История гибели четы Харт и последующей расправы над Карри Робертсом и Джоном Генри выглядит очень странной. Обращают на себя внимание некоторые детали, которые мы вряд ли сможем объяснить сегодня, но которые следует обязательно упомянуть.

О чём идёт речь?

Нельзя не отметить того, что обстановка на месте преступления весьма напоминала ту, что мы видели на месте убийства семьи Аллен 12 мая 1901 г. в районе Спектакл-пондс (о той истории было написано в книге I «Всех грехов мира»). Мужчина, самый опасный противник злоумышленника, убит в сарае рядом с домом, т.е. его либо выманили из дома, либо дождались, когда он сам его покинет.

Одна из двух жертв осталась жива и прожила после ранения довольно долго – примерно 12 часов или около того. Это весьма нехарактерно для убийцы-«дестройера», для которого апофеозом нападения является именно процесс умерщвления, а отнюдь не завладение имуществом или удовлетворения похоти. То, что убийца или убийцы бросились переворачивать перину и копаться в тумбочке, не удостоверившись в смерти миссис Харт, является по мнению автора, очень веским доводом в пользу того, что данное преступление не связано с той серией убийств, которой посвящена эта книга.

Не может не удивлять – по крайней мере, на первый взгляд – уверенность линчевателей в том, что захваченные в 3-х милях (~5 км.) от места преступления чернокожие мужчины являются искомыми преступниками. По нынешним представлениям американских конспирологов расправа над Робертсом и Генри – суть ошибка. Такое суждение вполне в тренде современной американской политики толерантности, противостоять которой не может никто. Она провозглашает негров всегда невиновными и непременно возлагает вину на белых. Но подобная предвзятость мало соотносится с истинным положением дел и криминальной статистикой, из которой мы знаем, что львиную долю насильственных преступлений в США совершали в начале XX столетия именно чернокожие. Главная проблема рассматриваемого нами случая кроется в его плохой задокументированности. Мы не знаем в деталях, на чём основывалась уверенность линчевателей в собственной правоте.

Одно дело, если такую уверенность питало лишь сознание одного из двух подозреваемых негров – в этом случае мы можем оправданно сомневаться в их виновности. Понятно, что пытками можно добиться практически любых признаний. А если на поводке свора лютых охотничьих собак, то даже и пытать особо не надо – достаточно спустить пару-тройку гончих и позволить им немного порвать жертву… Очень немногие вынесут такое испытание! Сейчас считается, что именно так и было получено признание Робертса. Однако в этом можно усомниться, ведь задержавшая чернокожих группа белых мужчин не стала устраивать над ними самосуда, а руководствуясь буквой и духом Закона, передала задержанных людям шерифа. И не просто передала, но на протяжении многих километров сопровождала задержанных до здания службы шерифа, готовая защитить от возможного самосуда других инициативных граждан, которые вполне могли оказаться на пути группы. То есть люди, задержавшие Робинса и Генри, действовали вполне адекватно и продемонстрировали искреннее желание того, чтобы Закон сказал своё слово.

Согласитесь, такое поведение как-то не очень вяжется с приписываемой этим людям кровожадностью. Если бы они на самом деле являлись такими «беспредельщиками», каковыми их считают сейчас американцы, то они бы расправились над неграми не сходя с места, без изнурительных заездов по пересеченной местности.

Нельзя исключать того, что преследователи, принимая решение о виновности Робертса и Генри, руководствовались какими-то весомыми и вполне очевидными данными. Например, словами миссис Харт о нападении чернокожих, если таковые слова, разумеется, были произнесены тяжело раненой женщиной. Мы знаем, что миссис Харт что-то говорила, хотя, возможно, произнесенное ею не являлось связным рассказом. Но для того, чтобы сделать кое-какие выводы вовсе и не нужен развёрнутый рассказ. Вполне возможно, что миссис Харт в односложных выражениях сообщила важную информацию, ориентировавшую линчевателей (скажем, произнесла «двое негров», «негр с топором» или нечто подобное т.п.) Убедительным доводом в пользу виновности задержанных могли стать подозрительные следы крови на одежде. Да, можно объяснить маленькие капли крови на груди кровототечением из носа, а если пятно крови размером с кулак и расположено оно на плече? В кармане кого-то из задержанных мог оказаться какой-то узнаваемый предмет, принадлежавший убитым и опознанный кем-то, кто хорошо их знал. Побудить к сознанию в содеянном могло отнюдь не насилие или запугивание, а какая-либо психологическая уловка, например, чернокожим мужчинам могли сказать, что миссис Харт выжила и опознает их. В этом случае на снисхождение суда можно было рассчитывать лишь продемонстрировав искреннее раскаяние, что один из задержанных и попытался изобразить.

Мы ничего определенного не можем сказать на сей счёт, но именно поэтому при оценке данного случая нельзя занимать какую-то определенную точку зрения. Остаётся лишь сожалеть о том, что бессудная расправа, совершенная линчевателями без надлежащего судебного следствия, сделала невозможным выяснение и уточнение деталей имевшей место трагедии.

И тут, конечно же, кто-то из читателей может спросить: для чего вообще убийству четы Харт уделено столько внимания? Если эта история настолько мутная, то почему она здесь и почему автор тратит на её изложение время?

Да потому, что с июля 1906 г., когда были были убиты члены семьи Лайерли, и вплоть до начала марта 1908 г., когда была убита чета Харт, в Северной Америке не фиксировались преступления, в которых в качестве орудия убийства использовался бы топор. На протяжении этих почти 19 месяцев в США и Канаде от рук злоумышленников погибли тысячи людей. Их убивали с использованием огнестрельного оружия, холодного, кого-то вешали или душили, кого-то выбрасывали из окна или топили, но никого не били топором по голове!

И вот в 4 марта 1908 г. эта пауза закончилась.

На территории округа Тэррент и расположенного западнее округа Паркер в начале 1908 г. действовала большая бандитская группа, состоявшая из мексиканцев. Преступники промышляли угоном скота, который продавали на забой владельцам различных колбасных цехов, торговцам мясом и просто фермерам, склонным не замечать чужие клейма на боках покупаемых животных. Молва приписывала банде прямо-таки фантастическую везучесть и дерзость, её численный состав определялся в 35 человек! Прямо скажем, подобная численность кажется сильно завышенной, 35 человек – это огромная толпа, с которой можно не только стада угонять, но государственные перевороты в небольших странах устраивать.

Именно этих бандитов и заподозрили в причастности к ночному вторжению в дом инженера Геррелла. Автор должен признаться, что так и не понял на чём же именно основывалась всеобщая уверенность в том, что угонщики скота забили насмерть палками железнодорожного инженера, его жену и маленькую дочь. Криминальная специализация убийц и похитителей сельскохозяйственных животных очень сильно различается; если первые действуют в одиночку или с минимальным привлечением поддержки, то последние нуждаются в многочисленных наводчиках и скупщиках краденого. Да и сам угон стада требует согласованных действий группы людей на лошадях и с оружием. Совершенно непонятно, что могло побудить мексиканских бандитов отложить в сторону свои «винчестеры» и «смит-энд-вессоны» и отправиться ночью бить палками мирно спящих граждан. Для чего опытному преступнику влезать в зажиточный дом, рискуя получить от хозяина пулю между глаз, если поутру этот хозяин сам выйдет из дома, где его можно спокойно подкараулить?

В общем, бессмыслица какая-то с этой бандой получается, но техасские правоохранители в апреле 1908 г. придерживались иной точки зрения. На поиски мексиканцев были брошены большие силы и довольно быстро данная группировка оказалась рассеяна. Никаких задержаний, способных пролить свет на случившееся в доме Герреллов, не производилось и можно сказать, что расследование на этом закончилось.

Хотя через 2,5 года произошли довольно примечательные события, которые метафорически можно назвать финальным аккордом этой истории. 2 ноября 1910 г. на ферме неподалёку от техасского города Рок Спрингс (Rock Springs) произошло отвратительное преступление. Некто в дневное время проник в дом, изнасиловал и выстрелом из револьвера убил хозяйку, после чего совершил хищение наличных денег, хранившихся в металлической банке на кухне.

Преступление обнаружил Лем Хендерсон (Lem Henderson), муж убитой, вернувшийся домой около 5 часов вечера. О случившемся он немедленно оповестил соседей, в течение пары часов собрался конный отряд в дюжину человек с несколькими собаками-ищейками. Собакам дали понюхать полотенце, которым убийца вытирал руки и половой орган – это был прекрасный запаховый эталон – и ищейки уверенно пошли по следу. Оказалось, что убийца держал путь в сторону мексиканской границы и двигался на лошади. После 4-часового преследования собаки вывели преследователей к небольшому костру, разведенному в укромной расщелине между скал.

