам требовалось извлечь содержимое двенадцати тысяч моллюсков; ничего удивительного, что унция[88] этого вещества стоила как минимум в двадцать раз больше унции золота. Готовность покупать пурпур со стороны богатой Месопотамии толкала финикийцев все дальше, так что они оставили позади «след» из поселений общей длиной в две тысячи миль.

Греки не особенно любили финикийцев, Гомер рассказывает, как Одиссей едва не лишился имущества и жизни благодаря ушлому финикийскому купцу. Греки смотрели на моряков Тира, Библа и Сидона как на конкурентов, которых необходимо одолеть любой ценой. Но в то же время греки получили от финикийцев два несравненных подарка. Вместо того чтобы использовать неуклюжие, требующие много времени на написание иероглифы или клинопись, практичные финикийские дельцы придумали буквы. Финикийский алфавит – первый в своем роде – был сокращенным, эффективным инструментом странствующих торговцев; он стал основой греческого, латинского, да и практически всех остальных алфавитов, возникших после. Он распространился по мере того, как щупальца торговой империи тянулись по побережью Северной Африки в сторону Атлантики и в Эгейское море. И там его наследником стал греческий, появившийся благодаря взаимодействиям между купцами в районе 800–750 годов до н. э.

Изобретение греками их собственного алфавита оказало глубокое влияние на урбанизацию. Поселенцы из материковой Греции освоили острова, берега Малой Азии, основали новые города, такие как Фокея, Милет и Эфес. Они принесли с собой мифы, истории, песни, игры, спортивные и ритуальные практики – то, что связывало греков через огромные расстояния, так, что они не теряли идентичности. Они также взяли с собой яростный дух конкуренции, унаследованный от соперников в торговле, финикийцев. Как и последние, они основали сотни городов от Крыма до Южной Испании, похожих друг на друга, насыщенных тем же самым этосом и духом самоуправления, как и материнские города, и со временем эти города объединились в урбанистическую сеть[89].

История наглядно иллюстрирует этот процесс. Греки из Фокеи, большого города на берегах современной Турции, искали место, чтобы основать торговую базу, и наткнулись на бухту, в которую впадала речушка; произошло это там, где ныне Южная Франция. Прибыли они точно в тот момент, когда местное лигурийское племя устроило пир, на котором дочь вождя выбирала мужа. Явно восхищенная необычным видом чужаков, девушка вручила церемониальный кубок предводителю греческих колонистов, обозначая тем самым выбор. Плодом этого союза стал город, который мы зовем Марселем[90].

В Южной Италии VII века до н. э. торговцы-этруски столкнулись с греческими колонистами. В результате племена этрусков начали основывать собственные города-государства в долине реки По и в том регионе, который позже назвали Тосканой. Немного южнее, на реке Тибр, носители латинского языка, жившие в деревушке на Палатинском холме, осушили болотистую низину под холмом и начали заполнять ее тоннами земли. Латиняне находились под влиянием соседей-этрусков и греческих купцов, у которых могла быть собственная колония рядом с Палатинским холмом. Город же, ими основанный, именовался Римом, и он не был результатом медленной эволюции по пути «деревня – поселок – город»; он появился в результате идей, прибывших на корабле по Средиземному морю.

Греческая цивилизация эволюционировала в созвездие из тысячи городов, которые располагались на берегах и островах по всему Средиземноморью, точно лягушки вокруг пруда, как заметил Платон. Столкновение с самыми разными людьми – как в описанных выше случаях Марселя и Рима – открыло грекам глаза на множество разных культур. Анатолия позволила им заимствовать азиатские идеи и технологии; они были открыты к финикийским, месопотамским и египетским влияниям, и к традициям многих народов, среди которых селились колонисты. Ничего удивительного, что центром интеллектуальной жизни греческого космоса стали ионические города западной Анатолии, мегаполисы, имевшие тесные связи с Азией. Работы Гекатея Милетского и Геродота демонстрируют сильный интерес к другим культурам, они являются продуктом цивилизации, жившей в окружении многих других на берегах Средиземного моря, заимствуя и улучшая чужие теории в области навигации, астрономии, медицины и философии. Демокрит, известный тем, что он сформулировал атомистическую теорию Вселенной, родился во Фракии и провел жизнь в странствиях, перемещаясь между греческими городами, по Азии и Египту, и только потом он осел в Афинах.

В сердце греческого общества лежал полис. Позже это слово попало во многие термины, связанные с урбанистикой – метрополия, метрополис, космополитический – и в другие, относящиеся к организации человеческого общества: политика, политики и политический. Политическая философия выросла из попыток создать рациональный город. Полис можно понимать банально, как город или город-государство, но его полное определение, очевидное грекам, нельзя перевести так кратко. Упрощая, можно сказать, что полис был политическим, религиозным, военным и экономическим сообществом свободных граждан (мужского пола), организованных в урбанистической среде[91].

Полис в его политическом смысле не существует в эпосе Гомера, составленном в VIII–VII веках до н. э., но его концепция широко распространилась в VI веке. Другими словами, идею начали использовать в эпоху широкой греческой экспансии. Возможно, что колонисты вдали от родины разработали описание автономных сообществ граждан в то время, когда они работали над тем, чтобы основать поселение и выжить во враждебных землях; а уже из колоний оно вернулось в Грецию. Или концепция полиса стала результатом быстрой урбанизации дома и за границей, ответом на некую проблему. Создание полиса было названо синойкизмом – «собрание вместе домашних хозяйств»[92].

Когда Аристотель писал, что «человек по природе своей есть существо политическое», он вряд ли имел в виду, что мы любим наблюдать за деталями политической драмы. Лучше было бы перевести эту фразу иначе, что человек – «городское животное»; мы имеем тенденцию собираться вместе, чтобы удовлетворять наши потребности и формировать культуру. Для греков город был естественным состоянием человечества и сам по себе являлся священным. Фактически он стоял неизмеримо выше природы, поскольку только он мог обеспечить условия для хорошей жизни и правосудия. Для греческого мыслителя полис был в первую очередь не физическим местом, он был сообществом. Греки говорили «афиняне», когда хотели сказать о городе, а не пускали в ход слово «Афины». Это черта очень красноречива.

Греческая самоидентификация не сводилась только к предпочтению городской жизни, к последней добавлялись персональная независимость и ненависть к единоличной власти. Большинство греческих городов-государств избавились от царей в IX и VIII веках до н. э. Причастность к институтам полиса позволяла грекам смотреть на себя как на более свободных людей, более полноценных, чем варвары. Греки разделяли не только язык и культуру, как они сами говорили, но и уникальный способ жить в городах, который был одним и тем же что на берегах Черного моря, что в Испании; «существует только одна Эллада, – сказал поэт Посидипп, – но большое количество полисов»[93].

Греческий мир не был империей, контролируемой из единого центра; он был цивилизацией, состоящей из сотен самоуправляемых полисов, население которых варьировалось от 1 до 50 тысяч. Именно в этих городах теории того, как необходимо жить в урбанистическом обществе, проверялись на практики. Имелись разные формы олигархий, монархий, тираний, аристократий и демократий; они менялись в ответ на новые потребности и угрозы. Этот период напряженного экспериментирования в многочисленных городских лабораториях заложил основания для политической науки. Одновременно он оказал влияние и на физический облик города.

Убийство полицейскими 15-летнего юноши Александроса Григорополуса вывело на улицы тысячи протестующих афинян. В декабре 2008 года ответом на это убийство стали многочисленные бунты и грабеж магазинов. После бунтов и перед самым началом финансового кризиса в Греции группа активистов мирно заняла бывшую парковку в районе Экзархия в центре города, неподалеку от места, где застрелили Александроса.

Участок был оставлен для того, чтобы стать общественным пространством, еще в 1990-м. Но городское правительство так и не смогло приобрести его до 2009 года, и земля ушла под застройку. Захватчики немедленно сняли асфальт, посадили деревья и цветы; организовали гражданской праздник, и некоторые остались, чтобы охранять Наварину-парк от властей. За месяцы и годы, прошедшие с тех пор, лежащие рядом кварталы решили, что парк должен остаться. Он стал зеленым драгоценным камнем в сердце Афин, местом для отдыха, восстановления и расслабления, публичных дискуссий и многочисленных общественных событий[94].

История Наварину-парка – часть более широкого глобального движения, в рамках которого протестующие забирают и меняют общественные пространства и здания в городах, и происходит это по всему миру. В 2011 году демонстранты заняли площадь Тахрир в Каире и Пуэрто-дель-Соль в Мадриде. Движение «Захвати Уолл-стрит» организовало лагерь в Зукотти-парк в Нью-Йорке, после чего схожие протесты начались по всему миру. В 2013-м протестующие на месяцы оккупировали Гези-парк в Стамбуле.

Все эти примеры гнева, обращенного против властей, имеют многочисленные и разнообразные причины. Но у них можно также разглядеть и нечто общее: они говорят нам много о том, как города изменились за последние десятилетия. Во многих аспектах общества стали более интровертными, частное пространство получило приоритет над общим, гражданским. Эпоха, начавшаяся событиями 11 сентября, отмечена тем, что безопасность и всеобщий контроль стали ключевыми чертами городских центров, мест, где происходит наблюдение за всякой активностью. По всей планете публичные ареалы во многих случаях подверглись приватизации, очистке и регуляции. Моллы, торговые центры, финансовые районы и торговые улицы нельзя назвать ни полностью общественными, ни частными, они находятся где-то посередине. Оккупация и трансформация Наварину-парка – а также других парковок и строений в Афинах – случились после долгого периода, в который публичное пространство в городе эродировало. Турецкие протесты 2013 года вспыхнули, поскольку правительство президента Реджепа Эрдогана захотело уничтожить один из последних зеленых парков Стамбула, заменить его торговым центром.

Площадь Тахрир в Египте, что в переводе значит «площадь Освобождения», служила центральной точкой многочисленных протестов долгие годы. Однако при режиме Хосни Мубарака «общественное пространство» стало равняться «пространство, принадлежащее правительству»: его стали жестко контролировать, а всякая политическая активность оказалась запрещена.

В 2011-м на площади Тахрир собрались люди различных религиозных и политических воззрений, с разным культурным багажом и доходом. «Площадь была постепенно трансформирована в город внутри города. За три дня возникли кемпинги, медпункты, помещения для работы СМИ, проходы, сцены, туалеты, тележки с едой и напитками, киоски с прессой, а также выставки». Каждый день протестующих развлекали «концертами, соревнованиями, дискуссиями и речами заметных медиаперсон».

Оккупация площадей и парков, развернувшаяся по всему миру, была критическим проявлением самосознания современного мегаполиса, попыткой воссоздать идеальный, утопический город в пределах существующего. Попыткой восстановить места, где политические споры происходили бы рядом с представлениями, сталкивались бы сатира, отдых и возможность поесть, пообщаться и купить что-то на рынке, – и все это в эпоху, когда урбанистическая социальная жизнь сдалась под натиском требований безопасности, коммерции и автомобилей[95].

Временная оккупация мест рядом с эпицентрами финансового могущества (как в случае с Зукотти-парком в Нижнем Манхэттене) или политической власти (площадь Тахрир) и трансформация их в места демократического протеста служили идеологическим целям. В Гези-парке люди подчеркивали разными способами, что Стамбул был изменен против воли его жителей. Однако во многих местах общественные городские пространства были изменены жителями, поскольку они хотели вернуть общественную жизнь в сердце метрополиса. Например, в Мадриде жители района Ла-Латина захватили строительную площадку и решили, как ее использовать. Летом El Campo de Cebada (Ячменное поле), как назвали место, наполнили надувными бассейнами; там были встречи жителей квартала, дебаты каждые две недели, завтраки, игры и кинотеатр на открытом воздухе; аборигены построили баскетбольную площадку и разбили сады. Десятилетиями в Гонконге тысячи трудовых мигрантов с Филиппин по воскресеньям заполняли улицы вокруг городских банков, бутиков и пятизвездочных отелей, чтобы устраивать пикники, танцевать, общаться и протестовать. Альтернативный город за несколько часов появлялся внутри обычного, когда его беднейшие жители захватывали в собственность роскошный финансовый центр и адаптировали под свои нужды.

Общественное пространство – это пространство конкуренции. В автократических режимах, от месопотамских городов до средневековых монархий и коммунистических государств, открытые территории в центре использовались в первую очередь или же исключительно для демонстрации мощи государства, его военной силы, они были аренами, где граждане могли скорее наблюдать, чем участвовать. В городах, построенных под влиянием конфуцианства, публичное пространство было священным, им управляли обязательные ритуалы, что также оставляло мало места для повседневных социальных взаимодействий. Раздраженный тем, что постоянно приходится кланяться благородным верховым на Джонг-ро, главной улице Сеула, простой народ предпочитал узкие переулки, шедшие параллельно, во все время правления династии Чосон (1392–1897). Известные как pimagol («улицы для избегания лошадей»), эти проходы с их ресторанами и магазинами стали местом, где собирались, говорили и общались, то есть неофициальным публичным пространством вдали от правил, которым подчинялась официальная часть метрополиса[96].

Уличная активность – показатель публичной, общественной природы больших городов. Но при этом всегда существовали расхождения по поводу того, как использовать улицы. Это место для социализации, для бизнеса, для прогулок, для игр или для чего-то еще? Для уличного движения и социального контроля? Расхождения в ответе на этот вопрос существовали на протяжении всей истории городов. Для Джейн Джекобс улица, где доминируют пешеходы, используемая разными способами, лежит в самом центре урбанизма. Как она не раз заявляла, спонтанный порядок, наблюдаемый в городах, основывается на многочисленных видах деятельности и крошечных интеракциях на уличном уровне. Она писала свои работы в 1950-х и 1960-х, когда уличная жизнь на тротуарах Манхэттена оказалась под угрозой из-за скоростных автомагистралей. Ничто не было столь омертвляющим для социальной улицы, чем появление доступных автомобилей. Сражение против нашествия автомашин на городские улицы является частью более масштабной битвы за городскую душу, что развернется в нашем столетии.

Публичное пространство – общая территория, доступная для всех, именно там гражданское общество обретает форму. Города всегда были лабораториями для политических экспериментов и время от времени местами, где начинались радикальные перемены; именно поэтому за право попасть в большой город шла борьба. Что отличало полисы Древней Греции от городов, существовавших ранее, и что делает их заметным явлением в истории урбанизации – то, как именно политическое развитие полиса определяло физический план города. Греческие слова «я покупаю» – agorázo и «я говорю на публике» – agoreúzō пришли от термина «агора». Бьющееся сердце полиса, агора была тем пространством, где коллективная энергия полиса – торговля, развлечения, слухи, легальные процедуры и политика – сливались, образуя единый поток общения. Одновременно можно было видеть в одной ее части танцы и пение, в другой выступал глотатель мечей, соперничавший за внимание публики с жонглером. На рядах табличек, выставленных на солнце, городские финансисты отражали сегодняшние операции, стараясь услышать друг друга через крики продавцов рыбы и фруктов. Магазинчики и рыночные палатки обеспечивали все, в чем мог нуждаться цивилизованный человек. Китай, Мезоамерика, Вавилония, Египет и Месопотамия по контрасту отличались тем, что там сердце города было местом для актов священной власти, а не для людей.

Поэт Эвбул сумел ухватить прославленный беспорядок афинской агоры, где смешивались общественное и частное, коммерческая и политическая жизнь: «Ты найдешь, что все продается в Афинах в одном и том же месте: фиги, свидетели для вызова в суд, корзины винограда, репа, груши, яблоки, люди, готовые подтвердить все что угодно, розы, мушмула, овес, медовые соты, горох, судебные обвинения, молозиво, пироги, мирт, инструменты для полевых работ, ирисы, ягнята, водяные часы, законы и постановления». В комедии «Облака» Аристофан шутил, что афиняне ходили на агору, чтобы «отпускать грубые шутки по поводу сексуальной жизни других». Они также обсуждали там новости и политические события, имевшие место в городе. Разговоры и публичный обмен информацией – от семейных измен до административных постановлений – были главной составляющей городской жизни[97].

Пространство в тридцать семь акров, где находилась агора Афин, было расчищено популистами тираном Писистратом и его сыном Гиппием, которые правили Аттикой в 561–510 годах до н. э. Они намеревались возвести там нечто величественное, способное прославить их на века. В правление Клисфена, радикального аристократа, захватившего власть в 507 году, агора стала более демократичной, если не сказать хаотичной. Под влиянием демократии рыночные палатки и магазины расползлись по пустующим окрестностям. Колоннады, известные как stoa, предлагали убежище от летнего солнца и зимнего ветра. Появились новые общественные здания, среди них резиденция правительства, а также суды. Гражданское управление сливалось с неряшливой, шумной повседневной жизнью сообщества[98].

Большинство греческих полисов были небольшими, там все сталкивались лицом к лицу и знали друг друга. Афины, где насчитывалось 40–50 тысяч взрослых мужчин при общей численности населения в 250 тысяч, были явлением иного масштаба. Во время реформ Клисфена традиционное племенное общество Аттики было уничтожено, на его место пришли десять искусственно созданных триб, очищенных от клановой и местечковой лояльности. Этот демократический полис был городом незнакомцев, которым приходилось сотрудничать для управления государством. Система такой сложности была создана посредством изменения самой ткани города.

Пятьсот человек, входивших в городской совет, избирались ежегодно по жребию из числа всех граждан, и у них было свое здание на агоре. Отсюда они управляли городом. Суды, однако, были совершенно иными. Судебное здание не имело крыши вообще, а стены его были очень невысокими. Любой гражданин имел право стать членом жюри, и состав выбирали по жребию каждый день. Жюри состояло как минимум из 201 гражданина в случае обычного процесса, но когда затрагивалось государственное дело, то минимум был 501 человек, а максимум определялся только вместимостью помещения – полторы тысячи. Суд был преднамеренно открыт хаосу и драмам агоры; судебные процессы несомненно становились главной темой бесконечных дискуссий на площади, а чтобы быть в курсе, люди постоянно входили в суд и выходили из него. Разговоры, разбирательства в суде и работа коммерсантов сталкивались и сосуществовали в городе, случайное без шва состыковалось с официальным, так что публичная и приватная жизнь гражданина сливались, одно не отличалось от другого. У человека, у которого не имелось общественных дел, не было причины находиться в городе.

В большинстве полисов общественное собрание проводилось тут же, на агоре. Однако сам размер афинского демократического эксперимента потребовал инноваций в политической топографии. В десяти минутах ходьбы от агоры, у подножия холма в форме чаши, ремесленники вырубили ступени в скале, создав платформу. Холм стал «залом», способным вместить (примерно) шесть тысяч граждан; каждый имел право занять место на платформе оратора и обратиться к остальным. Это место известно под названием Пникс. Именно тут с 508 года до н. э., с начала реформ Клисфена, проводились общие собрания, воплощавшие в физической форме реальность народного суверенитета и демократии[99].

На таких собраниях граждане произносили последнее слово по поводу законопроектов; избирали полководцев и правителей и выслушивали их выступления; голосовали по поводу внешней политики, войны или внутренних дел города. Кворум в шесть тысяч требовался, чтобы собрание могло заниматься обычными делами, и Пникс заполнялся народом раз в неделю, чтобы обсудить и ратифицировать главные документы. Само имя означает «давка». В таком большом полисе, где публичные обязанности разделялись между незнакомцами, важность личной и публичной визуальной доступности и прозрачности нельзя переоценить. Пникс позволял людям видеть, как сограждане реагируют на некую речь, как они голосуют и как ведут себя.

Полководец и государственный деятель Перикл в знаменитой речи, произнесенной в 431 году до н. э., побуждал жителей Афин любить родной город. Но он не использовал слово «любовь» в общем смысле или даже в значении патриотического рвения, он пустил в ход слово erastai, эротическая страсть между любовниками[100].

Все греки были страстно привязаны к своему городу, от мужчин-граждан ожидалось, что они будут сражаться и умрут за полис. Соперники на Олимпийских играх представляли свой полис; привязанность к городу была основанием личной идентификации, и, как на это намекнул Перикл, она была делом глубоко эмоциональным. Как еще мог функционировать полис? В мире, где долгое время доминировали тираны, жрецы и военная аристократия, самоуправление выглядело чем-то новым; афинская демократия была более чем радикальной. Создание соответствующего публичного пространства помогало взрастить коллективную энергию, которая требовалась, чтобы город работал. Понятно, что существовали институты муниципального республиканства: гимназия, театр и стадион, места, где люди могли встречаться и смешиваться. Но тот род страсти, о котором говорил Перикл, генерировался с помощью других средств. Критик демократии жаловался, что общественные дела Афин часто тормозятся, поскольку «они привыкли отмечать больше праздников, чем любой другой город Греции». Каждый третий день на улицах Афин случалось празднование, процессия, спортивное событие или религиозный ритуал.

Панафинеи, «праздник всех афинян», был наиболее священным и роскошным днем в городском календаре, это событие приводило столицу Аттики в состояние эйфорического единства. Столь же возбуждающими, если не более, были Дионисии, происходившие весной. Все части афинского общества принимали участие, многие приносили пищу, огромные хлеба и мехи с вином для намеченного на вечер пира. Граждане-мужчины несли деревянные, золотые и бронзовые фаллосы на шестах, огромные эрегированные пенисы везли на тележках. После процессии начинался отмеченный лютым соперничеством конкурс хоров между большими группами граждан. Они исполняли дикие, экстатические песни и танцевали в честь Диониса, в каждом представлении могло участвовать до 500 человек. Дальше стартовал пир и ночная процессия, известная как komos, беспорядочная пирушка в масках и костюмах на освещенных факелами улицах, которая продолжалась до самого утра.

И точно в тот момент, когда вступало в действие похмелье, случалось главнейшее событие Дионисий. С 440 года до н. э. оно происходило в Одеоне, или Песенном зале, построенном Периклом. Там один из старших городских чиновников представлял три пьесы, которые были выбраны для постановки на следующие дни. Каждая из пьес должна была показать три серьезных трагедии и непристойную, нарушающую табу, полную грубых шуток сатиру. В последующие дни пьесы исполнялись одна за другой в Театре Диониса. На протяжении десятилетий афиняне видели премьеры эпохальных пьес таких авторов, как Эсхил, Еврипид, Аристофан и Софокл.

«Дорога в Афины приятна, – рассказывает философ Дикеарх, описывая свое прибытие в прославленный город мудрецов, поэтов и государственных деятелей, – она бежит между возделанными полями долго-долго». Но в самом городе не хватало воды, улицы были «ужасающими старыми проулками», дома большей частью – ветхими и неприметными, даже у богатых горожан. Тот, кто попал сюда впервые, как отмечает изумленный Дикеарх, «вряд ли поверил бы, что это те самые Афины, о которых он так много слышал». Археология поддерживает это мнение: дома были грубо построенными, маленькими и грязными. Они теснились, словно в трущобах, узкие улицы переходили в слепые переулки. Не было дренажной системы, так что дождевая вода бежала по ухабистым улицам.

Афины были очень густо населены и очень задушевны, частная жизнь в них лежала много ниже общественной. Шумный хаос улиц и бедлам агоры бросали людей друг к другу, вынуждали их общаться. Естественный рост Афин, иррациональный и беспорядочный мог быть источником силы города. Афиняне, как говорит Геродот, «ослабели и увяли» под властью тиранов. Но после Клисфена и рассвета демократии, продолжает он, они стали большой силой: «Не в какой-то одной области, а во всех сразу они показали себя, давая живое свидетельство того, что равенство и свобода речи могут достигнуть». Для того чтобы демократия работала, она сама по себе и ее рабочие инструменты необходимо превратить в фетиш. Свобода самовыражения и возможность без ограничений размышлять над смыслом жизни – большой вызов для человеческого общества, поскольку они опасны, влекут за собой дестабилизацию. Но они были приняты в Афинах, поскольку они работали. Город взлетел очень высоко в V веке до н. э., он стал экономической, военной сверхдержавой, настоящей империей. В тогдашних Афинах, кишащих идеями и не боящихся проникать мыслью куда угодно, философия процветала.

Писавший много позже Цицерон замечал, что Сократ прилагал философию к «обычной жизни», «направляя свои вопросы в сторону достоинств и грехов». Базовые истины по поводу человеческой жизни можно было обнаружить в хаотичном, запутанном существовании «обычных» людей. Улица и рынок в изобилии давали озарения подобного рода – особенно в Афинах с их разнообразной культурой и богатой уличной жизнью. Сократ часто посещал район Керамейкос – расположенное у подножия холма обиталище гончаров и проституток. Поскольку молодые мужчины не допускались на агору, он слонялся по мастерским на ее окраинах, где ремесленники работали и торговали, где сапожники вбивали гвозди в кожаные сандалии. Он упражнялся в не лучшем гимнасии Киносарга за пределами городских стен, где «незаконные отпрыски граждан», мальчики и мужчины, у которых один из родителей был иностранцем, имели разрешение тренироваться. Сократ двигался по городу, задавая вопросы и вступая в дискуссии с людьми, которых он встречал, с высокими и низкими, свободными, женщинами и рабами; а когда он вошел в возраст, то говорил перед толпой на агоре.

Молодой Сократ встречался с философом Парменидом и его компаньоном Зеноном в том же непритязательном Керамейкосе, где и остановились мыслители, приехавшие из Южной Италии. Афины в тот момент еще не были славны своими литераторами, философами или учеными; бо́льшая часть интеллектуальной и художественной энергии Греции приходила из Малой Азии и колоний. Взлет Афин – экспериментальная демократия, военные успехи и нарастающее благосостояние – привлек людей со всего эллинистического мира. Отцы истории и медицины – Геродот и Гиппократ – были иностранцами, обитавшими в Афинах, как и ученый Анаксагор, политический философ Протагор, математик Феодор Киренский, ритор Горгий, поэт Симонид и философ Аристотель. Много большее число людей из других городов вносили вклад в успех Афин, будучи скульпторами, художниками, ремесленниками, механиками и купцами. «Наш город широко открыт миру, – хвастался Перикл. – Поскольку он велик, то плоды всей земли текут к нам; так что мы наслаждаемся товарами других земель точно так же, как нашими собственными».

Динамизм Афин в первой половине V века до н. э. был в значительной степени результатом того, что число граждан взлетело с 30 тысяч в 480 году до 50 тысяч в 450 году до н. э. благодаря иммиграции, что обеспечило заметный приток свежих идей. Космополитическая атмосфера, с которой Сократ сталкивался во время своих паломничеств по городу, создалась благодаря тому, что Афины разрешили доступ множеству новых граждан не только в общественное пространство, но и в органы власти. Плотно насыщенная, задушевная городская среда облегчала циркуляцию новых мыслей, обмен теориями и практиками; коктейль из политики, философии, искусства и торговли, бурливший на улицах, обеспечивал Афинам бурное кипение.

Обстоятельства начали меняться в середине столетия: в 451–450 годах до н. э. законы Перикла определили создание новой категории жителей, свободных иногородних или метеков. Иммиграция стала слишком обширной, и права граждан были сохранены только за теми, кто родился в Афинах от двух граждан Афин. Иммигрантов по-прежнему встречали дружелюбно – они требовались для того, чтобы город оставался могущественным, – но новички и их потомки не могли более участвовать в политической жизни и пользоваться правами граждан; они даже не могли вступать в брак с представителями «коренного» населения. Граждане Афин составляли в тот момент всего 15 % от числа обитателей. Однако даже среди них было значительное число бедных маргиналов. (Есть много общего между Афинами V века до н. э. и современным Дубаем. В последнем только 15 % населения родилось в ОАЭ, а также существует своя версия метеков – привилегированные экспаты, наслаждающиеся правом делать и тратить деньги. Кроме того, имеется громадное количество бедных, не уверенных в завтрашнем дне мигрантов, которые строят и поддерживают город, удовлетворяют нужды его богатых жителей. В Афинах, как и в Дубае, существовало два города: город граждан и город бесправных[101].)

Женщины в Афинах не имели права на образование, и даже если они были успешными и уважаемыми, то все равно оставались в изоляции от большей части общества. Женщины появлялись в хаосе агоры, но это были рабыни, метеки и представительницы низших слоев, покупавшие, продававшие и исполнявшие поручения. Празднества и частные пиры не обходились без женщин, но это были танцовщицы и проститутки, готовые явиться по зову мужчин. Это был мужской город, и город, в котором активно угнетали женщин.

Золотой век Афин не продлился долго. Все более бесцеремонный и дома и в дальних землях, город нажил врагов. В 430 году до н. э. столицу Аттики опустошила эпидемия, она пришла морем, через загруженный порт Пирея и славно порезвилась, пользуясь отсутствием санитарии, высокой плотностью населения и его привычкой к постоянному общению. Погибло от трети до двух третей населения, и все это во время затяжной войны. В 404 году до н. э., всего через сто лет после реформ Клисфена, с которых начался путь к величию, могущество Афин пало, а городское устройство было изменено.

«Каждый город, – писал Платон, – находится в состоянии естественной войны с другими, не обязательно объявленной глашатаями, но длящейся вечно». Долговременная конкуренция между греческими городами-государствами позволила некоторым из них добраться до величия. Но подобный напор конфликтующих, не способных объединиться городов нес в себе семена своей же слабости. Войны между полисами были постоянными. Как самоуправляемая единица, город-государство предлагал гражданам множество преимуществ. Но он не мог защитить их от больших, густонаселенных территориальных держав.

Филипп Македонский пронесся через Грецию, сокрушая последние независимые полисы, в 338 году до н. э. Под управлением его сына греческие идеи и города продолжили развиваться, и на этот раз за счет Азии. Александр Великий уничтожил Персидскую империю, взял Вавилон и добрался с войском до Индии. По дороге были основаны дюжины новых городов, на пространстве от Балкан до Пенджаба появились греческие колонисты и ветераны македонской армии, несущие идеологический и физический отпечаток древнего полиса. Амфибийные города-государства поползли вглубь материка.

Греки собирали древние знания в таких местах, как Вавилон и столица Ахеменидов Сузы. Возможно, самым интересным образцом эллинистической гибридизации являлось Греко-Бактрийское царство, которое появилось далеко не сразу после смерти Александра. Раскинувшееся восточнее Каспийского моря на значительной части современного Ирана, Туркменистана, Узбекистана, Афганистана, Таджикистана и Пакистана, во время расцвета во II–I веках до н. э. оно рассматривалось как одна из самых богатых частей мира и как «империя тысячи городов». Ай-Ханум[102], чьи руины находятся в Северном Афганистане, мог похвастаться дворцом, где смешивались персидская и греческая архитектура, а храмы, посвященные Зевсу, строили по зороастрийским образцам. Тут, в двух с половиной тысячах миль от Афин, имелась агора, один из крупнейших гимнасиев древнего мира и театр на шесть тысяч человек. Греческая архитектура и искусство повлияли на Индию и в меньшей степени на Китай. Самые первые изображения Будды создавались под впечатлением греческих изваяний Аполлона. Пьесы Софокла и Еврипида ставили в Персии и долине Инда, в то время как «Илиада» помогала сочинять ранний эпос на санскрите; труды Аристотеля читали и обсуждали в Центральной Азии.

Память об Александре Великом была «отпечатана» на всем пути его завоеваний. Александрия Буцефала в современном Пакистане была названа по имени любимого коня полководца; Александрия Профтазия (между Гератом и Кандагаром) переводится как «Александр в предчувствии» (в смысле «предвидения»), поскольку именно в этом месте он обнаружил заговор против себя. Александрия на Инде была задумана как один из величайших портов мира. Александрия Эсхата, основанная группой ветеранов в Ферганской долине нынешнего Таджикистана, переводится как «Александрия самая дальняя», и она обозначает крайнюю точку проникновения полиса в Центральную Азию. Александрия Никея в Пенджабе значит «Александрия Победоносная», и она располагалась восточнее всех.

Но дольше всех просуществовала Александрия в Египте. После завоевания этой древней земли в 332 году до н. э. Александру приснился сон: к нему пришел Гомер и декламировал часть «Одиссеи». Строчки имели отношение к острову Фарос на Средиземном море, неподалеку от берега. Полководец отправился на этот скалистый островок и вообразил, что тут будет находиться самый величественный из городов мира. Динократ с Родоса, градостроитель Александра, выложил полосками из зерен планировку улиц, похожую на решетку. Когда налетели птицы, чтобы склевать зерно, то некоторые сказали, что это дурное предзнаменование. Но прорицатель Александра был другого мнения: однажды расположенный тут город накормит всю планету[103].

Запутанная сеть проходов и переулков, лежащая в основе Афин и сделавшая этот город столь динамичным, ассоциировалась с анархией демократии, которая в итоге разрушила город. Платон жил в тени афинского величия, когда слава века Перикла осталась уже позади. Он воображал создание Идеального Города с нуля, основанного на философском понимании человеческой природы и на математических принципах разметки городского пространства. Тот город, который представлял великий философ, держался на жестком порядке – порядке закона, порядке сильной власти и порядке геометрической правильности исходного плана.

Жесткая и монотонная прямоугольная планировка может выглядеть современной, но стремление к геометрическому порядку не моложе городов самих по себе. В Китае города возводили согласно принципам геомантии, или фэншуй, утверждавшим, что город должен располагаться гармонично согласно неким природным законам. Города проектировали так, чтобы максимизировать потоки природной энергии ци, жизненной силы, пронизывающей космос. Мастера фэншуй определяли, где нужно построить город, и выбирали для него планировку. Улицы выравнивали по кардинальным направлениям, чтобы удерживать ци, для чего приходилось создавать квадратные города, разбитые на одинаковые кварталы решеткой улиц, и окружать их стеной. Наиболее важные места в пределах города – окруженные дополнительной стеной храмы или дворцы, колокольни и барабанные башни, административные здания и архивы – располагались в самом центре или в северной части города, там, где ци концентрировалось прежде, чем истечь наружу. Такой план типа «квадрат-в-квадрате» создавал городскую топографию, организованную вокруг строгой иерархии, которая распространялась от священного центра к периферии. Как и в организованных, автократичных обществах в Мезоамерике, Египте и Месопотамии, китайские города воплощали в кирпиче мощь государства.

С V века до н. э. планировка в виде решетки появилась и в греческом мире. Только для эллинов, по контрасту с городами майя или конфуцианского Китая, решетка была предназначена скорее для того, чтобы решить социальные и политические проблемы, а не для того, чтобы город соответствовал неким космологическим теориям. Первым городским технократом, чье имя нам известно, был Гипподам Милетский, тот человек, который планировал Пирей, портовый район Афин, и построил множество новых городов вокруг Средиземного моря. Для Гипподама физическая форма города и характер управления этим городом были неразделимы: построй хороший город, и ты избавишь его жителей от сложностей и заодно раскроешь их потенциал.

До нашего времени ортогональные метрополисы, такие как Манхэттен, построены в соответствии с «гипподамовой решеткой» или «гипподамовой системой». Но на самом деле Гипподам вовсе ее не изобретал, он просто радикально изменил способ организации урбанистического пространства. Город с решеткой улиц был эгалитарным, верил градостроитель, поскольку делился на равные кварталы, которые могли заселить жители. В отличие от хаотичных, без плана выросших городов вроде Афин, решетка вносила порядок в реальность, она позволяла мегаполису выделять функциональные ареалы. Гипподам и его последователи считали, что большой город должен распадаться на публичное пространство, частную, торговую, ремесленную, религиозную и жилую зоны. Центр обязана занимать агора, с ее смесью политики, закона и бизнеса.

Город Гипподама был вдохновлен не только демократией, но и греческими представлениями о математической и геометрической гармонии. В «Птицах» Аристофан высмеял новое поколение градостроителей, вооруженных линейкой и компасом, мечтавших о симметричном идеале: «Потом линейкой отношу прямую. Круг теперь подобен четырехугольнику. Посередине – рынок. От него ведут прямолинейно улицы. Бегут они во все концы от круга серединного, как от звезды сияющей лучи»[104].

В Александрии это стремление к упорядоченности – если не сказать, что к элегантности, – достигло пика. Улицы были проложены под прямыми углами, чтобы по ним мог гулять бриз. Прямые улицы, все девятнадцать футов шириной[105], также помогали циркуляции импортных товаров и разделению этнических групп. Александрия в конце концов была самым загруженным портом мира, поэтому грузы требовалось проводить без задержки и селить людей из разных земель. Обитатели занимали пять районов, названных по буквам греческого алфавита: Альфа, Бета, Гамма, Дельта и Эпсилон.

Александру не суждено было увидеть, как город его мечты воплощается в камне, император умер во дворце Навуходоносора II в Вавилоне. Один из его полководцев, Птолемей Сотер, похитил тело, когда его отправили в Македонию. С Александром Великим, лежащим в украшенной гробнице в центре города, носящего его имя, Александрия обрела отблеск божественности. Но она и без него отлично преуспевала. Городской порт, настоящее произведение искусства – с маяком, вошедшим в число семи чудес света, – открывал Египет миру. Он стал центром очень денежной торговли, соединявшей Китай, Индию, Аравию, земли по Нилу, Африканский Рог и Средиземноморье. Александрия выросла и стала величайшим городом в мире, в ней обитало уже 300 тысяч человек всего через 70 лет после того, как македонский завоеватель заложил ее основу.

План города, регулярный и упорядоченный, демонстрировал архитектуру автократии. Длинные широкие улицы обеспечивали идеальную сцену для того, что позже стало характеристикой Рима: для триумфа государственного уровня. В правление Птолемея II Филадельфа, в 270-е годы до н. э., Александрия видела невероятный праздник. Огромную статую Диониса на повозке по усыпанным цветами улицам тянули 180 человек. Затем явились жрецы, молодые мужчины и женщины в красивых одеждах, золотые колесницы, музыканты и вереница телег, на которых везли каменные стелы со сценами из мифов. Телеги влекли за собой слоны, верблюды и буйволы; также были показаны экзотические животные – леопарды, гепарды, пантеры, львы, медведи, страусы, носороги, жирафы и зебры. За этой кавалькадой проследовало напоминание о том, на чем, собственно, покоится мощь династии Птолемеев: 50 тысяч пеших воинов и 25 тысяч всадников. Греческие традиции были к услугам македонского бога-царя, который правил наподобие фараона. Вся процессия была устроена в честь Диониса, но в отличие от афинского праздника в честь того же бога, где акцент делался на участии всего сообщества, это было срежиссированное государством масштабное представление.

Даже в обычное время атмосфера, облик и дух Александрии напоминали о том, сколько тут намешано всего. С востока на запад, от Врат Луны до Врат Солнца, город рассекала прямая Канопическая дорога в 8000 ярдов длиной[106] и сто футов шириной[107]. Стоящие на ней величественные здания, храмы, статуи и мраморные колонны демонстрировали смесь всех возможных архитектурных стилей; дворцы и церемониальные проходы, театры и гимнасии, храмы Зевса и египетских божеств вроде Изиды и Осириса, еврейские синагоги, греческие изваяния, сфинксы и египетские древности. Священным центром города был мавзолей, где покоилось тело Александра. Располагался он на пересечении двух главных артерий, Канопической дороги и улицы Сома, которые были осями мегаполиса.

Афины могли выглядеть «открытым миру» рынком, где можно найти товары и идеи отовсюду. Но с той же Александрией в этом отношении они сравниться не могли. Громадный торговый город являл собой великолепный спектакль человечества на своих буйных базарах: греки, евреи, египтяне, персы, месопотамцы, вавилоняне, анатолийцы, сирийцы, италийцы, иберийцы, карфагеняне, финикийцы, галлы и эфиопы, а также, возможно, многие другие, например индийцы и африканцы из земель южнее Сахары. Александрия стала, согласно историку Диону Хризостому, «рынком, который в одном месте соединяет все виды человека, показывает их друг другу и, насколько это возможно, пытается сделать их братьями». Добро пожаловать в коммерческий космополис[108].

Ветра, приносившие в Александрию представителей самых разных народов, также пригоняли туда величайших ученых эпохи. Самыми известными были Евклид и Архимед. В число их собратьев по науке входили еще два великих мыслителя той эпохи, Конон Самосский и Эратосфен Киренский. Герофил из Халцедона перевел наш уровень понимания собственных тел на новую высоту. До него сердце считалось контролирующим органом тела, этого мнения придерживался Аристотель; но Герофил определил, что эту функцию выполняет головной мозг, он нашел его соединения со спинным мозгом и нервами. Схожим образом долгое развитие астрономии и географии, совершавшееся на протяжении столетий, достигло кульминации в лице Клавдия Птолемея, жившего в Александрии в I веке н. э. Как и работы Евклида в математике и геометрии, так и учения Птолемея определяли наше понимание мира более полутора тысячелетий.

Они приезжали в Александрию, поскольку она была единственным местом, где находились все написанные когда-либо труды. Птолемей I и его наследники сознательно пытались сделать свою столицу величайшим городом, когда-либо существовавшим на земле. Ключевым компонентом этого амбициозного плана было создание в нем несравненного интеллектуального и исследовательского центра. Вооруженные бесконечными денежными резервами, агенты Птолемеев прочесывали весь известный мир в поисках свитков, на которые можно наложить руку. Под руководством Деметрия Фалерского, беглого государственного деятеля из Афин и бывшего ученика Аристотеля, Александрийская библиотека впервые за всю историю начала систематизировать накопленное человечеством знание. Грамматик Зенодот приехал из Эфеса, чтобы редактировать сохранившиеся тексты Гомера; Каллимах, плодовитый поэт и писатель, был вызван из Кирены, чтобы каталогизировать греческую литературу. Величайшие труды, поэтические, научные и философские, которые в ином случае могли исчезнуть, были аккуратно сложены в архивы для потомков.

Афины и Александрия – превосходные образцы двух очень разных городов. Хаотичный афинский ландшафт и открытость столицы Аттики спровоцировали развитие дискуссий и дебатов на уровне улицы. Согласно Платону, Сократ не писал ничего, поскольку он видел философию как нечто такое, что возникает в диалоге с друзьями-согражданами в общественных местах города. Александрия, наоборот, с ее рациональным, прямоугольным планом улиц выглядела организованным местом, где идеи хранятся в специальных местах, отделенных от городской жизни. Если Афины были спонтанными и имели склонность к экспериментам, то Александрия имела склонность к энциклопедизму и конформизму. Афины достигли триумфа в философии, политике и театре, Александрия – в науке, математике, геометрии, механике и медицине.

Но даже если Александрия была задумана так, чтобы контролировать свое население и воплощать верховную власть, то она не могла делать то и другое бесконечно. Александрийская толпа становилась со временем все менее управляемой, но все более грубой и громкой. Египетский метрополис не был заключен в решетку собственной планировки; он был прославлен не только как место серьезных исследований, но и как место легендарного гедонизма, роскоши и городских волнений. Космополитизм этого имперского мегаполиса придавал ему определенный интеллектуальный характер. Афины образовывали единство, поскольку они превратились в некое сверхплемя, объединенное любовью к городу, военным патриотизмом, участием в демократии и чувством исключительности. Александрия же, обширная и разнообразная, более напоминала микрокосм, копию мироздания. Толерантность к инновационному мышлению – до той поры, пока оно не забредало в опасную область философских или политических теорий, – привлекала сюда лучшие умы со всего мира, чтобы они могли вступить в контакт с другими такими же умами. Компиляторы, сортировщики и редакторы Библиотеки не были ограничены шовинистическими идеями о том, из чего состоят и из чего не состоят культура и знание. Они работали с вавилонскими, финикийскими, египетскими и еврейскими текстами (помимо иных), а не только с греческими.

Александрия была насыщена жизнью, настоящий космополис, город из 500 тысяч человек, гибрид из различных традиций и рас, скрепляемых вместе жесткой автократией. Она позволяла и поощряла столкновения культур и цивилизаций таким образом и в таком масштабе, которые ранее были неведомы человечеству и которые были бы невозможны в условиях демократии, подозрительно относящейся к чужакам. Ее отравляющий экзотизм стал приманкой для поднимавшей голову мировой сверхдержавы.

Пока римляне неостановимо двигались по Средиземноморью, завоевывая новые и новые земли, государство Птолемеев клонилось к упадку. Но Александрия сыграла ключевую роль в политическом кризисе, охватившем Рим. Пьянящее влияние столицы Египта подействовало как наркотик на умы сразу нескольких выдающихся римских деятелей. Когда Юлий Цезарь вмешался в гражданскую войну между Птолемеями, он обнаружил не только таинственную культуру и самый богатый город мира, он влюбился. Вероятно, речь шла не о большой красоте; но Клеопатра была истинной дочерью Александрии. Умная и хитрая, хорошо образованная, бегло говорившая на греческом, латыни, еврейском, эфиопском, арамейском и египетском, она имела язык, по выражению Плутарха, «как инструмент со многими струнами».

Глядя в прошлое, на собственную историю, римляне позже верили, что Клеопатра и Александрия заколдовали величайшего полководца мира и ускорили гибель республики. Цезарь не просто влюбился в Клеопатру, его заинтересовал гибрид эллинистической и египетской культур, с которым он столкнулся. Не последним, что привлекло его внимание, стала концепция божественной монархии. После убийства Цезаря в 44 году до н. э. и последовавшей гражданской войны Клеопатра приняла сторону Марка Антония, одного из трех соратников Цезаря, правивших в Риме. Клеопатра и Антоний стали любовниками в Александрии зимой 41/40 года до н. э., отмеченной бесконечными увеселениями, пирами и оргиями. «Утомительным было бы перечислять все безумства Антония в Александрии», – писал устрашенный Плутарх. Как и Цезарь ранее, Антоний пал перед лицом легендарной роскоши великого города. Он правил восточной частью империи из Александрии; западная ее половина находилась под контролем Октавиана, приемного сына Цезаря. Римляне с ужасом и отвращением наблюдали, как Антоний погружается в политический мир Александрии, пытается создать собственное государство. Приняв культуру египетского мегаполиса, Антоний был прославлен как живой бог Дионис; Клеопатре поклонялись как воплощению Афродиты и египетской богини Изиды. Последней соломинкой стал так называемый Александрийский дар, документ, согласно которому восточная часть Римского государства была разделена между Клеопатрой и ее сыновьями: одним от Юлия Цезаря и тремя отпрысками от Антония.

Римский сенат отказался ратифицировать эти оскорбительные для народа планы. Октавиан в свою очередь не собирался поощрять признание законным сына Цезаря и Клеопатры, поскольку это превратило бы обитавшего в Александрии юного фараона в наследника Римского государства. Враги Антония говорили, глядя на него, что со своими божественными претензиями он поставил любовь к Александрии выше любви к Риму. Началась неизбежная гражданская война, и Александрия снова сыграла ключевую роль. Когда Октавиан победил Антония в битве при Акции в 31 году до н. э., Антоний и Клеопатра бежали в последнее убежище, в великий метрополис Птолемеев. И здесь, когда армия Октавиана овладела городом, они совершили самоубийство. Египет потерял независимость и стал частью Римской империи; Александрия из столицы превратилась в один из крупнейших городов на орбите Рима.

В момент триумфа в Александрии, когда его соперники оказались мертвы, Октавиан стал верховным правителем Рима. Со временем он добавил к своему имени сочетание «Цезарь Август». Как и другие римляне перед ним, Октавиан Август восхитился размером, красотой и величием Александрии. Он был известен тем, что превратил Рим из кирпичного в мраморный, и нет сомнений, что это произошло благодаря увиденному в Египте.

Александрия долгое время оставалась интеллектуальным центром Средиземноморья. Но Библиотека понемногу ветшала, ее коллекция папирусов уменьшалась из-за пожаров, войн, жадных императоров, сырости и сжигавших книги епископов. В 365 году то, что осталось от славы космополиса Птолемеев, было уничтожено цунами, порожденным подводным землетрясением.

Вселенским городом, центром мира, которым долго была Александрия, стал Рим. Недавние исследования ДНК тел, обнаруженных в окрестностях города археологами, показали, что в период роста до 27 года до н. э. римляне представляли собой смесь жителей Италии, Восточного Средиземноморья и Северной Африки. Но уже в имперскую эпоху город стал настоящим «генетическим перекрестком Европы и Средиземного моря», там встречались люди, рожденные от Скандинавии до Центральной Азии. Рим был, согласно высказыванию греческого ритора Элия Аристида, «твердыней, для которой все народы земные являлись не более чем селянами».

«Больше» всегда значило «лучше» для римлян: большие города, большие общественные здания, большие амбиции, большие территории, больше роскоши, власти, богатства. Когда понимаешь масштабы, в которых существовала столица колоссальной империи, то не можешь справиться с ошеломлением.

Если вы хотите ощутить всю славу Рима в самом ее полном воплощении, то можно взглянуть на одно здание, воплощающее громадный аппетит этого города. «Вкалывай и будь осторожен, отойди в сторону! – гласит панегирик поэта Стация. – Я пою об общественных банях, которые сверкают белоснежным мрамором!»[109]

К III веку в Риме имелось одиннадцать просторных имперских бань (термы) и около 900 balneae меньшего размера (некоторые были частными), так что было из чего выбирать. Но самыми восхитительными были термы, построенные братоубийцей и психопатом императором Каракаллой в 212–216 годах. На их возведение понадобилось 6300 кубических метров мрамора весом 17 тысяч тонн. Комплекс располагался в парке, центр сооружения венчал огромный купол – почти столь же большой, как на Пантеоне.

Римлянин, отправившийся в баню, следовал определенной процедуре. Раздевшись, он мог заняться физическими упражнениями, перед тем как отправиться в воду. Сначала его ждал фригидарий, бассейн с холодной водой, потом тепидарий, где было тепло, ну а горячая вода находилась в калидарии. Одолев эту последовательность бассейнов, римлянин или римлянка шли на массаж с использованием разных масел и благовоний. «Умащен маслами, я сделал упражнения, я посетил баню», – кратко подвел итоги всей процедуры Плиний Младший. Это был базовый паттерн для всех римских бань, находились ли они в столице империи, в Малой Азии, Северной Африке или в холодных диких землях на севере Англии.

Однако в термах Каракаллы подобный опыт был раздут до крайних пределов. Погружаясь в холодную воду фригидария, вы делали это в центре огромного здания под сводом высотой в сорок футов[110]. Его поддерживали гигантские, весом в пятьдесят тонн и высотой в одиннадцать метров серые дорические колонны, изготовленные из египетского гранита и украшенные причудливыми капителями из белого мрамора. Исполинский потолок в виде купола покрывала штукатурка, а поверх нее лежала яркая краска, фрески и блестящая стеклянная мозаика. Стены из полированного мрамора отражали солнечный свет, струившийся через большие окна с арками. Из ниш, расположенных между похожими на башни колоннами, вниз смотрели статуи богов и императоров. Во фригидарии множество изваяний находилось на уровне пола, и среди них был трехметровый Геркулес Фарнезе. Мозаики, фрески и статуи изображали с потрясающей детальностью императоров, мифических героев, знаменитых атлетов, борцов и гладиаторов.

Бани Каракаллы, а позже и бани Диоклетиана вдохновили множество грандиозных строительных проектов, среди которых и большие готические соборы Средневековья. Задуманный как ворота к величайшему городу на земле, вокзал Пенсильвания в Нью-Йорке был открыт в 1910 году, и до неразумного уничтожения в 1963-м он был одним из архитектурных шедевров ХХ века, храмом славы не только города, но и самой идеи современного транспорта. Фасад его спроектировали на основе римского Колизея, но главный зал, похожий на пещеру, был репликой терм Каракаллы. Освещенный громадными арочными окнами зал являлся самым большим помещением в городе. «Садясь на поезд или встречая его на Пенн-стейшн, – вспоминал историк архитектуры Ричард Гай Уилсон, – ты становился частью пышной процессии, все действия и движения обретали значимость, когда совершались внутри такого величия»[111].

Римляне получали удовольствие от роскоши, когда в банях они становились участниками чего-то похожего. Бани Каракаллы были одним из нескольких комплексов, больше напоминавших дворцы. Каждый день они во всем великолепии были открыты для всех римлян – патрициев и плебса, богатых и бедных, иностранцев и урожденных, граждан и вольноотпущенников. К IV веку, по всем оценкам, более шестидесяти тысяч жителей Рима могли одновременно наслаждаться омовением. Полководец Агриппа (25 до н. э.), а также императоры Нерон (62 н. э.), Тит (81 н. э.), Траян (109 н. э.) и Коммод (183 н. э.) уже снабдили город обширными общественными термами; но еще более крупные и роскошные были возведены в следующие столетия Александром Севером, Децием, Диоклетианом и Константином. Украшенные бани были в первую очередь воплощением власти – императора и самого Рима над миром, а также города над природой. Высокие и низкие по происхождению могли пользоваться ими совместно в лучах римского великолепия и могущества. Именно в термах рафинированная урбанистическая цивилизация эпохи проявляла себя среди мрамора и мозаик.

Бассейны были лишь частью того, что могли предложить эти огромные комплексы. Термы имели сауны и массажные комнаты, помещения для косметических процедур (Сенека вспоминает тревожившие его вскрики клиентов, которым удаляли волосы из-под мышек). Серьезными упражнениями – поднятием тяжестей, борьбой, боксом и фехтованием – можно было заниматься в двух больших гимнасиях, где располагалось еще больше шедевров античной скульптуры; до нашего времени дошла только колоссальная групповая сцена, известная как Бык Фарнезе, вырезанная из единого блока мрамора. Снаружи, в садах, искавшие физических нагрузок могли принять участие в атлетических состязаниях и играх. В более задумчивом состоянии духа можно было посетить лекции, читавшиеся в специальных залах, или взять текст на греческом или латыни в одной из двух библиотек, чтобы отправиться с ним в читальную комнату. Имелись закусочные и магазинчики, продававшие благовония и другие косметические аксессуары. Ниже располагалась сеть тоннелей, обеспечивавших дренаж и доступ к топкам, потреблявшим десять тонн дерева ежедневно, чтобы нагреть бассейны и сауны.

Само описание терм Каракаллы говорит о том, что они выглядели как роскошный курорт или санаторий. Но они были чем угодно, но только не курортом и не санаторием. «Нахожусь среди терзающего уши галдежа. Разбил я стан сегодня в банях!» – жаловался Сенека. Важные граждане являлись в термы в сопровождении свиты обнаженных спутников, чтобы напомнить другим о собственном статусе и благосостоянии. Посетители обсуждали дела, спорили по поводу политики, распространяли слухи и приглашали друзей на пир. Сюда являлись, чтобы и на других посмотреть, и себя показать; ели, пили, спорили, флиртовали и иногда занимались сексом в альковах, корябали граффити на мраморе. Собиравшиеся на пир заглядывали сначала в термы, чтобы немного размокнуть. Вино приносили по первому требованию. Поэтому роскошные императорские бани дрожали от шума, от какофонии тысяч разговоров и споров, от криков продавцов, пытающихся сбыть сладости, напитки и пряные закуски. Поднимавшие тяжести кряхтели и пыхтели; орали зрители, наблюдавшие за игрой в мяч; из массажных комнат доносились шлепки рук по плоти; все это заполняло сводчатые помещения. Некоторым посетителям нравилось петь, находясь в бане. Толпы собирались вокруг жонглеров, гимнастов, фокусников, шутов и заклинателей змей.

Овидий пишет, что бани были первейшим местом, где встречались молодые любовники в эпоху Августа: «Многочисленные бани прячут внутри тайные развлечения». Схожим образом Марциал смотрел на термы как на места, где мужчины и женщины могут с легкостью начать сексуальные отношения. Описанный им человек, чье имя не называется, использовал бани для того, чтобы открыто разглядывать пенисы юношей, в то время как ранее честная жена по имени Левина оказалась настолько испорчена после посещения открытой для всех термы, что сбежала с молодым любовником. Очаровательный кусочек граффити в одной из бань гласит: «Апеллес… и Декстер завтракали здесь с полным удовольствием и трахались в то же самое время». Вернувшись еще раз, парочка сделала еще одно письменное признание: «Апеллес по прозвищу Мышь и его брат Декстер с большим удовольствием поимели двух женщин дважды»[112].

Бани предлагали уникальную всеохватывающую урбанистичность и урбанистический опыт. Прежде всего они были разновидностью публичной активности. Богатые и бедные вступали в близкие контакты; дружба начиналась и подтверждалась; решались деловые вопросы; разговоры и споры кипели, заканчивались и возобновлялись. Подобная возможность для социализации в пределах города, какую бы форму она ни принимала, была, вероятно, его главным удовольствием и стоила того времени, которое римляне тратили на термы.

«Я должен пойти в баню, – писал воодушевленный римский подросток после того, как закончились его уроки. – Да, самое время. Я ухожу. Я беру полотенца, со мной идет слуга. Я бегу и сталкиваюсь с другими, кто тоже идет в баню, и я говорю им, всем и каждому: “Как ваши дела? Хорошей бани! Хорошего ужина!”»[113].

Подобная страсть к посещению терм со стороны римлян всегда вызывала вопросы. Не был ли это фатальный порок? Чем больше времени проходило, тем яростнее становилась приверженность к баням и связанным с ними видам активности. Горожане проводили в термах все больше времени, и само собой, все это барахтанье, приукрашивание и увеселение мало сочетались с суровым и стоическим духом, который сделал Рим повелителем Средиземного моря и Западной Европы.

Просторные дворцы-термы резко контрастировали со многими другими общественными зданиями имперской столицы. Публичные пространства Рима могут рассказать о прогрессе государства и города от группы бедных хижин на верхушке Палатинского холма до повелевающей миром супердержавы. Подобно всем глобальным мегаполисам, Рим черпал энергию из своих мифов и истории. Грандиозный храм Юпитера Оптимуса Максимуса на Капитолийском холме, самое большое святилище мира, был заложен последним царем Рима, Тарквинием Гордым; но, как говорит легенда, закончить и освятить его удалось только в тот год, когда римляне свергли монархию и установили республику (509 до н. э.). В сражениях против сброшенного царя участвовали боги Кастор и Поллукс, естественно, на стороне республиканцев. Храм, посвященный этим небесным близнецам, был одним из самых узнаваемых объектов на римском форуме, памятником тому, как жители города сражались за libertas – свободу, – и тому, что их государственное устройство санкционировано сверху.

История просто покрывала город, так что, гуляя по Риму, нельзя было не натыкаться на напоминания о его победах, особенно о тех, которые произошли между IV и I веками до н. э. Римляне имели привычку смотреть в прошлое и не в свою пользу сравнивать себя с предположительно суровыми и стойкими предками, а также испытывать страх по поводу того, что они становятся все мягче и изнеженней. Создание грандиозной империи вывело подобные опасения на первый план. Настоящий поток предметов роскоши тек в Рим, который из небольшого, но амбициозного городка распухал в зрелый имперский метрополис. В столицу привозили экзотические продукты, театры, рабов, предметы искусства, иммигрантов, благородные металлы, драгоценные камни и вообще все, что можно было найти в присоединенных землях. Привезли и бани.

Привычка мыться в банях появилась в Риме в то самое время, когда он обрел некую степень величия. На протяжении периода восхождения город прятался за большими стенами, которые скрывали величие его ландшафта. Антиохия, Александрия, Карфаген и Коринф были определенно более впечатляющими городами. Умудренные македонцы относились к Риму с презрением, как к деревенщине, и это мнение только укрепилось, когда посол провалился в незакрытый канализационный сток. Все изменилось во второй половине II века до н. э., за этот период Рим обрел величественный облик, достойный столицы колоссальной империи. Великие деятели I века до н. э. – Сулла, Красс, Помпей и Цезарь – показывали могущество, строя храмы, форумы, базилики, триумфальные арки, алтари, театры, сады и другие гражданские и религиозные сооружения. Но бани всегда были ниже их достоинства. Хотите отправиться в баню – устраивайте ее для себя сами.

После десятилетий гражданских войн, которые закончились смертью Антония и Клеопатры, единственным правителем Рима стал Октавиан, сумевший устранить всех конкурентов. В 27 году до н. э. он получил титул Августа и был назван принцепсом; республика существовала только по имени. Правой рукой Октавиана был государственный деятель и полководец Марк Випсаний Агриппа. Подобно великим людям более раннего времени, Август и Агриппа выражали собственное могущество в монументальных сооружениях. Агриппа дал денег на постройку Пантеона и Базилики Нептуна помимо многих благородных зданий из мрамора. Но он также начал работу и над баней в 25 году до н. э., и в эти термы поставлялось 100 тысяч кубических метров воды ежедневно из частного акведука, построенного Агриппой специально для этой цели (Аква Вирго, который до сих пор питает фонтан Треви). Это событие отметило внезапный сдвиг, случившийся в поздний республиканский период: от скромных частных balneae к роскошным общественным thermae.

Когда Агриппа умер в 12 году до н. э., то его банный комплекс был оставлен в наследство народу Рима. Подобное завещание подняло термы на уровень прочих общественных зданий, легитимировало их статус как средство проявления архитектурных амбиций самого высокого уровня. Следующим масштабным сооружением подобного рода стали бани Нерона в 60-х. Уникальная политическая динамика, которую можно было наблюдать в Риме, возникала в значительной степени потому, что и элита, и массы соревновались в том, чтобы наслаждаться преимуществами, которые выпали на долю их города-государства. Когда республика уступила место империи, большие высокотехнологичные сооружения для отдыха и омовения стали центром общественной жизни римлян[114].

В начале I века н. э. Сенека посетил дом Сципиона Африканского, героя, победившего Ганнибала в 202 году до н. э. Баня великого полководца была маленькой, темной. В те времена, писал Сенека, римляне мылись от случая к случаю, и только из необходимости, а «не исключительно для удовольствия».

Какая перемена за два столетия произошла со скромным и мужественным римским характером:

«Любой сочтет себя убогим бедняком, если стены вокруг не блистают большими драгоценными кругами, если александрийский мрамор не оттеняет нумидийские наборные плиты, если их не покрывает сплошь тщательно положенный и пестрый, как роспись, воск, если кровля не из стекла, если фасийский камень, прежде – редкое украшение в каком-нибудь храме, не обрамляет бассейнов, в которые мы погружаем похудевшее от обильного пота тело, если вода льется не из серебряных кранов.

Но до сих пор я говорил о трубах для плебеев, – а что, если я возьму бани вольноотпущенников? Сколько там изваяний, сколько колонн, ничего не поддерживающих и поставленных для украшения, чтобы дороже стоило! Сколько ступеней, по которым с шумом сбегает вода! Мы до того дошли в расточительстве, что не желаем ступать иначе как по самоцветам»[115].

Современник Сенеки мог сказать о своих республиканских предках: «О да, грязными мужами были они! Как, должно быть, они пахли!» Но Сенека знал, что возразить брезгливому согражданину: «Они пахли солдатской службой, трудом, полем». Непритязательность их говорила откровенно о стойком республиканстве и храбрости. Сенека извлекает и более глубокий моральный урок: «Теперь, когда роскошные банные здания вошли в обыкновение, люди на самом деле грязнее, чем когда они ходили за ярмом».

Неодобрение бань как мест, распространяющих порок и упадок, повлияло на поколения историков, которые видели в термах семена упадка и падения Рима. Императоры, как говорилось, успокаивали римлян, превращали их в тупую покорную массу обильными дарами из «хлеба и зрелищ», и роскошные общественные термы принадлежали к последней категории. Но мы можем посмотреть на публичные бани так, как это делали римляне, как на вершину городской цивилизации. Чистота отличала римлянина от грубого немытого варвара. Более чем что-либо иное посещение бань определяло сущность римлян: городскую, рафинированную и современную[116].

Но есть и другой взгляд на феномен римских бань: Рим эпохи Сенеки сильно отличался от Рима Сципиона Африканского. Город с населением более миллиона человек, первый в истории, достигший такого размера. И вместо того чтобы смотреть на термы как на рассадники упадка или даже предельной урбанистичности, куда разумнее воспринимать их как базовую потребность горожан. Чтобы рассказать эту часть истории, мы должны ненадолго покинуть Рим и поведать справедливую всегда и всюду сказку о воде и городе.

Баня – первобытная встреча с природой, радостный опыт телесного освобождения от физических искажений и стандартов украшения, которым мы вынуждены следовать ежедневно, когда являемся частью толпы и неизбежно вступаем в близкий контакт с запахами и телами незнакомцев. Полная или почти полная нагота, когда сбрасываются одеяния, говорящие о социальном статусе, также редкая ситуация гражданского уравнивания. Экономист и банкир сэр Джосайя Стэмп, писавший в 1936 году, когда открытые плавательные бассейны переживали бум по всему развитому миру, заявлял: «Совместное мытье приводит богатых и бедных, высоких и низких, к общим стандартам радости и здоровья. Когда мы отправляемся поплавать, то мы отправляемся к демократии»[117].

Пляж Копакабана предоставляет роскошное место отдыха для 7,5 миллиона жителей Рио-де-Жанейро. Эта полоса песка и другие пляжи Рио – не только вода и бегство от мрачной реальности городской жизни, но и целая городская культура: изобилие футбольных и волейбольных турниров, случайные встречи и семейные события, вечеринки и фестивали. Пляж – не столько удобное общественное пространство, сколько непрекращающийся спектакль. Местные вместо «хорошего дня» говорят «хорошего пляжа»: Tenha uma boa praia. В мегаполисе, где царит неравенство, пляж снимает с людей все внешние знаки иерархии. Пляжи имеют большое значение в Лос-Анджелесе, городе, где мало общедоступных общественных пространств. Право свободно посещать сорокамильную береговую линию, что тянется от Малибу до Палос-Вердес, горожане яростно защищали от покушения со стороны любителей роскошных особняков[118].

Другие метрополисы тоже имеют пляжи под рукой – вроде Кони-айленд в Нью-Йорке, – но редко бывает так, чтобы они находились в пределах города, чтобы туда могли добраться все жители. Но почему бы не принести пляж в город? С 2003 года в Париже стали организовывать общественные пляжи, чтобы люди, пойманные в кипящем котле летнего города, могли охладиться и расслабиться. Часть проспекта Жоржа Помпиду рядом с Сеной закрывается для движения в летние месяцы, ее покрывают песком, ставят пальмы, зонтики от солнца и вешают гамаки. Парижские пляжи придумал мэр-социалист, желавший, чтобы парижане имели возможность «владеть публичным пространством и получать от него городской опыт, что отличается от обычного», особенно те горожане, кто замкнут в безликих пригородах-banlieue и не может позволить себе отпуска. Подобная инициатива была политическим актом. Как говорил сам мэр в то время, «Парижские пляжи станут приятным местечком, где будут встречаться и смешиваться самые разные люди. Это философия города, поэтическое время для того, чтобы быть вместе, для братства»[119].

Вот она, попытка восстановить то, что некогда было неизменной – и давно забытой – чертой городской жизни. На протяжении лондонской истории Темза и впадавшие в нее речушки в пригородах вроде Ислингтона, Пекхэма и Кэмбервелла использовались легионами мужчин-купальщиков по воскресеньям. Поэма XVII века превозносит вид тысяч горожан, наслаждающихся освежающей прохладой Темзы в «летний сладчайший вечер». Джонатан Свифт вспоминал, как голышом нырял рядом с Челси. «Жаркая погода заставляет меня жаждать жесточайше, и я прямо в эту минуту отправляюсь поплавать», – писал он другу. Пятнадцатью годами позже Бенджамин Франклин проплыл от Челси до моста в Блэкфрайерс (дистанция в три с половиной мили[120]), демонстрируя разные стили плавания. Прошло столетие, и писатель Викторианской эпохи поносил «жалкие заменители дегенеративной цивилизации, именуемые банями». Настоящее погружение в воду, если верить ему, необходимо проделывать обнаженным в «живой или текущей воде… или не мыться вообще»[121].

Но в середине XIX века купание в пределах города и правила приличия более не были совместимы. Дома и голые купальщики уже не могли находиться рядом. Некий горожанин, написавший в газету, прямо жаловался, что вынужден был удалить жену и дочь от окон, откуда открывался вид на Темзу, по причине «отвратительного зрелища» из пловцов, которые «исполняли все возможные эволюции без малейшего контроля» (на самом деле они всего лишь плавали от берега к пароходу и обратно). Другой человек жаловался на «крики и неподобающий шум», издаваемые «сотнями голых мужчин и юношей», плававших в озере Серпентин в Гайд-парке. Напрасно городские купальщики возражали, что подобное удовольствие разрешено со времен незапамятных[122].

Помимо ханжества промышленная революция сделала городское купание в обнаженном виде рискованным мероприятием. К 1850-м Темза была смердящей канавой, поскольку городские стоки сбрасывали прямо в нее ежедневно фекалии трех миллионов человек. До начала стремительной урбанизации XIX века многие жители городов могли легко добраться до сельской местности, до ее потоков и прудов. Распространение общественных плавательных бассейнов совпало со временем, когда доступ к природе из центра большого города стал почти невозможным. Тревога по поводу обнаженной плоти и неправомерных контактов между мужчинами и женщинами (особенно мужчинами и женщинами разных социальных классов) привела к тому, что городское купание стало проводиться в контролируемой и разделенной среде. Первые современные муниципальные бани открылись в Ливерпуле в 1829 году, и они были спроектированы такими величественными и монументальными, как мэрия или музей. Они символизировали заботу города об общественном здоровье, и с них началось соревнование между британскими городами – кто построит большие, красивейшие и наилучшие бани, чьи симпатичные здания начали расти среди городской застройки. Германия последовала этому тренду в 1860-х, США – в 1890-х.

Ситуация в трущобах Нью-Йорка конца XIX – начала XX века показывает, насколько высокую цену люди готовы платить, чтобы удовлетворить желание окунуться. Один житель бедного района вспоминал, что при полном отсутствии парков «единственный отдых состоял в том, чтобы отправиться на Ист-Ривер, туда, где баржи. Люди там купались, но туда же и опорожняли кишечник». В 1870–1880-х двадцать три плавучие бани появились на Гудзоне и Ист-Ривер для самых бедных и грязных горожан. Плавать приходилось брассом, чтобы буквально «отталкивать в стороны мусор». Однако купание оставалось безумно популярным, особенно среди городской бедноты по всему миру. Муниципалитеты, пытавшиеся его запретить, встречались с яростным сопротивлением мужчин рабочего класса, решительно настроенных защитить один из немногих доступных для всех видов отдыха и развлечений[123].

Именно этот дух показала прогремевшая пьеса «Глухой тупик», поставленная в 1935 году на Бродвее; она показала полуголых уличных юнцов из многоквартирных домов Нижнего Ист-Сайда, играющих у пристани на Ист-Ривер. Хулиганы из трущоб, может быть, не имели хороших перспектив в условиях Великой депрессии, но у них были молодые, крепкие тела и шанс сбежать из душного «парника» большого города в холодную воду. Единственное удовольствие, доступное этим мальчишкам, имело большое символическое значение для театралов, набивавшихся в зрительные залы. За год до того, как пьеса была поставлена, 450 человек утонуло в реке (почти такое же количество пловцов погибало каждый год в Темзе викторианского Лондона). И если вы не тонули, то до вас добирались микробы: купальщики сталкивались с канализационными стоками, пятнами нефти и прочими индустриальными отходами; полиомиелит и тиф процветали в таких условиях. В любом случае, возможность купаться отступала под натиском того, что называется «облагораживанием городской среды». В «Глухом тупике» игровая площадка у воды находится под угрозой со стороны роскошных апартаментов, которые понемногу занимают берега, прельстившись на красивый вид и пристани для частных яхт и лодок[124].

Через год после того, как «Глухой тупик» был поставлен на Бродвее, во время рекордной жары лета 1936 года одиннадцать громадных открытых бассейнов открылись в самых густонаселенных и бедных районах Нью-Йорка; каждый обошелся в миллион долларов, и все произошло в рамках программы Рузвельта «Новый курс». За это лето более 1,79 миллиона людей использовали бассейны для того, чтобы поплавать, понырять или просто поплескаться. В то же время в Британии глава Совета графства Лондон Герберт Моррисон заявил, что Лондон должен стать «городом бассейнов», в котором каждый гражданин будет иметь возможность пешком добраться до открытого бассейна[125].

Американские семьи из рабочего класса, жившие в тесных и вонючих многоквартирных домах, получили возможность собираться на солнце рядом с водой и устраивать совместные пикники. Бассейн в парке Томаса Джефферсона (Восточный Гарлем) мог принять 1450 человек одновременно; бассейн в Колониальном парке (Центральный Гарлем) – 4500, а в восстановительном центре парка Бетси-хед (Бруклин) – 5500. Это были места для игр, где юноши и девушки встречались, знакомились и влюблялись. Новые бассейны стали центрами общественных парков, которые были заново оснащены игровыми площадками, баскетбольными кольцами, беговыми дорожками, рукоходами и турниками[126].

Монументальные европейские бани XIX века также были местами для общения и социализации, а не просто мытья; они были подчеркнуто элегантными и воодушевляющими, настоящими символами гражданской гордости. Бассейны и парки Нью-Йорка, созданные в рамках «Нового курса», как и прославленные бассейны в стиле ар-деко, открытые в то же время в городах Европы, говорили о кое-чем совершенно ином. Они поместили возможность играть и развлекаться в центр большого города. Выражаясь более радикально, они впервые дали тинейджерам пространство, которое принадлежало им, место передышки, укрытие посреди каменных джунглей. Когда мэр Фиорелло Ла Гуардиа открывал бассейн в парке Томаса Джефферсона в Восточном Гарлеме, он прокричал толпе взволнованных подростков: «О’кей, детишки, это все ваше!» В городе, где не хватало места для его беднейших обитателей, бассейны быстро стали бьющимся сердцем общественной жизни, центром рождающейся молодежной культуры 1930–1940-х. Появившись в социально консервативных иммигрантских районах вроде Восточного Гарлема, открытые бассейны ломали границы между полами, они позволяли юношам и девушкам не только смешиваться на равных, но делать это без излишков одежды и вдали от глаз родителей[127].

В бассейнах не было никакой официальной сегрегации, но они находились на переднем краю городской расовой проблемы. Когда открывали бассейн в парке Томаса Джефферсона, то предполагалось, им будут пользоваться представители белого рабочего класса, преимущественно итало-американцы. Африканские семьи Гарлема ходили в бассейн Колониального парка. Купание также долгое время происходило раздельно согласно полу. Но с рассветом совместного купания в 1930-х и появлением радикально открытых плавательных костюмов (их популяризовало кино) возникла тревога по поводу того, что мужчины-афроамериканцы будут встречаться с белыми женщинами в бассейнах. Подобное случалось не везде, но можно вспомнить Бетси-хед в Бруклине, где доминирующая еврейская община была разбавлена афроамериканцами в 1930-х.

В 1950-х начались драки между черными и белыми подростками за доступ к бассейнам. В Восточном Гарлеме юноши итальянского происхождения негодовали по поводу того, что недавно прибывшие иммигранты-пуэрториканцы пытаются проникнуть в их бассейн в парке Томаса Джефферсона, чтобы флиртовать с их девчонками. В романе Эдвина Торреса 1975 года «Путь Карлито» протагонист, житель Гарлема пуэрториканского происхождения, вспоминает территориальные схватки за бассейн:

«Давай расскажу тебе о тех разборках. Макаронники типа говорили, что ни один латинос не может заглянуть на восток Парк-авеню. Но там был только один бассейн, тот, что в Джефферсоне, на Сто двенадцатой улице и Ист-Ривер. Типа, чувак, ты должен был одолеть Парк, Лексингтон, Третью, Вторую, Первую, Плезант-авеню. Одни итальяшки. Парни постарше стояли перед магазинами и около подъездов, злобно таращились на нас, каждый в нижней рубахе; мальчишки были на крышах с мусорными ведрами и в подвалах с битами и велосипедными цепями… Нас били – их территория, слишком много пацанов… Мы пытались смешаться с остальными, но они даже не пускали нас к бассейну…»[128].

Плавательные бассейны стали важнейшими точками в городе рабочего класса, местами, которые требовалось защищать (прежним жильцам) и осаждать (новичкам). Много позже пуэрториканцы вспоминали символическую важность бассейна и собственную решимость не быть униженными. Больше всего они хотели пользоваться бассейном и быть частью социальной жизни вокруг него, как все остальные. Многие преуспели, несмотря на унижение на уличном уровне, и со временем бассейн стал в такой же степени латино, в какой он был итальянским.

Эта история – свидетельство того, что возможность окунуться во все времена была очень важна для горожан. Бассейн (или река, или пляж) не просто довесок или придаток к городу: это одно из самых любимых из всех общественных пространств и бесценный актив.

Lavari est vivere – гласит одно из римских граффити: «Мыться значит жить». Очистительное переживание теплой воды, облаков пара, мраморных полов и стен, благовонной атмосферы и роскошного ухода за собой добавляло многое к тому состоянию ментального и физического блаженства, которое римляне называли voluptas. «Бани, вино и секс разрушают наши тела, – сообщает нам одна из эпитафий, – но бани, вино и секс составляют сущность жизни»[129].

Возможно, не является совпадением то, что имперские термы появились в тот период, когда Рим стал городом миллиона душ. Спутанный кроличий силок улиц был шумным, люди и повозки заполняли его день и ночь. Дым от очагов, разведенных в харчевнях, пекарнях, литейных мастерских, и от тех топок, что нагревали бани, висел в воздухе. Тибр был загрязнен канализацией, промышленными отходами и сливаемой из бань водой. Многие бедняки жили рядом с рекой, в сырости, благоприятной для комаров; эпидемии малярии разражались каждые несколько лет. Масштабы урбанизации означали, что больше нет ручьев или речушек, доступных для городских низов.

«Как может человек писать поэмы в таком городе?» – вопрошал Гораций в I веке. Рассудок отвлекали скрипящие телеги, подъемные краны утыкались балками в небо, собаки рыскали по грудам отбросов, грязные свиньи загораживали дорогу. Форумы и перекрестки всегда были забиты людьми, вовлеченными в «яростные споры» по разным поводам, в бесконечные разговоры. Ювенал около 110 года н. э. описывал улицы Рима с «повозками, грохочущими по узким кривым улицам, и проклятиями возниц, застрявших в пробке». Не легче приходилось и пешеходам: «Я блокирован волной людей передо мной и теми людьми, что в огромном количестве пихают меня сзади. Один человек вонзает в меня локоть, другой ударяет меня шестом. Один человек задевает мою голову бревном, другой – винным кувшином. Мои ноги покрыты грязью. Громадные ступни пинают меня со всех сторон, а потом солдат наступает подкованной сандалией прямо на мои пальцы»[130].

Бо́льшая часть населения Рима теснилась в блоках многоквартирных зданий, известных как инсулы, а insula по латыни – «остров». В IV веке, когда популяция города достигла пика, количество инсул оценивалось в 46 тысяч, и это по сравнению со всего лишь 1790 домами на одну семью. Подобно многим обитателям глобальных финансовых центров сегодняшнего мира, люди платили огромные деньги за крохотное жилище. Римские инсулы – некоторые поднимались до восьми, девяти или даже десяти этажей – были известны тем, что они плохо строились, еще хуже обслуживались и часто горели. Ничего удивительного, что, согласно Ювеналу, эти здания «дрожали от малейшего порыва ветра». Если начинался пожар, то «последним сгорал тот, у кого не было над головой ничего, кроме крыши, там, где голуби несут яйца»[131].

Законы требовали, чтобы проход вокруг инсулы был шириной всего в семьдесят сантиметров, так что они были натыканы очень тесно. Мастерские и таверны занимали первый этаж, выше располагались жилища; на втором самые просторные и дорогие, но чем выше, тем меньше и дешевле (а также более опасными) становились комнаты. Бо́льшая часть комнат сдавалась, и удобств вроде туалетов или кухни предусмотрено не было. Использовались ночные горшки, а их содержимое выливалось в бочки, что стояли на лестнице первого этажа; опустошали их, само собой, не сказать чтоб часто. Питались римляне в многочисленных харчевнях, которые усеивали городские улицы[132].

Когда около миллиона потеющих людей находятся в условиях более или менее похожих на трущобы, то ничего удивительного, что жизнь в основном протекает за пределами дома: в торговых рядах, на рынках, перекрестках и общественных парках. Римский день начинался с первыми лучами солнца, когда мужчины оставляли жилища, чтобы посетить своих патронов, жест почтительности, который занимал около двух часов. Третий, четвертый и пятый часы отводились на negotia – дела, – которые заканчивались ланчем и сиестой в шестой час. Затем приходило время удовольствия, voluptas.

Марциал утверждал, что лучшее время для посещения бани – восьмой час, когда вода находится в своей «зоне Златовласки», она не слишком холодна и не слишком горяча. В этот момент, около двух дня по нашему, большие бани начинали заполняться обитателями Рима.

Роскошные бани контрастировали с реальностью повседневной жизни. Метрополис, где находится миллион человек, не может обеспечивать жителям те же возможности и социальные связи, что город меньшего размера. В термах граждане могли ощутить себя настоящими римлянами, частью единого целого, а не фрагментами толпы. Убогость частной жизни компенсировалась общественным величием.

Римское выражение theatrum mundi было переведено Шекспиром как «весь мир – театр». Бани обеспечивали главные декорации в театре городской жизни, они были частью культуры, которая поставляла удовольствия и развлечения. В I веке н. э. 93 дня в году отводились на роскошные публичные игры, к IV веку число таких дней увеличилось до 175. Целый город мог одновременно смотреть игры на многочисленных аренах во время этих частых праздников. Большой цирк, реконструированный Траяном (который тоже строил бани) имел вместимость в 150–200 тысяч, аудитория Колизея составляла более пятидесяти тысяч. Три ведущих театра имперской столицы могли вместить одновременно 50 тысяч человек.

Бани Каракаллы стали центральным компонентом нового подхода к застройке Рима. Их поставили на красивой улице, которая намеренно вела гостя города мимо наиболее впечатляющих и величественных зданий: не считая бань, это был Большой цирк, Палатинский дворец и Колизей. Отметим, для чего предназначались почти все эти строения – получение удовольствия. Гонки колесниц, скачки, гладиаторские бои, реконструкции морских сражений, звериная травля, театральные эксперименты, военные триумфы: место почти непрерывных спектаклей и развлечений, большей частью кровавых и садистических.

Римляне знали, что удовольствие и напыщенность вовсе не роскошь и не прихоть; это ключевые ингредиенты любого большого успешного города, столь же незаменимые, как судебные законы и величественные монументы. Когда ты становишься частью кипучей, ревущей толпы – в Колизее ли II века или на «Стад де Франс»[133] двадцать первого, – то это в любом случае заразительный опыт. Ты можешь отодвинуть собственную личность на второй план, влиться в толпу и ощутить себя частью города. Футбол в современном мире дает членам сообществ, состоящих из миллионов человек, племенную идентичность. Способность города проводить Олимпийские игры, большие поп-концерты или марафоны и почти постоянно развлекать жителей с помощью спорта, театров, музеев, парков и ночных клубов жизненно важна, если город стремится к величию. Условный Большой Город предлагает благосостояние и возможности; он также дает вам шанс быть частью чего-либо большего, чем вы сами по себе. И из-за этого можно смириться с тем, что живешь в убогих условиях посреди роскоши или платишь невероятно высокую ренту за крохотное жилье. Города, которые в силах обеспечить подобное, всегда пожинают возмещение в виде легионов талантливых новоприехавших и богатых туристов.

Бани стали определяющей чертой римской урбанистической экспансии в те части мира, которые ранее не знали, не видели и не испытывали городского опыта. Посещение бани было таким поступком, с помощью которого германец, галл или бритт очищались от варварства и становились не просто римлянами, а горожанами.

Британские острова были заселены людьми за 10 тысяч лет до римского завоевания, но там не имелось ничего похожего на города. Самым близким к городу был oppidum, укрепленный поселок. С конца I века до н. э. британцы начали перемещаться из укреплений на холмах в низины, чтобы строить oppida, поселения, защищенные земляным валом. Часто oppida находились у слияния рек, в эстуариях или на пересекающих остров торговых маршрутах; в некоторых начали чеканить свою монету. Подобные образования были скорее прото-урбанистическими, чем урбанистическими. Самый обширный из этих британских oppida находился на берегах реки Колн в современном Эссексе. Он был известен как Камулодун, «Твердыня Камулуса», британского бога войны; Колн защищал поселение и обеспечивал доступ к морской торговле.

В 43 году н. э. процветающий Камулодун обнаружил под своими стенами самую безжалостную боевую силу той эпохи, войско, в котором имелись слоны, метательные машины и сам римский император. Каратак, вождь племени катавеллаунов, бежал перед лицом такого могущественного врага; император Клавдий принял сдачу нескольких других вождей в бывшей столице Каратака, Камулодуне.

Вскоре после того, как владыка Рима отбыл, началась работа над первым британским городом, ныне известным как Колчестер. Он начал жизнь как римский военный лагерь, построенный на основе существовавшего oppidum, окруженный стеной и с решеткой улиц. Здания большей частью были простыми прямоугольными бараками, размещенными с военной точностью, чтобы принять 20-й легион, подразделения фракийской кавалерии и 1-ю когорту германцев-вангионов.

За шесть лет старая крепость оказалась уничтожена, и ее место заняли новые улицы. Город стал в два раза больше, сделался гражданским поселением, столицей новенькой римской провинции Британия, а население его составили большей частью урбанизированные легионеры-ветераны, их прихлебатели, в также местные элиты, подвергшиеся романизации. В центре города стоял римский храм из средиземноморского мрамора, имелся форум, гражданские здания, театр и монументальные врата с двумя арками. Остатки общественных бань пока не обнаружены, но они вполне могут находиться под современным городом. Сомнительно, чтобы в I или II веке какой-нибудь город в пределах империи не мог похвастаться красивыми банями, будь это маленькие частные бани или обширные муниципальные, вроде терм Адриана в Лептис Магна (Тунис), сооружений в португальской Коимбре или Терм Клюни в Париже.

Римские солдаты ожидали, что на службе у них как минимум будет возможность ходить в баню и развлекаться так, словно они находятся в Риме или по меньшей мере в родном городе в Италии, Южной Франции или где-либо еще в империи. На холодном и сыром севере бани обеспечивали лишенным средиземноморского солнца военным такое необходимое тепло. Вследствие этого первыми каменными зданиями, возведенными в военных лагерях вроде Эксетера или Йорка, были бани и амфитеатры, дававшие возможность проводить игры и представления. Подобно Колчестеру эти укрепленные поселки вскоре стали colonia, то есть городами для ветеранов. Во II веке, когда около 10 % громадной римской армии квартировалось в Британии, не было недостатка в желающих принять участие в местной строительной программе[134].

То, что произошло в Британии в первые десятилетия римской оккупации, было повторением случившегося повсюду в неурбанизированном мире, в Иберии, Галлии, Германии, Паннонии (современные Венгрия и Австрия) и Дакии (Румыния и Молдавия). Сначала накатывало ужасное цунами насилия, вторжение и оккупация, за которыми оставались трупы и разрушенный образ жизни. Затем являлись прогресс и урбанизация.