У костра сидел мужчина средних лет, назвавшийся Антонио Родригесом (Antonio Rodrigues), гражданином Мексики, направлявшимся на родину. Что последовало далее, мы можем только гадать, поскольку никто никогда не делился деталями состоявшейся беседы, но в конечном итоге Родригес признался в убийстве миссис Хендерсон и сообщил кое-какие детали, никому в тот момент неизвестные. Он рассказал о том, что являлся членом той самой мексиканской банды, что ранее воровала скот в округах Тэррэнт и Палмер, но оттуда её вытеснили и группа перебазировалась к югу (город Рок Спрингс расположен примерно в 450 км. юго-западнее Уотоги). К ноябрю 1910 г. банда фактически распалась, члены группировки разошлись кто куда и воссоединяться в будущем не намеревались. Родригес признался, что заочно знал Лема Хендерсона, поскольку ранее преступники воровали у него скот и вели наблюдение за фермером.

В день убийства мексиканец оказался возле дома Хендерсона случайно, но увидев на веранде жену фермера, решил её изнасиловать. Он вежливо заговорил с женщиной и дал понять, что знаком с её мужем, по-видимому, эта уловка подействовала на миссис Хендерсон успокаивающе. Родригес попросил воды и под этим предлогом вошёл в дом. Там он напал на женщину, изнасиловал её и застрелил, а найденные на кухне деньги забрал.

Поймавшие Родригеса техасцы доставили его в офис службы окружного шерифа, а дальше… Вот тут самые проницательные читатели без особых затруднений продолжат повествование. Около часа ночи 3 ноября к офису шерифа приехала группа людей на лошадях с ружьями и пистолетами в руках. Их лица скрывали маски. Люди вошли в помещение службы шерифа, потребовали у дежурного выдать Антонио Родригеса и, заполучив мексиканца, отбыли восвояси.

На окраине Рок Спрингса люди в масках привязали мексиканца к стволу огромного вяза, обложили его тряпьём, пропитанным бензином, и подожгли. Родригес громко кричал, но быстро потерял сознание – это обстоятельство вызвало некоторое разочарование участников расправы, ожидавших более зрелищных и продолжительных мучений. Служба шерифа на следующее утро заверила журналистов, будто личности линчевателей ей неизвестны.

На том дело, вроде бы и закончилось… Но мексиканцы придерживались иного мнения.

В течение нескольких последующих дней в Мексике стала подниматься волна возмущения и мексиканский посол в США де ла Барра (De la Barra) заявил протест американскому правительству. Посол даже набрался дерзости и потребовал выплатить денежную компенсацию родственникам сожженного преступника! Американцы поначалу отнеслись к происходившему снисходительно-пренебрежительно, однако после 10 ноября дело приняло совсем нешуточный оборот. В Мехико и Гвадалахаре начались массовые манифестации протеста против политики США и бездействия американских властей. Граждане США, находившиеся в этих мексиканских городах, были вынуждены заколачивать двери домов или бежать прочь, опасаясь самосуда толпы. В последующие дни ситуация стала только ухудшаться – в Гвадалахаре толпа пыталась штурмовать консульство США, натиск толпы отбили 4 мексиканских кавалериста, дежурившие у здания. Кавалеристы стреляли поверх голов и пороли самых ретивых демонстрантов плетями, благодаря чему толпу удалось удержать на некотором отдалении от здания. А в Мехико в ночь на 11 ноября толпа принялась забрасывать американское посольство и стоявших перед ним военных камнями, что побудило последних открыть огонь, в результате чего были убиты 2 студента и некий бродяга, который вообще не имел ни малейшего отношения к весёлому «движу» перед дипломатической миссией.

По всей стране начались нападения на американских граждан, вообще не имевших ни малейшего отношения к политике США. Особенно досталось американским студентам2. В числе пострадавших оказался даже сын американского посла, учившийся в одном из местных университетов.

Президент США Уилльям Тафт 10 ноября, т.е. в самом начале кризиса, отбыл из Чарлстона в Панаму и все проблемы с южным соседом поначалу разруливал госсекретарь США Филандер Нокс. Последний не только взаимодействовал с мексиканской стороной, но и пытался призвать губернатора Техаса Томаса Кэмпбелла к хотя бы символическому сотрудничеству с федеральным правительством в вопросе розыска линчевателей Родригеса. Кэмпбелл же явно не был настроен на какие-то реверансы в сторону мексиканцев и фактически игнорировал все обращения из Вашингтона. Тем самым губернатор давал ясно понять, что мексиканцев в Техасе и далее будут линчевать без суда и следствия, если посчитают это необходимым.

Поскольку авторитета госсекретаря явно не хватало для приведения губернатора в чувство, в происходившее в конце концов вмешался Президент США. 15 ноября за подписью Тафта губернаторам Техаса и Оклахомы были направлены телеграммы, в которых указывалось на недопустимость линчеваний, при этом перед Кэмпбеллом ставилась задача провести расследование расправы над Антонио Родригесом. Губернатор Оклахомы Хаскелл оказался в числе получателей телеграммы неслучайно – дело заключалось в том, что в его штате был убит шеф полиции городка Анадарко (Аnadarko), по подозрению в совершении этого преступления был задержан мексиканец и… правильно, имелись основания предполагать, что до суда он не доживёт, ибо линчеватели расправятся с ним раньше.

Вы только вдумайтесь в абсурдность ситуации: Президент страны рассылает телеграммы губернаторам с призывом уважать Закон и не допускать самочинных расправ! И это в XX веке! Сюрреализм какой-то…

Чтобы закончить этот подзатянувшийся пересказ истории Антонио Родригеса, добавим последнюю деталь. 25 ноября Государственный департамент США распространил информацию о том, что подвергшийся линчеванию в Техасе мексиканец являлся гражданином США по «праву рождения», т.к. родился он на территории страны. На этом основании вмешательство мексиканского внешнеполитического ведомства и бурная реакция мексиканской общественности теряли всякий смысл. Во имя чего они устроили бурю в стакане, если на территории США погиб гражданин США?

А теперь вернёмся к событиям ночи со 2 на 3 ноября 1910 г., к тому самому часу, когда линчеватели явились за сидевшим в камере Антонио Родригесом. Как вы думаете, если бы мексиканец что-то знал об убийстве членов семьи Геррелл, он бы стал держать эту тайну в себе, или же заорал бы: «Отведите меня к судье, я хочу сообщить об убийстве маленькой девочки и её родителей двумя годами ранее и готов свидетельствовать об этом в суде!» Ответ, думается, очевиден… Но никто из свидетелей казни Родригеса не рассказывал о том, что тот исповедовался об известных ему преступлениях. О том, что сильно кричал и быстро потерял сознание – рассказывали, а о признаниях – нет.

Ничего Родригес не знал об убийстве Герреллов и банда злобных угонщиков скота ни малейшего отношения к случившемуся в Уотоге не имела – такой вывод представляется самым достоверным из всех возможных. Когда в апреле 1908 г. правоохранители заявили о подозрениях в адрес мексиканской банды, это умозаключение по своей сути являлось идентичным решению искать не там, где потеряно, а там, где светло.

По мнению автора, ни негры, ни мексиканцы к нападению на Мэтта Геррелла и членов его семьи отношения не имели. Разумеется, это сугубо оценочное суждение не может быть доказано, чтобы его доказать, преступление надлежит раскрыть, чего мы сделать не можем. Но нельзя не отметить того, что нет никаких данных, опровергающих совершение тройного убийства вполне себе белыми мужчинами, не имевшими ни малейшего отношения к местной преступности.

Тут самое время упомянуть о том, что одновременное убийство членов одной семьи являлось по американским меркам начала XX века событием довольно редким, если не сказать исключительным. Американский писатель Билл Джеймс, упоминавшийся нами в первой книге, предпринял обширное исследование криминальной публицистики первой трети XX века и обнаружил сообщения о 231 преступлении такого рода, совершенных на протяжении 31 года. Даже если считать, что его выборка неполна и «семейных» убийств несколько больше, скажем, на 10% или 20%, то всё равно мы получаем осредненное число менее 10 подобных преступлений в год. Абсолютное большинство таких посягательств совершалось с использованием огнестрельного оружия, иногда в ход шёл яд или взрывчатка. Некоторые убийства совершались топором – мы в этой книге рассматриваем значительную часть преступлений такого рода. Но вот палки – это совсем уж экзотично! Строго говоря, убийство членов семьи Геррелл – это единственный случай такого рода.

Другими словами, это посягательство является исключительным. Сами же преступники не пытались повторить этот опыт. Нетрудно догадаться почему – он оказался очень неудачным для них, им пришлось ретироваться с места преступления, не доведя задуманное до конца. Убийцы сильно рисковали и если бы карты легли немного иначе, то их дерзость могла бы для них очень плохо закончиться.

В книге I было достаточно сказано о специфичности топора, как орудия совершения преступления. Палка или дубинка [т.е. палка с утолщением на конце] по способу применения во многом подобны топору. Они имеют все присущие ему недостатки, но при этом не имеют его достоинств. Если для любителя холодного оружия топор – это оптимальный выбор, то палка, скорее, вынужденный.

Трудно отделаться от ощущения, что напавшие на семью Геррелл воспользовались палками от безысходности. Возле дома, ставшего местом преступления, не было топора, как не было и поленницы дров. Герреллы получали уголь от железнодорожной компании и большой топор для колки дров в семейном хозяйстве был вещью ненужной. Убийцы не смогли добыть топор, а потому воспользовались тем, что отыскали.

По-видимому, эти люди сильно нуждались в самом необходимом – питании, деньгах, возможно, каких-то вещах или медикаментах. Мы можем допустить, что они находились в бегах. Кто-то из них имел опыт ночных нападений и убийств… И мысль применить хорошо зарекомендовавшую себя методику ночного нападения могла показаться адекватной той ситуации, в которой они оказались.

У нас нет чётких и однозначных свидетельств того, что преступление в Уотоге явилось делом рук «Убийцы с топором», ведь в Техасе действовал, всё же, убийца с палкой. Точнее, убийцы. Но пройти мимо этого преступления и не сказать о нём ни слова было бы неправильно. С отнюдь ненулевой вероятностью мы можем допустить, что серийный убийца, которому посвящена эта книга, во второй декаде апреля 1908 г. объявился в Техасе; это было вынужденное появление и действовал он не один.

Он последовательно отыскал в грязи в разных местах неподалёку от сгоревшего дома серебряные часы, бумажник и мелкие серебряные монеты. В упоминавшейся ранее книге «Человек из поезда» можно прочесть, будто бумажник и череп были найдены на краю поля на второй день обследования фермы, но это утверждение ничем не подтверждается – череп в рамках данного расследования вообще никто никогда не находил, а бумажник, как сказано выше, оказался найден в первый же день в непосредственной близости от дома.

Чем эти находки были важны? Тем, что родственники опознали серебряные часы как принадлежавшие умершему отцу Тома Эдмондсона, его мать всегда их носила с собой в качестве своеобразной реликвии. То, что часы оказались выброшены с большой вероятностью означало её смерть, точнее, убийство.

В тот же день на некотором удалении от часов и бумажника был найден большой охотничий нож, который принадлежал Тому Эдмондсону. По крайней мере, он очень походил на тот нож, который глава семейства часто носил на поясе. Вместе с тем, найденный нож не имел каких-то особых признаков – гравировки, царапин, сколов и пр. – однозначно доказывавших его принадлежность исчезнувшему фермеру. Исходя из размера клинка, данный нож мог явиться орудием убийства Нетти Эдмондсон, по крайней мере так считал доктор Рассел, однако тут следует заметить, что на ноже не имелось видимых следов крови. А анализ смывов с ножа с целью выявления скрытых следов крови не проводился – американская криминалистика начала XX столетия понятия о подобном не имела.

Однако самое важное, пожалуй, открытие ожидало Хелмса и его спутников отнюдь не возле построек! В зарослях осоки, на некотором удалении от сгоревшего дома и сарая, рядом с дорогой он увидел довольно большой участок примятой травы с… большим пятном крови. Исследуя траву, нотариус обнаружил ценную находку – небольшую серебряную подвеску в форме сердечка и оборванную цепочку. Эти находки он передал окружному прокурору и тот провёл их формальное опознание. Родная сестра Тома Эдмондсона Нола (Nola Edmondson) опознала в серебряном сердечке свой подарок племяннице – той самой 12-летней Нетте, чьё обезображенное тело было найдено в подожжённом каменном сарае.

Итак, во второй половине дня, спустя примерно 16 часов со времени обнаружения пожара, на месте преступления появились должностные лица, которым предстояло вести расследование далее. Это были окружной шериф Томас Шипп (Thomas R. Shipp), окружной прокурор Грин (D. F. Green) и коронер Дэвид Элмон (David C. Almon). Они заслушали свидетелей, осмотрели ферму, внимательно выслушали рассказ нотариуса Хелмса о сделанных им открытиях. Посовещавшись, правоохранители пришли к единому мнению, что собранные материалы позволяют коронеру собрать жюри и принять формальное решение о факте совершения преступления.

Момент этот довольно любопытен и имеет для нас значение, смысл которого станет ясен чуть позже. Пока же просто уточним, что сами по себе действия коронера по предварительному расследованию подозрительного инцидента являются совершенно рутинной процедурой и по этой причине в этой книге на них не делался акцент. Мы обычно сообщали, что после того, как факт убийства был доказан, окружной прокурор начинал следствие, в рамках которого шериф выполнял его – прокурора – поручения.

По американской традиции коронерское жюри собиралось в первые сутки с момента, когда становилось известно о подозрительном инциденте. Если жюри признавало случившееся несчастным случаем, то все юридические процедуры на этом останавливались, а если жюри склонялось к мысли об имевшем место нарушении закона, то в дело вступал окружной прокурор.

Итак, коронер собрал жюри, которое заслушало сообщение окружного шерифа о событиях последних суток, найденных на территории фермы человеческих останках и вещественных уликах, а также заслушало свидетелей. В числе последних оказался Роберт Клементс, что неудивительно, ведь он жил в непосредственной близости от эпицентра событий и рассказывал о себе как о хорошем друге хозяина ферме.

Показания Клементса были лаконичны и вполне корректны. Он сообщил членам жюри, что прекрасно ладил со всеми членами семьи Эдмондсон, никаких конфликтов между ним и владельцем фермы никогда не было, а также особо уточнил, что всем окрестным жителям было хорошо известно, насколько же Эдмондсоны были зажиточны. Затем Клементс рассказал о своих действиях после того, как увидел пожар в окно и о том, как вместе с другими соседями пытался бороться с огнём.

Ну, рассказал и рассказал, молодец! Но тут следует уточнить – заседание коронерского жюри не протоколировалось, в своём месте мы увидим, что эта деталь имеет значение.

Жюри приняло решение, согласно которому на ферме произошло убийство по меньшей мере 3-х членов семьи Эдмондсон. Возможным виновником случившегося объявлялся Томас Эдмондсон, который убил жену и детей, осуществил поджог строений и покинул место, увезя пожилую мать. То, что возле дома были найдены серебряные часы отца и кошелёк матери, жюри посчитало имитацией ограбления, призванной сбить следствие со следа.

Уже на следующий день местные газеты сообщили о подозрениях в адрес без вести отсутствующего Томаса Эдмондсона. Экстренно были отпечатаны плакаты с описанием его внешности, правда, премию за поимку никто не обещал, поскольку премиальный фонд ещё не был создан – это предстояло сделать в будущем.

Но уже в пятницу стали выясняться разного рода любопытные детали, заставлявшие посмотреть на дело под иным углом, нежели это сделало коронерское жюри.

Во-первых, некто Торн Джонсон (Torn Johnson), один из членов жюри, обратил внимание на интересную деталь, не замеченную другими членами жюри, и сообщил о своём наблюдении шерифу Шиппу. Дело заключалось в том, что Роберт Клементс, рассказывая жюри о телесных повреждениях Нетти Эдмондсон, сообщил о ножевых ранениях, полученных девочкой. Эта осведомленность выглядела очень странной, поскольку тело Нетти было грязным и «прокопченым», т.е. имело смуглую кожу, в силу чего ножевые ранения трудно было рассмотреть. Точнее говоря, они совершенно не бросались в глаза. Тем более, что тела в сарае отыскал нотариус Хелмс, который их вынес с места пожара и накрыл дерюгой. Когда Клементс мог успеть рассмотреть труп Нетти и увидеть на нём следы ударов ножом, если члены жюри, также видевшие тело девочки, на упомянутые раны внимания не обратили?

Во-вторых, Клементс, прибывший на место пожара первым, почему-то не удосужился войти в горящий дом, а принялся искать его жильцов в лесу. Об этом было написано в начале нашего повествования. Более того, когда несколькими минутами позже на пожаре появился Джон Гриер, то и ему Клементс посоветовал в дом не входить, а побегать и покричать по лесу. Согласитесь, это какая-то показушная и совершенно бессмысленная активность!

В-третьих, шериф Шиппс, опросив свидетелей, выяснил, что Клементс в самом начале пожара проявлял к сараю вполне определенный интерес. Он открыл створки дверей в загоны, в которых находились домашние животные, в результате чего все они остались живы. Но вот что было интересно: Клементс открыл по меньшей мере 3 двери – в загоны для свиней, коров и лошадей – но в помещение для хранения семян не заглянул. А ведь именно в нём находились трупы детей! Можно было поверить в такую избирательность? Ну, наверное, да, Клементс мог считать эту комнату пустой и потому интереса к ней не проявил. Но через день шериф не без удивления узнал, что среди спасенных домашних животных оказались лишь те, что принадлежали Клементсу, то есть получалось, что тот не столько беспокоился об имуществе Эдмондсона, сколько о своём собственном. Вся эта активность выглядела довольно подозрительно – там, где существовала угроза личному имуществу, Роберт Клементс демонстрировал сообразительность и быстроту реакции, а там, где следовало побеспокоиться о хозяевах фермы, например, войти в дом или осмотреть горящий сарай полностью, свидетель вдруг становился безынициативен и нелюбопытен. Отчего такая избирательность?