Римская империя была сетью из имперских городов: тысячи поселений, выстроенных по средиземноморской модели, соединялись мостами и дорогами. Как показывает случай Британии, урбанизация в только что завоеванных землях обеспечивала не только военно-административные центры, но и дом для отставных солдат, которых всегда можно было призвать в случае местных проблем. Города играли еще и иную роль. Они обеспечивали завоеванным, особенно элите, возможность принять римское правление и римский стиль жизни. Слово «цивилизация» происходит от латинского civis, небольшой город, в то время как «урбанистический» – от urbanitas, одно из значений которого – искусство говорить хитро, уклончиво, красиво, что неизбежно возникает, если тебе приходится иметь дело с самыми разными людьми, а такое возможно лишь в городе. Латинское слово cultus, от которого произошел термин «культура», значит «утонченность» и «умудренность», нечто противоположное rusticitas, сельской простоте.

Быстро выросший город Лондиниум стал вратами, через которые в Британию потекло иноземное влияние, входом для экзотических товаров и людей со всех краев римского мира. Он появился в тот момент, когда империя находилась на пике развития. Благодаря останкам кораблей, найденным на дне Средиземного моря, и загрязнению в ледяной шапке Гренландии видно, что уровень торговли и производства металла в I и II веках был высочайшим в Европе до наступления промышленной революции в конце XVIII – начале XIX века.

Бани были впечатляющим физическим воплощением «цивилизации», и они доминировали в ранних городских образованиях на диком западе Европы. Термы в Лондиниуме датируются последними десятилетиями I века н. э., и сейчас они известны под именем бани Хаггин-Хилл (несколько ярдов к юго-востоку от собора Святого Павла). Они возникли, когда город приобретал форму, и были массивным комплексом в сравнительно небольшом урбанистическом районе, обслуживали смешанную клиентуру из римских купцов и британских аристократов, погружавшихся в римскость[135].

Но одной важной вещи бани все же не делали – они не помогали людям держать себя в чистоте. Император Марк Аврелий сказал по этому поводу: «Что приходит в голову, когда думаешь о банях, – масло, пот, грязь, жирная вода, всеобщая суета…» Насколько часто меняли воду в имперских термах, мы не знаем. Но тысячи посетителей в день наверняка оставляли ее в худшем состоянии, чем описал Марк Аврелий; они бултыхались в теплом бульоне, полном бактерий, вирусов и яиц паразитов. Находки гребней, одежды и даже окаменелых фекалий по империи показывают, что римляне, несмотря на продвинутую гидротехнику и туалеты, были столь же заражены кишечными паразитами, вшами и блохами, как и те общества, где вообще не мылись, если даже не сильнее. Вода шла по свинцовым трубам, и это приводило к отравлению свинцом, которое ослабляет иммунную систему, а вода, в которой мылись многие, помогала распространяться дизентерии и другим болезням. Город сотен сверкающих бань, быть может, но это не мешало эпидемиям регулярно опустошать Рим. И все эти часы, проведенные в роскоши теплой воды, могли даже снижать выработку спермы, а это приводило к снижению рождаемости. Если все это правда, то можно добавить совершенно новый аспект к связи между банями и упадком Римской империи[136].

За годы были предложены сотни теорий, объясняющих падение великого государства. В третьем столетии империя оказалась в масштабном кризисе, враги перешли Рейн, Дунай и Евфрат, начались гражданские войны, серьезные эпидемии и невосстановимое разрушение торговых путей. Хотя Рим оправился, признаки долговременного упадка были очевидны на том широком холсте, который лучше всего отражал римский мир, – в городах. После кризиса III века самая идея римского города оказалась подорвана на западе империи. В Париже большие амфитеатры были снесены, и камни использовались для постройки стен, способных защитить город от варварских набегов. Подобное использование монументальных сооружений наблюдалось во многих городах Галлии и за ее пределами. Там, где они уцелели, форумы, амфитеатры и большие улицы постепенно «зарастали» слоем маленьких мастерских и магазинчиков. Слой «черной земли», который находят в британских городах, говорит, что там с III века начали появляться огороды и сады.

Торговля, некогда приведшая к тому, что города родились, так и не восстановилась. Пикты, готы, саксы, гунны, вестготы постоянно прорывали границы. Лишенные величественной красоты и сведенные к переполненным крепостям города не могли больше обеспечить полный «ассортимент» цивилизации. Денег, которые требовались на постройку бань, больше негде было достать. Два самых величественных комплекса терм в Западной Европе – в Париже и Трире – превратились в руины в III веке. Элиты провинций Западной Европы пытались сохранить римский стиль в собственных частных виллах – с фонтанами, статуями, колоннами, мозаиками и отапливаемыми банями. В тот век, когда города были буквально и фигурально демонтированы, вилла стала последним бастионом римскости, частной землей фантазий, где старые добрые времена сохранились для немногих[137].

Города – хрупкие образования, и без постоянных инвестиций, обновления и осознанного внимания их обветшание и фрагментация происходят удивительно быстро. Клирик Гильда в сочинении «На руинах Британии» вспоминал разрушение всех двадцати восьми римских городов сразу после того, как последние войска империи ушли с острова в 407 году. Прошло всего лишь два столетия деурбанизации, и от городов остались только оболочки. Лондиниум был полностью покинут к концу V века, и много позже саксонская деревня Лунденвик появилась в миле от призрачных руин там, где ныне район Ковент-Гарден. В Галлии и Германии римские города съежились до размера больших деревень.

Трир, некогда столица провинции с населением в 100 тысяч, распался на несколько деревушек вокруг собора; даже к 1300 году в нем обитало всего восемь тысяч человек. Отён, основанный Августом в Галлии, прошел путь от города с десятками тысяч жителей, что раскинулся на площади в 2500 акров, до деревушки в двадцать пять акров. В Ниме и Арле люди нашли убежище за громадными стенами амфитеатров, внутри которых появились городки. Города теперь были не более чем точками притяжения для грабителей и захватчиков; дороги из векторов торговли превратились в пути для вторжения. В Греции, на Балканах и в Италии люди покинули стоявшие у дорог города, переселившись на вершины холмов, туда, где их далекие предки до прихода римлян оборонялись от врагов. В Северной Европе появилось нечто вроде старых oppidum с земляным валом и деревянными хижинами.

Каменное строительство исчезло, количество грамотных людей резко сократилось. Если верить показателям загрязнения в ледяной шапке Гренландии, то выработка металла упала до доисторического уровня. Без дальней торговли, способной поддержать их, большие города стали экономически нецелесообразными. Могущество и благосостояние ушли из городов, переместились в монастыри, поместья и замки. На то, чтобы вернуться к римскому уровню урбанизации – с ее инфраструктурой, технологиями, санитарией, водопроводом, уровнем населения, гражданской культурой, стандартами жизни и утонченностью, – Европе понадобилось как минимум 1300 лет. Ни один город не мог похвастаться миллионом жителей до 1800 года. Исчезнувшие бани – эмблема урбанистической изощренности – вернулись в общественную жизнь только после того, как в Ливерпуле в 1829 году открылись бани Пир-Хед.

«Тому, кто однажды омылся во Христе, не требуется повторного омовения», – сказал святой Иероним. Для создания бань не хватало не только умения и технологии, но также культуры общественного мытья. Христианство не одобряло наготу; проповедники осуждали тщеславие и излишнее внимание, которое римляне уделяли собственному телу; на фривольные бани смотрели как на источник греха и всяческой заразы. Все, что осталось, – традиция омовения паломников; социальная и коммунальная культура городских бань, не говоря уже о связанных с ними удовольствиях, – все это умерло[138].

В самом Риме виадуки продолжали доставлять подогретую воду в дворцовые бани. В 408 году граждане все так же ходили в термы Агриппы, Каракаллы или Диоклетиана, как и многие поколения их предков. В V веке, когда городская ткань Европы оказалась разорвана на лоскуты, Рим оставался образцом того, как может и должен выглядеть великий метрополис. Зерно с Сицилии и из Северной Африки, оливковое масло, китайский шелк, пряности из Индонезии и многое другое продолжало прибывать в город. Империя распалась на две части, и правитель того, что осталось от западной половины, мог отсутствовать в столице годами, так что она превратилась в бледную тень бывшего величия. Сенат, некогда решавший судьбу государств, стал не более чем городским советом; форум, бывший сценой политических драм мирового масштаба, стал базарной площадью; языческие храмы закрылись по приказу христианских властей. Но Рим оставался величайшим городом, бо́льшая часть его величия и удобства никуда не делась. Население, уменьшившееся до 800 тысяч, было этнически разнообразным, хорошо накормленным и хорошо развлекаемым. Имелись два больших рынка, два амфитеатра, два цирка, три театра, четыре гладиаторские школы, пять озер для постановочных водных сражений, шесть обелисков, семь церквей, восемь мостов, десять базилик, одиннадцать форумов, двенадцать имперских терм, девятнадцать акведуков, двадцать восемь библиотек, двадцать девять проспектов, тридцать шесть мраморных арок, тридцать семь ворот, сорок шесть борделей, 144 публичных туалета, 254 пекарни, 290 складов, 423 жилых квартала, 500 фонтанов, 856 частных бань, 1790 особняков, 10 000 статуй и 46 602 многоквартирных здания[139].

В том же 408 году Рим осадила громадная армия вестготов, ведомых Аларихом. Через два года и через восемь столетий после того, как защита города была прорвана варварами, Аларих взял Рим. Вестготы находились в городе всего три дня, так что вред, причиненный столице и ее жителям, был сравнительно небольшим. Но психологическая травма оказалась невероятной силы. «Град, бравший весь мир, сам оказался взят», – изумленно написал по этому поводу святой Иероним. Дела пошли хуже, когда вторгшиеся вандалы основали королевства в Сицилии, на Сардинии и в провинции Африка (Ливия). Это были главные житницы Рима. Лишенный постоянного подвоза зерна город не мог прокормить огромное население. Вандалы взяли Рим в 455-м, и за четырнадцать дней грабежа расхитили бо́льшую часть сокровищ. Город уменьшался, с 600 тысяч в середине века популяция скатилась до 100 тысяч к его концу; у Рима осталось мало что, кроме наследия, но это было очень богатое наследие. Город начал поедать себя.

Люди, оставшиеся посреди опустевших осыпающихся высоток insula и ветшающих монументов древнего величия, начали забирать камни, мрамор, бронзу и свинец с благородных имперских зданий. На Форуме Августа появились печи для обжига извести, где расплавляли мраморные статуи, постаменты и колонны, чтобы получать штукатурку. Плоть города, пожираемая его же жителями, шла либо на продажу, либо на постройку церквей. Столетиями римляне жили, продавая предметы искусства, созданные в древности. Кое-что ремонтировали с помощью украденного камня, но Рим пришел в упадок: пустые разбитые портики, огрызки колонн, куски статуй и груды плит из мостовых; трава росла всюду, даже в Большом цирке. Но несмотря на такое запустение, Кассиодор, историк и писатель VI века, заметил: «Рим целиком – настоящее чудо». Он был «удивительным лесом зданий», в числе которых был «громадный Колизей, чья вершина почти недоступна человеческому взгляду; Пантеон с его куполом, размерами сравнимый с целым кварталом». Все еще использовались «бани, построенные большими, словно провинции»[140].

Римляне продолжали наслаждаться, посещая свои драгоценные термы, и продолжалось это до 537 года, когда последняя капля воды попала в бани Каракаллы и другие места омовений. Армия остготов, осадивших Рим, взяла и разрушила акведуки. Вода не вернулась больше; но дворцы и общественные здания оставались сравнительно целыми еще несколько столетий – ошеломляющее свидетельство того, насколько могучей была сгинувшая цивилизация. Сохранилось достаточно, чтобы было что зарисовать художникам XVI и XVII веков. Бани Каракаллы, поскольку они находились за пределами города, превратились в импозантные руины. Бани Диоклетиана оказались перестроены в новые здания. Микеланджело превратил frigidarium с его колоссальным сводчатым залом и уцелевшими колоннами из красного гранита в неф базилики Санта-Мария-дельи-Анджели-э-деи-Мартири. Позже некоторые части громадного комплекса использовались как зернохранилище, а затем они стали частью Национального музея Рима. Грандиозная полукруглая апсида теперь часть ансамбля площади Республики.

К тому моменту Рим давно перестал быть политической силой, но закрытие бань в 537 году было важной датой. Источник древней урбанистической культуры на берегах Тибра пересох. Без акведуков Рим смог поддерживать численность населения на уровне тридцати тысяч. Если вы хотели помыться, то к вашим услугам был все тот же Тибр. Обиталище папства, центр христианского паломничества, место легендарных руин, способных тронуть любое воображение (и позволяющих заработать), Рим выжил, чтобы морочить головы будущим поколениям.

Западная Европа потеряла свои мегаполисы, но в городах Восточной Римской империи – в Северной Африке и Западной Азии – муниципалитеты заботились о том, чтобы вода продолжала поступать; бани оставались важной частью городской жизни. Традиции и роскошь публичного очищения в горячей воде были унаследованы и адаптированы в сотнях исламских городов. Общественные бани, именуемые хаммамами, имели большое значение для омовений, которые требовалось совершать перед молитвой. Они также служили как ключевые точки социализации для мужчин и женщин. В исламских городах хаммам, мечеть и базар были троицей институтов, формирующих основу урбанистической жизни. Бани процветали в городах Юго-Западной Азии, Северной Африки и Иберии; в Дамаске, например, было 85 бань в городе и 127 в пригородах.

Схожим образом бани в Японии начались с ритуального водного очищения в храмах. К XIII веку смешанные коммерческие общественные бани – sentos – с большими бассейнами и парными стали признаком городов и ритуалом повседневной жизни. Они были местами общественного взаимодействия, социализации и соседской идентификации, известной как hadaka no tsukiai – «товарищество голышом», которое лежало в сердце японского общества. Намного позже эта форма физической интимности была названа sukinshippu[141] («близость, связанная с прикосновениями»). В XVIII столетии Эдо (Токио), имевший население, близкое к миллиону, мог похвастаться шестью сотнями общественных sentos, в 1968 году их число в городе достигло пика в 2687. Пейзаж Токио был отмечен многочисленными печными трубами, которые принадлежали как раз баням: ошеломляющее визуальное доказательство того, что совместное омовение занимало центральное место в социальной жизни города.

Бани могут служить средством измерения урбанистической витальности. Разрушение бань и акведуков в большей части Европы означало падение городской культуры. Их выживание в мусульманских метрополисах и городах по всей Азии символизировало мощь городской жизни. В то время как западная оконечность Евразии откатилась к варварству, остальной мир вступил в эпоху энергичной урбанизации.

Они ныряли за морскими огурцами, но вытащили кусок коралла, проросший через древнюю керамику. В 1998 году индонезийские рыбаки наткнулись на одну из самых сенсационных подводных находок всех времен. Утонувший корабль с грузом провел под водой более 1100 лет и лишь чудом не был пожран морскими червями. На поверхность удалось поднять 60 тысяч предметов. Некоторые были очень дорогими, из золота, серебра (помимо прочего, нашли 18 серебряных слитков), бронзы, и еще там была керамика, изготовленная для богачей.

Но бо́льшую часть груза никто не назвал бы сокровищем около 826 года, когда все эти вещицы изготовили, – 98 % составляли дешевые предметы, предназначенные для обычных покупателей. Однако для археологов и историков они, конечно же, оказались бесценными, поскольку проливали свет на будничную жизнь. Некоторые образцы позже выставили в Музее азиатских цивилизаций в Сингапуре. Чаши из Хунаня (в то время их производили массово), покрытые абстрактными рисунками и яркой глазурью, смотрятся совершенно новыми – глядя на них, ощущаешь себя в музейном магазине. Всего под водой таких чаш нашли 55 тысяч (!).

Корабль-дау[142] мог с той же вероятностью перевозить ткани, шелк, специи – то, что не в состоянии пережить сотни лет под водой (хотя значительное количество звездчатого аниса все же было найдено). А на том корабле имелись и другие товары массового производства: 763 одинаковые чернильницы, 915 кувшинов для специй и 1635 рукомойников. Обожженные в печах Китая, они изготавливались с мыслью о глобальном рынке, а в порт их доставляли по рекам и каналам.

На керамике есть изображение лотоса для покупателей-буддистов из Юго-Восточной Азии, но есть и орнамент, приемлемый в домах Персии и Центральной Азии. Большей частью товар предназначался для огромного исламского рынка, о чем говорят геометрические узоры, цитаты из Корана и арабские слова. Около десяти тысяч иностранных купцов, живших в Гуанчжоу, покупали подобные предметы, основываясь на собственном знании о том, что сейчас модно, скажем, в Багдаде, Самарканде или Кордове. Посуда из белой керамики и с зеленым рисунком пользовалась популярностью в Персии, в то время как восхитительный бело-голубой китайский фарфор, который мы хорошо знаем, отвечал вкусам жителей Багдада.

Корабль из Белитунга (его назвали в честь острова, рядом с которым он найден) перевозил груз, предназначенный для пышных базаров величайшего города на земле – Багдада. Он загрузился в другом торговом метрополисе, Гуанчжоу, около 828 года, куда, вероятнее всего, привез жемчуг из Персидского залива, стеклянную посуду со Среднего Востока и благовония, а по дороге догрузился специями и ценной древесиной. Торговля между Багдадом и Гуанчжоу включала морское путешествие длиной в 12 600 миль[143]; начиналось оно в Заливе, а потом через Арабское море и Индийский океан приводило в Бенгальский залив, в Андаманское море, Малаккский пролив и Южно-Китайское море[144].

Самый обычный корабль, совершающий регулярный рейс, с удивительной яркостью показывает, как тесно были связаны части мира. А разнообразие товаров демонстрирует, насколько отличались вкусы, как они смешивались и распространялись. Дау наверняка перемещался из одного порта в другой, торгуя и обменивая товары с локальных рынков по всей дороге обратно домой. Его крушение в Яванском море, несомненно, связано с потерей не только денег, но и жизней, – дело, в общем-то, обычное для мореплавателей. А с его обнаружением наше восприятие раннего Средневековья изменилось. Судно уже само по себе воплощало взаимосвязанность мира, по которому оно ходило под парусом. Его построили в городе корабелов Сираф, что в современном Иране; на шпангоуты пошло красное дерево из Африки, на киль – Afzelia bipindensis, привезенная из далекого Заира, а на балки – индийское тиковое дерево. Бечева, помогавшая крепить все это, вероятно, была сделана из малайского морского гибискуса, вне сомнений – замена оригинальной пеньки с Кавказа или Индии. Сосуды для хранения товара пришли из Вьетнама, а команда и пассажиры, если верить личным вещам на борту, были арабами, жителями Юго-Восточной Азии и китайцами. Некоторые из предметов для изготовления пищи родом из Таиланда, другие вообще с Суматры[145].

Но в этом мире дальней торговли и многочисленных купеческих маршрутов имелось только одно достаточно богатое и могущественное место, чтобы генерировать жар глобального обмена товарами. Сохранившийся груз показывает лишь каплю из потока экзотических товаров, что устремлялись в Багдад не только из Китая и Юго-Восточной Азии, но и из Центральной Азии, Леванта, Африки и Средиземноморья.

Возникшие в один миг города из сверкающих небоскребов конца ХХ – начала XXI века вроде Дубая или Шэньдженя имеют своим предком Багдад. Всего за шестьдесят семь лет до того, как корабль из Белитунга поднял паруса, чтобы привезти домой груз роскошных экзотических и обыденных товаров, аббасидский халиф аль-Мансур нарисовал на голой земле план того, что, по его мысли, станет интеллектуальной, духовной и коммерческий столицей мира. Город, над целенаправленным возведением которого трудилась армия из ста тысяч архитекторов, бригадиров, инженеров, плотников, кузнецов и рабочих, был завершен всего через четыре года после его основания аль-Мансуром в 762 году. За несколько десятилетий население превысило миллион человек, а в эпоху расцвета, возможно, достигало и двух миллионов. «Разве Багдад не самый прекрасный из городов? – спрашивал поэт Али ибн Абу-Талиб[146]. – Зрелище, что завораживает глаз!»[147]

Багдад, возведенный как центр громадной империи, раскинувшейся на три континента, был задуман как воплощение триумфа новой глобальной цивилизации. Ислам был принесен во все уголки мира кочевыми племенами из аравийской пустыни, но корни его лежат в городской культуре. Мекка, богатевшая на торговле предметами роскоши между городами Леванта и Персии, в начале VII века была преуспевающим городом торговцев. Одним из тех, кто участвовал в коммерции между Индийским океаном и Средиземным морем, был молодой человек по имени Мухаммад. Город в пустыне, не имевший возможности кормить себя сельским хозяйством, Мекка почти полностью полагалась на международную торговлю. Но хорошие времена неожиданно закончились, когда рынки Леванта и Персии оскудели после титанических войн между Византией и Персидской империей.

Не только в Аравии, но везде, где еще теплилась жизнь на купеческих путях, уцелевших с римской эпохи, она увяла перед лицом войны и эпидемии. Ситуация напоминала ту, в которой оказалась рушащаяся Западная Римская империя парой веков ранее. Коринф и Афины были практически оставлены, Антиохия, один из четырех величайших городов мира, был взят и разрушен персами в 538 году, 300 тысяч жителей подверглись выселению. Римские города в Малой Азии, такие как Эфес и Сарды, сократились до укрепленных гарнизонов, где небольшое количество убогих домов ютилось среди ветхих остатков прежнего величия. Через три года после падения Антиохии, в 541-м, бубонная чума разразилась в Александрии; улицы были завалены тысячами гниющих трупов. Торговые корабли разнесли смертельную болезнь по Средиземному морю, и в результате вымерла треть населения региона. Константинополь, сверкающая столица Византии, оказался в ситуации резкого демографического упадка.

И на фоне этого апокалиптического занавеса – опустевшие города, разрушенные империи и общественные возмущения – Мухаммад стал получать откровения от Бога через посредничество ангела Джебраиля. Началось все 610 году, и молодой купец не только получил объяснение, что происходит в опустошенном войнами, терзаемом болезнями мире; ему был предложен быстрый путь спасения для тех, кто выберет службу Аллаху. Это было послание единства для разделенных, постоянно враждующих друг с другом, превыше всего ценивших независимость племен Аравии. Но принято оно было не без борьбы: политеистическая элита Мекки отреагировала на проповедь Мухаммада враждебно. Пророку и его последователям пришлось уйти в сельскохозяйственный город Ясриб (ныне – Медина) в 622 году.

Именно там ислам обрел форму, новообращенные создали общину верующих, и оттуда начались завоевания. Мекка пала в 630-м, и к моменту смерти Мухаммада в 632-м почти вся Аравия была под контролем мусульман. С удивительной быстротой они поглотили бо́льшую часть того, что осталось от истощенных борьбой империй – византийской и персидской. За последующие десятилетия и века ислам победоносным маршем прошел по Северной Африке и через Гибралтарский пролив – в Испанию, а в восточном направлении по Великому шелковому пути добрался до границ Китая и Индии.

Но в отличие от варваров, уничтоживших Западную Римскую империю, арабские завоеватели, большей частью неурбанизированные, быстро адаптировались к городской жизни. Городские центры оказались важными для успеха ислама с самого его рождения. Место, где люди с разным жизненным опытом могли молиться вместе, помогло разрушить племенные и этнические идентичности и объединить всех в пределах уммы – сообщества всех мусульман, что раскинулось от Инда до Атлантики, от Сахары до Кавказа; сообщества, опирающегося исключительно на веру.

Римский город мгновенно опознавался как римский, вне зависимости от того, где он находился. Но подобное единообразие не было столь очевидным в мусульманских городах. Дар-аль-Ислам (буквально «Земля Ислама») для начала была огромной империей, включающей территории, где существовали некоторые из старейших городов на земле, древнейшие урбанистические культуры, от городов-государств Центральной Азии и мегаполисов Ирана и Ирака и классических полисов Средиземноморья. Мусульмане унаследовали города с давно сложившимися культурными традициями, населением из христиан, евреев, буддистов и зороастрийцев. Но физическая плоть классического города подвергалась метаморфозам задолго до исламского завоевания.

В восточных городах бывшей Римской империи широкие улицы, открытые общественные пространства, монументальные строения и план в виде решетки оказались поглощены людьми, которым требовалось пространство. В долгом процессе заполнения и уплотнения, который предшествовал приходу ислама, уставленные колоннами проходы сузились, поскольку их загромоздили дома и мастерские, из-за чего возникла сеть кривых узких переулков; форумы, агоры и публичные пространства застроили, большие здания поделили. Кроме того, исламские власти по контрасту с муниципальными органами римской эпохи часто поначалу более либерально относились к городскому планированию: они давали собственникам и кварталам возможность строиться так, как им хочется, чтобы город рос естественным образом в соответствии с его нуждами[148].

Города имеют тенденцию выстраиваться вокруг некоего средства передвижения – будь это ноги человека, лошади, трамваи, подземка или машины. В эпоху подъема ислама снабженная колесами телега (для которой нужно немало уличного пространства) оказалась замещена более рентабельным средством перевозки грузов – верблюдом. Правила гласили, что улица должна быть достаточно широкой, чтобы два верблюда могли разойтись. Владельцам домов также разрешалось достраивать их сверху, чтобы на уровне верхних этажей объединять то, что внизу рассекала улица. Поэтому улицы часто превращались в настоящие коридоры, пробитые в плотной застройке. Говорят, что арабское слово для базара – sūk – происходит от аккадского слова «улица» – suqu, – которое в свою очередь родилось из saqu, «узкий». Открытая агора стала застроенным базаром, пересеченным множеством переулков, а уже от него уходили в стороны изогнутые и перепутанные улицы[149].

Очевидный хаос и перегруженность вовсе не препятствовали городской жизни; наоборот, такая плотность стала основой для динамизма нового типа. Беспорядочная натура была не знаком урбанистической неудачи, а скорее признаком успеха – люди набивались в города по религиозным и экономическим причинам, заполняя все доступное пространство. Базар, поделенный на отсеки, которые занимали торговцы, специализирующиеся на разных товарах, в сложности превосходили агору или форум. Центры исламских городов определялись доминированием двух институтов, новых для урбанизма – базара и мечети. Последняя исполняла множество функций: место общественной молитвы, место, где проводили суд и обучали.

Поклонение в мечети обеспечивало доступ к громадному материальному изобилию базара, которое возникало благодаря существованию глобальной коммерческой системы. Исламский город был открыт для любого члена уммы вне зависимости от его этничности и места рождения, но и не-мусульман никто не гнал. Арабский халифат охватывал самые продуктивные части земного шара и его урбанистическое ядро: Средиземноморье, Сирию, Египет и Месопотамию. Торговые маршруты проникали глубоко в Сахару, по Шелковому пути пересекали Азию до Китая, а морские достигали Восточной Африки, Индии и Юго-Восточной Азии. Контроль над экономическим центром мира, куда стекались все плоды земные, был дарован мусульманам лишь за то, что они повиновались Аллаху.

В Средние века девятнадцать из двадцати крупнейших городов мира находились в исламском мире или в Китае (единственным исключением являлся Константинополь). Процветание и энергия человечества были сосредоточены в сети городов, что раскинулись подобно жемчужинам на ожерелье, охватывающем территории от Кордобы в Испании до Гана-сити в Западной Африке и до Гуанчжоу в Китае; Багдад являлся центральной точкой. Для Европы это были темные века, но бо́льшая часть мира в то же время наслаждалась золотым веком.

«Я видел великие города, включая те, что славятся долговременными сооружениями, – писал литератор и богослов аль-Джахиз в IX столетии. – Я видел такие города в Сирии, на византийской территории и в других провинциях, но я никогда не видел города большего величия, более идеально устроенного, наделенного всеми превосходными достоинствами, обладающего более широкими вратами и великолепными сооружениями [чем Багдад]». Поклонник эвклида, халиф династии Аббасидов аль-Мансур заявил, что его город должен быть идеально круглым. Грандиозную стену прорезали грандиозные ворота, равноудаленные друг от друга, всего четыре штуки. Четыре идеально прямых улицы вели от этих ворот к центру, где располагался другой округлый город. Жители Багдада могли видеть исполинский зеленый купол халифского дворца и Большую мечеть за стенами меньшего города. Но они не могли попасть туда, на территорию, предназначенную для семьи халифа, придворных, охраны и имперских чиновников. Подобное устройство напоминает пекинский Запретный город, пространство священной власти в центре мегаполиса. По замыслу создателя Багдад выражал геометрическое и урбанистическое совершенство. «Все выглядит так, словно он отлит в громадной форме» – восхищался аль-Джахиз[150].

Аббасиды именовали свой город «пуп вселенной», и его круглая форма буквально воплощала эту метафору. Месопотамия рассматривалась как центр мира, а Багдад – как центр Месопотамии. Город состоял из вложенных друг в друга концентрических окружностей, он представлял собой план космоса с дворцом в центре, одинаково удаленным от всех стран и народов. Все пути по земле, рекам и морю вели в Багдад. Ворота с четырьмя прямыми улицами, сходящимися в центре этого «циферблата», делали город как буквально, так и фигурально мировым перекрестком. Ворота Шам, они же Дамасские, открывали путь в Сирию и на Средиземное море, Куфские ворота – на Аравийский полуостров и в Мекку. На северо-востоке Хорасанские ворота соединяли город с Ираном, Центральной Азией и в конечном счете с Китаем; а на юго-востоке Басрийские ворота указывали направление к морскому миру Индийского океана и Восточной Азии. Географ IX века Ахмад аль-Якуби вложил в уста аль-Мансура такие слова, произнесенные, когда халиф смотрел на реку около Багдада: «Это Тигр; никаких препятствий нет между нами и Китаем; и все, что только есть на море, имеет возможность добраться до нас»[151].

Понятно, что не география сделала Багдад центром вселенной. Это сотворили деньги и власть. Благосостояние мира в форме налогов, взимаемых с самой обширной и богатой коммерческой империи планеты, текло в новую имперскую столицу. Багдад стал важным военным центром и резиденцией чиновничьей элиты огромного государства. Громадные суммы, которые они могли тратить, и стремление к роскоши сделали город привлекательным для мигрантов, сотнями тысяч прибывающих из Аравии и Персии.

Со временем к ним присоединились мусульмане со всего халифата, а также небольшие группы европейцев, африканцев и азиатов; в числе последних были китайские ювелиры, художники и шелкопряды. Все соблазнились богатством, сосредоточенным внутри стен имперского метрополиса. Популяция рабов выглядела еще более интернациональной, среди них были – помимо многих других – славяне, нубийцы, эфиопы, суданцы, сенегальцы, франки, греки, тюрки и берберы; мужчины, женщины и дети. Имелся христианский квартал, в котором располагались церкви и монастыри. Город являлся домом для 45 тысяч евреев. Но только немногие из жителей мультикультурного Багдада обитали в так называемом Круглом городе. Это были чиновники и администраторы, размещенные в квартале в виде бублика между наружной стеной и стеной дворцовой. Настоящий город, где жили и работали простые люди, располагался дальше, за внешними стенами. Багдад был городом, состоящим из многих городов.

Умелые градостроители аль-Мансура разместили за пределами Круглого города четыре больших квартала: плотно заселенных, с проспектами, улицами, блоками жилых зданий, мастерскими, мечетями, садами, ипподромами, банями и базарами. Багдад перекинулся через Тигр, восточный город рос параллельно с оригинальным западным, и соединял их знаменитый мост из кораблей. Впоследствии халифы и знать мигрировали из кокона Круглого города, строя дворцы и мечети для себя и растущих семей в различных точках мегаполиса.

«Все плоды земные доступны здесь, – писал Ду Хуань, пленник из Китая. – Телеги везут бесчисленные товары на рынки, где все можно купить, и купить не так дорого. Вышитый шелк, парча, жемчуг и другие драгоценные камни выставлены на всех рынках и в уличных лавках». Писатель, поведавший о городе, в первую очередь упомянул о том, что «здесь каждый купец и его товар находятся на предназначенной для него улице; существуют ряды лавок, торговых палаток, и даже судов, и в каждом свои улицы»[152].

На рынках можно было найти богатства всего мира: фаянс и фарфор из Китая; шелк, ковры и ткани из Центральной Азии; сливы из Шираза; айву из Иерусалима, сирийские фиги, египетские сладости, перец и кардамон из Индии, специи Восточной Азии. Были улицы и базары, отведенные под скот, лошадей, рабов, драгоценные металлы и камни, ювелирные изделия, ковры, плотницкие изделия, инструменты, рыбу, хлеб и выпечку, сыры, мясо, травы и специи, и вообще подо все, чего только может пожелать душа. Например, арбузы погружали в воду, чтобы они оставались свежими, и доставляли с максимальной скоростью из Бухары.

В одной из историй «Тысячи и одной ночи», озаглавленной «Горшечник и три жительницы Багдада», горшечник был нанят, чтобы сопровождать некую женщину во время шопинга по всему городу. Первую остановку они сделали, чтобы приобрести кувшин наилучшего вина. Вторую – у торговца фруктами, чтобы взять «сирийских яблок, османской айвы, оманских груш и огурцов, что выросли на Ниле, египетских лимонов, апельсинов из Султаната, а кроме того жасмина из Алеппо, ароматных ягод мирта, дамасских кувшинок, цветов лигуструма и ромашки, кроваво-красных анемонов, фиалок и цветов граната, шиповника и нарциссов». Потом они заглянули к мяснику за бараниной. Следующая остановка была у бакалейщика, где они взяли сухофруктов, фисташек, изюма из Тихамы и нечищенного миндаля. Дальше зашли к кондитеру, чтобы прибрести «тарталеток и пончиков, сдобренных мускусом, и “мыльных пирожных”, и лимонных хлебцев, и дынных сухариков, и “гребешков Зейнаб”, и “дамских пальчиков”, и “судейских лакомств”, и всего, что только можно описать». К этому моменту горшечник был уже утомлен, но женщина еще далеко не завершила процесс: парфюмер продал ей «десять сортов розовой воды, надушенной мускусом, цветками апельсина, водяной лилии, цветками ивы, фиалками и пять других… две головы сахара, бутыль для разбрызгивания благовоний, порцию ладана, алоэ, серой амбры, мускуса и довольно свечей из александрийского воска». Последняя остановка случилась у зеленщика, где они взяли «маринованных оливок в масле и рассоле, с полынью и мягким сыром и твердым сирийским сыром». И вся эта оргиастическая кулинарная фантазия превращается в сексуальную оргию, когда горшечник приходит в роскошный багдадский дом дамы.

Облачаясь в одежды простого трудяги, халиф IX века аль-Мамун выскальзывал из дворца, чтобы отведать простой уличной еды в собственной столице. К ужасу придворных, его любимым местечком были рыночные палатки, где продавали хлеб judhaba. Цыпленка, утку или жирный кусок баранины запекали в глиняной печи-тануре над противнем сладкого хлеба, сдобренного медом, розовой водой, сахаром, сухофруктами, специями и шафраном. Жир и сок с медленно пекущегося мяса капал на сладкий хлеб, и тот приобретал солено-сладкий вкус и аромат, которому невозможно было сопротивляться; этот хлеб охотно ели на улицах и на рынках простые люди, а иногда и спрятавшийся под маской халиф[153].

Племянник аль-Мамуна аль-Мутаваккиль, десятый халиф из династии Аббасидов, однажды учуял запах sikbaja, которое готовил моряк на борту судна. Раздразненный этим запахом, он приказал, чтобы горшок немедленно доставили к нему. Багдадское блюдо sikbaja – это кисло-сладкое рагу из мяса или рыбы, сдобренное уксусом, медом, сухофруктами и специями; часто к нему подавали еще и перченые сосиски. Аль-Мутаваккиль съел то, что ему принесли, и вернул горшок хозяину, наполнив его монетами; халиф объявил, что это было самое вкусное sikbaja, которое он когда-либо ел[154].

Да собственнно везде, от кулинарных экспериментов во дворцах халифов до улиц, где жили бедняки, багдадцы очень, очень серьезно относились к приготовлению пищи. Использовались редкие и очень дорогие ингредиенты. В Багдаде халиф лично наблюдал за приготовлением любимых блюд, поэты слагали элегии, превознося рецепты, а повара становились знаменитостями. Можно было сжевать сочную и пряную schwarma, предка донер кебаба, или bazmaward, нечто вроде буррито с курицей, напичканной молотыми орехами и травами. Другим популярным блюдом уличной кухни был badhinjan mahshi, порезанный и сваренный баклажан с грецким орехом, поджаренным луком, свежими травами, уксусом, корицей и тмином.

Как мог бы сказать вам халиф аль-Мамун, уличная кухня – елва ли не лучшее из того, что может дать город. В мегаполисе вроде Рима II века или Нью-Йорка века девятнадцатого городская жизнь не оставляла много пространства для приготовления пищи дома, поскольку печь занимала место и пожирала немало топлива. Поэтому уличная еда становилась необходимостью, и в любом городе, где ценили кулинарные удовольствия, она соответствовала высоким стандартам. Более того, уличная еда и еда навынос играют фундаментальную роль в экономике больших городов, особенно в неформальной экономике, позволяющей выжить новым горожанам и маргинализированным слоям. Приготовление пищи также обеспечивало (и обеспечивает) путь в город многим иммигрантам, которым больше нечего продавать. Мехико-сити и Мумбаи могут похвастаться, что в каждом из них около 250 тысяч уличных продавцов еды – значительная доля от всего работающего населения. В Лондоне в середине XIX века имелись десятки тысяч бродячих торговцев пищей, и в их числе всего 500 занимались исключительно гороховым супом и горячими угрями, а 300 специализировались на жареной рыбе[155].

Современный Лагос напоминает огромный рынок, в котором не последнее место занимают уличные торговцы едой. Одно из самых распространенных зрелищ в этом городе – продавцы мягкого хлеба агеге. Пекут его в сотнях маленьких пекарен, которые расположены в районе с тем же названием, и тысячи лоточников доставляют агеге утренним покупателям. Лоточники переносят хлеб на голове, завернув в целлофан, и здесь же, на лотке, тюбики масла и майонеза; они перемещаются по городу с характерным криком: «Agege bread ti de o!» Очень часто с ними в паре работают продавцы бобовой похлебки, именуемой ewa ayogin. Еще более распространены кукурузные початки, поджаренные на трехногих жаровнях, что стоят прямо у обочины. Торговцы кукурузой считают, что, потратив около 30 долларов на жаровню, уголь, посуду и кукурузу, можно заработать примерно 4 доллара в день, продавая початки проезжающим мимо людям в автомобилях и на мотороллерах. Кукуруза – основное средство питания в Лагосе. Одна из продавщиц сказала: «Этот бизнес… ставит меня на дорогу, дает мне еду, платит мою ренту и позволяет мне оплачивать обучение детей как вдове. Нигерийцы не могут жить без кукурузы, и мы никогда не перестанем зарабатывать на этом пристрастии»[156].

Пища в стиле «схватил и ушел» имеет смысл в вечно спешащем городе, где все постоянно находятся в движении. Бо́льшая часть еды, которая потребляется в развивающихся странах, готовится как раз на улице. Если бы не неформальный сектор экономики и его армия мелких предпринимателей, то некоторые люди вообще не ели бы. Мобильные уличные разносчики способны обнаружить новые рынки в таких частях города, которые плохо обслуживаются формальной экономикой. Рискованная жизнь упомянутых выше торговцев из Лагоса – большей частью женщин – находится под угрозой со стороны полиции. В викторианском Лондоне, как и в Лагосе, уличные продавцы в основном набирались из безработных, маргиналов, внезапно обедневших и новых горожан; на них смотрели как на парий, как на угрозу общественному порядку и ставили на одну доску с бродягами, проститутками, ворами и карманниками.

Лондонцев кормила армия уличных торговцев, как правило, женщин, которые бродили по переулкам и площадям с бочонками или корзинами на голове. Горячий гороховый суп, орехи, клубника, рыба, устрицы, пирожные, молоко – предлагалось все это и многое другое. Владельцы жаровен для сосисок и яблок конкурировали с толпами других уличных бизнесменов: чистильщиков обуви, точильщиков ножей, штопальщиков одежды, продавцов баллад и ношеной одежды.

Реформатор, а также автор и один из основателей журнала Punch Генри Мейхью перечислил наиболее популярные виды уличной еды и напитков в 1850-х: жареная рыба, горячие угри, маринованные морские моллюски, овечьи копыта, сэндвичи с ветчиной, гороховый суп, горячий зеленый горох, пирожки за пенни, сливовый пудинг, мясной пудинг, печеная картошка и пирожное картошка, перченые пирожные, кексы, сдобные лепешки, челсийские булочки, леденцы, чай, кофе, имбирное пиво, лимонад, горячее вино, свежее молоко, ослиное молоко, творог и простокваша, а также шербет. Для работающего бедняка завтрак на улице состоял из кофе и теплой пищи из ларька или с тележки; моллюски «множества разновидностей» составляли ланч, на обед можно было выбрать горячего угря, пинту горохового супа, печеную картошку, пирожные, пироги, орехи и апельсины. Театралы, шедшие на вечернее представление, искатели ночных удовольствий и посетители вечеринок могли взбодриться с помощью кофе, сэндвичей, мясных пудингов[157].

В городе, просто набитом продавцами еды, их специфические, полные лиризма выкрики врезались в память. Они были частью уличной поэзии, они создавали толчею, пропитанную запахами готовящихся блюд. «Вишни спелые-спелые-спелые!», «Горячий пудинг! Пироги горячие!», «Пирожное картошка! Пирожные-пирожные! Налетай! Пирожное картошка всего за пенни!», «Горячий перченый имбирный хлеб! Лучший сорт! Печет как огонь!» – так звучали некоторые «речетативы»[158].

История уличной еды – это история самого города, это история миграций, которые служили топливом для роста мегаполисов. Лондонцы в эпоху Мейхью, как их предшественники еще в римские времена, поедали устриц с тележек уличных торговцев сотнями миллионов в год. «Очень замечательное обстоятельство, сэр, – замечает Сэм в “Посмертных записках Пиквикского клуба” Чарльза Диккенса, – что бедность и устрицы всегда как бы идут рука об руку»[159]. Так дело обстояло до второй половины XIX века, когда устричные отмели, которые кормили поколения лондонцев, начали истощаться благодаря аппетиту трехмиллионного города; моллюски стали роскошью, и люди переключились на самую патриотическую британскую уличную еду фиш-энд-чипс. Практика сильно обжаривать рыбу была принесена в Лондон и обрела там популярность благодаря евреям-сефардам, беглецам из Испании и Португалии XVI века. Второй компонент, жареная картошка, добавился в 1860-х, когда Джозеф Малин, юный еврей-ашкенази из Восточной Европы, оставил семейное предприятие по изготовлению ковров после того, как вспышка вдохновения осенила его: почему бы не объединить рыбу с картошкой? Он продавал блюдо на улицах прямо с подноса, висящего на шее; успех привел к тому, что он открыл свое заведение в Ист-Энде.

К 1920-м фиш-энд-чипс было повсеместно распространенное блюдо навынос для рабочего класса, его продавали более 35 тысяч заведений по всей Британии. Но с годами вкусы меняются. Во второй половине ХХ века во многих больших городах Британии обычной уличной едой стал жареный цыпленок, отражая вкусы и кулинарные предпочтения выходцев из Африки, Карибского региона и Восточной Европы, не говоря уже о культуре позднего употребления алкоголя. В мультикультурных городах жареный цыпленок устраивает всех, он пересекает этнические, религиозные и классовые границы.

Принесенное в Лондон еврейскими беглецами, фиш-энд-чипс в дальнейшем готовилось и продавались новыми волнами иммигрантов: итальянцами, китайцами, киприотами, индийцами, поляками и румынами. Схожим образом в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка многие киоски с фастфудом обслуживаются иммигрантами-предпринимателями, которые отчаянно нуждаются в деньгах. У них в ходу еврейская соленая говядина, багеты, сливочный сыр, копченый лосось, фалафель, маринованные овощи и пастрами; гамбургеры, хот-доги, претцели из Германии, Австрии и Швейцарии; итальянское мороженое и пицца; греческие сувлаки. С начала ХХ века усилия официальных лиц по очищению города все же убрали тележки торговцев с улиц Нижнего Ист-Сайда. Традиция социализации вокруг уличной пищи, которая связывала иммигрантские сообщества, сошла на нет. Последующие волны в этой сфере отражали социальные изменения, что проносились через современные города. Тележки евреев и выходцев из Восточной Европы сменились киосками с китайской, вьетнамской, мексиканской, японской и корейской едой, а позже – афганскими, египетскими и бенгальскими халяльными блюдами.

Путь к сердцу города лежит через его желудок. И пища меняет то, как город живет. Лос-Анджелес долгое время любил уличную еду. В конце XIX века там было полно мексиканских фургончиков с тамале (tamaleros) и китайских разносчиков всякой всячины. Начиная с 1960-х с грузовичков-loncheros, переделанных из машин для продажи мороженого, продавали такос, тостадас, бурритос, гордитас, севиче и тортас. Быстрый рост и распространение испаноговорящей части населения Лос-Анджелеса с 1980-х изменило кулинарный облик города. Популярность loncheros вышла за пределы иммигрантских районов, они появились в университетских кампусах, в местах бурной ночной жизни, а затем и по всему метрополису.

Комбинация финансового кризиса 2008 года и заря эры социальных сетей вызвали настоящий взрыв в этой отрасли. Шеф-повара, которые не могли позволить себе рестораны, покупатели с уменьшившимися доходами и технологии, способные недорого рекламировать такой бизнес, – все это привело к тому, что число грузовичков с уличной едой в Лос-Анджелесе выросло до трех с лишним тысяч, и они стали продавать кухню всех уголков мира. Эта революция состоялась несмотря на строгие законы и позицию властей, рассматривающих стритфуд как символ беспорядка и отсутствия гигиены. Распространение торговли едой на улицах позволило создать островки уличной жизни в мегаполисе, где долгое время безраздельно правил автомобиль. Люди отправлялись в места, которые им ранее и не пришло бы в голову посетить, привлеченные информацией из блогов и соцсетей о том, что там готовят нечто вкусное или необычное. Приманка уличной пищи помогла сформироваться культуре социализации, еды и питья там, где ее ранее не было.

Лондонские разносчики, уличные торговцы Викторианской эпохи, владельцы тележек с едой из Нью-Йорка и шеф-повара, работающие в грузовичках в Лос-Анджелесе, – все они составляют одну из самых предприимчивых групп в городе. Рыночки, кафе, киоски с фастфудом, loncheros и все тому подобное – бьющееся сердце урбанистического сообщества и экономики. В XXI веке город оценивается по качеству и разнообразию предлагаемой в нем пищи: туристов в такой же степени соблазняют рынки, рестораны и уличная еда, как и музеи, и городские пейзажи. Часто мы буквально «проедаем» наш маршрут по городу, изучая его географию согласно распространению этнической кухни и рынков.

История горшечника из «Тысячи и одной ночи» показывает нам, что продукты для пира покупались во время прогулки через Багдад, герои переходили из одного специализированного торгового ряда в другой. Большинство мегаполисов на протяжении почти всей истории были очень крупными продуктовыми рынками и кухнями свежей пищи, одно порождало второе, хотя готовка могла происходить как внутри домов, так и снаружи. Большие оптовые продуктовые рынки вроде Цукиджи в Токио, Лес-Аль в Париже и Ковент-Гарден в Лондоне работают по ночам, когда город спит, и вокруг них существует вспомогательная экосистема круглосуточных баров, ресторанчиков и продавцов уличной еды. Ну а ночная продажа еды пробуждает ночную урбанистическую жизнь. Бо́льшую часть блюд на протяжении веков готовили на улице и съедали на ходу. Жизнь и процветание городов в значительной степени зависят от возможности наполнить чей-либо желудок и пощекотать вкусовые сосочки. Для граждан Мумбаи или Лагоса общительность, гражданственность и умение веселиться связаны с бесконечной активностью, что кипит от уличных ларьков до роскошных ресторанов днем и ночью буквально на каждой улице. Города, которые «очистили» себя от неформальных рынков и бродячих продавцов, потеряли один из самых важных ингредиентов, из которых формируется основа социального общения.

В 2015 году в романе «Вору каждый день хорош», посвященном Лагосу наших дней, Теджу Коул описал важную роль, которую играет рынок в городской жизни: «Мы ходим на рынок, чтобы участвовать в жизни. Как и во всех вещах, которые связаны с внешним миром, пребывание на рынке требует осторожности. Рынок – сущность города – активен, когда в его жилах пульсируют возможности и опасности. Незнакомцы сталкиваются друг с другом в бесконечном разнообразии мироздания; и на этой сцене требуется осторожность. Люди здесь не для того, чтобы исключительно покупать и продавать, а потому, что таков их долг. Если вы сидите дома и отказываетесь ходить на рынок, то как вы узнаете о существовании других? Как узнаете о своем собственном существовании?»[160]

Багдадцы не просто хотели есть роскошную пищу – они хотели и читать о ней. Специальный базар Sūq al-Warrakin состоял примерно из сотни книжных лавок. Значительная доля продаваемых тут книг была посвящена пище во всех ее аспектах. Страсть к кулинарии сыграла важную роль в появлении новой революционной технологии: изготовление бумаги.

Основание Багдада совпало с приходом этой технологии из Китая, и бумага позволила распространять письменные материалы в невиданном ранее масштабе. Первая бумажная фабрика появилась в Багдаде при Бармакидах, роде из Центральной Азии, который поднялся к богатству и власти во время правления Аббасидов (бумагу в Европе не изготавливали еще почти половину тысячелетия, до XIII века). Возникла новая профессия – переписчик, чтобы удовлетворять возрастающий интерес к литературе[161].

Как «перекресток вселенной» Багдад притягивал благосостояние мира, а вместе с ним и знание мира. В этом городе находилась «область людей утонченных, источник мудрецов-ученых», тут успешные поэты могли стать богатыми и знаменитыми, если находили покровителя из суперэлиты, в том числе и самого халифа. Среди находок с корабля из Белитунга, как уже говорилось, сотни чернильниц – ошеломляющее свидетельство распространения грамотности[162].

Стимул, однако, пришел с самого верха. К середине IX века Багдад был крупнейшим мировым хранилищем знаний. Географическое расположение столицы державы Аббасидов имело важные последствия. Сюда приезжали не только ученые с Запада, привозя с собой громадное количество греческих и латинских манускриптов, чье происхождение можно проследить до Афин, Александрии или Рима, но и их коллеги из Персии, Индии, Центральной Азии и Китая. Благодаря появлению бумаги и всеядному любопытству багдадцев огромный объем знаний прошлого, которое в ином случае было бы потеряно, оказался сохранен и увеличен. Открытый всем сторонам света Багдад стал местом столкновения не только кулинарных стилей и людей, но и идей.

Поток знаний с Востока и Запада и их столкновение можно проиллюстрировать выдающимися достижениями Мухаммада ибн-Мусы аль-Хорезми (ок. 780–850). Происходивший из рода персидских зороастрийцев, аль-Хорезми родился в одном из оазисов Хорасана (современный Узбекистан), и подобно многим известным интеллектуалам своей эпохи он оказался в Багдаде, где были собраны обширные коллекции греческих, вавилонских, персидских, индийских и китайских работ по математике, геометрии, науке и астрологии[163].

«Книга о восполнении и противопоставлении» стала революционным результатом трудов аль-Хорезми. В ней автор одним гигантским шагом углубил наше понимание математики. Для того чтобы создать свой magnum opus, аль-Хорезми понадобилась геометрия Древней Греции, китайская математика и индийская теория чисел; используя их, он заложил основания современной алгебры, создал метод решения линейных и квадратных уравнений. Вторая большая работа, «Книга о сложении и вычитании согласно индийскому счету», была посвящена арифметике, и она тоже сильно повлияла на современную науку: именно она представила систему индийских цифр арабскому миру, а позже и Европе. Латинизированная версия его имени – Алгоритми – стала основой для слова «алгоритм», которое сейчас используется повсеместно. В Средние века «алгоритмистом» называли человека, который принимал систему аль-Хорезми: все числа передаются с помощью девяти цифр и нуля. Достаточно быстро алгоритмисты (или последователи аль-Хорезми) начали использовать десятичные доли.

Когда мы читаем, что аль-Хорезми родился в одном из оазисов современного Узбекистана, то может создаться ощущение, что его извлекли из невежества и отправили в Большой город, где он и сделал себе имя. Но на самом деле все обстоит совсем не так. Современные историки, сосредоточивая внимание на римских, греческих или арабских городах, едва касаются или вовсе обходят вниманием тот факт, что в Средней Азии имелась одна из самых утонченных урбанистических культур, и там находились некоторые из наиболее продвинутых городов планеты[164].

Благодаря торговым путям такие коммерческие центры, как Балх, Самарканд и Мерв, процветали; главные центры обширного региона приобрели свой облик, который время от времени менялся благодаря путешественникам и мигрантам. Каждая группа – начиная с греков, потом евреи, китайцы, индийцы, иранцы, тюрки, сирийцы и арабы – приносила собственные культурные привычки, технологии и верования. Эти города также были магнитами для кочевых племен, которые доставляли мед, воск, охотничьих соколов и шкуры диких животных, меха и мясо на рынок. Города росли. Мерв, например, описанный арабским историком X века аль-Мукаддаси, был «приятным, изящным, элегантным, сверкающим, обширным и полным удовольствий городом». Подобно многим другим на Великом шелковом пути, он мог похвастаться монументальной архитектурой и самой современной инфраструктурой[165].

Потомки буддистов, обратившихся в ислам, упомянутые выше Бармакиды, выходцы из города Балх в долине реки Окс (Северный Афганистан нашего времени), привезли в новый метрополис не только бумагу, но и интеллектуальную энергию и открытость новым идеям. Сейчас Балх не более чем руины, но он был одним из величайших городов поздней античности, римляне знали его как неописуемо богатый, а арабы упоминали как несравненно прекрасный[166].

Большие города, в которых царило разнообразие культур, процветали как интеллектуальные центры, в них жили известные ученые, астрономы, врачи и математики, а также многочисленные книголюбы. Ничего удивительного, что Багдад, стремившийся стать центром науки для всего мира, неизбежно обратился к источнику интеллектуальной энергии, которая так долго копилась в Центральной Азии. Аль-Хорезми был одним из многих, кто переехал в столицу халифата из мегаполисов Средней Азии, а возвышение Бармакидов при дворе Аббасидов сделало интеллектуальную мощь региона основой феноменального научного прогресса Багдада.

Несколько веков до начала нашей эры и столетием позже Александрия обеспечивала базис для продвижения науки вперед. С 1660-х Лондон кипел и бурлил научной энергией, только что основанное Лондонское королевское общество стало местом встреч для таких людей, как Исаак Ньютон, Роберт Бойль, Джон Локк, Кристофер Рен, Роберт Гук и многих других светил. Расположившись на временной шкале между этими двумя точками, Багдад встает в один ряд с Александрией и Лондоном как одно из трех мест, где до начала современной эпохи происходили настоящие научные прорывы. Почему эпизоды, когда резко ускорялось накопление человечеством знаний, происходили именно в этих городах? Простого ответа нет, само собой, но по меньшей мере мы можем отметить общие черты всех трех городов, которые могли помочь процессу. Они обладали могуществом – как торговым, так и политическим. Каждый мог похвастаться амбициозной элитой, готовой опустошить карманы ради научных экспериментов. Там также была живая, любопытная публика, благодаря которой создавалась культура научного исследования. И превыше всего – везде находились открытые двери для новых идей и людей.

Выдающееся благосостояние Багдада и его страсть к знанию привела к тому, что в городе оказалось настоящее созвездие ученых-универсалов, которые работали, мыслили и ели (это же Багдад) вместе. В центре интеллектуальной жизни города располагались Дом мудрости и астрономическая обсерватория. Ученые Багдада создали прорывные исследования в оптике, медицине, химии, технических науках, металлургии, физике, теории музыки и архитектуре. Великий мыслитель Абу-Муса Джабир ибн-Хайян (известный на Западе под латинизированным именем Гебер), считается обычно «отцом химии» и основателем метода лабораторного эксперимента; рядом с ним в истории науки стоят Роберт Бойль и Антуан Лавуазье. Тем не менее его вклад часто игнорируется; он был алхимиком и писал нарочито затемненным языком, шифровал свои заметки, из-за чего его латинизированное имя стало основой для слова «тарабарщина»[167][168].

Одной из черт исламского ренессанса было то, что большие объемы знаний – как древнего, так и нового – собирались вместе, синтезировались и упрощались для повседневного использования. Другими словами, знание тут делали утилитарным. Математика, астрономия и география были ключом к господству над миром, поскольку эти науки, помимо прочего, позволяли создавать карты и навигационные описания. Занимаясь исследованиями для своей книги «Лучшее разделение для познания климатов» (985), географ аль-Мукаддаси отправился в порты Персидского залива и Красного моря, где расспрашивал многочисленных «корабельщиков, купцов, моряков, торговых агентов, и относил их к числу самых проницательных людей». Все это были опытные практики, имевшие дело со сложными инструментами, математическими и астрономическими расчетами[169].

Морской Шелковый путь, соединявший Персидский залив и Жемчужную реку, состоял из маршрутов, по которым веками ходили буддийские миссионеры и торговцы. Это были пути не только для товаров, но и для знания. Корейский монах Хьечо отправился с родины в Гуанчжоу, чтобы учиться в одном из тамошних монастырей. Погрузился на корабль, принадлежавший, по всей видимости, персу, и двинулся из города в город по Юго-Восточной Азии; случилось это в 720-х годах. Кореец прошел через Индию и вернулся в Китай уже наземным путем. Монахи вроде Хьечо были частью информационного потока, благодаря которому знания расползались по азиатским городам. Религия, идеи и торговля путешествовали благодаря новой успешной технологии – бумаге[170].

Один из величайших городов Средневековья, индийский Квилон, сегодня не может похвастаться размерами. Но его любопытная история рассказывает нам о том, какой урбанистический взрыв произошел тысячу лет назад в Азии, и о том, что за необычный, экзотический и роскошный городской мир существовал на берегах Индийского океана. Квилон (ныне он именуется Коллам) находится на малабарском побережье штата Керала в Южной Индии. Еще до IX века у него была долгая и славная портовая история. Однако в IX столетии благосостояние Квилона начало увядать. Удайя Мартханда Варма, тамильский царь, призвал двух христианских монахов из Сирии, Мар Сабора и Мар Прота, чтобы заново выстроить порт и оживить торговлю[171].

Гости из христианского мира сделали хорошую работу: заново открытый в 825 году Квилон стал не просто одним из самых загруженных портов в Индии – он сделался одним из четырех гигантских перевалочных пунктов раннего Средневековья наряду с Александрией, Каиром и Гуанчжоу. В Квилоне была значительная китайская община, он был домом для христиан несторианского толка, мусульман – арабов и персов, евреев, джайнов, индусов, буддистов и людей со всех берегов Индийского океана. Персидский купец Сулейман аль-Таджир описывал Квилон IX века как порт, забитый большими торговыми китайскими джонками, как промежуточный пункт на дороге между Гуанчжоу и Багдадом. Благосостояние города покоилось на его глобальной функции: столетиями он служил центром торговли одним из самых желаемых и редких товаров, а именно черным перцем[172].

Пища и наши изменяющие кулинарные вкусы на самом деле изменяют мир. Согласно монаху И-Цзиню, китайская кухня много поколений была пресной и непривлекательной. Открытие индийских пряностей изменило все и положило начало оживленной коммерческой деятельности. Ну а торговая сеть из взаимосвязанных маршрутов, что протянулась на 12 тысяч миль[173], в свою очередь породила такие глобальные метрополисы как Квилон[174].

Города на муссонных морях, от Момбасы до Гуанчжоу, выглядят удивительно схожими хотя бы в своем космополитизме. Квилон вовсе не был чем-то особенным в плане культурного разнообразия; это была норма на муссонных морях. Вместе с коренными жителями Саймира, который располагался на шестьдесят километров к югу от нынешнего Мумбаи, проживало около десяти тысяч иммигрантов из Омана, Шираза, Басры и Багдада, а также их рожденные уже в Индии отпрыски. А это был всего лишь один город из многих на берегах Гуджарата и Конкана, где наблюдалось такое же разнообразие языков и религий.

Могадишо в современном Сомали был в то время богатым и могущественным коммерческим центром; он славился тканями, фимиамом и золотом, которые экспортировали местные богатые купцы. Археологические находки показывают, насколько далеко простиралось его влияние: в Могадишо находят монеты из Шри-Ланки, Вьетнама и Китая. Со временем Могадишо ушел в тень Килвы, города-государства, основанного персидскими колонистами в X веке на крохотном островке у побережья современной Танзании. Граждане Килвы принадлежали к среднему классу: купцы, финансисты, корабельщики, привозившие товары из Индии, Китая и Аравии, чтобы продать их на рынках материка в обмен на африканскую слоновую кость, золото, рога носорога, шкуры львов, черепашьи панцири, железо и редкую древесину; все это транспортировали обратно через океан, в первую очередь в Китай. То, что доминирующий коммерческий центр находился на острове, привело к появлению зависимых от него городков на материке; через них шла торговля с внутренней Африкой, и они поставляли в метрополию продукты.

Благосостояние торговли муссонных морей, как и сегодня, проходило через заливы Малакки и Сунды. Малайский полуостров, Суматра и Ява видели многочисленные независимые города-государства, которые возникали, чтобы конкурировать за часть той прибыли, которую приносили купеческие флоты. Уступая только Багдаду, а позже Каиру, этот регион был самым богатым во всем средневековом мире. Летом муссон приносил торговцев с Островов пряностей (Молуккских) и Индонезии с грузом мускатного ореха и гвоздики. Но в это время им не с кем было там торговать, поскольку купцы из Индии, Аравии и Китая прибывали только с зимним муссоном. В результате специи и другие товары приходилось хранить некоторое время, прежде чем их удавалось увезти дальше, на мировые рынки.

Много веков доминирующей силой на этом важнейшем торговом перекрестке была почти забытая позже конфедерация городов-государств Шривиджая. Ее центром был Палембанг на Суматре, который к VIII веку достаточно возвысился, чтобы контролировать лигу городов, раскинувшихся по всему острову, на Малайском полуострове, на Яве, в некоторых регионах Бирмы и Таиланда. Арабские дау, индийские суда и китайские джонки прибывали в это богатое буддийское царство, чтобы торговать и ремонтировать корабли. Палембанг был тем местом, где сталкивались торговцы двух величайших империй на Земле, Арабского халифата и китайской династии Тан.

Палембанг столетиями был оживленным, процветающим, космополитичным местом, так что его можно назвать одним из величайших исчезнувших метрополисов в мировой истории. К сожалению, от него не так много осталось; империя Шривиджая была стерта с лица земли в XIII веке, столица подверглась разграблению, а поскольку находилась в эстуарии, то ее занесло осадочными породами. В эпоху расцвета это было место величественного богатства, интеллектуальный центр международного значения; но на самом деле мы знаем больше об Уруке IV тысячелетия до н. э., чем о Палембанге XI века н. э. Увы, с большей частью средневекового урбанистического мира Индийского океана дело обстоит точно так же: это была постоянно меняющаяся, свободно текущая, сосредоточенная на внешнем мире культура, оставившая после себя мало следов.

Вполне вероятно, что Палембанг, даже в эпоху расцвета, в основном состоял из плавучих деревянных домов; это была скромная урбанистическая цивилизация, готовая поднять якоря и переехать, если того потребует природа или изменение торговых путей. Хотя многое потеряно в недрах истории, мы можем представить место, где толпятся купцы со всей Азии и Восточной Африки, где грудами лежат мешки специй, тюки тканей и ящики с фарфором. Сцена была примерно одна и та же во всей цепи взаимосвязанных муссонных городов. Сезонные ветра, работающие как часы, приносили армады торговцев из далеких стран в эти порты; торговцы оставались там на месяцы, заключали сделки, углубляли контакты, общались и обменивались идеями, а потом тот же муссон нес их домой. Некоторые жили вдали от родины долгие годы, многие женились на местных и заводили детей.

Персидский купец вспоминал огромное население и «больше рынков, чем можно сосчитать» в Палембанге; только на одном из базаров он насчитал 800 менял. Тамильский эпос «Манимекалаи», написанный в VI веке, описывает город Канчипурам, что находился на месте современного Ченная. Там были лавки торговцев рыбой и мастерские горшечников, ювелиров, мастеров, работавших с медью, плотников, каменщиков, художников, кожевенников, портных, резчиков раковин и изготовителей гирлянд; на главной улице вразнос продавали сладости, всякую уличную еду, мясо, листья бетеля и благовония. Отдельно находился рынок зерна, улицы для певцов разного рода, улица «где жили куртизанки, дающие сексуальное удовольствие», улица дрессировщиков слонов и улица объездчиков лошадей, улица, где жили только охранники магазинов. Помимо того, имелись «улицы с красивыми домами пробирщиков золота; улицы, где жили многие торговцы драгоценными камнями; улицы, где жили брахманы; главная царская улица; улица, где обитали министры и важные чиновники государства; общественные пространства для городских собраний, а также площади и перекрестки»[175].

В Палембанге имелось огромное количество складов. Пятьсот тысяч предметов, поднятых около Явы с затонувшего малайско-индонезийского корабля в 2003 году, – датируются они концом X века, – намекают на то, сколько роскоши было на складах и рынках Палембанга. Китайская керамика с зеленой глазурью, зеркала и деньги; бутылочки с дорогими благовониями из Западной Азии и Египта; горный хрусталь из Африки и Кагмира; ляпис-лазурь из Африки; драгоценные камни со Шри-Ланки; лекарства из Аравии; тонкая керамика из Таиланда. Очень вероятно, что там же находились продукты, специи и ткани[176].

Корабль из Белитунга ушел на дно тоже не так далеко от Палембанга. Возможно, он как раз собирался зайти в этот город, чтобы обменять часть своего груза; или, может быть, только что покинул его после хороших сделок, пополнив запасы дорогих специй. Судно несло на борту монеты Шривиджаи, а также весы из этой страны. Очень вероятно, что наш дау побывал и в других недавно возникших портах в империи Ангкора (Камбоджа), Бирме, на Яве, в Таиланде, Малайзии и Вьетнаме.

Решение поместить находки с корабля из Белитунга в Музее азиатских цивилизаций в Сингапуре о многом говорит. Сингапур рассматривает себя как современного носителя традиций городской цивилизации, которая процветала в Проливах тысячу лет назад, и как естественного наследника могущественных городов-государств, таких как Палембанг. Для сингапурцев корабль из Белитунга и другие находки со дна моря, сделанные в XXI веке, обнаруживают лежащие вне времени азиатские урбанистические традиции. Сингапур, как некогда Палембанг, проводит через себя значительную долю морской торговли, что проходит через Проливы, предоставляет для нее самое совершенное портовое оборудование. Подобно предшественнику, он может похвастаться большой и переменчивой популяцией экспатов, привлеченных со всего земного шара, для того чтобы финансировать торговлю, развлекать местных жителей, смешивать коктейли и готовить роскошные блюда. Как в муссонных метрополисах прошлого, в нем сходятся щека к щеке самые разные религиозные направления: даосские, индусские и джайнские храмы стоят рядом с мечетями; буддистские ступы соседствуют с синагогами; почти все направления христианства уживаются с заороастрийцами, сикхами и атеистами.

Но в первую очередь, идентифицируя себя с историческим наследием региона, Сингапур претендует, что может быть носителем специфической формы урбанизма, такой, которой он меньше обязан Западу и эпохе британского колониализма, а больше древним паназиатским традициям создания городов. Сингапур всегда рассматривали как британское творение, его историю прослеживают исключительно от 1819 года. Обнаружение корабля из Белитунга изменило ситуацию, оно позволило Сингапуру примерить на себя корону городов-государств, которые процветали в этих местах с IX по XVI век.

Эта городская традиция добавляет глубины урбанистическим амбициям и претензиям Сингапура на моральное лидерство в том, что касается будущего наших городов в текущем тысячелетии. Выступая пионером во многих сферах, от смарт-города и экологической полиции до внешнего облика, чистоты, безопасности и качества жизни, он предлагает азиатскую альтернативу Западу. Поэтому намеренно помещенные в центре Музея азиатских цивилизаций находки из Белитунга, а точнее тот мир, о котором они нам рассказывают, намекают на то время, когда Азия была мировым лидером в области городов, а Европа – тихой, окраинной заводью.

Богатая история средневековых торговых маршрутов также используется Китаем, чтобы оправдать возрождение Шелкового пути – это инициатива «Один пояс и один путь». Как высокоскоростные трансконтинентальные поезда, так и морские линии, что соединяют Китай с Западной Европой, будут, подобно их предшественникам, инициаторами урбанизации. Расположенные глубоко внутри материка места вроде Ланьчжоу, Урумчи и Хоргоса превращаются в торговые города, их называют Дубаи XXI века. На морских путях Гвадар в Пакистане, Хамбантота на Шри-Ланке, Кьяукпью в Мьянме, Багамойо в Танзании с помощью китайцев активно развиваются, чтобы превратиться в сверкающие небоскребами портовые города.

Еще невозможно сказать, повторят ли эти города космополитизм, интеллектуальные достижения и энергию предшественников. Триллионы долларов вкладывают в высокоскоростные железные дороги, портовое оборудование, электростанции, трубопроводы, мосты и аэропорты исключительно для того, чтобы переместить центр притяжения мировой экономики обратно в Азию.

Обратно, туда, где он и находился до Колумба.

В первые годы XIII века Чингисхан установил свою власть над равнинами Монголии, силой и переговорами объединив многочисленные племена под своей рукой. Монголам не хватало осадного снаряжения, поэтому они брали города либо устрашая жителей, либо хитростью. Имперская столица Чжунду (современный Пекин) оказалась в осаде в 1213 году. Китайцы считали, что город невозможно захватить. Миновал год, и император династии Цзинь покинул Чжунду, оставив горожан умирать от голода. В июне врата города были открыты, в неуязвимый город вошли захватчики. Тысячи людей погибли, отдельные районы столицы сгорели, и Чингисхан взял под контроль бо́льшую часть Северного Китая. Никакой город более не мог чувствовать себя в безопасности, поскольку монголы научились искусству осады и штурма. Ну а кроме навыков кочевники нашли еще кое-что интересное в захваченной столице: продвинутую осадную машинерию.

Монгольская армия вторглась в урбанистическое сердце Центральной Азии, а это в 4000[177] миль от Чжунду. Первым из больших городов стала Бухара, один из крупнейших метрополисов мира, где обитало 300 тысяч человек, богатейший центр науки. Бо́льшая часть внешнего города оказалась сожжена, цитадель принудили к сдаче после того, как в ход пошли самые передовые осадные механизмы эпохи. Из выживших молодые мужчины были завербованы в ополчение, женщин и детей продали в рабство, а ремесленников перевези в Монголию. Потом захватчики точно так же обошлись с Самаркандом. Следующим стал Нишапур, который обстреливали из трех тысяч гигантских луков, трех тысяч метавших камни машин и 700 устройств, бросавших огненные снаряды; после взятия население было перебито, сам город стерт с лица земли, а земля там, где он стоял, – вспахана. Балх, крупный интеллектуальный центр и родина Бармакидов, оказался уничтожен в 1220-м.

Москва была разрушена в 1238-м, Киев – в 1240-м. Киев с населением около ста тысяч человек был одним из крупнейших городов мира и ключевым узлом на торговых маршрутах, соединяющих Шелковый путь, степи и Скандинавию. Монголы прорвались дальше, в Европу, взяли Люблин, Краков, Буду и Пешт и разрушили многие города на Балканах. В 1258 году году они вторглись в Багдад и «словно алчные соколы, атакующие стаю голубей или словно хищные волки, напавшие на овец» промчались по улицам, убивая людей. Халиф из династии Аббасидов был завернут в ковер, после чего погиб под копытами лошадей. Изысканный город науки и роскоши лежал в руинах.

Разрушение в XIII веке сразу нескольких глобальных мегаполисов – Палембанга, Мерва, Киева, Багдада и Константинополя – разрушило древнюю систему мировой торговли. Но из этого громадного крушения родились возможности для появления новых городов и урбанистических культур. Тринадцатый век стал поворотным пунктом в истории урбанизации.

Воды рек Траве и Вакениц отражали полную луну ясной морозной ночью 28–29 марта 1942 года. Серебристая рябь помогла штурманам 234 бомбардировщиков Королевских ВВС без труда найти цель. В ту ночь средневековое ядро порта Любек приняло на себя 25 тысяч зажигательных бомб.

Любек стал первым городом, который ощутил вкус массовых бомбардировок со стороны Великобритании; преднамеренно выбранная легкая мишень, не имевшая особого стратегического значения. Нацисты ответили так называемым Бэдекер-блитцем, воздушными атаками на города, которые представляли историческую, но не военную ценность. В их числе помимо иных оказались Эксетер, Бат, Йорк, Кентербери, Норвич, Ипсвич и Колчестер. В мае 1942 года Кёльн стал первым городом, который атаковала тысяча бомбардировщиков. Средневековое городское наследие Европы оказалось в пламени[178].

Очень маловероятно, что Гитлер уронил хотя бы слезинку утром 29 марта. Наверняка он вспомнил 1932 год, выборы, когда сенат Любека запретил выступать нацистским ораторам, – единственный город во всей Германии, где произошло нечто подобное. Вынужденный произносить речь в пригороде, в деревеньке Бад-Швартау, Гитлер с тех пор именовал Любек «тот маленький город рядом с Бад-Швартау».

Подобного унижения он не мог ни забыть, ни тем более простить, и придя к власти, немедленно лишил «маленький город рядом с Бад-Швартау» независимого статуса, который сохранялся, несмотря на войны, завоевания и восстания, целых 711 лет, заодно приказав казнить городских лидеров.

Центр Любека восстановили после войны, сейчас это один из красивейших городов Северной Европы, сплетение узких средневековых улочек с величественными образцами готической архитектуры. Туристы посещают знаменитые винные магазины, рестораны с морепродуктами и кондитерские. Последние специализируются на марципане, и город претендует на то, что это лакомство изобрели именно тут.

Вино, селедка и марципан: как бы невероятно это ни выглядело, но эти вещи позволяют объяснить не только то, почему Любек ухитрился стать одним из богатейших метрополисов Европы, но и почему Европа из долгого застоя перешла к урбанистическому взрыву XII века.

Любек предлагает идеальный образец «свободного города»: небольшой, эффективной, процветающей и военизированной самоуправляемой общности, той самой, что заложила фундамент для того, чтобы Европа поднялась до глобального доминирования. Подобно многим другим европейским городам, родился и закалился он на наковальне войны.

Исходно поселение на месте Любека именовалось «Любице», что значит «любимая». Укрепленный городок западных славян, он располагался на самой границе, где шли постоянные войны язычников и христиан. Сам Любек начал жизнь в четырех километрах от Любице в 1143 году, основал его Адольф II Голштейн на защищенном рекой острове, и все это в рамках кампании по вытеснению славян, по замещению их немецкими и датскими колонистами. Славянские земли были богатыми и лежали на важных торговых маршрутах, которые использовали еще в эпоху викингов. Там имелись большие возможности для стремительно растущего населения германских королевств, для фламандцев, фризов и голландцев, которым не хватало пахотной земли. Через четыре года после основания Любека кампания на этой территории стала формальным крестовым походом, и только что родившийся городок оказался в самом центре событий. Папа Евгений III издал буллу, в которой отпустил крестоносцам грехи, а заодно предписал им сражаться без жалости, чтобы покорить язычников и заставить их креститься.

Любек тогда состоял в основном из замка, чьи укрепления были деревянными и земляными; «город», вероятнее всего скопление хижин, сгорел дотла в 1157-м. Подъем к величию начался, когда через два года Генрих Лев, герцог Саксонии и Баварии, перестроил поселение и даровал ему Iura civitas honestissima, то есть «наиболее почетную грамоту городских прав». Будучи главной силой в крестовых походах против славян, Генрих Лев был энергичным строителем, он основал и развивал не только Любек, но и Мюнхен, Аугсбург и Брауншвейг. Говорили, что во всех его многочисленных крестовых походах «никогда не упоминалось христианство, зато всегда упоминались деньги». Свежие города давали ему – и другим князьям – то, чего они так жаждали: быстрый возврат вложений[179].

Священная война и возведение городов шагали в ту эпоху рука об руку. Основанные на границе поселения из мигрантов были опорой для дальнейших завоеваний, обращения неверных и колонизации. Поэтому Генрих Лев не колебался, предоставляя пионерам, заселявшим Любек, широкие права автономии. Упомянутая выше Iura civitas honestissima давала возможность устанавливать собственные законы и управляться самостоятельно. Генрих отправлял посланцев в Данию, Швецию, Норвегию, Россию и на Готланд, предлагая торговцам свободный доступ в Любек без взимания каких-то податей. Он учредил монетный двор и рынок. Но самое важное, что торговцам из Любека было дано важное право торговать на Балтике. «С этого времени, – заметил германский хронист, – началась все более заметная активность в городе, и число его жителей значительно выросло»[180].

В первые годы жизни, будучи пограничным городом, Любек преуспевал, обслуживая крестовые походы. Он обеспечивал проходящие мимо отряды провиантом, оружием и транспортом. Он был своеобразным трамплином, откуда для многих вояк, мигрантов и купцов начинался Drang nach Osten – «Натиск на восток». Десятилетия и века непрерывного кровопролития и этнических чисток, которые вели рыцари Тевтонского и Ливонского орденов против славян и балтов, привели к тому, что возникла цепочка сильных немецких городов; они тянулись от современной Германии через Польшу, Литву, Латвию и Эстонию.

Существовала интимная связь между священной войной и урбанистическим взлетом в Европе, который начался в XII веке и приобрел значительный масштаб в веке следующем. Во второй половине XIII столетия около 300 новых городов возникало в Европе каждое десятилетие. Жаждой освоения новых земель, неукротимой энергией в строительстве и быстрыми темпами продвижения тогдашние колонизаторы новых территорий напоминали пионеров, двигавших границу США на запад в XIX веке[181].

Великое разрушительное событие, крестовые походы, положило начало этому процессу. Кампания по отвоеванию Святой земли у мусульман и возвращению ее в лоно христианства началась в самом конце XI века. Она привела к тому, что множество воинственных европейцев из Нормандии, Франции, Фландрии, Германии и Англии вступили в контакт с архипелагом исламских городов; они столкнулись с неведомыми ранее урбанистической утонченностью, интеллектуальным богатством и ошеломляющим изобилием базаров.

Процветание итальянских республик вроде Венеции и Генуи возникло благодаря крестовым походам; предоставляя корабли и обеспечивая поддержку с моря, они получали баснословную выгоду. Портовые города обретали не только мягкое свечение благочестия, но и бесценные коммерческие привилегии в виде прямых торговых маршрутов с Восточным Средиземноморьем. Взятие Антиохии (1098), Эдессы (1099), Яффы (1099), Иерусалима (1099), Акры (1104), Триполи (1109) и Тира (1124) дало итальянским торговцам базы, чтобы торговать напрямую с еврейскими и мусульманскими купцами, чьи интересы тянулись далеко на восток, через Красное море к муссонной коммерческой системе. Предметы роскоши – специи и ткани – начали импортировать в итальянские города-государства, а уже оттуда развозить по всей Европе, в Германию, Нижние Земли и Англию.

Итальянские города-государства оказались вовлечены в лютое соперничество, каждый из них стремился стать монополистом. В 1099 году венецианцы утопили 28 пизанских кораблей в битве у Родоса. Пиза дважды брала штурмом конкурировавший с ней Амальфи в 1130-х. Голодные и жадные итальянские города тогда все еще находились в тени величайшего города христианского мира и доминирующей империи Средиземного моря. Ревнуя к успехам друг друга и желая подмять всю торговлю с востоком под себя, венецианцы, генуэзцы и пизанцы сражались друг с другом прямо на улицах Константинополя.

Отношения между великим метрополисом и агрессивными итальянцами были напряженными. В 1170-х византийцы обрушились на венецианцев и посадили в тюрьму купцов из этого города. На два десятилетия прекратилась торговля между Венецией и Византийской империй. Но месть не заставила себя долго ждать. По пути на Святую землю в 1203 году в рамках Четвертого крестового похода венецианцы ухитрились так направить христианскую армию, что она осадила Константинополь под предлогом участия в династических спорах.

Грубые и дикие крестоносцы «смотрели на Константинополь долгое время, поскольку едва могли поверить, что такой огромный город может существовать на земле». В то время в Западной Европе не было города с населением более 200 тысяч, даже 10 тысяч встречалось не так часто. Константинополь же был домом для полумиллиона. Крестоносцы с изумлением разглядывали его: толстые стены и огромные башни, исполинские церкви, дворцы, мощенные мрамором улицы и древние колонны, и само собой, возносящийся к небесам эфирный купол Святой Софии[182].

«О Город, Город, око всех городов, похвала Вселенной, чудо нашего мира… обиталище всякой доброй вещи! О Город, испил ли ты из руце Господа чашу гнева Его?» – восклицал фригийский историк Никита Хониат, находившийся в Константинополе во время взятия. Некоторые из величайших сокровищ имперской столицы были увезены, чтобы украсить собой растущие итальянские города; много больше было сожжено и разрушено опьяненными победой солдатами-мародерами. Женщины, включая монахинь, были изнасилованы, детей оставляли умирать на улицах. Когда закончились грабежи, резня и насилие, треть из 400 тысяч уцелевших жителей оказались лишены дома. Метрополис пережил быструю депопуляцию, от которой никогда так и не оправился. Вцепившись в труп Византийской империи, великий итальянский город оторвал стратегически важные территории, острова и базы, с помощью которых можно было повелевать морями[183].

Хоть Константинополь был сравнительно незначительным игроком в глобальной экономике, магия азиатской роскоши бросила отблеск на всю Европу. Урбанизация, столь долго дремавшая в этом недоразвитом, малонаселенном уголке мира, проснулась в Италии, когда межконтинентальная торговля переместилась туда. Если бы не импорт предметов роскоши вроде тканей и специй, то Венеция и Генуя так и остались бы рыбацкими деревушками. Но вышло так, что в XIII веке они начали обретать величественный облик. Население Генуи выросло до 60 тысяч, Флоренции – с 30 тысяч в середине века до 120 тысяч в начале четырнадцатого. К 1300 году каждый кусочек свободной земли в Венеции был застроен, мосты соединили все до единого островки. Население перевалило планку в 100 тысяч человек.

Фасад собора Святого Марка был украшен колоннами, капителями и фризами, привезенными из Константинополя. Византийское влияние изменило Венецию, но большей частью ее урбанистический вид и архитектура были заимствованы из исламских городов. Новые палаццо с их внутренними двориками, винтовыми лестницами, подземными цистернами и местной версией окон-mashrabiyyah, и это не говоря о внешнем дизайне, имитировали здания Леванта. Город с его узкими улочками напоминал базар. Дворец Дожей, который строили начиная с 1340-х, позаимствовал многое у мечети Ибн-Тулун в Каире. Знаменитый Венецианский арсенал, государственный комплекс верфей и оружейных мастерских, получил имя от арабского dar al-sin’ah («дом изготовления»). Реконкиста, которую в Испании вели христиане против мусульман, обогатила жителей Западной Европы новыми сокровищами. Знания, что накапливали в Багдаде с IX века, а потом хранили и изучали в Толедо, Кордобе и Гранаде, распространились по Европе вместе с технологией изготовления бумаги.

В 1252 году банкиры из Генуи и Флоренции начали чеканить золотую монету. Примерно миллиард таких монет был выпущен на континенте за пять столетий. Золото, кредиты и глобальная торговля стали предвестниками оживления европейской экономики и возрождения городов.

Слово «буржуазный» происходит от немецкого burg, означающего «крепость». Если вспомнить Англию X века, то там Альфред Великий строил укрепленные поселки, называемые burhs, чтобы защищаться от набегов викингов; отсюда произошел термин «боро», административная единица в Соединенном Королевстве, Австралии, США и многих других местах. На Британских островах места, чьи названия заканчиваются на – бург, – боро, – бери и – бро (например, Эдинбург, Кентербери или Мидлсбро) напоминают нам об этом. Французское bourg имеет то же самое происхождение (Страсбург, Люксембург), что и скандинавское borg, итальянское borgo и иберийское burgo. Есть вероятность, что слово «гетто» происходит от borghetto, по-итальянски «маленький город» или «городок». Названия и термин «буржуазный» напоминают нам о заре урбанизации в Европе, которая начиналась в эпоху постоянных войн и конфликтов. Ничего удивительного, что обозначение для города связано с корнем, относящимся к защитным сооружениям.

Если вы были «буржуа» в Средние века, то это значило, что вы обитали внутри бурха, бурга, бурже или боро, внутри укрепления: вас называли горожанином, гражданином самоуправляемого сообщества в противоположность крестьянину, который являлся собственностью феодального лорда. Разделение между городским и сельским в условиях жизни, ее качестве, в занятиях, уровне личной свободы и возможностей было очень заметным в Средневековье.

Любек – отличный образец нового типа урбанизации. Stadtluft macht frei: «городской воздух освобождает», как поговаривали в Германии в Средние века. Высказывание имело особое юридическое значение: любой серв, проживший в городе год и день, автоматически становился свободным. Но оно несло и общее значение. Избавившись от власти маркграфов, графов, герцогов, епископов и королей, Любек расцвел с 1226 года, когда он стал вольным имперским городом. Он был обязан повиноваться далекой Священной Римской империи; власть, согласно конституции, находилась в руках Совета (Rat), который состоял из двенадцати советников (Ratshern), каждого назначала одна из купеческих гильдий. Клирики и рыцари не только лишались права присутствовать в Совете, им было запрещено приобретать землю в городе. Совет передавал исполнительную власть четырем бургомистрам. Бургомистры Любека несколько столетий находились в числе ведущих политических фигур Европы, они обладали большим влиянием, чем многие короли, чьи имена так хорошо известны истории.

Корпоративный гражданский идеал Любека был буквально выписан в кирпиче. Граждане получившего независимость города возвели собственную приходскую церковь, Мариенкирхе, в центре купеческого квартала, рядом с рынком и складами. Это была не просто приходская церковь, это был крупнейший храм, когда-либо сложенный из кирпича. Парящий шедевр кирпичной готики, с дизайном, позаимствованным из Франции и Фландрии, но с характерным балтийским колоритом. Двойные башни фасада поднимаются на 125 метров над равнинами Северной Европы; церковь несколько веков оставалась одним из высочайших зданий мира.

Она заставила расположенный неподалеку романский собор, местопребывание епископа Любека, выглядеть жалким и маленьким. Мариенкирхе была словно приветствие из двух пальцев для прелата, с которым горожане постоянно находились в разногласиях. Это приветствие сообщало: вот тут теперь находится власть в этом городе. Кафедральный собор оказался на окраине, а построенная гражданами церковь – в самом его центре. Мариенкирхе соединялась с городской ратушей, центром управления всей торговой мощью Любека, фокусом общественной гражданской жизни и другим зрелищным экспериментом кирпичной готики; ратуша занимала северную часть рынка. Сама церковь прекрасно служила мирским, торговым целям; в ней хранили зерно, она использовалась как биржа в непраздничные дни. Многочисленные зеленые шпили, воткнувшиеся в небо над Любеком, говорили о том, что город, только что появившийся на периферии христианского мира, был центром для всего нового и бесстрашного.