В-четвёртых, опрашивая участников поисково-спасательных работ, развернувшихся на ферме в первые часы после пожара, шериф Шиппс узнал, что Клементс удерживал их от того, чтобы искать Эдмондсонов в тех самых зарослях осоки, где впоследствии была найдена лужа крови и украшение убитой Нетты. Об этом шерифу рассказал фермер Уилльям Стрингер (W. T. Stringer), прибывший на пожар одним из первых. Стрингер утверждал, что когда он направился в сторону зарослей, Клементс буквально закричал на него, дескать, зачем терять время и искать возле дороги?! Хотя как раз-таки возле дороги и следовало искать, ведь спасающиеся от огня люди в поисках помощи побегут именно к жилью или на дорогу, а отнюдь не в глухой лес! Но Стрингер не подумал об этом и подчинился эмоциональному воздействию Клементса.

В общем, шериф заявил коронеру, что считает решение коронного жюри, вынесенное в четверг, преждевременным и настаивает на повторном изучении всех деталей случившегося на ферме. Элмон помялся – помялся, да и согласился – у шерифа было законное право настаивать на уточнении решения.

В субботу коронерское жюри собралось на повторное заседание, но прежде чем коснуться его деталей, необходимо рассказать о другом. В ночь на 27 ноября, т.е. спустя примерно сутки со времени пожара, произошло нечто такое, чего не ожидал никто.

Роберт Клементс, находившийся в своём доме, услышал голос, позвавший его! Некто, находившийся в лесу отчётливо произнёс: «Привет, Боб!» Клементс был потрясён, он был уверен, что узнал голос! К нему обратился Томас Эдмондсон…

Роберт был в доме не один, подле находился друг его детства Роберт Уиллис (Robert Willis). Строго говоря, мужчины выпивали, так что их полуночное времяпрепровождение не должно особенно удивлять. Уиллис утверждал впоследствии, что также слышал голос из леса. Друзья не на шутку испугались, Клементс был уверен, что хозяин фермы вернулся, чтобы убить его… Этот вывод представляется странным и неожиданным одновременно, поскольку если бы кто-то и хотел убить Роберта, то последнее, что злоумышленнику надлежало бы сделать – это позвать жертву и тем самым предупредить о своём присутствии… Ну да ладно, не будем придираться к трактовкам, нас интересует общая фабула.

Итак, мужчины, взволнованные и слегка хмельные – или совсем не слегка! – схватились за револьверы и выбежали из дома наружу. Не увидев и не услышав ничего подозрительного, они вернулись обратно в дом. Уиллис заявил, что не может сейчас уйти и подвергнуть Клементса и его семью опасности, и два Роберта просидели за бутылочкой виски до утра.

На следующий день – 27 ноября – Клементс заявил во всеуслышание, что Том Эдмондсон прячется где-то в лесу неподалёку и по этой причине Клементсу и его семье необходимо сменить место проживания.

Так семья Клементс в полном составе и поступила. Уехали они не очень далеко, менее чем за 2 мили (чуть более 3 км.), и стали жить в доме, который им любезно предоставил Эдгар Рассел (Edgar Russell; не следует путать этого фермера с доктором, принявшим на себя функцию судебного медика – это разные люди и даже не родственники. Эдгар был простым фермером, с которым Роберт Клементс дружил 8 или 9 последних лет). Если подумать рационально, то никакого смысла в подобном переезде нет, ведь для убийцы 3 км. – это отнюдь не непреодолимая преграда! Если бы кто-то действительно хотел убить Роберта Клементса на ферме Эдмондсона, то что мешало злоумышленнику сделать это на ферме Рассела? Никакой логики… хотя торопиться с выводами не станем.

Что же последовало далее?

В субботу 28 ноября коронер провёл повторное заседание жюри, состав которого был тем же самым, что и двумя днями ранее. Это заседание интересно для нас тем, что на нём в качестве важного свидетеля повторно выступил Роберт Клементс, причём содержание его выступления радикально отличалось от того, что он говорил на первом заседании.

На этот раз Роберт поведал членам жюри о том, что супруги Эдмондсон имели причины для обоюдных претензий и серьёзных конфликтов. Томас ревновал жену ко многим жителям Вудланд Миллс и даже случайным проезжим. По мнению Клементса основания для подобного поведения у него имелись. Лили была привлекательна, нравилась мужчинам, она легко шла с ними на контакт и, поскольку занималась торговлей, то находила массу причин для того, чтобы уединяться с потенциальными клиентами. Заигрывания мужчин с его женою раздражали Тома, а её кокетство вызывало гнев. Ревность Тома в последнее время стала доходить до того, что он запретил жене уходить с покупателями даже в огород, который находился на открытой местности. Клементс заявил членам жюри, что лично наблюдал сцену между супругами, во время которой Томас, раздраженный отговорками жены, не выдержал и ударил её по голове тростью из орехового дерева, которую в тот момент держал в руках. Свидетель заявил далее о сомнениях Томаса в том, что дети, рожденные женой в браке с ним, действительно зачаты от него. И присовокупил, что детишки и в самом деле мало походили на Тома внешне. По этой причине Эдмондсон сильно переживал, хотя старался и не демонстрировать на людях свою горечь. За пару месяцев до трагедии Том сообщил Роберту Клементсу, что готов убить жену и детей, сжечь ферму и бежать, чтобы начать в новом месте жизнь с чистого листа.

На прямой вопрос коронера Элмона, известна ли свидетелю личность любовника или любовников Лили Эдмондсон, Клементс ответил положительно и назвал человека с которым Лили поддерживала связь в последние месяцы. Таковым оказался некий Генри Калберт (Henry Culbreth), высокий, импозантного вида молодой человек. В день трагедии – 25 ноября – он подъехал на своей повозке к дому Эдмондсонов и попросил Лили выбрать ему несколько кабачков. Женщина сначала сходила с ним в огород, а затем зашла в каменный сарай. В это время Том Эдмондсон сильно занервничал. Он бросил работу и быстрым шагом отправился следом. Через несколько минут Калберт уехал, а супруги о чём-то оживленно и с явным раздражением заспорили.

После этих в высшей степени познавательных показаний Клементс сообщил членам жюри, что по его мнению Томас Эдмонсон отнюдь не погиб, а спрятался и находится где-то неподалёку. Он рассказал о ночном окрике из леса и добавил, что боится за свою жизнь и жизни близких, а потому ему необходимо переехать на постоянное жительство в другое место.

Все эти рассказы следовало признать безусловно очень интересными, но после того, как Клементс закончил давать показания, оставался один важный вопрос, не нашедший ответа: почему у свидетеля внезапно улучшилась память? Двумя сутками ранее он точно также приводился к присяге и клялся говорить одну только правду и если тогда он не лгал, то почему две версии его показаний столь радикально отличались одна от другой? В поисках ответа, автор предлагает читателю самостоятельно поразмыслить на эту тему, но при этом считает необходимым сразу внести кое-какую ясность и уточнить, что несмотря на убедительность Клементса, члены жюри оказались не столь единодушны, как прежде.

После горячих дебатов они пришли к выводу, что единого мнения о картине случившегося на ферме Эдмондсонов у них нет, а потому версию о виновности в случившемся главы семьи они не могут считать наиболее достоверной. В этом смысле субботнее заседание коронного жюри оказалось весьма показательным – оно зафиксировало раскол мнений среди правоохранителей, которые никак не могли договориться относительно того, какой же из гипотез отдать предпочтение. Окружной прокурор и коронер считали Тома Эдмондсона исчадием ада, убившим семью и устроившим чудовищную инсценировку ограбления, а шериф настаивал на том, что исчезнувший фермер является такой же жертвой преступления, что и его ближайшие родственники, с той только разницей, что хитроумный преступник спрятал его тело с целью введения в заблуждение правоохранительных органов и общественности.

Несложно догадаться, что версия о кровавой расправе мужа-ревнивца, убившего неверную жену и прижитых ею в грехе детей, не могла не произвести впечатление на обывателя начала прошлого столетия. Даже при нынешней свободе нравов подобная история цепляет за живое и побуждает к размышлениям о фундаментальных проблемах человеческого бытия: ценности жизни, природе порока, силе любви, границах преданности и тому подобных категориях. Неудивительно, что случившееся в округе Морган мало кого оставляло равнодушным и репортажи о ходе расследования с завидной периодичностью появлялись в газетах, издававшихся в самых отдаленных от Алабамы уголках США.

В период с 26 ноября по 2 декабря 1908 г., т.е. менее чем за неделю, Служба окружного шерифа получила не менее 3-х телеграфных сообщений о том, что Тома Эдмондсона видели в различных частях страны. В одном случае речь шла о восточной части Нью-Йорка, в другом – о городе Бриджпорт в штате Коннектикут, а в третьем – о Декейторе, административном центре округа Монро. Все сообщения проходили надлежащую проверку и людей, принятых за Эдмондсона, всякий раз удавалось обнаружить. Ни один из них не являлся исчезнувшим фермером.

10 декабря произошли события, которые, как казалось тогда, должны были поставить точку в трагической истории. Началось всё с того, что в зоомагазин некоего Титуса Мёбеса (T. B. Moebes) в городе Эйрэб (Arab), расположенном в округе Маршалл (Marshall county) на территории Алабамы, явился некий мужчина в возрасте около 35 лет. Городок Эйраб являлся совсем небольшим поселением, там все друг друга знали, но продавщице этот человека был незнаком, что само по себе выглядело довольно странным. Мёбес, владелец магазина и большой фермы, расположенной у границы города, торговал птицами и обученными собаками, которых сам же и дрессировал. Мужчина, явившийся в магазин, хотел купить собаку, годную к охоте на дичь. Продавщица заговорила с потенциальным покупателем, стала расспрашивать его о цели покупки, задавать различные наводящие вопросы и в процессе общения обратила внимание на отличное соответствие его внешности приметам Тома Эдмондсона. Это был блондин ростом около 175 см. со следами фурункулёза на левой щеке и притом немного заикавшийся. Женщина прямо спросила неизвестного, читал ли он о событиях в Вудланд Миллс и что думает о случившемся там?

Мужчина стушевался, быстро закончил разговор и покинул магазин, так и не купив собаки.

Игра случая заключалась в том, что муж продавщицы в школьные годы учился с Томом Эдмондсоном в одном классе. Что тут скажешь, совпадения случаются! Услыхав рассказ супруги о странном поведении покупателя, мужчина стал задавать уточняющие вопросы и понял, что описание внешности неизвестного отлично соответствует Эдмондсону. В общем, супруги направили свои стопы в офис шерифа и рассказали о возникших подозрениях. Через час помощник шерифа округа Маршалл отстучал телеграмму шерифу округа Морган с кратким изложением событий и предложил принять участие в предстоящей облаве. В тот же день в Эйрэб прибыла группа помощников Шиппа, вместе с которой приехали два человека, лично знавшие Тома Эдмондсона.

На территории города и прилегавших к нему фермах вечером 10 декабря и в первой половине следующего дня была проведена масштабная поисковая операция, в результате которой таинственный покупатель собаки был найден. Оказалось, что этот человек не является Томасом Эдмонсоном, хотя некоторые детали его внешности формально неплохо соответствовали приметам пропавшего фермера. То есть, весьма похож, но не он!

Жители Вудланд Миллс, не дожидаясь поддержки властей, принялись собирать премиальный фонд, который следовало направить на выплату человеку, способному помочь в раскрытии преступления. 10 декабря, то есть спустя 2 недели со времени убийства на ферме Эдмондсона, были собраны 350 $, помещенные на депозит в отделении «First National bank» в городе Хартселл, ближайшем к Вудланд Миллс крупном населенном пункте. Просьба об оказании материальной помощи была направлена Губернатору штата, но в первой декаде декабря результаты рассмотрения этого обращения оставались ещё неизвестны.

Поздним вечером 11 декабря разыгралась трагикомическая история, заслуживающая того, чтобы мы её здесь упомянули. В офис Службы окружного шерифа в Декейторе, административном центре округа Морган, позвонил некий журналист и сообщил, что Томас Эдмондсон задержан и в настоящее время находится на борту парохода «Паттон», следующего в Декейтор по реке Теннесси. Звонивший спрашивал, будет ли служба шерифа делать официальное заявление по этому поводу и намерен ли шериф Шипп изменить заявленную прежде точку зрения на события, произошедшие в Вудланд Миллс? Поднявший трубку помощник шерифа оказался застигнут врасплох, поскольку в Декейторе никто не знал о задержании разыскиваемого Тома Эдмондсона.

Шериф Шипп немедленно был поставлен в известность о случившемся и помчался к дежурному судье, дабы обсудить детали оформления ордера на арест и особый порядок содержания Эдмондсона в окружной тюрьме. После беседы с судьёй, шериф отправился в закрытый уже магазин скобяных изделий, разбудил владельца и купил новые замки и решётки. В течение нескольких ночных часов два слесаря собрали в окружной тюрьме особую камеру, точнее, клетку, в которой должен был в полной изоляции содержаться арестованный убийца жены и детей.

Пароход «Паттон», курсировавший по реке Теннесси, должен был прибыть в Декейтор (Decatur) в 7 часов утра 12 декабря. К этому часу на пирсе и в его окрестностях уже собралась толпа в несколько сот человек. Присутствовали и репортёры местных газет, все эти дни внимательно следившие за ходом расследования. Для шерифа, прибывшего на пирс в сопровождении всего лишь 6 помощников, такое количество возбужденной публики явилось неприятным сюрпризом. Как назло, пароход не прибыл к назначенному времени… не прибыл он и через полчаса… и через час. Подобные задержки были нетипичны и невольно у всех присутствовавших в головах стали роиться отнюдь не радужные предположения. Толпа у пирса росла, напряжение усиливалось. Минули два часа, а «Паттон» не появлялся! Шериф в те минуты несомненно размышлял над тем, как он станет пробиваться через огромную недружественную толпу, имея в своём распоряжении всего лишь нескольких помощников, и мысли эти вряд ли способствовали его успокоению.

Наконец в 09:30 пароход подошёл к пристани и каково же было удивление всех встречающих, когда выяснилось, что Томас Эдмондсон не сошёл на берег! Удивление ещё более возросло после того, как капитан корабля заявил шерифу, что ему ничего неизвестно о нахождении на борту задержанного! Это не лезло ни в какие ворота…

Шериф Шиппс заподозрил, что он лично и вся его служба стали жертвой жестокого розыгрыша. К полудню в здании окружного суда собрались представители местной власти, обсуждавшие сложившуюся ситуацию и решавшие, как лучше вывести на чистую воду шутника. Поскольку в те времена соединения телефонных абонентов осуществлялись на телефонных узлах вручную, имелась весьма ненулевая вероятность того, что телефонистка запомнила номер абонента, звонившего в офис шерифа около полуночи. В общем, присутствовавшие на совещании приняли решение устроить допрос девушек-телефонисток, но загадка нашла внезапное и неожиданное для всех решение. Слово взял коронер Дэвид Элмон, который с лучезарной улыбкой признался, что звонок шерифу устроил он с целью… пошутить!

Статья в газете от 12 декабря 1908 г. с рассказом о том, как шериф Шипп сделался жертвой весёлого розыгрыша.

Воистину, за такие шутки в зубах бывают промежутки! Мы можем только догадываться, каким усилием воли Шиппс сдержал порыв набить коронеру рожу, но порыв такой должен был быть очень сильным. Своеволие Дэвида Элмона объяснялось, по-видимому, тем, что этот человек принадлежал к высшему алабамскому сословию, члены его семьи на протяжении по крайней мере трёх поколений занимали видные должности в администрациях различных округов и штата. В начале XX столетия Эдвин Элмон, дядя Дэвида, являлся конгрессменом в парламенте штата, затем он сделался окружным судьёй в округе Лодердейл, расположенном по соседству с округом Морган. Понятно, что наличие богатой и влиятельной родни делало Дэвида неуязвимым, такому, как он, могла сойти с рук любая или почти любая глупая выходка.

Вообще-то, история с «шуткой» коронера Элмона весьма выпукло характеризует нравы и общий уровень развития тогдашних американцев, причём не рядовых граждан, а лиц, облеченных властью. Случай, конечно же, вопиющий по своей идиотичности и бессмысленности.

Прошло чуть более недели и Дэвид Элмон вновь привлёк к себе внимание прессы. 21 декабря он собрал журналистов и рассказал о том, что Губернатор Алабамы Брэкстон Комер (Braxton Bragg Comer) выделил на пополнение премиального фонда, предназначенного для выплаты разоблачителю убийцы, 100 $. Элмон заявил, что считает выделенную сумму совершенно недостаточной и неадекватной тяжести преступления, а посему власти округа Морган не станут принимать эту подачку. Деньги будут возвращены казначейству, а он, Дэвид Элмон, подготовит и направит Губернатору новое письмо, в котором постарается убедить главу региона в необходимости более щедрого финансирования розысков.

Пока руководство округа Морган развлекалось таким вот незатейливым образом, в Вудланд Миллс происходили события в высшей степени интересные и важные.

27 ноября останки членов семьи Эдмондсон, найденные в сгоревших сарае и доме, были преданы земле на территории заброшенной фермы, принадлежавшей отцу пропавшего без вести Тома. В тот же день семья Роберта Клементса покинула дом на ферме Томаса Эдмондсона и перебралась в дом, предоставленный другим местным фермером – Эдгаром Расселом.