Любек, подобно очень многим другим европейским городам, начал жизнь в качестве пограничной крепости. И подобно американским городам XIX века, он был построен первопроходцами и мигрантами, которые искали богатства и славы. Купцы и ремесленники, создавшие его могущество в начале XIII века, много путешествовали и торговали во Франции, Фландрии и Италии. Они принесли с собой самые свежие идеи в области урбанизма, городского планирования и гражданской архитектуры. Ратуша напоминала схожие здания, которые возводили повсюду, но в паре с готической церковью она была больше и выглядела красивее.

Это один из лучших образцов средневековой ратуши, впечатляющее строение, украшенное круглыми шпилями; его начали строить как кирпичную готику, а потом дополнили в стиле Ренессанса. Люди, которые собирались здесь и отмечали свои праздники, были не воинами, аристократами или королями, они были купцами, городскими чиновниками и членами гильдий; именно их статуи и гербы украшают комплекс. Здесь торговали всяческими простыми товарами, в том числе и одеждой. Заседания Совета проходили в специальном помещении с полуцилиндрическим сводом, тут принимались законы и определялся курс города; муниципальный суд заседал в Длинном доме, в камере над сводчатой аркадой, где торговцы и ремесленники, в том числе и ювелиры, вели свои дела.

Сильнее всего впечатляет последовательность обширных подвалов, где хранили ткани и другие товары. Самым важным и старейшим подземным помещением был Ratsweinkeller, винный погреб Совета. Тут, под наблюдением двух советников, имеющих звание Weinmeister, то вино, которым торговали в Любеке, пробовали, оценивали и награждали призами. Но помимо того тут находилось место для общественных праздников: пиров, различных торжественных собраний и возлияний. Гильдии, корпорации и сообщества мореходов встречались в винном погребе, и среди них было Zirkelgesellschaft, или «Общество циркуля», также известное как «Братство купцов, торгующих с далекими странами», клуб, куда входила элита городских патрициев. Они общались, заключали браки в своем кругу, затевали совместные предприятия и управляли городом.

Четыре раза в год бургомистр или канцлер выходил на сенатский балкон ратуши для церемонии, известной как Burspraken. Это слово – немецкий эквивалент латинского civiloquium, или «гражданская речь». Но церемония в Любеке была более глубокой, а слово из нижненемецкого означает диалог, который ведут с низами городских жителей на таком языке, который они могут понять. Во время Burspraken зачитывались статуты Любека, сообщались новости, имевшие отношение к повседневной жизни: свежие законы, запреты, юридические решения, постановления Совета, налоги, сообщения по поводу торговли и мореплавания и многое другое. Burspraken вовсе не означала представительной демократии, нет, это был клей, скреплявший урбанистическое сообщество – буржуа, – набор постоянно менявшихся правил, которые относились ко всему, от иностранной торговли до обращения с мусором[184].

Такой непрерывный процесс воссоздания внутренних связей был очень важен для успеха городов, подобных Любеку. Отличным примером того, как все работало, служит госпиталь Святого Духа, один из старейших и наиболее значительных институтов социального обеспечения в Европе, созданный в 1286-м; он был даром жителям города от его богатейших купцов. Благодаря госпиталю сохранилась память об одном из его основателей, Бертраме Морневеге, купце и городском советнике. Он был сиротой, и его усыновил один из граждан Любека, после чего Бертрам преуспел в мирских делах, создал настоящую бизнес-империю, протянувшуюся от Новгорода через Ригу до порта Кингс-Линн в Англии. Путешествуя как купец, он долго отсутствовал на родине, но все равно участвовал в городской жизни Любека и уделил немало из своего богатства на госпиталь. Его вдова Гертруда увеличила семейное состояние, ссужая деньги городу и жителям Любека под непревзойденные 6,5 %. Их сын Херманн, подобно многим молодым купцам, освоил хитрости международной торговли, пройдя жесткую школу в чужой стране, в торговой фактории. Он работал в Кингс-Линн, а когда вернулся домой, стал советником и позже бургомистром. Бизнесмены международного уровня, гражданские чиновники, дипломаты и городские патроны, Морневеги продолжали украшать Любек и служить в его Совете из поколения в поколение.

Благосостояние и гражданский дух, которые сделали Любек одним из богатейших городов мира, до сих пор можно видеть: они воплощены в элегантных многоярусных зданиях со ступенчатыми фронтонами, острыми крышами в виде буквы «А» и декоративными окошками, построенных бюргерами после большого пожара в 1276-м; воплощены и в здании Salzpeicher, государственных соляных складов, которое также богато украшено. Подобный стиль архитектуры очень красив, но это североевропейская красота: внешняя скромность, под которой прячутся могущество и деньги. Симпатичные здания в центре Любека были жилыми особняками, конторами и складами в одном лице. Позже Амстердам, во многом наследник Любека, использовал почти идентичную архитектуру. Позади импозантных купеческих домов располагались дворы и переулки, куда можно было попасть через узкие проходы. Именно тут в небольших помещениях обитали простые работники.

Целый ряд германских городов, подобно Любеку, были основаны на руинах славянских поселений или рядом со стенами крепостей крестоносцев, а потом заселены колонистами из Рейнланда, Вестфалии и Саксонии. Сотни больших и малых поселений приняли законы Любека, адаптировав к своим условиям; среди них Рига (1218), Росток (1218), Данциг (1224), Висмар (1229), Штральзунд (1234), Эблинг (1237), Штетин (1243), Грайфсвальд (1250) и Кёнигсберг (1255). Вместе с законами они взяли от материнского города еще одну отличительную черту: Кирпичную готику и зеленые шпили, которые служили ориентиром для моряков. Эти города, подобно их прародителю, строились большими – больше, чем кто-либо осмеливался ранее (и не рисковал потом до эпохи небоскребов), заявляя тем самым о своем новообретенном могуществе и появлении на международной арене. Церковный шпиль Мариенкирхе в Штральзунде достигал 151 метра; это выше, чем Большая пирамида в Гизе, и всего несколькими метрами ниже, чем Линкольнский собор, долгое время остававшийся самой высокой постройкой в мире.

Для тех, кто путешествовал на большие расстояния, эти города с почти идентичным обликом, готической элегантностью, многоярусными домами и высокими шпилями были отрадным зрелищем. Урбанистическая цивилизация, основанная на общем языке – средневековом нижненемецком, на похожих законах, архитектуре и купеческих ценностях, появилась на северных торговых маршрутах.

Немецкие купцы объединялись в гильдии, с помощью которых координировали свои усилия по эксплуатации менее освоенной и более опасной Восточной Балтики, а также помогали друг другу защищаться в дальних морях. Во враждебных землях они собирались в закрытые национальные сообщества, обитали вместе, защищаясь стенами и оружием. Немецким словом для гильдии такого рода было Hanse, термин, который исходно означает вооруженный конвой. Торговля и меч шли рука об руку в мире, где никакое государство не могло обеспечить безопасности купцам-«дальнобойщикам». Члены Ганзы, разбросанные по всей Северной Европе, объединенные узами братства, снижали издержки дальней торговли, разделяя риск и вознаграждение.

По Индийскому океану и Средиземному морю возили специи и шелка, предметы роскоши, прибыльные, но не занимавшие много места. Купцы из Любека и других торговых городов-государств занимались совершенно иными товарами. Русь поставляла пчелиный воск, которого требовалось много, чтобы было что сжигать в церквях и соборах в виде свечей, а также меха в огромных количествах. Торговцы Ганзы пользовались самыми большими торговыми кораблями в Европе, которые именовались «когами»; дешевые, вместительные, способные выдерживать длительные путешествия. Они использовались для масштабной торговли: воск, меха, древесина, смола, лен, пшеница и рожь с Восточной Балтики; шерсть, ткани, вино, соль, масло, специи, медь и железо из Скандинавии и Западной Европы. Не самые гламурные товары, но совершенно незаменимые в обычной жизни. Коги Ганзы везли крестоносцев и колонистов, оружие и припасы, благодаря которым те и другие могли выживать во время «Натиска на восток».

Любек проявил себя в качестве ведущего игрока в этой быстрорастущей торговой сфере, в эксплуатации Балтики. Первый немецкий город на побережье Балтийского моря, он смог благодаря внутренней силе и законному праву первородства занять позицию гегемона среди более молодых поселений. Если кто-то осмеливался выступить в качестве конкурента, то его быстро подавляли; такая судьба ждала амбициозный Штральзунд, который был сожжен дотла воинами Любека в 1249-м. Отдельные купцы начали создавать систему Ганзы, но очень быстро в дело включились целые города. Любек вступил в альянс с Гамбургом в 1241-м, они начали координировать торговую и военную активность.

Любек контролировал торговлю на Балтике, через него поток товаров устремлялся внутрь Германии и за ее пределы; Гамбург имел прямой доступ к Северному морю (или Немецкому морю, как его называли). Два великих города располагались неподалеку от соляных шахт Люнебурга. Доступ к морю и к соли превратил их в настоящие метрополисы, поскольку Любек и Гамбург поставляли остальной Европе соль, настоящее топливо для реактивной урбанизации.

Города просто не могут существовать без круглогодичного подвоза продовольствия. Скромная, но питательная селедка, соленая и сложенная в бочки, обеспечивала средневековым городам на холодном севере Европы возможность существовать и расти. Соль из Люнебурга доставляли в Любек, оттуда ее экспортировали в Скане, в Южную Швецию, у берегов которой сельдь мечет икру. В 1360-м только в Любек пришло 250 кораблей, груженных серебристым деликатесом. Оттуда селедку перевозили в урбанистическое сердце Северной Европы, в растущие города с текстильными мануфактурами вроде Гента, Ипра, Арраса и Брюгге, которые зависели от поставок консервированных продуктов.

Импорт селедки дополнялся импортом трески, выловленной в больших количествах у берегов Норвегии, Исландии и Гренландии и привозимой в тот же Любек. Засоленная треска находила спрос не только на рынках региона, но и на Иберийском полуострове, и в Средиземноморье. Средневековый Любек напоминал современное богатое нефтью щейхство, разве что топливом была не нефть, а рыба и соль.

Торговцы из Любека специализировались на объемных, массовых товарах; они работали с тем, без чего невозможна обычная жизнь, с тем, что кормит целые города. Селедка была только одним из пунктов в списке. Ржаной хлеб, до сих пор основной продукт питания в Северной Европе, напоминает о грузах ржи и пшеницы, которые привозили из только что завоеванных земель на востоке Балтики. Древесина, что требовалась для строительства, также поставлялась из этого региона. Пиво, деликатес Северной Европы, перевозилось опять же немецкими кораблями, чтобы удовлетворить жажду все большего числа горожан. Вина из Рейнланда меняли на различные товары. Английская шерсть и русские меха обеспечивали тепло и элегантность на улицах европейских городов; очевидный знак того, что уровень жизни рос.

Любек почти наверняка не является родиной марципана (хотя претендует на обратное), который состоит из миндаля и меда, но здесь до сих пор производят это лакомство очень высокого качества. Когда вы едите марципан в кафе Niederegger напротив ратуши, то проходите исторический урок гастрономии и вспоминаете о том, насколько богатым был средневековый Любек. Миндаль привозили из Брюгге, а в Брюгге корабли шли из далекого Средиземноморья. Начиная с конца XIII века, перец, имбирь, мускус, гвоздика и, конечно, миндаль поставлялся из Генуи, Венеции и Флоренции, из Каталонии и Португалии. Мед привозили по торговым маршрутам, которые начинались в районе Финского залива.

В 1356 году представители нескольких немецких городов встретились в ратуше Любека. Этот момент отмечает рождение одной из самых мощных политических сил в Европе, Ганзейской лиги, и расцвет ее фактической столицы, Любека. Но истоки Ганзейской лиги, или Ганзы, следует искать в союзе между Любеком и Гамбургом 1241 года; этот союз показал, какую силу могут получить объединившиеся города. Член городского Совета Любека Херманн Хойер и городской нотарий Гамбурга выторговали коммерческие привилегии в Брюгге в 1252 году. В 1266 году Генрих Третий Английский даровал Любеку и Гамбургу грамоту, позволяющую без податей торговать на его землях. Другие города, само собой, были рады присоединиться к тем, кто обладает такими льготами, и вскоре в рядах союза оказались Висмар, Росток, Кёльн, Бремен, Штетин (Шецин), Рига, Ревель (Таллин) и Штральзунд… в конечном счете около 200 городков, городов и городов-государств.

Коллективной силы этих образований хватало, чтобы установить торговое эмбарго против Фландрии в 1280-м и против Норвегии в 1284-м; оба раза оно оказалось успешным, Ганза получила торговые привилегии. Ей также удалось изгнать основных конкурентов, англичан, фризов и фламандцев. Ганзейская лига, имевшая гибкую структуру, была адаптивной конфедерацией одинаково мыслящих городов, не обладавшей формальным единством до 1356 года, даты первого Hansetag (Ганзейского съезда или ассамблеи) в Любеке.

Чтобы поддерживать торговые пути в рабочем состоянии, требовалось почти постоянно вести переговоры и заключать сделки. Это был предпочтительный метод, но если он не срабатывал, то в ход шла сила. Во второй половине ХХ века после падения колониальных империй несколько небольших, но активных городов, таких как Гонконг, Сингапур и Макао, оказались в состоянии за несколько десятилетий обогнать большинство крупных стран региона, стать финансовыми и торговыми центрами. Ганза схожим образом смогла прорваться на рынки и получить важные льготы на некоторых богатейших рынках Европы – Фландрия, Россия и Англия – благодаря господству в международной коммерции. Могучие королевства выкидывали белый флаг перед союзом небольших немецких городов.

Лига победила в войне против Дании в 1360-х, разрушив Копенгаген и получив полную монополию в торговле сельдью. Военная машина Ганзы была развернута против пиратов, которые бесчинствовали на Балтике, в Северном море и проливе Ла-Манш. Пятнадцатый век видел долгую войну между Англией и Ганзой, и закончилось все тем, что стороны сели за стол переговоров в Утрехте в 1474 году. Хинрих Касторп, бургомистр Любека, Йоханнес Остхузен, синдик Любека, и Хинрих Мурместер, бургомистр Гамбурга, продиктовали условия сдачи королю Англии. Англичане были вынуждены заплатить 10 тысяч фунтов компенсации; им запретили торговлю на Балтике, и они дали купцам лиги многочисленные привилегии и возможность основывать фактории. Ганза была не той силой, с которой кто-то мог шутить.

Естественно, Ганзу ненавидели, поскольку она держала Англию в экономическом подчинении почти два века. Ее мощь только выросла во второй половине XV столетия. Одним из самых сочных плодов, который лига получила благодаря своему невероятному умению договариваться, стала возможность создавать конторы (буквально «стойка» или «прилавок») – торговые представительства в иностранных городах. Название звучит непритязательно, но фактические конторы были окружены стенами, они представляли собой город-в-городе, независимую коммуну с собственными особняками, церквями, банками, весовщиками, портами, ткацкими мастерскими, гильдейскими домами, стражами и винными подвалами. Немецкие купцы, обитавшие в одной из ганзейских контор, пользовались одновременно защитой лиги и теми привилегиями, которая она для них получила, обычно в форме свободного доступа к рынкам и сниженных налогов.

После капитуляции Англии в войне с лигой лондонская контора была отстроена заново там, где сейчас находится вокзал Кэннон-стрит. Она была известна под именем Stalhof (Стальной двор) и являлась одним из крупнейших торговых комплексов в Европе, большой, огороженной стенами зоной свободной торговли в центре лондонского Сити, откуда товары можно было грузить прямо на немецкие корабли. Ошеломляющее богатство ганзейских купцов, ведших операции из Стального двора, можно видеть на серии портретов, написанных Гансом Гольбейном в 1530-х. Торговцы выглядят как принцы: мрачные и властные, облаченные в дорогущий алый сатин и окруженные признаками состоятельности вроде бронзовых часов, венецианского стекла и турецких ковров.

Из Лондона и портов Северного моря Ганза контролировала торговлю главным источником богатства Англии, ее белым золотом – шерстью. Коги из Любека и прочих городов экспортировали этот важный товар, продавая его в промышленных центрах Фландрии, где шерсть превращали в ткань. Самоуправляемый Стальной двор с его коллекциями предметов искусства, причалами, видимым богатством и высокой башней, увенчанной голубым куполом, был ежедневным упреком амбициозным английским купцам, которые с охотой сами, напрямую, торговали бы со Скандинавией, Пруссией и Россией.

Шерсть в то время была одним из самых ценных ресурсов в Европе, но другие тоже не оставались без внимания. Контора Ганзы в Бергене на побережье Норвегии позволяла Любеку контролировать торговлю высоко ценившейся треской. Еще одна, расположенная в Новгороде, обеспечивала доступ на Русь и дальше, к Великому шелковому пути. Четвертая главная контора, в Брюгге, являлась, вероятно, самой важной из всех, поскольку этот город давал Ганзе возможность оперировать в самом урбанизированном и промышленно развитом регионе материка.

Ганза завистливо охраняла свой анклав в Брюгге, главном рынке специй и тканей в Европе, мосте между Средиземноморьем и Северной Европой. Но речь шла не только о предметах роскоши, поскольку через этот порт можно было поставлять товары промышленным городам Фландрии, которым требовались сельдь, пиво, рожь и шерсть. Именно там появились новые отрасли торговли. Первый капиталистический центр Северной Европы, Брюгге стал первым же значимым денежным рынком к северу от Альп, домом для переехавших сюда итальянских банкиров, которые привезли новые идеи по поводу обмена валюты и обращения с долгами.

Перемены, атаковавшие Европу начиная с XII века, являлись из урбанистической реальности, в первую очередь из небольших, укрепленных городов вроде Любека, которые пользовались политической автономией и были построены вокруг торговли и войны, а заодно служили бастионами против хаоса. Что касается материальных условий жизни и гражданских прав, то горожане намного опережали сельское население, которое составляло 90 % всей популяции.

Бомбы, опустошившие Любек в 1942-м, также уничтожили одно из величайших произведений искусства позднего Средневековья, тридцатиметровый фриз, на котором была изображена Пляска Смерти. Нарисованный в 1463 году Бернтом Нотке, фриз демонстрировал в деталях облик тогдашнего Любека, лес шпилей, богатые дома, стены, защищавшие его, и корабли, приносившие ему богатство. На первом плане Смерть, воплощенная в облике улыбающихся, скачущих скелетов, ведет представителей разных слоев общества в веселой танцевальной процессии, которая направляется к могиле. Присутствуют римский папа, император, кардиналы и епископы, короли и графы, бургомистр и советники, ростовщики и купцы, врачи и священники, клерки и ремесленники, крестьяне и монахини, девушки и дети.

И пока их ведут к месту упокоения, они все молят о последнем шансе искупления. «Я очень далек от того, чтобы быть готовым к смерти, – умоляет купец из Любека. – Я всегда очень рьяно трудился, чтобы получать товары по земле и воде, через ветер, дождь и снег. Никакое путешествие не казалось слишком тяжелым для меня. Но я еще не расплатился. Сначала я расплачусь, а затем охотно пойду с тобой». Наверняка он был хорош в том, что касается ведения счетов, но куда хуже в том, чтобы оценивать дебет и кредит своей бессмертной души. Вот оно, послание: сколь бы велик и богат ты ни был, ты обречен на то, чтобы разделить судьбу слабейшего и ничтожнейшего, когда придет время.

Черная смерть зародилась в Центральной Азии и по Великому шелковому пути добралась сначала в Китай и Индию, и только потом оправилась на запад. Достигнув Кафы (Феодосия в Крыму), она поплыла на генуэзской галере, что вышла из города в 1347 году. Ее дальнейшее продвижение можно отслеживать по карте европейских торговых маршрутов той эпохи. Из Генуи и Венеции болезнь перекинулась в Марсель, потом в города на атлантическом побережье Иберийского полуострова и Франции, из Кале она перепрыгнула в Англию. Затем оказалась на территории Ганзы, появилась в Брюгге и Любеке, а из последнего распространилась до Бергена, Копенгагена и по всей Балтике до Новгорода. Точно так же чума двинулась по немецким торговым трактам и на суше, в Кёльн и дальше в глубь материка.

Сильнее всего пострадали процветающие, густонаселенные торговые города. Население Флоренции упало со 120 до 50 тысяч, в Венеции уменьшилось на 60 %, погибла половина из 100 тысяч жителей Парижа. Любек тоже потерял одну вторую. Умерли 25 миллионов человек – больше трети европейцев.

Смерть насмехается над людской глупостью в Danse Macabre[185] из Любека, и зрителям было предложено посмеяться вместе с ней, когда они видели фриз в церкви Мариенкирхе. Вот продажный бургомистр, забывший о долге, вот ленивый аристократ, унижающий крестьян. Никакое богатство, даже самое огромное, не в силах спасти тебя. Смерть, болезнь и благосостояние находились тогда бок о бок. Это образец искусства нестабильной эпохи, периода непрерывных войн и эпидемий. Это также искусство для купца: жизнь рискованна, и самое большое состояние может исчезнуть, как пыль на ветру. Первая известная нам Danse Macabre была изображена в Париже в 1424–1425 годах, а шедевр из Любека датировался 1463 годом и принадлежал к числу наиболее знаменитых. Его воспроизводили в многочисленных печатных книгах, меняли согласно вкусу эпохи, и в число фигур среди других попадали студенты, подмастерья и ученики ремесленников.

Фриз демонстрировал хрупкость городской жизни. До 1800-х ожидаемая продолжительность жизни в Европе была на 50 % выше в сельской местности, чем в городе. Подобной высокой цены за право стать горожанином не наблюдалось в Китае; горожане там, в среднем, жили дольше родственников в деревнях. Европейские города были смертельными ловушками из-за грязи; китайские рядом с ними смотрелись образцами чистоты. Европейцы любили мясо, жили чуть ли не в обнимку со свиньями и домашней птицей; азиаты довольствовались в основном вегетарианской диетой и не забивали городскую территорию шумной живностью. Первые находились постоянно на грани войны, поэтому их поселения щетинились укреплениями, которые физически мешали городам расти и увеличивали плотность застройки к вящей радости микробов. Во время войны армии маршировали по континенту, перенося заразу из страны в страну. В Китае сильная центральная власть уменьшала количество конфликтов, что позволяло городам выбираться за стены, а людям – селиться на более обширном пространстве. Жители Восточной Азии имели лучшее представление о личной гигиене: отбросы вывозили для того, чтобы удобрять поля. Европейские горожане буквально купались в собственных испражнениях.

Но распространение Черной смерти, чумы, оказало гальванизирующий эффект на градостроение в Европе. Коллапс урбанистической популяции, особенно среди ремесленников, побудил крестьян, готовых с охотой убежать от сельского феодализма, мигрировать в города в поиске высокооплачиваемой работы. Уменьшение населения привело к тому, что цены на жилье упали, а зарплаты выросли. В Любеке верхний слой ремесленного класса – пивовары, мясники, резчики по янтарю, кузнецы, перчаточники и ткачи – жили обособленно от династий купеческой элиты и не допускались к власти. Но в то же время они жили богато. Элерт Штанге, оружейник, исполнявший обязанности бургомистра в период суматохи, когда ремесленникам ненадолго позволили заседать в городском Совете, мог похвастаться городским особняком, складом, еще пятью домами в городе и двумя жилыми помещениями в домах. Ремесленники вроде Штанге процветали благодаря торговому оживлению, которое началось после Черной смерти[186].

Сельское население уменьшилось, а городам требовалось больше продуктов вроде сельди и трески, ржи и пшеницы, пива и вина. К XV веку более тысячи кораблей с зерном покидали Данциг каждый год, чтобы не оставить без еды города Нидерландов. Выжившие во время чумы и их потомки ели лучше, одевались красивее, строили более прочные дома и имели более высокие стандарты жизни, чем предки. Прибыль вкладывали в дворцовые здания – бо́льшая часть роскошных строений Венеции или Любека, которые мы знаем, возникли как раз в результате этого бума – и великолепные произведения искусства. Любек, один из главных поставщиков таких необходимых ресурсов, как воск, пиво, зерно, сельдь, ткани и меха, продолжал получать выгоду.

«Пляска Смерти» отражает мрачную реальность, полную двусмысленности. Приезжай в город, чтобы разбогатеть, – говорит она, но переполненный, грязный город – место, где резвится Смерть. Но все же не отчаивайся: танцуй, пока можешь, и Смерть будет танцевать вместе с тобой. Это было искусство для сравнительно нового класса в Европе: образованной, повидавшей мир аудитории. Громадный фриз отражал живой опыт города, на нем танцевали жители Любека. Город, кстати, был известен карнавалами, во время которых социальная иерархия переворачивалась с ног на голову, правили нищие и дураки, а общественные представления высмеивали жадность богатых купеческих семей. Карнавальный период давал возможность появляться многочисленным пьесам и поэмам. Представления давались на любой вкус: моральные аллегории и грубый юмор – выбирай, что хочешь. Сезон карнавалов заканчивался ночным танцем и обильными возлияниями. Бургомистр и советники вели граждан по освещенным факелами улицам, мимо рядов барабанщиков, которые задавали яростный ритм.

Смерть может явиться в любую минуту; любое богатство преходяще; танцуй и делай деньги, пока можешь. Подобная неопределенность подтачивала разум горожанина. Всеми осознаваемая хрупкость города, возможно, действовала как его наиболее мощная объединяющая сила. В конце концов Любек начался как деловое предприятие и своему процветанию был обязан тем, что стал эффективной корпорацией. Его гражданский дух, выраженный в муниципальной архитектуре, церемониях Burspraken и карнавалах, привязывал людей к городским общественным предприятиям. Небольшой город с населением в 20 тысяч человек, внутри которого доминировали гильдии, представлявшие главные направления торговли и профессии: корабельщики, сапожники, оптовые торговцы сельдью, торговцы мануфактурой, купцы, плававшие в дальние страны, пекари, пивовары, портные, кузнецы и так далее. Имелись братства, в которых состояли торговцы, ходившие в Берген, Ригу, Новгород и Стокгольм. Опираясь на гильдейские здания и прочую собственность, организованные в братства, эти объединения доминировали в экономической, социальной и политической жизни города.

Чума и прочие болезни не отделяли богатых и преуспевающих от остальных, как видно по шедевру Бернта Нотке. Поэтому управлявший городом Совет никогда не становился заповедником для наследственной элиты – туда постоянно приходили новые люди, и родиться они могли где угодно. Архивы показывают, что в период с 1360 по 1406 год не случалось такого, чтобы большинство членов Совета были родственниками тех, кто уже заседал в нем ранее. И это были люди, к которым обращались «господин», и никто иной, как Карл Четвертый, глава Священной Римской империи, который посетил Любек в 1375 году[187].

Удача улыбалась смелому; смерть отбрасывала в сторону укоренившиеся привилегии. Предприимчивые купцы, разбогатевшие на дальних рискованных поездках, могли стать бюргерами, которые отвечали за управление городом и определяли политику Ганзейской лиги, «господами» от торговли и финансов. Служба в качестве советника давала статус, и его обретали многие из семей, где раньше никогда не знали вкус власти. Многие купцы из Любека, закалившись на опасных торговых предприятиях с русскими или на Восточной Балтике, становились дипломатами, посланцами и переговорщиками на шахматной доске политики Северной Европы; некоторые вели в бой ганзейские флоты. Дело всегда находилось на первом месте. Ганза сражалась за золото и прибыль, а не за Бога и страну; ее вели в бой не короли, графы и рыцари, но купцы, городские советники и бургомистры.

Спокойный и сдержанно красивый Любек процветал, поскольку имел возможность наслать голод на Норвегию и превратить в экономические руины Фландрию или Англию. Его ремесленники богатели, поскольку Любек и его союзники были достаточно могущественны, чтобы монополизировать торговлю и взять под контроль рынки основных товаров, подавляя любое соперничество с помощью экономических средств, политических жестов или в крайнем случае силой.

Урбанизация в Европе имела собственный вкус, сильно отличавшийся от того, что наблюдалось в других, более развитых частях мира. Индийский океан долгие столетия был исполинской зоной свободной торговли. Нет, там не царили мир и идиллия – встречались пираты, случались войны из-за огромных прибылей, – но это были моря, открытые для всех торговцев, рискнувших поднять паруса, для арабов или китайцев, мусульман или буддистов, евреев или индусов. Естественно, что города пропитывались духом свободы и космополитизма, который распространялся по торговым маршрутам; религиозные, этнические и политические разделения существовали, но подчинялись требованиям большого бизнеса. Мультикультурные метрополисы Юго-Восточной Азии не были огорожены стенами в отличие от европейских городов-государств, и они имели возможности расти и показывать роскошь[188].

«Во имя Господа и Прибыли» – так гласит девиз на сотнях бухгалтерских книг, принадлежащих известному итальянскому купцу Франческо Датини. Господь играл свою роль: средневековая урбанизация в Европе была тесно связана с войной, в особенности с религиозными войнами в Леванте, на Балтике и на Иберийском полуострове. Прибыль же указывала на склонность европейцев обеспечивать себе доход, уничтожая конкурентов любыми средствами. Дух свободной торговли, что царил в урбанистической сети на Индийском океане, был чужд Европе. Венеция и Генуя сходились в серии кровопролитных войн за контроль над Черным морем. Оба города верили, что имеют исключительное право повелевать на Адриатике (в случае Венеции) и в Лигурийском море (в случае Генуи), точно так же, как Ганза доминировала на Балтике, не допуская чужаков. Обе республики являлись наиболее сложно устроенными боевыми машинами на материке.

Торговля или не торговля, но присущая городам уязвимость побуждала их вооружаться. Средневековая Европа, разбитая на тысячи воюющих друг с другом городов, городов-государств, республик, маркизатов, епископств, графств, герцогств, принципатов, королевств и империй, очень хорошо научилась воевать. Венеция, Флоренция, Париж и Милан выглядели чудом с их населением около или более ста тысяч человек; никакой другой европейский город не достиг такого размера (довольно обычного для Китая, Юго-Восточной Азии и Мезоамерики) до XVII столетия.

В этом жестоком, беспощадном мире городам приходилось изучать и совершенствовать искусство войны. «Город должен в первую очередь обладать достаточной силой, чтобы защитить себя, чтобы избавиться от постоянного страха внешней агрессии, – писал историк и государственный деятель Франческо Гвиччардини. – Порядок внутри города и власть закона станут малополезными, если город окажется покорен внешней силой». Гражданская свобода, муниципальное богатство и военная сила шли рука об руку в разрываемой войнами Европе. Хрупкий город, сколь бы он ни был богат, всегда караулили соперники, готовые нанести удар[189].

Родина Гвиччардини, республика Флоренция, постоянно воевала с другими городами вроде Сиены, Лукки, Пизы и Милана, с императорами и римскими папами. Флоренции приходилось залезать в объемистые карманы, чтобы нанимать сливки европейского наемного воинства, профессиональных солдат: лучников, копейщиков, арбалетчиков, всадников и пехотинцев. Флорентийцы безжалостно сокрушили многие соседние города-государства, до того как те выросли в полноценных конкурентов. Состоятельная итальянская республика находилась на переднем крае в развитии военной тактики, архитектуры и техники, в создании огнестрельного оружия и артиллерии.

Но более всего средневековые европейские города преуспели в разработке самой сложной машины человечества до начала освоения космоса, а именно корабля. Эволюция большой венецианской галеры, ганзейского кога, португальских каравеллы и каракки, которые использовались как для войны, так и для торговли, происходила благодаря усилиям морских городов Европы. Средиземноморские города-государства первыми установили артиллерию на свои суда, и это радикально изменило картину войн на море. Величайший военно-промышленный комплекс мира до индустриальной революции принадлежал городу, а именно Венеции. Новый Арсенал (1320), где работали 16 тысяч человек, мог спускать на воду корабль в день, невероятный подвиг для эпохи, когда даже морские королевства вроде Англии не имели постоянных верфей, поскольку им не хватало ни финансов, ни организационных способностей, которыми располагали города. Арсенал нагляднее всего показывает, что европейский средневековый город был оплотом войны.

Из всех преступлений, совершенных в Париже в 1410-х, только 7 % включали кражу; а чаще всего случались – более 76 % – спонтанные, импульсивные акты насилия между гражданами. Записи коронеров средневекового Лондона показывают, что насилие просто кипело в общественных местах, особенно на тесных рынках, где молодые вооруженные мужчины волей-неволей сталкивались в общей толчее. Пользуясь туалетом на Сент-Ведаст-Фостер-лэйн, Уильям Ро случайно забрызгал обувь другого молодого человека. Когда тот начал возмущаться, Ро его ударил. В дело вмешался Филип из Эшендона, начавший поносить Ро. Кончилось все тем, что череп Филипа оказался размозжен мясницким тесаком Ро. В другом случае драка случилась между Уолтером ле Клерком де Эдельметон и Александром де Стэнфорд на Грейсчерч-стрит, прямо у входа в банкирский дом Флорентина Барди; Уолтер умер, получив удар в голову окованной железом дубинкой. Горло Роберта Пончарда перерезал повар после того, как в таверне перед самым закрытием случилась ссора. Безрассудно скакавший по улицам, угрожая женщинам и детям, молодой сквайр убил горшечника, который умолял всадника ехать осторожнее. Священник, воровавший яблоки, заколол садовника, пытавшегося протестовать. Молодые люди сражались и убивали друг друга из-за женщин и «чести». Банды затевали драки в тавернах, и те выплескивались на улицы. Перечисление пустяковых ссор, которые переросли в кровопролитие, можно продолжать, так что получится настоящий каталог убийств[190].

Из всех убийств, совершенных в Лондоне между 1320 и 1340 годами, 56 % произошли с помощью ножей, 87 % случились между пятью вечера и двумя ночи, и 68 % имели место в общественных местах. Метрополисы были ареной буйного каждодневного насилия. Кузнец, трудившийся у наковальни на Порта-ди-Сан-Пьеро во Флоренции, весело пел за работой. Неожиданно в мастерскую ворвался человек и начал вышвыривать инструменты – молот, весы и прочее – на улицу.

– Какого черта ты делаешь? – закричал кузнец. – Ты свихнулся?

– А что ты делаешь? – ответил человек.

– Я пытаюсь работать. Но ты портишь мои инструменты и выкидываешь их.

– Ну, – сказал незнакомец, звали которого Данте Алигьери, – если тебе не нравится, когда кто-то портит твое, то не порти мое.

А дело все в том, что незадачливый кузнец напевал одну из поэм Данте, но обходился с текстом вольно – забывал одни слова, вставлял другие.

Другой образец городского уличного насилия, о причинах которого сам Данте писал: «Гордыня, зависть, алчность – вот в сердцах три жгучие искры, что вовек не дремлют»[191].

Жестокое соперничество, процветавшее в городах вроде Флоренции, определенно укорачивало жизни, но из него также рождался огонь творчества. Данте и Бокаччо высказывались против смертельно опасной раздробленности. Городской котел, в котором бурлили шторма интриг, вываривались политические махинации и войны, принуждал людей исследовать природу себе подобных и сам политический процесс. Каков лучший способ приручить тигра вроде Флоренции с ее смертельной враждой, ее невероятно богатыми лидерами, вовлеченными в политику низшими слоями и республиканской приверженностью к свободе? Имея в распоряжении античных авторов, например Аристотеля и Тита Ливия, но также горькие уроки недавней истории, авторы вроде Макиавелли, наследники долгой республиканской традиции, заложили основания не только для современной политической мысли, но и для исторической науки в целом. Соперничество городов в Италии, конкуренция между ними помогла расцвету искусств, наступлению художественного и архитектурного золотого века.

Небольшие эффективные города вроде Любека – многие были республиками – достигли вершины могущества в XV веке, и вдруг обнаружили, что находятся в невыгодной ситуации по сравнению с централизованными национальными государствами с большими резервами людской силы. Когда-то неуязвимые стены не могли устоять против новомодной артиллерии. Франциск I, король Франции, взял Милан штурмом в 1515 году. Император Священной Римской империи Карл V отобрал город у Франции в 1525-м, захватил Рим через два года и осадил Флоренцию в 1530-м, сокрушив республику. Генуя сдалась французам, потом стала лишь сателлитом Испанской империи. Венеция, зажатая между Францией и Испанией в Италии и находящаяся под угрозой Османской империи на море, начала понемногу сдавать позиции. Ганзейская лига к XVI веку столкнулась с более сильными, лучше организованными королевствами Англии, Швеции и Дании. Многие из составлявших Ганзу городов потеряли автономию, поскольку оказались на территории консолидирующихся государств вроде Польши или Пруссии. К тому моменту, когда прошла последняя Ганзейская ассамблея (в 1669-м; ее посетили девять членов), лига уже не значила ничего.

Но города так и оставались на передовой европейской войны, поскольку в XVI–XVII веках военное искусство на континенте свелось к науке осады и контросады, началась гонка вооружений между пушкарями и военными инженерами. Вокруг городов строились огромные укрепления в форме звезд, чтобы сделать их неуязвимыми перед артиллерией. Длинные, изматывающие войны той эпохи сделали европейских саперов экспертами в искусстве осады; кампании на износ дали армиям континента технологии далеко за пределами того, что знали в других частях мира. Урбанизация в Европе началась, вне сомнения, благодаря предприимчивости ее жителей; но ее динамизм подпитывался не столь позитивными источниками: Черная смерть, крестовые походы, смертельная конкуренция между городами и постоянные войны.

Возникший в результате европейский метрополис значительно отличался от городов остального мира. В нем не было демократии в том смысле, как ее понимаем мы, но он позволял жителям куда активнее участвовать в политике и обеспечивал большую социальную мобильность, если сравнивать с королевствами или бюрократическими городами Китая или Японии. Грамотность не была вездесущей, но процент грамотных в европейских городах был выше, чем где-либо. Слабые и уязвимые, города Запада тем не менее породили военную и коммерческую революцию, которая в итоге изменила всю планету.

Упадок Любека, как и той же Венеции, в основном произошел благодаря драматическому сдвигу торговых маршрутов, начавшемуся с конца XV столетия. После открытия Америки и прямых путей в Восточную Азию для Европы открылись громадные новые рынки. А на Северном море торговое доминирование Любека было уничтожено городом совершенного нового типа, Амстердамом. Ганзейская лига достаточно быстро потеряла влияние, но ее наследие в виде деловых практик, монополистической торговли и тактики запугивания распространилось по миру.

«Прославленный и величественный» Лиссабон ошеломил врача и географа Иеронима Мюнцера из Нюрнберга во время визита в 1494 году. Превращенный из городка на задворках Европы в чуть ли не самый красивый город континента, Лиссабон оказался на новом фронтире.

В доках Мюнцер созерцал не только огромное количество орехов, лимонов, миндаля, фиг, яблок и сахара, но «почти бесконечное число товаров», привозимых из Африки: кричаще окрашенные ткани, ковры, медные котлы, кардамон, перец горошком, слоновьи бивни и золото. Он видел огромного крокодила, подвешенного на хорах в монастыре Святой Троицы, дивился на клюв пеликана и на львов в клетках в замке Святого Хорхе; ему вскружили голову драконовы деревья, привезенные из Гвинейского залива и высаженные вокруг города. Он изучал громадные стебли сахарного тростника, африканское оружие и исполинские пилы из рыбьих костей.

Настоящий музей мира, что открылся в Лиссабоне в последние годы XV века, город, совершенно не похожий на другие в Европе. На границе веков около 15 % городского населения составляли африканские рабы, имелась немалая община мусульман. Мюнцер отмечает присутствие «невероятно богатых» купцов иудейского вероисповедания; многие переехали в Лиссабон после масштабного изгнания евреев из Испании в 1492 году. Еще богаче были голландские и немецкие торговцы, жившие на улице Руа-Нова дос Меркадорес, «застроенной в немецком стиле»[192].

Лиссабон демонстрировал чувственность и экзотичность, недоступную в других европейских городах. Вскоре после визита Мюнцера новый архитектурный стиль еще сильнее изменил облик города. Образцы этого витиеватого направления, известного как мануэлино, до сих пор можно видеть: это башня Белем и монастырь Жеронимуш, эмблемы эклектичного Лиссабона, который многое заимствовал со всего земного шара. Этот стиль – напыщенное сочетание готического, мавританского, африканского, итальянского и фламандского урбанистического дизайна, с добавлением украшений, взятых у храмов Индии, переплетенных с морской тематикой и символами эпохи открытий: армиллярных сфер, сложенных веревок, декоративных узлов, якорей, изображений носорогов, слонов и других экзотических животных.

Товары, люди и здания, которые можно было увидеть в Лиссабоне в конце XV века, были столь примечательны по той причине, что никакой другой город Европы тогда не торговал напрямую с Африкой и Азией, и только небольшое количество венецианцев путешествовало за пределы континента. К 1500 году восемь из одиннадцати крупнейших мегаполисов мира – Виджаянагар, Гауда, Гуанчжоу, Пекин, Нанкин, Ханчжоу, Константинополь и Тебриз – располагались в Азии. Город Бенин, крупнейший населенный пункт Африки к югу от Сахары (тогда еще не государство), и Теночтитлан в Мезоамерике превышали размерами Париж с его 185 тысячами населения, и он уже не входил в первую десятку. Тут важно другое – урбанистический центр человечества по-прежнему находился в Азии. И если Европа в силу разных причин была просто изолирована, то Португалия на протяжении столетий оставалась задворками на краю континента, упиравшимися в непознаваемую пустоту Атлантики. Лиссабон был фактически городом-государством в пределах глубоко консервативной, бедной страны. Ее военная аристократия занималась крестовыми походами в Северной Африке, а купцы Лиссабона, многие из которых были евреями или же потомками мусульман, имели традиционно сильные связи с Италией, Северной Европой, ну и с исламской Северной Африкой. Сельское и городское население относилось друг к другу враждебно, имея противоположные взгляды на мир – одни желали религиозной войны, другие жаждали богатств земного шара; и все же они действовали совместно.

В 1415 году благородные получили то, чего так желали: крестовый поход в Марокко. Крохотная Португалия удивила Европу и исламский мир, захватив Сеуту на африканском побережье Средиземного моря. Святые воители из Португалии оказались в городе, который именовали «цветком всех других городов в Африке», – на его фоне Лиссабон выглядел убого. Купцы Сеуты жили в настоящих дворцах, торговали африканским золотом, слоновой костью, рабами и азиатскими специями. Если верить португальскому хронисту, то купцы приезжали из «Эфиопии, Александрии, Сирии, Берберии, Ассирии [Турции], а также с Востока, что располагается на другом берегу реки Ефрат, и из Индии тоже… и из многих других земель, что лежат за пределами нашего зрения и ведомых нам координат»[193].

Это была возможность заглянуть буквально в другой мир, недоступный для Европы. Принц Энрике, сын Жоао I Португальского, сражался в Сеуте, и богатство города в сочетании с крестоносным пылом породили у королевского отпрыска благородное желание сокрушить ислам и сделать Португалию великой. Но для этого надо было найти путь к тому, что лежит за Сахарой: не просто к золоту и специям, а – Энрике искренне верил в это – к таинственным потерянным землям христиан на востоке. Мифическим христианским правителем Эфиопии, что лежит «за пределами координат», был некий пресвитер Иоанн, и ведь кроме этого наверняка есть державы истинной веры на Индийском океане. Отыщи к ним дорогу, и тогда не Европа будет стиснута мусульманами, а ислам окажется в окружении христианских сил.

Под эгидой инфанта дона Энрике (в дальнейшем он прославился в Европе как Генрих Мореплаватель) каравеллы покидали Лиссабон, чтобы исследовать атлантическое побережье Африки. К 1470-му купцы, охотники за рабами и исследователи из Лиссабона добрались до Гвинейского залива; в следующем десятилетии они появились уже в Конго. Затем, в 1487-м, экспедиция Бартоломеу Диаша отправилась сначала на запад от берега Намибии, но ветер понес корабли на восток, после чего удалось разгадать как минимум загадку того, как добраться до Индийского океана. Португальцы прошли мимо мыса Доброй Надежды и опровергли предположение Птолемея о том, что этот океан замкнут, – они доказали, что в него можно попасть из Европы.

По крайней мере, из Лиссабона.

Город стал магнитом для тех, кто желал заработать на открытиях, и для тех, кто хотел узнать мир. Христофор Колумб из Генуи прибыл ко двору Жоао II, привлеченный лихорадкой дальних плаваний, тем, что там, при дворе, были целые толпы экспертов, которые как коршуны бросались на каждую новую карту и клочок информации, что привозили вернувшиеся путешественники. Мартин Бехайм, купец из Нюрнберга, одаренный картограф и космограф, естественным образом попал в Лиссабон в 1480-х; там он усовершенствовал астролябию и работал над навигационными таблицами. Астролябию взял в Гвинейский залив еврейский ученый Жозе Визиньо в 1483 году, чтобы измерить возвышение Солнца. После таких плаваний составлялись детальные карты до той поры неведомой Восточной Атлантики. Бехайм между 1491 и 1493 сконструировал глобус, который назвал Erdapfel («земное яблоко»), и отразил на нем всю сумму европейских знаний о мире перед самым открытием Америки.

Ученые вроде Бехайма и Визиньо сидели у ног великого Авраама Закуто, рабби и королевского астронома. Испанец по рождению, он нашел убежище в Лиссабоне после изгнания евреев из Кастилии и Арагона. Астрономические таблицы Закуто, известные как Almanach Perpetuum, изменили океанское мореплавание, они позволили морякам определять свое положение в море. Комитет экспертов при короле Жоао, возглавляемый Визиньо и Бехаймом, отверг предложение Колумба отправиться на запад через Атлантику, чтобы добраться до Индии, совершенно верно рассудив, что генуэзец серьезно недооценивает размеры Земли.

Иероним Мюнцер удивлялся военной инфраструктуре Лиссабона с ее мануфактурами, возглавляли которые немецкие и фламандские литейщики и пушкари, способные делать самое современное оружие. Португальские корабли несли лучшую на тот момент артиллерию, большие бомбарды, стрелявшие с каравелл, и легкие, годные для беглого огня орудия на вертлюжной установке, называемые berços, – их монтировали на лодках. Питаемый мечтами короля-визионера, жаждой спрятанного за горизонтом богатства и религиозным рвением, Лиссабон из сравнительной безвестности выдвинулся в первый ряд европейских метрополисов.

После смерти Жоао в 1495 году его наследник Мануэл I не стал отклоняться от выбранного курса. За два года была подготовлена новая экспедиция, щедро экипированная лучшими кораблями и людьми, которые могли обеспечить верфи Лиссабона, а также последними навигационными знаниями. Вел ее Васко да Гама, получивший задачу достичь великого города специй Каликут, искать там христианских королей и наладить торговлю специями. В соответствии с папской буллой Inter caetera мир за пределами Европы был разделен на две части линией, проведенной с севера на юг по Атлантике. Все, что располагалось к западу от нее, принадлежало Испании; Португалии достался восток. Воображаемая граница в дальнейшем была модифицирована Тордесильясским договором 1494 года; оба эти документа обеспечивали португальцам уверенность в том, что они плывут в свои частные владения, дарованные папой.

Следуя курсом Бартоломеу Диаша, да Гама направился на запад в Атлантику, чтобы затем повернуть к востоку, минуя южную оконечность Африки. Когда флотилия остановилась в портовом городе в Мозамбике, португальцы ощутили первое дуновение нового мира, в который они только что вступили. Они увидели богато и необычно одетых арабских купцов, их корабли, нагруженные золотом, серебром, гвоздикой, перцем, имбирем, жемчугом, рубинами и прочими драгоценными камнями. Гости с запада двинулись дальше, в Момбасу, а затем в Малинди, и всюду они видели процветающие города и оживленную торговлю. Но зато не было ни следа тех христиан, которых они так надеялись обнаружить в Индийском океане.

Изнуренные цингой европейские моряки с их грузом из жалких безделушек мало что могли предложить этому утонченному, полиэтническому миру, где богатства Азии и Африки перевозили из города в город. Единственное, что они могли «экспортировать», – беспричинную агрессию и ненависть ко всему мусульманскому, которой они научились во время тяжелых крестовых походов в Марокко и Тунис. У них были в распоряжении корабли, вооруженные самыми продвинутыми военными технологиями мира. Португальцы пустили оружие в ход, едва оказавшись в новой реальности, – чтобы получить то, чего они хотели. Полные подозрений к этому странному океану с его большими городами на побережье и развитой торговой сетью, португальцы открыли огонь по африканским деревушкам и порту в Мозамбике. Недоверие и враждебность незваных гостей с запада показали всем, что последует дальше[194].

Один из величайших городов той эпохи, центр торговли специями, Каликут вырос на берегу у подножия горного хребта Гаты. Выбеленные дома купцов и деревянные дворцы знати, из которых открывался вид на море, поднимались среди зеленых пальм. Минареты указывали в небо, а рядом с ними возвышались ярко украшенные индуистские храмы. Когда уставшие и раздраженные люди да Гамы прибыли в этот большой, густонаселенный город – невежественные европейцы, и не более, – им наверняка показалось, что они видят нечто совершенно неземное, экзотическое, неисследованное. Ирония судьбы в том, что, сойдя на берег, они первым делом столкнулись с двумя купцами из Туниса, которые только что вернулись из Португалии.

«Черт бы вас побрал! – на испанском обратился к потрепанным морякам один из них. – Что вы тут забыли?»

Ответ был прост: они прибыли, как сказали португальцы, в поисках христиан и специй. Незваным гостям из Европы, не знавшим других языков, кроме иберийских, просто не могло прийти в голову, что мир намного более сложен и экономически интегрирован, чем они в состоянии представить. Да Гама преодолел долгий и тяжелый путь, мимо мыса Доброй Надежды. Тунисцы же следовали хорошо наезженными торговыми путями в пределах исламского мира.

Здесь не было никаких христианских королей. А за специи требовалось платить. Что могли португальцы предложить для обмена? Да Гама распаковал свои подарки, надеясь впечатлить местного правителя, носящего титул заморина, «Повелителя Моря»: двенадцать кусков полосатой ткани, четыре алых капюшона, шесть шляп, четыре нитки кораллов, шесть раковин для умывания, ящик сахара, два бочонка меда и два – масла.

Когда он вытащил все это, дворцовый чиновник начал смеяться: беднейший купец из Мекки привозил куда лучшие подарки, чем передал король Португалии. Он даже отказался показывать это своему повелителю.

Каликут был торговым городом, а его правитель – понимающим в торговле человеком. На фоне Каликута с его обширными храмами и дворцами, бесчисленными жителями, среди которых были евреи, мусульмане, индусы и буддисты, Лиссабон выглядел бледно, провинциально. Торговцы прибывали сюда со всех муссонных морей почти целое тысячелетие, привозя ценные вещи. Заморины наживались на свободной торговле, собирая пошлины с сотен кораблей, которые использовали Каликут в качестве главного перевалочного пункта в Индийском океане. Правитель не был заинтересован обмениваться политическими любезностями с представителем короля далекой страны, которой нечего предложить в торговом плане.

Неприятие гости встретили не только у правителя. Мусульманские купцы Каликута при виде португальских товаров плевали и шипели: «Португальцы! Португальцы!» Город, где богатство всего мира, от Венеции до Китая, грудами лежало на рынках, не хотел покупать то, что привезли европейцы. Ничего удивительного, что тонкая рубаха, стоившая 300 реалов в Лиссабоне, оценивалась в 30 в Каликуте. Мешок специй, для сравнения, стоил два крузадо в Каликуте и 30 – в Лиссабоне.

Неспособный постичь экономическую реальность да Гама, полный подозрений и озлобления, привезенных из Европы, предположил: мусульманские торговцы устроили против него заговор, чтобы не дать продать браслеты, ткани и одежду. Ситуация ухудшилась, когда чиновники заморина потребовали уплатить портовые пошлины, которые взимались со всех гостей. Да Гама не мог заплатить золотом, а его пустяковый груз не стоил достаточно, чтобы даже покрыть убытки. Он решил отплыть, не заплатив, но прежде чем сделать это, похитил шесть купцов-индусов высшей касты. Когда португальская флотилия подняла паруса, за ними отправились боевые корабли Каликута. Но на орудийный огонь им оказалось ответить нечем, суда заморина, получив повреждения, отстали[195].

Да Гама привез домой небольшое количество специй и искусно преподнесенную информацию о том, что португальские корабли на данный момент не имеют равных в азиатских водах. Перед Венецией и Генуей встал призрак краха, когда новости об успехе португальцев распространились по Европе. Король Мануэл, ныне именовавший себя «Господином завоеваний, мореплавания и коммерции Эфиопии, Аравии, Персии и Индии», отправил новую экспедицию в 1500-м, а возглавил ее Педро Альварес Кабрал.

Делая крюк к западу, чтобы поймать нужный ветер, он забрался слишком далеко и обнаружил землю, которую позже назовут Бразилией. В индийских водах он начал с того, что атаковал мусульманские корабли. Связи с новым заморином Каликута, понятное дело, разрушились. Толпа мусульман напала на португальскую факторию в городе, и во время схватки, как хвастались европейцы, они «убили кучу людей» на улицах с помощью арбалетов. Достоверно известно, что Кабрал убил 600 арабских купцов и моряков, стоявших на якоре в Городе Специй. Он забрал их товары, сжег корабли и захватил трех боевых слонов (которых португальцы в конечном счете съели). Потом он развернул свои мощные пушки в сторону Каликута и подверг его бомбардировке. И снова португальцы весело рапортовали, что «мы уничтожили бесконечное количество людей и нанесли ему [городу] значительный ущерб»[196].

Теперь Индийский океан видел вереницы кораблей, что одна за другой отправлялись из Лиссабона. Вернулся Васко да Гама, и в Килве, важном торговом порту в Восточной Африке, он предупредил султана, что «если я так решу, то в один час твой город превратится в угли». Он возвещал в других городах, что Мануэл является «господином моря» и суверенным правителем их земель. Волны шока покатились по всему океану, когда да Гама ограбил и уничтожил дау с 380 пассажирами, в числе которых были представители деловой элиты муссонных морей. Все, кроме детей, оказались убиты[197].

Потом он осадил Каликут и приказал заморину изгнать мусульманских купцов и запретить торговлю с ними. Правитель, бывший индуистом, возразил, что португальцы не больше чем пираты и что его порт «всегда был открытым». Ответ да Гамы выразился в «непрерывном шторме и дожде из железных ядер и камней», что обрушился на город. Бомбардируя Каликут, да Гама приказал повесить тридцать четыре мусульманских торговца и рыбаков-индусов на реях собственного корабля. За несколько часов Каликут, один из величайших городов мира, превратился в руины, люди бежали из него так быстро, как только могли[198].

Столкнувшись со столь жестоким и упорным запугиванием, не имея возможности защититься, города малабарского побережья начали сдаваться на условиях гостей с запада. Португальцы установили систему вымогательства на целый океан, принудили все корабли покупать сертификаты, отсутствие которых вело за собой уничтожение судна. Один из исламских правителей региона с ужасом сказал: «Неслыханно, чтобы кому-либо когда-то запрещали плавать по морям». Ситуация изменилась с приходом португальцев. Исламские торговые сообщества быстро поняли, что игра закончилась, и начали возвращаться домой. Бо́льшая часть африканского и малабарского побережий оказалась под контролем португальцев. Строились форты, а местным правителям запрещалось торговать с кем-либо, кроме португальцев, и по ценам, которые устанавливали захватчики[199].

Городской архипелаг Индийского океана, который мирно рос долгие столетия, столкнулся с насильственным разрушением. Встревоженный появлением чужаков мамелюкский султан в Каире собрал (при скрытой поддержке Венеции) флот, чтобы перехватить португальцев. Килва, небольшой, но очень богатый город, чьи мечети могли соперничать с кордовскими, был взят в 1505-м; Момбаса, большой и красивый торговый город, – разграблен и сожжен дотла вскоре после этого. Ормуз, представлявший значительную силу на море, сдался и оказался оккупирован. Индийский порт Кочин, над которым поднялась португальская крепость, стал центром торговли специями.

Используя его как базу, военный гений Афонсо де Альбукерке затеял новую кровопролитную кампанию в 1510 году. Город Гоа был взят и «очищен» (термин Альбукерке) от мусульман и мусульманских зданий. Дальше в поле зрения полководца оказался другой город: Малакка, величайший город-государство, жемчужина Индийского океана, который называли также Глаз Солнца.

Португальский писатель Томе Пиреш вспоминал, что в Малакке говорили на восьмидесяти четырех языках, что это был гигантский метрополис с населением в 120 тысяч человек. Словно лента, он протянулся на десять миль[200], зажатый между джунглями с одной стороны и морем с другой; в нем были тысячи крытых пальмовыми листьями домов, складов, храмов и мечетей, а процветал он за счет проходящих мимо кораблей. Порт, как говорят, вмещал две тысячи судов, от громадных китайских джонок до весельных сампанов[201]. Малакке было едва сто лет, но если верить Пирешу, то не оставалось сомнений в том, что «Малакка имеет такую важность и такую прибыль, что мне кажется – ей нет равных во всем мире»[202].

Глаз Солнца было очень подходящим прозвищем; как Палембанг ранее и Сингапур позже, Малакка являлась радиальным центром торговой сети, раскинувшейся от Китая и Японии, Островов Пряностей и Явы до Таиланда, Бирмы, Индии и Цейлона – и дальше до Африки, Персидского залива и Европы. Он находился на границе муссонной торговой системы и другой, опирающейся на Срединную империю, и здесь концентрировалась вся торговля. Специи, ткани, посуда, рабы, лекарства, благовония, драгоценные камни, фарфор, слоновая кость и золото приходили сюда из Азии и Африки; тут же оказывалась значительная часть европейских товаров, которые прибывали через Венецию и Каир. Малакка находилась в настоящем центре мира, была им.

Пиреш приводит впечатляющий список иностранных торговцев: они прибывали из Каира, Мекки, Ормуза и Адена; из Абиссинии и Килвы; там были турки и христиане-армяне, которые сталкивались с китайцами, бирманцами, японцами, сиамцами, камбоджийцами, выходцами из Гуджарата, Бенгалии, индонезийцами и малайцами; индусы из Каликута и тамилы с Цейлона; купцы из Брунея, Молуккских островов, Тимора, Сунды, Пегу, Мальдив… этот перечень можно продолжать. Купцы образовывали большие торговые корпорации и гильдии, распределяя риск и устанавливая цены и таможенные сборы примерно так, как это делала немецкая Ганза.

В метрополисе, где каждая улица и дом были частью бесконечного базара, вы могли купить что душа пожелает или рискнуть деньгами на самом продвинутом в мире финансовом рынке. Управляемая султаном Малакка стала невероятно богатой только за счет пошлин, взимаемых с международной торговли. Она превосходила даже блистающие города, которые португальцы уничтожили или захватили в Индии. «Человек не в силах оценить богатство Малакки, ее величие и прибыли. Малакка – город, созданный для торговли, наилучший, какой только можно представить». Португальские захватчики вроде Томе Пиреша, глядя на Малакку, начинали понимать, насколько тесно связаны разные части мира: «Кто бы ни был повелителем Малакки, он держит руку на горле Венеции»[203].

Так что ничего удивительного, что португальский флот скоро появился у Малакки. Португальцы пришли 1 июля 1511 года, оставив позади след из уничтоженных грузовых джонок. Три недели боевые корабли Альбукерке угрожающе стояли перед городом, выдвигая жесткие условия султану и обстреливая кварталы, чтобы обеспечить давление. Двадцать четвертого числа Альбукерке перешел в атаку. Ключом к Малакке был мост над разделявшей мегаполис рекой, тропический Риальто, на котором заключались сделки. В битве за мост закованные в доспехи португальские солдаты столкнулись под яростным солнцем с ливнем стрел, отравленных дротиков и с двадцатью обезумевшими боевыми слонами. Мост они захватили быстро, но, изнуренные жарой и влажностью, вынуждены были отступить.

Уличные бои были невероятно тяжелыми, большинство офицеров Альбукерке, напуганные ядовитыми дротиками и слепящим, изнуряющим солнцем, хотели бросить эту затею. Но адмирал удержал их, рисуя перспективы, что откроются после захвата богатейшего города мира. Десятого августа последовала новая атака, и в этот раз не было никаких внезапных прорывов на мост – бойню направляла железная воля и дисциплина Альбукерке. Под прикрытием пушек, которые сметали здания, португальские копейщики выстраивались квадратами, по шесть человек на каждой стороне, и двигались дюйм за дюймом по лабиринту улиц и переулков. Ни один мусульманин, ни мужчина, ни женщина и ни ребенок не имели шансов выжить. Девять дней эти подразделения занимались тем, что систематически выдавливали «врага» из города. Затем португальцам дали разрешение грабить, и снова – под жестким контролем. Поджоги запретили, отдельные дома пометили флагами, давая понять, что сюда доступ мародерам запрещен. Небольшие группы европейцев – моряки шли первыми – получали строго установленное время на грабеж; звук трубы обозначал время «закрытия супермаркета», после которого следовало возвращаться на корабли и уступать место следующей команде желающих пошарить на величайшем базаре мира.

К тому времени, когда все закончилось, политые кровью улицы Малакки оказались завалены вещами, которые победители не взяли, поскольку нагрузились еще более дорогими. Выброшенные алмазы блестели в грязи, тонкий китайский фарфор лежал разбитый и забытый; дамаск, шелк и тафта шелестели под ногами, на кувшины с мускусом никто не обращал внимания. Только этих вещей хватило бы, чтобы собрать королевский выкуп на рынках Венеции.

После грабежа португальцы занялись менее приятной работой. Изнуренные малярией, которая убила каждого десятого, люди Альбукерке выходили на дикую жару, чтобы строить форт из камней разрушенных мечетей. Малакка принадлежала Португалии, около 900 европейцев победили армию защитников из 20 тысяч человек. Точно то же географическое положение, что позволило городу стать центром глобальной торговли, сделало его трамплином, с помощью которого гости с Иберийского полуострова двинулись дальше, к Островам Пряностей, Китаю и Японии.

«Кто бы ни был повелителем Малакки, он держит руки на горле Венеции…» – вы помните?

Не только Венеции, в его руках оказывалось горло Каира, Александрии и Мекки. Взятие города отмечает поворотный пункт в мировой истории. Контролируя такие стратегические порты, как Малакка, Гоа, Кочин и Ормуз, португальцы могли вытеснить мусульманских врагов и подмять под себя торговлю на Индийском океане.

Богатства всего мира дождем пролились на Лиссабон, только что отчеканенную столицу мировой торговли: предметы роскоши из Бразилии, Африки и Азии. Известна фраза правителя Священной Римской империи и Испании Карла V: «Если бы я был королем Лиссабона, то вскоре я правил бы целым миром». Заметьте, что он сказал «Лиссабон», а вовсе не «Португалия».

В 1498 году Мануэл расчистил пространство на берегах реки Тежу для огромного дворца, названного Paço de Ribeira, Прибрежный дворец. Превосходный образец пышного стиля мануэлино, он стал одной из жемчужин Ренессанса не только из-за экзотической гибридной архитектуры, но из-за роли, которую сыграл: место встречи поэтов, драматургов, художников, философов, ученых всей Европы. Дворцовый комплекс также приютил главные административные подразделения, регулировавшие обширные торговые монополии страны: Casa da Índia (Дом Индии), Casa dos Escravos (Дом рабов), Casa da Flandres (Дом Фландрии), Casa de Guiné (Дом Гвинеи) и Таможня. Дворец соединялся с обширным арсеналом, королевским монетным двором, складами вроде Armazéns de Índia и верфями. Частично это была королевская резиденция, частично – коммерческая штаб-квартира, но новый дворец позволял Мануэлу наблюдать за тем, как изобильное богатство мира разгружают у его порога, чувствовать аромат специй, насыщавший воздух Лиссабона. На дворцовых складах хранились мешки сахара, гвоздики и перца. Насмешливый король Франции Франциск I прозвал коллегу le roi épicer, то есть «король-бакалейщик».

Но это была чистая зависть, поскольку к 1510 году Дон Мануэл Бакалейщик получал 10 миллионов крузадо в год только от торговли специями. Любого, кто прибывал в Лиссабон, встречали расположенные на берегах реки роскошные здания вроде башни Белем и громадного монастыря Жеронимуш, настоящего чуда своей эпохи, выстроенного, как говорили, на перце: по крайней мере на пятипроцентную подать со специй и на дары флорентийского банкира и работорговца Бартоломеу Марчионе. Сельскохозяйственные земли расчистили, давая место обширному Королевскому госпиталю Всех Святых[204].

Новый дворец буквально стащил Лиссабон с холмов к воде, на землю вдоль Тежу, каждый хотел быть ближе к новому миру. Купцы строили прибрежные дворцы для себя. По мере того как вместе с богатством города росло его население, согласно королевскому урбанистическому плану возникали пригороды. Хороший пример – Баррио Альто, сегодня центр туризма и ночной жизни Лиссабона, который был выстроен по геометрическому шаблону для того, чтобы разместить растущее количество ремесленников, имеющих отношение к морю: конопатчиков, изготовителей веревок, парусов и металлургов, что требовались в коммерческом метрополисе. Лиссабон известен мозаичными тротуарами: их история прослеживается до 1500 года, когда Руа Нова дос Меркадорес и другие основные магистрали были вымощены дорогим гранитом из района Порту[205].

«Бесконечное количество магазинов» на Руа Нова пряталось под многоэтажными зданиями, где люди жили «как сардины». Эта улица стала коммерческим центром Лиссабона; тут, помимо многих других вещей, вы могли купить обезьян, индюшек и попугаев, японскую лаковую посуду и фарфор династии Мин, драгоценные камни и имбирь, слоновую кость и черное дерево из Западной Африки, перец и жемчуг, персидские ковры и американский перчик чили, шелка из Азии, гобелены из Фландрии и вельвет из Италии. Тут находились банковские офисы и меняльные конторы; каждый день нотариусы занимали места на открытом воздухе, чтобы регистрировать сделки. Тогдашняя Европа не могла похвастаться более экзотической и энергичной улицей[206].

Посетивший город в 1514 году фламандский дворянин Ян Таккоен взирал на здешний круговорот жизни, широко открыв глаза. «Вы можете увидеть много животных и странных людей в Лиссабоне», – писал он. Каждый день ему на улице встречались слоны. Король Мануэл часто с процессией проезжал через город, и открывал процессию носорог, за которым шагали пять слонов, украшенных золотой парчой; можно было увидеть арабских скакунов и ягуаров. В тот год, когда Таккоен приехал в Португалию, Мануэл, чтобы показать богатство и могущество, отправив папе римскому в подарок белого слона по имени Ханно, которого сопровождали попугаи, леопарды и пантера. Годом позже он послал белого носорога.

Таккоен удивлялся тысячам африканских и бразильских рабов; он наблюдал, как с корабля сняли груз специй и 300 голых пленников. Он наталкивался на свободных африканцев, которые прибыли с дипломатической миссией, и на индейцев, щеголявших драгоценными камнями. Тут были люди из таких далеких краев, как Китай и Япония, но куда больше гостей прибывало из Германии, Франции, Фландрии, Англии, Италии и прочих частей Европы, чтобы включиться в обмен товарами, охвативший целый континент. Таккоен был соседом Жиля де Бекере, который поменял изготовление бочек в Брюгге на торговлю, привлеченный легендарным богатством Лиссабона. Жиль стал купцом и сделал состояние в городе своей мечты. «Каждый день он ест с серебряной посуды, пользуется золотыми кубками».

Для Таккоена Лиссабон был диким, шумным городом, который очень быстро рос. Вот только строить его с нужной скоростью не удавалось; семьи делили ветхие дома, которые, если верить Таккоену, часто не имели ни туалета, ни очага. Невероятное богатство соседствовало с бедностью. Рабы и рабочие-мигранты делали грязную работу для города – уборщики, повара, лодочники, продавцы уличной еды, грузчики, сапожники и кузнецы; и каждое утро улицы рядом с Тежу были полны рабами, которые выносили опустошаемые в реку ночные горшки[207].

Если какое-то одно место и символизировало шок новизны и столкновения культур, случившийся во время Ренессанса, то им был определенно Лиссабон. Его преуспевание означало упадок Венеции и цепи азиатских метрополисов, в первую очередь Малакки. Это история того, как один глобальный город одолел конкурентов и начал жиреть буквально на их трупах. И подобно другим глобальным мегаполисам Лиссабон стал центром сети из городов-конкурентов, раскинутой на всю планету: Антверпен, Макао, Гоа, Кочин, Малакка и других. Он был первым из городов нового типа: имперский метрополис, способный эксплуатировать рынки по всему миру. Подобные левиафаны сокрушили устаревшие города-государства – Любек и Венецию. Более важно, что они заняли место великих городов Азии и Америки, которые очень долго несли знамя урбанистической цивилизации.

Предпочтение монополии, а не свободной торговли; совершенствование инструментов войны; нетерпимость к другим религиям. Все эти вещи вызревали в европейских городах в период реурбанизации, который начался с XII столетия. В эпоху, когда большие глобальные города все больше напоминали друг друга, есть смысл вспомнить, что мир некогда мог похвастаться разнообразными мегаполисами. Лиссабон экспортировал европейские привычки и практики, и в процессе фатальным образом сокрушил другую урбанистическую цивилизацию, которая базировалась на свободной торговле и космополитизме. Но в Мезоамерике европейцы столкнулись лицом к лицу с урбанистической культурой, развивавшейся независимо от влияния Месопотамии, Китая, Афин или Рима.

Испанскому солдату Берналю Диасу дел Кастильо первый раз увиденный им в 1519 году Теночтитлан показался «сказочным видением». Годы спустя он признавался: «Это было настолько изумительно, что я не знаю, как описать первый взгляд на вещи, доныне неслыханные, невиданные или не появлявшиеся даже в мечтах». Город, рожденный воображением, метрополис с населением в 200 тысяч, в то время как в крупнейшем городе Европы, Париже, обитало всего 185. Огромные толпы собирались, чтобы посмотреть на въезд в город испанских конкистадоров. Пораженные европейцы ехали по одному из главных проспектов, пытаясь окинуть взглядом башни, храмы и величественные здания, что вырастали, как казалось, прямо из вод озера, на котором располагался город. Оштукатуренные дома, которые полировали до тех пор, пока они не начинали сверкать точно серебро, казались драгоценными камнями, отражающими блистание солнца. Проспект закончился, и 450 испанцев во главе с Эрнаном Кортесом приветствовал Монтесуму II, девятого тлатоани Теночтитлана и правителя империи ацтеков[208].

Испанцы оказались в одном из самых впечатляющих городов планеты. «Венеция Богатая» – именовали они его в своих мечтах. В свою очередь люди Мексики столкнулись с вещами, которых ранее не видели: лошади и металлические доспехи, аркебузы и стальные мечи, колесо и пушка.

Город-государство был построен на каменистом острове посреди озера Тескоко, одном из пяти соединявшихся водоемов на горном плато; оно было осушено в XVII веке, и глиняное дно находится ныне под зданиями Мехико-Сити. Длинные мосты и тракты соединяли Теночтитлан с материком, и вдоль них тянулись чинампа, плавающие сады и огороды. Они отличались высокой продуктивностью, урожай с них кормил весь город.

Сам метрополис был крест-накрест пересечен каналами, разрезан на кварталы широкими проспектами и делился на двадцать административных округов-капулли. Жилища благородных были каменной кладки, просто состоятельных – из глиняных кирпичей. Обычные люди обитали в домах из тростника, щели в котором замазывали глиной, а крыши покрывали тем же тростником; стены штукатурили или раскрашивали в яркие цвета. Испанцы изумлялись улицам в цветах с красивыми домами и тому, что в этих домах находилось. Они говорили, что подобное благосостояние невозможно превзойти в любой стране[209].

В центре Теночтитлана располагались общественные здания: храмы, суды и дворцы, скучившиеся внутри обнесенного стенами комплекса, который испанцы назвали Темпло Майор. Это значит «Большой Храм», и он действительно там был – превосходил все прочие сооружения, поднимаясь на шестьдесят метров. На его вершине сотни людей приносились в жертву богам каждый год. Об огромном рынке Теночтитлана говорили, что он в два раза превышал по размеру рынок такого испанского города, как Саламанка. Берналь Диас запомнил свое удивление от количества людей, делавших тут покупки, от «порядка, который тут властвовал, и от большого объема торговли». Даже рынки Гранады не могли похвастаться таким разнообразием всяческих тканей. Тут было множество того, о чем в Европе и не слышали: перец чили и шоколад, томаты и индюки. Подобно Лиссабону Теночтитлан был имперским городом, и его рынки демонстрировали продукты, товары и людей со всей Центральной Америки и даже из империи инков.

Порядок, царивший в Теночтитлане, обеспечивал главный градостроитель, именуемый калмимилокатль. Работа этого чиновника состояла в том, чтобы наблюдать за соблюдением строительных норм и следить, чтобы не нарушалась строгая прямоугольная планировка города, давно вышедшего за пределы исходного острова на соседние и на осушенные территории. Но он был больше, чем просто чиновником, его работа считалась священной. Ацтекские города были даром богов; Теночтитлан именовали «основанием небес», центром вселенной. Город избрал бог Уицилопочтли, который сообщил о своем выборе, предъявив первым поселенцам золотого орла, поедавшего гремучую змею, сидя на кактусе. Легенда сохранилась – о ней до сих пор напоминает флаг Мексики. Ортогональный план города, ориентация главных улиц и зданий отражали устройство космоса, это была карта, по которой можно было наблюдать движение звезд и планет. Город-остров, плавающий в озере, был своеобразным микрокосмом – «корень, пуп и сердце всего мирового порядка». Задуманный как идеальный город, Теночтитлан служил духовным и политическим центром обширной империи, местом, откуда на периферию государства излучалось могущество.

От градостроителей требовали, чтобы они сохраняли священную симметрию города, по крайней мере в центре. Теночтитлан был подобен механизму, который хорошо функционировал благодаря развитому сельскому хозяйству, получал воду по длинным акведукам, что тянулись от гор. Четыре главных проспекта держала в идеальном состоянии целая армия работников; жителям предоставлялись общественные туалеты, которые регулярно опустошались, а содержимое использовали для дубления кож или для удобрения чинампа. По сравнению с грязными городами Европы Теночтитлан был сверхпрогрессивным в том, что касалось санитарии и чистоты. Но в те времена европейцы совершенно не собирались у кого-то учиться.

Построенный кочевым племенем мигрантов на скале в озере, столкнувшийся с враждебностью соседних городов-государств Мексиканского нагорья, Теночтитлан мог и не выжить. Только в XV веке, после серии войн, город сбросил путы вассалитета, стал значимым метрополисом и в конечном счете сам возглавил лигу городов-государств, известную как Тройной Альянс или Ацтекская империя. Когда появился Кортес, история представшего его глазам имперского центра была короткой. Теночтитлан являлся современным городом, но он был наследником и последним плодом древней урбанистической традиции.

Мезоамерика видела множество утонченных городских цивилизаций, что поднимались и падали задолго до того, как в Европе возникли первые большие города. Первыми строителями городов в этом регионе были ольмеки, начиная с 1200 года до н. э. Совершенно так же, как в случае первопроходцев Месопотамии, сложности, возникшие благодаря городской жизни, привели к развитию информационных технологий, которые эволюционировали в письменность. Майя возводили величественные церемониальные города, на данный момент их найдено 230; самый большой, Тикаль, процветал между 200 и 900 годами н. э. и имел население до 90 тысяч человек. Севернее Теотиуакан мог похвастаться популяцией в 150–200 тысяч человек (около 450 года н. э.). После падения империи Теотиуакана Центральная Мексика распалась на многочисленные города-государства. Но Теотиуакан оставался архетипом мезоамериканской урбанизации, он оказывал влияние на все города, что появлялись позже: на тольтеков, чьей столицей была Тула, на тепанеков, заложивших Тлакопан и, конечно, на ацтеков и их славный Теночтитлан.

Сложная и необычная урбанистическая система Мексики не пережила первой встречи с европейцами. Население Теночтитлана уменьшилось на треть после эпидемии оспы, которая последовала за прибытием испанцев. В 1521 году Кортес вернулся с армией, продвинутыми осадными орудиями и корабельщиками. Как и в Малакке десятью годами раньше, уличные сражения были невероятно яростными. Теночтитлан был взят, только когда Кортес начал уничтожать его дом за домом, здание за зданием. На руинах последнего великого мегаполиса Мезоамерики он заставил градостроителя Альфонсо Гарсю создать европейский город; и тот в конечном счете стал Мехико.

Первые десятилетия XVI века увидели разрушение урбанистических культур по всему миру. Доминирование европейского типа городов в глобальном масштабе началось на самом деле с руин Теночтитлана, Каликута, Момбасы, Малакки и других. Такие мегаполисы, как Рио-де-Жанейро, Мехико, Кейптаун, Бомбей, Калькутта, Сингапур, Батавия (Джакарта), Шанхай, Гонконг, Мельбурн и Нью-Йорк, стали в последующие столетия представителями нового типа глобального города, моделью для которых послужил европейский имперский метрополис.

Под лоском очевидного космополитизма Лиссабона пряталось нечто очень мрачное. Город приветствовал тысячи еврейских беженцев из Испании в 1492 году. За пять лет условия изменились, и в 1497-м евреям вместе с мусульманами пришлось выбирать: либо покинуть город, либо обратиться в христианство. Не желая терять богатства, таланты и международные связи подданных иудейской веры, король Мануэл заставил креститься очень многих. Так называемые новые христиане, игравшие очень важную роль в экономике, они сталкивались с постоянной враждебностью. На Пасху 1506 года бурлящая ненависть прорвалась насилием на улицах Лиссабона. Евреев, мужчин, женщин и детей, окружали и убивали обезумевшие толпы; многих сожгли на площади Росиу. Затем, в 1536-м, в Лиссабон пришла инквизиция, и за два года все уцелевшие «новые христиане», которых подозревали в тайном иудействе, были сожжены рядом с Paço de Ribeira.

Лиссабон остался, благодаря мощи португальской империи, главным европейским портом. Но было потеряно то, что ценностью превосходило все специи в мире: его человеческий капитал. Многие «новые христиане», потомки евреев-сефардов Испании и Португалии, особенно богатые и имевшие связи за границей, эмигрировали в другие города. Они уезжали в Гамбург и Венецию, в Стамбул и Фессалоники, в Марсель и Бордо. Но был один город, поднимавшийся тогда к глобальному превосходству, который особенно привлекал еврейских беженцев в последние десятилетия XVI века: Амстердам.

Разросшаяся деревня на ненадежном и грязном болоте с населением 4000 человек в 1450 году, Амстердам стал глобальным метрополисом к концу XVI века, и он стал городом мигрантов. Бо́льшая часть торговой и банковской элиты Антверпена – финансовой столицы Европы – бежала в Амстердам в 1580-х, во время Голландской революции, направленной против Испанской империи. К ним присоединились сефарды из Лиссабона и множество людей со всего континента, искавших убежища от войн и преследований. В 1570 году население города было 30 тысяч, к 1620 году оно выросло до 80 тысяч, а еще через двадцать лет – до 139 тысяч. В момент взлета Амстердам имел те же самые размеры, что и в 1450-м; ничего удивительного, что город был переполнен.

За пределами городских стен разрослись трущобы, в них селились те, «кто не в том положении, чтобы платить высокую цену за дома в городе». А цены там действительно были баснословные, и по понятной причине. Английский посол в 1616 году заметил, что «представители всех наций, всех профессий и всех религий собрались здесь, и все ради одного дела – торговли. И град сей новый движется вперед семимильными шагами»[210]. Не особенно многообещающий город на болотах стал богатым, поскольку привлек человеческий капитал из более успешных городов.

Амстердам, как писал иностранный дипломат, «обрел свой триумф благодаря крушению Лиссабона и Антверпена». Быстрому росту город частично обязан геополитике, но стоит помнить, что вырос он на фундаменте урбанизма Северной Европы – муниципального республиканства Ганзейской лиги, которое оказало воздействие на города в Нидерландах и которое те стали развивать своим собственным, особым путем. С кластером близко расположенных городов небольшого размера, Нидерланды были наиболее урбанизированной частью Европы; в начале XVI века примерно треть населения там жила в городах, в то время как среднее значение по континенту было всего 9 %. Время шло, и если показатели для остальной Европы сохранялись примерно те же, то в Нидерландах они взлетели: в 1675-м уже было 61 % горожан[211].

Замечательное голландское слово schuitpraatje означает «разговор на барже». Баржи на каналах были обычным делом; неторопливые и вместительные, они перевозили все и всех подряд – отличное место для долгих дискуссий о политике, философии и религии. И голландцы всегда яростно обсуждали новые идеи.

Необычное доминирование городского уклада позволило эволюционировать урбанистическому сообществу, и это сделало Нидерланды исключительной страной в Европе. В других государствах аристократы-землевладельцы, державшие в руках сельское хозяйство, сохраняли политическую силу. Но в Голландской республике, где производство продуктов питания уступило главную экономическую роль кораблестроению, коммерции и промышленности, было не так. Городская элита смотрела на себя как на наследников греческого полиса и свободных городов Ганзы. Города и горожане, купцы и торговцы пользовались значительной автономией и являлись значимой политической силой в республике. И важно отметить еще один момент. Свобода, очевидная в голландском урбанистическом обществе, стала результатом не только республиканства и особенностей национальной политики. По резкому контрасту с другими странами в Нидерландах наблюдалось настоящее лоскутное одеяло разных религий, и ни одна из них не доминировала, так что толерантность была просто необходима.

Голландские города держали ворота для иммигрантов открытыми; процент грамотных в городах был невероятно высок, так что множились книжные магазины – не удивительно, что Амстердам стал центром книгоиздания Северной Европы.

Свобода гражданства, мысли и торговли сделала Нидерланды – и город Амстердам в особенности – невероятно привлекательным местом для мыслителей, бунтарей и предпринимателей. Амстердам стал настоящим котлом, где кипели радикальные идеи. Издатели этого города выпускали самые противоречивые книги эпохи, например труды философа Томаса Гоббса, запрещенные в Англии, работы Галилея, Спинозы и Декарта. Изгнанник, спасавшийся в Амстердаме от политического хаоса в Англии, Джон Локк писал трактаты о политической и религиозной терпимости; политическая теория и эмпирическая философия обрели форму в кругах свободомыслящих протестантов-диссентеров, связанных со Спинозой. Возвеличивая достоинства Амстердама как приюта философии, Декарт писал, с каким удовольствием он наблюдает за прибытием кораблей, нагруженных товарами со всей планеты: «Где еще можешь ты найти с такой легкостью, как здесь, все удобства для жизни и все любопытные вещи, которые ты надеялся увидеть? В какой другой стране можешь ты найти такую полную свободу, спать с меньшей тревогой, или обнаружить армию, готовую защитить себя, или найти меньше отравлений, или актов предательства или клеветы?»[212]

Новаторское мышление помогло Нидерландам выдвинуться из сравнительной безвестности к статусу наиболее мощного государства Европы, если не мира в целом. Люди, приезжавшие в Амстердам, чтобы найти там убежище от войны или преследований, привозили с собой умения и международные связи. В 1595 году консорциум амстердамских купцов – многие из них были недавними мигрантами, имевшими контакты на Балтике, в Португалии, Испании, Венеции и Леванте, – вложил деньги в очень рискованное плавание в Индонезию. Вместо того чтобы действовать в качестве посредников при португальцах и перепродавать специи и другие азиатские товары, голландцы решили добраться до источника. Успех предприятия позволил Амстердаму выдвинуться на передний фронт глобальной торговли. За следующие семь лет были основаны семь новых компаний; Амстердам отправил в Азию пятьдесят кораблей, а из других портов Голландской республики вышло еще тридцать.

Вместо того чтобы исчезнуть после путешествий, компании вкладывали деньги в новые экспедиции и сливались, чтобы максимизировать прибыль. Финальное слияние всех слияний произошло в Амстердаме в 1602 году, когда возникла первая в мире формально организованная компания: Vereenigde Oostindische Compagnie (VOC), или Голландская Ост-Индская компания. Она финансировалась за счет паев, которые продавались широкой публике в Голландской республике. Почти 60 % вложенных капиталов пришли из Амстердама, там, где и была заложена мегакорпорация. VOC получила от правительства монополию на торговлю специями, право содержать армию, строить форты, развязывать войны и заключать трактаты с иностранными субъектами права. Все это в первую очередь для того, чтобы потеснить Португалию с места первого игрока в Азии. Уже в 1641 году VOC отняла у португальцев Малакку.

VOC стала корпоративной империей, опирающейся на государство и управляемой из штаб-квартиры в Амстердаме. Она основала колонии и базы на малабарском и коромандельском берегах Индии, на Цейлоне и в Бенгалии, во Вьетнаме, Таиланде, Индонезии, Малайзии, Тайване и Японии, на острове Маврикий и мысе Доброй Надежды. В 1619 году VOC основала Батавию в Индонезии, первый европейский город на острове Ява; Батавия стала одним из первых голландских городов, размещенных за пределами метрополии. Новый Амстердам на южной оконечности Манхэттена возник в 1624-м, Кейптаун начал свою жизнь в 1652-м как перевалочная станция на пути в Индию.

В начале XVII века поток товаров превратил Амстердам в настоящего левиафана. Изгнанники из Антверпена принесли с собой немалые объемы капитала, а еще – сложные финансовые инструменты, изобретенные в этом городе. Amsterdamsche Wisselbank (Амстердамский обменный банк), основанный в 1609 году, придумал многие вещи, которые мы считаем само собой разумеющимися – систему чеков, прямое дебетование и переводы между счетами. Базировался банк в городской ратуше, он был публичным, муниципальным учреждением, его стабильность опиралась на процветание, надежность и способность Амстердама генерировать богатство.

Корпорация и банк представляют две основы современной экономической системы. Твердыня оказалась завершена с появлением в Амстердаме фондовой биржи. Основание первой глобальной публичной корпорации за одну ночь привело к возникновению рынка ценных бумаг. Амстердамская биржа видела быстрое развитие этого рынка, появление разных типов бумаг, взлеты и крахи, рискованные операции и долговременные проекты. Амстердамцы прозвали эту разновидность бизнеса windhandel – торговля ветром. Вы не имели дело с сельдью, зерном, специями или вообще чем-то, что можно пощупать; вы даже не владели тем, что продавали; с таким же успехом вы могли продавать ветер, который движет воздух, используемый вами же для дыхания. Ничего более не озадачивало неискушенных современников, чем эта текучая форма капитализма, родившаяся в Амстердаме; состояния делались и терялись на бумаге и само будущее покупали и продавали.

Хосе Пенсо де ла Вега, испанский еврей-купец и биржевой брокер, переехавший в Амстердам, написал книгу о бирже, она получила название «Неразбериха неразберихи». Крупными рыбами на рынке ценных бумаг были брокеры, представлявшие самых богатых спекулянтов и финансистов. Они расхаживали с важным видом, одетые так, чтобы впечатлять и вызывать доверие. Чуть ниже располагались брокеры, которые покупали и продавали от лица купцов и торговцев города. Эти профессионалы работали быстро, продавая и покупая доли клиентов, контролируя цены, наблюдая друг за другом, стремясь получить любую информацию, отслеживая малейшие изменения на рынке. Сделки заключались, когда продавец подавал руку покупателю, чтобы тот ее пожал; предложение делалось, а когда оно принималось, то цена подтверждалась вторым рукопожатием. Но рынок менялся слишком быстро для такой долгой процедуры, и ритуал превратился в настоящее представление – быстрые хлопки ладоней по всем направлениям, отмечающие заключение сделок; предложения выдвигались и цены устанавливались в секунды. Де ла Вега писал, что «руки краснели от хлопков… За рукопожатиями следовали выкрики, за криками оскорбления, за оскорблениями наглые выпады, следом еще оскорбления, выкрики, толчки и рукопожатия до того момента, пока дело не сделано». Биржа не была местом для колеблющихся или застенчивых[213].