Дом, оставленный Клементсами, некоторое время не привлекал к себе никакого внимания, но в середине декабря на ферме, явившейся местом преступления, появились работники, которым надлежало привести территорию в порядок. Они разгребли пепелище, оставшееся на месте дома Эдмондсонов, полностью очистили от мусора уцелевшую часть каменного сарая и взялись приводить в порядок дом, сдававшийся прежде внаём Клементсам. В камине рабочие обнаружили остатки не полностью сгоревшей одежды – клетчатой рубашки, джинсового комбинезона, старого короткого пальто из грубой шерсти, а также мужского нижнего белья. Некоторые уцелевшие куски ткани оказались обильно запачканы кровью. Понятно, что ко времени появления рабочих кровь уже высохла, но также было ясно, что некогда этой крови было очень много. То есть явно источником крови явился не порезанный палец…

Итак, кто-то пытался сжечь окровавленную одежду в камине. Кроме того, следы крови были найдены в самом доме, хотя впоследствии не все участники тех событий припомнили данную деталь – кто-то из них говорил о крови на полу гостиной, а кто-то – нет. Наконец, то, что крупные пятна крови имелись перед домом и на его стенах снаружи, нотариус Хелмс узнал буквально в первые часы после того, как стало известно о пожаре на ферме, о чём в своём месте было сказано.

Работники, занимавшиеся в декабре уборкой на ферме – а их было не менее 4-х, во всяком случае, имена 4-х нам известны в точности – не озаботились сохранением найденных фрагментов окровавленной одежды. Строго говоря, в их обязанности это не входило, нанявшие их сестра и брат Тома Эдмондсона платили им не за обнаружение и сохранение улик, а за наведение порядка. Тем не менее, люди эти обратили внимание на подозрительные находки, хотя до поры до времени предпочли на эту тему не распространяться.

Сложно сказать, какой оборот приняли бы события далее. Следствие имело двух подозреваемых – Генри Калберта и Роберта Клементса – причастность которых в преступлению выглядела равно недоказуемой. Никаких вещественных улик, способных подкрепить подозрения в адрес того или другого, не имелось и шансы обнаружить таковые таяли с каждым днём. Очень бы помог правоохранителям какой-либо неожиданный свидетель, способный указать пальцем на конкретное лицо и под присягой заявить об опознании, но… откуда же такой свидетель мог появиться?

В январе 1909 г. всем жителям Алабамы наверняка казалось, что расследование так и сойдёт на «нет» безо всяких сюрпризов и драматичных поворотов. Но такой поворот всё-таки произошёл, неожиданный свидетель появился и случилось это именно тогда, когда никто никаких чудес уже не ждал.

Свидетелем оказался человек, не упоминавшийся ранее. Это был 13-летний Гилберт Лакер (Gilbert Luker), семья которого проживала на ферме, удаленной от участка Эдмондсонов почти на 1,2 км. Жена Роберта Клементса являлась родной сестрой его отца Руфуса и, соответственно, его тётей, то есть Роберт Клементс и Гилберт являлись свойственниками. Проще говоря, кровного родства между ними не существовало, но они считались родственниками и мальчик называл Роберта Клементса «дядей». Остаётся добавить, что каждый день Гилберт ходил мимо дома Эдмондсонов в школу и хорошо знал Нетти Эдмондсон, с которой был знаком фактически всю свою недолгую жизнь.

В январе 1909 г. Руфус Лакер (Rufus Luker), отец Гилберта, явился в кабинет шерифа Шиппса и рассказал в высшей степени необычную историю. По его словам, 24 ноября 1908 г., то есть накануне того дня, когда по мнению правоохранительных органов были убиты Лила Эдмондсон и её дети, Гилберта остановил Роберт Клементс и посоветовал утром следующего дня – 25 ноября – не ходить в школу своей обычной дорогой. То есть Гилберту надлежало идти окружным путём, либо не ходить в школу вовсе. Просьба звучала странно, никогда прежде дядя не обращался к племяннику с подобными заявлениями. Видя недоумение мальчика, Роберт дал ему 20 центов, полагая, видимо, преодолеть этим широким жестом его колебания. Однако проявленная дядей невиданная щедрость лишь усилила подозрения Гилберта. Он задал несколько вопросов, пытаясь понять, что же происходит, и по уклончивым ответам дяди догадался, что кто-то из членов семьи Эдмондсон убит или будет убит. Тогда Гилберт прямо спросил, всё ли в порядке с Нетти? Девочка, по-видимому, нравилась Гилберту и именно её судьбой он обеспокоился в ту минуту. Роберт вздохнул и с сожалением в голосе ответил, что Нетте помочь уже никто не в силах.

Мальчик взял предложенные ему деньги и сделал всё в точности так, как ему велел «дядя» Роберт. Он не знал, что происходило 25 ноября на ферме Эдмондсонов, но поздним вечером того дня там начался пожар, так что преступная подоплёка обращения Боба Клементса стала более чем очевидна. Не зная, как лучше поступить, Гилберт повинился перед родителями…

Этим, однако, рассказ заявителя не исчерпывался и далее повествование стало только интереснее. Очевидно, не доверяя полностью сыну, Руфус под благовидным предлогом пригласил к себе родную сестру, являвшуюся, напомним, женой Роберта Клементса. Он стал выяснять, что же именно случилось на ферме и женщина после некоторого запирательства призналась, что Роберт был вынужден убить всю семью Эдмондсон и днём 25 ноября занимался уничтожением трупов и подготовкой пожара. Опасаясь, что Гилберт Лакер станет свидетелем того, как он рубит тела, Роберт попытался избавиться от свидетеля, вручив ему накануне 20 центов. Руфус заверил шерифа Шиппа, что при разговоре с сестрой, во время которого та сделала это признание, присутствовала его жена, которая готова полностью подтвердить его рассказ.

Таким образом получалось, что уже в последних числах ноября супруги Лакер узнали о виновности Роберта Клементса в массовом убийстве. Но почему же они ничего не сообщили шерифу, коронеру или окружному прокурору?

Этот вопрос шериф задал своему собеседнику. Ответ оказался обескураживающим как по своему простодушию, так и неприкрытому цинизму. Руфус объяснил Томасу Шиппу, что решил шантажировать Роберта Клементса! Немного нажиться на его тайне, так сказать, по-родственному, келейно… Разумеется, собственную алчность Руфус попытался замаскировать благовидным предлогом, дескать, он не хотел доносить на преступника, поскольку боялся оставить детей Клементса сиротами, а ведь у того детей было аж семеро! Отправят Клементса на виселицу и кто останется с детьми? Родная сестра самого же Руфуса и будет мучиться с таким выводком… подобного жизненного финала врагу не пожелаешь!

Но если Руфус, преисполненный сострадания к родной сестре, решил в ноябре минувшего года не обращаться к правоохранительным органам и целых два месяца держал рот на замке, то почему же он явился к шерифу теперь, в конце января? Руфус, услыхав из уст шерифа столь простой и очевидный вопрос, почему-то смутился, замялся… да и признался. Оказалось, что Роберт Клементс поначалу поддался на шантаж – он пообещал свойственнику выплатить кое-какие деньги, однако так ничего и не заплатил. Когда раздраженный Руфус в очередной раз потребовал от него «толику малую», Роберт неожиданно его осадил, пригрозив, что сделает с ним и его семьёй то же, что сделал с Эдмондсонами.

И то сказать, лучший способ избавиться от шантажиста – убить его! Странно, что Руфус Лакер не думал о столь очевидном решении с самого начала.

В общем, бедолага шантажист по-настоящему испугался. Клементс уже забил топором 5-х человек, кто или что может помешать ему повторить этот успешный опыт?

Если кто-то подумал, что шериф Шипп после беседы с доносчиком подпрыгнул в кресле, схватил свою шляпу и побежал к судье оформлять ордер на арест Роберта Клементса, то поспешим внести ясность – ничего такого шериф делать не стал. Вообще же, нельзя не признать того, что шериф Томас Шипп производит впечатление самого адекватного и разумного человека из всего числа героев этой истории. Его первоначальная версия, вызвавшая недоверие прокурора и коронера, оказалась в конечном счёте верна. Шериф хорошо знал людей, населявших вверенный ему округ, и потому рассказ добровольного помощника Руфуса Лакера, по-видимому, сильно ему не понравился.

История Лакера и в самом деле крепко пованивала. Нет, не так – она по-настоящему смердела! Доносчик ссылался на сына, таким образом это заявление с чужих слов опиралось на рассказ 13-летнего мальчика, то есть свидетеля несовершеннолетнего, безответственного и ненадёжного. Получалось, что слову мальчика шериф должен верить больше, чем слову взрослого мужчины? Двухмесячная задержка с явкой в службу шерифа, как и объяснение этой задержки попыткой неудачного шантажа, выглядели очень скверно! Должностные лица должны, стало быть, поверить шантажисту и на основании его доноса решать судьбу добропорядочного гражданина? В общем, вся эта ситуация выглядела очень нехорошо и промедление шерифа выглядит понятным и вполне разумным.