В кильватере больших игроков в этом бедламе обмена действовали фигуры рангом пониже, те, кто лихорадочно играл на крохотных флуктуациях рынка, на паях, которые им не принадлежали. Такого спекулянта малого масштаба можно было легко узнать в толпе: согласно описанию де ла Веги, он «грызет ногти, дергает себя за пальцы, закрывает глаза, ходит туда-сюда и бормочет что-то под нос, трогает себя за щеку, словно у него болят зубы, принимает задумчивый вид, тычет пальцем, потирает бровь», перед тем как устремиться «с яростными жестами в толпу, щелкая пальцами на одной руке, в то время как другой делая презрительные жесты, и начинает торговаться по поводу паев, словно по поводу заварного крема»[214].

За пределами биржи все, включая женщин и детей, тоже участвовали в этом бизнесе, спекулируя вторичными паями, – крошечными частями, на которые делились большие паи; они были доступны по цене даже школьникам. Торговля дешевыми акциями в тавернах, кофейнях и на перекрестках вызывала такое же привыкание, как и настоящая игра на бирже. Как пишет де ла Вега, «Если некто провел бы иностранца по улицам Амстердама, а потом спросил, где тот находится, иностранец ответил бы “среди спекулянтов”, поскольку не было бы ни одного угла, где не обсуждали бы акции»[215].

В эпоху, когда богатство ассоциировали с землей, на которую есть право собственности, и с золотом, укрытым в сундуках, а также с другими осязаемыми вещами, революция, имевшая место в Амстердаме, на самом деле ломала все стереотипы. Современники, посетившие маленький сырой город, недоумевали, как он сумел с такой быстротой сделаться богатым и могущественным. Ответ во многом лежит внутри города. Этос Амстердама сводился в первую очередь к деланию денег и устранению всего, что мешает их делать. Религиозные преследования плохо сказывались на делах; свободные дискуссии и политические свободы – наоборот, хорошо. Создание современной системы финансов, банков, фондовой биржи и раскинувшейся на весь мир торговой системы – все это было новаторским, неортодоксальным, проявлением городской культуры, сфокусированной на прибыли и не боявшейся свободы мысли. Дух места, амбициозные иммигранты и безжалостные дельцы, все провоцировало динамику и предприимчивость. Город представлял громадную социальную сеть, внутри которой быстро и эффективно распространялись идеи и практики, порождавшие изменения.

Амстердам функционировал как сложная информационная биржа: от профессиональных брокеров до торговцев-ремесленников, весь город существовал благодаря знанию о значимых событиях. Узнай новости первым, и ты сможешь сорвать куш. Информация приходила по дипломатическим каналам; она прибывала от купцов других стран, с помощью корреспонденции, которыми обменивались деловые объединения по всему миру. В 1618 году в Амстердаме появилась первая современная газета для всех, Courante uyt Italien, Duytsland, &c, которая излагала политические и экономические новости, извлеченные из информационного потока, падающего на город.

Как город Амстердам не был совокупностью людей и сооружений. Нет, в его жилах текли абстрактные вещи – идеи, новости, планы и деньги, – а жилами была сеть социальных взаимодействий; однако он был неплохо приспособлен и к обычной жизни. Schuitpraatje – «разговор на барже» – красноречиво объединяет ощутимое и неощутимое, город информационного обмена и город реальных дел.

В 1610 году городские власти создали план трансформации Амстердама. Городской плотник Хендрик Якобсзун придумал удобную систему функционирования, опираясь на grachengordel, пояса каналов, которые будут образовывать полукольца, удаляясь от центра. Таким образом, рынки и склады по растущему городу смогут соединяться с портом водными артериями. Необычайно новаторский план для XVII века! Амстердам в форме веера отражал коммерческую жилку, которая и позволила ему подняться к величию. Но в учет шла не только эффективность, градостроители учитывали также удобство для жизни.

Амстердам был имперским метрополисом, он вырос на богатстве, текущем из Азии, Африки и Америки. Но он совсем не выглядел таковым. В нем немного больших площадей, роскошных статуй, широких бульваров, дворцов и впечатляющих строений по сравнению, скажем, с Римом или Лиссабоном. Амстердамцы предпочли удобный, разумно спланированный город – регулярную планировку, опрятные улицы, элегантные мосты, современное освещение улиц и доступные каналы. В Европе тогда были в моде города величественные и монументальные, со всем тем, что выносит на сцену театр абсолютной монархии. Но в республиканской Голландии не имелось силы, способной сносить частные дома вопреки желанию граждан. Зато тут, как и в Теночтитлане, муниципальные чиновники предписывали не только то, как должны выглядеть новые сооружения, но и максимальный размер ступенек у входа. Все, что строилось, все фасады должны были «сочетаться с планом городского архитектора». Особенно тщательно контролировалась «внешность» домов, выходящих на каналы, чтобы вид Амстердама оставался таким, как предусмотрено в плане[216].

В век грязных, вонючих городов английский путешественник мог с недоверием писать: «Красота и чистота улиц здесь столь необычайны, что люди всех званий вовсе не совестятся, а, по всей видимости, получают удовольствие, гуляя по ним». Домовладельцы оттирали не только ступеньки на крыльце, но и мостовую перед зданием. Плевки наземь возбранялись. Люди часто мылись. Загрязнение каналов находилось под запретом. Вязы и липы рядами стояли вдоль улиц и каналов и сохранялись точно сокровище города. Декрет от 1612 года запрещал повреждение деревьев, поскольку они были сущностно необходимы для «сладкого воздуха, украшения и приятности» Амстердама. Это был город, выстроенный вокруг потребностей граждан, а не вокруг монументальности или проявления могущества. Именно это сделало Амстердам таким радикальным явлением в истории урбанистической культуры: он был первым городом для граждан[217].

Приятное спокойствие Амстердама, его трудолюбивые, скромно одетые жители, единообразие архитектуры – все это скрывало лихорадочную энергию метрополиса. Понятно, в Амстердаме не было памятников и дворцов, но его истинная слава крылась в частных домах горожан. Посетивший город в 1640 году английский путешественник Питер Манди был впечатлен опрятными обиталищами даже простых людей; внутри имелись «любопытные и ценные» мебель и украшения, такие как дорогие шкафы и шифоньеры, картины и гравюры, фарфор и изящные клетки с птицами. Обычные голландские семьи были ярыми потребителями искусства; Манди писал, что не только каждый второстепенный дом наполнен живописью, но в будке любого мясника или кузнеца висит картина маслом. Вот откуда взялись те миллионы полотен, что были написаны в XVII веке[218].

Благодаря изобильному воплощению художественного таланта мы из первых рук наблюдаем жизнь города, как и хаос на его улицах. Пьяницы в тавернах становились героями даже чаще, чем богатые купцы на бирже. Полотна изображают неприкрашенную реальность городской жизни – или представление художника о ней, – а вовсе не идеализированный пейзаж прошлого. Городская жизнь – с комическими случаями, тайнами, контрастами и типажами, суетой и энергией – основа современного искусства, литературы, музыки и кино. Но все это родилось из голландских картин XVII века, изображавших колоритные питейные заведения Амстердама: люди пьют, курят, флиртуют, целуются, дерутся, играют музыку и играют в азартные игры, обжираются и засыпают. Крохотное мгновение хаоса, всеобщего смешения и движения поймано благодаря художнику.

Полотна, созданные в Голландии, прославляют новый способ жизни в городе. Таверны давали возможности как для развлечения, так и для морализаторства; но богатый дом представителя среднего класса на картинах был настоящим фетишем. Нас приглашают близко ознакомиться с основой городской жизни, войти в чудо опрятности и семейной гармонии. Жены и служанки подметают и скребут; белье аккуратно сложено; горшки и сковородки отдраены; вся работа по дому прилежно сделана; дети играют тихо; нигде нет даже пятнышка пыли. Амстердамцы были известны требовательностью в вопросах гигиены и чистоты. Многие картины превозносят идеализированные достоинства совершенного порядка в доме как бастиона против разрушительного воздействия материалистического глобального мегаполиса. Провозглашение святости домашнего хозяйства служило дамбой, способной удержать приливную волну урбанистического порока, прививкой от волчьего капитализма и от царившей в тавернах разнузданности. Это также новый городской мир, где уважаемые, обеспеченные женщины держатся в стороне от хаотической, шумной, аморальной жизни города. Главные улицы очевидно являются мужским миром, они не подходят для дамы, чья работа состоит в том, чтобы создать идеальный дом[219].

Все это, следовательно, искусство для среднего класса городов; оно показывает хорошие привычки, экономность и довольство собой даже перед лицом искушений и необычайного богатства. Горожане из среднего класса в конечном счете становились судьями на рынке картин, поскольку имели деньги, чтобы покупать их, а вкусы состоятельных горожан отражали тот город, который они желали создать. Да, эти образы могли быть идеализированными, но они содержали нечто очень важное: частный дом был основой гражданских ценностей. С рождения городов жизнь в них сводилась к общественной, социализация и дела имели место в публичном антураже – на агорах, рынках и форумах, в амфитеатрах, банях и ратушах, в соборах и церквях. Но теперь частное начало понемногу отвоевывать позиции у публичного.

Изображенные на картинах амстердамские дома полны всякого добра. Турецкие ковры, китайский фарфор, дельфтская облицовочная плитка, бобровые шляпы из Канады, индийский коленкор, японская лакированная посуда, венецианское стекло: все это и многое другое притягивает взгляд на полотнах середины XVII века. Такие предметы – экзотические и роскошные – украшали дом и еще сильнее подчеркивали его центральную роль в урбанистическом обществе. От особняков богатых купцов, набитых дорогими изделиями со всего мира, до жилищ ремесленников, где имелось несколько любимых украшений, – всюду домашняя обстановка стала антуражем для величия и глобального могущества Амстердама. Возможность наслаждаться такой материальной собственностью была даром, которым обладали горожане Голландии, и они использовали этот дар как только могли.

Амстердам стал провозвестником нового типа городов, базирующихся на потреблении и индивидуализме в той же степени, в какой и на финансовом капитализме. Города с большим населением всегда были крупными рынками; но мегаполис подобный Амстердаму преуспевал скорее потому, что в нем немалая доля жителей имела возможность хорошо зарабатывать и тратить, превращать деньги в предметы роскоши и искусства. Этот город будущего породил такую вещь, как популярная культура, цель которой – развлекать и просвещать. В нем появилась новая городская публика – утонченная, грамотная, хорошо информированная, которой требовались разные виды отдыха и развлечений. Потребительское общество понемногу зарождалось, и Амстердам приветствовал его первым. Его последователь – Лондон – поднял все на новую высоту.

Кофеин течет в жилах современного города. Достаточно выглянуть на улицы того города, где вы живете, чтобы понять, какое влияние имеет эта горьковатая штука. Кофе служит топливом для особого вида социальной алхимии в урбанистической среде. Оживление кофеен с 1990-х заполнило брешь в городской жизни – брешь в коммуникабельности, которая была особенно заметна в Британии, Соединенных Штатах и Австралии, там, где центры городов начали беднеть. «Старбакс» заявлял, что кофейни – «третья точка» города, «комфортабельное пространство социального общения, удаленное от дома и работы, подобное расширенному варианту крыльца»[220].

В Южной Корее кофе пили на бегу, приобретая в торговых автоматах за копейки, пока в 1999 году на сцене не появился «Старбакс». Благодаря его влиянию возникли новые городские «племена»: k’ap’emam (кофемамы), k’op’isŭjok (кофисное племя) и k’ap’ebŭrŏrijok (кафетечное племя, то есть те, кто пьет кофе в библиотеках). Для культуры, в которой до сих пор не так много общественного урбанистического пространства, и тем более для женщин, «Старбакс» обеспечил комфортную, модную среду, где молодые женщины могли проводить время и общаться за пределами ограничений и гендерных ожиданий, царивших дома. И не только в Южной Корее, но вообще везде кофейни – это места, куда можно пойти одному, где можно наблюдать за людьми, и там же вы можете броситься в потоки городской жизни[221].

Кафе – наиболее могущественный символ частно-общественного урбанистического пространства. Открытые для всех, они, тем не менее, сохраняют индивидуальный характер и помогают формировать сообщество. В Тегеране, как и в других городах, есть кафе, которые обслуживают различные урбанистические племена: интеллектуалов, читателей, поклонников джаза, любителей классической музыки, синефилов, политических диссидентов, студентов и так далее. Вы выбираете кафе, а оно дает вам обстановку и чувство товарищества. Кафе в Тегеране часто выглядят анонимно, если смотреть снаружи, они обещают безопасность, убежище среди подобных тебе компаньонов; и внутри обязательно есть «социальный стол», который стоит в стороне для тех, кто хочет встретиться и поговорить. Кафе являются центрами для молодежной урбанистической самоидентификации, это рай без ограничений и запретов официального города[222].

Именно поэтому они становятся целью рейдов со стороны шариатской гвардии: в 2012 году восемьдесят семь кофеен были закрыты за «несоответствие исламским ценностям». Годом позже кафе «Прага», популярное среди студентов, интеллектуалов и противников режима, закрылось само, не желая подчиниться закону, который потребовал от всех кафе установить камеры наблюдения для осуществления «гражданского присмотра».

Центральная позиция кафе в современной урбанистической культуре глубоко отпечаталась в истории и искусстве. Париж стал культурной столицей XIX века, писал Ральф Уолдо Эмерсон, поскольку его «наивысшее достоинство в том, чтобы быть городом бесед и кафе». С 1860-х кафе из городского центра расползлись по бульварам. Американский турист в 1869-м был изумлен, увидев людей всех классов на тротуаре, где они «курили, пили, болтали, читали газеты»: «Вот она, настоящая демократия». Таким он и был, современный компанейский город в действии: место для случайных встреч, наблюдения за людьми, общения, постоянно изменяющийся театр улиц. К 1880-му в Париже было 40 тысяч кафе, огромный выбор мест для социализации – где, как и с кем. Были нарядные фешенебельные заведения на бульварах, простые, непритязательные, предназначенные для рабочего класса, и множество промежуточных вариантов. Вы могли отправиться в кафе, которое изображало буколическую сельскую атмосферу, или в другое, где имелся шанс подцепить девчонку. Самое важное, что кафе функционировали в качестве центров для лежащего вокруг района. Там было накурено, пахло кофе и вином, щелчки домино и нард по столу смешивались с шелестом разворачиваемых газет, «добрые шутки и состязания, любопытство и беспрерывная болтовня». Фраза, появившаяся у рабочего класса, – «друг по кафе» – означала завсегдатая, с которым вы ассоциируете кафе своего квартала, но которого никогда не встречали снаружи. Напряженная городская жизнь была бы невозможной без смягчающего социального эффекта кафе[223].

Эдгар Дега и Джеймс Мак-Нейл Уистлер посещали кафе под именем «Мольер». Заведение «Тушканчик» привлекало Клода Моне, Альфреда Сисли, Камилля Писарро, Поля Сезанна, Пьера-Огюста Родена, Эмиля Золя, Луи Эдмона Дюранти и Стефана Малларме. Импрессионизм возник из сообщества в кафе, как и кубизм, и литературный модернизм. Моне очень ценил «вечное столкновение мнений» в «Тушканчике», которое «помогало оттачивать наш разум». Культура кафе состояла из вспышек-бесед, а беседы были топливом для искусства. «Из них, – писал Моне, – мы выходили воодушевленными, с более сильной волей, с мыслями более чистыми и определенными»[224].

Городская атмосфера кофеен, которая ассоциируется с художественным блеском и духом богемы, сделали их центральными пунктами в декорациях фешенебельной жизни. В наши дни появление хипстерских кофеен в бедных районах – признак изменения городской среды и роста цен на недвижимость; идеальный момент для инвесторов наступает, когда количество кофеен в ранее неинтересном для них районе сравнивается с количеством ларьков с жареной курицей. В Гарлеме в 2010-х брокеры, работающие с недвижимостью, тайком вкладывались в кофейни, чтобы искусственно ускорить рост благосостояния и инициировать спрос на жилье. Это были «потемкинские деревни» городского мира[225].

Вещи наподобие фабрик, железных дорог, автомобилей, электричества и армированного бетона естественно придали городам определенный облик. Кофе тоже необходимо включить в этот список. Его трансформирующее воздействие было не меньшим, по крайней мере на одну из важнейших опор городской жизни – общение.

Путь кофе к популярности начался в Эфиопии, где его впервые начали возделывать. С XV века йеменские торговцы экспортировали его в суфийские общины, чтобы помочь верующим сохранять бодрость во время долгих ночных церемоний. Затем кофе попал в Мекку и Медину, в Каир, Алеппо и Дамаск, с 1550-х кофейни появились в Константинополе, к концу века они захватили город целиком.

Англичанин Джордж Сэндис, посетивший Константинополь в 1610 году, был опечален, когда не обнаружил таверн, где можно было завязывать контакты с торговцами. Вместо питейных заведений он увидел нечто под названием «Коффа-дом»: «Там сидят они, болтая, большую часть дня; и попивают напиток, называемый коффа (от ягоды, из которой изготавливают его), из маленьких фарфоровых чашек, такой горячий, что они едва могут выносить; черный, как сажа, и на вкус не сильно от нее отличается»[226].

Кофейни изменили Константинополь, они дали ему новое пространство для встреч и общения за пределами традиционных ограничений дома и мечети. Английские торговцы в городах вроде Алеппо, Смирны и Константинополя тоже начали пить кофе, и подобно миллиардам людей в более позднее время привыкли к нему. Вернувшийся из Смирны в 1651 году купец Даниэль Эдвардс привез с собой кофейные бобы и все принадлежности для варки. В доме своего богатого тестя в центре лондонского Сити Эдвардс начал угощать друзей и партнеров. И напиток стал столь популярным, что визиты жаждущих кофеина дельцов сделались раздражающе частыми. Эдвардс решил открыть небольшое заведение в церковном дворе в переулке Святого Михаила, а к делу приставил греческого слугу Паскуа Розе. В 1654 году Розе перебрался в дом на другой стороне переулка, и там открылась первая кофейня в Западной Европе[227].

Экзотический напиток привлекал любопытных, в их числе оказался энциклопедист Самюэль Хартлиб, который писал: «Эта разновидность турецкого напитка, которую делают из воды и некоей ягоды или турецкого боба… он горячий и неприятный, но хорош после закусок, а также избавляет от газов очень хорошо»[228].

Всякая новизна в городе, вне сомнений, привлекает зевак и любителей развлечений. Но мало кто поставил бы на то, что кофе преуспеет и приживется. Однако уже в 1660-х в Сити было более восьмидесяти кофеен, и еще больше в Вестминстере и Ковент-Гардене. К концу века число таких заведений превысило тысячу. Кофейни распространились по городам по всей Англии, а также Шотландии и Ирландии, через Атлантику перебрались в Бостон, Нью-Йорк и Филадельфию, а через Ла-Манш – в Париж, Амстердам, Вену и Венецию. Всего через несколько лет после их появления в Лондоне «весь район кишел [в кофейнях], словно пчелы, и жужжал ничуть не хуже»[229].

«Какие новости?.. Принеси кружку кофе», – визгливо требовал попугай у каждого нового посетителя, входившего в одну из кофеен. Он всего лишь повторял фразы, которые изрекали каждый день сотни лондонцев, стремившихся отведать чашечку новомодного напитка. «Какие новости?» – этот вопрос открывал гамбит обычного разговора в кофейне. За пенни вы могли прихлебывать свой кофе у огромного стола, заваленного газетами, сатирическими памфлетами и курительными трубками[230].

Новости в Лондоне конца XVII века становились ценным товаром, а кофейня – главным центром их распространения. Пострадавшие от гражданской войны в 1640-х, которая привела к казни короля, Англия и Шотландия жили в тревожном состоянии, когда Паскуа Розе открыл свое заведение. В 1659–1660 страна снова оказалась в кризисе перед лицом боровшихся за власть партий. Кофейня стала идеальным форумом для дискуссий и обмена новостями в эти горячие деньки. Молодой Сэмюель Пепис, охочий до новостей, слухов и общения с власть предержащими, начал посещать кофейни специально, чтобы слушать дебаты. В кофейне «Голова турка» в Вестминстере он сталкивался с аристократами, политическими философами, купцами, военными и учеными, которые яростно обсуждали будущее страны.

Пепис и другие были изумлены эрудицией, которая проявлялась во время этих дискуссий, а также вежливостью дебатов. В таверне или на постоялом дворе не могло быть такой атмосферы; имелось в горячем черном напитке нечто такое, что успокаивало и стимулировало разум. В кофейне вы вели себя определенно метрополистическим образом, поскольку употребляли определенно метрополистический напиток.

Посетители кофеен потребляли новости, но они точно так же их и формировали. Журналисты находили очень многое для своих репортажей, вслушиваясь в какофонию в кофейнях, государственные шпионы процеживали болтовню в поиске ценной информации. Дискуссии по поводу состояния мира стали публичными, и для них предлагались особые декорации.

В кофейне вам полагалось сесть на свободное место, ближайшее к уже занятому, вне зависимости от того, кто там находился; никаких особых сидений для важных господ. Кофейня, как сказал Сэмюель Батлер, то место, где «встречаются люди всяких качеств и занятий, чтобы потреблять иностранные напитки и новости, эль, а также курить и спорить». Собственник «не позволял каких-то различий между персонами, так что джентльмен, мастеровой, лорд и жулик сидели рядом как единое целое, как будто они решили добраться до первопричин всего»[231].

Правительство опасалось воздействия этих радикальных новых публичных площадок, оно верило, что кофейни – логова республиканства и мятежа. Это увлечение горожан раз за разом атаковали в печати, и часто критика была нацелена ниже пояса. Читаем «Петицию женщин против кофе»: «Чрезмерное употребление этой новомодной, отвратительной, варварской жидкости, именуемой кофе… в такой степени кастрировало наших мужей и искалечило наших добрых поклонников, что они стали импотентами, будто старики, и столь же неплодородными, как те пустыни, откуда эту несчастную ягоду, как говорят, и привозят»[232].

Но даже подобные утверждения не нанесли удара по репутации кофе: стимулирующий эффект от него был куда более очевидным, чем ослабляющий. Кофейни помогли родиться бизнесу на новостях, но они же произвели и важный экономический эффект. Торговцы акциями считались чересчур вульгарными, чтобы пускать их на Королевскую биржу, так что торговля ценными бумагами в Лондоне началась в более свободной обстановке кофейни Джонатана в Чендж-элли. И в этом смысле кофейни поставляли новости всех сортов: регулярно обновляющиеся списки демонстрировали цены на товары, ценные бумаги и валюты разных стран. Кофейни начали расти в Чендж-элли как грибы после дождя, создавая среду общения, в которой мог действовать рынок ценных бумаг и в которой все имели к нему доступ. Кофейня Гаррауэя, расположенная в том же переулке, проводила аукционы, на которых оптовики представляли партии товара, только что прибывшего из дальних стран и сгруженного на пристань.

Позаимствовав многие идеи, родившиеся в Амстердаме, Лондон в первые годы XVIII века изменил лицо капитализма. Английский банк был основан в 1694 году, чтобы обеспечить большие займы для государства. Создание национального долга, который оплачивало общество, помогло Великобритании получить статус сверхдержавы. Кофейни в Чендж-элли превратились в настоящие рынки правительственных и банковских ценных бумаг, а также акций и облигаций громадных компаний. Появление современного финансового капитализма потребовало заключения сделок лицом к лицу; кофейня была естественным местом рождения этого процесса. Брокеры и дилеры работали в кофейнях, заполнявших переулок, наживаясь на новостях, слухах и сплетнях, которые текли через него.

Основой этого мира спекуляции была новая отрасль промышленности, которая помогла Лондону продвинуться дальше на пути к коммерческому гигантизму. Кофейня Эдварда Ллойда в первую очередь специализировалась на получении самых надежных новостей обо всем, связанном с морской торговлей; она привлекала моряков, капитанов и купцов, они встречались тут, общались и торговались. На возвышении стояла кафедра, с которой официант зачитывал последние новости. Затем то, что он прочитал, вывешивали на стене, и только после этого листок начинали широко продавать по городу. Посреди суматохи кофейни торговцы и шкиперы собирались, чтобы застраховать риски масштабных коммерческих предприятий. Кофейня Ллойда стала первым не только в Лондоне, но и во всем мире рынком страховых услуг; каждый день брокеры торговались по поводу гарантий, пытаясь добиться наилучших условий для клиентов.

Финансовая революция произошла за пределами главных общественных институтов, она оказалась естественной, компанейской и межличностной. Кофейня ничуть не напоминала агору, форум, рыночную площадь или даже римскую баню; она располагалась посредине между общественным и частым, она была продолжением дома хозяина, но ее могли посещать все. Кофейни, специализирующиеся на различных отраслях торговли, объединяли людей, которые в ином случае просто не встретились бы, позволяли им обмениваться информацией и устанавливать деловые связи. Функционируя в качестве рынков ценных бумаг, кредитных и страховых услуг, торговых площадок, аукционных домов, оптовых баз и новостных хабов, они также служили офисами и переговорными для формирующегося класса капиталистов. Другими словами, галактика лондонских кофеен обеспечивала динамическое, текучее, неформальное общественное пространство, подобного которому ранее не было.

Лондон конца XVII века был в той же степени научным центром, что и деловым. Основание Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе сделало науку предметом широких дискуссий. Движущей силой Общества стал человек, испытывавший болезненную тягу к кофейням. Дневники Роберта Гука говорят нам, что он посетил шестьдесят четыре разные лондонские кофейни между 1672 и 1680 годами, заглядывая как минимум в одну каждый день, иногда в три, а в одном случае даже в пять. Публичная природа науки конца XVII века делалась очевидной в тех же кофейнях. Подобные заведения становились сценами для «представлений», давали которые ученые-виртуозы. Формальные лекции Гука в Грешем-колледже посещались плохо, иногда вообще никто не приходил, а в более расслабленной и неформальной обстановке кофейни он мог рассчитывать на заинтересованную аудиторию[233].

Джеймс Ходжсон читал бесплатные лекции по ньютонианской математике и физике в «Морской кофейне», и там же он демонстрировал воздушные насосы, микроскопы, телескопы, призмы и другие аппараты, которых ранее за пределами Королевского общества никто не видел. Люди из Сити интересовались математикой и наукой, поскольку те обещали прогресс в навигации, что волновало сердца торговцев столь же сильно, как и страхователей в кофейне Ллойда. Культура кофеен позволяла теоретикам вступить в контакт с моряками, носителями практических сведений. Финансовая революция и научная революция встречались за чашкой кофе[234].

Точно так же любимыми местами для встреч могли похвастаться и другие виды деятельности, серьезной и не особенно. Одна кофейня предлагала уроки фехтования, другая – изучение французского языка. Отправляйтесь в кофейню Уилла в Ковент-Гарден, а потом к Баттону, и вы встретите всех значимых поэтов и писателей города. Отправляйтесь к Дюку, и окажетесь среди актеров и драматургов; в «Старой Бойне» можно попасть на тусовку художников. Модники и придворные собирались в заведении Уайта на Сент-Джеймс-стрит, продавцы книг и издатели – у Чайлда, что рядом с собором Святого Павла. «В кофейнях невольно общаются все разновидности людей, богатые сталкиваются с бедными как старые знакомые», – комментировал Джон Хафтон, член Королевского общества[235].

Упомянутый выше Пепис не особенно любил кофе, и ничего удивительного. Небольшое количество бобов варили в котле, получалась более слабая и менее вкусная версия того, что мы делаем сейчас. Но напиток сам по себе вовсе не был главным делом. «Я нахожу много удовольствия [в кофейнях], – говорил Пепис, – благодаря разнообразию компании, а также темам бесед». Кофейни играли важную роль в городах, они давали мотив и место для спонтанных встреч и для создания неформальных социальных связей. Лондон конца XVII века, где через край лились знания по поводу финансов, науки и искусства, наглядно показывает, как города могут максимизировать вероятность случайных встреч, незапланированных дискуссий и обмена идеями. Изобилие мест, где можно собраться компанией и поразвлечься, сделало города более динамичными, чем они были до того. Кофе творит свою магию не само по себе; кофейни с их ритуалами общения и социализации стали воплощением новой, формирующейся урбанистической культуры.

Долго бывший незначительным, отсталым городом, Лондон процветал в конце XVII века, а в XVIII веке стал величайшим глобальным метрополисом, похитив корону международной торговли у Амстердама. Население Лондона удваивалось каждый век: более 250 тысяч в начале XVII века и 500 тысяч – к его концу; еще через сто лет Лондон стал первым европейским городом, который перевалил за цифру в миллион… после Рима II века.

Стремительно увеличивалось не только население; доход на душу населения вырос как минимум на треть между 1650 и 1700 годами, в тот период, когда на сцене появились кофейни. У людей были деньги, чтобы тратить, и они тратили их не только в новомодных кофейнях, но на целый ряд потребительских товаров, на модные вещи и на литературу. Наиболее важно, что они щедро расходовали на развлечения[236].

Но с этим быстрым подъемом благосостояния явилось и постоянно грызущее беспокойство. Головокружительная экспансия Лондона, его новый, только что разбогатевший средний класс, его яркая потребительская культура, циклы подъема и упадка представляли серьезную угрозу для сложившейся социальной системы. Для некоторых кофейни были бастионом политических бесед и городской общительности; другие воспринимали их как воплощение ужаса современного мегаполиса – противоречивый хаос ничем не сдерживаемой болтовни, неразбериха, в которой без ограничений смешиваются разные классы, царство коммерции, покушающееся на традиционный авторитет церкви и государства.

Лондон был уничтожен пожаром 1666 года, и из пепла он восстал новым городом. Густонаселенный и невероятно богатый, он выглядел возрожденным Вавилоном, пугающим монстром, где обитают толпы людей, а уличное движение шумно и плотно. «Град Лондона – некий большой Лес Диких Зверей, – предупреждал моралист, – где большинство из нас странствует меж рискованных затей, и все мы с равной дикостью относимся друг другу, одинаково разрушаем друг друга»[237].

«Странные торопливость и нахальство», «деловитое секретничанье и вред» были сами по себе плохи. Но куда более тревожным выглядело то, каким образом обширный метрополис обезличивал людей, позволял им прятать свою идентичность так, что «злодеи, обманщики и самозванцы» кишмя кишели на его улицах[238].

Чепуха – таков был ответ. Город был машиной усовершенствования, а не устройством для порчи морали. В городе «мы полируем друг друга, стесываем наши углы и грубые стороны посредством дружеских столкновений», – писал герцог Шефтсбери в 1711 году. Позже в том же столетии шотландский философ Дэвид Хьюм утверждал, что мужчины и женщины, которые «набиваются в города», проходят через «повышение гуманности от привычки жить вместе, вкладываясь в удовольствия и развлекая друг друга»[239].

Разговоры, удовольствие и развлечение: досуг был главным фактором, который помог облагородить общество в современном метрополисе. Британская урбанистическая культура с конца XVII века во все большей степени начала определяться такими вещами, как «вежливость» и «воспитанность». Сотни книг о том, как себя вести, наводнили рынок, предлагая советы, как поступать на публике и в частной жизни. Традиционные представления о хороших манерах и куртуазном поведении исходили от королевского двора и больших сельских резиденций аристократии – именно там задавались стандарты манер и умения вести беседу. Но в эпоху кофеен воспитанность начала ассоциироваться с чем-то совершенно иным. Манеры, рожденные городской средой, взяли верх над пышной и жесткой придворной культурой доброго, но старого времени. Точно так же, как научные дискуссии, политические дебаты и деловая жизнь выбрались из замкнутых миров университетов, парламента и гильдий на открытые форумы вроде кофеен, культура поведения и искусство в качестве развлечения постепенно распространялись все шире и находили спрос у публики[240].

Вежливость и воспитанность были урбанистическими и определенно современными. Лондон предлагал мириады возможностей для общения, в результате которого люди становились более утонченными. И наоборот, воспитанность делала городскую жизнь легче, поскольку она обеспечивала социальную «смазку» при общении незнакомцев в насыщенной урбанистической среде. «Беседа создает эти благоугодные узы, которые привязывают нас друг к другу» – разъяснял трактат, именуемый «Вежливый джентльмен». Другой писатель декларировал, что истинная цель воспитанности – «создавать компанию и поддерживать беседу легким и приятным образом»[241].

Большой город – одно из чудес человеческого существования. Именно воспитанность мешает человеческому муравейнику деградировать в бесконечное насилие; писаный и неписаный коды поведения, которые управляют повседневными взаимодействиями между людьми. В любой момент на улице любого города можно наблюдать сложный, не контролируемый извне поведенческий балет, возникающий, когда люди совместно пользуются магазинами, улицами, офисами и средствами транспорта.

Стандарты приемлемого поведения со временем неизбежно изменяются. Конкурировали различные системы того, как необходимо взаимодействовать на публике людям разных рас, этничностей, полов, сексуальных предпочтений и идентичностей. Например, в барах Лос-Анджелеса минимальные нормы воспитанности для всех клиентов: «Не приемлемы ни при каких условиях: сексизм, расизм, дискриминация инвалидов, гомофобия, трансфобия; проявление любого из этих отвратительных качеств в нашем заведении приведет к тому, что мы попросим вас удалиться». Правительство Шанхая выпустило руководство «Как быть приятным шанхайцем» для Мировой выставки в 2010 году. Внутри была информация обо всем: о том, как одеваться, и о том, какие манеры приемлемы за столом.

Городской список из семи «не-делай-так», устанавливающий «цивилизационные стандарты и гражданские моральные нормы», был опубликован и распространен в 1995-м, когда Шанхай подвергался быстрой трансформации и в него приезжали миллионы иммигрантов, почти все из сельской местности. Считайте: не плюй, не мусори, не порти общественную собственность, не порти зеленые насаждения, не переходи улицу на красный свет, не кури в общественных местах, не ругайся неприличными словами.

Обновление 2017 года показывает, как за двадцать два года изменился город: исчезли упоминания плевков и вандализма (судя по всему, это все же усвоили), но появились запреты парковать машину «не там и не так», позволять домашним животным беспокоить соседей, пролезать куда-то без очереди, мешать другим громкими разговорами.

Для человека, делающего карьеру в быстро растущем Лондоне, было сущностно важно найти способ втереться в доверие у партнеров и вышестоящих. Если вы не вели себя так, как положено, то шансов на успех у вас просто не могло быть. Вежливость была частично реакцией на тревогу, вызванную головокружительным взлетом города, антидотом от страхов коммерциализованного города, свободной экономики, в которой ослабли все традиционные связи, державшие общество вместе. Если хорошие манеры более не определяются двором или церковью, как писали авторы вроде Эддисона и Стиле, тогда они будут рождены самим современным коммерческим обществом. Точно таким же образом королевский Лондон более не был центром искусства, литературы, театра и музыки; производство и потребление объектов культуры переехало в урбанистическую реальность. Единственным арбитром хорошего вкуса стал рынок.

И рынок реагировал удивительным образом. Он наложил на Лондон физический отпечаток, который вполне очевиден до нашего времени. Планировка растущего фешенебельного Вест-Энда, которую определяли застройщики, с его террасами симпатичных домов и площадей с зелеными садиками, – все это было манифестом тогдашней вежливости. Витиеватые украшения прежней эпохи сошли со сцены; их место заняла утонченность классицизма. Единообразие и сдержанность доминирующего палладианского неоклассицизма отражали самообладание и простоту индивидуальной вежливости. Один современный архитектор назвал градостроительство георгианской эпохи «театром вежливого мира»: серия взаимосвязанных площадей, улиц, парков, кофеен, клубов, театров, музеев, церквей и променадов складывалась в единое «вежливое» общественное пространство, поощряющее общение и смешение[242].

И вот мы в современном городе, управляемом не устаревшими авторитетами, но рыночными силами, и построенном вокруг досуга, моды и вкусов населяющих его людей. Новый вид мегаполиса, в один миг узнаваемый и по сей день: с ресторанами, кафе, барами, музеями, галереями, ночными клубами, театрами, торговыми центрами, спортивными аренами и настоящим «шведским столом» возможных занятий, которые существуют, чтобы развлекать нас. Все это, собственно, и дает городу его raison d’être[243]. Но подобная урбанистическая реальность, выстроенная вокруг меняющихся вкусов и немалых доходов его жителей, совершенно недавнее явление на исторической шкале. Она появилась на сцене в ту эпоху, когда Лондон из отсталого городка превращался в глобальный метрополис.

Радикальная культура кофеен 1660-х послужила предвестником этого изменения городов. Но кофейня была только одним из многих видов новых коммерческих предприятий, которые обслуживали растущую потребность в общении и социализации. Парк развлечений Воксхолл-Гарденс открылся на южном берегу Темзы в те же 1660-е. В 1729-м он перешел под управление Джонатана Тайерса, импресарио и застройщика. Тайерс перестроил парк под вкусы публики того времени, создал тщательно продуманную обстановку для приятного времяпрепровождения и неформального публичного взаимодействия.

Он превратил то, что было лесочком с таверной в центре, в тематический парк XVIII века. Гости, прибывавшие на лодке, входили в Воксхолл-Гарденс и шагали по усыпанным гравием дорожкам, освещенным сотнями ламп, что свисали с деревьев. Система дорожек, проложенных в виде решетки, поощряла случайные встречи и общение. Гуляющие могли наслаждаться картинами, размещенными в стеклянных витринах, а также музыкой, которую играл оркестр на восьмиугольной сцене посреди зарослей. Состоятельные гости могли присесть в одной из наполовину открытых лож или в полукруглых колоннадах, что располагались вдоль главных променадов. Тут устраивались аристократы и высший свет, ели на публике, смотрели на других и ловили на себе любопытные взгляды, ощущая тем самым собственную избранность. Сама идея того, что можно есть на публике, об этом нужно напомнить, была тогда новой и шокирующей. Аристократы, сидевшие за столиками и болтавшие под музыку, являлись такой же частью шоу, как и все остальное, что задумал Тайерс. Это была одна из сторон Лондона XVIII века в миниатюре: люди разных классов испытывают один и тот же опыт, но их разделяют невидимые барьеры статуса.

Те, у кого не хватало денег на элитные места, перекусывали на природе, под деревьями были предусмотрены столы для пикника. В плохую погоду оркестр играл в большой ротонде, освещал которую один из самых больших канделябров страны, а гости могли поесть в экзотической Турецкой палатке.

Повсюду по парку были разбросаны павильоны, статуи, стилизованные руины и триумфальные арки. Край парка скрывали искусно размещенные trompe l’oeil, рисунки, которые создавали иллюзию, что сельская местность тянется дальше, до горизонта.

Каждый сезон Тайерсу приходилось добавлять что-то к его зачарованным садам, чтобы обеспечивать новизну, чтобы спектакль не приедался. Лондонский дебют Моцарта состоялся именно в Воксхолле, и он был одним из многих известных музыкантов тех дней, кто играл тут. Еще парк был настоящей выставкой современного искусства, публичной художественной галереей эпохи, когда галерей еще не существовало. Освещение, музыка, картины, здания, фейерверки, элегантный ландшафт и толпы людей – все это оказывало сильнейшее воздействие. Генри Филдинг писал: «Должен открыто признать, я обнаружил, что моя душа целиком, какова она есть, растворилась в удовольствии… беседы, в то время как вокруг звучала рапсодия веселья и чуда… я едва способен поверить, что подобная волшебная сцена была реальной»[244].

Воксхолл-Гарденс отметил момент возникновения индустрии массовых развлечений. Это был ночной клуб Лондона, в котором, если верить немецкому туристу, встречались «развлечения, не имеющие себе равных, как я слышал, по всей Европе». Обычный вечер означал 2000 визитеров, но часто их было много больше, иногда 7000 человек, громко требовавших еды. В вечер дебютного представления «Музыки для королевского фейерверка» Генделя (1749) в парк набилось 12 тысяч человек. К концу века в вечер выходного дня через ворота Воксхолла могли пройти 16 тысяч человек, заплатив приемлемую входную плату в один шиллинг[245].

Парки развлечений и кофейни находились в числе тех аттракционов, которые притягивали людей в ядовитые метрополисы. Имевшие богатства, нажитые на земле, желали их потратить в столице, в новых, только что появившихся центрах отдыха и потребления. В начале века в Лондоне было только два театра, Королевский театр на Друри-лейн и театр «Линкольн-Инн», оба работали согласно королевскому патенту. Однако с 1720-х начало открываться все больше заведений такого типа; они обслуживали растущую жажду развлечений, и среди них оказался большой театр в Ковент-Гарден. Оформление спектаклей становилось все более продуманным и технически сложным, чтобы удивлять и привлекать толпу. Новые театры строили в той манере, которая нам хорошо известна сегодня, с ложами, оркестровой ямой и галеркой, с многочисленными лампами для освещения сцены.

К концу века каждый вечер Ковент-Гарден посещали 3000 человек, а всего в лондонских театрах было 29 500 посадочных мест. Театры чуть более скромные, чем Ковент-Гарден, такие как Сэдлерс-Уэллс, Адельфи или Королевский в башне Гамлета, в среднем вмещали по 1800 зрителей. Французский турист описывал, как лондонцы из низших классов – моряки, слуги, «мелкие торговцы», их жены и подружки – «получали удовольствие» на галерках Ковент-Гардена. Сидя наверху, словно «боги», они и вели себя как боги, «меча вниз гром и молнии равно как на актеров, так и чистую публику, гром и молнии в виде яблочных огрызков и апельсиновой кожуры». Разглядывание аристократов в ложах, особенно придворных и дам высшего света, само по себе считалось развлечением; стоящие высоко на социальной лестнице были доступны для освистания и грубых шуток точно так же, как и актеры на сцене. Именно в театрах аристократы ссорились, унижали друг друга и интриговали под аккомпанемент пьес; тут рождались сплетни и слухи[246].

Лондонцам театры нравились, поскольку внутри сталкивались люди из всех классов, от слуг и матросов до дельцов из Сити, адвокатов, плутократов и аристократов. Подобное смешение и цена за вход всего в шиллинг, а также удовольствие, частично растущее «из цели забыть хотя бы на время о социальном разделении», обеспечивали этому виду развлечений высокую популярность. Театр был местом, где можно было почувствовать – да, тут собрался весь миллионный город. В театрах ощущалась власть толпы, и горе тому, кто осмеливался встать на ее пути. Лондонские лакеи устроили бунт в 1737-м, когда была сделана попытка запретить прислуге доступ на галерку театра на Друри-лейн. Ковент-Гарден пережил шестьдесят семь ночей непрерывных протестов в 1809-м, когда он поднял цены на билеты. Никто не хотел оказаться выброшенным из яростно бьющегося сердца Лондона.

Книга 1728 года, предположительно написанная А. Примкоком, под названием The Touchstone[247], перечисляет «правящие в городе разновидности увеселений». Своеобразный тур по «новым коммерческим развлечениям» Лондона, который предлагает Примкок, затрагивает все первейшие виды досуга большого города, музыкальные и танцевальные мероприятия, театры, оперы, клубы и маскарады. Но затрагивая «высокую» культуру, он упоминает и целый ряд других забав: кукольные представления, плясуны на канате, жонглеры, акробаты, уличные фарсы, бродячие музыканты, собачьи и петушиные бои и сады с медведями. Имелись музеи восковых фигур, шоу уродов, фокусники, бродячие зверинцы, ярмарки, выставки разных диковинок, театры Панча и Джуди, уличные певцы. Тротуары населяли многочисленные продавцы баллад, они продавали свои тексты и пели их, многие баллады были откровенно непристойными. С 1730-х матчи по крикету стали собирать в районе Артиллери-Граунд 10-тысячные толпы готовых платить зрителей; с этого времени начинается история массового коммерческого спорта. Амфитеатр Астли в Ламбете был очень прибыльным цирком, который специализировался на конных трюках и представлениях. В своем журнале The Female Spectator Элиза Хейвуд бичевала «наших современных продавцов развлечений», тех предпринимателей, которые изменили город, выстроив его вокруг увеселений[248].

Дикие выходки в театре, медвежья травля, петушиные и собачьи бои: это был вовсе не вежливый, благовоспитанный город, что бы по этому поводу ни говорили сами люди. Лондон, становившийся величайшим метрополисом мира, привлек тысячи работников, чтобы строить красивые новые площади, обслуживать растущий класс бездельников, трудиться в доках и делать всю остальную грязную работу для этого коммерческого левиафана. Муравейник гниющих средневековых зданий, что теснились в районе Сент-Джайлс-ин-де-Филдс, выглядел ужасающей коллекцией общежитий для только что приехавших мигрантов. «Лежбище Святого Джайлса», как называли это место, было населено бедными ирландскими рабочими: строителями, каменщиками, лодочниками, носильщиками портшезов, угольщиками и уличными торговцами, благодаря мускулам которых город функционировал.

Этот небольшой, грязный, ветхий, полный насилия район был чуть ли не худшими трущобами в истории. Одно из его обветшалых зданий вошло в историю как Крысиный замок. Прилегающие поля служили площадками для кулачных боев и стравливания собак. Подобно трущобам в городах вроде современного Мумбаи, Сент-Джайлс был неизбежным признаком метрополиса, население которого растет быстрее, чем объемы доступного жилья. Имелись многочисленные меблированные комнаты, где в тесноте обитали сотни пришельцев, привлеченных в столицу обещанием работы. «Лежбище Святого Джайлса» было закрытым урбанистическим сообществом внутри города, местом, куда чужаки не рисковали соваться. Но при этом Сент-Джайлс находился на расстоянии броска камня от одного из новейших и фешенебельных районов Лондона, Блумсбери, с его аристократическими площадями, большими особняками и Британским музеем (основан в 1753-м).

Части Сити, обращенные в пепел Большим пожаром 1666 года, отстроили заново в кирпиче и камне, улицы сделали шире, дома красивее, не забыли и о больших общественных зданиях вроде собора Святого Павла, тех пятидесяти церквей, которые возвел Кристофер Рен, Английского банка и Мансион-Хауз. Но в новом роскошном городе встречались улицы и переулки, избежавшие огня, – напоминание о прежнем Лондоне: деревянные домишки, узкие проходы и вонючие, темные закоулки. Внешние окраины районов вроде Фэррингдона и Клеркенвелла были типичными трущобами самого богатого города на земле, с их питейными заведениями, похожими на тоннели улочками и «грубыми играми» обитателей. До 1750-х Хокли-ин-де-Хоул, часть Клеркенвелла, являлось местом, где проводили бои без правил, кулачные поединки, травили медведей и выводили лютых бойцовых собак.

Лондон XVIII века был шумным, переполненным городом, в нем происходили войны между бандами, ограбления, а мелким преступлениям и вовсе не было счета. Но это был также город, который много работал. Почти каждый визитер отмечал нескончаемое давление толпы, плотное уличное движение и суматошный уличный шум, который бил по ушам, едва гости оказывались в мегаполисе. Портшезы, наемные экипажи, телеги, поющие торговцы уличной едой и продавцы баллад вносили свой вклад в какофонию.

Открытое пространство на площади Сент-Джеймс, на которой двадцать из двадцати трех домов принадлежали аристократам, напоминало «общественную свалку навоза»: кучи мусора, пепла, требухи и даже собачьи трупы. Лондон был местом, где вежливость сосуществовала с въевшейся грязью, как физической, так и моральной. Обитатели рабочего Сохо конфликтовали с представителями верхних классов из Мэйфейр.

Топография Лондона делала почти невозможным для «воспитанного» человека изолировать себя от городской реальности. Город был велик по стандартам того времени, но требовался всего один час, чтобы пересечь его с севера на юг, и, возможно, три – с востока на запад. На протяжении XVIII века главные торговые улицы, такие как Стрэнд, Флит-стрит, Чипсайд и Корнхилл, располагались в Сити, и это значило, что модникам из Вест-Энда приходилось двигаться через самые разные районы, чтобы сделать покупки. К удивлению иностранцев, королевские парки были открыты для всех: гуляющие представители элиты сталкивались с лондонцами всех сортов.

Чужаков изумляло то, как Лондону удавалось выравнивать социальные различия, по крайней мере в публичных местах. Немецкий турист заметил, что никакой министр или аристократ не мог рассчитывать на то, что бедняки станут уступать ему путь на улице: «Они ежедневно ходят пешком по самым людным и посещаемым улицам Лондона, где их пихают, толкают локтями и обрызгивают грязью; они же даже не жалуются»[249].

В свете эгалитарных ожиданий урбанистической жизни аристократия и джентри Лондона начали одеваться, как все на улицах, избегать слишком красивых и богатых нарядов. «В прежние времена, – писали в 1780-х, – джентльмена легко можно было различить во множестве благодаря его платью. Но в настоящее время все внешние проявления ранга человеческого уничтожены». Мечи и шпаги уступили место тростям и зонтикам. К концу столетия мужская мода стала менее пышной: богатые носили мрачную, скромную одежду, которая не выделялась. С этого началось доминирование того урбанистического облачения, что станет обычным в следующие века: костюмы и галстуки[250].

Запутанная мозаика из совершенно разных типов людей и районов, где бедность и отчаяние жили буквально щека к щеке с изобилием и роскошью, Лондон был лихорадочной мешаниной. Но если «воспитанность» не завоевала этот грубый и активный город, то внешняя корректность была очевидной повсюду. Восемнадцатое столетие стало золотым веком для урбанистической коммуникабельности.

Кофе не смог отучить лондонцев от употребления алкоголя, который оставался главной опорой городского общения. В 1737 году столица империи, по подсчетам того времени, могла предъявить 531 кофейню, и это по сравнению с 207 постоялыми дворами, где наливали спиртное, 447 тавернами и 5975 пивными. Это означает, что одно лицензированное питейное заведение приходилось на 13,4 частного дома. Необходимо отметить, что не включены еще 7000 заведений, где между 1720-ми и 1750-ми годами торговали джином. Подобно кофейням, лондонские пабы были местом веселья, общения и чтения газет; они служили биржами труда для лондонцев всех сортов, от купцов и ремесленников до рабочих.

Одна из главных функций питейных заведений состояла в том, что они давали приют клубам – те обычно размещались в задних комнатах.

Начало XVII века было эпохой расцвета клубов, в которых люди разных занятий могли встречаться и серьезно выпивать. Существовали Пукательный клуб, Уродский клуб, Малышовый клуб (для мужчин ниже пяти футов), Высокий клуб, Сражающийся клуб, Жирдяйский клуб, Клуб одноглазых мужчин, клубы для горожан с длинными носами и так далее. Имелись клубы для литературных эрудитов, любителей науки, политические и философские. Для менее состоятельных возникали пунш-клубы (выпей столько, сколько сможешь, за шиллинг) и клубы пения. Ученики всех сортов и молодые женщины встречались в клубах «Петушок и Курочка», там они танцевали и находили себе пару. Знаменитое общество спорщиков собиралось у «Робин Гуда», прямо рядом со Стрэндом, привлекая «каменщиков, плотников, кузнецов и других», и каждому отводилось пять минут, чтобы высказаться. Создавались ассоциации людей, мыслящих схожим образом, друзей, профессионалов одной сферы, соседей, спортивные и занимавшиеся делами милосердия. В городе мигрантов клубы выходцев, скажем, из Шотландии или Стаффордшира обеспечивали готовую среду, способную смягчить одиночество, неизбежное для новичка в метрополисе. Назовите что угодно, и наверняка в Лондоне был клуб, имеющий отношение к этой вещи или явлению.

Развлекались в первую очередь на публике, в грубой, пошлой культуре, где доминировали мужчины и выпивка. Джозеф Брэсбридж, ювелир, чья мастерская находилась на Флит-стрит, со стыдом вспоминал, что в молодости, только начиная карьеру, он был решительно настроен оставаться «веселым парнем», а это означало пить до рассвета в клубе при таверне «Глобус» в компании товарищей: хирурга, печатника, парламентского репортера, клерка из казначейства и смотрителя Ньюгейтской тюрьмы. Это не были люди низкого звания по всем стандартам; один из них в конечном счете стал лорд-мэром.

Брэсбридж описывал город, в котором смешивались низменные и высокие удовольствия. Возьмем Воксхолл-Гарденс, по всей видимости – воплощение элегантности. Стремясь привлечь солидную публику, Джонатан Тайерс осветил все проходы… все, кроме одного, Темной аллеи. И так называемые уважаемые люди появлялись оттуда, застегивая ширинку после встречи с проституткой. Тайерс был деловым человеком, и он лучше других знал, что при всех претензиях воспитанности секс продается, и продается он и в «приличных» внешне местах. Театры, маскарады и общественные парки просто кишели проститутками и шлюхами.

Зажатый между смакованием «элегантных наслаждений» благовоспитанного высшего общества и стремлением к иному, более грубому миру несдерживаемого веселья и «романтических приключений», Джеймс Босуэлл был не единственным, кто чувствовал, что этот метрополис создает невероятное напряжение в его желаниях. Лондон был «местом удовольствия», но точнее, с его многочисленными проститутками и актрисами, просто излучавшими искушение, он был местом мужского сексуального удовольствия. Проституция была заметна всюду, но в особенности она концентрировалась вокруг Ковент-Гардена, Стрэнда и Линкольнс-инн-Филдс. Спрос на продажный секс был невероятный, и естественно, что он удовлетворялся. Первая гравюра Уильяма Хогарта из серии «Карьера проститутки» показывает наивную провинциальную девушку, Молл Хэкэбаут, только что с экипажа, надеющуюся на карьеру швеи в Лондоне. Внешность девушки притягивает внимание знаменитой сводни Матушки Нидэм, и та соблазняет девушку легкими деньгами и красивой одеждой куртизанки высшего класса. Дальнейшие изображения показывают, что барышня процветает, купается в роскоши, продавая себя, а потом становится обычной проституткой и умирает от сифилиса в возрасте двадцати трех лет. Роман Даниэля Дефо «Молль Фландерс» показывает, как женщина выживает в жестоком мужском городе, меняя секс на деньги, либо в браке, либо в качестве проститутки.

Количество продажных женщин в Лондоне всегда преувеличивали: например, цифра в 50 тысяч для конца XVIII века включает женщин, которые вовсе не были работницами секс-индустрии, то есть десятки тысяч незамужних дам, просто живших с мужчинами. Но очевидное присутствие проституции создавало картину настоящей эпидемии, того, что легкая доступность секса определяет мужское поведение в обществе.

В романах XVIII века Лондон снова и снова описывается как место сексуальной опасности для женщин. В душераздирающем эпизоде книги Фанни Берни «Эвелина» (1778) главную героиню практически насилует в Воксхолл-Гарденс группа пьяных мужчин. Женщины без сопровождения, шагающие по улицам, рассматривались как жертвы в мужской игре. Это была неизбежная реальность Лондона и других больших городов задолго до ХХ века. Социальные возможности, допустимые для мужчины, являлись запретными для женщины. Дама высшего или среднего класса рисковала потерять репутацию, если ее видели в одиночестве на улицах города. Там, где лошади служили главным средством передвижения, улицы были завалены навозом, они были шумными, их заполняла толпа. Женщина в такой обстановке, особенно вечером, не могла чувствовать себя в безопасности от нежелательных сексуальных домогательств и еще худших вещей.

Но представление о том, что женщины удалились из общественных мест в частную, заперлись в домах, не совсем корректно. Иностранные туристы замечали необычную свободу, которой пользовались состоятельные дамы Лондона по сравнению с другими городами Европы. Изменения, которые произошли в урбанистической среде XVIII века благодаря тому, что она оказалась перестроена вокруг досуга, обеспечили представительницам среднего и высшего класса возможность участия в социальных ритуалах без потери статуса и уважения. Если путешественники находили, что Лондон грязен, то изобилие магазинов их просто восхищало: «Шторы, канцелярские товары, сладости, пирожные, ювелирные изделия, меха, книги, фрукты, фарфоровая посуда, одежда – один магазин рядом с другим, без перерыва, магазин в каждом доме, улица за улицей и миля за милей; все товары красивы и изящно разложены». Главные торговые артерии начала XVIII века были дополнены Ковент-Гарден, Риджент-стрит и Оксфорд-стрит в начале девятнадцатого. За большими полукруглыми окнами торговцы искусно размещали всякие роскошные штуки, освещая их по вечерам. Такие магазины были безопасны, они притягивали женщин, которые отправлялись за покупками группами, и шопинг был непременной частью дневных дел[251]. В своем романе «Эвелина» Берни отмечает «развлекательный» аспект шопинга, церемонию, которая сопровождает его, и социальную функцию этой церемонии: «У шляпников те леди, которых мы встретили, были так тщательно наряжены, что я скорее подумала бы, что они наносят визит, а не идут за покупками». Театры, парки, опера, общества милосердия, выставки, балы и магазины – все это обеспечивало женской элите возможность участвовать в публичной жизни растущего метрополиса.

Но всюду, от уличной торговки до собственника большого бизнеса, женщинам приходилось буквально выгрызать карьеру в экономике с очевидным гендерным перекосом; часто они находили работу – как это происходит до сих пор в новых мегаполисах – в неформальной экономике, а вовсе не в сфере торговли или финансов. Сети информационного обмена и общения в кофейнях, пабах и клубах, где создавались важные деловые связи, были исключительно мужскими. Женщинам приходилось оперировать в другой части экономики; они были теми, кто кормил, одевал, мыл, создавал уют в доме, обучал и развлекал метрополис. Уличной торговлей большей частью занимались женщины; они управляли кофейнями, питейными заведениями и постоялыми дворами; они готовили, убирались и стирали белье. Большинство школ, в которых дети Лондона получали начальное образование, были созданы женщинами. Обширная индустрия изготовления одежды почти целиком находилась под контролем деловых дам, как и значительный кусок розничной торговли. Многие женщины делали деньги, управляя меблированными комнатами для тысяч мужчин, женщин и семей, которые снимали в городе жилье. Бум популярных развлечений открыл новые возможности – актрисы, певицы, импресарио, музыканта. Тереза Корнелис приехала в Лондон из Венеции в юном возрасте, в 1720-х. В 1760-х, после карьеры в опере, она стала невероятно богатой и знаменитой как организатор экстравагантных балов-маскарадов на площади Сохо.

В этом аспекте урбанистической жизни, как и во многих других, Лондон демонстрирует самые большие, подчеркнутые образцы того, как в XVIII веке менялись города в Европе и Америке. Сдвиг от королевского двора к метрополису впервые стал очевиден в кофейнях второй половины XVII века. Эти заведения помогли создать городскую среду для общения, которая стала очень важной в следующем столетии, то место, где граждане-потребители придавали форму культуре и моде, где досуг и шопинг стали основными видами городского опыта. Театры и оперы, кафе и рестораны, музеи и галереи, все эти объекты вышли на первый план, сделались частью современных мегаполисов.

«Пойдем быстренько в кафе, чтобы я могла зафиксировать мои впечатления, пока они свежие», – так сказала американская художница Дженис Бяла своему любовнику Форду Мэдоксу Форду в 1935 году, после того как она увидела особенно впечатляющий пейзаж в Лондоне и захотела немедленно зарисовать его. Когда Форд ответил, что в Лондоне нет кафе, она пришла в ужас: «Но если в Лондоне нет кафе для художников, то как в этом городе ожидают получить картины?.. Или письма? Или цивилизацию? Вообще что угодно?»[252].

В то время как аристократы Италии, Германии, Испании и Франции (и американские «утонченные люди») наслаждались оживленными кафе на тротуарах собственных городов, Лондон – некогда открывший врата, через которые в Западную Европу явился урбанистический феномен кофеен, – не мог похвастаться ничем подобным. Что же произошло?[253]

Изменения начались очень давно. Например, Шоколадный дом Уайта стал эксклюзивным Клубом Уайта в 1736-м. Кофейня Джонатана в Сити, где любой мог стать торговцем акциями, всего лишь купив чашку кофе, стала неудобной для брокеров-профи. В 1761-м они платили собственнику 1500 фунтов в год, чтобы иметь право на эксклюзивное использование кофейни три часа каждый день. После судебного процесса лорд главный судья установил, что кофейня – свободный и открытый рынок, и выступил против брокеров. В ответ они построили заведение для себя, «кофе-и-бизнес» в одном флаконе, «Новый Джонатан» на Свитингс-Элли. Вскоре его переименовали в Лондонскую фондовую биржу, вход куда был дозволен только тем, кто платил шесть пенсов в день. В 1801-м все, кроме членов клуба, покупавших годовую подписку, были исключены[254]. Параллельно завсегдатаи кофейни Ллойда сначала переехали в собственное заведение, а потом, в 1773-м, заняли верхний этаж Королевской биржи.

Неформальная атмосфера кофейни сдалась перед куда жестче управляемыми и регулируемыми финансовыми рынками. Но кое-какие следы старого времени остались. Пусть даже и размещенная в башне из нержавеющей стали Ричарда Роджерса, лондонская контора «Ллойд», крупнейший страховщик мира, продолжает иногда вести бизнес лицом к лицу, родившийся в те времена, когда страховой полис выписывали в суматохе кофейни. Клерки по-прежнему восседают на высоких стульях и носят архаичные фраки.

Бизнес и торговля переехали из общественных пространств в специально отведенные места, куда доступ остался только для избранных, в конторы и позже – офисы. И во многих других направлениях компанейское общение, свойственное XVIII веку, уступило место более эксклюзивным формам общения. Как заметил наблюдательный Генри Джеймс, отсутствие уличных кафе в Лондоне 1880-х было ярким признаком общества с жесткой классовой системой. Джентльмены пили кофе; но они делали это в комфортабельной, уединенной атмосфере клубов. Бедные хлебали черное пойло у ларьков, заворачивая к ним по пути на работу.

По мере того как время шло и Лондон расширялся, вмещая уже шесть миллионов жителей, тяга к просторному дому с садом вынуждала все большее число представителей среднего класса уезжать из центра. В то время как буржуазные парижане и обитатели других больших городов Европы владели апартаментами в центре, их коллеги в Лондоне были жителями пригородов. Континентальные кафе стали частью социальной жизни компактных городов. На протяжении XIX века Лондон снова перестроился, на этот раз вокруг современного транспорта. Железные дороги, конки, трамваи и метро позволили людям жить дальше от центра. Развитие пригородов помогло убить веселый город, столь привлекательный в XVIII веке, когда его можно было обойти пешком, а население не превышало миллиона.

Кончина кофейни последовала за упадком общинной жизни, за появлением тенденции к эксклюзивности в науке, бизнесе и искусстве, за сдвигом от общественной открытости к сегментации, субурбанизации и формализации. Когда кофейня исчезла, Лондон как раз занимал место не знающей конкурентов мировой силы, переживал триумф в качестве коммерческого метрополиса. У него был, если верить тому же Генри Джеймсу, «невероятно коммерческий характер». Не для этой имперской столицы, сосредоточенной на деле, постоянно осознающей классовые различия, были фривольность и дружелюбие парижских кафе. Старое время ушло.

«Манчестер – это дымоход мира, – писал генерал Чарльз Нэпьер в 1839 году. – Богатые шельмецы, бедные негодяи, пьяные оборванцы и проститутки создают мораль; сажа превращается в грязь благодаря дождю; единственный вид – многочисленные трубы: что за место, настоящий вход в ад!»[255].

В Манчестере 1840-х более 500 труб выбрасывали густые облака угольного дыма, служа свидетельством новых технологий и массового производства. Алекс де Токвиль в ужасе изумлялся «огромным дворцам промышленности» Манчестера, его «реву топок, свисту пара». Подобного города на Земле никто и никогда ранее не видел. Каждый день город трепал звук тысяч механических ткацких станков, от которого тряслись здания. Шведская писательница Фредрика Бремер запечатлела беспокойную мощь этого индустриального урбанистического Франкенштейна и то, какое воздействие он оказывал на органы чувств: «Манчестер предстал моим глазам как исполинский паук, расположившийся посреди фабрик, городков, пригородов и деревень, в которых каждый, по всей видимости, прял – прял одежду для людей всего мира. Там воссела она, Королева Пауков, окруженная массой уродливых домов и фабрик, закрытая густыми облаками дождя, не так уж отличными от паутины. И это было темное, подавляющее дух зрелище»[256].

Бремер также посетила Чикаго. Американский колосс, писала она, был «одним из самых жалких и уродливых городов» мира. Он не заслуживал титула «Королева Озера», заметила писательница с горечью, поскольку «сидя тут, на берегу озера в жалком дезабилье, город напоминает скорее торговку, чем королеву»[257].

Как и в Манчестере, ландшафт Чикаго с лентами железных дорог, исходящими от города, паутиной телеграфных линий, монументальными элеваторами и горами пиломатериалов, шумными складами, сталелитейными заводами и натыканными повсюду фабричными трубами был настоящим манифестом индустриализма XIX века. Гости замечали, что Чикаго с его «глубоким и гулким ревом локомотивов и пронзительным визгом пароходов», что смешиваются с «грохотом заводов и хрюканьем тысяч свиней, которых вот-вот убьют, а также гвалтом неисчислимых толп», звучит не так, как любой другой город. Некоторые ощущали, что мощь Чикаго пульсирует «разнузданным насилием». Визитер из Франции почувствовал, что вонь Чикаго «схватила его за горло, едва он прибыл»[258].

Размер, быстрый рост населения и атака на органы чувств были одним делом. Гораздо более ошеломительным выглядело то, что эти новые города делали с человечностью. Манчестер – «Хлопкополис» – располагался в центре глобальной текстильной промышленности, с него началась история всемирной индустриализации. Глядя на фабрики этого города, можно было предвидеть будущее человечества: «Тут человечество достигает самого полного развития, и вершин жестокости тоже, – писал де Токвиль, – здесь цивилизация творит свои чудеса, но цивилизованный человек превращается почти что в дикаря»[259].

На одном берегу Атлантики, на американском юге, рабов использовали, чтобы выращивать, собирать и паковать хлопок; на другом рабочая сила, исчисляемая сотнями тысяч, принуждалась к тому, чтобы превратить его в ткань. Это были наемные работники, зависящие от фабричной системы. Женщины и дети были предпочтительнее, поскольку им можно меньше платить, их легче запугивать; об этом нам говорит опрос девушки, нанявшейся на фабрику в возрасте шести лет.

В 2006 году ВВС в одном из репортажей рассказала о таинственной новой болезни. Каждый год примерно дюжину японских туристов приходится эвакуировать из Парижа. Отравленные романтическим, идеализированным городским ландшафтом, каким он предстает в кино и литературе, они сталкиваются с реальностью: забитые людьми бульвары, грязное метро, равнодушие парижан и грубость официантов. Результатом становится шок и отправка домой с диагнозом «психиатрический надлом». Японское посольство даже открыло круглосуточную горячую линию для страдающих от «парижского синдрома» соотечественников[298].

Я был готов посмеяться над этим синдромом как над очередным городским мифом, пока не прочитал о том, что Зигмунд Фрейд пережил подобный ментальный кризис. «Париж много лет был целью моих стремлений, – писал он в 1885-м, – и блаженство, которое я испытал, впервые поставив ногу на его тротуары, я принял как знак того, что все прочие мои желания будут исполнены». Но душевный подъем быстро закончился; первый день Фрейд только и мог, что бороться с подступающими прямо на улице слезами, настолько разочарованным и одиноким он себя чувствовал. Толпы были ужасающие, парижане – высокомерными и недоступными. Фрейд страдал от параноидального бреда, он постоянно проверял занавески вокруг кровати в отеле, пытаясь найти следы мышьяка[299].

Сегодня почти 18 миллионов человек из-за рубежа совершают паломничество в Париж, каждый год принося в его экономику 17 миллиардов долларов и обеспечивая занятость для 18 % населения. Только Бангкок (21 миллион) и Лондон (20 миллионов) могут похвастаться бо́льшим количеством иностранных визитеров. В любой отдельный момент на бульварах прогуливаются примерно 50 тысяч туристов, и все они – часть движения, имеющего давнюю историю. Даже до появления массового туризма в 1860-х Париж посещали около ста тысяч гостей из-за границы. В оперетте Жака Оффенбаха «Парижская жизнь» хор, состоящий из туристов, поет: «Мы собираемся вторгнуться в независимый город, захватить это прибежище удовольствия».

Американка Эмма Уиллард приехала в Париж на дилижансе ноябрьским вечером 1830-го, и накануне она не могла спать из-за возбуждения. Когда ей сказали, что они прибыли, Эмма «напрасно озиралась… в поисках впечатляющих объектов, которые я себе представляла». Первый парижский опыт для нее оказался связан с сотрудником таможни, долго искавшим ее чемодан. «Вокруг были грязь и беспорядок, мы устали, и некуда было даже сесть, а чужие глаза таращились на нас». Закопченные улицы выглядели «чем угодно, но вовсе не элегантным Парижем из моего воображения»[300].

В XIX веке великий собор Парижской Богоматери делил остров Иль-де-ла-Сите с примерно 15 тысячами бедных рабочих, живших в гнусной нищете старых домов. Почти везде в метрополисе люди жили очень и очень скученно, используя всякое пригодное пространство. Улицы и переулки Парижа, темные и вонючие, напоминали «извилистые каналы, прогрызенные насекомыми в кусочке фрукта». Переполненный, с плохими санитарными условиями, город подвергался серьезным ударам холеры; в 1832-м 20 тысяч жителей из 831-й погибли от этой болезни. Париж начала XIX века представлял собой «примитивный город во всей своей первородной грязи… Средневековье в состоянии агонии»[301].

И только гуляя по Рю де Тиволи, саду Тюильри, Итальянскому бульвару и площади Революции, туристы обнаруживали, что посреди уродливого, перенаселенного, ветхого средневекового города существует «новый, ультрацивилизованный мир» урбанистической жизни, который нельзя увидеть более нигде на планете. Само собой, существовала крупнейшая коллекция искусства в Лувре, ее дополняли галереи Люксембургского дворца, Версаля и Сен-Клу. Мода, магазины и кулинария не знали равных. Бальзак писал, что «великая поэма витрин протягивает свои разноцветные строфы от церкви Марии Магдалены до Сен-Дени».

Истинная слава Парижа крылась не в его физическом облике, но в том, как его использовали жители; театральность улиц – «городской ландшафт, выстроенный из чистейшей жизни» – делала его самым соблазнительным городом на планете, настоящим святым Граалем для туристов. Анонимный житель Парижа родом из Англии писал, что даже прогулки по городу взбадривали: «Это отражение жизни и движения, что окружает нас… общей интенсивности жизни… Парижу нет равных»[302].

Антидот к «парижскому синдрому» состоял в том, чтобы погрузиться во всеобщее представление, стать ценителем городской драмы. Как заметил побывавший в городе американец, бульвар «определенно лучшее место в мире, чтобы развлечься… Вам нужно всего лишь нацепить шляпу и пройтись по улице, чтобы найти развлечение». Париж, отмечал он, «постоянно в движении… никогда не отдыхает»; это «чудовищное чудо, ошеломляющая окрошка движений, машин и идей, город тысяч всяческих романтических историй… беспокойная королева городов»[303].

Парижане отдыхали на публике, в кафе, садах и парках, на танцах, концертах на открытом воздухе, в театрах и магазинах. Напряженное уличное движение, около 300 торговых пассажей. Как очень четко подметил в романах Бальзак, Париж был городом постоянного, нестройного движения. Первая половина XIX века видела расцвет литературы, написанной исследователями города, которые схватывали виды, звуки, контрасты и разнообразие Парижа. Их тексты напоминают путеводители, написанные не для туристов, а для жителей города, открывающие тайны сокрытого города, чтобы их можно было понять или испугаться. Париж сам по себе стал персонажем книги, сложным живым организмом, который необходимо проанализировать и объяснить.

Парижане придумали специальные обозначения для наблюдателей за городской жизнью. Имелся термин badaud, «зевака», который бродит среди толпы, получая удовольствие от разворачивающегося вокруг театра повседневной жизни. «В Париже все становится событием, – писал драматург де Жуи, – процессия бревен, влекомых течением реки, две столкнувшиеся повозки, необычная карета, собачья свара; если что-то из вышеперечисленного заметят хотя бы два человека, то скоро их будет тысяча, и толпа будет расти, пока иное обстоятельство, столь же примечательное, не отвлечет ее». Писатель Альфред Дельво в своих Les Plaisirs dr Paris заметил, что для парижанина жить дома, думать дома, есть или пить дома, страдать дома или умереть дома столь же немыслимо, как и скучно: «Нам требуется публичность, дневной свет, улица, кабаре, кафе, ресторан»[304].

В то время как лондонцы шагают с «общим мрачным выражением», как заметила Энн Джемесон (другая американская туристка 1830-х), парижане прохаживаются и глядят «словно у них нет другой заботы в жизни, кроме как смотреть вокруг». Но если слово badaud заключает в себе отношение парижской толпы к собственной улице, которая воспринимается как салон или театр, то другой термин в значительной степени определял тогдашний урбанизм столицы Франции: фланёр[305].

«Фланер по отношению к зеваке то же самое, что гурман по отношению к обжоре», – писал Огюст де Лакруа в 1842-м. Слово «фланер» не имеет точного аналога в английском[306]. В то время как badaud алчно пожирает город, фланер – разборчивый знаток, тайный, отстраненный наблюдатель, который исследует город из центра урбанистической толпы, но не является ее частью. Бальзак описывал фланерство как «гастрономию глаза». А Шарль Бодлер описывает этого персонажа таким образом: «Для идеального фланера, для страстного наблюдателя, невероятная радость в том, чтобы разбить шатер в сердце множества, меж приливов и отливов движения, посреди беглого и бесконечного»[307].

Парижский фланер был творением журналистов и писателей первых десятилетий XIX столетия. Ранее слово обозначало праздного бездельника, которому нечего делать, кроме как глазеть. Но к 1820–1830-м фланер среднего класса стал персоной с серьезными намерениями. Он символизировал триумф буржуазии, собственников улицы. «Что за необычные вещи можете вы найти, когда знаете, куда идти и как смотреть», – писал Бодлер. «Прогуливаться – это наука», – провозглашал Бальзак, хорошо ощущавший парижскую страсть к фланерству[308].

Именно это делало Париж уникальным: чувствительность его жителей к повседневному, их умение ценить обычную жизнь в городе и ее особенный ритм. Американские и британские визитеры в Париже приспосабливались к этому ритму, замедляли походку, оставляли сдержанность, учились прямо смотреть на других людей в кафе, на тротуарах и в пассажах. Примерно то же самое мы делаем в незнакомом городе, чей язык нам неведом: пытаемся погрузиться в среду, становясь отвлеченными наблюдателями среди какофонии урбанистической жизни. Английское описание фланера уподобляет этого городского странника только что изобретенной фотографии: «Его разум подобен чувствительной фотопластинке, пустой, готовой отразить любое впечатление, которое только может проявить себя». Современная привычка прятаться за фотокамерой или смартфоном – версия отстраненности фланера, который вроде бы здесь и не здесь, анонимный свидетель, записывающий впечатления и окаймляющий сцену, словно турист. «Фотограф, – писала Сюзан Зоннтаг, – это вооруженная версия одинокого странника, производящего разведку в урбанистическом аду, вуайеристический гуляка, открывающий город как ландшафт чувственных экстремумов»[309].

Современные живопись, литература, фотография и позже кино испытали влияние фланерства. Самое важное, что это явление помогло нам проникнуть глубже в психологию городской жизни, поставить вопросы относительно современного урбанизма и ответить на них. Но прежде чем мы добрались до этого, мы побывали там, где мир парижских фланеров подвергся жесточайшему нападению.

Вам не нужно подниматься на небоскреб, как во многих других городах, чтобы оценить панораму Парижа и сделать ее удобочитаемой. Поскольку Париж расположен в обширной чаше, то странник, гуляя по улицам, видит горизонтальный урбанистический горизонт, демонстрирующий исторические здания. А с высоты, с холмов Монмартра и Бельвиля или с Эйфелевой башни, можно увидеть роскошный геометрический план улиц – шедевр градостроительства, украшенный зеленью листвы.

Париж, который приковывает внимание таким образом, родился в 1850-х благодаря одному из величайших городских визионеров современности, Жоржу-Эжену Осману. Система кровообращения города засорилась, город требовалось расселить, пустить свет и воздух в темноту и позволить горожанам более свободно передвигаться по метрополису. Европа стояла перед урбанистическим апокалипсисом болезней, революции и социальных переворотов. Начавшийся в местах вроде Манчестера, этот процесс достиг кульминации в Париже.

Привередливый во всем, Осман не был привязан к средневековому Парижу, который он ассоциировал с грязью. Все стороны своей жизни он старался строить на основаниях упорядоченности и чистоты. «Высокий, сильный, энергичный и смелый» человек, Осман был опытным общественным администратором сорока четырех лет, когда его порекомендовали императору Наполеону III в префекты департамента Сена[310].

В 1851 году, столкнувшись с окончанием срока президентства, Наполеон захватил власть, совершив государственный переворот. «Париж – сердце Франции, – объявил он через несколько месяцев. – Позвольте нам приложить все усилия, чтобы украсить этот великий город. Позвольте нам проложить новые улицы, сделать более здоровыми кварталы рабочего класса, где не хватает света и воздуха, и дать благотворному солнечному свету всюду добраться до стен»[311].

Проект поначалу хромал; но в декабре 1852 года Наполеон провозгласил себя императором. Теперь, обладая абсолютной властью, он мог воплотить свои мечты в жизнь, не опасаясь сопротивления. Когда Осман получил назначение, император показал ему карту Парижа с широкими, прямыми новыми бульварами, проложенными поверх средневековых улиц, показал новые артерии, которые вдохнут жизнь в устаревший Париж. Наполеон III хотел получить современный город, красивый, гигиеничный и простой в обращении, такой, что соответствовал бы императору. И он хотел его быстро.

Возникший в результате Париж был продуктом как имперского могущества Наполеона, так и рационального ума Османа. Он отразил осознанную в то время потребность в мобильности, а также глубокую потребность градостроителя в порядке и единообразии. Обновление города началось с grande croisée de Paris, с перекрестков, предназначенных, чтобы разгрузить движение по направлению восток – запад по Рю де Риволи и Рю Сан-Антуан, также по направлению север – юг по двум новым бульварам, Страсбургскому и Севастопольскому. На Иль-де-ла-Сите, древней колыбели Парижа, Нотр-Дам насильно освободили от сгрудившихся вокруг старых зданий, а бо́льшую часть населения убрали с острова. Освободившееся пространство заняли резиденции муниципальных властей. «Это было потрошение старого Парижа», – писал Осман[312].

От Триумфальной арки потянулась звезда из проспектов; три бульвара выросли от современной площади Республики (тогда именовалась Place du Château-d’Eau); новые улицы соединили железнодорожные вокзалы. Непроходимые, узкие переулки, что образовывали целые районы тут и там, были уничтожены. Многие исторические здания снесли вместе с остальными, ничем не примечательными. Даже древности не пощадили. Сегодня тот, кто поднимается по ступеням церквей Сен-Жерво и Сен-Жак в районе Маре, вероятно, не осознают, что церкви скрывают два последних бугра, известных как monceaux, на которых располагались поселения Меровингов. Остальные monceaux вместе с почти всей исторической и доисторической топографией Парижа были срыты Османом, чтобы создать ровную поверхность для нового города. «Еще неделя или две, и другой лист будет вырван из книги исторического Парижа», – жаловался один из англичан, живших в городе. Хаос из толкавшихся друг с другом зданий, стилей и эпох, столь характерный для городов, уступил место любимому Османом геометрическому порядку, прямым улицам, уставленным рядами одинаковых домов, чьи фасады были выложены характерным для Парижа маслянисто-желтым песчаником[313].

Многие ужасались, глядя на разрушение домов, улиц, районов и достопримечательностей – всего старого Парижа, – но Осман был бесстрастным технократом, которого не заботили издержки радикальной градостроительной хирургии. «Чтобы получить обширное пространство на окраинах города, непродуктивных, недоступных и необитаемых, – писал он, – первым делом пришлось прорезать улицы сквозь город от одного конца до другого, практически разрывая центральные районы». Резать, резать, разрывать: язык Османа говорит о жестокой творческой деструкции[314].

Являясь слабым ребенком с больными легкими, Осман был вынужден ходить в школу через лабиринт узких улиц и переулков, где его чувства терзали вонь и грязь. Ничего удивительного, что, став взрослым человеком, он не забыл того испуганного школьника, каким был некогда, совершенно потерянного в средневековом муравейнике, и страстно возжелал санировать и рационализировать город[315].

Париж для Османа был подобен человеческому телу со своей системой артерий и органов. У этого города также имелся кишечник и пищеварительный тракт. Истинный шедевр Османа лежит ниже уровня улиц – это система городской канализации. В Лондоне, с его 200 тысячами выгребных ям и вонючей рекой, переполненной отбросами от более 2,6 миллиона жителей, гражданский инженер Джозеф Базэлджет в 1858-м сконструировал колоссальную сеть из более чем восьмидесяти двух миль[316] подземных и тысячи миль[317] уличных коллекторов; все это дополняли ливневые коллекторы, насосные станции и система стоков. Базэлджет прославился тем, что сделал коллекторы настолько широкими, что они до сих пор в любых условиях справляются со своей работой. В Чикаго не было возможности разместить трубы под городом, так что городу приходилось подрасти, подняться над ними. С 1858 года кирпичные здания приподнимали на шесть футов на гидравлических рычагах и домкратах, и пока улица висела в воздухе, устанавливались канализационные трубы и новые фундаменты, потом укладывалась новая мостовая[318].

В 1850–1860-е годы Чикаго и Лондон явили чудеса подземной городской модернизации. Но Осман сумел превзойти даже эти выдающиеся достижения санитарии и технологии. Система коллекторов Парижа повторяла регулярную планировку улиц, они были столь же рациональны, велики и хорошо освещены, как и бульвары на поверхности; трубы и галереи были достаточно широкие, чтобы ходить по ним и даже плавать на лодке, и все поддерживалось в почти идельной чистоте. Коллекторы отражали взгляд Османа на город как на многослойную, предназначенную для долгой эксплуатации конструкцию. Иными словами, он куда больше заботился об артериях и органах, чем о соединительной ткани, которая связывает все в единое целое[319].

Как орган, легкие города имели не меньшее значение, чем его пищеварительная система. Мемуары Османа извещают нас, что император проинструктировал его «не упустить возможности построить во всех районах Парижа наибольшее количество площадей, чтобы предложить парижанам, как уже сделано в Лондоне, места для отдыха и развлечений всем семьям, взрослым и детям, богатым и бедным». Осман спроектировал четыре больших, величественных парка, добавил к городу 600 тысяч деревьев и 4500 акров[320] открытого пространства; его план подразумевал 24 новых площади. Каждый парижанин получил возможность добраться до открытого пространства за десять минут[321].

В век городского упадка и бегства из переполненных, обветшалых грязных центров мегаполисов Париж оставался маяком модерновости и прогресса, городом, который возродился в промышленную эпоху. Открытый для света и воздуха, элегантный и чистый, он начал привлекать туристов как никогда ранее. Le Grand Hôtel du Louvre открылся в 1855-м, что совпало с Международной выставкой. Первый роскошный отель во Франции и самый большой в Европе, он выглядел как твердыня буржуазного туризма; 1250 человек персонала, 700 комнат и два лифта на паровой тяге. А Grand Hôtel, открытый в 1862-м около Оперы, был настолько величественно богатым, что императрица Евгения сказала, что чувствует себя в нем «абсолютно как дома»: «Мне кажется, что я в Компьене или Фонтенбло». Занимавший треугольный квартал, этот отель мог похвастаться 800 роскошными комнатами, 65 салонами, гидравлическими лифтами, турецкой баней, телеграфом, стойкой продажи театральных билетов и винным подвалом с миллионом бутылок[322].

Подобные отели дополнялись grand magasins – сверкающими магазинами монументального размера. Le Bon Marché, построенный между 1867 и 1876 годом при инженерном участии Густава Эйфеля, был спроектирован так, чтобы его внутренности – 50 тысяч квадратных метров – заполнял дневной свет. Выходящие на все четыре стороны огромные окна давали возможность видеть снаружи это царство роскошного потребления. Каждый день армия из 3500 работников обслуживала по 16 тысяч покупателей. Новые отели и новые магазины были не просто больше, чем их предшественники, они спроектированы определенным образом, чтобы напоминать общественные здания и монументы, служить аттракционом и привлекать визитеров[323].

Реконструкция Парижа также дала пространство для роскошных бульварных кафе, например «Эльдорадо» на бульваре Севастополь или Café de la Paix на первом этаже Grand Hôtel. Вот как путеводитель описывал эти новые объекты: «Когда они освещаются по вечерам, то эффект… совершенно поразительный. Кресла и маленькие столики размещены снаружи, где оба пола могут наслаждаться вечерней прохладой и наблюдать за оживленными сценами вокруг… Глаз слепит роскошь, и эффект усиливается благодаря тому вкусу и богатству, которые демонстрирует отделка»[324].

Маркс ядовито заметил, что Осман снес исторический город, чтобы «дать место для туриста, шагающего по достопримечательностям». Впечатляющие неоклассические железнодорожные вокзалы, роскошные отели, огромные торговые центры, широкие бульвары, просторные кафе, театры, музеи и художественные галереи, готические соборы, парки и променады – гости Парижа могли совершить гламурный тур по городской зоне развлечений, предназначенной для туристов из других стран, для приезжающих на уик-энд и для выбравшихся за покупками; каждый визитер получал возможность принять участие в таком городском времяпрепровождении, что ранее было эксклюзивной привилегией аристократии и богачей.

И приезжали в больших количествах, поскольку с появлением железных дорог начал развиваться современный туризм. В 1840-м было 87 тысяч рейсов через Ла-Манш; это количество увеличилось до 344 719 в 1869-м и до 951 078 в 1899-м. Туроператор «Томас Кук» привозил британцев на Всемирную выставку 1867 года всего за 36 шиллингов с носа, и за эти деньги путешественники получали четыре дня по системе «все включено». По разным подсчетам, выставку посетили от девяти до одиннадцати миллионов человек из Франции и со всего мира; следующая, проведенная в 1876-м, привлекла 13 миллионов, а в 1889 году (когда миру была представлена Эйфелева башня) гостей оказалось уже 30 миллионов[325].

Эпоха массового туризма наступила внезапно, и города, сумевшие попасть в водоворот этой революции, стали меняться с невероятной силой. Между 2000 и 2015 годом число глобальных туристов удвоилось и достигло 1,3 миллиарда человек; к 2030-му будет, вероятно, два миллиарда человек, выезжающих куда-то в отпуск каждый год. Существует множество городов, где центр выглядит не жилым или деловым районом, а тематическим парком для туристов; представьте Нью-Орлеан или Бангкок без миллионов приезжих. Даже крупные финансовые центры вроде Лондона, Нью-Йорка, Парижа и Шанхая отдают значительную часть центра на откуп туристам, предоставляя им бары, рестораны, палатки с фастфудом, а также развлечения, расселяя их по отелям, хостелам и квартирам, снятым через сервис Airbnb. Баланс изменился, все в меньшей степени постоянные жители и все в большей миллионы искателей удовольствий становятся той силой, которая определяет вид современных метрополисов.