Но надо же было такому случиться, что буквально на следующий день после разговора Руфуса Лакера с шерифом Томасом Шиппом, а именно – 29 января 1909 года – произошли события, никак с шерифом не связанные, но прямо повлиявшие на весь последующий ход этой истории.

В тот день в единственном магазине, имевшимся на территории Вудланд Миллс, собралась группа мужчин – как местных жителей, так и не очень местных – объединенных единым чувством: все они считали Боба Клементса замешанным в убийстве семьи Эдмондсон. Некоторые из этих людей побывали на ферме 26 и 27 ноября и лично видели дом Клементса с огромными пятнами крови; кто-то занимался уборкой этого дома и видел остатки окровавленной одежды, найденной в камине; другие слышали, как менялись рассказы Клементса о поведении Лили Эдмондсон и как Роберт впутал в эту историю бедолагу Генри Калберта, который напрочь отрицал все заявления Боба в свой адрес. Сколько именно человек собралось тогда в магазине мы не знаем, но зато нам известно, что их было довольно много – не менее десятка – и впоследствии фамилии некоторых из участников сего знаменательного собрания сделались широко известны.

Так что реальность данного события не может быть поставлена под сомнение. Собрание было посвящено животрепещущему вопросу: как следует делить денежный фонд, собранный для выплаты информатору, способному разоблачить убийцу Эдмондсонов? Претендентов, как видим, получалось довольно много, каждый из участников собрания был готов свидетельствовать против Клементса, а денег, напомним, было собрано всего около 350$. Губернатор Комер, кстати, средств на поиск убийцы более не выделял, так что напрасно господин Элмон высокомерно отказался от тех ста долларов, что пришли от правительства штата месяцем ранее и были возвращены обратно, как оскорбительно малые крохи. Сами по себе 350$, может быть, явились бы и неплохой премией, если бы целиком достались одному человеку, но ежели эту сумму «размазывать» по нескольким получателям, то получался сущий вздор.

Обсуждение животрепещущей темы – предстоящего раздела денег – получилось заинтересованным и жарким. Эдвард Лакер, родной брат упомянутого выше Руфуса, заявил, что деньги должны быть целиком отданы Руфусу, поскольку для того решение свидетельствовать против Клементса окажется самым тяжёлым. Эдвард, очевидно, намекал на то, что отцу придётся подтолкнуть сына к очень неприятному испытанию в суде. Кроме того, Руфус являлся свойственником Боба Клементса, хотя данный аргумент мог касаться самых разных людей, в том числе и самого Эдварда, поскольку семья Лакеров была весьма многочисленна.

Предложение «отдать всё Руфусу» очень не понравилось прочим участникам сходки. Эварду Лакеру тут же ответили, что мотив его великодушия всем присутствующим хорошо понятен – он явно рассчитывает на ответную благодарность родного братишки. Самые хитроумные оппоненты не без ехидства заметили, что Руфус Лакер для сохранения непорочности своего имени вообще не должен брать денег, иначе получится, что он за деньги разрушил жизнь любимой сестры. В общем, свара получилась знатная! Участники её ни до чего не договорились, но эта встреча имела любопытное и неожиданное для её участников продолжение.

Нотариус Джон Хелмс, упоминавшийся нами ранее, во время затянувшихся препирательств незаметно вышел вон и… уехал. Направился он прямиком в Декейтор, административный центр округа Морган, к дежурному судье, где под присягой заявил, что располагает сведениями о виновности Роберта Клементса в убийстве семьи Эдмондсон и готов об этом свидетельствовать под присягой. Судья тут же выписал ордер на арест. Да, в начале XX века в США можно было добиваться ареста и таким вот экстравагантным образом – посредством клятвы заявителя судье.

На следующий день, 30 января, Роберт Клементс был взят под стражу тремя помощниками шерифа – Колеманом Дженнингсом (Coleman Jennings), Гасом Мэем-младшим (Gus May. Jr.) и Джоном Холмсом (J. D. Holmes). Опасаясь того, что арестованного отобьют либо родственники и друзья Клементса, коих было немало, либо противники, конвоиры повезли его в Декейтор кружным путём. К тому моменту, когда люди шерифа въехали в пределы городской черты, население города оказалось поголовно осведомлено о происходившем. Хоть интернета тогда ещё не существовало, «сарафанное радио» успешно его заменяло!

Практически все жители Декейтора высыпали на улицы, дабы собственными глазами посмотреть на четырёх всадников. Среди зевак, разумеется, находились и репортёры, которые поспешили оповестить читателей о том, что окружная прокуратура располагает самыми верными и надёжными доказательствами виновности арестованного в убийстве семьи Эдмондсон. Репортёр, видевший Клементса в день его прибытия в окружную тюрьму, в таких выражениях описал этого человека: «Клементс – весьма невысокий мужчина, весящий от 135 до 140 фунтов (около 63 кг. – прим. А. Ракитина). Он довольно строен и когда говорит, смотрит задающему вопрос прямо в глаза без всякой жестикуляции или дрожи в голосе. Его глаза и волосы иссиня-чёрные, при внимательном взгляде на него понимаешь, что он довольно дик и опасен. Но он не похож на человека, который совершил то кровавое деяние, в котором обвиняется. Потому многие жители Вудланд Миллс считают, что в кровавой работе ему помог ещё один человек, покуда не арестованный»7.

А на следующий день газеты разнесли новую сенсационную весть – разоблачающие Роберта Клементса показания дала его супруга!

Сразу внесём ясность, дабы не возвращаться к этому вопросу в дальнейшем: жена Клементса никогда не свидетельствовала против мужа и газетные сообщения от 31 января ошибочны от первого слова до последнего. Интересно то, что эту газетную «утку» повторили в своей книге «Человек из поезда» Билл Джеймс и Рашель МакКарти-Джеймс, что свидетельствует как минимум о неполноте информации, которой оперировали авторы. В угоду своей версии Билл Джеймс и его дочь ставят под сомнение правдивость показаний жены Клементса, что вдвойне смешно: как можно опровергать непрочитанное и в принципе несуществующее? Хотя книга «Человек из поезда» на первый взгляд представляется чтивом довольно занимательным, всё же нельзя не признать, что она является ярким примером того, как неумение авторов работать с исходным материалом – т.е. проверять, фильтровать, анализировать и систематизировать известные данные – способно загубить даже самую интригующую историю.

В общем, жена Клементса ничего опасного для мужа никогда не говорила – это вместо неё сделал сам Роберт. В день ареста он, по-видимому, перепуганный произошедшим, поспешил заявить, будто у него имеется непробиваемое alibi, которое гарантированно исключает его из числа подозреваемых. По его словам, 24 ноября, то есть накануне пожара, он уехал из Вудланд Миллс и отсутствовал более суток. Вернулся в свой дом он якобы уже под вечер 25 ноября и ввиду крайней усталости сразу же лёг спать. Произошло это якобы в 6 часов вечера. Он спокойно спал приблизительно до 23 часов, пока его не разбудили всполохи огня горевшего дома Эдмондсона.

Рассказ этот звучал, мягко говоря, странно и совершенно не соответствовал тому, что Роберт утверждал в первые дни после трагедии. Это ведь он рассказывал коронеру и членам его жюри историю покупки Генри Калбертом кабачка у Лили Эдмондсон! И именно он делился откровениями о том, как искренне переживавший измены жены Том Эдмондсон в последний вечер своей жизни пригласил его, Роберта Клементса, вместе покормить скот и поговорить по душам!

Сейчас сложно сказать почему Клементс изменил ранее данные показания. Наверное, с перепугу решил, что ему важнее настаивать на собственном alibi. Как бы там ни было, изменением первоначального рассказа он себе ничуть не помог!

И читатель сейчас поймёт почему…

Гилберт Лакер, 13-летний сын Руфуса, несколько раз допрашивался как шерифом, так и окружным прокурором. Не ограничиваясь допросом в кабинете, должностные лица вывозили мальчика на местность и задавали разнообразные уточняющие вопросы. По настоянию защиты Клементса, аналогичный следственный эксперимент был проведен и с участием адвокатов. Гилберт никогда не путался в показаниях и не противоречил себе, при этом он говорил свободно и речь его не казалась заученной. Рассказ мальчика дышал неподдельной правдой и Гилберт в роли обличителя Роберта Клементса был очень убедителен.

По словам мальчика, необходимость расправы над членами семьи Эдмондсон «дядя Роберт» объяснил самообороной. Якобы, он был вынужден защищаться ввиду того, что Эдмондсоны погнались за ним, вооружившись палками и металлическими гребнями, используемыми при бороновании. Причину конфликта Гилберт объяснить не мог, поскольку «дядя Роберт» ничего на этот счёт ему не сказал. Гилберт уточнил, что Клементс заблаговременно сообщил ему о предстоящем пожаре, собственно, подготовкой этого пожара и объяснялось желание Роберта исключить появление Гилберта возле фермы Эдмондсонов в первой половине дня 25 ноября. Именно для того, чтобы Гилберт в тот день пошёл в школу и вернулся из школы другой дорогой, «дядя Роберт» и дал ему 20 центов.