Ничего удивительного в том, что рост временной популяции в мегаполисах приводит к уменьшению популяции постоянной. Лондон, в котором живет около десяти миллионов, в 2014-м принял 11,4 миллиона англичан, задержавшихся в городе на ночь, и 17,4 миллиона гостей из-за рубежа. Шанхай принял 300 миллионов визитеров, большей частью китайцев, заработав на этом 35 миллиардов долларов[326].

Но именно Париж был предвестником того, что центры крупных городов в ближайшие полтора столетия были очищены и перестроены, чтобы стать местами для шопинга и развлечений. Газета Le Temps сердито писала в 1867 году, что географическим центром Парижа Османа была фривольная Опера, а вовсе не собор, гражданское учреждение или парламент: «Разве мы теперь не больше чем столица элегантности и наслаждений?»[327]

«Жестокий разрушитель, – писал об Османе поэт Шарль Вале, – что ты сделал с моим прошлым? Я ищу Париж напрасно; ищу только для себя». Во время ураганной реновации Османа 350 тысяч парижан были насильственно переселены. Никакой другой город так быстро не менялся в мирное время. «Старый» Париж исчез, оставив множество разгневанных людей с кровоточащими душевными ранами. «Нет больше анархических улочек, свободно бегущих, забитых людьми, – жаловался Виктор Гюго. – Нет больше причуд, нет больше извивающихся путей»[328].

Кракелюры[329] улиц, дававшие Парижу жизнь, делавшие его городом «фланеров, зевак и искателей удовольствия», заменила безжалостная геометрия. Упорядоченная схема бульваров, тянувшихся сколько хватало глаз, побуждала смотреть прямо, а не блуждать взглядом туда-сюда, как положено при фланерстве. Многие видели в таком уличном плане проявление тиранического контроля, видели масштабные «урбанистические бараки», сконструированные, чтобы управлять массами[330].

Если Манчестер и Чикаго предложили новый тренд для мегаполисов, вывернувшись наизнанку – в центре доминировали трущобы и промышленность, а пригороды стали пасторальным убежищем, – то новый Париж впечатляюще изменил эту тенденцию. В Париже был чистый, красивый центр, и была промышленная, принадлежащая рабочему классу периферия, окраины. «Ремесленники и рабочие, – писал Луи Лазар, – заперты в Сибирях, пересеченных вьющимися дорогами, без света, без магазинов, без воды, там, где не хватает всего… Мы сшиваем лоскутки на пурпурной мантии королевы; мы построили в пределах Парижа два города, совершенно различных и враждебных: город роскоши, осажденный городом отчаяния»[331].

На знаменитом изображении нового Парижа, монументальной картине «Парижская улица в дождливый день» Гюстава Кайботта (1877), представлена одна из наиболее характерных инноваций Османа: перекресток в форме звезды, от которого уходят улицы. Треугольная форма громадного здания, безликая и подавляющая, напоминает нос океанского лайнера, надвигающегося на беззащитную лодку жизни. Вдали – строительные леса: город все еще «османизируется», хотя Осман уже не работал в 1877-м. Зонтики раскрыты, камни мостовых блестят от дождя, и на улице немало людей. Однако пешеходы на этом обширном урбанистическом пространстве разделены довольно большими расстояниями. Пешеходы одеты по буржуазной моде, сцену наполняют обитатели дорогих апартаментов; подразумевается, что рабочие – исключительно слуги городской элиты, а вовсе не активные участники уличной жизни. Пространственную разобщенность пешеходов подчеркивают зонтики, создающие физический круг приватности. Элегантная пара в центре смотрит в сторону от мужчины, идущего навстречу, – мы видим только половину его фигуры; неизбежное столкновение зонтиков повлечет за собой пируэт дистанцирования, иначе придется спорить за пространство.

Совсем иной антураж на рисунке Ван Гога «В предместьях Парижа», одной из серии работ, написанных в 1887 году. Ван Гог изображает места, где город встречается с сельской местностью. Это переходная территория, плод неравного брака двух зон обитания. Рабочий люд из banlieue нарисован в виде серых клякс. Как и на картине Кайботта, имеется единственный фонарный столб в центре. Но здесь это некий урбанистический артефакт, который смотрится чужим, явно не на своем месте в жутковатой пороговой зоне. Люди движутся в разных направлениях по грязным дорожкам, что подчеркивает их отчуждение друг от друга и от Парижа. Работы Кайботта и Ван Гона откровенно демонстрируют одиночество современного города.

Манчестер и Чикаго с их промышленностью и с их бедностью были шоковыми городами XIX века. Париж был не менее шокирующим. Внезапность осуществленной Османом трансформации, уничтожение старого уютного города – все это драматизировало отчуждающий эффект урбанистической жизни. Художественные работы Кайботта, посвященные городскому одиночеству, – комментарии к психологии современной городской жизни в целом, а вовсе не характеристика исключительно Парижа. В большинстве письменных свидетельств и на полотнах импрессионистов новый Париж – это водоворот удовольствия, хаоса, шума, людских толп и дикой энергии.

Один американский турист описывал парижан как «кочевых космополитов», которые появляются дома, только чтобы поспать, а в остальное время без отдыха перемещаются между ресторанами, кафе, парками, театрами, танцевальными залами и тысячами других мест развлечений. Газовое освещение улиц, которое создал Осман, означало, что культура, живущая на тротуарах, может цвести и ночью. Оперные, драматические, балетные театры города и мюзик-холлы могли принять 54 тысячи человек каждый вечер. Кроме того, бывали концерты в кафе, а танцы устраивали в парках при том же газовом освещении. Если верить Альфреду Дельво, парижанам «нравится позировать, делать себя участниками спектакля, быть в центре внимания аудитории, словно за стеклом галереи жизни, постояннно на глазах зрителей»[332].

Быстрые мазки импрессионистов отражают стремительное движение глаз горожанина, которого атакует море чувственных импульсов. Художники османизированного Парижа – Мане, Дега, Ренуар, Кайботт и Моне лишь самые заметные из них – погружались прямо в нервную систему современного мегаполиса. Близкий друг Бодлера Эдуард Мане принес чувствительность фланера в современное художественное искусство. Мане ходил и ходил, делая быстрые зарисовки городской жизни, он был чуток к тому, что казалось преходящим и тривиальным. Словно фланер, он рассматривал и рисовал, находясь в позиции отстраненного наблюдателя, из центра толпы, но не будучи ее частью[333].

На переднем плане «Угол концертного кафе» (1878–1879) Мане изобразил рабочего в голубой рубахе со стаканом вина перед ним; рабочий курит трубку и смотрит на танцовщицу на сцене. Рядом с ним – спина мужчины в сером котелке, он явно из среднего класса. Еще дальше среди зрителей видно элегантно одетую женщину. Все они смотрят одно и то же представление, все отличаются друг от друга, и все – одиноки. Вокруг них кипит активность. Танцовщица исполняет свой номер, музыканты играют. Официантка – еще одна центральная фигура – замерла почти в балетном движении: наклонилась вперед, чтобы поставить кружку пива, а в другой держит еще две. И пусть она занята тем, что обслуживает посетителей, она сканирует помещение на предмет клиентов, готовых заплатить, или возможного непорядка, который нужно устранить. Ее центр внимания далек от сцены; мы не можем знать, куда она смотрит в шумном, набитом людьми кафе, но можем это с легкостью представить. Женщина почти нависает над рабочим, когда ставит кружку, но они смотрят в разных направлениях и не осознают присутствия друг друга. Четыре описанные фигуры занимают крошечное пространство, но каждая несет внутри собственный, отдельный мир[334].

«Бар в Фоли-Бержер» Мане (1882) – один из величайших художественных комментариев к современной урбанистической жизни. Бутылки шампанского, цветы и фрукты, соблазнительно размещенные на мраморной стойке, отделяют нас от verseuse – той, кто подает напитки. Позади – большое зеркало, отражающее громадный канделябр и толпу, заполняющую «Фоли-Бержер», самое известное кабаре Парижа. Посещая заведения такого типа, самая разная публика имела возможности посидеть за столиками или в ложах, прогуливаться и общаться. Это мы и видим в отражении. Непосредственно представление показано Мане с помощью крохотных ног артиста на трапеции в левом верхнем углу. Но для художника, как и для завсегдатаев, настоящим развлечением была городская толпа. С помощью кисти Мане превратил толпу в неровную трясину из шляп и неразличимых фигур; однако какофонию и оживление, что царят в помещении, можно практически потрогать.

Наши взаимоотношения с verseuse куда менее очевидны, но из отражения понятно, что к ней подошел некто в цилиндре. Делает ли он заказ? Или делает какое-то предложение? Официантки и барменши рассматривались как проститутки, сексуально доступные женщины. Verseuse наклонена вперед; глаза ее печальны, а на губах нечто вроде насмешки. Это выражение обращает нас прямо к вуайеристичному фланеру.

Мане ткнул пальцем прямо в тревоги современного города. На первой картине завсегдатаи кафе вместе, но в то же время порознь. А «Бар в Фоли-Бержер» швыряет нас прямо в урбанистический мир, где человеческие отношения ненадежны и неопределенны. Для Мане современный город размыл и затемнил все определенности.

«Возможно, не существует психического феномена, который столь безусловно зарезервирован для города, как пресыщенность», – писал немецкий социолог Георг Зиммель в эссе «Метрополис и психическая жизнь» (1903). Для Зиммеля современная урбанистическая персона сформировалась частью благодаря «мягкому и постоянному изменению внешних и внутренних стимулов». Если вам требуется постоянно осознавать всякий элемент снежной бури из информации, то вы «подвергнетесь полной внутренней атомизации и придете в невообразимое психическое состояние». Другой силой, сформировавшей «всеобщую психическую черту метрополиса», была денежная экономика, продвинутое разделение труда, которое деперсонализирует отношения между людьми, рвет традиционные связи, сохраняющие единство общества. В своем исследовании промышленного Манчестера в 1840-х Фридрих Энгельс обнаружит такой же психологический кризис. «Самый беспорядок улиц» был противен человеческой природе: «Чем большее количество людей помещено в крошечное пространство, тем более отталкивающей и оскорбительной становится зверская индифферентность, бесчувственная концентрация каждого на своих частных делах». В большом городе изолирующий эффект капитализма дошел до своих пределов: «Распад человечества на монады, каждая из которых имеет свой закон, на мир атомов, доходит тут до максимально возможного состояния».

В результате, если верить Зиммелю, горожанину приходится искать способы создания «защиты внутренней жизни от доминирования метрополиса». Это проявляет себя в позиции «пресыщенности жизни», в подозрительном, сдержанном поведении. Другая работа Зиммеля, «Чужак» (1908), показывает нам развитие идеи «сдержанности». Она рождается, как он говорит, из одновременной «близости и удаленности», лежащих в сердцевине урбанистической жизни: «близость» от клаустрофобии, неизбежной для обитающего в городе, и «удаленность» от анонимных чужаков.

Париж Кайботта – безличностная реальность атомизированных индивидуумов, ограниченная суперсовременными прямыми бульварами, которые заменили живое веселье древних улиц и стерли историческую память. Дега, Ренуар и Мане блестяще ухватили не только «мягкое и постоянное изменение стимулов» в современном городе, но и «близость и удаленность» коммерциализованного досуга в новом Париже. Фигуры Мане стиснуты вместе, но каждая из них – отдельный мир; все они зрители и потребители шоу, которое разворачивается перед ними. Сцены наполнены одиночеством, а персонажей, подобно городу, где они живут, – невозможно прочитать. Удобочитаемость города и его граждан была стерта, превращена в набор импрессионистских пятен силами современности[335].

Пресыщенность и сдержанность городского существования, напряжение между близостью и отдаленностью нигде не выражены так хорошо, как в лице и позе таинственной verseuse из «Фоли-Бержер». Ее «отвали»-лицо – внешний защитный механизм горожанина, принужденного беспрерывно взаимодействовать с анонимными чужаками, с людьми, которых вы не можете знать и которым не доверяете.

Verseus Мане также является фигурой, которая выражает глубокое беспокойство по поводу положения женщины в городе. Одета она в соответствии с модой, как буржуазная дама, но, работая в баре, она не может быть буржуа. В том, что она наблюдает за отраженной в зеркале сценой дистанцированно, она подобна фланеру. Мужчина-фланер, пытающийся заговорить с ней, отодвинут в сторону, у него нет превосходства[336]. Но вездесущее присутствие фланеров-мужчин в Париже XIX века ставит вопрос – а где же фланеры-женщины? Мужчины имели привилегию смешиваться с толпой и свободно перемещаться по городу. Женщины на публике – особенно одинокие – всегда вызывали подозрения в сексуальной доступности. На другой картине Мане, «Сливовица» (1878), девушка из рабочего класса находится одна в кафе. Перед ней стоит рюмка сливовой настойки, но девушка скучает, держа в пальцах сигарету. Ей не хватает как ложки, чтобы вытащить сливу из настойки, так и спички, чтобы зажечь сигарету, и это подчеркивает, как ей неловко в обозначенном общественном пространстве. На полотне «Пьющие пиво» (1878–1879) девушка с зажженной сигаретой и бокалом сидит в задумчивости. Рядом с ней хорошо одетый мужчина. И если девушка снова кажется неуверенной, то мужчина излучает довольство жизнью и уверенность в себе. Девушки на этих двух картинах одиноки, они явно не в своей тарелке. Разве что курение символизирует освобождение от общественных ограничений. Мане не дает никаких намеков, торгуют ли они своим телом. Но, находясь на публике, наслаждаясь удовольствиями Парижа, одинокие женщины всегда вызывали подозрение в том, что занимаются проституцией. Отсюда и столь очевидная нервозность. Если кто и имел право чувствовать свою отчужденность, ощущать себя в ловушке между «близостью и удаленностью», то именно женщины, пытающиеся отвоевать себе место в городе. У мужчин подобных социальных тревог не было[337].

Verseuse Мане ничем не намекает на то, что она продает себя. Защищенная позой и стойкой бара, работая в «Фоли-Бержер», она имела доступ к публичной жизни и отличный пункт для наблюдений. Схожим образом в реалистическом романе Золя «Дамское счастье», опубликованном через год после появления знаменитого полотна Мане, главной героиней является женщина, а действие разворачивается в 1860-х, в одном из новых парижских универсальных магазинов. Как и verseuse, Дениза Бодю наблюдает за жизнью из-за стойки. По сути, они обе работают продавщицами, одна в баре, другая в магазине, и обе – часть нового опьяняющего мира продажного досуга. Девушки и женщины рабочего класса всегда имели доступ к городу, особенно в области розничной торговли и развлечений, даже если это и делало их жертвами постоянного мужского внимания. Коммерциализованный досуг позволил уже «уважаемым» дамам из буржуазии вернуться в городскую жизнь на собственных условиях[338].

Жорж Санд говорила, что она наслаждалась бульварами, поскольку могла ходить «руки в карманы, не теряясь, не имея необходимости постоянно спрашивать дорогу… это благословение – следовать широкому тротуару». Изумленный мужчина, посетивший «Фоли-Бержер», писал: «Первый раз я видел женщин в кафе, где было разрешено курить. И всюду вокруг нас были не просто женщины, но дамы… дамы, что сами по себе казались едва ли не в своей стихии». Управляющие «Фоли-Бержер», со своей стороны, были счастливы привлечь женскую аудиторию, поэтому они давали рекламу в феминистской газете La Gazette des Femmes в 1882 году[339].

Большой магазин становился точкой назначения путешествия длиной в целый день, микрокосмом города, по меньшей мере идеализированного. Давая возможность съесть ланч или пирожное, выпить чая или кофе, почитать в специальной комнате и посетить туалет (а женских туалетов в городе не хватало), магазин позиционировал себя как место общественного досуга, а шопинг был одним из видов публичной активности. В Лондоне женщины без сопровождающих могли встречаться в Lyons’ Corner Houses[340] и чайных АВС. К 1909-му система «Лайонз» обслуживала более трехсот тысяч посетителей в день; многих – из числа занимающихся шопингом, но также все больше женщин – конторских служащих. Подобно универсальным магазинам, рестораны «Лайонз» предлагали решение банальной, но очень серьезной проблемы, стоявшей на пути городской мобильности женщин, – внутри имелись современные туалеты[341].

Шопинг на протяжении истории сталкивал людей, вовлекал их в динамическое взаимодействие с городом. Он находился в самом сердце городской жизни со времен Урука, хотя формы его менялись. В США конца ХХ века – как и в отдельных частях Среднего Востока, Европы и Азии – моллы предоставляли возможность для наблюдения за людьми и общения тем, кто, подобно женщинам из века девятнадцатого, не имел доступа к центру своего города из-за преступности, неудачного планирования или проблем с трафиком (в первую очередь для тинейджеров). Язык и цели фланерства до сих пор дают информацию о том, как мы постигаем городской опыт, даже если антураж города кардинально отличается от парижского. Согласно архитектору Джону Джерде, который участвовал в создании новой концепции моллов в 1980-х, «американцы из городов и пригородов редко бродят бесцельно, как европейцы, чтобы покрасоваться и потолкаться плечами. Нам требуется точка назначения, чувство, что мы движемся куда-то. При работе над такими объектами, как Хортон-Плаза (Сан-Диего) и Вестсайд-Павильон (Лос-Анджелес), я ставил цель создать точку назначения, которая одновременно была бы местом для променада и общественным центром». Моллы стали фокальными точками в пустоте городских центров Америки: с их магазинами, выставками, фонтанами, скамьями, площадями, зелеными насаждениями, кафе, фуд-кортами, кинозалами и толпами; экзотическими островами в океане базирующихся на автомобиле пригородов, где фланерство практически преступление[342].

Универсальный магазин (позже молл, торговый центр) для писателей вроде Георга Зиммеля и Вальтера Беньямина представлял ублюдочную, ущербную форму вовлеченности в городскую жизнь. В прошлом необходимость сделать покупки вынуждала людей пересекать центр города, отправляясь в специализированные места: именно таков был стиль жизни. Разговаривая и торгуясь с хозяином магазина – часто тем ремесленником, который изготовил то, что хотелось купить, – люди совершали богатое оттенками социальное деяние. Враги крупных универсальных магазинов придерживались мнения, что, выдавливая подобные предприятия из бизнеса и обращаясь к централизованному виду торговли, покупатели тем самым дистанцируются от производства. Теперь достаточно было обратиться к продавцу и заплатить фиксированную цену. Коммерциализованные развлечения вроде посещения моллов схожим образом превратили людей в отвлеченных, пассивных наблюдателей, в составные части «общества зрелища», пойманные между «близостью и удаленностью».

Как результат – отчуждение, одиночество и тревожность, столь блестяще схваченные на картинах импрессионистов; яркое отражение супермодернизма. Возникший мир навязчивого потребления и эмоционального обнищания – эпоха урбанистического кризиса.

Но корректно ли такое прочтение?

Художники-импрессионисты идентифицировали неудовлетворенность городской жизнью – некую разновидность парижского синдрома, – но они же предложили и средство исцеления. Абсорбируя город и погружаясь в него, мы становимся фланерами или зеваками, дешифраторами города и наблюдателями в театре урбанистической жизни. Наилучшая психологическая самозащита для горожанина не в том, чтобы быть «сдержанным» или «пресыщенным»; она состоит в погружении – в краски, звуки, эмоции и ощущения города, который разворачивается вокруг нас.

Мы можем быть дискриминирующими фланерами, потирающими шею зеваками или бесцельными странниками по бульварам, пассивными наблюдателями или активными участниками. Мы можем быть обжорами и в то же самое время утонченными гурманами. Мы можем получать удовольствие от «удаленности», когда сливаемся с анонимной, бесформенной толпой; но мы можем также открывать «близость», когда по собственному выбору формируем связи, создаем объединения и субкультуры, которые с такой охотой принимают в метрополисе, – районы, клубы, пабы, бары, кафе, спортивные команды, церкви и вообще любые группы, причастность к которым щекочет ваше воображение. Отчуждение и общительность лежат бок о бок в пределах города, это две стороны одной и той же монеты. Вы можете быть одиноким любителем выпить с картин Мане (хотя и сидящим в забитом баре), или же одиноким прохожим с холста Кайботта, наслаждающимся (хотя бы момент) приватностью урбанистической отчужденности, но в следующий момент вы можете погрузиться в сообщество, которое выбрали сами. Как писала Вирджиния Вулф, когда мы в одиночестве вступаем на улицу, «мы сбрасываем наше “я”, по которому нас знают друзья, и становимся частью обширной республиканской армии анонимных бродяг».

В романе Элизабет Гаскелл «Джон Бартон»[343], когда протагониста толкают и пихают на забитых людьми улицах Манчестера, он изобретает истории для людей, что роятся вокруг: «Но… ты не можешь… прочитать множество тех, кто каждый день проходит мимо на улице. Как можешь ты знать дикие любовные истории; испытания, искушения, которым они подвергаются прямо сейчас, которым они сопротивляются, которые давят на них?.. Поручения милосердия – поручения греха, – думал ли ты когда-либо, к чему привязаны все те тысячи людей, которых ты встречаешь каждый день?»

Бодлер писал, что фланер «подобен калейдоскопу, наделенному сознанием», который отвечает на всякое движение элементов вокруг него. Осознавание фрагментов жизни, рассказывание историй самому себе и есть сущность урбанистической жизни. Горожанин – коллекционер крохотных инцидентов, и таким его прекрасно описал Чарли Чаплин: «Это был Лондон моего детства, моих настроений и моего пробуждения: воспоминания о Ламбете весной, о банальных инцидентах и вещах, о том, как мы с матерью едем на конке, и я пытаюсь дотянуться до цветков сирени; о разноцветных билетиках на ту же конку, оранжевых, голубых, розовых и зеленых, они устилали землю рядом с остановками конок и трамваев… о меланхоличных воскресеньях, родителях и детях с бледными лицами, которые эскортировали игрушечные мельницы и яркие воздушные шары по Вестминстерскому мосту, и о крошечных пароходиках, что опускали трубы, проходя под ним… Из подобной тривиальности, я верю, и родилась моя душа».

Город становится в такой же степени продуктом нашего воображения и опыта, как и реальным физическим явлением. Перемещаясь на автобусе, в поезде или метро, ведя машину или шагая, мы создаем нашу собственную ментальную карту города. Если вы пользуетесь общественным транспортом, то ваш собственный город может состоять из нескольких кластеров географически разнесенных мест, маленьких карманов, которые вы знаете, что кроются среди обширной неизвестности. Если вы за рулем, то ваш город выглядит совершенно иначе, это набор маршрутов, определяемый схемой движения. Городские пешеходы знают город лучше, поскольку они отклоняются от проторенных путей, они исследуют соединительную ткань города, что связывает совершенно разные районы, но остается неизвестной большинству.

Адаптивный человеческий разум желает контролировать громадную, таинственную застроенную среду. Он желает принести порядок в хаос, сделать читаемым то, что прочитать невозможно. Гуляя по городу и читая его, мы самым эффективным образом удовлетворяем эту потребность. История конструирования субъективной урбанистической топографии уходит далеко в прошлое. До XVI века художественное представление города было формальным и часто базировалось на библейских образах. Но в этом же столетии начали появляться изображения городов с высоты птичьего полета; они создавали впечатление, что зритель смотрит сверху на реальные здания и людей. И такие рисунки обеспечили иллюзию связности, которая невозможна на уровне улиц. Литературный роман унаследовал эти всеобъемлющие амбиции, но изменил перспективу. Эта новая форма, которая процветала за счет ошибочных и скрытых идентичностей, случайных встреч, переплетенных жизней и непредсказуемых столкновений, является порождением урбанистической сложности. Запутанная топография города отражается в хитросплетениях замысла романов, появившихся в XVIII веке.

Одним из величайших интерпретаторов урбанистической жизни стал Диккенс, поскольку был великим ходоком; его интуитивные прозрения по поводу материальных и человеческих элементов городского ландшафта встречаются во всех его работах. Городская литература связана с хождением, поскольку хождение позволяет вам удалиться от знакомого по «длинным, приводящим в недоумение аллеям, ранее нехоженым», как написал Джон Гэй в своей поэме 1716 года «Тривия, или Искусство ходить по улицам Лондона». Поэма Гэя была не столько туром по улицам, сколько путеводителем по «искусству» перемещения по грязному, опасному, хаотичному городу: практическое руководство для пешехода в той же степени, в какой определение того, как необходимо смотреть на город. Много позже Артур Мэкен в своей книге «Лондонское приключение, или Искусство блуждания» (1924) писал, что каждый знал исторический центр города, а если кто-то не знал, то путеводитель мог помочь с этим. Реальная жизнь города и его настоящие чудеса лежали в стороне от наезженного тракта, откуда особенности жизни можно увидеть по чистой случайности, уголком глаза. Именно там вы видите, как город на самом деле функционирует, как он связывается в единое целое, как люди живут, выживают и отвечают на вызовы, создаваемые застроенной средой.

И Гэй, и Мэкен, писавшие в разное время, подчеркнули то, что реальная жизнь кипит в стороне от наезженной дороги, в стороне от кратчайших маршрутов и установившихся путей, которые доминируют в повседневной жизни. Писатели Лондона и Парижа XVIII века и за его пределами наштамповали бесчисленное количество путеводителей для пешеходов, громогласных нарративов и «шпионских» историй, подразумевавших демонстрацию тайного подбрюшья города для публики, голодной до понимания и ментального картирования быстро изменяющихся, турбулентных метрополисов.

Лондон и Париж породили обширную литературу о хождении по городу; существует даже диалог между этими городами. Новелла Эдгара Аллана По «Человек толпы» (1840), в котором рассказчик навязчиво следует за незнакомцем через толпы Лондона, повлиял на Бодлера, святого покровителя фланерства. Вальтер Беньямин, оформивший фланерство в теорию и остающийся одним из самых наблюдательных исследователей городской жизни, писал, что Париж, имеющий давние традиции исследования улиц и театральности, научил его «искусству бродяжничества». В ХХ веке сначала сюрреалисты, а потом ситуационисты приняли эстафету фланерства. Роман Le «Парижский крестьянин» (1926) Луи Арагона – дотошное исследование двух небольших ареалов: Le Passage de L’Opéra – торговый пассаж, которому грозит уничтожение, и Parc de Buttes-Chaumont, городской парк, – в которых с микроскопической дотошностью описано каждое мгновение происходящго. Сюрреалист Андре Бретон описывал прогулку в компании Арагона: «Места, по которым мы проходили… даже самые бесцветные, были позитивным образом трансформированы захватывающей романтической изобретательностью, которая никогда не слабела, и которой требовался только поворот улицы или витрина магазина, чтобы вдохновить ее на новое излияние… никто более не мог так погружаться в опьяняющие мечтания, посвященные некоей тайной жизни города»[344].

Париж и Лондон богаты городской литературой частично потому, что они стали ведущими культурными метрополисами мира, когда люди пытались справиться с шоком современной промышленной урбанизации. Эта литература в значительной степени обязана своему рождению необходимости осознавать, понимать чудовищно огромный город.

«Улицы города могут быть прочитаны, словно геологические записи в камне». Написал это Харви Зорбо в своем социологическом исследовании, посвященном Чикаго, – «Золотой берег и трущобы» (1929). Гуляя из центра города сквозь трущобы, вы могли «читать» здания, отмечая не только физические следы, оставленные приливами и отливами экономической истории, но и переменами в собственности, в том, как использовали их разные иммигрантские сообщества; они приезжали, захватывали территорию, а потом сдвигались, освобождая ее для новичков. Каждая группа оставляла следы на городском ландшафте, которые может расшифровать исследователь. Находясь в состоянии непрерывного изменения, города обычно хоронят или стирают собственную историю; но история и забытые нравы часто сохраняются, так что их можно обнаружить. Зорбо принадлежал к Чикагской школе городской социологии, которая видела города как сложные экологические ниши, вполне доступные научному изучению.

Прогулка Зорбо охватывает район не более полутра миль в длину и милю в ширину[345]. Но внутри этого ареала существовали не только дюжины микрообщин, члены которых представляли весь мир, но и показывали крайности благосостояния и бедности – целая экосистема, за которой можно наблюдать: зона, пусть даже не очень старая, но уже насыщенная историей. Это был мир неупорядоченной сложности, заставлявший вас переосмыслить свое чувство пространства:

«Когда идешь от гостиницы “Дрейк” и автострады Лейк-Шор-Драйв на запад, вдоль Оак-стрит, через мир многоквартирных домов, в трущобы, на улицы Итальянской колонии, то возникает ощущение расстояния… Расстояния не географического, а социального. Существуют расстояния языка и привычек. Существуют расстояния, представленные в благосостоянии… Существуют дистанции горизонта – Золотой берег живет по всему миру, в то время как Маленький ад только-только поднимается из старых сицилийских деревушек… Это один мир, что вращается вокруг Лейк-Шор-Драйв, с особняками, клубами, лодками, привилегиями и обществами. И это другой мир, что вращается вокруг клуба “Дилл-Пикль”, импровизированных трибун площади Вашингтона или мастерской Романо цирюльника. И каждый маленький мир погружен в свои дела».

Каждая застроенная окружающая среда, даже сравнительно молодая, порождает истории по мере того, как вы счищаете слои и открываете богатые залежи мифов, фольклора, памяти, топографии. Когда Генри Джеймс приехал в Лондон в 1870-х, на тот момент самый большой и могущественный город в истории, он обнаружил, что «это вовсе не приятное местечко»; мегаполис был столь велик и бесформен, что Джеймс ощутил себя «безличной черной дырой в громадной общей черноте». Но он нашел лекарство: «Я приучил себя подолгу гулять под дождем. Я стал собственником Лондона»[346].

Джеймс помогает нам нащупать важную идею: свобода и удовольствие странствовать по городу позволяют нам тесно с ним познакомиться. Сегодня есть города, ходить по которым слишком опасно из-за царящей там враждебности. Немногие станут бродить для развлечения по Лагосу, Каракасу или Лос-Анджелесу. И всегда были группы, которые не имели возможности гулять. Те, кто создавал город силой воображения, обдумывал опыт знакомства с улицами и выражал его в романах, картинах, фотографиях или нон-фикшн, были в основном мужчины, и мужчины среднего или высшего класса. Бодлер писал, что ходить по метрополису столь же опасно, как исследовать джунгли или прерию: вступление в право собственности на город, выраженное через погружение в его социальные слои и разные географии, было актом мужества. До ХХ века в западных городах женщины, прогуливающиеся в одиночестве, рассматривались как добровольные или нет жертвы сексуальных домогательств: гуляющие, они буквально воспринимались как гулящие[347], на которых во все глаза пялились вуайеристические фланеры. Мэри Хиггс, изображавшая опустившуюся женщину, чтобы проводить социальные исследования в самом начале ХХ века, писала: «Смелый, смелый взгляд мужчины на нуждающуюся женщину подразумевал вполне определенное продолжение». Проблема не исчезла: города до сих пор часто являются местами опасностей и нежелательного внимания для женщин[348].

«Я скучаю по свободе бродить в одиночестве, приходить и уходить, сидеть на лавочках в Тюильри… покупать и заглядывать в мастерские художников, посещать церкви и музеи, исследовать старые улицы по вечерам; именно по таковому я тоскую». Этот печальный возглас, записанный в 1880-х, принадлежит художнице Марии Башкирцевой. Когда Жорж Санд ходила по улицам Парижа, одетая как мужчина, в 1831 году, это был не просто акт неповиновения, это было незаконно: женщинам запрещалось носить штаны. Санд зафиксировала радостное возбуждение от того, что ты в состоянии смотреть, когда на тебя никто не смотрит, мужской привилегии того времени: «Я летала с одного края Парижа на другой… Никто не знал меня, никто не смотрел на меня, никто не искал во мне вины; я была атомом, потерянным в этой безмерной толпе»[349].

Лили Гэйр Уилкинсон в серии статей 1913 года писала, что единственный способ понять реальность современной городской жизни – ходить, словно фланер. Уилкинсон, анархическая феминистка, пыталась открыть город, проводя нас по некому пешему туру. Это было время, когда женщины входили в мегаполис, как конторские работники, продавщицы или просто гуляльщицы; именно тогда позорное пятно, что ассоциировалось с одинокими женщинами на улицах, начало понемногу отступать. Однако потом она спрашивала читательниц: «Если вы, будучи женщиной, решились быть свободной в этом социальном смысле – выйти в мир как свободная женщина, чего это будет вам стоить?.. Некоторое время вы будете странствовать беспрепятственно, ликуя от мыслей об освобождении, но очень скоро обнаружите, что на этих высотах нельзя пребывать вечно». Единственной передышкой от «мрачных серых зданий и бесконечного дискомфорта» будет «потрепанная» чайная. «Вы усаживаетесь в своем неуютном углу, прихлебываете мерзкого чая, пробуете булочку и размышляете с сомнением по поводу своего решения быть свободной». Женщина не может быть фланером, заключает Уилкинсон, по крайней мере в том смысле, в каком мужчина среднего класса, имеющий неограниченный доступ к городу и, что важнее, имеющий возможность полностью терять чувство времени, когда он странствует. Вы слышите, как часы тикают, пока вы одиноко пьете чай: «Через полчаса вы обязаны быть в конторе. Ну а теперь освободите себя на день, если осмелитесь!» Войти в мир в качестве «свободной женщины», анонимного исследователя города, невозможно для работающей женщины, ограниченной во времени и стесненной недружелюбным городским ландшафтом[350].

Уилкинсон выражает пессимистический взгляд на свободу прогулок, несомненно. Однако она говорит о желании вступить во «владение городом» в том смысле, в каком выражался Генри Джеймс, и упоминает то же самое удовольствие. Прогулка по городу – право; доступ к нему есть вопрос политический. Одно из лучших описаний городской рекогносцировки в литературе – эссе Вирджинии Вулф Street Haunting[351], описание ее прогулки ранним зимним вечером по Лондону, сделанной с целью покупки карандаша. «Вечерний час… дает нам безответственность, которой наделяют темнота и свет фонарей. Мы больше не являемся в полном смысле слова собой». Написанное в 1930-м, эссе является шедевром фланерства, сочиненным в то время, когда для женщин из социального слоя, к которому принадлежала Вулф, было сравнительно ново наслаждаться свободой.

В фильме Агнес Варда «Клео от 5 до 7» (1962) героиня, красивая певица, учится видеть Париж по-новому – и в свой черед меняется под влиянием Парижа, ожидая результатов биопсии. Кадры парижских кафе и улиц, сделанные Варда, напоминают картины Мане, его словно украденные мгновения жизни, фрагменты восприятия фланера, перенесенные на экран. Клео в начале фильма – поглощенная собой и тщеславная женщина; позволив себе окунуться в ткань собственного города, растворившись в толпе, она меняется. Но прежде чем сделать это, ей приходится анонимизировать себя. Будучи певицей и объектом мужских желаний, она более привычна к тому, чтобы на нее смотрели, а не к тому, чтобы смотреть самой. Снимая парик, заменяя шикарные шмотки простым черным платьем и дополняя его черными очками, она может стереть личность. Все это напоминает о том, что женщине все еще нужна маскировка, чтобы пересекать город. Нежелательное мужское внимание было угрозой в 1962-м, оно никуда не делось сегодня. Как и барменше из «Фоли-Бержер», Клео приходится прибегать к защитным механизмам[352].

В эссе Вулф и фильме Варда в дистиллированном виде предстает не только сильное удовольствие от передвижения по городу на своих двоих, но и тот факт, что прогулки усиливают нашу взаимосвязь с застроенной средой. Подобно Генри Джеймсу, мы вступаем во «владение» теми местами, где живем, когда находим способы нанести их на ментальную карту. Как территориальные, создающие шаблоны существа, люди очень хорошо умеют формировать собственную разновидность порядка вокруг себя, очеловечивая неприятно обширный урбанистический пейзаж, так что он становится вполне годным для обитания. Опыт Жорж Санд, Лили Уилкинсон, Вирджинии Вулф и Агнес Варда показывает, насколько мощно это побуждение, но и сколь обременено барьерами и опасностями. Появление фланирующих женщин совпало с расцветом автомобилей и предназначенной для них дорожной системы, которая сделала город еще менее дружелюбной к пешеходу территорией.

Георг Зиммель – вместе с бесчисленными писателями и социологами – мог видеть современный город как сокрушающий души Вавилон. Но что часто игнорировалось им и другими – человеческое умение разрезать Вавилон на куски и делать его обитаемым. Глубокое чувство отчуждения, от которого страдают носители парижского синдрома, – этот коктейль из разочарования и одиночества, – преувеличенная версия того, что все мы можем испытать в большом городе. Это также предельное проявление того, как мы все, до некоторой степени, превращаем места в часть своей внутренней реальности и наделяем их значением. То, что мы процветаем посреди рева и непрестанных перемен современного метрополиса – свидетельство того, что такая стратегия работает.

Зигмунд Фрейд был практически уничтожен Парижем, но он нашел с ним общий язык, полностью погрузившись в город, зарисовывая его и описывая его топографию в подробных письмах невесте. После нескольких месяцев он начал любить Париж, и эта любовь стала результатом интимного знакомства. История и литература фланерства, психогеография, глубинная топография – назовите это так, как хотите, – учит нас многому насчет того, как наслаждаться городской жизнью, и многому относительно городского туризма. Большие здания и монументы создают иллюзию, что город статичен и живет вне времени. Но лучше всего смотреть на города в движении, в повседневной жизни их обитателей, в сухожилиях и соединительной ткани, которые держат организм. Прогулки делают город годным для обитания и, что еще важнее, способным приносить удовольствие. Это способ выживать в большом городе, постоянный вы его обитатель или только визитер.

Звучит кларнет, и мы видим неровный силуэт Манхэттена на горизонте; следом появляется набор канонических образов, сделанных в контрастном черно-белом: мост Куинсборо, Бродвей, мерцающие неоновые вывески, забегаловки, пожарные лестницы, толпы… и небоскребы, небоскребы, небоскребы, доминирующие над горизонтом, – схваченная в мгновениях ночи и дня сверкающая фантастическая земля миллионов электрических лампочек. «Глава первая. Он восхищался Нью-Йорком, – начинает голос за кадром. – Он поклонялся ему сверх всякой меры. Уф, нет, лучше так: он… он… романтизировал его сверх всякой меры. Для него… не имело значения время года, это всегда был город, существующий в черном и белом и пульсирующий в такт великим произведениям Джорджа Гершвина».

Так начинается фильм Вуди Аллена «Манхэттен» (1970): Айзек, его герой, вслух произносит разные варианты первых слов своего романа о Нью-Йорке, а мы в это время видим город во всей грандиозной славе и неоновом свете под воодушевляющий саундтрек «Рапсодии в голубых тонах» Гершвина. Бетонное «обнажение горной породы» Манхэттена столь же твердо и неприступно, сколь и обворожительно. Это крепость, которую необходимо штурмовать. Айзек беспокоится, что первое предложение у него выходит слишком банальным. Можно ли этот город когда-либо в достаточной степени романтизировать, или это «метафора упадка современной культуры»? Это эфирный град мечты или обиталище мусора и банд? Это убежище высокой культуры или логово «красивых женщин и пронырливых типов, которые знают тут все уголки»? В конце концов Айзек останавливается на идее, что его персонаж отражает город, окруженный зубчатыми стенами, он восхищается этим городом, и город придает ему форму: крутой и одновременной романтичный.

Последовательность кадров отсылает нас прямиком к первым дням кинематографа: с самого начала взгляд кинокамеры был направлен вверх, на парящие здания ХХ века. Супермодерновость кинематографа была супермодерновостью высотного здания. Для раннего Голливуда город был Нью-Йорком, а Нью-Йорк был городом – символом и синекдохой всего урбанистического и футуристического.

Новые вертикальные здания Манхэттена оказались идеальным предметом для камеры. Они заполняли экран. Любовь камеры к вертикальным осям ярко показана в короткометражке, снятой 8 октября 1902 года. Фильм начинается со сцены на Пятой авеню, усатые мужчины носят котелки и цилиндры, женщины в длинных юбках; повозки и телеги, запряженные лошадьми, мешаются с трамваями и автомобилями, а на заднем плане торчат вполне современные офисные здания. Но потом камера делает рывок вверх… и вверх… и вверх… оставив XIX столетие далеко внизу и открыв пронзающий облака небоскреб ХХ века, недавно законченный Фуллер-Билдинг. Фильм показывает нам, что Флэтайрон (под таким именем здание известно куда лучше) был невероятно футуристическим, он резко отличался от традиционной улицы у его подножия, он был предвестником вертикального города нового века.

Для наблюдателей из 1902-го, особенно для тех, кто не жил в Нью-Йорке, подобная пленка была изумительным и нервирующим зрелищем; когда же камера наконец доберется до вершины этой невероятной башни? Но что интереснее всего, даже столетием позже, – поведение толпы. Они таращатся на камеру. Вероятно, ее никогда не видели. Таким образом, обретая бессмертие в какой-то минуте фильма, состоялась встреча двух сенсационных новых технологий – кинокамеры и небоскреба.

Другая документальная короткометражка, снятая Thomas Edison Inc. несколькими месяцами позже, «Небоскребы Нью-Йорка с северной речной стороны 10 мая 1903 года», демонстрирует нам иную историю: комбинацию вертикальной и горизонтальной осей, которую удалось поймать камере. Съемка велась с движущегося катера, и величественная панорама Манхэттена разворачивается постепенно, одно гигантское здание за другим, городской вид, не имевший равных на земном шаре. Шпиль церкви Тринити-чёрч, еще несколько лет назад самого высокого строения в городе, едва различим в лесу небоскребов. Они заполняют экран своей монументальностью. Когда эта панорама угодила на пленку, то 1,5 миллиона ньюйоркцев каждый день ездили в Нижний Манхэттен, чтобы заполнить эти здания. Самое высокое, Парк-Рау-Билдинг, 391 метр высотой, имело в дневное время население, как у небольшого городка – четыре тысячи.

В «Небоскребах Нью-Йорка» (1906), одной из самых первых художественных картин, можно видеть в основном только верхушки высоток на заднем плане. Кроме сцен внутри помещений, все остальное было снято на голых стальных балках вызывающего головокружение недостроенного небоскреба на Бродвее и Двенадцатой. Рабочие проворно сооружают узкие леса, и в один момент невероятно большая группа каменщиков цепляется за цепь, свисающую с невидимого крана, и исчезает за краем бездны. Замысел приводится в движение конфликтом между бригадиром и рабочим, и все приходит к кульминации, обозначенной как «леденящее душу столкновение лицом к лицу на одном из самых высоких зданий, когда-либо возведенных в Нью-Йорке».

Растущие как грибы офисные высотки Нью-Йорка были подходящим символом этого города. Стремление ввысь на переломе столетий ярко обнажило острую проблему: в Нью-Йорке люди яростно конкурировали за пространство. Географические ограничения острова, его бешеный успех и мягкое отношение к городскому планированию привели к тому, что людям приходилось заниматься разными видами экономической и деловой активности в тесноте. Доки представляли собой неконтролируемый хаос, за выход к воде шла жестокая борьба, водоснабжение было неадекватным. Каждый рабочий день 1920-го к двум миллионам человек, живущих на Манхэттене, присоединялись еще два миллиона жителей пригородов, нагружавших плохо развитую сеть общественного транспорта, чтобы добраться до центра, где теснились штаб-квартиры корпораций, банков, юридических контор, а также фабрики, мастерские, универсальные магазины и съемные квартиры. В отдельных местах Нижнего Ист-Сайда плотность населения достигала 1000 человек на акр, это сравнимо с тем, что есть в мумбайских трущобах Дхарави сегодня. Город отреагировал на это невероятное давление, он начал расти вверх[353].

Для критиков небоскребного строительства внезапное появление таких зданий было нежелательной победой неограниченного капитализма над публичным пространством. «У Нью-Йорка вообще нет линии горизонта, – ворчал критик Монтгомери Шуйлер. – Всюду нарушения, здания разной высоты, формы и размера… разбросанные повсюду башни, которые не имеют ничего общего друг с другом или с тем, что находится внизу». Нависающие высотки в шестнадцать этажей вызывали у людей страх, что улицы станут не более чем «темными проходами, наполовину потерянными между основаниями перпендикулярных сооружений»[354].

Вооруженный захват города спекулятивным капиталом превратил Нью-Йорк в неустойчивую зону. Небоскребы, возведенные в 1880–1890-х, начали сносить уже в 1900–1910-х, чтобы освободить место для их более крупных и прибыльных версий. Формируемые рыночным спросом, ценой на землю и модой, небоскребы каждой своей черточкой были вполне заменяемым товаром. Новый вертикальный город с его корпоративным горизонтом, по всей видимости, отражал экономику: нестабильную, непостоянную, все время меняющуюся[355].

И что происходило в этих эксклюзивных урбанистических орлиных гнездах? Рассказ О’Генри «Психея и психоскреб» (1905) рассказывает о жизни обитателя небоскреба. Если вы там, наверху, то «вы можете… смотреть вниз на своих собратьев по человечеству с высоты в 300 футов и презирать их как насекомых». С этой «невероятной перспективы» город выглядит совсем иначе, он «деградирует до сливающейся массы искаженных сооружений». Безопасно и уютно спрятавшийся внутри богатства и роскоши, город отступает до полной незначительности. Так же поступают и населяющие его люди: «Что такое амбиции, достижения, ничтожные завоевания и влюбленности этих беспокойных черных насекомых внизу по сравнению с торжественной и благоговейной бесконечностью вселенной, которая лежит поверх и вокруг их незначительного города?»

Небоскреб отдалял своих счастливых обитателей – финансовых лордов – от города и живущих в нем людей. Зачем им было беспокоиться о городе, который они оставили внизу, который попирают ногами?

Несмотря на все протесты, башни продолжали расти: Зингер-Тауэр, возведенная в 1908-м для компании по производству швейных машинок, стала высочайшим зданием мира со своими 612 футами[356]. Но первенство этого небоскреба продлилось всего несколько месяцев, а затем его превзошла высотка страховой компании Metropolitan Life: 700 футов[357], пятьдесят этажей, за основу проекта взята колокольня итальянского Ренессанса. Парящее готическое чудо в 792 фута[358] высотой, Вулворф-Билдинг, воздвигнутый в 1913-м, забрал корону себе. Подсвеченный ночью, этот небоскреб, место в котором арендовали многочисленные богатые компании, с роскошными холлами, магазинами, ресторанами, самыми быстрыми лифтами мира и плавательным бассейном, стал типичным представителем урбанистического гламура.

Эти три высотки показали, какие мегаломаниакальные силы движут вертикальным городом. Для трех компаний сооружения были финансовыми активами и одновременно невероятно дорогой рекламой. Их упоминали в газетах и кино, фотографии распространялись по всему миру, они появлялись на коробках с овсяными хлопьями, банках кофе, почтовых открытках и на многом-многом другом[359].

В 1914-м мэр Джон Пёрроу объявил о смерти небоскреба: при закладке основания Эквитейбл-Билдинг он заметил, что это здание может быть последним такого типа, возведенным в Нью-Йорке. Самое большое офисное сооружение на планете, Эквитейбл-Билдинг располагается на территории менее акра[360], но дает 1,2 миллиона квадратных футов[361] полезной площади на тридцати шести этажах для 15 тысяч работников. Не будучи самым высоким зданием в мире, оно занимает целый квартал и отбрасывает тень в семь с половиной акров[362], погружая соседние здания ниже двадцати одного этажа в постоянную темноту. Когда Эквитейбл открыли в 1915 году, экономика была на спаде, и много офисов пустовало. При таких условиях рынка съемщики выбирают самые новые, самые престижные помещения. Соответственно, Эквитейбл воспринимали не только как похитителя воздуха и света у соседей, но и похитителя арендаторов. Торговля помещениями в небоскребах была безжалостным бизнесом[363].

Вот прекрасный образец того, как свободный рынок уничтожал города в капиталистическом хаосе. Но ни закон, ни город не могли предотвратить возникновение новых высоток такого типа. Небоскребы типа Эквитейбл были запланированы, и они превратили бы улицы Манхэттена в темные, узкие каньоны, вздымавшиеся над которыми здания сражались бы за свет и пространство в небе. Пионерская для своего времени короткометражка «Манхатта»[364] (1921) демонстрирует нам, как камера буквально пожирает Нью-Йорк. Но это приводящий в замешательство опыт. Она смотрит с угрозой с верхушек небоскребов, словно из орлиного гнезда или из лежки снайпера, на крохотных людей внизу. Это метрополис четких геометрических линий, призрачных башен и напоминающих клетки стальных каркасов. Отрыжка дыма вырывается из колоссальных зданий, из пароходов и двигателей; машины, что выглядят как игрушки, и неразличимые люди движутся с муравьиной регулярностью. Это больше механизм, чем метрополис, рай кубистов, состоящий из драматических вертикальных линий и контрастов света и тьмы.

Если это метрополис будущего, то нас ожидают достаточно бледные перспективы.

Крушение иллюзий по поводу вертикального города в то время было очень масштабным. Нью-Йорк вышел из-под контроля, решив похоронить своих граждан под тоннами бетона и стали. Главный злодей пьесы, Эквитейбл-Билдинг, вынудил до этого мягкий и совершенно неупорядоченный город принять первый Закон о зонировании в 1916 году; этот акт регулировал высоту, размер и размещение городских зданий. Он предотвратил застройку фабриками торговых и жилых районов, а также защитил эти районы от наступления бизнеса. Было запрещено возведение чрезмерно больших конструкций в большинстве районов города. Там, где их разрешили, в Нижнем Манхэттене, небоскребам приходилось соответствовать новым ограничениям. Любая часть здания, поднимавшаяся на высоту, в два с половиной раза большую ширины улицы перед ним, должна была сужаться, чтобы свет и воздух добирались до пешеходов. Небоскребы потеряли возможность расти отвесно и монотонно, похищая у города солнце.

Но вместо того чтобы остановить эксперимент вертикального урбанизма, Закон о зонировании открыл золотой век сооружения небоскребов, результатом которого стал мегаполис, который до сих пор очаровывает режиссеров.

«Нью-Йорк – город очарования, безумия, ужасающий, манящий, магнетический». Именно с этих слов начинается шедевр немного кино «Ист-Сайд, Вест-Сайд», снятый в 1927-м Алланом Двоном. Этот фильм замечателен прекрасной кинематографией города. И тут же первый образ: башни Манхэттена на рассвете позади Бруклинского моста. Камера показывает больше небоскребов, затем появляется текст: «Город вечного строительства, жадно поглощающий сталь и камень, бетон и кирпич, тела и души людей, разрывающий в клочья небоскреб вчерашнего дня, чтобы возвысить завтрашние мечты на фоне неба».

Камера возвращается к краю воды, где симпатичный, мускулистый молодой мужчина по имени Джон Брин (его играет Джордж О’Брайен) сидит, разглядывая невероятную сцену за рекой.

Рябь на воде создает такой эффект, что город небоскребов неким образом живой; невероятная иллюзия. Джон вырос на старой барже, которая возит кирпичи, идущие на стройки острова Манхэттен. Он нагибается и поднимает кирпич. Экран заполняет обширный небоскреб, возведенный в точности из таких кирпичей. Единственный кусок стройматериала становится той мечтой, которую Джон мечтает воплотить в Нью-Йорке.

Картина бледнеет. Он поднимается и смотрит на город, приняв угрожающую позу, ветер треплет его старую одежду. Он энергично идет вдоль пирса, а легендарный горизонт Манхэттена маячит над ним.

Родители Джона погибают при несчастном случае, после чего Джон пересекает реку и попадает в Манхэттен, где оказывается в водовороте Нижнего Ист-Сайда. Устраиваясь на стройку, он работает глубоко под землей, прокладывая фундамент нового небоскреба. После серии приключений Джон понимает, что мечтает стать архитектором, главным строителем того города, которому он поклоняется. Финальная сцена снята на вершине небоскреба, и любимая женщина героя, Бека, произносит: «Стройка, Джон, постоянная стройка. Мы рушим и строим заново. Когда это кончится?» Джон отвечает: «Когда мы создадим идеальный город, Бека… город нашей мечты!»

«Перестройка Нью-Йорка сейчас на полном ходу, – отмечала New York Times в ноябре 1925 года, отражая воодушевление и неограниченную самоуверенность Готэм-сити[365] эпохи. – Механические молоты раскалывают воздух. Лебедки свистят и вскрикивают. Пучки стальных балок поднимаются на ошеломляющую высоту, и часто прямо на них стоит рабочий, его рука покоится на тросе крана. Никакое бюро не в состоянии пересчитать тонны стали, камня и кирпича, что растут день за днем, тонна за тонной, пока новый небоскреб не встанет там, где ранее находилось нечто более низкое».

Строительный бум предоставил новые кинематографические возможности. Фильмы вроде «Шокового удара» (1925), снятые на ручную камеру прямо на голых стальных балках Верайзон-Билдинг во время строительства, оставили после себя многочисленные и очень известные фотографии рабочих, что балансируют в сотнях футов над землей: они едят, играют в гольф и так далее. В кино рассказывают историю выпускника одного из университетов Лиги плюща, который желает доказать свою мужественность, работая клепальщиком высоко над городом. «Небоскреб в процессе возведения является одним из самых волнующих зрелищ в современном городе, – писал журналист. – Возможно, вы видели человека, работающего в вышине на голой стали… он рабочий с грацией акробата, умением жонглера, силой кузнеца, и он может быть частью команды». В тот период, когда постройка небоскребов была настоящим золотым дном, новый метрополис и люди, рискующие своими шеями, чтобы его создать, служили объектами внимания, в них видели сверхчеловеческих существ[366].

Мировой центр притяжения переместился в США, Нью-Йорк занял место Лондона не только как крупнейший город, но и как финансовая, коммерческая и культурная столица земного шара. Точно так же, как изобилие небоскребов в Шанхае увенчало стремительную урбанизацию Китая в начале XXI века, во время которой сотни миллионов перебрались из сельской бедности в города, воспаривший над Америкой образ Готэма отметил ее становление в качестве урбанистического общества: к 1920-му более 50 % жителей Штатов обитали в городах, и такое случилось впервые. К концу десятилетия в Нью-Йорке имелось 2479 высотных зданий, это на две тысячи больше, чем у ближайшего конкурента в этой гонке по вертикали, Чикаго.

Тот облик, который принял Готэм, во многом определялся ограничениями, наложенными Законом о зонировании 1916 года, вынудившими архитекторов искать творческие способы сохранения света и воздуха на уличном уровне. Как сказал один из строителей высоток, зонирование дало «архитектурному дизайну высотных зданий самый большой импульс, что когда-либо знала эта сфера», а результатом этого импульса стал «новый, красивый пирамидальный облик города». Небоскребы 1920-х – такие, о которых мечтал Джон Брин в «Ист-Сайд, Вест-Сайд», – уходили от улицы серией ступеней, напоминая могучие горы, замки с бойницами наверху или месопотамские зиккураты (Эмпайр-Стейт-Билдинг, например, начинает сужаться уже через пять этажей). После десятилетия американских триумфов подобный стиль вполне справедливо начали считать уникальным американским; он был «рожден из нового духа, который не греческий, не римский, не классический или ренессансный, но определенно сегодняшний». Некоторые именовали небоскребы «неоамериканскими», прослеживая их истоки до пирамид Мезоамерики и маркируя тем самым отход от рабского подражания Старому Свету[367].

Камера делала из Нью-Йорка футуристический город, место желания и романтической любви, и она же показывала миру, как должен выглядеть мир метрополиса. «Когда нам было по двадцать, – вспоминал Жан-Поль Сартр в конце 1920-х, – мы слышали о небоскребах. Мы с изумлением обнаруживали их в кинофильмах. Они были архитектурой будущего точно так же, как кино было искусством будущего». Манхэттенские башни были не просто зданиями, архитектор и поклонник небоскребов Хью Феррис писал в 1922-м, что «мы созерцаем не новую архитектуру города, мы созерцаем новую архитектуру цивилизации»[368].

Успех новой волны небоскребов произвел редкостный эффект – оптимизм по поводу всего урбанистического. В книге «Метрополис завтрашнего дня» (1929) Феррис поместил собственные иллюстрации, изображающие города будущего, над которыми доминируют равномерно расставленные зиккураты в нью-йоркском стиле. Если высотки, созданные до 1916-го, угрожали хаосом, то их потомки 1920-х обещали порядок и красоту; строительные блоки нового вида метрополиса для насыщенного людьми ХХ века и ответ на проблемы человечества.

Доброкачественные отношения между улицей на земле и парящим в вышине зданием были первейшим достижением небоскребной лихорадки 1920-х. В XXI веке Гонконг и Токио можно назвать в числе городов, которые ухитряются комбинировать небоскребы с пульсирующей уличной жизнью; на уровне улицы кипит активность, там много магазинов, кафе и прочего, и все это по контрасту с мертвенной, очищенной средой других небоскребных городов.

Важность психологической связи между личностью на улице и новым башнеподобным зданием была центральным пунктом в мышлении многих архитекторов 1920-х годов. Ральф Уокер, создавший некоторые из наиболее ошеломляющих небоскребов Нью-Йорка этого десятилетия, верил, что обширные современные городские здания должны быть предметами искусства, должны не только гармонично сочетаться с ландшафтом, но и делать так, чтобы люди рядом с ними и внутри «чувствовали себя физически комфортно и ментально счастливыми». Здания, утверждал Уокер, должны служить не только собственникам и людям, кто там работает, но и тем сотням тысяч людей, которые видят их каждый день, являются своеобразной аудиторией. «Архитектор будущего, – сказал он, – должен быть психологом»[369].

Первой работой Уокера, вдохновленного рисунками Ферриса, стал Верайзон-Билдинг. Архитектор смягчил то, что в другом случае было бы суровым и массивным, множеством барельефов: усиками винограда, морскими коньками, птицами, белками и слоновьими головами. В созданном позже Вестерн-Юнион-Билдинг используется 19 различных оттенков кирпича, которые становятся все более светлыми кверху, символизируя рост. Стены между башнями небоскреба, построенного для Irving Trust Company на 1-й улице Уолл-стрит, были сделаны так, чтобы напоминать реальные занавеси[370]. Террасы, формируемые уступами, давали место для зеленых насаждений и садов. Внешняя отделка и орнаменты очеловечивали здания, делая их частью общего городского ландшафта, гражданскими обитателями улицы[371].

Уокер вкладывал столько же усилий и во внутреннюю отделку своих небоскребов, пытаясь сделать их гуманными, эмоционально обогащающими рабочими пространствами. Хилдрет Мейер, художница, работавшая над интерьерами многих небоскребов Уокера, писала: «На архитекторах, проектирующих наши здания, лежит ответственность дать нам то, что требуется, – нечто столь же красивое, сколь и эффективное». Когда работа над Ирвинг-Траст-Билдинг завершилась, Ральф Уокер заметил: «Мы все чувствуем, что создали нечто современное духовно и ментально в первую очередь, а затем уже современное физически… Этот небоскреб… единственное средство жизни… в эту эпоху машины. Это выражение и отражение эпохи»[372].

Немецкий режиссер Фриц Ланг, прибывший в Нью-Йорк в 1924-м, вынужден был остаться на ночь на корабле по приказу иммиграционных властей. Завороженный, он смотрел на город: «Здания выглядели колоссальным занавесом, колышущимся и очень легким, роскошным задником, подвешенным к темному небу, чтобы ослеплять, отвлекать и гипнотизировать… Вида Нью-Йорка хватает, чтобы служить маяком красоты в центре фильма»[373].

Ланг взял свои воспоминания о Нью-Йорке в Берлин, где с помощью ассистентов выстроил миниатюрный город. Результат в ленте «Метрополис» (1927) изумителен. Прорыв в области специальных эффектов, фильм демонстрирует нам город будущего – 2026 года, если быть точным. Эфирная красота вертикального города Ланга дополняется вулканической энергией, но поддерживается рабской армией похожих на зомби пролетариев, которые тяжело трудятся в унылом подземном городе глубоко под величественными небоскребами.

Моральный урок «Метрополиса» коренится в истории, в очень древней критике урбанистического мира; это история Вавилонской башни и Вавилона, заново рассказанная в ХХ веке. Главным аттракционом для зрителей в 1927-м, вне сомнения, был футуристический облик Нью-Йорка и продвинутые специальные эффекты. Ланг использовал старт-стопную анимацию, чтобы показать громадные небоскребы, воздушные суда, автомобили на многополосных магистралях, пересекающие небо мосты и поезда, несущиеся по виадукам между башнями.

Пышная голливудская музыкальная комедия «Представьте себе» (1930) показывает нам Нью-Йорк 1980-х. Вдохновленная утопическими видениями Хью Ферриса и Харви Корбетта, команда из 205 дизайнеров и техников создала гигантскую модель города, стоившую невероятные 168 тысяч долларов. В то время как «Метрополис» являл миру урбанистический кошмар, «Представьте себе» изображала город в виде громадных башен в стиле ар-деко, соединенных дорогами и пешеходными путями; люди летают между зданиями на частных аэропланах. Этот фильм воплотил урбанистические теории Ферриса и других в трехмерном виде и позволил заглянуть в будущее. «В будущем, где эволюция города дойдет до определенного этапа, – писал Феррис, – обитатели Нью-Йорка будут на самом деле жить в небе»[374]. Но воплощены ли наши представления о будущем в метрополисе из «Представьте себе» или в мрачном городе из «Бегущего по лезвию бритвы», в любом случае они связаны со страхами и надеждами по поводу урбанизма.

В XXI веке каждый вечер тысячи собираются на набережной Бунд в Шанхае, чтобы смотреть на небоскребы финансового района Пудонг на другой стороне реки, которые ярко освещены и раскрашены во все цвета; это захватывающее, футуристическое, не имеющее равных зрелище. Режиссеров сейчас столь же сильно тянет в Шанхай, как некогда их предшественников тянуло на Манхэттен. Суперсовременные высотки использовались в фильмах «Миссия невыполнима – 5» (2006), «Скайфолл» (2012). В картине «Она» (2013) футуристический Лос-Анджелес создали, используя фотографии уже существующих зданий Шанхая.

В докоммунистическую эпоху Шанхай именовали «Париж Дальнего Востока», но в конце ХХ века он был грязным и обветшалым. Даже защитники этого города именовали его «болотом третьего мира». В начале 1990-х в Шанхае не имелось современных высоток, торговых центров, надземных переходов, а метро появилось только в 1993-м. Достойные внимания здания принадлежали к эпохе джаза – разрушающиеся мраморные постройки в стиле ар-деко. До 1983 года самым высоким сооружением являлся «Парк Отель» на Нанджин-Вест-Роуд, построенный в 1934-м и достигающий 275 футов[375][376].

Но затем, в 1991 году, Цзян Цзэминь объявил, что Шанхай будет «головой дракона» в процессе модернизации Китая и «главной точкой контакта страны с внешним миром». Практически за одну ночь неряшливый Шанхай превратился в огромную строительную площадку, на которой трудилось около миллиона рабочих и использовалось 20 % всех кранов мира, чтобы возводить одновременно 23 тысячи объектов. Полоса болотистых сельхозугодий, Пудонг, была превращена в один из самых фантастических городских ландшафтов планеты – джунгли из стекла и стали, где находятся образцовые для XXI века здания, и среди них изогнутое, остроконечное Шанхай-Тауэр. Появившееся в 2016-м, оно было вторым по высоте рукотворным сооружением планеты со своими 2073 футами[377]. Имея 25 тысяч высоток в двенадцать этажей или выше, Шанхай может похвастаться бо́льшим их количеством, чем любой другой город на планете. Ближайший конкурент, Сеул, достиг цифры в 17 тысяч. Шанхай также может предъявить почти тысячу зданий высотой более ста метров и 157 – более 150 метров.

Подобно Токио, Гонконгу, Сингапуру, Бангкоку и Дубаю, Шанхай использует мощь своего облика не только для того, чтобы подчеркнуть подъем к вершинам экономического доминирования, но и для формирования условий глобального успеха. С конца 1980-х Шанхай и множество других китайских городов увидели настоящую небоскребную лихорадку. Скорость урбанизации была такова, что между 2011 и 2013 годами Китай использовал больше бетона, чем США за весь ХХ век[378].

Небоскребы азиатских городов более чем что-либо еще подчеркивают тот факт, что центр мировой экономики сместился в Азию. Мегаполисы там сражаются друг с другом в очень дорогостоящей войне, где каждый против каждого. Урбанистическая эпоха начала XXI века в значительной степени определяется этой напряженной конкуренцией, когда города стали постоянно меняющейся сценой для представлений глобального капитализма. Как и в случае Нью-Йорка начала ХХ столетия, историю капитализма можно прочитать, разглядывая город на горизонте. То, что предстает вашим глазам, – не столько офисные здания, сколько непомерно дорогие баллистические ракеты, нацеленные на города-конкуренты.

Как некогда азиатские мегаполисы заимствовали западные идеи в области градостроительства, сейчас города Запада становятся все более и более азиатскими. Возможно, нигде это не выражено так ярко, как в Лондоне, той столице, которая дольше всего сопротивлялась вторжению небоскребов. Только в начале XXI века, когда регулятивные нормы были смягчены, появилась возможность строить нечто большое в центре города, создать для него новый бренд, ландшафт и горизонт. Небоскребы и высотки с дорогим съемным жильем рванули вверх с не менее удивительной скоростью, чем в Шанхае. За первые восемнадцать лет нового тысячелетия количество супервысоких зданий по всему миру увеличилось с 600 до 3251; современный метрополис растет вверх очень быстро. Воодушевление и финансовое могущество – если не сказать мужская зрелость – жестко ассоциируются с небоскребами, офисами и апартаментами, из которых открывается роскошный вид, с фотогеничностью города[379].

Вид через реку Хуанпу в сторону Пудонга – одно из самых возбуждающих зрелищ в мире, триумф урбанистических амбиций и необычайных по стремительности перемен. И тем не менее, находясь среди небоскребов этого района, ты ощущаешь себя в бездушном, пустынном бизнес-парке на краю города. Башни расположены дальше друг от друга, чем кажется издалека, и они не так впечатляют. Но если войти в одну из них и на лифте подняться на обзорную площадку, то глазам предстанет незабываемая панорама всего города. Пудонг не особенно отличается от сотен других небоскребных районов по всему миру. Такие районы – часть шоу, которым можно наслаждаться либо издалека, либо изнутри. Эффект на уровне улицы в этом случае омертвляющий. Современные небоскребы часто стоят на пустынных площадях, их стекла прозрачны только в одном направлении и внутрь не заглянешь. Быстрая «шанхаизация» мировых метрополисов, что случилась в последние годы, повлияла на то, как мы живем и работаем в городах, как они выглядят и ощущаются.

Тот город, в котором родился образ современного вертикального мегаполиса, сильно отличается. Урбанистические очертания Нью-Йорка до сих пор самые привлекательные во всем мире. На уровне улиц центр Манхэттена не такой вычищенный, как Пудонг или Сингапур. Почему так случилось, можно понять, вспомнив, что американские небоскребы возводили в период бума 1920-х. В Манхэттене вещи, люди и виды деятельности напиханы друг на друга так, что результат совершенно отличается от санированной территории небоскребного метрополиса XXI века. Его очертания столь же резки, как и музыка Джорджа Гершвина; скорее хаотичны, чем упорядочены, случайны и экспериментальны, но вовсе не запланированы.

Величественный облик города небоскребов всегда заставляет наш пульс ускоряться. Но высотки также могут привести к тому, что город будет выглядеть как бастион привилегий, которых не добиться чужаку. Писатель Альфред Казин, мальчишка в 1920-х, жил в районе русских евреев-иммигрантов Браунсвилле, что в Восточном Бруклине. Он вспоминает: «Мы были вроде как городскими, но в город неким образом не входили. Когда бы я ни отправлялся на прогулку по любимому маршруту, я карабкался на холм к старой цистерне, от которой хорошо мог видеть небоскребы Манхэттена. Я видел Нью-Йорк как чужой город. Сверкающий и нереальный, он жил своей жизнью, в то время как наш Браунсвилл жил своей»[380].

Существует теория, согласно которой можно предсказывать экономические кризисы, наблюдая за возведением небоскребов: как только появляется новый, собирающийся занять первое по высоте место, тут же случается кризис. Зингер-Билдинг и Метрополитен-Лайф совпали с паникой 1907 года. Вулворф-Билдинг подоспел к депрессии 1913-го. Уорлд-Трейд-Сентер и Сирс-Тауэр открылись в период нефтяного кризиса 1973-го и крушения рынка ценных бумаг 1973–1974 годов. Петронас-Тауэрс в Куала-Лумпуре стал самым высоким сооружением в мире прямо перед тем, как финансовый кризис накрыл Азию в 1997-м. Массовая ипотечная катастрофа тоже имеет свой монумент: Бурж-Халифа, небоскреб, построенный в октябре 2009-го. А в тот самый день, когда был закончен Шанхай-Тауэр, китайский фондовый рынок упал на 7 % за полчаса.

Небоскребный бум 1920-х был остановлен крушением 1929-го и Великой депрессией. Его монументами стали Трамп-Билдинг, занявший трон после Вулфорф-Билдинг в 1930-м; эфирный Крайслер-Билдинг, потеснивший конкурентов несколькими месяцами позже; и могучий Эмпайр-Стейт-Билдинг, следующий обладатель рекорда. Журналист писал, что небоскребы 1920-х, в особенности последние три гиганта, были «материальным воплощением позднего перегретого рынка». Они воспарили над меньшими зданиями, словно график постоянно растущих цен на акции и облигации. Однако в 1930-м они выглядели «ироничными свидетелями обрушившихся надежд»[381].

Инвестиции в строительство упали с четырех миллиардов долларов в 1925-м до 1,5 миллиарда в 1930-м и всего до 400 миллионов в 1933-м. Когда Эмпайр-Стейт был закончен, строители – 3500 человек – немедленно оказались в рядах безработных. Во время Великой депрессии 80 % тех, кто был занят в строительной индустрии, оказались не у дел, они составили 30 % от всех безработных. Самая высокая башня мира, где было очень мало арендаторов, получила прозвище «Эмпти-Стейт-Билдинг»[382]. Вера в то, что Нью-Йорк становится полностью вертикальным городом, сдулась в один момент, когда невероятная гонка по возведению небоскребов резко прекратилась. Как и бумажные исполины с фондового рынка, небоскребы оказались продуктом неистовой спекуляции, а вовсе не воплощением смелой урбанистической мечты. И изменение настроения немедленно было воплощено в кино[383].

В первых кадрах «Крика в ночи» (1933) предстает мрачный небоскреб в ночном небе. Затем мы слышим ужасающий вопль и видим тело, летящее навстречу смерти. Настал час расплаты. Афоризм гласит, что каждый этаж небоскреба оплачен ценой жизни рабочего, который сорвался в процессе строительства. Монтажники-высотники, по всей видимости, были обречены на падение той же самой корпоративной алчностью и жаждой власти, которые в те годы управляли страной.

Такой взгляд представлен во всей мрачности в фильме «Небоскребные души» 1932 года, режиссером которого был Эдгар Селвин, а основой для истории послужил роман Фэйт Балдуин. Сюжет сосредоточен вокруг вымышленного небоскреба – выше, чем Эмпайр-Стейт. Собственник здания, Дэвид Дуайт (Уоррен Уильям), суммирует позицию 1920-х, описывая его как «чудо инженерной мысли, дух эпохи, воплотившийся в стали и камне». Дальше все крутится вокруг взаимосвязанных жизней рабочих и обитателей небоскреба. Здание само по себе является городом – люди встречаются и знакомятся на его общественных площадках, в нем есть множество магазинов, кафе, аптек, ресторанов, небольших предприятий, спортивные залы, бассейн, сауны и апартаменты. Женщины, делающие карьеру, живут независимо в собственных квартирах, пусть даже им приходится отгонять хищных самцов на каждом повороте.

Мегаломаньяк Дуайт хочет заполучить всю власть и весь секс, до которого может дотянуться. Его ассистент и партер по бизнесу, равная ему по жесткости Сара Деннис (Верре Тисдейл), является его любовницей. Дуайт соблазняет секретаршу Сары, наивную Линн Хардинг (Морин О’Салливан). Единственная проблема в том, что Дуайт на самом деле не владеет небоскребом, «великим памятником его эго», как говорит сам персонаж. Он использовал позицию президента крупного банка, чтобы спонсировать строительство за счет сбережений вкладчиков. Когда выявляется долг в 30 миллионов долларов, Дуайт отказывается продавать здание, даже несмотря на то, что продажа обеспечит прибыль, позволит спасти банк и его мелких инвесторов. Одержимый небоскребом, Дуайт манипулирует фондовым рынком и режиссирует крахом, разрушая жизнь всех вокруг: деловых партнеров, женщины, которую он соблазнил, банка, вкладчиков – многие из них живут в том же самом здании, – бравших займы, чтобы приобрести явно переоцененные акции. Они все банкроты, но зато Дуайт может владеть своим небоскребом. Ему льстят, пытаются купить, женщины предлагают себя, чтобы избежать надвигающегося апокалипсиса. А Дуайт торжествует. «Все они смеялись, – говорит он, – когда я заявлял о желании построить здание в сто этажей. Но у меня была отвага, у меня была мечта, и это здание мое, я владею им! Оно уходит на глубину в половину пути до ада, поднимается прямо к небесам, и оно прекрасно… Миллион мужчин проливал пот, чтобы построить его, – продолжает он. – Шахты, каменоломни, фабрики, леса! Люди отдавали свои жизни… Не буду говорить вам, сколько человек упало с балок во время строительства, но это стоило того. Ничто не созидается без боли и страдания – ребенок рождается так, замысел побеждает так, здание возводится так!»

Находясь в безопасности пентхауза, спрятанный от хаоса, который он сам и вызвал, Дуайт полагает, что ему ничто не грозит, но встречает судьбу в лице уволенной ассистентки (и брошенной любовницы) Сары, которая убивает его из пистолета. Положив конец его ненормальному желанию плоти и власти, женщина выходит на балкон. И вот он снова – чудесный облик Манхэттена; мало когда ранее городской пейзаж выглядел в кино столь впечатляюще. Но зритель слышит холодный ветер, угрожающе свистящий на высоте. Сара стоит много выше других небоскребов. Затем она шагает прямиком за ограждение. Это по-настоящему страшный момент фильма – мы видим, как ее тело, уменьшаясь до размеров пятнышка, стремительно несется вниз. Стон ветра переходит в крики пешеходов, свидетелей ее падения.

В опустошаемой Великой депрессией Америке 1932 года «Небоскребные души» показали зловещую страсть, придавшую городу определенные очертания. Предельная красота вступает в конфронтацию с неистовой алчностью и бешеной эксплуатацией. Небоскреб – машина, которая перемалывает жертву-человека, превращая его в дикаря. В 1920-х такие фильмы, как «Ист-Сайд, Вест-Сайд», демонстрировали нам верхушку небоскреба как место воплощения земных мечтаний. Всего через пять лет в «Небоскребных душах» та же самая локация обозначает место, где амбиции сталкиваются с гордыней. Дуайт заражен алчностью в том олимпийском раю, который он создал для себя. Сара Деннис, сильная, решительная женщина, пробившая путь в деловую элиту Нью-Йорка, становится – в любом смысле – падшей женщиной, наказанной за то, что она бросила вызов условностям[384].

Падение Сары Деннис служит прототипом для много более знаменитого падения с небоскреба, который показан в фильме, вышедшем на год позже. В «Кинг-Конге» (1933), одном из величайших блокбастеров всех времен, остров Манхэттен превращается в некую разновидность горного ландшафта, в созданное человечеством отражение скалистых владений Кинг-Конга на острове Черепа. Пойманный и привезенный в Нью-Йорк, огромный монстр освобождается, захватывает в плен Энн Дэрроу (Фэй Рэй) и взбирается на Эмпайр-Стейт-Билдинг, который воспринимает как замену своему горному трону на острове. Но до этого, освободившись и обнаружив себя в тесных, шумных каньонах городских улиц, он разламывает поднятую над землей железную дорогу на Шестой авеню. Когда режиссер фильма Мериан К. Купер был ребенком, поезда с этой ветки мешали ему спать: «Я обычно думал, что я с удовольствием разрушил бы эту чертову штуковину»[385].

Кинг-Конг воплотил эту мечту в реальность. Он – стихийная сила жизни, набросившаяся на город, жаждущая мщения. Его примитивный потенциал угрожает самой ткани финансового центра мира, эпицентра Великой депрессии. Подъем Кинг-Конга на здания мегаполиса, кульминация которого наступает на Эмпайр-Стейт-Билдинг, до сих вызывает у зрителя возбуждение. Когда Кинг-Конг разбивает вдребезги поезд и взбирается на самую большую башню, когда-либо построенную человечеством, он исполняет наше желание возобладать над бесчеловечными творениями, в амоке обрушиться на окружающую среду и завоевать горную вершину. Но, как и в «Небоскребных душах», ценой, которую приходится платить за попытку достижения предельной высоты, является смерть. Подобно другим возможным повелителям Нью-Йорка, Кинг-Конг совершает рискованный подъем только для того, чтобы тот закончился катастрофическим падением.

Головокружительное столкновение Кинг-Конга с Нью-Йорком иллюстрирует тот факт, что популяция небоскребов в 1930-х столкнулась со все возрастающим количеством проблем. Голливудское видение Нью-Йорка, воплощенное в картинах десятилетия 1930-х (особенно драматический парад башен, возведенных всего несколько лет назад), имеет многослойный смысл, и 1933-й стал лучшим годом для запечатленного на пленке Нью-Йорка: успех «Кинг-Конга» повторила «Сорок вторая улица», в которой все бедны благодаря укусам Великой депрессии, но энергии более чем достаточно, чтобы жизнь била ключом на «капризной, непристойной, аляповатой и франтоватой Сорок второй». Основополагающий миф города – что аутсайдер может преуспеть, если он будет работать достаточно много, – подтверждаются в словах режиссера Джулиана Марша, обращенных к девушке из кордебалета Пегги Сойер (Руби Килер): «Ты выходишь отсюда желторотой девчонкой, но ты вернешься звездой!»

В сенсационном финальном номере девушки из кордебалета создают очертания Манхэттена, а на вершину одной из башен триумфально возносятся Пегги и ее парнер. Логово амбиций, алчности и жестокости и одновременно воплощение социальной мобильности – бетонный откос Манхэттена становится идеальным фоном для проекции голливудских фантазий. Тянущий с неодолимой силой обратно к приманке небоскреба, Нью-Йорк снова становится местом блеска и мечтаний, символом восстановления Америки. Второго марта 1933 года состоялась премьера «Кинг-Конга» в Нью-Йорке, через два дня Франклин Д. Рузвельт принес присягу как 32-й президент США, ну а 11 марта начался показ «Сорок второй улицы».

Существовал и другой Нью-Йорк, который Голливуд любил изображать: состоящий из грязных улиц, населенных быстро говорящими, остроумными горожанами самых разных национальностей. Подобная улица стала темным отражением сверкающей небоскребной фантазии «Сорок второй улицы». Многоквартирный дом был идеальной съемочной локацией для того, чтобы показать обычную жизнь: и то и другое было каноническим для Нью-Йорка и мгновенно опознавалось. Одним из знаковых фильмов в этом плане стала «Уличная сцена» (1931), мелодрама, снятая Кингом Вайдором. Камера смотрит с Крайслер-Билдинг и Эмпайр-Стейт-Билдинг на обширное море крыш многоквартирных домов (Нижний Ист-Сайд, жилье для 400 тысяч человек), а потом фокусируется на детях, что играют на улице знойным летним вечером. Улица кишит жизнью: тут множатся слухи, происходят пустяковые ссоры, разворачиваются драмы и цветут недозволенные любовные связи[386].

Мы снова в сердце проблемы, перед которой стояли в то время Соединенные Штаты. Если Уолл-стрит получила свою долю осуждения, то немало досталось и улице, застроенной многоквартирными домами. Только за 1931 год в Голливуде сняли более пятидесяти гангстерских фильмов. Откуда пришла эта криминальная эпидемия? – спрашивают нас эти картины, и ответ очевиден: несомненно, из уличной среды[387].

Субтитр из фильма «Тупик» (1937) расставляет точки над i: «колыбель преступности» – пыльная, упирающаяся в реку Восточная Пятьдесят третья улица, что в тени Рокфеллеровского центра. В трущобах негде играть, и улица превращает живущих тут мальчишек в буйных, драчливых, задиристых, азартных, сквернословящих гангстеров завтрашнего дня и жертв Великой депрессии. Неизбежная колея, по которой катится их жизнь, углубляется бандитом по имени Хью Мартин (Хемфри Богарт); Мартин возвращается на улицу, где он родился, и учит пацанов, как пользоваться ножом. Мальчишки в свою очередь передают умение друзьям из соседних кварталов. Городская улица – набор преступников, хулиганов, проституток, алкоголиков и бездельников, место, где много опасности и совсем нет надежды. Друг детства Мартина Дэйв (Джоэл Мак-Кри) много лет учился, чтобы стать архитектором, но он так и не вырвался из объятий Восточной Пятьдесят третьей. А добродетельная Дрина (Сильвия Сидни) мечтает, что выкарабкается отсюда с помощью секса – выйдя замуж за миллионера. Квартал, где они живут, – настоящий ад на земле; но, как замечает один коп, Восточная Пятьдесят третья все же лучше Гарлема, и это напоминает зрителю, сколько в Нью-Йрке тупиковых улиц, где нет надежды.

В одной мощной сцене Дрина говорит Дэйву, что она пыталась воспитать младшего брата хорошо, но его засосала трясина улицы. «И какие же шансы у нас у всех против всего этого? – отвечает Дэйв, оглядывая то место, где они находятся. – Ведь нам тут приходится сражаться за место для игр… Мы с пеленок привыкли сражаться… А я трачу жизнь, мечтая о том, чтобы уничтожить это все». – «Да, ты всегда говорил об этом, – бормочет Дрина, – как ты собираешься разрушить тут все… Но как ты собираешься построить достойный мир, где люди могут жить достойно и быть достойными? Разве это возможно?»

Почетным гостем на премьере «Тупика» стал Роберт Вагнер-старший, сенатор от штата Нью-Йорк, чей «Закон о жилье», в котором упоминалась расчистка трущоб и социальное строительство, вступил в действие всего пятью днями ранее. Голливуд сыграл важнейшую роль в подготовке общества к жилищной реформе в рамках «Нового курса»: когда «Закон о жилье» стал действовать, тысячи людей сидели в кинотеатрах, слушая, как Дэйв фантазирует об уничтожении трущоб.

В другом фильме, нападающем на скученную улицу, «Треть нации» (1939), мы вновь слышим голос Сильвии Сидни. Она говорит брату-калеке, что город собирается снести многоквартирные дома и построить «достойные»: «Вам не придется больше играть на улицах. Будут трава и деревья, и настоящие игровые зоны для детей, с качелями и гандбольной площадкой»[388].

Многоквартирные дома на самом деле были мечтой сценариста – как же, ведь там полно историй. Однако в фильмах вроде «Уличной сцены», «Тупика» или «Трети нации» идея о том, что места жительства рабочего класса могут стать сплоченными сообществами с высокими шансами на социальную адаптацию, полностью отсутствует. Это зона кошмара, и точка. Грубые и неприятные, какими они и были, «непарадные» улицы Нью-Йорка на самом деле несли в себе и другие черты: люди на них не только выживали, но и занимались предпринимательством, и даже веселились. И это было многонациональное сообщество. Но из голливудских картин этого не понять. Фильмы работали на реформаторов. Подобно Дэйву, реформаторы хотели разрушить все до основания и построить заново. Финал «Трети нации» показывает, как разрушают квартал многоквартирных домов и застраивают освободившееся пространство: многоэтажные здания среди зелени, оазисы, не сравнимые с прежней улицей. Вавилон пал; Новый Иерусалим в процессе постройки[389].

Революция уже началась, когда этот фильм появился на экранах всей страны: комплекс Гарлем Ривер Хаузес был завершен в 1937-м; Уильямсбург Хаузес и Ред Хук Хаузес, оба в Бруклине, годом позже; похожий очертаниями на букву Y Квинсбридж Хаузес – в 1939-м. Кстати, до сих пор Квинсбридж остается крупнейшим проектом в области жилищного строительства в США: шесть суперкварталов с 3149 апартаментами и десятью тысячами жителей.

Киноиндустрия была столь же сурова в своей критике современного города – суматошных улиц, неразборчивого смешения национальностей, криминальной грязи, проституции, юношеской преступности и состояния морали, – как любой социальный реформатор или модернист. Угроза, что присутствует в фильмах жанра «нуар», отражает пессимистическое отношение к традиционному городу. Разрушить его!

Нью-Йорк десятилетиями присутствовал в видениях урбанистического будущего. Депрессия заставила задуматься о цене, которую приходится платить за блеск городского ландшафта, но лишь на краткий период. Модернистские высотки жилищных проектов конкурировали с небоскребами городского центра как символы утопии ХХ века. «Треть нации» и открытие Квинсбриджа совпали со Всемирной выставкой 1939 года, прошедшей в Нью-Йорке; 45 миллионов посетителей могли видеть превью «Метрополис-Сити 1960-го», спроектированный театральным и промышленным дизайнером Норманом Бел Геддесом для экспозиции «Футурама». Каждый день выставки 30 тысяч зрителей с помощью подъемников путешествовали по громадной анимированной модели Геддеса, содержавшей 500 тысяч зданий, миллион деревьев, магистрали в четырнадцать полос, аэропорты и, что важнее всего, 50 тысяч движущихся моделей автомобилей.

Сопровождавший «Футураму» фильм «К новым горизонтам» говорит, что культурная эволюция человечества определялась свободой, которую нам давало движение. «Изобретение и популяризация автомобиля ускорила и демократизировала этот прогресс», – заявлял голос за кадром. Геддес вообразил трассы федерального уровня, соединяющие города в разных штатах, и придал им новую форму. Широкие магистрали также проходили через сам город, соединяя жилую, деловую и промышленную части. «Четверть мили высотой[390], – делает драматический акцент рассказчик, – башни небоскребов с удобными возможностями отдыха и восстановления для всех. На многих зданиях посадочные площадки для вертолетов и автожиров. Город 1960-го богат солнцем. Свежий воздух, приятные зеленые дорожки в парке, центры отдыха. Современное и эффективное городское планирование. Восхитительная архитектура. Каждый квартал города – отдельная единица». Запруженная улица осталась в прошлом, пешеходы торопятся по своим делам высоко над землей: для них сделаны специальные дорожки. Камера парит над загруженными дорогами, торговыми моллами и высотками, стоящими в зеленых парках.

Это урбанистическая утопия, спроектированная для эпохи личного автомобиля. Город, который предвидел и продвигал Ле Корбюзье. «Город, созданный для скорости, это город, созданный для успеха», – писал он. Традиционная городская улица для него была «реликтом», «нефункциональным», «отвратительным», «отжившим». Современная жизнь зависит от скорости и от «чистой геометрии» упорядоченного, связного мегаполиса. Ле Корбюзье любил мегаполисы, но он хотел громадных одинаковых башен – как для работы, так и для жизни, – стоящих далеко друг от друга в паркоподобном антураже, а соединять их должны были поднятые над землей полные машин проспекты.

Проекты, начатые в 1930-х, такие как Гарлем Ривер, Уильямсбург, Ред Хук и Квинсбридж, опирались на мини-башни в парке, отодвинутые от улицы. Многие работавшие над ними архитекторы были либо учениками европейских модернистов, либо находились под их сильным влиянием. «Генеральный планировщик» Нью-Йорка Роберт Мозес, восхищавшийся Ле Корбюзье, верил, что «города создаются дорожным трафиком и для него», и трафик должен проходить через город, а не в обход. «Его видение города хайвеев и башен, – писала New York Times, – повлияло на планирование городов по всей стране» и сделало Нью-Йорк первым городом автомобильной эпохи[391].

Вскоре большинство американцев обзаведутся автомобилями, и традиционный город с его улицами и районами станет не для них. Тысячи людей были переселены, а жилые районы либо стерты, либо изолированы новыми широкими шоссе. Мозес инициировал создание 416 миль[392] дорог с зелеными насаждениями посредине, тринадцати скоростных трасс, прорезавших город насквозь, а также тринадцати новых мостов. Он расчистил трущобы и переместил 200 тысяч ньюйоркцев в новые высотки, большей частью построенные достаточно далеко от традиционного центра. Когда вы перестраиваете город для нового века, то «вам приходится прорубать себе дорогу мясницким топором», сказал он.

Со своими 110 высотными домами из красного кирпича и 11 250 квартирами район Стайвесант-таун – Питер-Купер-Виллидж был построен, чтобы позволить ньюйоркцам «жить в парке, жить в сельской местности, не выезжая из Нью-Йорка», а заодно показать, какой городская жизнь может стать и какой она станет. Но одиннадцати тысячам представителей рабочего класса пришлось собрать вещички и уехать прочь. New York Times назвала этот процесс «величайшим и самым значительным перемещением семей в истории Нью-Йорка». Новенькие высотки, окруженные парками, были построены, чтобы «семьи с умеренными доходами могли жить в здоровых, комфортных и достойных условиях». Вопрос в том, что «умеренные доходы» означали средний класс[393]. Рабочему классу надо было еще подождать своих «башен в парке». Когда они наконец появились, то их построили за сравнительно скромные 50 миллионов долларов, если сравнивать с затратами на Стайвесант-таун. И эти башни, само собой, разместили на окраине мегаполиса. Бетонные проекты вроде Квинсбридж Хаузес были только началом высотной бетонной драмы в отрасли муниципального жилья.

Вертикальный автомобильный город принимал самые разные формы и облики. Комбинация личных автомобилей и башен зачаровала градостроителей по всему миру, особенно когда на нее смотрели через киноэкран. Нью-Йорк все так же оставался маяком прогресса для метрополисов.

В ту эпоху, когда город оказался в тени больших зданий, перенаселения, преступности, социальных потрясений и экономического хаоса, удрученный отчуждением, одиночеством и анемией, несомненной удачей выглядело то, что все еще встречались герои, способные подняться над сверхчеловеческим масштабом метрополиса середины ХХ века. Они небоскребы не как непривлекательные монументы, а как игрушки; не убоявшись бетонных джунглей и толп, они остались личностями, пусть даже и спрятанными за двойственной идентичностью.

Брюс Уэйн и Кларк Кент, заявившие о себе в марте и апреле 1939 года, оказались одинокими борцами за очищение родных для них городов, Готэма и Метрополиса; и тот и другой город создан под кальку Нью-Йорка. Подобно своим альтер-эго, Бэтмену и Супермену, эти фигуры воплощают эскапизм и осуществление желаний. Они – бодрствующие стражи, сражающиеся с жуткими призраками урбанистической жизни: большим бизнесом, организованной преступностью, алчными политиками, продажными полицейскими и уличными грабителями.

Небоскребы уменьшались до человеческого масштаба, когда Супермен перескакивал через них одним скачком или Бэтмен карабкался вверх с невероятной легкостью. Оба смешивались с толпой и становились анонимными, когда это им требовалось. Будучи Кларком Кентом, Супермен представал как невзыскательный профессионал в очках с мягкими манерами, и по городу он передвигался незамеченным. Ничего случайного в том, что Кент как часть Супермена базируется на облике Гарольда Ллойда, актера эпохи немого кино с ординарной внешностью, в фильмах которого были приключения на небоскребах. Супермен сражается с подозреваемыми всех сортов, он настоящий городской воин. Рентгеновское зрение позволяет Супермену видеть секреты, и в ранних комиксах он, словно всемогущий градостроитель, уничтожает трущобы, чтобы помочь правительству создать лучшие дома для работающих бедняков.

Бэтмен и Супермен начали свою жизнь в самый правильный для себя момент. Город превращал людей в карликов, он подавлял их одновременно физическими размерами и количеством жителей. Оба эти параметра стали теми силами, которые сокрушали душу горожанина в ХХ веке. Высотные здания придумали для того, чтобы они стали нормой, не просто местом работы, а домом. Ничего удивительного, что они быстро сделались такими популярными. Бетмэн и Супермен были порождениями Великой депрессии и организованной преступности, урбанистического утопизма и тревоги по поводу небоскребного будущего. Но в 1939 году они также символизировали бегство от куда более серьезных угроз, надвигавшихся на город.

The Message[467], сингл в стиле электро-рэп, появившийся в 1982-м, – настоящее разоблачение уродства жизни в центре города и символ того, как изменился хип-хоп с момента, как он появился на городских в тусовках Нью-Йорка и занял место в глобальном мейнстриме. Все согласны, что хип-хоп родился на 1520, Седжвик-авеню, Бронкс, Нью-Йорк-Сити 11 августа 1973 года, когда диджей Кул Герк устроил вечеринку в комнате отдыха. Непримечательная высотка, где все случилось, появилась в 1967-м, и находилась она среди таких же домов, втиснутых между двумя ревущими хайвэями – I-81 и скоростной магистралью Кросс-Бронкс. «Когда я выбрался из подземки, то глазам моим предстало ужасное зрелище: ряд роскошных многоквартирных домов из красного кирпича… превращенных в громадную массу руин. Фасады были закопчены до черноты, часть стен обрушились, окна были выбиты, на тротуарах валялся мусор. Я прошелся… полмили вниз, на восток, и увидел развернувшуюся передо мной панораму недавних развалин». Подобный безрадостный пейзаж покинули около трехсот тысяч жителей[468].

Это вовсе не описание одного из разбомбленных мегаполисов Второй мировой. Нет, это Маршалл Берман[469] описывает свой визит в Бронкс, где он вырос, в 1980-м. Бронкс стал «символом любой катастрофы, которая может приключиться с городом». Скоростная магистраль Кросс-Бронкс косой прошлась через жилые районы, разрывая сложившиеся сообщества и создавая непреодолимые асфальтовые барьеры. Как и во многих других городах, жителей переселили в бетонные высотки в других районах. Американские города, хоть и не тронутые войной, тоже ощутили послевоенный зуд, желание уничтожить старое и построить новое. Между 1950-м и 1970-м в США было уничтожено шесть миллионов жилых зданий. Половина находилась в центральной части городов, где население, по большей части цветное, жило очень плотно. Берман писал о жителях Бронкса, но с тем же успехом он мог писать о представителях рабочего класса по всему урбанистическому миру, от Парижа до Глазго, от Ист-Энда в Лондоне до Варшавы: «Они были готовы к мучительной бедности, но не к слому и коллапсу их грубого мира»[470].

Высотное строительство и многополосные магистрали разорвали в клочья лучшую защиту против бедности, что ютилась в центрах – сообщество, опирающееся на уличную жизнь. Подобно многим другим зонам в центре, бетонные ломти в Бронксе быстро заразились криминальными бандами и торговлей наркотиками. Обезображенный шрамами от строительных проектов, бедности и безработицы, Бронкс пережил волну поджогов в 1970-х; владельцы зданий поджигали потерявшие цену жилые дома, чтобы получить страховые выплаты. Берман с симпатией смотрел на людей, с которыми он вырос и которые сохранили преданность району. «Этот терпящий бедствие народ принадлежит к одному из крупнейших теневых сообществ мира, к жертвам преступления, у которого даже нет имени. Позвольте нам дать ему имя: урбицид, убийство города».

Писавший в 1968-м отставной полковник разведслужб США сравнивал «цементные джунгли высотных зданий» в гетто больших городов страны – с их крышами и переулками – с джунглями Вьетнама. Он размышлял, получат ли американские солдаты в городской окружающей среде нечто лучшее, чем было у них в тропическом окружении. Ответ получился отрицательным. Но кризис и разрушение городского центра сделал тактику борьбы с повстанцами в городах актуальной для военных. Между 1964 и 1968 годами 52 629 человек были арестованы за участие в бунтах, охвативших 257 городов США. В мае 1968-го, после убийства Мартина Лютера Кинга[471], ФБР предупреждало, что Соединенные Штаты «могут оказаться перед лицом реального восстания в городских районах в ближайшие месяцы»[472].

Хип-хоп – одна из доминирующих культурных форм на всей планете сегодня – появился из урбанистического кошмара Бронкса 1970-х. «Не дави на меня, / Я и так на краю, – говорят нам строчки The Message. – Я пытаюсь / Не потерять голову. / Иногда это похоже на джунгли и заставляет меня задуматься, / Как я ухитряюсь не провалиться в наркоз».

Хип-хоп возник как голос маргинализированной черной молодежи, запертой в опустошенном центре постиндустриального города. Голос позитива, выраженный в ограничениях жанра с его напряженной лирической изощренностью, был отчасти многословным ответом на мрачность урбанистической окружающей среды, а также ответным выпадом против тех, кто описывал молодежь как скопление преступников и наркоманов. Он предлагал альтернативу жизни в бандах и творческую отдушину в унылом городском центре.

Музыка небольших вечеринок и ночных клубов, хип-хоп и рэп обрели коммерческий статус с 1979 года. За следующие десятилетия они стали частью культурного мейнстрима, трансформировали поп-музыку и оставили свой след на моде, дизайне и искусстве. The Message – значительное явление в истории хип-хопа, эта композиция концентрирует его протестную направленность и социальную программу. Стремительный и глобальный успех жанра вернул достоинство гетто, а также помог выжечь на поверхности общественного сознания образ заброшенного городского района, откуда нет выхода.

Квинсбридж Хаузес – инновационные и разрекламированные кварталы бетонных домов, описанные в главе 11, – стали к 1980-м урбанистической преисподней бедности и деградации, центром наркоторговли, сценой постоянных гангстерских войн, где случалось больше убийств, чем в любом другом районе Нью-Йорк-Сити. Одновременно Квинсбридж стал одним из рассадников инноваций в области хип-хопа, провоцировал которые диджей Марли Марл. Работая на радио, он революционизировал звучание хип-хопа и помог создать проект Juice Crew в 1983 году, артистический коллектив, где собрались многие молодые таланты 1980-х, среди которых Роксана Шанте, Биз Марки и Биг «Дэдди» Кейн. Творческая энергия проекта воодушевила изгнанного из школы тинейджера, взявшего псевдоним Нас[473]; позже он станет одним из самых успешных исполнителей рэпа 1990-х. «В Квинсбридже, – вспоминал Нас в 1998-м, – Марли Марл и Juice Crew давали надежду читавшим рэп черным вроде меня, что есть другая жизнь, помимо нашего капюшона… Они заставили нас поверить, что, хотя мы пришли с этих диких улиц, у нас остается шанс изменить жизнь»[474].

Имевший корни в звуках и ощущениях улицы, хип-хоп сформирован особенностями места. Он очень летуч, легко впитывает и отдает сленг и словечки со всего мира, включает оскорбительное хвастовство, лирические полеты фантазии, юмор, социальный активизм и протест в форме автобиографии. Его тесная связь с местным, локальным, которая проявляется миллиардом способов, помогла сделать хип-хоп универсальным, глобальным движением, выражением той фрустрации, которая ощущалась повсюду в пришедших в упадок городских центрах. Дебютный альбом Наса IIImatic (1994), выпущенный, когда исполнителю было двадцать, стал нарративом от первого лица, детальным рассказом об опыте тинейджера, выросшего на руинах одного из самых знаменитых строительных проектов в США. «Когда я сделал IIImatic, я был мальчишкой из Квинсбриджа, пойманным в гетто, – вспоминал он через несколько лет. – Моя душа была заключена внутри проектов Квинсбриджа»[475].

Работавший в стиле потока сознания Нас стал поэтом-хроникером одного конкретного места. Его лирика тесно связана с его собственной биографией и физическим обликом Квинсбриджа – в ней есть многочисленные отсылки к улицам, бандам и конкретным людям. Нас использует характерный для этого маленького уголка Нью-Йорка сленг. «Я хочу, чтобы ты знал, кто я: каков вкус улиц, как они пахнут и какие чувства вызывают. Как говорят с тобой копы, как они ходят, что думают. Что делают нарики – я хочу, чтобы ты обонял это, чувствовал это. Это было важно для меня, чтобы я рассказывал историю именно таким образом, поскольку я думал, что она не будет рассказана вообще, если ее не расскажу я»[476].

IIIMatic – чертовски красноречивое разоблачение того, как утопические модернистские жилищные эксперименты повлияли на людей по всему миру. Подобно другим хип-хоп нарративам, он является свидетельством не только падения города во второй половине ХХ века, но и выгорания урбанистического идеала самого по себе. Тинейджер Нас мечтает о побеге, но бежать некуда. Нью-Йорк – превосходный образец метрополиса ХХ века – был в упадке. Мировая выставка 1964 года, состоявшая в городе (под бессмысленным слоганом «Человеческие достижения на уменьшающемся земном шаре в расширяющейся Вселенной»), оказалась затратным провалом, символом терзаемого проблемами города. В 1970-х Нью-Йорк был на грани разорения. Плоть города гнила, улицы населяли гопники, торговцы наркотиками и бездомные. Опросы 1990-х показывали, что 60 % жителей Нью-Йорка охотно поселились бы в другом месте.

Отлив от города начался сразу после Второй мировой и оказался очень сильным – оставил миллионы в ловушке посреди руин урбанизма. Промышленность, которая питала городскую жизнь, переместилась. Вместе с ней сдвинулись и миллионы людей, а с ними ушла жизнь из районов, где они обитали. Горожане оставили центр для кое-чего нового. Для невиданной ранее разновидности метрополиса.

В самом начале 1950-х, пока шло строительство, Лейквуд-Сити в южной части округа Лос-Анджелес, там, где раньше на 3500 акрах[477] раскинулись поля лимской фасоли, называли «город завтрашнего дня уже сегодня». Каждый день армия рабочих – примерно четыре тысячи человек – сдавала как минимум пятьдесят домов в гигантской «сборочной линии» под открытым небом. Грубо говоря, один жилой дом вырастал каждые десять минут. Рабочие были поделены на тридцать команд, и каждая отвечала за отдельную задачу. В одном квартале заливали бетон, в другом монтажники устанавливали изготовленные заранее стены и балки. Черепицу укладывали на крышу в тот момент, когда маляры заканчивали внутреннюю отделку[478].

К 1953 году 17 500 «бунгало» и 140 миль[479] дороги были готовы, и жители Лейквуда, большей частью молодые семьи, всего 70 тысяч человек, начали устраиваться на новом месте. Посредине поселка располагался Лейквуд-Сентер, огромный торговый центр, окруженный парковкой на 10 тысяч мест.

Несомненно, это был город завтрашнего дня. Молодые пары, по сути, покупали себе современный стиль жизни, сосредоточенный вокруг приватности дома на одну семью, дополненного крохотным земельным участком, вокруг досуга и потребительства. В солнечном климате, в расслабленной обстановке, с легким доступом к пляжам, сельской местности и горам, с хорошими школами, вкусной пищей и хорошо оплачиваемой работой, они могли приобрести рай, и они делали это.

Калифорнийская приманка повлияла на семьи со всех Соединенных Штатов, и они поехали в Лейквуд; в небольшом количестве новоселы прибывали также из Канады, Германии и Британии. В одном документальном фильме о Лейквуде говорится: «Им нравилось, что дома и опрятные улицы расположены вокруг суперсовременного торгового центра, где были акры свободных парковок. Весь их образ жизни, работы и шопинга зависел от современного пригорода. И для многих Лейквуд был раем».

Модель Лейквуда, когда массовое производство стандартных домов привязано к мегамоллу, оказалась повторена по всему округу Лос-Анджелес, по всей стране, да и по всему миру. За два десятилетия после того, как Лейквуд указал путь в 1950-х, города США получили 10 миллионов новых жителей, в то время как число жителей пригородов увеличилось на 85 миллионов. Исход из городов продолжался: во время Второй мировой только 13 % американцев жили в пригородах, но к 1990-м к этой категории относилось более половины населения. И географические последствия этой миграции оказались невероятно значимыми. Доля городской и пригородной популяции в США выросла на 75 %, застроенная городская и пригородная территория увеличилась на 300 %. Опирающийся на автомобили урбанизм создал новый вид мегаполиса, революционным образом изменив стиль жизни. Американская цивилизация в те годы формировалась вокруг приватной реальности индивидуального домохозяйства, а не вокруг общественной жизни города[480].

Но Лейквуд принес с тобой не только пионерские физический план, стиль жизни и социальные устремления. В 1953 году расположенный поблизости город Лонг-Бич решил включить в свой состав эту новую застроенную территорию. Боясь, что Лонг-Бич испортит утопию промышленностью и неподобающим жилищным строительством, жители Лейквуда создали собственный муниципалитет.

Перейдя на самоуправление, поселок стал получать меньше помощи в дорожном строительстве, образовании, здравоохранении и обеспечении безопасности от властей округа, но обрел значительную долю налогов от торговых центров и сохранил контроль над зонированием. Другими словами, Лейквуд стал сам определять собственную судьбу, отказываясь от вещей – от промышленной и многоэтажной жилой застройки, – которых он не хотел, и по определению еще и от нежеланных людей, которые приходят с такой застройкой. Установив контроль над будущим развитием собственной территории, Лейквуд мог избежать появления живущих на социальные пособия арендаторов; определяя размер участка и дизайн новых строений, он мог косвенно сохранять высокие цены на недвижимость, тем самым поддерживая собственную эксклюзивность.

Эта власть над окружающей средой вместе с возможностями нового стиля жизни стала одной из главных привлекательных черт Лейксайда. Город внутри города, он был миром в себе, который населяли одинаково мыслящие люди: белые домохозяева, средний класс и хорошо оплачиваемые «синие воротнички». Опыт Лейквуда изучали по всем США, и подобный план действий стал серьезным искушением для сотен других сообществ. В районе Лос-Анджелеса возникли дюжины автономных муниципалитетов, чтобы яростно отстаивать свои границы; они покрыли сотни квадратных миль бывших сельхозугодий бесчисленными акрами торговых центров и частных домов[481].

Лейквуд и созданные по его модели районы были заинтересованы сохранять ситуацию в замороженном состоянии. Пионеры, которые осваивали девственные земли, бежали в мир нового, вызывающего зависть стиля жизни. Но они в то же время бежали и от чего-то – от изношенного, старого города с его грязной промышленностью, сажей, преступностью, аморальностью, толпами и многоязычной армией разных национальностей. Семьи европейского происхождения из среднего и верхнего рабочего класса, приехавшие из тесных районов Нью-Йорка, Чикаго, Хьюстона, Сент-Луиса и так далее, искали идиллической жизни в солнечной, утыканной пальмами Калифорнии; им не хотелось, чтобы центр города, сочащийся пороком, явился следом за ними в новообретенную Шамбалу; они запирали за собой дверь, да еще и вешали дополнительные засовы.

Сегодня, через семьдесят лет после основания, Лейквуд заменил футуристический девиз 1950-х на иной. Когда я ехал через город по бульвару Дель-Амо августовским утром, то меня поприветствовал размещенный на надземном переходе баннер со словами: «Лейквуд. Времена меняются. Ценности – нет». Слоган превратился в реальность, пока я колесил по жилым улочкам Лейквуда XXI века. Красота: спокойные улицы в тени деревьев, опрятные домики, выстроившиеся в ряды, большей частью с оградой из штакетника, безупречные лужайки и обилие аккуратно подстриженных кустов. Над многими домами вьется американский флаг; минивэны и большие пикапы – обычное дело. Прошли десятилетия с момента воплощения начальной утопической мечты, но все выглядит так, что тут сохранилась квинтэссенция американского пригорода для среднего класса и «синих воротничков» во всей полноте, сохранился дух основателей.

Сегодня мы говорим о жизни в городском мире; но реальность в том, что для большинства из нас это пригородный мир, мир свободной застройки. Начиная с конца Второй мировой город, каким он был известен многие тысячелетия, подвергся быстрым и радикальным переменам. Ближе к концу XX века было сделано предсказание, что город растворится в бесконечно расширяющихся мегалополисах. Колоссальная городская конгломерация Большого Лос-Анджелеса, которая сегодня покрывает более 33 954 квадратных миль[482] в Южной Калифорнии, во многих отношениях является метрополисом, или материнским городом стремительного роста.

Вид с воздуха на район Лос-Анджелеса – одно из самых впечатляющих зрелищ на земле, это чудовищная концентрация людей, активности и энергии. Больше, чем Республика Ирландия, с населением в 19 миллионов человек, это не город, а настоящая вселенная: созвездие городов, переросших жилых зон, индустриальных территорий, офисных парков, центров распределения, соединенных милями и милями асфальтовых дорог. Для многих визитеров в послевоенные годы этот чрезмерно огромный мега-мегаполис был отвратительной, жуткой вещью, непостижимой для тех, кто привык к традиционному, компактному городу с легко определяемым центром.

Но в XXI веке города такого типа и урбанистические регионы подобного масштаба – обычное дело на всех населенных континентах. Электростанциями глобальной экономики теперь являются не города, в двадцать девять урбанистических мега-регионов или совмещенных метрополистических территорий; вместе эти образования производят более половины мирового благосостояния. Существует коридор Бостон – Нью-Йорк – Вашингтон (БосВаш) с населением в 47,6 миллиона человек и отдачей в 3,6 триллиона долларов; Большой Токио с 40 миллионами и 1,8 триллиона; Гонг-Шен (Гонконг и Шеньчжэнь) с 19,6 миллиона и 1 триллионом. Последний в свою очередь является частью дельты Жемчужной реки, плотной сети из городов, где живут более ста миллионов человек. Китай планирует построить высокоскоростную железнодорожную сеть, которая свяжет еще больше городских кластеров в обширные, гиперурбанизированные регионы. В 2014 году китайское правительство объявило, о создании Кин-Цзинь-Эй, мегагорода площадью в 132 тысячи квадратных миль[483], что охватит Пекин, Тяньцзинь и Хэбэй (всего 112 миллионов человек). Добро пожаловать в бесконечный город!

Южная Калифорния первой столкнулась с этим феноменом, с децентрализованным метрополисом. И если эта историческая революция имеет духовный центр среди волн жилой застройки Лос-Анджелеса, то таким центром является Лейквуд, расположенный примерно в двадцати милях[484] к югу от условного центра ЛА.

Писательница Дороти Паркер вроде бы заявила в шутку, что в Лос-Анжелесе «нужно обойти семьдесят два пригорода, чтобы найти город». Такое восприятие Лос-Анджелеса повторялось в разных формах у многих его недоброжелателей. Но это могло быть истиной, только если бы ЛА являлся традиционным городом с промышленным/деловым ядром и кругами жилых пригородов, которые нарастали бы один за другим. Но задолго до появления Лейквуда Лос-Анджелес был намеренно спроектирован как новый тип города ХХ века: децентрализованный мегаполис.

Имея население менее десяти тысяч в 1870-х, Лос-Анджелес стал глобальным метрополисом в то время, когда технологии меняли форму урбанистического мира – особенно технологии мобильности. К 1920-м у Лос-Анджелеса была наиболее развитая междугородняя железнодорожная система в мире, 1100 миль[485] линий, которые связывали сотни деревень, поселков и городов в региональную урбанистическую сеть. Система эта протягивала свои щупальца в неразвитые районы, паучья сеть становилась скелетом будущего города, на котором требовалось только нарастить мясо. К этому моменту у энджелино было в четыре раза больше шансов иметь автомобиль, чем у американца из другого региона. Это был город, базирующийся на мобильности, а не на концентрации, как традиционный город. И те отрасли промышленности, что кормили его – нефть, резина, производство автомобилей, самолетов и кино, – нуждались в значительном объеме пространства.

По своей природе гигантские предприятия, голодные до территорий, расползались в стороны. Многочисленные города Лос-Анджелеса выглядели и ощущались как пригороды, конечно. Но при этом им просто не требовался центр – работа не концентрировалась в одном районе. Большой ЛА был не коллекцией пригородов, кормившей транспортный хаб в ядре, а лоскутным одеялом взаимно связанных городов, начавших сливаться. Например, Саутгейт в семи милях к югу от условного центра ЛА возник как пригород для «синих воротничков», с фабрикой «Дженерал Моторс» и массовой одноэтажной застройкой. Он выглядел как деревня с построенными на скорую руку домишками и садами, где бегали курицы и росли овощи. Используя растущую сеть транзитных линий и дорожную систему города, жители из рабочего класса могли добираться на работу по всему региону[486].

Лос-Анджелес не взорвался в результате бездумного расползания или зомбиподобного роста пригородов. Его расширение определялось теми отраслями промышленности, которые развивал город, а также урбанистической концепцией того, каким должен быть современный город. Согласно Дане Бартлетту, священнику-конгрегационалисту, приехавшему в Лос-Анджелес в 1896-м, «климат тут имел ценность». Имел ценность, поскольку привлекал состоятельных туристов на «национальную игровую площадку». «Но ни для кого климат не имел такую ценность, как для работающего человека, – писал Бартлетт в книге “Лучший город”. – Если ты живешь в Южной Калифорнии и принадлежишь к рабочему классу, то климат на твоей стороне: он поможет тебе сохранить здоровье, избавит от слишком больших счетов за отопление, позволит строить собственное дешевое жилье, выращивать цветы и овощи и держать цыплят. Подобные условия позволят даже бедняку жить по-королевски».

Бартлетт писал это в 1907 году, когда Лос-Анджелес был еще очень мал, и он предвидел будущее, в котором семьи рабочего класса проводят свободное время в горах или на пляже. Собственный дом с пляжем и работа на одной из разбросанных по районы фабрик – Бартлетт именует это «более благородным образом жизни», в котором красота и здоровье сосуществуют в городе, лишенном подавляющей переполненности.

Дана Бартлетт сформулировал идею того, как должен развиваться ЛА, которую разделили многие. Но он использовал урбанистическое будущее, которое предвидел англичанин Эбенизер Говард, чья книга «Города-сады будущего» (1902) была одной из наиболее влиятельных работ в области градостроительства. Города-сады умеренного размера, по замыслу Говарда, будут строиться в сельской местности, окруженные полями и лесами, в качестве противоядия к современному промышленному мегаполису. Распределенные по территории, полусельские метрополисы, что возникнут в ХХ веке, выглядели прямым ответом на зловещие, смертельные вавилоны столетия девятнадцатого – Манчестер, Чикаго, Нью-Йорк и многие другие.

Под руководством инженера Уильяма Малхолланда в Лос-Анджелесе был построен самый длинный акведук в мире; он доставлял воду на расстояние в 233 мили[487] из долины Оуэнс в город. Изобилие воды открыло большие территории для продуктивного земледелия; оно позволяло вырабатывать электроэнергию, и главное – расти. Наличие дешевой воды дало ЛА возможность аннексировать соседние сообщества. Лос-Анджелес получил свой порт, интегрировав Уилмингтон и Сан-Педро в 1909-м, создав коридор от города до моря. Он приобрел Голливуд в 1910-м, долину Сан-Фернандо в 1915-м, Сотелл, Хайд-парк, Игл-рок, Венис, Уоттс и Туджунгу в 1920-х и 1930-х. В 1890-х Лос-Анджелес занимал 28 квадратных миль[488] и имел население менее ста тысяч человек; к 1932-му он распух до 469 квадратных миль[489] (рост в 1575 %, позволивший догнать по размерам Нью-Йорк) и 1,3 миллиона жителей (по сравнению с семью миллионами ньюйоркцев, обитавших на такой же площади). Его просторы и низкая плотность населения объяснялись тем фактом, что две трети энджелино жили в отдельных домах – невероятное число для города такого размера, в Нью-Йорке таких было 20 %, в Филадельфии – 15 %. Площади в округе Лос-Анджелес, занятые лужайками пригородных бунгало, тем временем увеличились до 95 квадратных миль, что в четыре раза больше Манхэттена. И это не учитывая обширных загородных клубов, гольф-клубов и парковок. Идеальный стиль жизни требует до жути много пространства. Субурбанизация была причиной расползания города; но и расползание вызывало субурбанизацию, поскольку люди искали желаемую сельскую идиллию где поближе[490].

В первой половине ХХ века Лос-Анджелес культивировал образ города будущего, такого, где активно сосуществуют люди и природа, где решены проблемы, одолевающие переполненный промышленный мегаполис. Базируясь на массовом транспорте, автомобилях, хайвэях, распыленной промышленности и домах на семью, Большой ЛА предсказывал будущее всех метрополисов. Хотя это шло вразрез с исследованиями по футуристическому урбанизму: разве мегаполис завтрашнего дня не должен быть вертикальным, сверкающим набором из небоскребов? Похоже, что нет. Вместо этого города начали расползаться по горизонтали.

«Город с индивидуальным характером бумажного стаканчика», – насмехался над Лос-Анджелесом Раймонд Чандлер. Центр города становился все более условным и деградировал все сильнее по мере того, как люди искали работу и дом на все более обширном пространстве. То, что одни воспринимали как бездонное, лишенное индивидуальности расползание, другие видели как возможность сбежать из гниющих ограничений мегаполиса. Пусть он и рос, но на большей части округа ЛА хвастливый миф о пасторали вполне себе работал. Роскошь владения собственным домом в приятном окружении притянула более двух миллионов человек в округ еще до Второй мировой; они приехали, чтобы работать в переживавших бум авиастроении, автомобилестроении, нефтяной и нефтехимической промышленности.

Территория долины Сан-Фернандо, часть города с 1913 года, превратилась из иссушенной территории в зеленый рай, после того как был построен акведук Малхолланда. Сан-Фернандо стал лоскутным одеялом городков, орошенных полей, ранчо, садов и гольф-клубов, соединенных с остальным Лос-Анджелесом линиями железной дороги. Сельская роскошь долины, ее скалы и горы стали антуражем для многочисленных вестернов, прошедших по экранам кинотеатров в 1920-е и 1930-е годы; здешние ранчо были раскуплены голливудскими звездами. Историк Кэтрин Малхолланд вспоминает детство: «Когда я думаю о том, как росла в долине в 1930-е, я вспоминаю уединенность: одинокий звук паровозного свистка, разрушающий сельскую тишину, визг койота, одинокий кролик, перебегающий дорогу и маячащий впереди, когда я еду на велосипеде в школу по ухабистой грязной дороге»[491].

Сельская роскошь не может выжить долго рядом с огромным растущим городом. Приливная волна пригородного развития затопила Сан-Фернандо в 1940-х, тут появились десятки тысяч ранчеподобных домов, которые изгнали настоящие ранчо, грязные дороги и кроликов. Долина стала «американским пригородом», желаемым фантастическим миром из сверкающих бассейнов, лимонных деревьев, мини-моллов, автокинотеатров; прославленным по всему миру воплощением калифорнийской мечты и эпицентром базирующейся на автомобиле молодежной культуры. Мега-пригородный регион породил на свет стереотип материалистической, легкомысленной «девицы из Калифорнии»[492], чье особое произношение покорило весь мир.

Долина Сан-Фернандо оказалась самым быстрорастущим регионом в Соединенных Штатах, ее население удвоилось в 1940-х, потом снова удвоилось в 1950-х и превысило миллион в 1960-х, когда монотонная стандартная застройка охватила все доступные территории. Британцы или американцы никогда не были привязаны к городам в такой степени, в какой жители Азии или континентальной Европы. Они обычно искали возможности покинуть город так быстро, как только возможно, вернуться в деревенскую обстановку. А возможность поступить таким образом прямо зависела от благосостояния. Только тот, кто мог позволить себе ездить, имел шансы покинуть перенаселенность, загрязнение и преступность городского центра. Железные дороги и трамваи сформировали красочные и дорогие пригороды на границе городов, и там поселились богатые люди XIX века.

Появившись впервые в Британии, пригороды ускорили рост в XIX веке, и тем более в двадцатом; попутно они изменили саму природу города. Движение «Дома для героев» и расчистка трущоб в Британии после Первой мировой привели к созданию обширных пригородных живых массивов на окраинах больших городов. Манчестер обзавелся городом-спутником, городом-садом Уайтеншо, где планировалось разместить 25 тысяч домов для 100 тысяч человек. Власти Лондона предложили проект восьми «коттеджных поселков» в 1920-х, мест, куда можно будет переселить большое количество «обитателей трущоб». Беконтри-Эстейт в городке Дагенхем стал крупнейшим проектом жилищного строительства в мире с его 25 769 строениями, большей частью индивидуальными, и населением в 116 тысяч на 1939 год. К западу от Лондона Metropolitan Railway Company создала серию идиллических поселков для представителей среднего класса, разместив поселки вдоль линий дорог. Известные своими особняками, использовавшими архитектурные элементы эпохи Тюдоров, эти обширные пригородные районы, исходившие лучами от столицы, получили название «Метролэнд». Оборудованный по последнему слову строительного мастерства, Метролэнд в период между войнами стал самым ярким примером неостановимого города, просачивающегося все дальше в поиске идиллической мечты – и по пути ненасытно пожирающего деревни, леса и поля. Хотя население Лондона между 1921 и 1931 годами выросло на 10 %, площадь подскочила сразу на 200 %. Освоение Сан-Фернандо в Лос-Анджелесе продемонстрировало тот же самый процесс – разве что более быстрый; но точно так же пригородный монстр алчно поглотил то, что он вроде бы любил больше всего.

Мечта о жизни в пригороде – о доме на одну семью в наполовину сельском окружении – общая для всего англосаксонского мира. Глубоко укоренившееся желание сбежать из гниющего левиафана, которым стал современный метрополис, существовало по всему индустриальному миру. Но послевоенный пригород принял ту форму, которую ему диктовали могущественные, хотя и часто невидимые силы.

Южная Калифорния активно вовлечена в бизнес по изготовлению мечтаний, и она прядет собственные мифы. Это мировая столица вальяжных ценностей, альтернативных стилей жизни и беззаботной пляжной культуры. Но современный ЛА – создание войны. Немалое количество обитателей Лейквуда работало на предприятиях Douglas Aircraft Company, расположенных вокруг Лонг-Бич и в его пределах. Они собирали военные самолеты, в том числе и «Ночных рыцарей», Douglas F3D Skyknight, один из которых покоится на бетонном шпиле в общественном парке, что занимает центр поселка. Точно таким же образом немалое количество оборонных предприятий сосредоточено и в Сан-Фернандо. Lockheed Aircraft Company стала крупнейшим работодателем в долине во время Второй мировой, она производила «Летающие крепости», Boeing B-17 Flying Fortress, и истребители. После войны компания занялась современными реактивными машинами, среди которых был самолет-шпион U2.

Пригородная утопия, которую можно наблюдать в Лейквуде, кажется мирной, но она была продуктом холодной войны, спальней для тысяч тел, что требовались для конструирования артефактов современного конфликта. Пионеры Лейквуда не только получали желанные дома, они также получали зарплату намного выше среднего по стране[493].

Они благоденствовали за счет холодной войны, но в то же время находились на ее переднем крае. Высокотехнологичный военный, производственный и исследовательский центр, каким являлся Лос-Анджелес, был одной из важнейших целей для советских ядерных боеголовок. Долина Сан-Фернандо могла служить типичным образцом социальных изменений и устремлений 1950-х, и пусть тут дети точно так же катались на велосипедах, а подростки ехали в кинотеатры под открытым небом, покой часто нарушался громкими хлопками – суперсовременные самолеты, которые испытывали Lockheed, преодолевали в небе сверхзвуковой барьер. Этот зеленый Эдем 1950-х защищали батареи ракетных установок противовоздушной обороны, у которых тоже имелись ядерные боеголовки. Местные ПВО входили в систему прикрытия Лос-Анджелеса, которую именовали «кольцом из сверхзвуковой стали», и она делала Большой ЛА одним из самых укрепленных городов мира[494].

Расползание пригородов и атомная эпоха были, таким образом, тесно связаны. Апокалиптическая литература и кино 1950-х изображали городскую жизнь достаточно пугающей, насыщая пригороды, загородные поселки и городки чувством психологической безопасности, чувством удаленности, пусть даже кажущимся, от будущего эпицентра взрыва в основном мегаполисе. Кроме того, процесс исхода получал определенный импульс от федерального правительства. Военные стратеги и градостроители пришли к заключению, что политика распределения людей и промышленности за пределами уязвимых компактных городов вполне может быть превентивной мерой защиты от ядерных ударов. Насильственное расселение было бы невозможно в стране демократии. Однако этот процесс можно было направлять косвенными средствами. Налоговые стимулы определили места, где разместится производство; а масштабные программы дорожного строительства сделали доступными для проживания территории, которые ранее считались чересчур удаленными. И помимо того был еще контроль федерального правительства над рынком жилищного строительства[495].

Искавшие дом супружеские пары могли верить, что они делают свободный выбор, но дорогу, ведущую к их уютному домику, спланировали на самом высоком уровне. Американские пригороды с их особенным видом и атмосферой были не проявлением национального вкуса или индивидуального выбора – они большей частью являлись творением государства. Основанное сразу после Великой депрессии Федеральное управление жилищного строительства (FHA) выделяло миллиарды долларов, чтобы обеспечить работу рынка ипотеки. До 1930-х, если вам требовался заем, то вы должны были предоставить депозит в районе 50 %, а ипотека выплачивалась всего за десять лет. Необъятная подушка безопасности для инвесторов, которую создало FHA, изменила все. Ее появление означало, что депозит стал минимальным или вовсе свелся к нулю; ставки по ипотеке упали, а ипотечный период оказался увеличен до тридцати лет. Ипотечный рынок просто взорвался, легкий доступ к владению домом открылся для всех, у кого в 1950-х медианный доход на домохозяйство составил 4000 долларов[496].

Но FHA вовсе не собиралось участвовать в сделках со всеми старыми домами. Агентство отдавало приоритет отдельным новым домам на широких улицах и в глухих переулках. Оно предписывало, чтобы дома были удалены как минимум на пятнадцать футов[497] от проезжей части и чтобы со всех сторон их окружал сад. FHA одобряло однородную застройку и не одобряло районы смешанного назначения, где наряду с жильем имелись производство или коммерция. Оно предпочитало расширение плотности и плохо относилось к съемной собственности или присутствию старых домов, поскольку верило, что подобные вещи «усиливают тенденцию поселения представителей низшего класса». Ведь в конце концов, оно выдавало стандартные, одинаковые займы, рассчитанные на рынок всей страны; следовательно, FHA нуждалось в стандартных, одинаковых домах[498].

Другими словами, вы могли получить любой дом, который вам нравился, если этим домом было новенькое бунгало в пригороде. Вы могли желать поселиться в городе, но вам пришлось бы побороться, чтобы получить ипотеку на собственность в центре. Ничто из этого не было очевидным для покупателей; риелторы и ипотечные брокеры отправляли прямиком к образцовому дому FHA, который обычно располагался в новом загородном массиве. Причина, по которой пригороды так резко увеличились в 1950-х, была в том, что этого хотело правительство, и оно спонсировало этот процесс, тратя миллиарды долларов. Компания, построившая Лейквуд, возводила его, зная, что ей необходимо предоставить дома, доступные людям с определенной медианной зарплатой. Дом с тремя спальнями продавался за 8255 долларов; их покупали люди, бывшие в состоянии получить ипотеку на тридцать лет с выплатами по 50 долларов в месяц без первоначального взноса. Работа в пределах таких ограничений и конкуренция на прибыльном ипотечном рынке означали массовое производство блочных домов с большой скоростью. Одинаковые строения в пределах одного жилищного массива – с той же самой отделкой, бытовыми приборами, материалами и оборудованием – позволяли строителям экономить за счет масштаба; Лейквуд, например, получил 200 тысяч одинаковых внутридомовых дверей. Когда вы едете на машине по Лейквуду или Сан-Фернандо, то однообразие строений просто удивительное. Причина не в том, что люди этого хотели; просто жилищное строительство тут спонсировало правительство, пусть даже этот факт был скрыт от собственников, которые наслаждались иллюзией свободы.

Благотворная пригородная жизнь прославлялась в многочисленных ТВ-программах и фильмах, и это делало ее объектом желаний и мечтаний. Но реальную эстетику пригорода диктовала инвестиционная политика FHA и соображения национальной безопасности, выраженные в словосочетании «защитное рассредоточение». Жилищный акт 1954 года предписывал федеральным агентствам, в том числе FHA, обеспечивать снижение уязвимости городов перед вражеской атакой. На практике это означало рассеивание с помощью создания многочисленных пригородов. Закон также обязывал выдавать займы только на те жилые дома, которые были «субъектами урбанистических оборонных стандартов». Когда во время серии ядерных взрывов в пустыне Невада, получившей название «операция “Заварочный чайник”», тестировали разные типы строений, выяснилось, что дома в стиле ранчо переносят взрыв лучше остальных. Помимо того подъемные жалюзи максимально снижали ущерб для внутренностей дома. Поэтому ничего случайного нет в том, что девять из десяти новых домов Южной Калифорнии 1950 были именно такими[499].

Анархические пригороды Саутгейта, где «синие воротнички» строили собственные дома с нуля, открыли дорогу подстриженным лужайкам «испеченного» FHA, гладкого, как печенье, Лейквуда. В конечном счете пригороды стали означать подчинение. Подчинение, определяемое рынком жилья и политическими приоритетами, а не личным выбором или необходимостью. Оно было скрытым и выглядело скорее благодеянием. Ипотечные выплаты в 50 долларов ежемесячно за особняк на три спальни в пригороде – это было много дешевле, чем снимать жилье в заброшенном городском центре. Превращаясь в собственника дома, вы ощущали себя на пути к финансовой безопасности.

Политика правительства была откровенно нацелена на то, чтобы направить людей прочь из городского ядра на пригородную периферию. Огромное богатство, что пришло в Америку после Второй мировой, было инвестировано в изменение стиля жизни: создание автомобильных пригородов. Пятидесятые часто описывали как период «бегства белых» из хаотичных, этнически смешанных центральных районов в расово сегрегированную, предназначенную для среднего класса Шамбалу пригорода. На самом деле не все так просто. Существовала политика намеренного расселения из центра в пригороды. Она перекликалась с искренним желанием людей растить детей в собственных домах, вдали от городов, о которых им постоянно говорили, что те в тени ядерного удара и под вездесущей угрозой «урбанистической заразы».

Федеральная жилищная политика ускорила и так быстрое расширение городских территорий и отток населения из городских центров. Подумайте об изобилии Америки 1950-х, и вы автоматически вспомните зеленые пригородные улочки и благотворные семейные ценности живущих там людей. И в этом воспоминании будут присутствовать практически исключительно белые представители среднего класса. Стереотип согласуется с реальностью. Барьеры сегрегации пересекали Лос-Анджелес точно так же, как и другие растущие города США. До 1948 года собственники жилья в новых пригородных массивах могли отказаться продавать дома черным; Верховный суд, занимаясь в тот год делом Шелли против Крамера, отменил ограничительные соглашения, которые мешали собственникам жилья продавать жилье представителям национальных меньшинств или сдавать его в аренду. Но оставались другие способы сохранить пригород чисто белым. Риелтеры уводили потенциальных покупателей из меньшинств от районов новой застройки. FHA использовало свою власть, чтобы потворствовать созданию расово и социально гомогенных жилых массивов; благодаря усилиям агентства возникали пригороды, в которых доминировали примерно одинаковый уровень дохода и одна раса. Присутствия даже нескольких фамилий неевропейского происхождения в пригородном районе было достаточно, чтобы цены на недвижимость там упали, поскольку FHA отказывалось страховать ипотеку на расово смешанной территории. Учитывая этот откровенный экономический факт – и не забывая почти вездесущий расизм, – ничего удивительного нет в том, что во многих пригородах Лос-Анджелеса потенциальных жителей африканского или латиноамериканского происхождения запугивали вооруженные банды собственников жилья.

Идиллические пригороды были лилейно-белыми и сегрегированными по классу: однообразие домов подразумевало расовое и социальное однообразие. В 1960-м в Лейквуде из семидесяти тысяч жителей только семь были афроамериканцами; население Сан-Фернандо взлетело с 300 до 700 тысяч в 1950-х, количество афроамериканцев за то же время упало с 1100 до 900. Не должен изумлять тот факт, что хотя федеральное правительство выделило 120 миллиардов долларов на новое жилье к 1960-м, только 2 % от этой суммы пошло к небелым. Суды могли отменять сегрегацию на бумаге, но рынок жилья сохранял ее самые ужасные формы[500].

По мере того как семьи среднего и верхушки низшего класса европейского происхождения покидали город, их место занимали новые люди. Во время Второй Большой миграции более пяти миллионов афроамериканцев переехали с сельского юга в города северо-востока, на Средний Запад и на запад. Пока белая Америка становилась все более пригородной, черная Америка стала на 80 % городской. Мегаполисы, куда ехали черные, оказались около черты кризиса. Бо́льшая часть старого жилья стояла перед лицом сноса ради постройки высоток и хайвеев. Общественные здания втискивали в бывшие районы трущоб. Ипотеку и страховку для этих территорий оформить было очень трудно. Работы было мало, поскольку промышленность тоже приняла участие в исходе из города. Картина в Британии, Франции, Нидерландах и многих других странах была та же самая: упадок центра, который становится домом для сообществ мигрантов, в то время как рабочий и средний класс перебирается в более приятные для жизни пригороды, города-спутники и новые поселки.

В Лос-Анджелесе, как и в других американских городах, афроамериканцы оказались стиснуты в небольшом районе центра со старыми зданиями и жилыми массивами дешевого жилья – Южный Централ, Саутсайд и Уоттс – в то время, когда территория мегаполиса в целом активно прирастала пригородами. Упадок центра – с его безработицей, жильем низкого качества, преступностью и насилием – был частично спровоцирован турбореактивной субурбанизацией и в свою очередь добавил топлива в процесс бесконечного роста пригородов, ведь все больше и больше людей хотели сбежать из урбанистической ловушки и никогда не оглядываться. Городской кошмар также заставил людей из сообществ вроде Лейквуда преисполниться решимости сохранить тот рай, который они создали, всеми силами защитить его от загрязняющего влияния центра, возводя реальные и виртуальные заграждения на пути нежелательных людей.

Пригород: само слово насыщено значением[501]. В литературе, музыке и кино пригород – это антиурбанистическое пространство, полярная противоположность волнению, свободе и сложности города; застроенная дикость превосходной мягкости, одурачивающего соглашательства, выдолбленного отчуждения, компульсивного потребительства и монотонная буржуазная белизна. Скука и единообразие пригорода выглядели одной из главных притягательных черт: безопасное место вдали от волнений хаотического города, Гдеугодновилль, лежащий в стороне от потока истории в опасном мире ядерного оружия. «Вы знаете улицу, на которой я живу – Эллесмер-Роуд, Вест-Блетчли? – спрашивает главный герой романа Джорджа Оруэлла “Глотнуть воздуха” (1939). – Даже если вы не знаете, то вы знаете пятьдесят других, похожих на нее как две капли воды. Вы знаете, как эти улочки пролегают по пригородам по всей их длине. Постоянно одно и то же. Длинные, длинные ряды маленьких домов на две квартиры… Отштукатуренный фасад, пропитанные креозотом ворота, изгородь из штакетника, зеленая входная дверь».

Существует давняя традиция литературного описания удушающей атмосферы, обывательских интеллектуальных амбиций и прозаических ценностей пригорода: от «Дневника никого» Джорджа и Уидона Гроссмитов (1892) до «Дороги перемен» Ричарда Йейтса (1961) и «Супружеские пары» Джона Апдайка (1968), от «Будды пригорода» Ханифа Курейши (1990) до «Поправок» Джонатана Франзена (2001). Пригороды были любимой музой режиссеров, которых привлекала тьма, что таится за поверхностным однообразием и стерильностью. «Синий бархат» Дэвида Линча (1986), «Красота по-американски» Сэма Мендеса (1999) и «Стэпфордские жены» Брайана Форбса (1975) немедленно приходят на ум как несомненные образцы классики этого жанра. Фильмы ужасов процветают за счет пригородов, словно вампиры на полном крови трупе жертвы: «Кошмар на улице Вязов» (1984), «Рассвет мертвецов» (1978). Пригороды – место, что прячет домашние сражения, тайны и преступления – «Отчаянные домохозяйки», «Клан Сопрано». В отличие от городской, пригородная жизнь течет за закрытыми дверями, что дает возможность для создания миллиардов нарративов, приправленных специями непознанного. Что именно происходит за той вон аккуратно подстриженной лужайкой?

Снова и снова пригороды показывают как небеса, которые превращаются в ад. Пригороды начинают критиковать, не в последнюю очередь за домашнее рабство, на которое обречена женщина, чей муж ездит на работу. Пригороды – отличная натура для художника: вся эта опрятность, жесткая семейная иерархия и однообразие могут покрывать ежедневное пьянство, употребление наркотиков, свингерские вечеринки и что-нибудь похуже, не так ли?

Самую суровую и неизменную взбучку пригороды получали от популярной музыки. В песне Мальвины Рейнолдс 1962 года пригороды изготовлены из «маленьких коробочек, сделанных из хлама». И подобно своим домам, люди, «помещенные в коробочки», имеют одинаковое окружение, работу и хобби.

Скука, самодовольство, гомогенность и лицемерие пригорода – естественная цель для поп-музыки. А почему нет? Нацеленная в первую очередь на подростков, поп-музыка говорит о повседневном монотонном опыте в преднамеренно санированном и безопасном для детей окружении, а также дает им чувство освобождения. В шедевре панк-рок-группы Green Day – Jesus of Suburbia[502] (2005) пригород показан как апокалиптический, пустой, искусственный конструкт; он существует на конце заброшенного шоссе. Это некий Нигдевилль, место лицемерия, где все ходят к психотерапевту и пользуются антидепрессантами и где центром мира является универсальный магазин.

Композиция Suburbia группы Pet Shop Boys (1986) говорит о внутренней опустошенности пригородной жизни: все, что ты можешь делать, – потворствовать себе, бессмысленно рисуя граффити. В клипе мрачные ранчо Лос-Анджелеса совмещаются с мрачными псевдотюдоровскими дуплексами Лондона: опыт глобального пригорода всюду один и тот же.

Схожим образом трек Suburban Dreams[503] (1980), созданный Martha and the Muffins, отражает универсальный опыт современной жизни: ты бесцельно гуляешь по освещенному флуоресцентными лампами моллу, попивая синтетические шейки и избегая неловких подкатов старшеклассников. Взрослая жизнь в пригородах – отупляющие разговоры о погоде, о том, кто сделал себе новый бассейн или купил крутую машину, в то время как подростки нигилистически слушают хэви-метал и болтаются по моллу.

Все подростки хотят сбежать из дома в мир, а вовсе не наоборот, как взрослые. Пригороды естественным образом маркируют линию фронта в конфликте между тинами и их родителями, столкновение ценностей и устремлений. Единственный выбор – бежать. Но куда? В композиции Sprawl II канадской группы Arcade Fire с альбома The Suburbs (2010) пригороды расползлись так широко, что завоевали целый мир; убегай, если хочешь, но то же самое ты найдешь повсюду. Что такое рок и панк-музыка, как не возгласы гнева, направленные против конформизма и потребительства? Шокировать буржуазные ценности – вот чего хотят подростки, и плевки в адрес пригорода – воплощения обычного стиля жизни – повторяющаяся тема в поп-музыке.

Но хотя общее восприятие пригородов укоренилось глубоко, сами пригороды за последние семьдесят лет были местом драматических изменений. В то время как центры городов оставались стабильными, пригороды подвергались быстрой, иногда моментальной эволюции. Именно в них текла городская история после Второй мировой. Пусть даже поездка по Лейквуду сродни путешествию на машине времени в 1950-е, стоит помнить, что это мастерски сделанная иллюзия. Волны перемен прокатились по местам вроде этого поселка, трансформировав все на пути. Чтобы понять современный урбанизм, увидеть, как развивается метрополис, вам придется покинуть музейно-туристический аттракцион в центре города и отправиться к мистическим окраинам.

Хотя поездка из Лейквуда в Комптон займет десять минут, она перенесет вас в совершенно иной мир. Дома выглядят так же – те же самые бунгало в стиле ранчо, однако это один из наиболее бесславных районов мира. Его глобальная известность пришла после дебюта лос-анджелесской хип-хоп-группы N.W.A. (Niggaz With Attitude[504]), композиции Straight Outta Compton[505] (1988) и исторического альбома для направления гангста-рэп, который с наслаждением описывает бандитские насилие и жестокость, что царят в худшем из районов Лос-Анджелеса. Не имея ротации на радии или показов на МТВ, альбом очень быстро стал платиновым.

Невероятный коммерческий успех Straight Outta Compton пришел в значительной степени за счет того, что N.W.A. претендовали на то, что они непосредственные участники лютых гангстерских войн Лос-Анджелеса, а не просто рассказчики. Очень популярный у тинейджеров из белых семей среднего класса (80 % фанатской базы, согласно меткам записи), этот альбом – полный выстрелов, завывающих полицейских сирен и откровенных текстов, не говоря уже о прославлении бандитской жизни, торговли наркотиками и злобы на полицию, – шокировал Америку. N.W.A. хвастались роскошными тачками точно так же, как автоматами АК-47. В сингле Fuck Tha Police один из членов группы, Ice Cube, неистово атаковал полицию ЛА: «Мы можем ходить пальцы к пальцам посреди камеры / Чего им связываться со мной, ведь я тинейджер / У меня немного бабла и пейджер / Обыскивая мою тачку, разыскивая продукт / Думают, что каждый ниггер продает наркотики».

Straight Outta Compton оказал настолько сильное воздействие большей частью потому, что он давал подросткам из пригорода вуайеристическое представление о гетто, но также и потому, что он выражал гнев по поводу того, чем стали некоторые части Лос-Анджелеса в 1980-х. Альбом сделал Комптон международным символом городского развала и нигилизма. СМИ называли Комптон «трущобами», его известность после появления Straight Outta Compton привела к тому, что он стал запретным районом.

Это партизанско-гангстерская война разразилась не среди мрачных модернистских башен Квинсбриджа, нет, она имела место в пригороде. Вторая Большая миграция привела тысячи афроамериканских семей в Южную Калифорнию во время Второй мировой и сразу после нее. Уставшие от плохих жилищных условий Южного Централа или Уоттса, они хотели приятный дом в пригородах не меньше, чем кто-либо еще.

Барьеры на пути к этой мечте были столь высоки, а жизнь в Южном Централе столь неприятной, что они были готовы платить больше за дом в месте вроде Комптона или Гриншо, чем представители белого рабочего класса. Комптон в конце 1940-х и в 1950-х был таким же белым, как большинство пригородов (краткое время он был домом Джорджа Буша и его семьи в 1949-м, когда будущий президент работал продавцом нефтяного оборудования в Dresser Industries). Некоторые белые домовладельцы были избиты своими же белыми соседями за то, что те обратились к риелторам, работающим с черными клиентами. Когда Альфред и Лукелла Джексон разгружали свой грузовичок в Комптоне в 1953-м, их атаковала толпа белых. Им пришлось защищать себя парой «кольтов» сорок пятого калибра и двенадцатизарядным короткоствольным ружьем. Повсюду белые банды жгли кресты на лужайках, портили дома и атаковали потенциальных черных покупателей[506].

Всюду, где только появлялись афроамериканцы, повторялся один и тот же сценарий. Идея того, что покупатели недвижимости из числа черных приводят к снижению цен, становилась самоисполняющимся пророчеством, ведь белые жители немедленно начинали панически избавляться от домов. И это в свою очередь приводило к тому, что большее количество афроамериканцев получало возможность сбежать из центра города. К 1960-м черные составляли 40 % населения Комптона; приходящие в ужас обозреватели смотрели на такие пригороды, как на объект атаки со стороны «расползающегося гетто»: центр города неким образом просачивался в белые анклавы. Однако на самом деле происходило нечто противоположное: Комптон был для афроамериканцев возможностью сбежать из центра в той же степени, как и для белых. Они были профессионалами, офисными работниками, мелкими предпринимателями, рабочими с фабрик и медицинскими сестрами. Дети афроамериканцев ходили в хорошие школы, а затем поступали в университеты вроде Калифорнийского и Беркли. Дома их были просторными, придомовые сады – ухоженными; у них столь же часто имелись катера и микроавтобусы для выездов на пикники. К искреннему удивлению многих белых, черные обитатели пригородов вели себя подобно всем остальным. В 1960-х Комптон успешно доказывал, что может существовать расово смешанный пригород в стране, где 95 % обитателей пригородных территорий имели европейское происхождение. «В кои-то веки, – сказал один из комптонских афроамериканцев, – негр не переехал в трущобы; в кои-то веки он перебрался жить в хороший дом»[507].

Если присмотреться, из каких семей вышли основатели N.W.A., то испытываешь удивление. Отец Arabian Prince – писатель, его мать – преподаватель игры на пианино. Мать Easy-E работала администратором начальной школы, отец трудился на почте. Родителю MC Ren принадлежала парикмахерская, мать Ice Cube была клерком в больнице, а до того как стать рэпером, он сам изучал архитектуру. Они были порождением успешного афроамериканского пригорода, но в то же время рассказывали о гангстерских войнах и социальном распаде менее чем через три десятилетия после того, как Комптон называли «Беверли-Хиллз черного пояса». Что же пошло не так?[508]

Эпоха смешанного в расовом отношении Комптона пришла к концу в 1965 году. Тогда в расположенном рядом Уоттсе полицейская жестокость привела к тому, что давно кипевшее недовольство органами правопорядка и трущобными условиями жизни наконец «сорвало вентиль». Во время прогремевших на весь мир беспорядков в Уоттсе последовало тридцать четыре смерти; ущерб оценили в 40 миллионов долларов, 977 домов сгорели или были разрушены. Насилие привело к бегству белых жителей соседних районов и состоятельных афроамериканцев. Они забирали с собой предприятия, и в результате Комптон в коммерческом плане превратился в пустыню. Эти события совпали с очередным перемещением промышленности, ее уводили еще дальше от центра города. Результат – в начале 1980-х большая часть крупных производств исчезла, оставив массовую безработицу и разрушенную налоговую базу[509].

Easy-E, Ice Cube, MS Ren и Arabian Prince были детьми 1960-х; когда они родились, более половины населения Комптона не достигло восемнадцати лет. Они наблюдали, как их район и их школы понемногу ветшают, как родителей увольняют и приходится жить на пособия. Коллапс системы общественного транспорта означал, что не было возможности отправиться куда-то в поисках работы. Утопический пригород очень быстро уступил место зоне катастрофы, где не осталось надежды нормально устроиться: магазины заколочены, общественные службы почти все закрыты. Лишенные будущего молодые афроамериканцы пополняли ряды уличных банд. Группировка «Калеки» была основана во Фримонтской школе Южного Централа в 1969-м; их смертельные враги, «Кровные братья», зародились в Комптоне, и свои алые цвета они взяли у местной школы. Банды, входящие в состав тех или других, процветали, в их число входило от 70 до 90 тысяч преступников и торговцев наркотиками. Территориальные схватки усилились в 1980-х, топливом послужили состояния, которые сколачивали на торговле крэком и кокаином.

Из черного Беверли-Хиллз в начале 1960-х – в 1980-х Комптон превратился в центр лютых гангстерских войн Лос-Анджелеса, местом, где перестрелки были обычным делом. Для рэпера Ice-T крэк, кокаин и деньги сделали жизнь бессмысленной. Хип-хоп изображал гангстерское обаяние города, предполагаемую роскошь уличной жизни и героизировал конфликт с полицией, но в то же время представлял опасность и бесцельность жизни. Полная угрозы насилия, конфронтационная лирика рэпа Западного побережья отражала мрачную реальность существования в Комптоне, пусть даже конкретные детали были выдуманными. Она обращалась к поколению, выросшему после 1960-х в среде, насыщенной жестокостью, где приходилось каждый день отчаянно сражаться за существование. В фильме «Цвета» (1988) Ice-T читает: «Моя жизнь – это насилие, но насилие – это жизнь / Мир – только мечта, а реальность – это нож… / Скажи мне, что ты оставил мне, что я получил?.. / Моя мать сидит на крэке / Моя сестра не может работать, поскольку на ее руке следы уколов».

Композиции вроде Fuck Tha Police были криком гнева и боли – и предупреждением о том, что случается, если пригороды становятся урбанизированным гетто. Они атаковали грубость и жестокость полиции Лос-Анджелеса, ее военизированных операций на улицах. Через четыре года ЛА вновь охватили бунты, после того как суд оправдал полицейских, которых обвиняли в избиении Родни Кинга в пригородном районе Сан-Фернандо. Брошенный на Комптон темный свет позволил увидеть проблему, которую мало обсуждали в 1980-х. К 1980-м 8,2 % жителей американских пригородов (7,2 миллиона) жили ниже черты бедности; за следующие два десятилетия этот показатель удвоился, и в результате обедневших обитателей пригородов стало больше, чем бедняков в центре города. Количество убийств в городах уменьшилось на 16,7 %, но выросло на 16,9 % в пригородах. Подобно Комптону (хотя и в меньшей степени), многие пригороды одолевали проблемы, свойственные городам. Они не стали полярной противоположностью мегаполисов; они были вплетены в их растущие тела, и на это указывало распространение преступности, торговли наркотиками и безработицы. Пригороды становились все более этнически разнообразными, и это тоже отражало процессы, происходящие в городах. Различие между городским и пригородным начало растворяться, что означало возникновение нового типа метрополиса[510].

В начальных кадрах сериала «Клан Сопрано» Тони Сопрано выезжает из тоннеля Линкольна. В зеркале заднего вида можно заметить панораму Манхэттена; город исчезает по мере того, как Тони едет дальше по платной магистрали Нью-Джерси. Подобно любому жителю пригорода, который постоянно ездит одним маршрутом, он устало забирает талон из окошка кассы. И подобно любому жителю пригорода, он прекрасно знает, что ждет его дальше: вынесенные за пределы города бизнес-парки, умирающие промышленные предприятия, спирали хайвеев, аэропорт, торговые центры пригорода, выцветшие домики постройки 1950-х. Более старые здания уступают место рядам современных пригородных жилищ, пока наконец Тони не паркуется перед своим семейным просторным особняком 1990-х, который выглядит так, словно его только что бросили посреди сельской местности.

Начальные кадры «Клана Сопрано» – то, что урбанистические географы именуют трансектом, поперечным разрезом от центра города до периферии, который открывает набор социальных и физических местообитаний. Путешествие Тони по расползшимся пригородам – это странствие через слои истории. Каждый город можно прочитать таким образом, как ландшафт, который открывает последовательность эпох, тот неостановимый, постоянный, насильственный поток изменений, в котором существуют мегаполисы.

В тот августовский день, когда я посетил Лейквуд и Комптон, я ехал через городской пейзаж, созданный и переделанный в бурном конце XX века. Лейквуд, некогда квинтэссенция «синих воротничков», ныне один из наиболее расово сбалансированных районов США: 41 % белых не испанского происхождения, 8,7 % афроамериканцев, 16 % азиатов и 30 % латино.

Историю Лейквуда определила геополитика второй половины ХХ века. Рожденный экономическим бумом 1950-х и поддержанный высокими федеральными затратами на оборону во время холодной войны, после падения Берлинской стены он увидел резкое сокращение хлебных местечек в военной индустрии. После развала Советского Союза безработица накрыла практически весь Большой Лос-Анджелес, но по Лейквуду она ударила особенно остро. Городок познал славу в 1950-х, когда он стал иконической пригородной утопией. Он снова сделался знаменитостью в 1993-м, теперь уже как символ пригородной антиутопии; тут за многочисленные изнасилования и сексуальные преступления была арестована банда старшеклассников, известная как «Ватага Шпор». Неожиданно Лейквуд превратился в образ социального распада в пригородах – семейной дисфункции, одичавших тинейджеров и сексуального разбоя, – когда члены банды кочевали по страницам таблоидов и ТВ-шоу[511].

Лейквуд отражает те «русские горки», по которым прокатилась Америка после Второй мировой, взлеты, падения, деиндустриализацию и увядающий пригородный энтузиазм. Урбанистическая топография Лос-Анджелеса подобна эволюционирующему организму, который адаптируется к внешним стимулам геополитики и глобализации. Можно также уподобить ее огромному пляжу, на котором волны приливов и отливов изменяют береговую линию, создавая лоскутное одеяло постоянно трансформирующихся сообществ. Сила этих могущественных приливов очевидна, когда рассматриваешь пригородный ландшафт. Последствия деиндустриализации, крушения Советского Союза и подъема Азии хорошо видно из окна автомобиля.

Комптон, шаблон афроамериканского гетто, увидел значительный рост популяции мексиканцев в 1980-х; они стали большинством в 1990-х. Если поехать дальше на север, в Хантингтон-Парк, то дорожные знаки окажутся на испанском, – отражение драматического сдвига, который этот пригород претерпел между 1975-м и 1985-м, когда район, населенный белыми представителями рабочего класса, на 97 % превратился в латиноамериканский. Многие переехавшие в Хантингтон-Парк ранее жили в barrios[512] восточного Лос-Анджелеса или даже в центре города. Они сочли, что быть владельцами или арендаторами пригородного дома выгоднее, а набор мелких предприятий, удовлетворяющих потребностям мексиканского сообщества, – великолепный пример предпринимательства.

Есть определенный шаблон: постоянный отток людей из находящегося в упадке пригорода в новые пригороды улучшает социально-экономическую обстановку и обеспечивает лучшие стандарты жизни на новом месте. Афроамериканцы уезжали из мест, подобных Комптону, туда, где видели лучшие возможности, например в Сан-Фернандо, Сан-Бернардино или Риверсайд. Их место поближе к центру занимали мигранты, прибывшие после 1960-х: люди из Мексики, Центральной и Южной Америки.

Все это стало возможным благодаря изменениям, которые затронули глобальную экономику. Лос-Анджелес стал экономическим центром азиатско-тихоокеанского региона, штаб-квартирой многочисленных финансовых корпораций. Традиционная промышленность ушла, зато пробудились сфера услуг и высокотехнологичная индустрия, а порты Лос-Анджелеса и Лонг-Бич стали воротами для импорта автомобилей, электроники и пластиковых деталей из Китая, Гонконга, Японии, Вьетнама, Южной Кореи и Тайваня. В условиях постиндустриальной экономики социальная структура города приняла форму песочных часов: много богатых людей вверху, не так много среднего класса и огромная низкооплачиваемая масса мигрантов, создающая основу. Новой экономике требовалась дешевая, неквалифицированная, лишенная защиты профсоюзов рабочая сила: садовники, уборщики, водители, нянечки и рабочие на фабриках одежды. По переписи 2010 года 47,7 % населения округа ЛА были испаноговорящими; белых не-испанского происхождения было всего 27,8 %[513].

В изменениях, которые придали новую форму популяции Лос-Анджелеса, нет ничего особенно уникального. По всем Соединенным Штатам пригороды становились более диверсифицированными. К концу ХХ века самыми быстрорастущими группами в пригородах были латино, афроамериканцы и азиаты. Кроме того, около 50 % свежих мигрантов сразу поселялись в пригородах, не задерживаясь в центре города. Иными словами, пригороды становились более городскими по характеру, они отражали разнообразие глобализированного метрополиса.

Городской ландшафт формируется различными группами людей, которые занимают его, живут в нем и уезжают из него. В конце ХХ века этот постепенный процесс невероятным образом ускорился. Из Хантингтон-Парка на машине не так далеко до Монтерей-Парка в долине Сан-Габриэль. Это тихое место с низкой плотностью населения выглядит поселком, как многие американские пригороды; но эта банальность позволяет понять, как именно города подверглись стремительным изменениям. Монтерей-Парк – и большая часть Сан-Габриэль – представляет не только микрокосм современной урбанистической революции, но и глобализацию во всей красе.

Подобно многим пригородам, Монтерей-Парк был целиком белым в первые годы после войны. Однако на протяжении 1960-х доля белых упала с 85 до 50 %, латиноамериканцы составили 34 %, а азиаты – 15 %. Многие из новых жителей азиатского происхождения были разбогатевшими семьями, которые вырвались из традиционного городского окружения – Маленького Токио и Чайна-тауна, – чтобы получить лучшие стандарты жизни в пригороде. Следующие два десятилетия молодой риелтор Фредерик Хсие использовал скромное азиатское присутствие, чтобы продвигать этот пригород перспективным азиатским мигрантам в качестве «китайского Беверли-Хиллз»[514].

Хсие увидел потенциал в Монтерей-Парк: расположенный близко к деловому центру Лос-Анджелеса, он стал доступен в эпоху, когда город переориентировался на азиатско-тихоокеанскую экономику. Хсие сравнивал пологие холмы долины Сан-Габриэль с Тайбэем, столицей Тайваня; он рекламировал пригород в азиатских газетах, делая адрес в Монтерей-Парке верным атрибутом успеха в Америке. Даже городской код района – 818 – помог ему, поскольку согласно китайской нумерологии восьмерка приносит богатство. И это сработало: в 1970-х и 1980-х десятки тысяч богатых и хорошо образованных мигрантов из Гонконга, Тайваня, Вьетнама и Китая приобрели тут жилье. К 1990 году он стал единственным городком в США, где было азиатское большинство, первым, как говорили некоторые, «пригородным Чайна-тауном»[515].

Но это прозвище вводит в заблуждение: Монтерей-Парк отличался от моноэтнических городских Чайна-таунов во всем. Хотя китайцы составляли 63 % от ставшей большинством азиатской популяции, они приехали со всего материкового Китая, из Гонконга и Тайваня и жили рядом с семьями из Японии, Вьетнама, Кореи, Филиппин и всех стран Юго-Восточной Азии; имелась также немалая группа мексиканцев (30 %), в то время как остальных белых было всего 12 %. Немногие пригороды изменились так стремительно и настолько очевидным образом. Многие из новых обитателей района были высокообразованными инженерами, программистами, адвокатами и другими профи, которые могли позволить себе купить дом без ипотеки[516].

Подобно прежним поколениям белых американцев, они переехали в Монтерей-Парк, поскольку он предлагал привлекательный стиль жизни, хорошее жилье и деловые возможности в пригороде, имевшем хорошие выезды на все главные шоссе Южной Калифорнии. Очень важно, что азиатские бизнесмены обогнули центр города и отправились прямиком в пригороды, отбросив исторический тренд, согласно которому иммигрантское сообщество поначалу утверждается в порту или в центре мегаполиса.

Пригороды в Америке 1970-х и 1980-х предлагали лучшее место для начала бизнеса и инвестиций в недвижимость. В результате притока не только людей, но и денег Монтерей-Парк быстро изменился к беспокойству многих его давних обитателей. Местная пончиковая и шиномонтаж стали отделениями китайских банков; знакомые сетевые магазины и моллы заменились азиатскими супермаркетами и лавками со странной едой. Старомодные американские рестораны сменили собственников и начали подавать лучшие блюда кантонской, сычуаньской, шанхайской и тайваньской кухни. К началу 1990-х тут было более шестидесяти китайских ресторанов на территории в 7,7 квадратных мили[517]; местные торговые центры стали местом паломничества для гурманов. Вывески на китайском в изобилии появились на Гарвей-авеню, главной коммерческой улице района: они рекламировали китайских бухгалтеров, юристов, риелторов, салоны красоты и иглоукалывания, супермаркеты, агентства путешествий и, само собой, едальни всех видов. Все эти предприятия обслуживало местное сообщество, оживляя городской дух в эпоху постиндустриализации; диаспора создавала атмосферу безопасности для людей, бежавших от политической неуверенности Гонконга, Тайваня и материкового Китая, желавших вывести деньги из Азии и вложить в США.

Но было и много большее значение переселения. В ту эпоху, когда личную и деловую жизнь революционным образом изменили информационные технологии, около 65 % всех продуктов, связанных с персональными компьютерами, прибывали через Лос-Анджелес. Бо́льшая часть китайских компаний, которые собирали компьютеры и занимались их дистрибуцией, базировались в долине Сан-Габриэль. Когда потоки людей, капитала и продуктов из-за границы стали резко набирать мощность в конце ХХ века, пригородные поселки долины буквально раскалились докрасна. Сан-Габриэль, внешне обычный, стандартный пригород, был центром глобализации не только в области хайтека, но и в финансах, юридической и страховой сферах; во всем, что помогало управлять волнами капитала и потребительских товаров между США и Азией. Фокальная точка растущей экономики Тихоокеанского кольца находилась среди акров деревянных бунгало. Мы хорошо знаем о глобальном городе, но глобальный пригород известен куда меньше[518].

Экономическая энергия Сан-Габриэля в 1980-х и 1990-х, когда долина стала центром компьютерной отрасли, прекрасно отражает то, что происходило повсюду в городских районах. До последней четверти ХХ века большинство мегаполисов напоминали гигантские водовороты, они каждый день засасывали людей, деньги, дела и информацию. Но все пошло в обратном направлении, когда города начали повторять центробежный паттерн Лос-Анджелеса.

К 1980-м более 50 % американских компаний переместились на окраины, более 80 % рабочих мест оказались за пределами старых деловых центров. Послевоенные десятилетия увидели, как города вывернулись наизнанку. Подобно Сан-Габриэлю с его компьютерной промышленностью пригороды превратились из спальных районов в те места, где делается бизнес, что начало стирать различия между городом и пригородом. Некоторые пригороды получили название «притехногороды»[519] – по той причине, что современные производства в них – автомобилей, телефонов или ПК – освободили от зависимости от урбанистического центра. Технологии привели к тому, что пригороды стали напоминать города; они же сделали бесполезным многое, благодаря чему городские центры на протяжении истории сохраняли свою ценность: например, тесные контакты или изобилие уникальных специализированных услуг, которые требовалось сосредоточивать в пешей доступности. Возьмем Атланту, штат Джорджия: в 1960-м 90 % ее офисов было сконцентрировано в центре; к 1980 году эта цифра рухнула до 42 %, поскольку почти сотня промышленных парков расцвела на периферии. Сегодня Атланта один из крупных городов мира с наименьшей плотностью населения – 630 человек на квадратную милю[520] (Дакка, самый густонаселенный город, имеет показатель 115 тысяч на квадратную милю[521]; медиана для мира – 14 000[522]). По всему миру города становились все более похожими на Лос-Анджелес, аморфными образованиями не с одним, а с множеством центров, где бизнес и гражданские функции разбросаны по территории. Виды бизнеса, получившие распространение в постиндустриальную, глобализированную эпоху – хайтек, научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР), услуги – по своей природе предпочитали пригородные деловые парки деловым центрам в сердце города.

Самый известный образец – это, конечно, созвездие городков в Северной Калифорнии между Сан-Хосе и Сан-Франциско с центром в Стэнфордском университете. Никакой другой район мира не оказал такого воздействия на нашу жизнь, как этот в последние несколько десятилетий. Цепочка пригородов, исследовательских кампусов и бизнес-парков служит домом для Google, Apple, Twitter, Facebook, Netflix, Yahoo, Uber, Airbnb, Oracle, eBay и LinkedIn. Кремниевая долина не город, но это и не пригород. Обладая не имеющей прецедентов глобальной властью, она является типичным представителем современного бесформенного, лишенного центра городоподобного образования.

Если вернуться в Лос-Анджелес, то история долины Сан-Габриэль – не просто история успешных бизнесменов из Китая и Тайваня, создавших транстихоокеанские торговые маршруты. Среди иммигрантов Монтерей-Парка есть богатые и образованные, но рядом с ними живут бедные люди без профессии. Это также знакомая нам история попыток белых сопротивляться вторжению чужаков в пригород. Местные выступали против вывесок на китайском и провозглашали английский официальным языком города. Однако передовой этой битвы стало скромное калифорнийское бунгало: новые богатые владельцы из Азии желали превратить маленькие дома для маленькой семьи в нечто большое и величественное, отражающее их богатство, статус и размер семейства. Собираясь привлечь одиноких и не очень богатых покупателей из иммигрантов, застройщики начали возводить в пригороде многоквартирные дома. И встретили сопротивление со стороны местных консерваторов, желавших сохранить пригородное наследие от азиатской «особнякизации» и урбанизации, – те отчаянно хотели, чтобы оригинальный дух места сохранился[523].

Если ехать по долине на восток, то довоенный пригород из эклектичных скромных бунгало, возведенных еще до войны, уступает место однообразным постройкам послевоенной эпохи. По мере того как ХХ век шел к концу, Лос-Анджелес стал самым густонаселенным городским районом в США с 6000 человек на квадратную милю[524] (это еще не очень много, плотность населения в Большом Лондоне и Шанхае – 14 500 на квадратную милю[525], а в центре Парижа цифра достигает 52 000 человек[526]). Пригороды восточной части Соединенных Штатов характеризовались открытыми пространствами, но в Лос-Анджелесе застраивалось практически все, оставалось мало места для парков или сельской местности. Азиатские семьи двигались все дальше на восток по долине, если становились богаче. Точно так же семьи белых и черных перепрыгивали из района в район, преследуя мечту жить на окраине города, по мере того как пригороды старели, уплотнялись и попадали в окружение уже не дикой природы, а современных жилых массивов.

Движение на восток в сторону более богатых пригородов отражает также сдвиг центра глобальной экономики в сторону Азии. Китайские домовладельцы начали появляться в некоторых из самых богатых, эксклюзивных пригородах Лос-Анджелеса – Сан-Марино и Аркадия, красивых городках, засаженных дубами, у подножия гор Сан-Габриэль. Ранее тут селились серьезные бизнесмены и менеджеры высшего звена, сплошь белые, но теперь, с начала XXI столетия, новые жильцы стали в большинстве своем выходцами из Азии. Как правило, это вовсе не деловые люди, которые сделали состояние в Лос-Анджелесе и решили переехать, когда их доходы выросли, – нет, это свежеиспеченные мультимиллионеры и миллиардеры, а также правительственные чиновники из Китая, прямиком отправившиеся в Аркадию из Шанхая или Пекина.

Они гонятся за той же мечтой, за которой гнались их американские предшественники: большой, престижный дом в приятном окружении с хорошими школами, торговый центр ломится от предметов роскоши, а деньги безопасно вложены в американские ценные бумаги. Аркадия, архетипический городок верхнего среднего класса США, просто сочится благосостоянием на каждой усаженной дубами улице; теперь он не просто пригород Лос-Анджелеса или Пасадены, а всего глобализированного мира. Многие дома 1940-х годов постройки, двухуровневые, в стиле ранчо, были куплены, разрушены, а на их месте появились огромные экстравагантные китайские особняки, внутри которых есть хрустальные люстры, мраморная отделка, большие винные подвалы, просторные кухни, винтовые лестницы и вообще все, чего может пожелать семья исключительно богатых китайских экспатов[527].

Постройки 1940-х площадью в 2000 квадратных футов[528] ежегодно заменялись мегаособняками XXI века с площадью до 12 000 квадратных футов[529]. Неуклюжие, но шикарные монстры, на фоне которых теряются сохранившиеся традиционные дома, символизируют власть над миром китайских вкусов и денег. Также они показывают мощь американского пригорода: поколение за поколением люди разного происхождения и дохода приезжают в Южную Калифорнию, как будто в калифорнийские пригороды их манят голоса сирен.

Громадные особняки миллионеров в Аркадии рассказывают одну историю глобализации. Я поехал дальше на восток, чтобы рассказать другую – сорок минут по непрерывной пригородной застройке к унылым кичливым строениям нового города, именуемого Иствэйл, что в долине Джурупа. Несколько лет назад это ровное, пыльное, наполовину пустынное место покрывали фермы и виноградники. Сегодня это обширный, распланированный пригород. Это больше не Лос-Анджелес, который остался в сорока шести милях к западу[530], – это «Внутренняя империя». Несомненно, однако, что Иствэйл является частью Большого Лос-Анлжелеса и мегагородского региона Южной Калифорнии.

Безжизненные колоссальные пригороды – версия Лейквуда XXI века, тысячи стандартных пригородных домов, построенных в последние годы вокруг стандартных торговых центров. Иствэйл, подобно Лейквуду в 1950-х, – эмблема искусственной гиперсубурбанизации Америки и других частей мира, происходящей на границе тысячелетий. Дома становились больше и двигались все дальше в сельскую местность, новые районы возникали вдоль шоссе и вокруг перекрестков; 100-процентная ипотека сделала эти дома доступными даже для небогатых людей. Иствэйл, подобно другим своим собратьям, размером почти с город, но ему недостает многого из того, что обогащает городскую жизнь, – центра с магазинами, кафе и ресторанами, оживленных улиц для прогулок, разнообразия архитектуры, ночных развлечений.

Традиционное представление об урбанизации и субурбанизации разлетелось вдребезги. У нас есть «окраинные города» или «незаметные города», поселения, в которых можно жить и работать, но которые вовсе не урбанистические. Конец ХХ века характеризуется созданием «взрывопригородов» в Америке – пригородов с населением более чем в 100 тысяч человек, где прирост населения измеряется двузначными цифрами. Население Иствэйла за первое десятилетие нового тысячелетия увеличилось от 6000 до 53 668 человек, и сельскую долину затопила волна пригородного строительства. Все больше людей живет в таких местах, а по экономической активности они превосходят города. Меса, пригород Феникса, штат Аризона, например, может похвастаться популяцией в полмиллиона, и это больше, чем у Майями, Сент-Луиса или Миннеаполиса. Там есть промышленность и предприятия, но нет четкого центра. У Иствэйла те же черты: это город, который не желает быть городом[531].

Но даже при этом Иствэйл, а его можно назвать «Гдеугодновилль», насыщен историей. Он возник на волне нового жилищного строительства: только между 2003 и 2006 годами по стране было построено 6,3 миллиона жилых домов малой плотности заселения. Этот взрыв стал возможным благодаря деньгам инвесторов – большей частью из Китая, – текущим на рынок жилья. Во время эпохи легкого кредитования большие роскошные пригородные особняки стали доступными для людей, которые обычно о таком не могли и помыслить (кстати, роскошные китайские резиденции в Аркадии с более скромными домами Иствэйла соединяет нечто большее, чем просто дорога). Но когда ипотечный мыльный пузырь лопнул в 2008 году, покупавшие в Иствэйле жилье за счет ипотеки пострадали особенно сильно. За несколько лет Иствэйл успел превратиться из нового сверкающего пригорода в полупустой призрачный город, где стоят большие заколоченные дома. Через несколько лет после финансового кризиса тут появились банды, и они превратили особняки в лаборатории и теплицы по производству наркотиков.

Люди ехали в Лейквуд в 1950-х, чтобы работать в самой современной и политически оправданной промышленности того времени – делать самолеты и ракеты. Обитатели Иствэйла трудились в не менее современной отрасли. Неподалеку, там, где раньше вилась только виноградная лоза, миля за милей тянулись лишенные черт огромные коробки – некоторые размером с поселок, но даже самые маленькие, не менее деревни. Эти коробки носили имена, которые известны на всех материках: FedEx, UPS, Costco, Walmart, Amazon. Колоссальные сортировочные центры площадью в один миллион квадратных футов[532] располагались посреди вымирающих ферм, лугов и покинутых виноградников, в центре сложной паутины автодорог, железнодорожных линий и пригородов. В 2010-х в этом уголке Калифорнии ежегодно появлялись дополнительные двадцать миллионов квадратных футов[533] складских помещений. По сути, это современный гигантский порт, расположенный внутри материка, где миллионы тонн дешевого импорта из Азии складируются, а потом распространяются по Америке, чтобы выполнить невероятно важное обещание «доставки на следующий день». Миллионы щелчков мыши или тычков пальцем в экран смартфона поддерживают данный механизм в постоянно активном состоянии. Но значение этого порта частично скрыто банальным обликом пригорода, который занимает этот район[534].

Иствэйл – пригород, существующий благодаря тому, что он привязан к глобальному рынку. Силы, которые привлекли миллионы мексиканцев, жителей Центральной и Южной Америки в Лос-Анджелес, тысячи тайваньских предпринимателей в Сан-Габриэль, сотни свежих китайских миллионеров и миллиардеров в Аркадию, соблазнили людей переехать в Иствэйл, чтобы изобразить там новый акт пригородной мечты. Они живут рядом с перекрестками экономики XXI века, точно так же, как люди из Лейквуда обитали рядом с эпицентром холодной войны, где строились самолеты. И подобно предшественникам из Лейквуда и Комптона они очень уязвимы перед геополитическими сдвигами, экономическими и технологическими изменениями; если поток груза, проходящий через порт внутри материка, иссякнет или автоматы смогут заменить людей, работа здесь кончится[535].

Грузовики, что устремлялись в этот огромный складской район по хайвеям, везли контейнеры, полные смартфонов, пластиковых игрушек, нижнего белья, деталей для автомобилей, сковородок и гаджетов, изготовленных в двенадцати тысячах миль. Я двигался в противоположном направлении, на юго-запад, откуда они приехали; путешествие в шестьдесят две мили[536] через еще более обширные пригородные пространства с одинаковыми домами, от мельтешения которых мутится рассудок, мимо Лейквуда и Комптона, в порт Лонг-Бич, один из главных ворот для азиатских товаров на американском рынке. Моя петля в 160 миль[537] (без учета отклонений) прошла через пейзаж, богатый с исторической точки зрения, это был автомобильный нарратив, начавшийся в эпоху немирного атома 1950-х и закончившийся в эпицентре глобализации XXI века. Монотонное, стирающее историю однообразие пригорода успешно маскирует мощь происходивших за ее фасадом перемен, но придает им и добавочную драматичность. Иногда исторические события происходят и в скучных местах, но на самом деле они часто оказываются не такими уж и скучными.

В Лонг-Бич разгружают огромные контейнеровозы; они соединяют мега-урбанистический район Лос-Анджелеса и Южной Калифорнии с другими центрами глобальной экономики, торговыми мегалополисами, выросшими начиная с 1970-х. Пятьдесят пять миллионов человек в районе Гуанчжоу – Гонконг – Макао; созвездие городов в дельте Янцзы (Шанхай, Нанкин, Ханчжоу, Сучжоу, Цзиньцзян, Уси) с 88 миллионами; двойной город Сеул – Инчхон – 25 миллионов; Большая Манила – 41 миллион. Стоя на берегу моря в Лонг-Бич, в окружении потоков товара и капитала, можно явственно видеть те силы, которые урбанизировали – и субурбанизировали – бесчисленные акры земли по всему миру.

Мы живем в эпоху, которую определяют монструозные, расползшиеся урбанистические гиганты. Хотя эта глава была сфокусирована на Лос-Анджелесе и его обширных окрестностях, подобную историю можно рассказать о городах по всей планете, превратившихся в обширные полицентрические мегалополисы. История Лос-Анджелеса – не история субурбанизации, это скорее история того, как исчезло четкое разделение между городом и пригородом. Она о том, как город принимает новые обличья, как в нем происходит непрерывная трансформация.

По мере того как пригороды стали более сложными и экономически активными, они стали расползаться дальше и быстрее, поглотив невероятные 43 миллиона акров американской земли (это территория штата Вашингтон) между 1982 и 2012 годами. К 2002 году, во время жилищного бума, Соединенные Штаты теряли два акра сельхозугодий, лесов и открытого пространства каждую минуту в пользу пригородов[538].

От Лос-Анджелеса до Атланты, от Феникса до Канзас-Сити Америка во второй половине ХХ века была идеальным образцом все ускоряющегося, опирающегося на автомобиль урбанистического расползания территорий с низкой плотностью заселения. При наличии громадного количества личных машин, развитой дорожной сети, доступных кредитов, изобилия ископаемого топлива, обширных земель, находящихся в упадке густонаселенных городских центров и убегающего из них бизнеса можно понять стремление людей перебраться за пределы центра, в отдельный дом. Возможно, даже более важным фактором были огромные средства, потраченные федеральным правительством, которое поощряло расселение с помощью налоговой политики, ипотеки и постройки новых дорог. Зависящий от автомобилей, расползающийся пригород – главный признак американского урбанизма в ХХ веке – стал калькой для других обществ, проходящих через быструю урбанизацию. В азиатских городах вроде Бангкока, Джакарты, Манилы и Куала-Лумпура стремление представителей растущего среднего класса к пригородной собственности в духе Лос-Анджелеса стало очевидным в 1980-х. В Токио растущие цены на жилье вынудили 10 миллионов человек переехать из города в пригороды между 1975 и 1995 годами.

Однако в Китае немногие домашние хозяйства могли похвастаться автомобилем в 1980-х; ходьба пешком, велосипеды и автобусы были главным средством передвижения, вследствие чего города оставались компактными. Очень легко ассоциировать урбанизацию страны с ее бросающимися в глаза небоскребами. Но реальная история вовсе не вертикальная, она горизонтальная, и китайские города начали растекаться по сторонам. Субурбанизация стартовала в 1990-х, когда число собственников автомобилей возросло. Большие урбанистические цены увеличили свою территорию в среднем на 450 квадратных километров с 1978 года. В пригородах появилось около 60 % нового жилья для среднего класса, а в частном секторе ближе к центру – 70 % дешевого жилья. Китай, по всей видимости, движется по американской траектории, и его движение направляется в основном теми же силами.

Массовая субурбанизация в Китае развивалась в основном по двум направлениям. Жители очень плотных, оживленных lilong и hutong, районов в Пекине и Шанхая, стоящих на паутине улиц и переулков, насильственно переселялись в монотонные пригородные жилые массивы. А переориентация экономики страны на экспорт вызвала тот же сорт трансформации, которая вывернула Лос-Анджелес – и города по всему миру – наизнанку. Высокотехнологичные бизнес-парки и нацеленные на экспорт производства отправились в пригородные зоны, торговые центры и моллы начали расти, точно грибы после дождя, – связь между глобализацией и субурбанизацией очевидна. А богатеющий средний класс Китая начал перемещаться в роскошь пригородных поселков, в частные дома. Некоторые пригороды называют так, что сразу становятся видны источники вдохновения для строителей: Оранж-Каунти, Парк-Спрингс и Лонг-Бич (около Пекина) или Ранчо Санта-Фе (рядом с Шанхаем), и все эти местечки оказались заполнены репликами калифорнийских пригородных домов. Стиль жизни из мечты, который предлагает американский пригород (как некогда американский небоскреб) стал могущественным символом, который распространился с помощью одной из самых мощных отраслей промышленности Лос-Анджелеса – телевизионной и киноиндустрией[539].

Стремление к требующей большого количества пространства жизни в пригороде было очевидно повсюду. В Британии площадь застроенных территорий удвоилась за последние два десятилетия прошлого века, и это несмотря на то, что население почти не выросло. Эти годы характеризовались расползанием пригородов всех сортов. Между 1980 и 1990 годами городское население развивающихся стран выросло с 972 миллионов до 1,385 миллиарда. В 1950-м только Лондон и Нью-Йорк были мегагородами с населением более восьми миллионов каждый, и еще существовало восемьдесят три города с населением в миллион и более. К 1990-му мегагородов насчитывалось уже двадцать, а отметку в миллион преодолели 198. Однако скорость, с которой выросли многие города Азии, Африки и Южной Америки, вынудила миллионы бедных мигрантов поселиться в пригородных кварталах, жилье в которых можно назвать лачугами. Как и в более богатых мегаполисах, движение пошло вширь, а вовсе не вверх. Лагос, один из самых быстрорастущих городов, увеличился с 762 418 человек в 1960-м до более 13 миллионов к концу века. В то же самое время его площадь скакнула со 124 до 708 квадратных миль[540].

Ни в какой другой исторический период города и урбанистическая жизнь не подвергались таким стремительным изменениям. Полицентрический, расползающийся глобальный мегагород, впервые появившийся в Лос-Анджелесе в 1950-х, позже завоевал мир. Движимый послевоенным капитализмом, пригородный метрополис до пределов раздвинул границы концепции города и нашу взаимосвязь с миром природы.

Пригород – вполне подходящий памятник триумфу современного капитализма и глобализации. Его роскошная экспансивность отражает нашу свирепую потребительскую культуру, которая обещает исполнить все наши желания и демонстрирует принцип неограниченного роста. Он трансформирует природную среду в контролируемую, искусственную. В послевоенный золотой век пригородов Лос-Анджелес и тут указал дорогу. Например, в Лейквуде из-за невероятно красивых цветов была популярна джакаранда, растение, в природе обитающее в Амазонии. Там же часто сажали вьюнок-дихондру вместо травы на лужайках, поскольку его не требовалось подстригать так часто. Упомянутые растения были среди многих других, импортированных из всех уголков света и буквально привитых в Лос-Анджелесе; они превратили пригород в целиком рукотворный ландшафт, способный существовать благодаря миллионам разбрызгивателей и галлонам пестицидов[541].

Что может быть более красноречивым воплощением мира начала третьего тысячелетия, чем пригородный сад? Это микрокосм, отражающий то, в какой степени мы доминируем над планетой. Но реальная угроза пригородов не в том, что они изменяют наше непосредственное окружение. Отказ нашего вида от компактного города в пользу требовательного пригорода приводит к тому, что метрополисы начинают испытывать еще больший голод в электричестве, газе, бензине, воде, бетоне и дорогах. Пригород сжирает сельскую местность, нет сомнений; но он также пожирает невообразимое количество ресурсов. Современный урбанизм, опирающийся на автомобиль, вырвал жизнь из городских улиц и породил истребляющую природу экспансию. Автомобиль стал величайшим врагом всего урбанистического; ему требуется больше места, чем чему-либо еще, примерно до 50 % земли, которая используется в большинстве городов, и много больше в том же Лос-Анджелесе. Мы придали новую форму нашим городам, опираясь на потребности личной автомашины.

Децентрализованный метрополис требует немалого времени за рулем, чтобы по нему передвигаться. Результат – худшие, чем когда-либо, скученность и загрязненность. Территория городов выпятилась в стороны, как взошедшее тесто, и средний пробег автомобиля в Америке вырос до 12 тысяч миль[542], время, которое отнимают поездки на работу и обратно, выросло в три раза между 1960-ми и концом века. В то же время доля семейного дохода, которая уходит на автомобили, удвоилась и достигла одной пятой. Исследования показали, что в эпоху реактивной субурбанизации, быстрого роста пригородов, время, которое проводят за рулем молодые матери, только между 1990 и 1995 годами увеличилось на 11 %; на управление автомобилем мамочки тратили больше, чем на одевание, мытье и кормление отпрысков. Около 87 % перемещений совершаются с помощью машины, и это не выглядит удивительным в стране, где автомобиль является повелителем городов. Цена за это – 40 тысяч человек, ежегодно погибающих в дорожных авариях; а еще в цену входит здоровье американцев – в 1970-х ожирением страдал один из десяти, сейчас – один из трех. Количество смертей от астмы утроилось с 1990-х. Подобное творится везде: Лагос – сцена ежедневных пробок, кто ездит на работу из пригородов, тратит в среднем 30 часов в неделю на дорогу; в Мехико каждый год на улицу выезжают 200 тысяч новых автомобилей. И Лагос, и Мехико живут под угрозой серьезной экологической катастрофы. А поскольку Китай стал нацией пригородов, субурбанизации и массового распространения автомобилей с 1990-х, проблема сделалась глобальной.

Урбанистическая застройка низкой плотности, автомобилецентричные города и приходящий с ними стиль жизни – все это является продуктом дешевой нефти, и зависит от нее в предельной степени. Следовательно, эта форма урбанизма имеет четкий предел. Однако пока она благоденствует и сделала современный город машиной по выработке отравляющего смога, фрагментации окружающей среды и изменению климата.

Город полон хищников; здесь окружающая среда подходит для сильных, для тех, кто готов адаптироваться и сражаться. Хищники процветают в урбанистическом мире куда лучше, чем могли бы делать это в деревне. Но в то же время город приручает их, и он дает гавань для слабых, позволяя им тоже выживать в метрополисе.

Сказанное выше может выглядеть очевидным для людей, но это справедливо для урбанистической экосистемы целиком. Койоты, лисы, еноты, сороки и ястребы-тетеревятники могут достигать большей плотности и численности в городах, чем в естественной среде обитания. Город, очевидно, их вполне устраивает. Заново выведенный в Великобритании всего двадцать пять лет назад красный коршун сегодня обычный гость в городах Юго-Восточной Англии. Привыкший сидеть на утесах и пикировать с высоты для атаки на жертву, обыкновенный сокол обнаружил, что ландшафт Нью-Йорка для него идеален. Пара птиц появилась там в 1983-м, а сегодня этот мегаполис имеет самую высокую плотность соколиного населения. Соколов находят в городах по всему миру, так что они заново нашли себя в качестве «урбанистов».

Растет также популяция небольших животных и птиц, которые являются пищей для хищников. Подобное явление именуют «парадоксом хищничества», и объясняется оно просто: пользуясь обилием еды, остающейся от людей, хищники перестают охотиться на мелких млекопитающих и птиц, они обследуют места пикников, мусорные баки и едят сбитых автомобилями сородичей по царству фауны. Потенциальные жертвы – вроде певчих птиц – благоденствуют за счет новых пищевых ресурсов в антропогенной среде и от того, что давление хищников на них ослабевает. Даже городские кошки охотятся меньше. Эффект локального перегрева города и парадокс хищничества действуют как магнит для ласточек и черных дроздов, ищущих тепла и безопасности. С 1980-х горожане и жители пригородов тратят целое состояние на корм для птиц – более 200 миллионов фунтов в год в Великобритании и 4 миллиарда долларов в США, – что позволяет расти количеству пернатых и притягивает новые виды в городской плавильный котел. Черноголовая славка изменила свои обычные миграционные маршруты из Центральной Европы в Испанию и Северную Африку, предпочитая отправляться на запад, чтобы наслаждаться роскошными пирами в британских пригородных садах. Урбанистическая популяция птиц выросла и стала разнообразнее. Ничего удивительного, что сокол, обозревающий бетонные каньоны со скалы-небоскреба, высоко ценит новую среду обитания[543].

Животные ведут себя в городе совершенно иначе, чем в естественных условиях. Виды, которые могут приспособиться к новым условиям и процветают, обычно именуют «синантропными». Это те, кто получает ту или иную выгоду от жизни рядом с человеком. Городские еноты Чикаго, имеющие в распоряжении богатый и надежный источник еды в мусорных баках, отказались от бродячего образа жизни и стали давать больше потомства. Горные львы в Лос-Анджелесе ухитрились приспособиться к двадцати пяти квадратным милям территории из трехсот семидесяти, когда город расширился и поглотил дикие места. Койоты в Чикаго выучились безопасно переходить дорогу. Как и в случае соколов, город дает им убежище от охотников и ловушек, которые имеются в сельской местности. Средняя продолжительность жизни койота в сельской Америке – два с половиной года; в городах они могут жить до двенадцати-тринадцати лет и принести больше щенков. Медвежьи павианы в Кейптауне, мартышки-гульманы в Джоджхпуре, белоногие тамаринды в Медельине и макаки в Куала-Лумпуре принадлежат к числу многих обезьян, которые с радостью приспособились к городам, где отличные крыши, выбрасывающие еду люди и нет хищников. Фламинго начали мигрировать в Мумбаи в 1980-х, привлеченные изобилием сине-зеленых водорослей – это изобилие стало возможным благодаря канализации; к 2019 году количество фламинго достигло 120 тысяч. В неформальных поселениях, которые окаймляют Мумбаи, хитрые леопарды используют густые урбанистические джунгли, чтобы в ночное время охотиться на одичавших собак[544].

Вызов, которым является антропогенная среда, вынуждает многих животных вырабатывать новые стратегии поведения. Они понемногу привыкают к уличной жизни. Например, одна ворона в японском городе Сендаи в какой-то момент в 1980-х поняла, что колеса медленно движущегося автомобиля – идеальная штука, чтобы раскалывать орехи. Вскоре этим навыком владели уже все вороны Сендаи. В Вене пауки, сумевшие преодолеть инстинктивное пристрастие к темноте и начавшие плести паутину на пролетах моста, освещенных флуоресцентными трубками, ловили в четыре раза больше добычи. Городские еноты Северной Америки куда быстрее справляются с задачей открыть дверь или окно, чем их сельские родичи. Зяблики, пойманные в городе, в лабораторных экспериментах показали, что много лучше умеют сдвигать крышки или вытягивать ящики стола, чтобы добыть пищу, чем такие же птицы, отловленные вдали от города. Выросшие в городе животные заметно смелее и куда любопытнее. Некоторые также менее агрессивны благодаря тому, что им приходится жить в среде очень высокой плотности. Животные, существующие в шумных местах – например, мыши подземки, – избавляются от обычной реакции на стресс. Изучение маленьких урбанизированных млекопитающих вроде землероек, полевок, летучих мышей и белок показывает, что их мозг больше, точно так же, как у лондонских таксистов, у которых объем серого вещества в тыльной части гиппокампа растет в результате многолетней навигации по сложному городскому лабиринту[545].

Города контролируют эволюцию своих обитателей из мира животных иногда очень быстрым и даже пугающим образом. Известен факт, что березовая пяденица стала темной, реагируя на загрязнение окружающей среды во время промышленной революции. Обитающие в лондонском метро комары – совершенно новый вид, он эволюционировал в подземной среде, богатой человеческой кровью. И эволюция продолжается: комары на линии Пикадилли генетически отличаются от собратьев на линии Бейкерлоо. Эффект локального перегрева в городах позволяет черным дроздам переживать зиму на месте, а не мигрировать. Они стали другим видом, отличным от лесных черных дроздов, они вьют гнезда раньше, клюв у них короче, поскольку в городе много пищи, которую легко добывать; и они даже поют на более высокой частоте, чтобы их было слышно в городском шуме. Естественный отбор благоволит птицам с более короткими крыльями, млекопитающим меньшего размера, более жирной рыбе и более крупным насекомым, способным путешествовать дальше в поисках источников пищи. Домашние зяблики в Туксоне, штат Аризона, обзавелись более длинными и толстыми клювами, поскольку они добывают пропитание в основном из птичьих кормушек в садах. Пальцы ящериц в городах Пуэрто-Рико изменились так, чтобы цепляться за кирпичи и бетон[546].

Предполагается, что эволюция работает с ледниковой неторопливостью, за миллионы лет. Невероятная история адаптации животных к радикально изменившемуся окружению – одно из многих последствий стремительной урбанизации планетарного уровня последних десятилетий. Общее население городов выросло с миллиарда в 1960-м до более четырех миллиардов в 2020-м. Территории же, занятые городами, росли быстрее, чем население, поскольку эндемичной стала пригородная застройка низкой плотности. Города пожрали 58 тысяч квадратных километров планеты между 1970 и 2000 годами; они поглотят еще 1,2 миллиона квадратных километров к 2030-му, утроив урбанистические площади, в то время как популяция удвоится. Это означает, что каждый день к территории городов добавляется кусок больше Манхэттена. К 2030 году выяснится, что 65 % всей застроенной среды планеты было создано после 2000 года. Новый глобальный город, возникший за эти три десятилетия, если соединить его куски, покроет всю Южно-Африканскую Республику. Нам «повезло» жить в эпоху потрясения планетарного масштаба[547].

Хотя общая доля планеты, занятой городами, останется не такой высокой – около 3 %, ключевой момент в том, какие именно территории мы подвергаем урбанизации. Обычно мы строим свои жилища в тех местах, которые так нравятся растениям и животным, – богатые водой, недалеко от берега моря, в дельтах или на реках, в лесах и на травянистых равнинах. Рост городов в наше время и в ближайшем будущем сосредоточен в тридцати шести экологических зонах с максимальным биоразнообразием: например, это гвинейские леса в Западной Африке, Восточная Афромонтана[548], Западные Гаты в Индии, прибрежные районы Китая, Суматра, атлантические леса в Южной Америке. В этих районах расположено около 423 быстрорастущих городов, и из-за них под угрозой находится хабитат для 3000 видов[549]. Давление мегаполисов на дикую природу, их вторжение в ранее нетронутые экосистемы увеличивает вероятность передачи инфекционных болезней от животных к людям. Когда фронтир города движется далее, новые инфекции попадают в плотно заселенные метрополисы и передаются по социальным сетям в другие метрополисы, учиняя настоящее опустошение.

Мегагорода и урбанистические регионы отгрызают также большие куски от самых плодородных земель. Урбанизация по своей природе ведет к выбросу чрезмерного количества углевода из-за сведения лесов и потери вегетационной биомассы; особенно серьезен этот процесс, когда он происходит в зонах повышенного биоразнообразия и богатых сельхозугодьях. Города меняют шаблоны погоды и даже климат рядом с собой; расходящаяся во все стороны сеть дорог фрагментирует ландшафт и зоны обитания животных. Кроме того стоит помнить, что экологический отпечаток города больше самого города, который требует много электричества, пищи, воды и топлива, чтобы выживать. Территория, необходимая для существования Лондона – его экологический след, – примерно в 125 раз больше, чем сам метрополис[550].

Успех вида, решившего освоить город, вещь не такая уж и частая, хотя мы помним енотов, певчих птиц и соколов. Каждый год от 100 до 600 миллионов перелетных птиц погибают, сталкиваясь с небоскребами в американских городах. Их судьба – хорошая иллюстрация экологического вреда, который наносят города. Резкий урбанистический всплеск несет ответственность за изменение климата, вымирание целых видов, он наносит непоправимый ущерб биоразнообразию. Города, где обитает около половины человечества, отвечают за 75 % выброса углерода. Грохочущие шоссе Лос-Анджелеса мешают свободному обмену генами между популяциями американской рыси и горного льва. Рысь на одной стороне автострады Вентура теперь генетически отличается от рыси на другой стороне, поскольку близкородственное скрещивание стало обычной вещью для групп животных, пойманных в ловушку города. По мере того как города будут вторгаться в богатые животными и растениями регионы, все больше видов окажутся в той же ситуации, что и рысь Лос-Анджелеса; их генетические бассейны сожмутся и обмелеют под влиянием самого агрессивного и опасного вида планеты – Homo urbanus[551].

Шоковое воздействие, которое оказала на мир затеянная нами стремительная урбанизация, лучше всего видно в изменении формы тела некоторых животных, которые пытаются угнаться за изменениями среды, приспосабливая свою генетику к новой экологической нише, возникающей на месте разрушенной.

Мы рады новым соседям – кружащим в высоте соколам, крадущемуся леопарду, стаям фламинго, новым видам птиц, забредшему в город барсуку. Вот она, природа, забравшаяся в искусственную среду обитания вопреки всем шансам; вот она, жизнь посреди бетонной пустоши. Новости об эволюции черных дроздов, койотов и хитрых уличных лисах говорят нам, что города – часть экосистемы, а не что-то отдельное от нее. Все это напоминает нам, что мы можем делить город с природой, несмотря на весь тот вред, который мы ей приносим, обустраивая нашу среду обитания.

До недавнего времени мы смотрели на город и на сельскую местность как на две различные, несовместимые вещи. В том относительно недавнем времени было очень много природы и не так уж много города. Бо́льшую часть истории урбанистическое рассматривалось как естественный враг естественного, как разрушительная сила, пожирающая сельскую местность. Шок массовой урбанизации и результирующее изменение климата изменили точку восприятия – теперь уже город начал доминировать над природой. И это трансформировало наш взгляд на метрополис. Удивляешься, когда узнаешь, что 47 % Лондона – зеленые насаждения и что в его пределах находится крупнейший городской лес мира. В столице Великобритании столько же деревьев, сколько и людей (более восьми миллиардов), и они покрывают 21 % территории. Кроме того, надо помнить, что в Лондоне существуют как минимум 14 тысяч видов растений, животных и грибов, 1500 объектов экологического значения, а 10 % всей площади предназначены для сохранения природы. Брюссель может похвастаться половиной всех разновидностей цветов, которые существуют в Бельгии, в Кейптауне сохраняют 50 % видов растений, находящихся под угрозой исчезновения в Южной Африке. Очень урбанизированный город-государство Сингапур является одним из мест с максимальным биоразнообразием на планете, половину его 716 квадратных километров покрывают леса, заказники и сеть зеленых коридоров, соединяющих разные хабитаты. В Сингапуре не отказываются от дополнительной зелени, там в ходу роскошные «зеленые крыши» и вертикальные сады, каскадами спадающие по стенам небоскребов[552].

Мы только начинаем осознавать тот факт, что города поддерживают высокое биоразнообразие и что экология жизненно важна для нашего выживания. Тропические города, возникшие в тех зонах планеты, где биоразнообразие максимально, способны поддерживать существование растений и животных, если горожане планируют свою среду должным образом, – это показывает нам Сингапур. Несомненно, что недавняя эволюционная история животных и растений в большом городе может быть предвестником будущего не только живого мира Земли, но и самого мегаполиса.

Каждый день тысячи людей прогуливаются по берегам городской водной артерии в обрамлении зелени в центре одного из крупнейших метрополисов. В начале века на этом месте была ужасающая эстакада для автомобилей, пересекающая Сеул; машины мчались по ней потоками, в то время как под ней собирались преступники и туда же сваливали мусор. Между 2002 и 2005 годами шоссе и эстакада были ликвидированы, и на поверхность вернули ручей, давно похороненный в трубах. После этого стало несколько сложнее проехать на машине в центр города. Однако потеря важной магистрали в итоге привела к инвестициям в общественный транспорт и его развитию. Сегодня ручей Чхонгечхон – заметный оазис, царство зелени и воды посреди города. Благодаря ему снижается загрязнение воздуха, и он позволяет снизить эффект локального перегрева на 5,9 °C, если сравнивать с остальным Сеулом. Более важно то, что зелень по берегам увеличивает биоразнообразие и улучшает качество человеческой жизни в городе[553].

Этот проект был дорогим – на чеке проставлена сумма в сотни миллионов долларов, и сопровождался противоречивой реакцией. Но так или иначе он может служить международным символом зеленого урбанистического обновления. Одной из определяющих черт сегодняшнего урбанизма являются попытки сохранить баланс между городом и природой таким образом, который ранее просто не рассматривался. Понятно, что в городах уже много столетий были парки, бульвары и открытые пространства, но раньше особо не задумывались о том, что дикая природа положительно влияет на здоровье человека и его ментальное благополучие. Нынешний день показывает, что многие города начинают понимать: природу не следует ограничивать особыми зонами – она должна присутствовать повсюду в ткани города. Конечно, не все проекты должны быть настолько масштабными, как зона Чхонгечхон в Сеуле. Создание зеленых коридоров, привязанных к железным дорогам или автотрассам, небольших и больших парков и садов, планирование открытых площадок становится частью градостроительного процесса по миру.

Сохранение популяции пчел и привлечение насекомых-опылителей также стало приоритетом в пределах мегаполисов, когда люди начали более сознательно относиться к урбанистической экосистеме. Мы неожиданно обнаружили, что город – куда более благоприятная среда для растений, если сравнивать их с возделываемыми территориями, где превалируют монокультуры. Анализы меда показывают, что городская пчела в Бостоне, штат Массачусетс, собирает пыльцу с 411 различных видов растений, а обитающая неподалеку сельская пчела довольствуется только 82 видами.

Могут ли другие виды процветать в меняющихся городских условиях? И как они будут эволюционировать рядом с нами? Большой метрополис может стать лоскутным одеялом почти незаметных микрохабитатов, которые будут существовать вместе с большими публичными парками, способными притянуть в города «поселенцев» из окрестностей[554].

В Мехико с 2008 года было создано более 226 тысяч квадратных футов[555] садов на крышах. Барселона, один из самых густонаселенных городов Европы, создает зеленые коридоры, сеть связанных парков и садов, зеленых крыш и зеленых стен, что позволит втиснуть в мегаполис 400 дополнительных акров[556] зелени. Небольшой, но плотно населенный Сингапур ухитрился создать зеленое пространство, эквивалентное Риджент-Парку в Лондоне – 400 акров, – на крышах, стенах и балконах. Усилия Мехико, Барселоны и Сингапура служат образцами того, как город может получать дополнительную зелень, не отнимая пространства у города. Но, возможно, самый ошеломляющий пример озеленения в городе – Руе Гонкало де Карвальо в Порту-Алегре, Бразилия. Высокие деревья индийского палисандра с их роскошной кроной позволили создать зеленую полосу в урбанистическом окружении. Улица – один из семидесяти зеленых туннелей, которые пронизывают город[557].

Вид Руе Гонкало де Карвальо вполне может служить образцом будущего метрополиса. И нам бы лучше надеяться, что будущее именно таким и окажется. Пока деревья не высаживают миллионами в городах, заботясь о благоденствии пчел и бабочек. Люди, по всей видимости, ценят то, что приносит выгоду. Но на этот случай имеется термин «древоэкономика»[558]. Присутствие насаждений может привести к росту цен на собственность в 20 %. Кейптаун оценивал свою урбанистическую экологию в сумму между 5,13 и 9,78 миллиарда долларов. Городской лес в Ланчжоу размером в 2789 гектаров приносит экономике города примерно 14 миллионов долларов в год; деревья Нью-Йорка дают городу выгоду примерно в 120 миллионов. Если раньше на зеленые насаждения в городе смотрели, по большей части, как на украшение, то теперь смотрят как на основной элемент. Одно большое дерево может высосать до 150 килограммов углерода из атмосферы. Кроме того, деревья фильтруют загрязнения, переносимые по воздуху (от 20 до 50 % частиц взвеси), и охлаждают перегретые мегаполисы от 2 до 8 °C, что позволяет уменьшить использование кондиционеров на 30 %. Если деревья способны оказывать такой эффект, то они будут жизненно необходимы не столько для предотвращения изменений климата, сколько для того, чтобы мы могли пережить это изменение. С 2000 года температура в мегаполисах резко поднялась, с этого же времени удвоилось использование кондиционеров, и по прогнозу к 2050 гду оно утроится. Энергия, которая требуется, чтобы позволить нам охладиться, равняется совокупному энергопотреблению США и Германии – 10 % от мирового. Если сады на крышах в Мехико и зеленые стены в Каире в состоянии охлаждать здания, то они смогут быть альтернативой саморазрушительной опоре на кондиционирование воздуха[559].

Монетизируя природу, мы начинаем видеть ее ценность. Отказываясь уделять ей внимание, мы вынуждены, набивая шишки, понимать, насколько города зависят от их экологии. Новый Орлеан заплатил за уничтожение болот в окрестностях в 2005 году, когда по нему ударило катастрофическое наводнение. В тот же самый год в Мумбаи пожалели о ликвидации сорока квадратных километров мангровых лесов, естественного барьера между сушей и морем, – когда и этот город затопило. Во время стремительной урбанизации Бангалора температура в городе поднялась на 2,5 °C и начались частые наводнения – результат как уничтожения 88 % зелени в городе, так и 79 % болот. Луисвилль, штат Кентукки, – один из наиболее страдающих от жары городов в США, температура в центре там может быть на 10 °C выше, чем в пригородах, а объясняется это тем, что растительность в центре покрывает жалкие 8 % территории. Городу требуется сажать сотни тысяч деревьев в год, чтобы справиться с температурой; но на данный момент бизнес Луисвилля не высказывает охоты заниматься этим.

Перед лицом суперштормов последнего времени выяснилось, что многослойная бетонная «покрышка» современных городов и пригородов не позволяет им избавляться от излишков дождевой воды. Чикаго, Берлину и Шанхаю пришлось научиться (кое-кому заново), как создавать естественные гидрологические схемы, чтобы избежать наводнений. Деревья и тут совершенно необходимы, поскольку они могут поглощать большое количество влаги. Можно использовать сады на крышах, как в районе Шанхая Линьян, городские болота, пористые тротуары, биосвейлы – системы очистки с участием болотных растений, а также дождевые сады как исполинские губки, которые будут впитывать излишек дождевой воды, а потом медленно отдавать ее. Вода фильтруется в водоносные слои или реки или постепенно испаряется в атмосферу, попутно охлаждая перегретый город. Потребность – избавиться от наводнений; побочным продуктом будет больше деревьев и цветников, водоемов и контролируемых болот, которые благотворно влияют на здоровье человека и на биоразнообразие. Во многих развивающихся частях мира биоразнообразие до некоторой степени поддерживалось распространением в городах сельского хозяйства; особенно это заметно там, где производство пищи в сельской местности не успевало за ходом перемен. В Гаване 90 % фруктов и овощей выращивают на 200 organopónicos, органических городских фермах, которые начали создавать после развала советского блока в 1991 году, обрушившего попутно кубинский импорт продовольствия и удобрений. Organopónicos занимают 12 % городской территории, они часто втиснуты между уродливыми высотными домами густонаселенных районов Гаваны[560].

По всему миру насчитывается 10–20 миллионов городских фермеров (65 % из них женщины), они работают повсюду: и на бросовых участках земли, и в официальных городских хозяйствах. В кенийских городах 29 % семей заняты в сельском хозяйстве; во Вьетнаме и Никарагуа 70 % домашних хозяйств зарабатывают что-то на выращивании продовольствия[561]. Но по оценке ООН, 15–20 % пищевых продуктов в наше время производится на территории больших городов.

С начала нового тысячелетия городское сельское хозяйство стало частью стратегии выживания людей в быстрорастущих мегагородах Африки, Латинской Америки и Азии. Миллионы выращивают фрукты и овощи просто для того, чтобы заработать на жизнь. Городские фермы сами по себе никогда не смогут полностью обеспечивать город едой, однако они важны для местной экономики и еще более важны для биоразнообразия урбанистической среды, они создают хабитат для большого количества членистоногих, микробов, птиц и маленьких млекопитающих.

Идея создания полностью «зеленого» города выглядит утопически, но она тем или иным образом реализуется в разных частях мира, даже там, где о ней не думают специально. В рамках этой идеи в Сиэтле, например, бесполезные для экосистемы виды растений заменили местными вечнозелеными растениями, поскольку они лучше удерживают воду, приносимую штормами. Громадный Нью-Йорк между 2007 и 2015 годами посадил миллион деревьев; покрытие деревьями в Шанхае увеличилось с 3 % в 1990 году до 13 % в 2009-м и 23 % в 2020-м, ну а новейший городской план обещает довести цифру до 50 % к середине века. В городе Сальвадоре, Бразилия, обширную мусорную свалку превратили в городской лес, удобрением для которого стали очищенные сточные воды из канализации. Ранее переполненные автомобилями улицы Амстердама изменились благодаря деревьям, садам, розовым кустам и игровым площадкам; ежегодно там избавляются от 1500 парковочных мест. С 2011 года Лос-Анджелес, очень бедный парками, стал превращать закрытые парковки и заброшенные стройки в «карманные» парки. Существуют также совсем крохотные зеленые пятачки, возвращающие часть парковочных мест пешеходам. Для Лос-Анджелеса, города, построенного вокруг личной машины, это маленькая символическая победа.

Автомобили не вечно будут править в наших городах. Города уже сейчас сражаются с ними, ограничивая право доступа и облагая автовладельцев налогами. Как в Амстердаме и Лос-Анджелесе, место пожирающих землю автостоянок могут занять деревья, кусты и трава. Например, индийский Ченнаи запланировал невероятные 60 % своего транспортного бюджета на развитие пешеходной и велосипедной сети. В США существуют планы превратить несколько огромных многополосных городских шоссе – монстров, которые разрывали жилые районы в 1960-х, изолируя их и обрекая на постепенный упадок, – в бульвары и парки. Живым примером такой трансформации может служить Seoullo 7017, некогда загруженная городская развязка в Сеуле, движение на которой закрыли в 2015-м, превратив ее в пешеходный парк-эстакаду длиной в один километр, где высажено 24 тысячи растений.

Города – сложные адаптивные системы; как показывает история, они невероятно хороши в том, чтобы обеспечивать собственное выживание. Озеленение мегаполисов в XXI веке – один из аспектов этого старого инстинкта самосохранения, тот же защитный механизм, что некогда породил стены, башни, крепости и бомбоубежища. Города – главные игроки на арене изменения климата, куда более заметные, чем государства. Шанхай, Осака, Лагос, Хошимин, Дакка находятся среди тех, кто уйдет под воду, если уровень моря поднимется на полтора метра. Сегодня две трети метрополисов с населением более пяти миллионов находятся на территориях не выше десяти метров над мировым океаном. Городам приходится сражаться с изменениями климата, которые они сами во многом и породили.

В 2017-м 394 миллиарда долларов было инвестировано в экологические технологии по всему миру, и почти два триллиона – на возобновляемые источники энергии. Сан-Франциско, Франкфурт, Ванкувер и Сан-Диего находятся на пути к тому, чтобы получать 100 % электричества с помощью таких источников. Компании в городах вроде Ньюарка и Сингапура экспериментируют с гидропонным сельским хозяйством под контролем компьютеров. Небоскребные фермы используют всего 10 % воды, которая требуется при традиционном возделывании земли, им практически не нужны нитраты и пестициды.

Градостроители XXI века носят знакомые имена: Google, Cisco, Apple, Microsoft, Panasonic, IBM, Siemens, Huawei. Опираясь на свой бэкграунд, эти компании смотрят на метрополис XXI века как на систему, которую можно сделать более эффективной – и как следствие более живучей, – используя большие объемы данных и искусственный интеллект. Точно так же, как города некогда адаптировались к технологическим изменениям прошлого – например, к промышленной революции или к двигателю внутреннего сгорания, – они снова трансформируются, но уже вокруг компьютера.

В новой версии города сенсоры будут внедрены повсюду; смартфоны жителей будут передавать информацию центральному компьютеру, что позволит наблюдать за всем и реагировать в режиме реального времени за потоками транспорта, использованием энергии и уровнем загрязнения, фиксировать преступления и несчастные случаи. Уже сейчас в Рио-де-Жанейро команда из 400 человек работает в офисе, напоминающем ЦУП, куда стекаются данные обо всем, от загрязнения воздуха до стримов от камер наблюдения и паролей, которые используются в локальных социальных сетях.

Сантандер, Испания, самый продвинутый в этом направлении город, может похвастаться 20 тысячами сенсоров, которые постоянно наблюдают за активностью человеческого муравейника. Сенсоры в мусорных баках сообщают машинам по вывозу мусора, когда требуется визит; размещенные в парках, они контролируют уровень влажности почвы и включают или выключают оросительную систему при необходимости; уличное освещение тускнеет и разгорается в зависимости от наличия или отсутствия пешеходов и трафика. Искусственный разум, используемый таким образом, может снизить расход энергии и воды на 50 %. Он также может повысить эффективность города во многих других отношениях. Акустические сенсоры фиксируют сирены приближающейся «скорой» и переключают светофоры, чтобы обеспечить ей свободный путь. Были проделаны расчеты, согласно которым 30 % времени за рулем тратится на поиск места для парковки, – беспроводные сенсоры могут засечь неиспользуемое пространство и направить автовладельца прямо к нему.

Такая модель, опирающаяся на поступающие в компьютер данные, известна как IoT-город (IoT – Internet of Things, «Интернет вещей»), «умный город», «вездесущий город» и больше всего как «смарт-сити». Информация постоянно потребляется искусственным интеллектом, чтобы реагировать в режиме реального времени и строить сценарии на перспективу. Анализ использования смартфонов, например, может пригодиться для того, чтобы отследить перемещение людей по городу и соответственно изменить автобусные маршруты. «Умный город» может отслеживать и распространение инфекционных болезней, хотя тут понадобится принудительное электронное наблюдение за всей популяцией. Наблюдение за поведением внутри метрополиса, совершаемое во имя эффективности и победы над кризисами, определенно станет одной из заметных черт урбанистической жизни нынешнего века.

Авторитаризм, который подразумевают «умные города» (и который усиливается благодаря страху перед смертельными болезнями), глубоко тревожен. Но в эпоху, когда города начали вплетать цифровые технологии в свою инфраструктуру, одним из наиболее значимых аспектов урбанизма становится то, что мы начали видеть города как нечто неотделимое от экосистемы, а не как образования, строго отграниченные от мира природы. Мы в состоянии оценить, как деревья и открытые пространства, мангровые леса и болота, пчелы и птицы взаимодействуют с урбанистической средой и делают ее более здоровой и устойчивой. Мы понемногу начинаем воспринимать мегаполисы как нечто естественное во всех проявлениях – включая транспорт, вывоз мусора, жилье, воду, пищу, биоразнообразие, животный мир, насекомых, потребности в топливе и так далее, – как часть сложной экосистемы, где все элементы зависят друг от друга.

В нестабильном мире все более важным для новых городов, особенно в развивающихся странах, в местах с большим биоразнообразием, становится избегание ошибок, которые совершались более зрелыми городами на протяжении их истории. Вдохновляющим примером может быть Куритиба. С 1970-х этот бедный, быстрорастущий, терзаемый наводнениями город в Бразилии, расположенный в зоне максимального биоразнообразия, посадил 1,5 миллиона деревьев, создал 154 квадратных мили[562] парков, несколько искусственных озер и экологический коридор вдоль реки Баригуи. Население за это время утроилось, но объем озелененного пространства увеличился с 0,5 квадратного метра на человека до невероятных пятидесяти метров. Куритиба не просто сажает деревья; в городе разработан план, который интегрирует экологичность практически в каждый аспект градостроительной политики.

В то время как города в 1960-х и 1970-х разрывали на куски центр, прокладывая шоссе, Куритиба поступала противоположным образом, сохраняя историческое ядро и отдавая улицы пешеходам. Город развивал дорогую инновационную сеть скоростных автобусов (BRT), которой пользуется 70 % населения, и это несмотря на то, что машин на душу населения тут больше, чем в любом другом городе Бразилии. Позже опыт BRT скопировали 150 городов по всему миру; такая сеть позволяет снизить плотность трафика на 30 % и значительно уменьшить загрязнение воздуха. Куритиба выступила также пионером в «экологическом обмене» – когда мусор, годный для переработки, меняют на автобусные билеты и продукты; сегодня в городе перерабатывают 70 % мусора. Такое тесное сплетение градостроительства и заботы об окружающей среде дает ощутимый экономический эффект: рост экономики Куритибы за тридцать лет составил 7,1 % по сравнению со средним по стране 4,2 %, а доход на душу населения здесь на 66 % выше. Большая и все растущая часть населения тут точно так же, как и по всей стране, обитает в фавелах. Однако успех этого города по меньшей мере показывает, как творческая политика, которая связывает естественную и природную экосистемы, может трансформировать мегаполис.

«Смарт-сити» – это не просто тысячи сенсоров и высокотехнологичная инфраструктура. Это город, который спроектирован так, чтобы создавать надежный хабитат для людей и прочих живых существ. Усилия, которые уходят на увеличение биоразнообразия городов, вовсе не являются проявлением доброты к дикой природе – это стратегия выживания. Попытка представить город будущего обычно дело бессмысленное. Но если базироваться на современных трендах, то можно предположить – он будет, вероятно, меньше, чем Лос-Анджелес из «Бегущего по лезвию бритвы», и будет напоминать современный Сингапур с его вертикальными садами на стенах небоскребов, парками, фермами, озелененными улицами, коридорами биоразнообразия, резерватами в центре, шелестом листвы и обилием живых существ. Подобная картина может казаться идиллической, но это прямые последствия того, что мы пытаемся приспособиться к изменениям климата, которые сами и спровоцировали.

Справиться с нынешним кризисом мы очевидно сможем, вернув природу в город. Это звучит парадоксально, но это императив, без которого нам не выжить… и не сделать мир более урбанистическим.

Трудно найти более урбанизированные места, чем Лагос и группа других мегагородов с огромными, густонаселенными стихийными пригородами – Мумбаи, Манила, Сан-Паоло, Дакка. Это сложные рукотворные экосистемы и, возможно, самые сложные из обществ, когда-либо созданных нашим видом. Для многих это превосходные образцы катастрофы, через которую проходит современный мир, демонстрация ужасающих последствий того, что мы некогда свернули не туда. Для других – свидетельство невероятного умения нашего вида адаптироваться к урбанистической окружающей среде и делать ее домом вне зависимости от того, насколько враждебной она выглядит. Они обнажают способности человечества в области самоорганизации, самосохранения и опоры на свои силы перед лицом предельного беспорядка.

В Лагосе население в три раза больше, чем в Лондоне, втиснуто на площадь всего в две трети от той, что есть у столицы Британии. Предсказывают, что Лагос станет самым большим городом мира к середине века, его население удвоится, перешагнув отметку в 40 миллионов человек к 2040-му, но и дальше будет расти невероятными темпами. В 2018 году количество горожан в Нигерии впервые превысило количество сельских жителей. Примерно к 2030-му Африка станет в массе своей урбанистической – судьбоносный момент в нашей истории как вида.

Обширный, переполненный, шумный, грязный, хаотичный, энергичный, опасный – Лагос демонстрирует все наихудшие черты сегодняшней урбанизации. Но в то же время в нем можно разглядеть и некоторые из наилучших. Но каким бы он ни был, то, что происходит в Лагосе и других мегагородах развивающихся стран, имеет значение, поскольку они являются домом для невероятного количества людей. Все в них вынуждено доходить до предела – как человеческая выносливость, так и стойкость самих городов в эпоху климатической нестабильности.

Этот огромный африканский мегагород знаменит своими трущобами, коррупцией и преступностью, ужасающей инфраструктурой и самыми отвратительными пробками в мире. Зрелище выстроившихся в ряды грузовиков, вынужденных неделями ждать, чтобы доставить или забрать груз из порта, забыть невозможно. Еще сильнее ошеломляет вид танкеров и контейнеровозов, стоящих на якоре в море, ожидая очереди, чтобы зайти в порт Апапа, а прибрежная линия усеяна брошенными сухогрузами и буксирами. На суше царит пронизывающий весь Лагос звук – бесконечный визг частных дизельных генераторов, работающих по ночам. Вторжение города в болота, мангровые леса и заливные долины серьезно повредило природной гидрологии, в результате чего он стал страдать от все более сильных дождей и штормов. Лагос не в состоянии обеспечить постоянное электроснабжение всем жителям, дать им питьевую воду или разобраться с десятью тысячами тонн отходов, которые надо вывозить ежедневно.

В этой невероятно плотной урбанистической реальности с трудом можно найти автомобили, на которых нет вмятин и царапин. Если на километр дороги в Нью-Йорке приходится одна машина, то в Лагосе их будет десять. Потрепанные, вынужденные сражаться за пространство на ужасных дорогах, где ведется бесконечная война, автомобили Лагоса являются движущимися символами стресса жизни в мегагороде (несмотря на то что они редко имеют возможность для быстрой езды) и жестокого принципа выживания сильнейшего. Пробиваясь через настоящую полосу препятствий на дорогах, мой друг из Лагоса устало извинялся. «Если бы всю эту кишащую массу на машинах перенести в английский городок, – заметил он, – то гнев, вероятно, ушел бы, и они стали бы цивилизованными. Таким агрессивными этих людей делает мегагород». Он в чем-то прав – Лагос тогда только что был провозглашен вторым по удручающе плохому качеству жизни городом мира после разоренного войной Дамаска. Но вот парадокс: я спрашивал людей за рулем – тех, кто потратил немало времени, работая за рубежом, в США и Европе, почему они любят Лагос. Общий ответ был мгновенным и всегда одинаковым: «Это самый веселый город в мире!» Субботним вечером, когда я проводил этот опрос, с подобным утверждением трудно было не согласиться. Едва опустилась тьма, трафик уплотнился, отовсюду понеслась музыка, запахи готовящейся еды поплыли по улицам, а сами улицы мгновенно заполнились миллионами людей; Лагос превратился в самую большую вечеринку на планете.

Нет сомнений, что эта жажда жизни – реакция на жесткость города и на высокие требования, которые он выдвигает к тем, кто тут обитает. Две трети местных живут в двухстах неформальных поселениях; бросающееся в глаза всем визитерам Макоко – огромные «плавучие трущобы», где скучены от 100 до 300 тысяч человек, а деревянные хижины опираются на сваи, вбитые в дно вонючей лагуны. В романе «Хищный город» (2016) нигерийский прозаик Тони Кан писал: «Лагос – зверь с обнаженными клыками и невероятным аппетитом к человеческой плоти. Пройдись по его районам, от спрятанных за стенами Икоули и Виктория-Айланд до Лекки и дальше, в бурлящие кварталы из улиц и переулков на материке, и ты можешь сказать, что это хищный город. Жизнь тут не просто жестока, она коротка… И все же, словно обезумевшие мотыльки, пренебрегающие яростью пламени, мы поддаемся гравитационному притяжению Лагоса, цепенеем перед центростремительной силой, которая побеждает разум и силу воли»[563].

Эти же слова, немного изменив, можно сказать об Уруке III тысячелетия до н. э., или о Багдаде X века, о Манчестере или Чикаго XIX столетия, о тысячах городов. Большие, жестокие и опасные, города всегда действовали как магниты, даже если их не особенно волновала судьба человеческого «топлива». И на самом деле существует много серьезных причин для того, чтобы нигериец захотел жить в Лагосе. Это город, богатый нефтью, это банковский, финансовый и коммерческий центр, это главная производственная площадка страны, это город с тремя портами и одним из крупнейших международных аэропортов Африки – транспортный хаб, через который проходит 70 % нигерийской внешней торговли. Если бы Лагос обрел независимость, то он вошел бы в пятерку богатейших стран континента.

Город в одиночку производит более трети ВВП Нигерии, а доход на душу населения тут в два раза выше, чем в среднем по стране; ничего удивительного, что люди тысячами прибывают сюда каждый день. Лагос 2020-го заметно отличается от Лагоса 2000-го, когда он, по всей видимости, двигался к катастрофе. Сегодня его экономика на подъеме; точно так же дело обстоит с его музыкой, модой, киноиндустрией, литературой и живописью. Расположенный тут Нолливуд является второй по размерам съемочной площадкой мира и по количеству выпускаемых фильмов уступает только индийскому Болливуду. В 2010-х в городе появился сектор инновационных высокотехнологичных стартапов. Иностранные инвестиции полились в Ябаконовую долину, названную по имени района Яба, где сосредоточились предприятия такого типа. Монстры вроде Google и Facebook увидели в Лагосе ворота к так называемому следующему миллиарду – молодым людям бедных стран, пока еще не охваченных мобильным Интернетом. Город, который может похвастаться доминированием молодежи (60 % жителей моложе тридцати) и, соответственно, молодежной культуры; здесь создан обширный рынок для музыки, развлечений, моды и технологий. Мегагород в любом смысле, Лагос пульсирует безумной энергией; его динамизм ошеломляет. По словам одного нигерийского журналиста, путешествие на стандартном обшарпанном желтом мини-автобусе danfo, главном транспортном средстве города, позволяет заглянуть в микрокосм столицы страны: «Сумасшедший и веселый, захватывающий дух и интригующий и, само собой, рискованный, несущий угрозу для жизни»[564].

Вы чувствуете вес и энергию 25 миллионов человек, которые давят на вас, когда стоите на обочине трассы Ахмаду-Белло в южной части Виктория-Айленд, острова в пределах Лагоса, и смотрите через изгородь на обширное пространство из песка и гравия. Это земля, только недавно отвоеванная у Атлантического океана, она находится позади «Великой Лагосской стены» – 100 тысяч бетонных блоков весом в пять тонн каждый, которые защищают ее от моря. Из песка уже торчат несколько небоскребов, первые здания футуристического смарт-сити, названного «Эко-Атлантик». Его продвигают как местную версию Пудонга в Шанхае или Дубае, как африканский Манхэттен, который катапультирует Лагос к статусу финансовой столицы материка и одного из центров глобальной экономики.

Есть нечто сюрреалистическое в образе сверкающих небоскребов, роскошных курортов и пристаней для яхт, которые появятся здесь, на окраине одного из крупнейших, беднейших и хуже всего работающих городов Земли, там, где большинство населения выживает на доллар в день. Это лучшее возможное место, чтобы посидеть и понаблюдать за силами, изменившими наши метрополисы за последние несколько лет. Эко-Атлантик – преувеличенная версия того, что происходит по всей планете.

К концу ХХ века предполагалось, что город, каким мы его знали, мертв или по меньшей мере находится в состоянии сильного упадка. Субурбанизация вывернула его наизнанку, Интернет довершил процесс, во многих случаях сделав излишним прямой контакт лицом к лицу. Но случилось нечто обратное: параллельные революции в глобальных финансах и инновационной экономике привели не к рассеянию, а к концентрации денег, активов, идей, талантов и энергии в небольшом количестве турбореактивных глобальных метрополисов[565].

Все вышеперечисленное, само собой, интенсифицировало нечто, всегда имевшееся в городах. Урук прогрессировал так быстро не в последнюю очередь потому, что в его кварталах собрались ремесленники, готовые делиться знаниями, инструментами и технологиями. Вместе они могли экономить за счет масштаба и получать выгоду от неизвестной до той поры информационной сети. Смущающая разум сложность городской жизни привела к тому, что знание стали кодировать письменностью. Культура кофеен XVIII века в Лондоне создала неформальное пространство для встреч и обмена информацией между торговцами, ремесленниками, учеными, исследователями, банкирами, инвесторами и писателями, которые вместе «выплавили» первую крупную капиталистическую экономику. В Нью-Йорке ХХ века концентрация больших банков, маленьких инвестиционных фирм, юристов, страхователей и рекламщиков в пределах района, который можно обойти пешком, породила сильную конкуренцию и рост инноваций в пределах рынка. Во всех этих случаях – и во многих других по всей истории и по всему миру – большой город с его динамизмом и сложными, пересекающимися информационными сетями исполнял организационную функцию крупной корпорации или университета, создавал те рамки, в которых могли эффективно работать его формальные подразделения и субподразделения.

Инновационная экономика XXI века в той же степени урбанистична. Компании и отрасли промышленности, которые движут современным миром – стартапы, технологические фирмы, НИОКР, СМИ, мода, финансовые технологии, реклама, – склонны к концентрации даже в большей степени, получая выгоду от физической близости, которую может дать только город даже в эпоху супербыстрой цифровой связи. Творческая энергия в значительной части генерируется спонтанными встречами; она тесно связана с общением и рабочими связями.

Если силы, влияющие на урбанизацию, в ХХ веке были в основном центробежными, то в XXI столетии они центростремительные и заставляют «опилки притягиваться к магниту». Небольшое число урбанистических регионов, разбросанных по миру, где живет менее 20 % мирового населения, производят 75 % общемировой продукции. И те же самые города полностью монополизировали новые технологические, цифровые и фармацевтические патенты, инновации в области ПО, развлечений, финансов, страхования и исследований. Когда столь значительная часть мирового благосостояния сосредоточилась в таком небольшом количестве городских регионов, то города вновь стали механизмами человеческого процветания.

Города в прошлом процветали – как Лиссабон, Любек, Багдад или Амстердам, – поскольку они притягивали к себе торговые маршруты. Сегодня они добиваются успеха, если могут притянуть и удержать нечто не столь материальное: талантливых людей, технические стартапы, финансовые службы, потоки данных и инвесторов в недвижимость. Энергия, которая движет экономикой XXI века, приходит от коммуникабельности – скорости интернет-соединения и пропускной способности аэропорта, ведь и то и другое определяет доступ города к прибыльным и переменчивым глобальным потокам знаний, людей, капитала и информации. Одним из центров могущества на Земле является Кремниевой долина, место, которое процветает благодаря мозгам, а не вещам. Успешной ее делает предпринимательский дух, порожденный непосредственным контактом и персональными взаимодействиями. Несмотря на то что Кремниевая долина делает бизнес на создании технологий дальнодействующих виртуальных коммуникаций, сама она живет отнюдь не за счет киберпространства.

Конкуренция за таланты диктует городам необходимость создавать урбанистическую экосистему, адаптированную специально под инновационную экономику. В них в той же степени необходимы кофейни и рестораны мирового уровня, как и супербыстрые оптоволоконные сети. Требуются бутики, стрит-фуды, изобилие культурных мероприятий, фермерские рынки, спортивные события высшего уровня, постоянно бьющая ключом индустрия развлечений и, конечно, ночная жизнь; города должны обеспечивать стильные районы, красивый ландшафт, хорошие школы, эффективный транспорт, чистый воздух и динамичные университеты. Города должны активно продвигать себя на рынке в качестве желанных, воодушевляющих мест, где хорошо жить и работать, должны вкладывать деньги в роскошные фото, проморолики и полнометражные фильмы, чтобы привлечь самый ценный ресурс нашего времени – человеческий капитал.

Стремительный ренессанс городов сегодня написан на городском ландшафте столь же явно, как и на многих других вещах. Ошеломляющая скорость, с которой поднялся Китай, ведомый городами, была показана всему миру благодаря серии канонических небоскребных мегаполисов, возведенных откровенно в качестве визуальной истории урбанистического успеха. Сияющие башни говорят миру, что данный город принадлежит к элитному клубу мировых центров. Они служат магнитами, что притягивают капитал, инвестиции и человеческие ресурсы. Это стратегия бренда, которую китайские города позаимствовали у Токио, Куала-Лумпура, Гонконга и Дубая, а позже ее переняли Лондон и Лагос.

Эко-Атлантик в Лагосе строят там, где некогда располагался самый популярный пляж города. Общественное пространство забрали у людей, чтобы создать город для 250 тысяч жителей. Это будет частный город, тут разместятся штаб-квартиры банков, финансовых компаний, юридических контор и других субъектов международного бизнеса, небоскребы с апартаментами для богачей и роскошные отели, рассчитанные на элитных туристов: мини-Дубай в африканском мегагороде.

Этот суперрайон выражает желание сбежать из хаотичного, грязного города в окруженный стенами частный бастион, пусть даже для этого придется отвоевать территорию у океанских волн. Нетерпение высшего и среднего класса Лагоса, людей, желающих превратить город в «образцовый мегагород Африки и глобальный, экономический и финансовый центр», чувствуется очень остро. Приоритеты, по всей видимости, таковы, чтобы оформить некоторые части города соответственно этим устремлениям. В 2017-м было заявлено, что несколько неофициальных поселений на водах лагуны – дома 300 тысяч человек – уже разрушены или будут разрушены, исходя из соображений «экологичности и безопасности». Реальная причина сноса становится очевидной, когда места, где раньше находились ветхие деревни, превращают в роскошные жилые кварталы с видом на море. Схожим образом был снесен известный рынок Ошоди, шумный и буйный, – его заменили многополосным шоссе и транспортным терминалом. Рынок находился рядом с аэропортом, его видели приезжающие в город, и он, судя по всему, представлял тот сорт спонтанной урбанистической активности, которая вступает в противоречие с официальным стремлением к порядку. Бедность становится оскорблением нового образа, который создают для Лагоса.

Все это приведено не для того, чтобы осудить Эко-Атлантик или Лагос в целом, но для того, чтобы показать – происходящее является частью большей картины: процесса изменений, которые охватывают города в начале этого века. Урбанизация в Африке, как и в Китае, как и во всей Азии, сопровождается значительным увеличением среднего класса. Городской ренессанс по-разному отразился на людях в зависимости от их дохода и от того, где именно они живут. Разделения очень четко видны на ландшафте современного метрополиса – между простыми людьми и теми, кто может позволить себе переезд в эксклюзивный анклав.

Лагос также демонстрирует другую черту современного урбанизма: невероятный успех мегагородов. Его рост с 228 тысяч в 1950 году до примерно 20 миллионов в 2020-м необычаен по любым меркам. Это метрополис, обретший форму под влиянием урбанистической революции, охватившей весь мир. Лагос показывает, что индивидуальный и национальный успех тесно связан с массовой урбанизацией. Достижения города позволили трансформировать Нигерию и жизнь многих миллионов людей, сбежавших от отчаяния сельской бедности. Но, как и во многих других случаях, подобный головокружительный рост превзошел возможности города создать необходимую инфраструктуру и жилье для новых обитателей. Все началось сразу после освобождения от британского имперского контроля, результатом которого стали гражданские беспорядки, военные диктатуры, коррупция и политическая нестабильность. Классовая сегментация сегодняшнего Лагоса является в значительной степени наследием расовой сегрегации времен колониализма. Сегментация – это, вне сомнений, проклятие мегагородов в развивающемся мире. Она блокирует течение потоков жизни по артериям метрополисов, затрудняет мобильности всех сортов.

В Лагосе ежедневные поездки на работу и обратно известны как «черепашьи бега»: они начинаются в 4 утра, когда люди отправляются в сравнительно короткое путешествие до офиса, но это путешествие может занять и три часа – разогнаться быстрее не получается. В 2010-м была получена информация, что каждый год из-за пробок теряется три миллиарда рабочих часов, и в следующем десятилетии цифра вырастет. Колоссальное количество энергии тратится впустую. Попытки соединить разные части города электричкой и скоростными автобусами провалились. Сложности на дорогах – наиболее явственный симптом более крупной проблемы, от которой страдает город. Его развитие замедляется в силу неадекватной инфраструктуры, плохих школ, плохой системы здравоохранения и поддержания правопорядка, а отсутствие базовых городских служб не гарантирует социальной безопасности. Реальные и метафорические засоры урбанистической циркуляторной системы нейтрализуют одно из величайших преимуществ Лагоса: его плотность и размеры[566].

Лагос – город миллионов предпринимателей и тысяч микроэкономик, которые процветают в крохотных экологических нишах. Повсюду люди беспрестанно занимаются бизнесом, стараясь просто выжить; они формируют запутанные социальные сети за пределами контроля и наблюдения со стороны официальной экономики. От 50 до 70 % местных жителей поддерживают себя с помощью неформального сектора, который обслуживает разнообразные нужды самого быстрорастущего города на нашей планете. Примерное число микропредприятий в Лагосе оценивается в 11 миллионов, и наиболее заметными являются уличные торговцы. Когда трафик замедляется, они появляются словно из-под земли и продают все, что угодно, от предметов непосредственного потребления: холодные напитки, земляные орехи, ямс, хлеб агеге, жареная кукуруза, сим-карты и зарядники – до товаров порой странных: надувные игрушки, гладильные доски, метлы, настольные игры и даже вешалки для шляп. «Черепашьи бега» – кошмар для многих жителей Лагоса, но для других это прекрасная возможность заработать, в основном для недавних мигрантов, которые ищут, как и за счет чего выжить. Улицы подобны исполинскому торговому центру, по которому ездят на автомобиле: ряды бродячих торговцев, бесконечные рынки на обочинах, закусочные, тележки под зонтиками, киоски и жаровни.

Города всосали в себя миллиарды новых жителей, и 61 % рабочей силы мира – два миллиарда человек – теперь заняты в малых предприятиях; они работают на себя, выживая в мегагородах за счет смекалки. Объем денег, которые по всему миру генерируются помимо всякой отчетности, оценивается консалтинговой фирмой A. T. Kearney в 10,7 триллиона долларов в год, или 23 % от глобального ВВП. Теневая экономика очень важна для урбанистического мира, она обеспечивает доходом (пусть ненадежным) свежих мигрантов. Доступные в городе возможности, даже на самом дне, все равно лучше, чем то, что ждет в сельской бедности. Самозанятые удовлетворяют 75 % потребностей африканских городов, они кормят Лагос и обеспечивают его транспортом. Тысячи потрепанных желтых микроавтобусов danfo мчатся по маршрутам, которые никогда не повторит регулярное, централизованное автобусное сообщение. Как заявил один водитель нигерийской газете, danfo «проникают глубоко во внутренности Лагоса, чтобы вытащить людей оттуда» и увезти туда, куда им надо[567].

Люди всегда перебирались в город и начинали с довольно жалкого существования в неофициальных «серых зонах»; отличие сегодняшнего дня – в масштабах и интенсивности этого процесса. Там, где вместе стиснуты миллионы людей, активность и инновативность растут по экспоненте. Трущобы Лагоса, Мумбаи, Манилы, Дакки, Рио-де-Жанейро и многих других городов относятся к числу наиболее творческих человеческих экосистем планеты. Они выживают только за свой счет, поскольку знают, что никто им не поможет.

Символ трущоб Лагоса, район Макоко с его домами на сваях над загрязненной лагуной, выглядит отвратительно, и о нем не написал только ленивый, чтобы показать городскую антиутопию. Куда менее известен тот факт, что этот район является домом для многочисленных лесопилок и прибыльного рынка древесины, где ее перегружают на корабли. Макоко стоит на воде по вполне конкретной причине: чтобы получать выгоду от возможностей для бизнеса. Один из хозяев лесопилок в интервью нигерийской газете сказал: «У многих из нас есть джипы, нормальные дома, мы отправляем детей в университеты». Конечно, большинство там – бедные из бедных, только что прибывшие в город мигранты, но лесопилки Макоко по меньшей мере предлагают им дорогу в город и место, где они могут позволить себе жить[568].

Один из лучших образцов важности неформального сектора – удивительная «компьютерная деревня» Отигба, муравейник улиц в районе Икеха рядом с аэропортом Муртала-Мухаммед. Это невероятно плотно застроенный кусок Лагоса площадью в квадратный километр, набитый спекулянтами, мошенниками, техниками, программными инженерами, спецами в области IT, автомобилями, danfo, торговцами уличной едой и вообще всеми и всем подряд. На первый взгляд Отигба напоминает любой стихийный африканский рынок, где торгуют вещами первой необходимости. Но за этим фасадом на самом деле прячется много всего.

В этой шумной, лишенной контроля властей «технологической деревне», самом крупном рынке гаджетов в Западной Африке, более восьми тысяч больших, малых и микроскопических предприятий, 24 тысячи торговцев и гиков предлагают новейшие смартфоны, ноутбуки и аксессуары, а также отремонтированные и собранные на месте. Умельцы чинят мониторы, делают апгрейд ПО, восстанавливают утерянные данные и перепаивают материнские платы. Конкуренция невероятно жестока: большие компании сражаются с индивидуальными торговцами и ремесленниками, чтобы предложить лучшие цены и отжать кусочек оборота, а тот оценивается в дикие два миллиарда долларов в год. Деловая активность выливается из офисов и хижин на улицы, чтобы привлечь внимание покупателей с помощью креативных призывов-скороговорок. Тут есть прекрасные, отлично сделанные и украшенные витрины вдоль переулков, есть лотки под зонтиками и есть техники, способные починить ваше устройство на капоте автомобиля. Покупатели толпами являются со всего города, со всей Нигерии и даже со всей Африки, и торгуются яростно, идет ли речь о новом iPhone или о старой мышке[569].

Никто не планировал Отигбу, и тем более никто не предвидел, что ежедневный оборот в ее пределах достигнет пяти миллионов долларов. Исходно это был жилой район, и в 1990-х тут появились люди, занимавшиеся ремонтом пишущих машинок. В конце того же десятилетия эти же люди стали айтишниками, а эффект кластера показал себя в начале нового тысячелетия; в Отигбу начали приезжать, чтобы обменяться гаджетами, ПО или идеями. Рынок взорвался в 2001-м, когда в Нигерию пришла мобильная связь и резко вырос рынок персональных компьютеров.

Международные корпорации не могли конкурировать с темными личностями Отигбы, с местной индустрией починки и апгрейда гаджетов, созданной молодыми предпринимателями. Вооруженные иногда всего несколькими инструментами, они учуяли прекрасные возможности для бизнеса на рассвете эпохи мобильных коммуникаций. Разместившийся в Отигбе рынок поставлял материалы много дешевле, чем высокотехнологические компании, и это стало залогом того, что хай-тек тут остался делом улиц и рынков, а не корпораций.

Другим топливом, на котором разогналась «ракета» Отигбы, стал настоящий потоп из электронного мусора, пролившийся из развитых стран. Если вы когда-нибудь задумывались, куда девается ваш старый смартфон или ноутбук, то он вполне может оказаться в «компьютерной деревне» Лагоса. Процветание Запада, его потребительская культура позволили преуспевать торговцам электронным мусором, импортирующим в Африку выброшенные устройства. Мы не говорим об этом, но наши сверкающие гаджеты, такие приятные и невинные, породили одну из наиболее быстрорастущих и ядовитых разновидностей мусора в мире.

Каждый месяц полмиллиона использованных электронных устройств и компонентов к ним попадает в Нигерию из США, Европы и Азии, большей частью нелегально. Ремонтники-самоучки работают над этим хламом, и в результате получается нечто такое, что можно продать. Бо́льшую часть этих гаджетов нельзя использовать. Демпинг электроники, таким образом, создал другой преуспевающий бизнес, и даже не один. Специалисты особого толка покупают системные блоки сломанных ПК, разбирают на части и продают детали и материалы производителям. Затем выкидывают оставшееся в места вроде колоссальной свалки Олусосун, одной из крупнейших в мире, где другие «специалисты» роются в горах мусора, обжигают провода, чтобы извлечь медную начинку, или же другими способами добывают ценные материалы. Как итог – в почву и воду попадает значительное количество свинца и ртути[570].

Да, власти никак не регулируют деятельность Отигбы, но тут есть собственные торговые объединения, и есть даже своя система поддержания порядка и правосудия. Сообщество работает за счет сотрудничества. Но важно, что самые опытные торговцы и техники – многие из них начинали на улице на заре мобильной эпохи как бродячие гики и только потом купили магазины и мастерские – охотно берут учеников. Когда те проходят через «выпуск», то отправляются затевать собственный бизнес и берут собственных учеников либо в Отигбе, либо в городах и поселках по всей Нигерии.

Похожая история творится на громадном международном рынке Алаба, где сотни тысяч предпринимателей продают товары, прибывшие со всего мира, миллиону ежедневных покупателей из Нигерии, Ганы, Бенина, Того и остальных стран региона. Плотный стихийный рынок с годовым оборотом в четыре миллиарда долларов, он часто называется в числе крупнейших работодателей в Нигерии и крупнейших коммерческих центров Африки. Тут есть своя администрация, выборный совет, санитарные инспекторы, служба безопасности, служба контроля трафика, подразделение по работе с жалобами, суды, люди, занятые связями с общественностью и система ученичества. Вокруг рынка выросла экосистема кооперативных банков и страховых служб, микрофинансовых компаний, бухгалтеров, ремесленников и техников. К сообществу «мусорщиков», что кормятся за счет свалки Олусосун, применимы те же самые принципы. Четыре тысячи человек, работающих на себя, создали собственное сообщество, у них есть свой кинотеатр, свои столовые и парикмахерские; они сами установили правила работы, за соблюдением которых наблюдает избранное официальное лицо[571].

Самоорганизованный урбанизм, который позволяет Лагосу функционировать, показывает, насколько хорошо справляются люди с тем, чтобы построить город с нуля. Выглядящее настоящим хаосом часто оказывается хорошо организованной, сложной и вполне управляемой средой. Неформальная экономика занимает сектора, которые оставило государство.

Каждое воскресенье Лагос превращается в самый, возможно, хорошо одетый город на Земле, когда население устремляется на усеянные рытвинами улицы, подметая юбками лужи, чтобы попасть в огромные церкви, способные вместить иногда десятки тысяч человек, а также в мечети. Многие из храмов пятидесятнической церкви являются предприятиями, которые активно зарабатывают деньги и превращают звездных пастырей в мультимиллионеров. Когда у людей есть выбор, утонуть или плыть, то ничего удивительного в том, что бизнес всех разновидностей выступает вперед, чтобы заполнить пустоту. Священники наживаются на том, что в некоторых сферах нет государства. Однако в то же самое время церкви обеспечивают социальное единство в городе, где подобного «товара» откровенно не хватает. Творения веры и свободного рынка, они предлагают религию, а кроме того, нечто такое, на что всегда есть спрос – солидарность, политический комментарий, тренинг лидерства, советы в области бизнеса и сети социальных взаимоотношений.

Когда человеческие существа собираются вместе, то они в состоянии каким-либо образом создать функционирующее сообщество. Но в амбициозных городах вроде Лагоса неформальные поселения и неформальную экономику часто воспринимают как нечто постыдное, свидетельство отсталости, как что-то, что необходимо уничтожить. Официальный город ведет постоянную войну против своего теневого, неофициального двойника. Одна газета атаковала «наглую анархию», от которой «страдает весь мегаполис». Миллионы уличных торговцев Лагоса стоят перед лицом месяцев тюремного заключения за свое предпринимательство. Стихийные рынки и самозародившиеся «компьютерные деревни», где собираются ремесленники и техники, разрушают и пытаются уничтожить. Десятки тысяч обитателей города, что живут за счет извлечения со свалок всего, что можно продать, теряют возможность обеспечивать себя, когда в бизнес приходят частные компании. И сам неофициальный символ Лагоса – пахучий мини-автобус danfo, на котором базируется мобильность населения, – понемногу убирают с улиц, чтобы заменить на «систему общественного транспорта мирового уровня». Danfo для губернатора Лагоса Акинвунми Амбоде олицетворяют все, что чиновники разных рангов ненавидят в хаотичном городе: «Моя мечта – убедиться в том, что Лагос становится настоящим мегагородом, и ее невозможно достичь, пока на улицах присутствуют эти желтые автобусы»[572].

Даже высокотехнологичная Отигба находится на грани закрытия – власти предпочитают отдать ее функции новенькому бизнес-парку за пределами города, на обочине шоссе, чтобы все было как в настоящем глобальном городе. Величайшая звезда жанра афробит и герой Лагоса, музыкант Фела Кути пел о глубоком недоверии к нигерийской элите: «Да, они ломают, да, они крадут, да, они грабят». Сегодня это чувство никуда не делось, особенно там, где дело касается отношения государства к предпринимательству рядовых горожан. Как можно доверять властям в отношении автобусов, если они не могут эффективно обеспечить город водой или электричеством? Как сказал один водитель danfo, «Я сам себе менеджер, я работаю сам на себя десять лет; и если вы говорите мне, что я должен работать под чьим-то контролем, особенно под контролем правительства, то меня стошнит». Или как пожаловался продавец аксессуаров для телефонов в Отигбе: «Чё ты хочешь от меня услышать? Правительство ни фига не дает нам то, что нам надо. Зато до фига всякого хочет от нас, и командовать нами тоже хочет»[573].

На протяжении всей истории наблюдалось глубокое недоверие между теми, кто строит город снизу, и теми, кто желает установить в нем порядок сверху. Последние ведут себя так, словно боятся – город развалится на части, если жестко не контролировать его. Динамизм неформальной экономика Лагоса служит подтверждением обратному; он также показывает, как мегагорода по всему миру могут развиваться в эпоху массовой урбанизации. Что может произойти, если воспринимать неформальные поселения и неформальную экономику не как проблему, а как резервуары талантов и изобретательности.

Энергия и креативность Лагоса появляются в значительной степени из его очевидного хаоса и из способности населения изобретать новые способы выживания в городских джунглях. I no come Lagos com count bridge – гласит местная поговорка: «Я приехал в Лагос не для того, чтобы считать мосты». Она отсылает к персонажу местного фольклора, «Джонни Только-Что-Приехавшему», который вышел из автобуса и не может удержаться – таращит глаза на огромное количество мостов Лагоса. Полное ее значение можно передать так: «Я приехал в Лагос не тратить время, а делать деньги». Неустанная погоня за богатством на всех уровнях общества помогает создать урбанистическую экосистему, в которой зреют инновации. Огонь нигерийской технологической революции зажгла конкурентная среда улиц и стендов Отигбы, а не государство и не крупные инвесторы. Бурлящая энергией культура стартапов растет большей частью из тех, кто сразу же ухватился за новые технологии, едва они появились в Африке. Схожим образом коммерческий успех Нолливуда пришел с улицы Сурулере в Лагосе, где имелась базовая технология и много изобретательности. Городские рынки и домашние мастерские обеспечивают мощь очень успешной индустрии моды Нигерии. Хип-хоп и танцы, запечатлевшие особый диалект Лагоса и бурлящую уличную жизнь, стали глобальной силой, которая влияет на рэп-культуру повсюду, в том числе в США.

Взаимодействие между неформальной и формальной экономикой, между кластерами разных видов активности, разбросанными по городу, позволяет возникать этому сорту креативности. Конечно, существует транспортный барьер, а также другие, не такие заметные – коррупция или нехватка городских служб, которые подавляют мобильность и коммуникации внутри города. Есть и самый непреодолимый барьер – нехватка безопасности, недостаток уверенности. Опору властей на ресурсы улицы нельзя свести просто к ограблению лучших и отбрасыванию всех остальных; процесс должен быть двусторонним.

По всему миру – в Китае, Индонезии, Индии, Южной Америке и так далее – мегагорода и метрополисы столкнулись с проблемами сверхбыстрой массовой урбанизации. Города развивающихся стран с завистью смотрят на чудо китайского экономического роста в 9,5 % за три десятилетия; благодаря этому процессу около миллиарда человек вырвались из объятий бедности. Китайские деньги щедро полились в африканские инфраструктурные проекты, китайская модель становится образцом для Черного континента, самого быстро урбанизирующегося материка в истории, правители которого мечтают превратить свои хаотичные города в новые Шанхаи. Жилищные проекты во всех уголках Африки выглядят так, словно их перенесли прямиком из пригородов Пекина. Существуют особые экономические зоны – высокотехнологичные города внутри городов вроде Лекки или Эко-Атлантик в Лагосе, – строящиеся на китайские деньги и китайскими архитекторами.

И есть хорошая причина, чтобы понаблюдать за новой мировой суперсилой в поисках вдохновения. Китайские города с их колоссальными инфраструктурными проектами и жестким централизованным бюрократическим контролем избежали многих проблем быстрого роста. Да, в них правит драконовская система hukou, определяющая, где жить людям. Она позволила Шанхаю ограничить население 25 миллионами, а Пекину – 23 миллионами и перераспределить урбанистический рост в направлении соседних городов и регионов. Сильная центральная власть сумела создать опрятные города с впечатляющим ландшафтом из небоскребов в деловом центре, вокруг которого выстроились одинаковые жилищные массивы.

Практически мгновенная экономическая трансформация и урбанизация Китая – уникальное явление в мировой истории не только благодаря масштабу, но и благодаря хорографии[574]. Но страны с демократической политической системой, частной собственностью и приматом закона просто не могут управлять процессом массовой урбанизации так, как это сделал Китай. В любом случае, государства со слабой центральной властью и коррупцией беспомощны в попытках сделать урбанизацию систематической.

Из не менее драматической урбанизации, через которую проходила Латинская Америка во второй половине ХХ века, Африка может извлечь как образец, так и поводы для тревоги. Известно, что Медельин, второй по размерам город Колумбии, был самым опасным городом мира в 1980-х, глобальной столицей торговли кокаином. Наркобарон Пабло Эскобар черпал силу из городских comunas – трущобных районов, лепившихся к склонам холмов. Он обещал бедным и забытым всеми людям «Медельин без трущоб», спасение из того «мусорного ада», в котором они жили. Медельинский кошмар был самым известным образцом того, что происходит, когда социальная ткань города разрывается. Для многих представителей городской бедноты наркокартели, управлявшие большей частью Медельина, являлись единственным источником работы, защиты и надежды. Эскобар обратил неформальный город против официального, начав зловещую внутригородскую гражданскую войну; она продолжалась долго и после его смерти на крыше одного из домов Медельина.

Сегодня, после многих лет военных операций, нацеленных на то, чтобы разжать стальную хватку картелей, город стал моделью урбанистического восстановления. Избранный мэром в 2004 Серхио Фахардо начал этот процесс с того, что принялся заращивать разрыв между формальным и неформальным городом. Гражданам требовалось взглянуть на жителей бедных кварталов как на равных себе; властям требовалось получить доверие маргинальных слоев населения. Обитателям comunas была дана некоторая степень контроля и планирования того, что происходит в их районах. Эрозия ментальных барьеров осуществлялась вместе с разрушением барьеров физических, город начал перестраивать свой физический облик. Имевшие архитектурное значение общественные здания вроде библиотек и центров коммун строили в comunas, чтобы явственно продемонстрировать, что бедные районы – точно такая же часть города, как и все. Неформальные поселения были интегрированы в город с помощью автобусных маршрутов и фуникулеров. Comuna 13, некогда самый опасный район самого опасного города в мире, был соединен с центром при помощи эскалатора. Юных обитателей Comuna 13 снабдили запасами краски и побудили украсить дома граффити и уличными картинами. Никаких сомнений, что Медельин не смог решить все свои проблемы, но его радикальный «социальный урбанизм», сочетавшийся с экологическим урбанизмом, сделал его более процветающим, мирным и принес всепланетную славу.

Успех Медельина зависел от изменения отношения к городской бедноте в той же степени, как и от выделения денег на новую инфраструктуру. Он опирался на то, чтобы вручить людям право собственности на их кварталы и на их жизни. Это важный урок для африканских городов, которые последние три десятилетия пытаются справиться с собственным стремительным ростом. Поскольку Африка становится в большинстве своем урбанизированным континентом, то в ближайшие годы ее мегагородам придется немало сделать, имея в распоряжении только долю того, что было, например, у Китая. Если в африканских городах не хватает финансов и инфраструктуры, то невероятная энергия и изобретательность горожан Черного континента могут оказаться самым ценным ресурсом в укрощении выходящей из-под контроля урбанизации.

Пример китайской урбанизации сверху вниз ошеломил политических деятелей. Однако простой снос неформальных поселений и перемещение людей в новые жилые массивы – самый надежный, проверенный временем способ уничтожения социального капитала и динамизма, который процветает в урбанистической среде. Есть альтернативная модель, при которой мегагорода могут расти, но оставаться жизнеспособными. Всего три поколения назад Токио был не более чем грудой разбомбленных булыжников. Сегодня это крупнейший городской регион, известный миру, с 40 миллионами человек населения, самый успешный из когда-либо возникших мегагородов. В значительной степени Токио расцвел, поскольку его граждане восстановили разрушенный город после завершения Второй мировой войны сами, показав, что может сделать самоорганизация. Она сделала больше, чем направляемое сверху планирование, что доминировало в Европе и Америке, а позже и в Китае.

Сразу после войны Токио выглядел одним громадным неформальным поселением, где дома строились из чего попало, а городские службы практически не функционировали. Сегодня значительная часть плотного, не такого высокого урбанистического ядра города, где смешаны деловые и жилые здания, толкающиеся в поисках пространства в лабиринте узких улочек, все еще напоминает трущобы того же Мумбаи, несмотря на то что японцы много богаче. Для большинства людей Запада – а позже и для людей из мест вроде Китая – новый урбанистический опыт связан с упорядоченной, санированной средой, где промышленность, торговля, бизнес, жилье и отдых разнесены по различным зонам, которые заранее нарисовали на плане градостроители. В некотором смысле дикая урбанистическая экосистема становится в этом случае «управляемым зоопарком», лишенным того динамизма, что влечет беспорядок. Токио (как Лагос или Мумбаи) выглядит хаотичным и даже неопрятным на западный взгляд. Но это пример «неформальной» или органической урбанизации в ее самом успешном и ярком проявлении[575]. Потому что именно смешение жилых, рабочих, коммерческих, производственных зон с местами для развлечения и принятия пищи приводит к тому, что улицы выглядят живыми, способными на эволюцию. Неформальные, нераспланированные районы Токио остаются под контролем самих горожан, а не под управлением взирающих с Олимпа администраторов. Город выглядит словно коллекция взаимосвязанных, но самостоятельных деревень со смешанными экономическими, социальными и жилыми функциями. Маленькие предприятия, семейные рестораны, прачечные, крохотные бары izakaya, мастерские ремесленников, авторемонтные мастерские и уличные рынки толкаются плечами с роскошными банками и офисами; хижины из подручного материала стоят рядом с небоскребами. Развитие города – переход от огромной послевоенной трущобы к гиперсовременному мегагороду – происходило постепенно, здания перестраивали, совершенствовали и меняли их назначение. Автономные районы сливались в единый город, не теряя собственного характера и разнообразия уличной жизни[576].

Токио в то же время нельзя назвать анархичным, полностью лишенным планирования городом. Но его рост никогда не направлялся неким генеральным планом, как это происходило в Сингапуре или Шанхае. Самая протяженная и напряженная работающая сеть внутригородского транспорта вместе с другими элементами инфраструктуры встраивалась в уже существующий город, а не город растили вокруг нее. Районы рабочего класса получали те же городские службы мирового класса, что и более богатые кварталы. Иными словами, городская власть создавала и поддерживала систему кровообращения – артерии, вены и нервы города; но позволяла соединительной ткани расти как ей угодно.

По контрасту с европейской идеей того, что в городе должно править постоянство, в Японии здания имеют короткий срок жизни. В результате возникло то, что называют высокой скоростью городского метаболизма – постоянный процесс метаморфозы города. Метрополис воспринимается как нечто временное, как палимпсест, исходные слова которого можно разобрать даже после многочисленных стираний и создания новых надписей. Или на него можно смотреть как на постоянно эволюционирующий организм, никогда не получающий конечной формы, но растущий, съеживающийся, меняющий форму и облик в ответ на стимулы внешней среды.

Метафоры важны не только в том, как мы смотрим на город, но и как мы планируем его, управляем им и живем в нем. Идея того, что город – постоянно текущий, переменчивый поток, имеет значительные последствия. Самые динамичные города вели себя в послевоенное время подобно Токио: они беспрерывно трансформировались. Подобная разновидность встроенной гибкости и адаптивности позволяет городам адекватно откликаться на экономические изменения и на шоковые внешние воздействия. В эпоху взрывного роста Урук постоянно разрушался и перестраивался, новые, большие, лучшие структуры возводились на руинах старых. Города вроде Рима и Лондона тоже росли лавинообразно, и в результате возникло наложение окаменевших исторических слоев, которое делает их столь интересными и живыми. Токио, подобно другим азиатским мегаполисам, имеет очень большое значение, поскольку он промчался через подобный процесс со скоростью света, восстанавливаясь от почти тотального разрушения и ужасающей бедности в 1945-м, когда его население составляло 3,49 миллиона человек. Быстрый метаболизм этого футуристического урбанистического региона и экономического центра позволил ему абсорбировать все перемены и в основе сохранить индивидуальность.

Как сказал архитектор Кишо Курокава: «[Токио] – агломерация из трех сотен городов… Сначала тут, по видимости, совсем не было порядка, но энергия, свобода и неоднозначность всегда оставались на месте. Сотворение этой новой иерархии – процесс, который позволяет использовать спонтанно зарождающиеся силы. По этой причине наиболее точно будет сказать, что Токио сегодня… находится где-то между настоящим хаосом и новым скрытым порядком»[577].

В эпоху, когда городское планирование стало чрезвычайно важным, развитие Токио за сорок лет после Второй мировой одновременно и повторение всей истории урбанизации за последние семь тысяч лет и урок для всех мегагородов. Амстердам ли это семнадцатого века, Лондон восемнадцатого или Нью-Йорк двадцатого, города процветают, когда имеется динамическое взаимодействие между нераспланированным, неформальным городом и официальным, плановым; процветают там, где есть место для спонтанности и экспериментов. Метафора города как метаболической системы или эволюционирующего организма более чем просто красочный прием: она напоминает нам, что города меняются быстро во время экономического бума, при возникновении новых технологий, в эпохи войн и изменений климата. Допущение локальной самоорганизации дает городу возможность отвечать на вызовы так, как никогда не позволит планирование. Жизненная сила неформальных кварталов Токио обеспечила ему условия для экономического взлета[578].

В Лагосе неряшливость неформального города часто воспринимается как знак бедности и повод для стыда. Но неряшливость и хаос – нечто такое, что нужно приветствовать, особенно в быстрорастущем городе: это динамическая черта урбанистического развития. Попытки регулировать и формализовать такую активность могут произвести омертвляющий эффект. Создавая условия и инфраструктуру для беднейших слоев населения, чтобы они могли создать собственные сообщества, и Медельин, и Токио достигли успеха; они интегрировали неформальные поселения в городское целое и инвестировали в человеческий капитал. Такой подход начинается с отказа смотреть на неформальную экономику и поселения как на часть проблемы, – это тот сущностный компонент, без которого не справиться с волной гиперурбанизации. Формирование базовых городских служб, а также безопасности для собственности, является ключом для превращения дисфункциональных и маргинальных мест в работающие активы[579].

Токио на самом деле располагается в одном из самых опасных мест планеты. История города рассказывает нам, что его разрушали не столько бомбы и огонь, сколько мощные землетрясения. Опора на свои силы и самоорганизация вплавлены в ДНК японской столицы. Создание города снизу вверх, с уровня улицы, а не сверху вниз, дает громадные преимущества. Граждане Токио в состоянии справиться с любой катастрофой и восстановиться после нее. В нынешнем столетии многим из только что появившихся мегагородов предстоит столкнуться со схожими катастрофами. Живучесть, которую рождают самоорганизующиеся кварталы, может стать одним из надежнейших средств для выживания.

Мы очень хорошо умеем жить в городах, даже в экстремальных обстоятельствах перенаселения или почти полного разрушения. История показывает нам много примеров. На самом простом уровне концентрация человеческих мозгов в одном месте – лучший способ порождения идей, искусства и социальных перемен. Наша экстраординарная способность создавать поселения неумеренной сложности означает, что мы становимся полностью урбанизированным видом.

Метрополис начался с чувства города – с удовольствия от общения, радости от пребывания в тесной, интимной обстановке, способной оживить это рукотворное пространство и наделить его силой. Городская жизнь стала приносить удовольствие благодаря сексу, еде, шопингу, возможности смотреть, нюхать, посещать бани, гулять и участвовать в празднествах. Ритуалы городской жизни имели место на агорах, рынках, базарах, на перекрестках, улицах и в банях, в кофейнях, пабах, парках и стадионах. Последние главы описали концентрацию могущества, позволившую сравнительно небольшим городам фундаментальным образом изменить мир. История городов с XVIII века показывает разные способы, с помощью которых люди учились жить под прессом современной урбанистической среды.

Начиная с Урука, городская экосистема пребывает в состоянии непрерывной эволюции. Мы создали окружающую среду, чтобы она служила нашим потребностям, но потом уже она начала менять нас в процессе взаимодействия, который затянулся на многие поколения, и в результате возникли многочисленные исторические слои. Великолепным примером является сам Урук. Первый город с невероятно долгим сроком существования, его форма и стиль жизни обитателей находились под влиянием климатических изменений, происходивших за тысячелетия. Болота отступили, сдвинулись шаблоны осадков, поднялась температура, и реки стали непредсказуемыми, но Урук сумел приспособиться. Его стойкость и адаптабельность просто замечательны, как и возникшая на основе этих качеств урбанистическая культура.

Рост температуры и непредсказуемые шторма уже меняют города в III тысячелетии н. э. Мегаполисам необходимо стать более зелеными и разнообразными с биологической точки зрения. Движение Нового Урбанизма, набирающее силу в последние несколько десятилетий, утверждает, что нам требуется сражаться с опирающимися на автомобиль пригородами, заменяя их более компактными, экономически диверсифицированными и дружелюбными для пешехода и велосипедиста кварталами. Совсем недавно экологическое движение начало смотреть на город как на средство в борьбе с изменениями климата, а не как на врага. Города, что строятся вокруг уличной жизни, а не вокруг автомобиля, и могут похвастаться развитой транзитной системой, снижают механизированный трафик. Домохозяйства в разбросанных пригородах выделяют от двух до четырех раз больше углерода, чем домохозяйства в плотно заселенном городском центре. Люди, живущие в урбанизированных кварталах – где вы ходите пешком или используете общественный транспорт, а дом самый обычный, – производят меньшее загрязнение и потребляют меньше ресурсов вроде воды и топлива, и энергию используют более эффективно. Когда население мира близко к десяти миллиардам, имеет смысл собираться вместе, ослабляя тем самым давление на природу.

Компактные города меньшего размера, построенные вокруг людей, а не автомобилей, очевидно куда благотворнее не только для окружающей среды, но и для нас самих. Чем ближе вы живете к городскому центру, тем меньше шансов на ожирение, зато уровень счастья выше. Согласно научным исследованиям люди, живущие в плотной городской среде, где они постоянно общаются, обладают куда лучшим физическим и ментальным здоровьем, чем обитатели даже самых процветающих пригородов. Автомобиль позволил нам сбежать из города, когда индустриализация и деиндустриализация довели урбанистический мир до точки надлома; но сейчас автомобиль, за который приходится платить личным временем, ресурсами и загрязнением, ухудшает качество жизни в пригороде. Так что Новый Урбанизм на самом деле очень, очень старый урбанизм. Мы не без причины отправились в города пять тысяч лет назад – ради близости, возможностей, общения и чувственных удовольствий, которые он нам предложил; и процесс этой миграции продолжается тысячи лет[580].

Города будут меняться. Не из стремления к идеалам, а просто по необходимости. Города не только живучие, они еще и крайне адаптивные системы. Когда мы столкнемся с нехваткой ресурсов или с экологической катастрофой, в результате которых цены на энергию взлетят, города отреагируют изменением, как они это делали всегда. Количество личных автомобилей, микроавтобусов и грузовиков уменьшится, и городские территории, скорее всего, станут более плотными и оживленными, иными словами, они вернутся к тому состоянию, в котором находились бо́льшую часть истории.

Это не означает, что мы внезапно набьемся обратно в города или начнем обитать в экономящих пространство высотках. И вряд ли мы начнем шустро строить новые города. Нет, это значит, что пригороды станут более городскими, там появятся места для прогулок и социализации, работы и покупок. Это вовсе не утопическая мечта о приятном пригороде; это описание того способа, с помощью которого люди и места реагируют на изменения условий. Когда вы не можете доехать до города, молла или развлекательного центра, то вам придется разместить все это рядом. В США существует движение к тому, что можно назвать «урбанистические пригороды»: компактные пригороды, которые предлагают миллениалам более городской стиль жизни в пригородах, с ночной и уличной жизнью, кафе, ресторанами, барами, парками и школами – все в пешей доступности. Человек – урбанистический вид: наше желание жить совместно будет эволюционировать и принимать новые формы[581].

Новый город будет состоять из множества локальных урбанистических центров, из самодостаточных поселков. Ирония в том, что одним из лучших образцов такого подхода является Лос-Анджелес, который развивался как образцовый метрополис ХХ века. Была задумана не только его низкая плотность, опора на автомобиль и максимальная легкость передвижения, но также простота. Можно сказать, что ЛА был задуман как противоядие хаотическому, неряшливому городу эпохи промышленной революции; в мегаполисе нового типа жилье, промышленность, коммерция, торговля и отдых должны быть разделены по специальным, монолитным и компактным ареалам. Метрополис формировался вокруг двух элементов – шоссе и частного дома на семью. Отсутствие индивидуальности, которую отметили критики, стало результатом этой тенденции – которая никоим образом не ограничена Лос-Анджелесом – санации городов, попытками упорядочить беспорядок.

Но из носителя стандартов урбанизации ХХ века Лос-Анджелес неким любопытным образом стал пионером изменений, ведущих нас к городу следующего, XXI столетия. Многие его пригороды стали понемногу более городскими по характеру, более плотно населенными. Это не было предписано планами, стало результатом неформальной активности на уровне улицы и района.

Ко второму десятилетию нашего века Лос-Анджелес стал в большинстве своем испаноговорящим. Миллионы новых жителей принесли с собой совершенно новую концепцию того, как вести себя в городе. Латиноамериканские иммигранты и их потомки владеют значительно меньшим количеством автомобилей, чем другие группы населения. Они также куда в большей степени заинтересованы в публичной жизни на уровне улицы и куда более общительны. Они адаптировались к Лос-Анджелесу, но адаптировали и свои районы к собственным потребностям. Латиноурбанизм, как его называют, трансформировал районы ЛА, придал им вид общественных пространств, где люди гуляют, разговаривают и собираются. Он проявляет себя на передних дворах, которые становятся частью социального пространства улицы, в результате чего интровертное калифорнийское ранчо превращается в экстравертный латиноамериканский дом, служащий базой для многочисленных интеракций. Он находит выражение в колоритных дешевых магазинчиках, что выстроились в ряды, в граффити, в палатках, где продают такос, в грузовичках loncheros и вечеринках в парках. Пятьдесят тысяч неофициальных уличных торговцев Лос-Анджелеса превращают улицы и парки в импровизированные рынки и площади, где люди скорее задержатся, чем промчатся насквозь[582].

Латиноурбанизм идет вразрез с установившимся представлением о том, каким должен быть Лос-Анджелес, и ему часто сопротивляются, поскольку он несет с собой хаос. Но он несет также и энергию, и она заставила городские власти пересмотреть урбанистическое планирование, уделить больше внимания пешеходам и неформальной торговле. Он заставил людей задуматься, что улицы служат не только для перемещения, что это место для жизни и развлечений. Что они на самом деле являются душой города. Почти незаметно, но принципы Нового Урбанизма – с его нацеленностью на компактные города, плотно заселенные кварталы смешанного использования и бурную уличную жизнь – были воплощены на практике в Лос-Анджелесе и некоторых других городах США латиноамериканцами, которые реагировали на жизнь в мегаполисе по-своему, и часто вопреки официальному неодобрению. И это оказалось настолько успешным, что в такие районы стали переезжать люди побогаче, привлеченные богатым урбанизмом.

Латиноурбанизм – пример того, что можно назвать «неряшливым урбанизмом», напоминание о том, какими города привыкли быть. Он также показывает способ, которым неформальный характер южного мегагорода может занять свое место на планете, и постепенно занимает его. Восстановление микросообществ внутри городов и пригородов – один из важнейших путей, с помощью которых города могут стать более живучими. Привязанные к дому или небольшой территории вокруг него во время глобального карантина 2020 года люди столкнулись с необходимсотью иметь надежный источник пищи, лекарств и всего необходимого совсем рядом; то же самое относится к местам отдыха и восстановления. Здоровье отдельного квартала в любом смысле слова приобрело новую важность. Города по всей планете увидели многочисленные примеры взаимопомощи внутри сообществ, то, как люди заново оценивали ценность человеческих связей и общения с соседями, пусть даже в суровых условиях социального дистанцирования.

От Урука с его несколькими тысячами первопроходцев до Лагоса с 20 миллионами жителей базовые принципы урбанистической жизни не так уж сильно изменились. Протекло огромное количество веков, на протяжении которых строились городские утопии. Очень часто образы идеального города вели к трагическим экспериментам на людях, чьи общества жестоко страдали в процессе. Но, как демонстрируют предприниматели Отигбы в Лагосе и латиноамериканцы Лос-Анджелеса, люди очень хорошо умеют объединяться в социальные сети и создавать импровизированный порядок. История показывает нам постоянные трения между теми, кто процветает в хаотичном человеческом городе, и теми, кто желает наложить на него решетку искусственной упорядоченности.

Наше выживание как вида зависит от того, какой будет следующая глава урбанистической одиссеи. И эта история не будет написана в сверкающих глобальных городах, ее не станут определять технократы, создающие компьютерные ответы на все проблемы или градостроители, переделывающие город с олимпийских высот. Ее создадут и непосредственно проживут миллиарды людей, обитающих в мегагородах и быстрорастущих метрополисах развивающихся стран. Большинство человечества найдет приют в неформальных поселениях и неформальной экономике, как это и происходило с бесчисленными поколениями горожан за последние пять тысяч лет. Именно эти люди строят города и сохраняют их в работающем состоянии, выживая за счет собственной изобретательности и смекалки и реагируя на изменения окружающей среды. Когда энергия иссякает, города становятся более грубыми и опасными, а горожане придумывают, как справиться с ситуацией… если им никто не мешает, конечно.

Если история может служить путеводителем, то этот путеводитель говорит нам, что они добьются успеха.

UN Habitat, State of the World’s Cities 2008/9: harmonious cities (London, 2008), p. 11; UN Habitat, State of the World’s Cities 2012/2013: prosperity of cities (NY, 2013), p. 29.

Jaison R. Abel, Ishita Dey and Todd M. Gabe, ‘Productivity and the Density of Human Capital’, Federal Reserve Bank of New York Staff Reports, 440 (March 2010); OECD, The Metropolitan Century: understanding urbanisation and its consequences (Paris, 2015), pp. 35ff; Maria P. Roche, ‘Taking Innovation to the Streets: microgeography, physical structure and innovation’, Review of Economics and Statistics, 21/8/2019, https://www.mitpressjournals.org/doi/abs/10.1162/rest_a_00866.

Jonathan Auerbach and Phyllis Wan, ‘Forecasting the Urban Skyline with Extreme Value Theory’, 29/10/2018, https://arxiv.org/abs/1808.01514.

5180 кв. километров. – Здесь и далее примечания переводчика, если не оговорено иное.

103,6 кв. километра.

13 571 кв. километр.

Более 217 тыс. кв. километров.

A. T. Kearney, Digital Payments and the Global Informal Economy (2018), pp. 6, 7.

Janice E. Perlman, ‘The Metamorphosis of Marginality: four generations in the favelas of Rio de Janeiro’, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 606 (July 2006), 167; Sanni Yaya et al., ‘Decomposing the Rural-Urban Gap in the Factors of Under-Five Mortality Rate in Sub-Saharan Africa? Evidence from 35 countries’, BMC Public Health, 19 (May 2019); Abhijit V. Banerjee and Esther Duflo, ‘The Economic Lives of the Poor’, Journal of Economic Perspectives, 21:1 (Winter 2007), table 9; Maigeng Zhou et al., ‘Cause-Specific Mortality for 240 Causes in China during 1990–2013: a systematic subnational analysis for the Global Burden of Disease Study 2013’, Lancet, 387 (January 2016), 251–72.

Чуть более двух кв. километров.

Karen C. Seto, Burak Günerlap and Lucy R. Hutyra, ‘Global Forecasts of Urban Expansion to 2030 and Direct Impacts on Biodiversity and Carbon Pools’, PNAS, 109:40 (October 2012).

Edward Glaeser, The Triumph of the City: how urban space makes us human (London, 2012), p. 15.

Andrew George (ed. and trans.), The Epic of Gilgamesh (London, 2013), I:101ff.

7,77 кв. километра.

Paul Kriwaczek, Babylon: Mesopotamia and the birth of civilisation, p. 80; Mary Shepperson, ‘Planning for the sun: urban forms as a Mesopotamian response to the sun’, World Archaeology, Vol. 41, No. 3 (September 2009), 363–78.

Jeremy A. Black et al., The Literature of Ancient Sumer (Oxford, 2006), pp. 118ff.

32,2 километра.

P. Sanlaville, ‘Considerations sur l’évolution de la basse Mésoptamie au cours des derniers millénaires’, Paléorient, 15:5 (1989), 5–27; N. Petit-Maire, P. Sanlaville and Z. W. Yan, ‘Oscillations de la limite nord du domaine des moussons africaine, indienne, et asiatique, au cours du dernier cycle climatique’, Bulletin de la Societé Géologique de France, 166 (1995), 213–20; Harriet Crawford, Ur: the city of the Moon God (London, 2015), pp. 4ff; Guillermo Algaze, Ancient Mesopotamia at the the Dawn of Civilization: the evolution of the urban landscape (Chicago, 2008), pp. 41ff; Hans J. Nissen, The Early History of the Ancient Near East, 9000–2000 BC (Chicago, 1988).

Gwendolyn Leick Mesopotamia: the invention of the city (London, 2001), pp. 2–3, 8–9, 19ff.

80,5 километра.

Ibid., pp. 35ff, 50, 54.

Thomas. W. Killion, ‘Nonagricultural cultivation and social complexity: the Olmec, their ancestors, and Mexico’s Southern Gulf Coast lowlands’, Current Anthropology, 54:5 (October 2013), 569–606; Andrew Lawler, ‘Beyond the Family Feud’, Archaeology, 60:2 (March/April 2007), 20–5; Charles Higham, ‘East Asian agriculture and its impact’, in Christopher Scarre (ed.), The Human Past: world prehistory and the development of human societies (London, 2005), pp. 234–63; Roderick J. McIntosh, ‘Urban clusters in China and Africa: the arbitration of social ambiguity’, Journal of Field Archaeology, 18:2 (Summer 1991), 199–212.

Jennifer Pournelle and Guillermo Algaze, ‘Travels in Edin: deltaic resilience and early urbanism in Greater Mesopotamia’, in H. Crawford (ed.), Preludes to Urbanism: studies in the late Chalcolithic of Mesopotamia in honour of Joan Oates (Oxford, 2010), pp. 7–34.

H. Weiss, ‘The origins of Tell Leilan and the conquest of space in third millennium north Mesopotamia’, in H. Weiss (ed.), The Origins of Cities in Dry-farming Syria and Mesopotamia in the Third Millennium BC (Guilford, CT, 1986).

Более 2400 километров.

Guillermo Algaze, ‘The Uruk expansion: cross-cultural exchange in early Mesopotamian civilisation’, Current Anthropology, 30:5 (December 1989), 581.

William Blake Tyrrell, ‘A note on Enkidu’s enchanted gate’, The Classical Outlook, 54:8 (April 1977), 88.

Guillermo Algaze, ‘Entropic Cities: the paradox of urbanism in ancient Mesopotamia’, Current Anthropology, 59:1 (February 2018); Florian Lederbogen et al., ‘City-Living and Urban Upbringing Affect Neural Social Stress Processing in Humans’, Nature, 474 (2011), 498–501; Leila Haddad et al., ‘Brain Structure Correlates of Urban Upbringing, an Environmental Risk Factor for Schizophrenia’, Schizophrenia Bulletin, 41:1 (January 2015), 115–22.

«Эпос о Гильгамеше». Пер. И. Дьяконова.

Leick, pp.1ff, 29.

Geoff Emberling and Leah Minc, ‘Ceramics and Long-Distance Trade in Early Mesopotamian States, Journal of Archaeological Science, Reports: 7, (March 2016); Giacomo Benati, ‘The Construction of Large-scale Networks in Late Chalcolithic Mesopotamia: emergent political institutions and their strategies’, in Davide Domenici and Nicolò Marchetti, Urbanized Landscapes in Early Syro-Mesopotamia and Prehispanic Mesoamerica (Wiesbaden, 2018).

В русском переводе «Эпоса», доступном в Сети, аналогичного отрывка не найдено.

Hans J. Nissen, Peter Damerow and Robert K. Englund, Archaic Bookkeeping: early writing and techniques of economic administration in the ancient Near East (Chicago, 1993), p. 36.

Leick, pp. 89ff.

То, что И. Дьяконов перевел как «Урук огражденный», в оригинале звучит «Урук-овчарня, загон для овец».

Ibid., p. 106.

Kriwaczek, p. 162.

Ibid., pp. 161–2.

Leick, pp. 139, 146, 268.

Наум. 3:1–3.

Быт. 11:4.

Быт. 11:7,9.

Jean-Jacques Rousseau, Politics and the Arts: letter to M. d’Alembert on the theatre, trans. A. Bloom (Ithaca, 1968), pp. 58–9.

Victoria E. Thompson, ‘Telling “Spatial Stories”: urban space and bourgeois identity in nineteenth-century Paris’, Journal of Modern History, 75:3 (September 2003), 542.

Jon Adams and Edmund Ramsden, ‘Rat Cities and Beehive Worlds: density and design in the modern city’, Comparative Studies in Society and History, 53:4 (October 2011), 722–756.

Le Corbusier, The City of Tomorrow and its Planning (NY, 1987), p. 244; Ebenezer Howard, Garden Cities of Tomorrow (London, 1902), p. 18.

Jonathan M. Kenoyer, Ancient Cities of the Indus Valley Civilisation (Oxford, 1998); R. K. Pruthi, Indus Civilisation (New Delhi, 2004); Andrew Robinson, The Indus: lost civilisations (London, 2015).

Asko Parpola, Deciphering the Indus Script (Cambridge, 1994), p. 21; cf. Dilip K. Chakrabarti (ed.), Indus Civilisation Sites in India: new discoveries (Mumbai, 2004), p. 11 and Hans J. Nissen, ‘Early Civilisations in the Near and Middle East’, in Michael Jansen, Máire Mulloy and Günter Urban (eds.), Forgotten Cities in the Indus: early civilisation in Pakistan from the 8th to the 2nd millennium BC (Mainz, 1991), p. 33.

Robinson, p. 47.

Liviu Giosan et al., ‘Fluvial landscapes of the Harappan civilization’, Proceedings of the National Academy of Sciences, 109:26 (2012); Peter D. Clift and Liviu Giosan, ‘Holocene evolution of rivers, climate and human societies in the Indus basin’, in Yijie Zhuang and Mark Altaweel (eds.), Water Societies and Technologies from Past and Present (London, 2018); Liviu Giosan et al., ‘Neoglacial Climate Anomalies and the Harappan Metamorphosis’, Climate of the Past, 14 (2018), 1669–86.

Cameron A. Petrie et al., ‘Adaptation to Variable Environments, Resilience to Climate Change: investigating land, water and settlement in Indus Northwest India’, Current Anthropology, 58:1 (February 2017), 1–30.

Arunima Kashyap and Steve Weber, ‘Starch Grain Analysis and Experiments Provide Insights into Harappan Cooking Practises’, in Shinu Anna Abraham, Praveena Gullapalli, Teresa P. Raczek and Uzma Z. Rizvi (eds.), Connections and Complexity: new approaches to the archaeology of South Asia (Walnut Creek, 2013); Andrew Lawler, ‘The Mystery of Curry’, Slate.com, 29/1/2013, https://slate.com/human-interest/2013/01/indus-civilization-food-how-scientists-are-figuring-out-what-curry-was-like-4500–years-ago.html.

Will Doig, ‘Science Fiction No More: The Perfect City is Under Construction’, Salon.com, 28/4/2012.

На 2019 год – 159 326 человек.

‘An Asian Hub in the Making’, New York Times, 30/12/2007.

William Thomas, The History of Italy (1549) (New York, 1963), p. 83.

Terry Castle, ‘Eros and liberty at the English masquerade’, Eighteenth-century Studies, 17:2 (Winter 1983–4), 159; Stephanie Dalley, Myths from Mesopotamia: Creation, The Flood, Gilgamesh, and others (Oxford, 1989), p. 305.

Откр. 18:18.

В русском синодальном переводе данный отрывок находится в «Послании Иеремии».

Иер. 1:43

Откр. 17:5.

Иер. 51:7.

Откр. 18:2–3.

Simon Szretre, ‘Treatment rates for the pox in early modern England: a comparative estimate of the prevalence of syphilis in the city of Chester and its rural vicinity in the 1770s’, Community and Change, 32:2 (2017); Maarten H. D. Larmuseau et al., ‘A Historical-Genetic Reconstruction of Human Extra-Pair Paternity’, Current Biology, 28:1–6 (December 2019).

Leick, pp. 59–60.

Хеймаркет – улица Лондона, в ту эпоху славилась как квартал «красных фонарей».

Стрэнд – одна из центральных улиц Лондона.

James Boswell, Boswell’s London Journal (1952), pp. 249–50, 257, 320.

Англ. Gropecunt можно перевести как «Мандощупательный», более мягкий вариант перевода подобрать трудно.

Farid Azfar, ‘Sodomites and the shameless urban future’, The Eighteenth Century, 55:4 (Winter 2014).

Randolph Trumbach, ‘London’s sodomites: homosexual behaviour and western culture in the eighteenth century’, Journal of Social History, 11:1 (Autumn 1977); Gavin Brown, ‘Listening to the queer maps of the city: gay men’s narratives of pleasure and danger in London’s East End’, Oral History, 29:1 (Spring 2001).

Leick, p. 59.

Vern L. Bullough, ‘Attitudes towards deviant sex in ancient Mesopotamia’, Journal of Sex Research, 7:3 (August 1971).

Иуд. 1:7.

19,8 метра.

Около 800 метров.

Leick, p. 264.

Иер. 50:39–40.

Brian Cowan, ‘What was masculine about the public sphere? Gender and the coffee house milieu in post-Restoration England’, History Workshop Journal, 51 (Spring 2001), 140.

Третий президент США (1801–1809), один из авторов Декларации независимости.

The Collected Writings of Thomas De Quincey, Vol. 1, p. 181.

Разновидность гравюры на металле; изображение создаеся за счет разной градации светлых участков на черном фоне.

Пер. В. Ефановой и Н. Мироновой.

H. Brock, ‘Le Corbusier Scans Gotham’s Towers’, New York Times, 3/11/1935; Le Corbusier, The Radiant City: elements of a doctrine of urbanism o be used as the basis of our Machine Age Civilization (London, 1967), p. 230.

‘Old Oligarch’, The Constitution of the Athenians, 2.7–8.

Demetra Kasimis, The Perpetual Immigrant and the Limits of Athenian Democracy (Cambridge, 2018), p. 22.

Ис. 23:7–8.

28,35 грамма.

Edith Hall, The Ancient Greeks: ten ways they shaped the modern world (London, 2016), introduction, chapter 3.

Ibid., chapter 3.

Morgens Herman Hansen, ‘The Hellenic Polis’, in Hansen (ed.), A Comparative Study of Thirty City-State Cultures: an investigation conducted by the Copenhagen Polis Centre (Copenhagen, 2000), pp. 141ff.

Ibid., pp. 146ff.

Ibid., p. 145.

Stavros Stavrides, ‘The December 2008 Youth Uprising in Athens: spatial justice in an emergent “city of thresholds”’, justice spatial, 2 (October 2010); Ursula Dmitriou, ‘Commons as Public: re-inventing public spaces in the centre of Athens’, in Melanie Dodd (ed.), Spatial Practices: modes of action and engagement with the city (Abingdon, 2020); Helena Smith, ‘Athens’ Unofficial Community Initiatives Offer Hope After Government Failures’, Guardian, 21/9/2016.

Hussam Hussein Salama, ‘Tahrir Square: a narrative of public space’, International Journal of Architectural Research, 7:1 (March 2013), 128–38; Joshua E. Keating, ‘From Tahrir Square to Wall Street’, Foreign Policy, 5/10/2011, https://foreign-policy.com/2011/10/05/from-tahrir-square-to-wall-street/.

Jeffrey Hou, ‘(Not) Your Everyday Public Space’, in Hou (ed.), Insurgent Public Space: guerrilla urbanism and the remaking of contemporary cities (London, 2010), pp. 3–5.

R. E. Wycherley, The Stones of Athens (Princeton, 1978), pp. 91–2.

Judith L. Shear, Polis and Revolution: responding to oligarchy in classical Athens (Cambridge, 2011), pp. 113ff; Gabriel Herman, Morality and Behaviour in Democratic Athens: a social history (Cambridge, 2006), pp. 59ff.

Shear, pp. 178ff.

Ibid., p. 50.

James Watson, ‘The Origin of Metic Status at Athens’, Cambridge Classical Journal, 56 (2010), 259–78.

Александрия Оксианская.

Justin Pollard and Howard Reid, The Rise and Fall of Alexandria, Birthplace of the Modern World (London, 2006), pp. 1ff, 24–6.

Аристофан, «Птицы». Пер. А. И. Пиотровского.

5,8 метра.

7315 метров.

30,48 метра.

Dio Chrysostom, Discourses, 32: 36.

Fikret K. Yegül, Baths and Bathing in Classical Antiquity (Cambridge, MA, 1995), p. 31.

12,2 метра.

Richard Guy Wilson, McKim, Mead and White Architects (NY, 1983), pp. 211–12.

Garret G. Fagan, Bathing in Public in the Roman World (Ann Arbor, 1999), pp. 34–5.

Yegül, p. 30.

Ibid., p. 32.

Сенека, «Нравственные письма к Луцилию», письмо 86. Пер. С. А. Ошерова.

Fagan, p. 317.

Janet Smith, Liquid Assets: the lidos and open-air swimming pools of Britain (London, 2005), p. 19.

Ronald A. Davidson and J. Nicholas Entrikin, ‘The Los Angeles Coast as a Public Place’, Geographical Review, 95:4 (October 2005), 578–93.

Michèle de la Pradelle and Emmanuelle Lallement, ‘Paris Plage: “the city is ours”’, Annals of the American Academy of Political and Social Sciences, 595 (September 2005), 135.

5,63 километра.

Peter Ackroyd, Thames: sacred river (London, 2007), p. 339; The Works of the Rev. Jonathan Swift (London, 1801), Vol. 15, p. 62; The Times, 24/6/1865.

Pall Mall Gazette, 13/7/1869.

Andrea Renner, ‘A nation that bathes together: New York City’s progressive era public baths’, Journal of the Society of Architectural Historians, 67:4 (December 2008), 505.

Jeffrey Turner, ‘On boyhood and public swimming: Sidney Kingsley’s Dead End and representations of underclass street kids in American cultural production’, in Caroline F Levander and Carol J. Singley (eds.), The American Child: a cultural studies reader (New Brunswick, 2003); Marta Gutman, ‘Race, place, and play: Robert Moses and the WPA swimming pools in New York City’, Journal of the Society of Architectural Historians, 67:4 (December 2008), 536.

Marta Gutman, ‘Equipping the public realm: rethinking Robert Moses and recreation’, in Hilary Ballon and Kenneth T. Jackson (eds.), Robert Moses and the Modern City: the transformation of New York (NY, 2007).

Gutman (2008), 540; Smith, Liquid Assets, p. 30.

Jeff Wiltse, Contested Waters: a social history of swimming pools in America (Chapel Hill, 2007), p. 94.

Edwin Torres, Carlito’s Way: rise to power (NY, 1975), pp. 4–6.

Fagan, p. 32.

Jeremy Hartnett, The Roman Street: urban life and society in Pompeii, Herculaneum, and Rome (Cambridge, 2017), p. 1.

Juvenal, Satire, III:190–204.

Cicero, Ad Attica, 14.9; Strabo, V: III, 235; Mary Beard, SPQR: a history of ancient Rome (London, 2015), pp. 455ff; Jerry Toner, Popular Culture in Ancient Rome (Cambridge, 2009), pp. 109ff.

Стадион в пригороде Парижа Сен-Дени.

Louise Revell, ‘Military bathhouses in Britain: a comment’, Britannia, 38 (2007), 230–7.

Ian Blair et al., ‘Wells and bucket-chains: unforeseen elements of water supply in early Roman London’, Britannia, 37 (2006).

Fagan, p. 188; Piers D. Mitchell, ‘Human parasites in the Roman world: health consequences of conquering an empire’, Parasitology, 144:1 (January 2017), 48–58; A. M. Devine, ‘The low birth-rate in ancient Rome: a possible contributing factor’, Rheinisches Museum für Philologie (1985), 313ff.

David Frye, ‘Aristocratic responses to late Roman urban change: the examples of Ausonius and Sidonius in Gaul’, Classical World, 96:2 (Winter 2003), 185–96.

Yegül, p. 314.

Matthew Kneale, Rome: a history in seven sackings (London, 2017), p. 40.

Ibid., pp. 94–5.

Калька с английского skinship.

Дау – название арабских судов с косым парусным вооружением.

20 278 километров.

Regina Krahl, John Guy, J. Keith Wilson and Julian Raby (eds.), Shipwrecked: Tang treasures and monsoon winds (Singapore, 2010); Alan Chong and Stephen A. Murphy, The Tang Shipwreck: art and exchange in the 9th century (Singapore, 2017).

See Krahl et al., and Chong and Murphy.

Али ибн Абу-Талиб умер в 661 году, задолго до основания Багдада, так что неясно, кому принадлежит цитата.

Justin Marozzi, Baghdad: city of peace, city of blood (London, 2014), p. 92.

Hugh Kennedy, ‘From Polis to Madina: urban change in late antiquity and early Islamic Syria’, Past and Present, 106 (February 1985), 3–27.

Ibid.; Besim Hakim, ‘Law and the City’, in Salma K. Jayyusi (ed.), The City in the Islamic World (Leiden, 2008), pp. 71–93.

Marozzi, p. 92.

Lincoln Paine, The Sea and Civilisation: a maritime history of the world (London, 2015), p. 265.

Xinru Liu, The Silk Road in World History (Oxford, 2010), p. 101.

Nawal Nasrallah, Annals of the Caliphs’ Kitchens: Ibn Sayyar al-Warraq’s tenth-century Baghdadi cookbook (Boston, MA, 2007), p. 35.

David Waines, ‘“Luxury foods” in medieval Islamic societies’, World Archaeology, 34:3 (February 2003), 572.

International Labour Office, Women and Men in the Informal Sector: a statistical picture (Geneva, 2002); ‘Mumbai Street Vendors’, Guardian, 28/11/2014; Henry Mayhew, London Labour and the London Poor (4 vols; London, 1861–2) Vol. I, pp. 160, 165.

Omiko Awa, ‘Roasted Corn: satisfying hunger returns good profit’, Guardian (Nigeria), 21/9/2015.

Mayhew, Vol. I, p. 158.

Charles Manby Smith, Curiosities of London Life; or, phrases, physiological and social of the great metropolis (London, 1853), p. 390.

Пер. Е. Ланна и А. Кривцовой.

Teju Cole, Every Day is for the Thief (London, 2015), p. 57.

S. Frederick Starr, Lost Enlightenment: central Asia’s golden age from the Arab conquest to Tamerlane (Princeton, 2013), pp. 132ff.

Marozzi, p. 65.

Starr, pp. 167ff.

Ibid., pp. 37ff, 62ff.

Georgina Herman and Hugh N. Kennedy, Monuments of Merv: traditional buildings of the Karakum (London, 1999) p. 124.

Starr, pp. 28–9.

Англ. gibberish от Geber.

Ibid., pp. 162–3.

Hyunhee Park, Mapping the Chinese and Islamic Worlds: cross-cultural exchange in pre-modern Asia (Cambridge, 2012), p. 77.

Glen Dudbridge, ‘Reworking the World System Paradigm’, Past and Present, 238, Supplement 13 (November 2018), 302ff.

Pius Malekandathil, Maritime India: trade, religion and polity in the Indian Ocean (Delhi, 2010), pp. 39ff.

Paine, p. 273.

Более 19 тыс. километров.

Ibid., p. 306.

Kanakalatha Mukund, Merchants of Tamilakam: pioneers of international trade (New Delhi, 2012), pp. 164–6.

Dashu Qin and Kunpeng Xiang, ‘Sri Vijaya as the entrepôt for circum-Indian Ocean trade: evidence from documentary records and materials from shipwrecks of the 9th—10th centuries’, Étudies Océan Indien, 46–7 (2011).

Более 6400 километров.

Horst Boog, The Global War: Germany and the Second World War, Vol. VI (Oxford, 2015), p. 565.

Paine, p. 332; Helmond von Bosau, Slawenchronik, ed. H. Stoob (Darmstadt, 1983); A. Graßmann (ed.), Lübeckische Geschichte (Lübeck, 2008), pp. 1–123; H. Stoob, Lübeck (Altenbeken, 1984).

Bosau, p. 304; David Abulafia, The Boundless Sea: a human history of the oceans (Oxford, 2019), p. 424.

Peter Johanek, ‘Seigneurial Power and the Development of Towns in the Holy Roman Empire’, in Anngret Simms and Howard B. Clarke (eds.), Lords and Towns in Medieval Europe: the European Historic Towns Atlas Project (London, 2015) p. 142.

Roger Crowley, City of Fortune: how Venice won and lost a naval empire (London, 2011), p. 66.

O City of Byzantium: annals of Niketas Choniates, trans. Harry J. Magoulias (Detroit, 1984), p. 317.

M. Schmidt, Veröffentlichungen zur Geschichte der Freien un Hansestadt Lübeck (Lübeck, 1933), Vol. 12, pp. 42–3; Ernst Deecke, Der Lübeckischen Gesellschaft zur Beförderung gemeinnütziger Thätigkeit (Lübeck, 1939), p. 33.

Досл. «Пляска Смерти».

Rhiman A. Rotz, ‘The Lubeck uprising of 1408 and the decline of the Hanseatic League’, Proceedings of the American Philosophical Society, 121:1 (February 1977), 17ff, 24.

Ibid., 31.

J. Kathirithamby-Wells, ‘The Islamic City: Melaka to Jogjakarta, c.1500–1800’, Modern Asian Studies, 20:2 (1986), 333–51.

Johanek, pp. 146–8; Athanasios Moulakis, Republican Realism in Renaissance Florence: Francesco Guicciardini’s Discorso di Logrogno (Lanham, 1998), p. 119.

Manuel Eisner, ‘Interactive London Medieval Murder Map’, University of Cambridge: Institute of Criminology (2018), https://www.vrc.crim.cam.ac.uk/vrcresearch/london-medieval-murder-map.

«Божественная комедия». Пер. М. Лозинского.

Judith B. Sombré (trans.), ‘Hieronymus Munzer: Journey through Spain and Portugal’, http://munzerama.blogspot.com/2017/04/hieronymous-munzer-journey-through.html.

Roger Crowley, Conquerors: how Portugal seized the Indian Ocean and forged the first global empire (London, 2015), p. 4.

Ibid., p. 19.

Ibid., pp. 64–5.

William Brooks Greenlee, The Voyage of Pedro Álvares Cabral to Brazil and India (London, 1937), pp. 83–5.

Gaspar Corrêa, The Three Voyages of Vasco da Gama, and his viceroyalty (London, 1896), p. 295; Crowley, chapter 7.

Crowley, pp. 131ff.

Ibid., p. 128.

Чуть более 16 километров.

Китайская лодка, что служит также домом.

Tomé Pires, The Suma Oriental, 2 vols, ed. and trans. Armando Cortesáo (London, 1944), p. 285.

Ibid., p. 287.

Barry Hatton, Queen of the Sea: a history of Lisbon (London, 2018), pp. 55ff.

Annemarie Jordan Gschwend and Kate Lowe, ‘Princess of the Seas, Queen of the Empire: configuring the city and port of Renaissance Lisbon’, in Gschwend and Lowe (eds.), The Global City: on the streets of Renaissance Lisbon (London, 2015).

Annemarie Jordan Gschwend, ‘Reconstructing the Rua Nova: the life of a global street in Renaissance Lisbon’, in Gschwend and Lowe (eds.).

Hatton, pp. 71ff.

Michael Wood, Conquistadors (Berkeley, CA, 2000), p. 53.

Georgia Butina Watson and Ian Bentley, Identity by Design (Amsterdam, 2007), p. 74.

Anne Goldgar, Tulipmania: money, honour, and knowledge in the Dutch Golden Age (Chicago, 2007), p. 10.

William Temple, The Works of Sir William Temple, 2 vols. (London, 1731), Vol. II, p. 60.

The Philosophical Writings of Descartes: volume III, the correspondence, trans. John Cottingham, Robert Stoothoff, Dugald Murdoch and Anthony Kenny (Cambridge, 1991), p. 32.

Joseph de la Vega, Confusion de Confusiones (Boston, MA, 1957), p. 21.

Ibid., p. 11.

Ibid., p. 28.

R. E. Kistemaker, ‘The Public and the Private: public space in sixteenth- and seventeenth-century Amsterdam’, in Arthur K. Wheelock Jr and Adele Seeff, The Public and Private in Dutch Culture of the Golden Age (Newark, 2000), p. 22.

Ibid., p. 21.

The Travels of Peter Mundy, in Europe and Asia, 1608–1667, ed. Sir Richard Carnac (Temple, 1914), Vol. IV, pp. 70–1.

Simon Schama, The Embarrassment of Riches: an interpretation of Dutch culture in the Golden Age (Berkeley, CA, 1987).

Bryant Simon, ‘Consuming Third Place: Starbucks and the illusion of public space’, in Miles Orvell and Jeffrey L. Meikle (eds.), Public Space and the Ideology of Place in American Culture (Amsterdam, 2009), pp. 243ff; Howard Schultz and Dori Jones, Pour Your Heart into It: how Starbucks built a company one cup at a time (NY, 1997), p. 5.

Jee Eun Regina Song, ‘The Soybean Paste Girl: the cultural and gender politics of coffee consumption on contemporary South Korea’, Journal of Korean Studies, 19:2 (Fall 2014), 429–48.

Seyed Hossein Iradj Moeini, Mehran Arefian, Bahador Kashani and Golnar Abbasi, Urban Culture in Tehran: urban processes in unofficial cultural spaces (e-book, 2018), pp. 26ff.

W. Scott Haine, ‘“Café Friend”: friendship and fraternity in Parisian working-class cafés, 1850–1914’, Journal of Contemporary History, 27:4 (October 1992), pp. 607–26; W. Scott Haine, The World of the Paris Café: sociability among the French working class, 1789–1914 (Baltimore, 1998), p. 1, 9; Barbara Stern Shapiro and Anne E. Havinga, Pleasures of Paris: from Daumier to Picasso (Boston, MA, 1991), p. 123.

John Rewald, History of Impressionism (NY, 1946), p. 146.

Rowley Amato, ‘Brokers Are Now Opening their own Coffee Shops in Harlem’, Curbed New York, 16/8/2014, https://ny.curbed.com/2014/8/16/10059746/brokers-are-now-opening-their-own-coffee-shops-in-harlem.

Markman Ellis, The Coffee-House: a cultural history (London, 2004), pp. 7–8.

Ibid., pp. 29–32; U. Kömecoglu, ‘The Publicness and Sociabilities in the Ottoman Coffee house’, The Public, 12:2 (2005), 5–22; A. Caksu, ‘Janissary Coffee houses in Late Eighteenth-Century Istanbul’, in Dana Sajdi (ed.), Ottoman Tulips, Ottoman Coffee: leisure and lifestyle in the eighteenth century (London, 2007), p. 117.

Ellis, pp. 32–3.

Ibid., p. 42; Steve Pincus, ‘“Coffee Politicians Does Create”: coffee houses and Restoration political culture’, Journal of Modern History 67:4 (December 1995), 811–12.

C. John Sommerville, The News Revolution in England: cultural dynamics of daily information (NY, 1996), p. 77.

Pincus, 814–15.

Ibid., 824.

Ellis, pp. 157–8; Larry Stewart, ‘Other Centres of Calculation, or, where the Royal Society didn’t count: commerce, coffee-houses and natural philosophy in early modern London’, British Journal for the History of Science, 32:2 (June 1999), 133–53.

Stewart, 133–53.

Pincus, 833.

Paul Slack, ‘Material Progress and the Challenge of Affluence in Seventeenth Century England’, Economic History Review, n/s, 62:3 (August 2009), 576–603; Ian Warren, ‘The English Landed Elite and the Social Environment of London c.1580–1700: the cradle of an aristocratic culture?’, English Historical Review, 126:518 (February 2011), 44–74.

Farid Azfar, ‘Beastly Sodomites and the Shameless Urban Frontier’, The Eighteenth Century, 55:4 (Winter 2014), 402.

Anon, A Trip Through the Town: containing observations on the customs and manners of the age (London, 1735), p. 1.

R. H. Sweet, ‘Topographies of Politeness’, Transactions of the Royal Historical Society, 12 (2002), 356.

Ibid., 355–74; Lawrence E. Klein, ‘Coffee house Civility, 1660–1714: an aspect of post-courtly culture in England’, Huntington Library Quarterly, 59:1 (1996), 30–51; Lawrence E. Klein, ‘Liberty, Manners, and Politeness in Early Eighteenth-Century England’, The Historical Journal, 32:3 (September 1989), 583–605;.

Markku Peltonen, ‘Politeness and Whiggism, 1688–1732’, The Historical Journal, 48:2 (June 2005), 396–7.

Peter Borsay, ‘Culture, Status, and the English Urban Landscape’, History, 67:219 (1982), 12; Lawrence E. Klein, ‘Politeness and the Interpretation of the British Eighteenth Century’, The Historical Journal, 45:4 (December 2002), 886ff; Warren, 49ff.

Смысл существования (фр.).

‘A Letter from a Foreigner to his Friend in Paris’, The Gentleman’s Magazine, 12, August 1742.

Jerry White, London in the Eighteenth Century: a great and monstrous thing (London, 2012), p. 322f.

Ben Wilson, Decency and Disorder: the age of cant (London, 2007), p. 17.

Англ. «пробирный камень», «оселок», «критерий», «мерило», перевод зависит от содержания книги.

Darryl P. Domingo, ‘Unbending the Mind: or, commercialized leisure and the rhetoric of eighteenth-century diversion’, Eighteenth-Century Studies, 45:2 (Winter 2012), 219.

White, p. 130.

Paul Langford, ‘The Uses of Eighteenth-Century Politeness’, Transactions of the Royal Historical Society, 12 (2002), 330.

[Robert Southey], Letters from England: by Don Manuel Alvarez Espriella, 2 vols. (New York, 1808), Vol. I, p. 39; Helen Berry, ‘Polite Consumption: shopping in eighteenth-century England’, Transactions of the Royal Historical Society, 12 (2002), 375–94.

Ford Madox Ford, Provence: from minstrels to the machine, ed. John Coyle (Manchester, 2009), p. 24.

Ellis, pp. 205–6.

Ibid., pp. 177–80, 212–14.

The Life and Opinions of General Sir Charles James Napier, 4 vols. (London, 1857), Vol. II, p. 57.

Alexis de Tocqueville, Journeys to England Ireland (NY, 2003), p. 106; Frederika Bremmer, England in 1851; or, sketches of a tour to England (Boulogne, 1853), p. 15.

Frederika Bremmer, The Homes of the New World: impressions of America, 2 vols. (NY, 1858), Vol. I, p. 605.

Isabella Bird, The Englishwoman in America (London, 1856), p. 156; Paul Bourget, Outre-Mer: impressions of America (London, 1895), p. 117.

De Tocqueville, p. 108.

Donald L. Miller, City of the Century: the epic of Chicago and the making of America (NY, 1996), p. 217.

Frederic Trautmann, ‘Arthur Holitischer’s Chicago: a German traveler’s view of an American city’, Chicago History, 12:2 (Summer 1983), 42; Miller, p. 493; Simon Gunn, ‘The Middle Class, Modernity and the Provincial City: Manchester c.1840–80’, in Alan Kidd and David Nicholls (eds.), Gender, Civic Culture and Consumerism: middle-class identity in Britain 1800–1940 (Manchester, 1999), pp. 112–13ff.

Miller, pp. 301ff.

Friedrich Engels, The Condition of the Working Class in England (London, 1958), pp. 61, 63, 64.

Дословный перевод Angel Meadow.

M. Leon Faucher, Manchester in 1844; its present condition and future prospects (Manchester, 1844), pp. 67–8; John M. Werly, ‘The Irish in Manchester, 1832–49’, Irish Historical Studies, 18:71 (Mar. 1973), 348.

Miller, p. 123.

Ibid., p. 136; Josiah Seymour Currey, Chicago: its history and builders (Chicago 1912), Vol. III, p. 177.

Bubbly (англ.) – пузыристый, шипучий.

Miller, p. 122.

Gunn, p. 118.

Miller, pp. 273ff.

Angus Bethune Reach, Manchester and the Textile Districts in 1849 (Rossendale, 1972), p. 61.

Andrew Davies, The Gangs of Manchester: the story of scuttlers, Britain’s first youth cult (Preston, 2008), chapter 2.

Ibid.; Jenny Birchall, ‘“The carnival revels of Manchester’s vagabonds”: young working-class women and monkey parades in the 1870s’, Women’s History Review, 15 (2006), 229–52.

Davies, passim; Mervyn Busteed, The Irish in Manchester, c.1750–1921: resistance, adaptation and identity (Manchester, 2016), chapter 2.

M. A. Busteed and R. I. Hodgson, ‘Irish Migrant Responses to Urban Life in Early Nineteenth-Century Manchester’, The Geographical Journal, 162:2 (July 1996), 150.

Richard Junger, Becoming the Second City: Chicago’s news media, 1833–1898 (Chicago, 2010), p. 22.

Miller, p. 137; Frederic M. Thrasher, The Gang: a study of 1,313 gangs in Chicago (Chicago, 1936).

Richard C. Lindberg, Gangland Chicago: criminality and lawlessness in the Windy City (Lanham, 2016), p. 22.

James Phillips Kay, The Moral and Physical Condition of the Working Classes Employed in the Cotton Manufacture in Manchester (London, 1832) p. 72.

Engels, p. 137.

2,1 кв. километра.

Zubair Ahmed, ‘Bombay’s Billion Dollar Slum’, http://news.bbc.co.uk/1/hi/business/3487110.stm.

Janice E. Perlman, ‘The Metamorphosis of Marginality: four generations in the favelas of Rio de Janeiro’, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 606 (July 2006), 167; Sanni Yaya, Olalekan A. Uthman, Friday Okonofua and Ghose Bishwajit, ‘Decomposing the Rural-Urban Gap in the Factors of Under-Five Mortality Rate in Sub-Saharan Africa? Evidence from 35 countries’, BMC Public Health, 19 (May 2019); Abhijit V. Banerjee and Esther Duflo, ‘The Economic Lives of the Poor’, Journal of Economic Perspectives, 21:1 (Winter, 2007), table 9; The World Bank, ‘Employment in Agriculture’ https://data.worldbank.org/indicator/SL.AGR.EMPL.ZS.

Hippolyte Taine, Notes on England (London, 1957), pp. 290ff.

John Burnett (ed.), Destiny Obscure: autobiographies of childhood, education and family from the 1820s to the 1920s (London, 1982), p. 107; Frank Norris, The Pit: a story of Chicago (NY, 1920), pp. 149ff.

Miller, p. 277.

Emma Griffin, Liberty’s Dawn: a people’s history of the industrial revolution (New Haven, 2013), pp. 240ff.

Faucher, p. 52.

John B. Jentz, ‘The 48ers and the Politics of the German Labor Movement in Chicago during the Civil War Era; community formation and the rise of a labor press’, in Elliot Shore, Ken Fones-Wolf, James P. Danky (eds.), The German-American Radical Press: the shaping of a left political culture, 1850–1940 (Chicago, 1992), pp. 49ff.

City of Chicago, Department of Zoning and Planning, ‘Vorwaerts Turner Hall, 2421 W. Roosevelt Rd: final landmark recommendation adopted by the Commission on Chicago Landmarks, September 3 2009’, https://www.chicago.gov/content/dam/city/depts/zlup/Historic_Preservation/Publications/Vorwaerts_Turner_Hall.pdf.

Royal L. Melendy, ‘The Saloon in Chicago (II)’, American Journal of Sociology, 6:4 (January 1901), 433–4.

Eric L Hirsch, Urban Revolt: ethnic politics in the nineteenth-century Chicago labor movement (Berkeley, Cal., 1990), p. 163.

Sandra Burman (ed.), Fit Work for Women (Abingdon, 2013), pp. 100ff.

Gertrud Pfister, ‘The Role of German Turners in American Physical Education’, in Pfister (ed.), Gymnastics, a transatlantic movement (Abingdon, 2011); Gerald Gems ‘The German Turners and the Taming of Radicalism in Chicago’, in Pfister (ed.); Gerald Gems, Windy City Wars: labor, leisure, and sport in the making of Chicago (Lanham, 1997).

Dagmar Kift, The Victorian Music Hall: culture, class and conflict, trans. Roy Kift (Cambridge, 1996), p. 1.

Harvey Warren Zorbaugh, The Gold Coast and the Slum: a sociological study of Chicago’s Near North Side (Chicago, 1929), p. 3.

Caroline Wyatt, ‘“Paris Syndrome” strikes Japanese’, BBC News, 20/12/2006, http://news.bbc.co.uk/1/hi/6197921.stm; Katada Tamami, ‘Reflections on a case of Paris syndrome’, Journal of the Nissei Hospital, 26:2 (1998), 127–32.

Sigmund Freud, Life and Work: the young Freud, 1885–1900, ed. Ernest Jones (London, 1953), p. 200.

Emma Willard, Journals and Letters from France and Great Britain (NY, 1833), p. 30.

David P. Jordan, Transforming Paris: the life and labors of Baron Haussmann (NY, 1995), pp. 92–3; Victoria E. Thompson, ‘Telling “Spatial Stories”: urban space and bourgeois identity in nineteenth-century Paris’, Journal of Modern History, 75:3 (September 2003), 540.

Anon., Ten Years of Imperialism in France: impressions of a Flâneur (London, 1862), p. 30.

Harvey Levenstein, Seductive Journey: American tourists in France from Jefferson to the Jazz Age (Chicago, 1998), p. 57; David Harvey, Paris: capital of modernity (NY, 2006), pp. 32–3.

Gregory Shaya, ‘The Flâneur, the Badaud, and the Making of a Mass Public in France, circa 1860–1910’, American Historical Review, 109:1 (February 2004), 50; T. J. Clark, The Painting of Modern Life: Paris in the art of Manet and his followers (London, 1990), p. 33.

Anna Jameson, Diary of an Ennuyée (Boston, MA, 1833), p. 6; Shaya, passim.

И в русском тоже, поэтому оно заимствовано из французского и в английский, и в русский.

Christopher E. Fort, The Dreyfus Affair and the Crisis of French Manhood (Baltimore, 2004), p. 107; Honoré de Balzac, The Physiology of Marriage, Part 1, Meditation 3; Charles Baudelaire, The Painter of Modern Life and Other Essays, trans. Jonathan Mayne (NY, 1986), p. 9.

Thompson, 532, n.34; Shaya, 51; Balzac, 1:3.

Ten Years of Imperialism, preface; Susan Sontag, On Photography (London, 1979), p. 55.

Jordan (1995), pp. 50ff, 166–7; David H. Pinkney, ‘Napoleon III’s Transformation of Paris: the origins and development of the idea’, Journal of Modern History, 27:2 (June 1955), 125–34.

Patrice de Moncan, Le Paris d’Haussmann (Paris, 2002), p. 28.

Jordan (1995), pp. 186ff.

Colin Jones, ‘Theodore Vacquer and the Archaeology of Modernity in Haussmann’s Paris’, Transactions of the Royal Historical Society, 6th series, 17 (2007), 167; Ten Years of Imperialism, p. 7; David P. Jordan, ‘Baron Haussmann and Modern Paris’, The American Scholar, 61:1 (Winter 1992), 105ff.

Jordan (1995), pp. 265, 290.

Ibid., pp. 198ff.

Почти 132 километра.

1609 километров.

Donald L. Miller, City of the Century: the epic of Chicago and the making of America (NY, 1996), pp. 124–7.

Jordan (1995), p. 274.

18,2 кв. километра.

De Moncan, p. 107.

Elaine Denby, Grand Hotels: reality and illusion (London, 1998), p. 84.

Michael B. Miller, The Bon Marché: bourgeois culture and the department store 1869–1920 (Princeton, 1981); Meredith L. Clausen, ‘Department Stores and Zola’s “Cathédrale du Commerce Moderne”’, Notes in the History of Art, 3:3 (Spring 1984), 18–23; Robert Procter, ‘Constructing the Retail Monument: the Parisian department store and its property, 1855–1914’, Urban History, 33:3 December 2006), 393–410.

Galignani’s New Paris Guide (Paris, 1860), p. 13.

Jan Palmowski, ‘Travels with Baedeker: the guidebook and the middle classes in Victorian and Edwardian Britain’, in Rudy Koshar (ed.), Histories of Leisure (Oxford, 2002).

London & Partners, ‘London Tourism Report 2014–2015’, https://files.londonandpartners.com/l-and-p/assets/our-insight-london-tourism-review-2014–15.pdf.

Pierre Larousse, Grand Dictionnaire Universel (Paris, 1872), Vol. VIII, p. 436.

Robert L. Herbert, Impressionism: art, leisure and Parisian society (New Haven, 1988), p. 21.

Трещины по красочному слою в масляной живописи.

Jordan (1995), p. 348; Clark, pp. 34–5; Herbert, p. 15.

Clark, p. 29.

Clark, p. 207; Herbert, pp. 33, 58, 66.

Ibid., p. 35.

Katherine Golsan, ‘The Beholder as Flâneur: structures of perception in Baudelaire and Manet’, French Forum, 21:2 (May 1996), 183.

Herbert, pp. 50ff.

Clark, p. 253.

Ibid., pp. 72ff.

Aruna D’Souza and Tom McDonough (eds.), The Invisible Flâneuse? Gender, public space, and visual culture in nineteenth century Paris (Manchester, 2006).

Clark, p. 208; Ruth E. Iskin, ‘Selling, Seduction, and Soliciting the Eye: Manet’s bar at the Folie-Bergère’, Art Bulletin 77:1 (Mar. 1995), 35.

Британская сеть ресторанов, основана в 1884 году.

Markman Ellis, The Coffee-House: a cultural history (London, 2004), pp. 201–11; Krista Lysack, Come Buy, Come Buy: shopping and the culture of consumption in Victorian women’s writing (Athens, OH, 2008), pp. 19ff.

Anne Friedberg, ‘Les Flâneurs du Mal (l): cinema and the postmodern condition’, PMLA, 106:3 (May 1991), 425.

В библиографии Гаскелл нет такого романа, есть роман «Мэри Бартон».

Louis Aragon, Paris Peasant, trans. Simon Watson Taylor (Boston, MA, 1994), p. viii.

1,6 на 2,4 километра.

The Notebooks of Henry James, eds. F. O. Matthiessen and Kenneth B. Murdock (Chicago, 1947), p. 28.

Автор обыгрывает английское словосочетание street walker (в переносном значении «проститутка»).

Rebecca Solnit, Wanderlust: a history of walking (London, 2001), p. 204; Mary Higgs, Glimpses into the Abyss (London, 1906), p. 94; Deborah Epstein Nord, Walking the Victorian Streets: women, representation and the city (Ithaca, 1995); Judith R. Walkowitz, City of Dreadful Delight: narratives of sexual danger in late-Victorian London (Chicago, 1992); Lynda Nead, Victorian Babylon: people, streets and images in nineteenth-century London (New Haven, 2000).

Janet Wolff, ‘The Invisible Flâneuse: women and the literature of modernity’, in Feminine Sentences: essays on women and culture (Cambridge, 1990); Jane Rendell, Barbara Penner and Iain Borden (eds.), Gender Space Architecture: an interdisciplinary introduction (London, 2000), p. 164.

Lily Gair Wilkinson, Woman’s Freedom (London, 1914); Kathy E. Ferguson, ‘Women and the Politics of Walking’, Political Research Quarterly, 70:4 (December 2017), 708–19.

Можно перевести как «уличная навязчивость», «уличное преследование», «уличное явление».

Janice Mouton, ‘From Feminine Masquerade to Flâneuse: Agnès Varda’s Cléo in the city’, Cinema Journal, 40:2 (Winter 2001), 3–16.

Jason M. Barr, Building the Skyline: the birth and growth of Manhattan’s skyscrapers (Oxford, 2016).

The Architectural Record, January—March 1899; Henry Blake Fuller, The Cliff-Dwellers, ed. Joseph A. Dimuro (Ontario, 2010), p. 58.

Nick Yablon, ‘The Metropolitan Life in Ruins: architectural and fictional speculations in New York, 1909–19’, American Quarterly, 56:2 (June 2004), 308–47.

186,5 метра.

213,3 метра.

241,4 метра.

Gail Fenske, The Skyscraper and the City: the Woolworth Building and the making of modern New York (Chicago, 2008), pp. 25ff.

Менее 4000 кв. метров.

Более 111 млн кв. метров.

30 351 кв. метр.

Keith D. Revll, Building Gotham: civic culture and public policy in New York City, 1898–1939 (Baltimore, 2003), pp. 185ff.

Не опечатка: Manhatta.

Готэм-сити – вымышленный город, в котором происходит действие историй о Бэтмене. Может показаться странным, что автор ссылается на газету 1925 года, так как Бэтмен, «Человек – летучая мышь», впервые появился в комиксах в 1939 году, а название Готэм-сити еще позже – в феврале 1941-го. Возможно, все дело в том, что «Готэм» с легкой руки Вашингтона Ирвинга стало одним из прозвищ Нью-Йорка в начале XIX века, а он позаимствовал это слово из английского фольклора, где Готэм – деревня, в которой живут дураки. – Прим. ред.

Merrill Schleier, ‘The Empire State Building, Working-class Masculinity, and King Kong’, Mosaic: an interdisciplinary journal, 41:2 (June 2008), 37.

Carol Willis, ‘Zoning and “Zeitgeist”: the skyscraper city in the 1920s’, Journal of the Society of Architectural Historians, 45:1 (March 1986), 53, 56.

H. Ferriss, ‘The New Architecture’, New York Times, 19/3/1922.

Kate Holliday, ‘Walls as Curtains: architecture and humanism in Ralph Walker’s skyscrapers of the 1920s’, Studies in the Decorative Arts, 16:2 (Spring—Summer 2009), 50; Daniel Michael Abramson, Skyscraper Rivals: the AIG Building and the architecture of Wall Street (Princeton, 2001), p. 191.

Слово curtain обозначает в английском как несущую стену между башнями, так и занавеску.

Holliday, 46ff.

Ibid., 59, 61–2, 39.

James Sanders, Celluloid Skyline: New York and the Movies (London, 2001), p. 106.

Ibid., pp. 105ff.

Shanghai Star, 11/11/2002.

83,8 метра.

631,8 метра.

Washington Post, 24/3/2015.

Deyan Sudjic, The Language of Cities (London, 2017), chapter 3.

Alfred Kazin, A Walker in the City (Orlando, 1974), p. 11.

‘Bull Market Architecture’, New Republic, 8/7/1931, 192.

Дословно «Пустой-Стейт-Билдинг».

Gabrielle Esperdy, Modernizing Main Street: architecture and consumer culture in the New Deal (Chicago, 2008), p. 53.

Lucy Fischer, ‘City of Women: Busby, Berkeley, architecture, and urban space’, Cinema Journal, 49 (Summer 2010), 129–30.

Sanders, p. 97.

Ibid., pp. 156ff.

Ibid., pp. 161ff.

Ibid., pp. 165ff.

Ibid., pp. 161ff.

400 метров.

Paul Goldberger, ‘Robert Moses, Master Builder, is Dead at 92’, New York Times, 30/7/1981.

669,5 километра.

New York Times, 3/3/1945.

В Китае и большинстве стран Юго-Восточной Азии принято считать, что Вторая мировая война началась со вторжения Японии в китайскую Манчжурию в 1931 году. – Прим. ред.

W. H. Auden and Christopher Isherwood, Journey to a War (NY, 1972), p. 240.

John Faber, Great Moments in News Photography: from the historical files of the National Press Photographers Association (NY, 1960), p. 74.

Auden and Isherwood, p. 240.

Richard Overy, The Bombing War: Europe 1939–1945 (London, 2013), chapter 1, pp. 19ff.

Alexandra Richie, Warsaw 1944: Hitler, Himmler and the crushing of a city (London, 2013), pp. 125ff; Ancient Monuments Society, ‘The Reconstruction of Warsaw Old Town, Poland’, Transactions of the Ancient Monuments Society (1959), 77.

Hugh Trevor-Roper, The Last Days of Hitler (London, 1982), p. 81.

Joanna K. M. Hanson, The Civilian Population and the Warsaw Uprising of 1944 (Cambridge, 1982), p. 6.

T. H. Chylinski, ‘Poland Under Nazi Rule’ (Central Intelligence Agency confidential report, 1941), pp. 49ff.

Ibid.

Ibid., p. 5.

Richie, pp. 133ff.

Hanson, p. 23.

Ibid., p. 26.

Chylinski, p. 10.

Ibid., p. 9.

Peter Fritzsche, An Iron Wind: Europe under Hitler (NY, 2016), pp. 144, 357.

3,37 кв. километра.

David Cesarani, Final Solution: the fate of the Jews 1933–49 (London, 2016), p. 333.

Ibid., p. 435.

Ibid., p. 348.

Time, 34:2 (1939), 45.

Williamson Murray, Military Adaptation in War: with fear of change (Cambridge, 2011), p. 183.

Stephen A. Garrett, Ethics and Airpower in World War II: the British bombing of German cities (London, 1993), pp. 32–3.

Overy, pp. 287–8.

Быт. 19: 24–25.

38,85 кв. километра.

Ibid., pp. 337, 433, 436.

Ibid., p. 400.

Ibid., pp. 172, 478–9.

Ibid., pp. 638–9.

2,72 килограмма.

Max Hastings, Nemesis: the battle for Japan, 1944–45 (London, 2007), p. 320.

41,44 кв. километра.

Henry D. Smith, ‘Tokyo as an Idea: an exploration of Japanese urban thought until 1945’, Journal for Japanese Studies, 4:1 (Winter 1978), 66ff; Fujii Tadatoshi, Kokubō fujinkai (Tokyo, 1985), pp. 198–203.

3,2 км/с.

Hiroshima Peace Media Centre, ‘Hiroshima, 70 Years After the Atomic Bomb: rebirth of the city, part 1 (3): “Workers labored to give the city light amid A-bomb ruins”’, http://www.hiroshimapeacemedia.jp/?p=47982; part 1 (4): ‘Workers take pride in uninterrupted water supply’, http://www.hiroshimapeacemedia.jp/?p=47988.

Ibid., part 1 (5): ‘Post office workers struggle to maintain mail service in ruined city’, http://www.hiroshimapeacemedia.jp/?p=48210.

Пер. Ю. Корнеева.

Grigore Gafencu, The Last Days of Europe: a diplomatic journey in 1939 (New Haven, 1948), p. 78.

Так у автора. Прозвище Сципион получил, естественно, после окончания войны.

Max Hastings, All Hell Let Loose: the world at war 1939–1945 (London, 2011), p. 170.

Скрябина Елена Александровна, «Годы скитаний».

Ibid., p. 172; Anna Reid, Leningrad: the epic siege of World War II (London, 2011), pp. 167ff, 182ff.

Reid, pp. 176ff, 233, 288.

241 километр.

Anthony Beevor and Luba Vinogradova (eds. and trans.), A Writer at War: Vasily Grossman with the Red Army 1941–1945 (London, 2005), p. 151.

Georgii Zhukov, The Memoirs of Marshall Zhukov (London, 1971), p. 353.

Fritzsche, pp. 18–19.

Cesarani, pp. 340ff.

Ibid., pp. 342, 345–6.

Ibid., pp. 342, 487.

Национальный день траура для евреев, день разрушения Первого и Второго храма.

Ibid., pp. 493ff.

Ibid., pp. 605ff.

Richie, pp. 193–4.

Ibid., pp. 241ff.

Так у автора.

Ibid., pp. 44ff, 249–50, 252ff.

Ibid., pp. 275ff, 305ff.

49 Ibid., pp. 591–2.

Fritzsche, pp. 357–8.

Reid, pp. 617ff.

Stanislaw Jankowski, ‘Warsaw: destruction, secret town planning, 1939–44, and post-war reconstruction’, in Jeffry M. Diefendorf (ed.), Rebuilding Europe’s Bombed Cities (NY, 1990), pp. 79–80.

H. V. Lanchester, ‘Reconstruction of Warsaw’, The Builder (1947), 296; Robert Bevan, The Destruction of Memory: architecture at war (London, 2006), p. 97.

Reid, p. 639.

Ibid.

Beevor and Vinogradova (eds. and trans.), pp. 312–3.

Richard J. Evans, ‘Disorderly Cities’, London Review of Books, 35:23 (5/12/2013), 27–9.

Jankowski, 79ff; Jerzy Elzanowski, ‘Manufacturing Ruins: architecture and representation in post-catastrophic Warsaw’, Journal of Architecture 15, 2010, 76–9.

Marian Nowicki, Skarpa Warszawska 1 (October 1945), cited in Magdalena Mostowska, ‘Post-War Planning and Housing Policy: a modernist architect’s perspective’, European Spatial Research and Policy, 12:2 (2005), 98.

Mostowska, 97.

André Sorensen, The Making of Urban Japan: cities and planning from Edo to the twenty-first century (Abingdon, 2002), p. 149; C. Hein, J. Diefendorf and I. Yorifusa (eds.), Rebuilding Japan After 1945 (NY, 2003); Matias Echanove, ‘The Tokyo Model: incremental urban development in the post-war city’ (2015), http://www.urbanlab.org/TheTokyoModel-Echanove.02.2015.pdf.

«Послание».

Marshall Berman, ‘Among the Ruins, New Internationalist, 5/12/1987.

Маршалл Берман (1940–2013) – американский философ, гуманист и марксист.

Ibid.; Francesca Russello Ammon, ‘Unearthing “Benny the Bulldozer”: the culture of clearance in post-war children’s books’, Technology and Culture, 53:2 (April 2012), 306–7.

Мартин Лютер Кинг – лидер движения за гражданские права чернокожих, был убит 4 апреля 1968 года в Мемфисе, штат Теннесси.

Conor Friedersdorf, ‘When the Army Planned for a Fight in US Cities’, The Atlantic, 16/1/2018; William Rosenau, ‘“Our Ghettos, Too, Need a Lansdale”: American counter-insurgency abroad and at home in the Vietnam era’, in Celeste Ward Gventer, M. L. R. Smith and D. Jones (eds.), The New Counter-Insurgency Era in Critical Perspective (London, 2013), pp. 111ff.

Нас (англ. Nas) – Насир бин Олу Дара Джонс, род. 1973.

William Jelani Cobb, To the Break of Dawn: a freestyle on the hip hop aesthetic (NY, 2007) p. 142; https://web.archive.org/web/20110728100004/http://hiphop.sh/juice.

Michael Eric Dyson and Sohail Daulatzai, Born to Use Mics: reading Nas’s Illmatic (NY, 2009).

NPR interview, ‘Nas on Marvin Gaye’s Marriage, Parenting and Rap Genius’, 20/7/2012, https://www.npr.org/2012/07/22/157043285/nas-on-marvin-gayes-marriage-parenting-and-rap-genius.

14,16 кв. километра.

D. J. Waldie, Holy Land: a suburban memoir (NY, 2005).

Более 225 километров.

United States Census Bureau, Patterns of Metropolitan and Micropolitan Population Change: 2000 to 2010 (2012).

Martin J. Schiesl, ‘The Politics of Contracting: Los Angeles County and the Lakewood Plan, 1954–1962’, Huntington Library Quarterly, 45:3 (Summer 1982), 227–43.

87 000 кв. километров.

Более 341 тыс. кв. километров.

32 километра.

1770 километров.

Becky M. Nicolaides, My Blue Heaven: life and politics in the working-class suburbs of Los Angeles, 1920–1965 (Chicago, 2002).

Почти 375 километров.

72,5 кв. километра.

1214 кв. километров.

Christopher C. Sellers, Crabgrass Crucible: suburban nature and the rise of environmentalism in twentieth-century America (Chapel Hill, 2012), p. 156.

Laura R. Barraclough, ‘Rural Urbanism: producing western heritage and the racial geography of post-war Los Angeles’, Western Historical Quarterly, 39:2 (Summer 2008), 177–80; Catherine Mulholland, ‘Recollections of a Valley Past’, in Gary Soto (ed.), California Childhood: recollections and stories of the Golden State (Berkeley, CA, 1988), p. 181.

Англ. Valley girl, то есть «девушка из долины».

Wade Graham, ‘The Urban Environmental Legacies of the Air Industry’, in Peter J. Westwick, Blue Sky Metropolis: the aerospace century in Southern California (Los Angeles, 2012); Martin J. Schiesl, ‘City Planning and the Federal Government in World War II: the Los Angeles Experience’, California History, 59:2 (Summer 1980), 126–43.

Mark L. Morgan and Mark A. Berhow, Rings of Supersonic Steel: air defenses of the United States Army 1950–1979, an introductory history and site guide (Bodega Bay, 2002), pp. 105ff.

Robert Kargon and Arthur Molella, ‘The City as Communications Net: Norbert Wiener, the atomic bomb, and urban dispersal’, Technology and Culture, 45:4 (October 2004), 764–77; Kathleen A. Tobin, ‘The Reduction of Urban Vulnerability: revisiting the 1950s American suburbanization as civil defence’, Cold War History 2:2 (January 2002), 1–32; Jennifer S. Light, From Warfare to Welfare: defense intellectuals and urban problems in Cold War America (Baltimore, 2003).

Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier: the suburbanization of the United States (NY, 1985), chapter 11; Tom Hanchett, ‘The Other “Subsidized Housing”: Federal aid to suburbanization, 1940s-1960s’, in John Bauman, Roger Biles and Kristin Szylvian (eds.), From Tenements to Taylor Homes: in search of urban housing policy in twentieth-century America (University Park, 2000), pp. 163–79.

4,56 метра.

Jackson, p. 207.

Tobin, 25.

Waldie, p. 162; William Fulton, The Reluctant Metropolis: the politics of urban growth in Los Angeles (Baltimore, 1997), p. 10; David Kushner, Levittown: two families, one tycoon, and the fight for civil rights in America’s legendary suburb (NY, 2009), p. 190.

Англ. suburbia – дословно нечто «под-урбанистическое», низшее, худшее, чем город.

Досл. «Иисус из пригорода».

«Пригородные мечты».

«Ниггеры с мнением».

«Прямиком из Комптона».

Josh Sides, ‘Straight into Compton: American dreams, urban nightmares, and the metamorphosis of a black suburb’, American Quarterly, 56:3 (September 2004), 583ff.

Richard Elman, Ill at Ease in Compton (NY, 1967), pp. 23–4; Sides, 588.

Emily E. Straus, Death of a Suburban Dream: race and schools in Compton, California (Philadelphia, 2014), p. 107.

Edward Soja, Rebecca Morales and Goetz Wolff, ‘Urban Restructuring: an analysis of social and spatial change in Los Angeles’, Economic Geography 59 (1983); Sides, 590ff.

Judith Fernandez and John Pincus, Troubled Suburbs: an exploratory study (Santa Monica, 1982); Elizabeth Kneebone and Alan Berube, Confronting Suburban Poverty in America (Washington DC, 2013), pp. 8ff; ‘Crime Migrates to the Suburbs’, Wall Street Journal, 30/12/2012.

Joan Didion, ‘Trouble in Lakewood’, New Yorker, 19/7/1993; Graham, pp. 263ff.

Исп. barrio – городской район, квартал.

Edward Soja, Postmodern Geographics: the reassertion of space in critical theory (London, 1989), pp. 197ff; Edward W. Soja, Thirdspace: journeys to Los Angeles and other real and imagined places (Cambridge, MA, 1996); Mike Davies, City of Quartz: excavating the future in Los Angeles (NY, 1990); Roger Waldinger, ‘Not the Promised Land: Los Angeles and its immigrants, Pacific Historical Review, 68:2 (May 1999), 253–72; Michael Nevin Willard, ‘Nuestra Los Angeles’, American Quarterly, 56:3 (September 2004), 811.

Timothy Fong, The First Suburban Chinatown: the remaking of Monterey Park, California (Philadelphia, 1994); John Horton (ed.), The Politics of Diversity: immigration, resistance, and change in Monterey Park, California (Philadelphia, 1995); Leland T. Saito, Race and Politics: Asian Americans, Latinos, and whites in a Los Angeles suburb (Chicago, 1998), p. 23; Wei Li, ‘Building Ethnoburbia: the emergence and manifestation of the Chinese ethnoburb in Los Angeles’s San Gabriel Valley’, Journal of Asian American Studies, 2 (1999).

Fong, passim; Saito, pp. 23ff.

Saito, p. 23.

19,9 кв. километра.

Wei Li, Ethnoburb: the new ethnic community in urban America (Honolulu, 2009), pp. 103ff, 118, 153; Yu Zhou, ‘Beyond Ethnic Enclaves: location strategies of Chinese producer service firms in Los Angeles’, Economic Geography, 74:3 (July 1998), 228–51.

Англ. technoburbs.

243 человека на кв. километр.

44 400 человек на кв. километр.

5400 человек на кв. километр.

Denise Lawrence-Zúñiga, ‘Bungalows and Mansions: white suburbs, immigrant aspirations, and aesthetic governmentality’, Anthropological Quarterly, 87:3 (Summer 2014), 819–54.

2316 человек на кв. километр.

5598 человек на кв. километр.

20 077 человек на кв. километр.

Christopher Hawthorne, ‘How Arcadia is Remaking itself as a Magnet for Chinese Money’, Los Angeles Times, 3/12/2014.

Примерно 186 кв. метров.

Примерно 1115 кв. метров.

74 километра.

Robert Fishman, Bourgeois Utopias: the rise and fall of suburbia (NY, 1987); Joel Garreau, Edge City: life on the new urban frontier (NY, 1991); William Sharpe and Leonard Wallock, ‘Bold New City or Built-up ’Burb? Redefining contemporary suburbia’, American Quarterly 46:1 (March 1994), 1–30; Robert E. Lang and Jennifer Lefurgy, Boomburbs: the rise of America’s accidental cities (Washington DC, 2009).

Почти 93 тыс. кв. метров.

1 млн 858 тыс. кв. метров.

Jim Steinberg, ‘2015 a Big Year for Warehouse Development in the Inland Empire’, San Bernardina Sun, 6/6/2015.

Robert Gotttleib and Simon Ng, Global Cities: urban environments in Los Angeles, Hong Kong, and China (Cambridge, MA, 2017).

Почти 100 километров.

257,5 километра.

Elizabeth Becker, ‘2 Farm Acres Lost Per Minute, Study Says’, New York Times, 4/10/2002; A. Ann Sorensen, Julia Freedgood, Jennifer Dempsey and David M. Theobald, Farms Under Threat: the state of America’s farmland (Washington DC, 2018); Farmland Information Centre: National Statistics, http://www.farmlandinfo.org/statistics.

Thomas J. Campanella, The Concrete Dragon: China’s urban revolution (NY, 2008), chapter 7.

С 321 до 1833 кв. километров.

Sellers, pp. 139ff.

Более 19 тыс. километров.

Jason D Fischer et al., ‘Urbanisation and the Predation Paradox: the role of trophic dynamics in structuring vertebrate communities’, BioScience, 62:9 (September 2012), 809–18; Amanda D. Rodewald et al., ‘Anthropogenic Resource Subsidies Decouple Predator-Prey Relationships’, Ecological Applications, 12:3 (April 2011), 936–43; Alberto Sorace, ‘High Density of Bird and Pest Species in Urban Habitats and the Role of Predator Abundance’, Ornis Fennica, 76 (2002), 60–71.

Suzanne Prange, Stanley D Gehrt and Ernie P. Wiggers, ‘Demographic Factors Contributing to High Raccoon Densities in Urban Landscapes’, Journal of Wildlife Management, 67:2 (April 2003), 324–33; Christine Dell’Amore, ‘How Wild Animals are Hacking Life in the City’, National Geographic, 18/4/2016; Christine Dell’Amore, ‘Downtown Coyotes: inside the secret lives of Chicago’s predator’, National Geographic, 21/11/2014; Payal Mohta, ‘“A Double-Edged Sword”: Mumbai pollution “perfect” for flamingos’, Guardian, 26/3/2019; Alexander R. Braczkowski et al., ‘Leopards Provide Public Health Benefits in Mumbai, India’, Frontiers in Ecology and the Environment 16:3 (April 2018), 176–82.

Menno Schilthuizen, Darwin Comes to Town: how the urban jungle drives evolution (London, 2018); Jean-Nicolas Audet, Simon Ducatez and Louis Lefebvre, ‘The Town Bird and the Country Bird: problem solving and immunocompetence vary with urbanisation’, Behavioral Ecology 27:2 (March—April 2016), 637–44; Jackson Evans, Kyle Boudreau and Jeremy Hyman, ‘Behavioural Syndromes in Urban and Rural Populations of Song Sparrows’, Ethology 116:7 (July 2010) 588–95; Emile C. Snell-Rood and Naomi Wick, ‘Anthropogenic Environments Exert Variable Selection on Cranial Capacity in Mammals’, Proceedings of the Royal Society B 280:1769 (October 2013); E. A Maguire, K Woollett and H. J. Spiers, ‘London Taxi Drivers and Bus Drivers: a structural MRI and neuropsychological analysis’, Hippocampus 16:12 (2006), 1091–101.

Schilthuizen; Thomas Merckx et al., ‘Body-Size Shifts in Aquatic and Terrestrial Urban Communities’, Nature 558 (7/5/2018), 113–18.

Karen C. Seto, Burak Günerlap and Lucy R. Hutyra, ‘Global Forecasts of Urban Expansion to 2030 and Direct Impacts on Biodiversity and Carbon Pools’, PNAS, 109:40 (October 2012); ‘Hot Spot Cities’ http://atlas-for-the-end-of-the-world.com/hotspot_cities_main.html; B Günderalp and K. C. Seto, ‘Futures of Global Urban Expansion: uncertainties and implications for biodiversity conservation’, Environmental Research Letters 8 (2013).

Эфиопия и юг Аравийского полуострова.

Seto et al. (2012).

Christopher Bren d’Amour et al., ‘Future Urban Land Expansion and Implications for Global Croplands’, PNAS 114:34 (August 2017); Mathis Wackernagel et al., ‘The Ecological Footprint of Cities and Regions: comparing resource availability with resource demand’, Environment and Urbanizaion 18:1 (2006), 103–12.

Scott R. Loss, Tom Will, Sara S. Loss and peter M. Marra, ‘Bird-Building Collisions in the United States: estimates of annual mortality and species vulnerability’, The Condor, 116:1 (February 2014), 8–23; Kyle G Horton et al., ‘Bright Lights in the Big Cities: migra-tory birds’ exposure to artificial light’, Frontiers in Ecology and the Environment, 17:4 (May 2019), 209–14; Laurel E. K. Serieys, Amanda Lea, John P. Pollinger, Seth P. D. Riley and Robert K. Wayne, ‘Disease and Freeways Drive Genetic Change in Urban Bobcat Populations’, Evolutionary Applications, 8:1 (January 2015), 75–92.

Greenspace Information for Greater London, ‘Key London Figures’, https://www.gigl.org.uk/keyfigures/; London gov.uk, ‘Biodiversity’, https://www.london.gov.uk/what-we-do/environment/parks-green-spaces-and-biodiversity/biodiversity; Secretariat of the Convention on Biological Diversity, Cities and Biological Diversity Outlook (Montreal, 2012), pp. 9, 24.

Lucy Wang, ‘How the Cheonggyecheon River Urban Design Restored the Green Heart of Seoul’, https://inhabitat.com/how-the-cheonggyecheon-river-urban-design-restored-the-green-heart-of-seoul/.

Claire Cameron, ‘The Rise of the City Bee’, https://daily.jstor.org/rise-city-bee-urbanites-built-21st-century-apiculture/.

20 996 кв. метров.

1,62 кв. километра.

Sam Jones, ‘Can Mexico City’s Roof Gardens Help the Metropolis Shrug Off its Smog?’, Guardian, 24/4/2014; Ajuntament de Barcelona, Barcelona Green Infrastructure and Biodiversity Plan 2020, https://ajuntament.barcelona.cat/ecologiaurbana/sites/default/files/Barcelona%20green%20infrastructure%20and%20biodiversity%20plan%202020.pdf; Grace Chua, ‘How Singapore MakesBiodiversity an Important Part of Urban Life’, Citylab, https://www.citylab.com/environment/2015/01/how-singapore-makes-biodiversity-an-important-part-of-urban-life/384799/.

Англ. treeconomics.

Cities and Biological Diversity, pp. 26, 28; Amy Fleming, ‘The Importance of Urban Forests: why money really does grow on trees’, Guardian, 12/10/2016; International Energy Agency, The Future of Cooling: opportunities for energy-efficient air conditioning (Paris, 2018).

Andrew J. Hamilton et al., ‘Give Peas a Chance? Urban agriculture in developing countries. A review’, Agronomy, 34:1 (January 2014), 54ff.

Food and Agriculture Organisation of the United Nations, FAO Statistical Yearbook 2012 (Rome, 2012), p. 214; Francesco Orsini et al., ‘Urban Agriculture in the Developing World: a review’, Agronomy for Sustainable Development 33:4 (2013), 700.

399 кв. километров.

Toni Kan, The Carnivorous City (Abuja, 2016), p. 34.

David Pilling, ‘Nigerian Economy: why Lagos works’, Financial Times, 24/3/2018; Robert Draper, ‘How Lagos Has Become Africa’s Boom Town’, National Geographic (January 2015); ‘Lagos Shows How a City Can Recover From a Deep, Deep Pit: Rem Koolhaas talks to Kunlé Adeyemi’, Guardian, 26/2/2016; ‘Lagos: the next Silicon Valley’, The Business Year, https://www.thebusinessyear.com/nigeria-2018/nurturing-entrepreneurs/interview; Oladeinde Olawoyin, ‘Surviving the Inner Recesses of a Lagos Danfo Bus’, Premium Times, 17/2/2018.

Saskia Sassen, The Global City: New York, London, Tokyo (Princeton, 2001).

Economic Intelligence Unit, Ministry of Economic Planning and Budget, ‘The Socio-Economic Costs of Traffic Congestion in Lagos’, Working Paper Series, 2 (July 2013), 7.

A. T. Kearney, Digital Payments and the Global Informal Economy (2018), pp. 6, 7; Ifeoluwa Adediran, ‘Mixed Feelings for Lagos Danfo Drivers as Phase-Out Date Approaches’, Premium Times, 15/9/2018.

Guardian (Nigeria), 16/7/2017.

Victor Asemota, ‘Otigba: the experiment that grew into a tech market’, Guardian (Nigeria), 15/3/2017.

Jack Sullivan, ‘Trash or Treasure: global trade and the accumulation of e-waste in Lagos, Nigeria’, Africa Today, 61:1 (Fall 2014), 89–112.

T. C. Nzeadibe and H. C. Iwuoha, ‘Informal waste recycling in Lagos, Nigeria’, Communications in Waste & Resource Management 9:1 (2008), 24–30.

‘Lapido Market and Audacity of Anarchy’, Guardian (Nigeria), 24/5/2019; Tope Templer Olaiya, ‘Fear Grips Danfo Drivers Ahead of Proposed Ban’, Guardian (Nigeria), 20/2/2017.

Adediran; Ifeanyi Ndiomewese, ‘Ethnic Bias and Power Tussle Surround Appointment of New Leadership in Computer Village, Ikeja’, Techpoint Africa, 13/5/2019 https://techpoint.africa/2019/05/13/computer-village-iyaloja/.

Раздел географии, опирающийся на описание выдающихся черт местности.

Manish Chalana and Jeffrey Hou (eds.), Messy Urbanism: understanding the ‘other’ cities of Asia (Hong Kong, 2016); Rahul Srivastava and Matias Echanove, ‘What Tokyo Can Teach Us About Local Development’, The Hindu, 16/2/2019.

Matias Echanove, ‘The Tokyo Model: incremental urban development in the post-war city’ (2015), http://www.urbanlab.org/TheTokyoModel-Echanove.02.2015.pdf; Ken Tadashi Oshima, ‘Shinjuku: messy urbanism at the metabolic crossroads’, in Chalana and Hou (eds.), pp. 101ff.

Kisho Kurokawa, New Wave in Japanese Architecture (London, 1993), p. 11.

Oshima; Jan Vranovský, Collective Face of the City: application of information theory to urban behaviour of Tokyo (Tokyo, 2016); Zhongjie Lin, Kenzo Tange and the Metabolist Movement: urban utopias of modern Japan (Abingdon, 2010).

Echanove (2015); Matias Echanove and Rahul Srivastava, ‘When Tokyo Was a Slum’, Nextcity.org, 1/8/2013, https://nextcity.org/informalcity/entry/when-tokyo-was-a-slum; Matias Echanove and Rahul Srivastava, The Slum Outside: elusive Dharavi (Moscow, 2013).

Chinmoy Sarkar, Chris Webster and John Gallacher, ‘Association Between Adiposity Outcomes and Residential Density: a full-data, cross sectional analysis of 419562 UK Biobank adult participants’, Lancet Planetary Health, 1 (October 2017); ‘Inner-City Living Makes for Healthier, Happier People, Study Finds’, Guardian, 6/10/2017.

Devajyoti Deka, ‘Are Millennials Moving to More Urbanized and Transit-Oriented Counties?’, Journal of Transport and Land Use, 11:1 (2018), 443–61; Leigh Gallagher, The End of the Suburbs: where the American dream is moving (NY, 2013); Ellen Dunham-Jones and June Williamson, Retrofitting Suburbia: urban design solutions for resigning suburbs (Hoboken, 2009).

Vanit Mukhija and Anastasia Loukaitou-Sideris (eds.), The Informal American City: from taco trucks to day labour (Cambridge, MA, 2014); Jake Wegmann, ‘The Hidden Cityscapes of Informal Housing in Suburban Los Angeles and the Paradox of Horizontal Density’, Building’s Landscapes: Journal of the Vernacular Architecture Forum 22:2 (Fall 2015), 89–110; Michael Mendez, ‘Latino New Urbanism: building on cultural preferences’, Opolis: An International Journal of Suburban and Metropolitan Studies (Winter 2005), 33–48; Christopher Hawthorne, ‘“Latino Urbanism” Influences a Los Angeles in Flux’, Los Angeles Times, 6/12/2014; Henry Grabar, ‘Los Angeles Renaissance: why the rise of street vending reveals a city transformed’, Salon.com, 18/1/2015, https://www.salon.com/2015/01/18/los_angeles_food_truck_renaissance_why_the_rise_of_street_vending_reveals_a_city_transformed/; Clara Irzábal, ‘Beyond “Latino New Urbanism”: advocating ethnurbanisms’, Journal of Urbanism, 5:2–3 (2012); James Rojas, ‘Latino Urbanism in Los Angeles: a model for urban improvisation and reinvention’ in Jeffrey Hou (ed.), Insurgent Public Space: guerrilla urbanism and the remaking of contemporary cities (Abingdon, 2010), pp. 36ff.