После появления свидетельства Гилберта Лакера, следствие выстроило следующую картину преступления, что нашло отражение в обвинительном заключении, с которым окружная прокуратура вышла в суд. Между Лили Эдмондсон и Робертом Клементсом некоторое время существовали интимные отношения, о чём знал или догадывался Том Эдмондсон. Вероятно муж ревновал жену и рассказ Роберта Клементса о сценах ревности не лишён правдивости, с той, разумеется, поправкой, что Клементс назвал любовником Лили вместо себя Генри Калберта. Как бы там ни было, 24 ноября 1908 г. произошло нечто, что спровоцировало острый конфликт между Робертом Клементсом и Томом Эдмондсоном. Возможно, последний застал жену в объятиях арендатора… возможно, случилось нечто иное однозначно компрометирующее… но конфликт закончился насилием и Томас был убит Робертом, либо тяжело ранен. Схватка произошла перед домом Клементса и следы крови на его фасаде и каминной трубе, которые в последующие дни видели многие свидетели, были оставлены тяжело раненым Томом Эдмондсоном. Можно только гадать, как щуплый Роберт одолел здоровяка Тома, ведь Роберт даже не был ранен, но как-то Клементсу удалось взять верх.

Понимая, что случившееся чревато для него безусловным осуждением в суде, Клементс принял решение уничтожить всю семью. Реализация этого замысла облегчалась тем, что Том Эдмондсон был убит на значительном удалении от собственного дома, и случившееся с ним не видели члены его семьи. Благодаря этому Роберт получил возможность расправиться с ними поодиночке. Первой его жертвой стала любовница, превратившаяся в опасного свидетеля. Лили Эдмондсон, по мнению шерифа Шиппа, была убита в каменном сарае, впоследствии сожженном.

Далее Роберту Клеменсту пришлось избавляться от остальных членов семьи.

Мать Тома Эдмондсона была убита возле жилого дома, возможно, Клементс под каким-то благовидным предлогом выманил пожилую женщину на улицу. Расправа произошла в тёмное время суток и поэтому Клементс не заметил серебряных часов и кошелька, выпавших из одежды женщины. 13-летняя дочь, видимо, догадалась о том, что происходит что-то подозрительное и опасное, она спряталась и впоследствии попыталась скрыться бегством. Роберт Клементс погнался за нею и настиг в зарослях осоки у дороги; Нетта, судя по всему, рассчитывала выбежать на дорогу и привлечь внимание проезжающих. Убийство младшего из детей, мальчика в возрасте 2 года, очевидно, не доставило Клементсу особых проблем.

В общем, вечером 24 ноября преступник оказался в весьма непростой ситуации – в разных частях фермы Эдмондсонов находились 5 трупов, от которых необходимо было как-то избавиться. По здравому размышлению преступник решил заняться этим на следующий день. Для того, чтобы обеспечить себе достаточно времени для надлежащей «зачистки», Клементс перехватил Гилберта Лакера и, дав мальчику 20 центов, убедил того не ходить утром 25 ноября мимо фермы Эдмондсонов.

Весь следующий день Роберт Клементс посвятил уничтожению следов и приданию месту преступления того вида, который должен был убедить правоохранительные органы в том, что виновником содеянного является Томас Эдмондсон. С этой целью убийца не только расчленил тела Тома и его матери, но и удалил их с фермы. Возможно, он закопал их в лесу, либо разбросал фрагменты на большой площади, либо утопил в одном из многочисленных водоёмов – в общем, он полностью избавился от трупов, гарантировав себя от риска их случайного обнаружения на ферме. Тела Тома и матери были разрублены на большое количество фрагментов – на это указывали многочисленные осколки костей, зубы и кусочки плоти, собранные нотариусом Хелмсом возле сожжённого сарая.

Затем Роберт Клементс взялся за уничтожение тела Нетти Эдмондсон, но затем почему-то переменил намерение. Отрубив несколько крупных фрагментов – части головы, руки и ноги – он отнёс тело в сарай, где уложил его в помещении для просушки семян. Туда же убийца положил труп маленького мальчика, который вообще не стал расчленять. Очевидно, Клементс пребывал в уверенности, что мешочки с семенами хлопка будут гореть очень хорошо и огонь уничтожит тела детей без остатка.

Тело Лили Эдмондсон преступник, напротив, перенёс из сарая в жилой дом.

Все эти действия потребовали от преступника большого напряжения сил и значительной траты времени. Лишь к вечеру 25 ноября он закончил свои приготовления к поджогу, но решил повременить с разведением огня, рассчитывая, что поджигать строения лучше глубокой ночью. Возможно, преступнику потребовалось некоторое время на восстановление сил и он действительно лёг спать в 6 часов вечера, чтобы отдохнуть и через 5 часов перейти к реализации заключительного этапа своего плана.

Около 23 часов Клементс поджёг дом и каменный сарай Эдмондсонов. Для него явно оказалось неприятным сюрпризом то, что огонь заметили почти сразу же. С интервалом в несколько минут пожарные колокола зазвонили с разных сторон и Клементс понял, что пламя, ещё не разгоревшееся толком, может быть потушено сбежавшимися соседями. Этого преступник допустить не мог, ведь в случае спасения построек от огня вся задуманная им инсталляция рушилась!

Чтобы не допустить тушения огня соседями Роберт Клементс решил отвлечь прибежавших первыми на пожар фермеров. Джону Гриеру и Джону Данну он сказал, что семью Эдмондсон следует искать в лесу, поскольку именно там они прячутся от огня. А когда другой фермер, Уилльям Стрингер, захотел осмотреть заросли осоки у дороги, Клементс остановил его и раздраженно закричал, что следует заняться делом и искать в лесу, а не тратить время на прогулки у дороги. Поскольку Стрингер колебался, Клементс многозначительно заявил, что кусты эти осмотрены уже дважды, что истине не соответствовало. Лишь спустя много часов Уилльям понял, что Клементс его обманул, хотя последний всегда отрицал этот факт и настаивал на том, что вообще не разговаривал со Стрингером об осмотре зарослей осоки. Немаловажно и то, что Клементс, раздававший команды направо и налево, занимался совсем не тем, чего требовал от других – он спасал собственный скот и вынес из горевшего сарая кое-какие припасы. И при этом он умудрился не заметить в сарае детских трупов…

Айзек Тёрни, прибежавший на пожар спустя примерно четверть часа после появления пламени, был первым, кто поставил под сомнение правильность команд Роберта Клементса. Но к тому времени пламя распространилось уже довольно сильно и дым полностью заполнил дом. Желающих входить внутрь и с риском для жизни осматривать комнаты не нашлось…

Можно было считать, что замысел убийцы в целом удался, но карты ему спутало появление утром следующего дня нотариуса Хелмса. Тот, будучи человеком дотошным и юридически грамотным, обратил внимание на большие пятна крови как перед домом, так и на самом доме Клементса. Последний, по-видимому, либо не успел их как следует скрыть, либо попросту упустил из вида необходимость это сделать. Вполне возможно, что он даже не подумал о том, что кто-то станет осматривать постройки на таком удалении от места распространения огня. Расспросы Хелмса о происхождении крови застали Клементса врасплох – именно по этой причине он весьма неудачно объяснил их появление ранением свиньи. Это была отговорка, не очень убедительная в устах сельского жителя, на что в своём месте было обращено внимание читателей.

По версии шерифа дальнейшие события лишь усилили беспокойство Клементса. Первое заседание коронерского жюри приняло решение, как нельзя лучше соответствовавшее плану убийцы, а именно – жюри констатировало факт убийства Лили Эдмондсон и детей и объявило главным подозреваемым её исчезнувшего мужа Тома. Однако далее события приняли нежелательный для преступника поворот. Он узнал, что шериф считает Тома и его мать также убитыми и настаивает на повтором заседании жюри.

Опасаясь пересмотра первоначального вердикта, Роберт Клементс радикально изменил свои показания. Теперь он заговорил о том, что Лили Эдмондсон была неверна мужу и тот её ревновал. В рассказе Клементса появились детали, связанные с супружескими скандалами и даже рукоприкладством Тома. Клементс не только сообщил членам жюри имя и фамилию предполагаемого любовника убитой женщины, но даже уточнил, будто тот появлялся на ферме за несколько часов до пожара. И более того, Том якобы так был расстроен появлением этого человека, что с горя позвал Клементса переговорить с глазу на глаз, дабы излить душу. За несколько часов до своей смерти Томас Эдмондсон якобы кормил вместе с Робертом домашний скот и делился душевными скорбями.

Шериф не нашёл подтверждений того, что Калберт в действительности являлся любовником убитой женщины и исходил из предположения, согласно которому Клементс умышленно оболгал мужчину, дабы отвести от себя подозрения. И версия шерифа Шиппа отлично объясняла внутреннюю логику как поведения Клементса, так и всей цепочки событий, связанных с убийством семьи Эдмондсон.

Легко заметить, что рассказ Роберта о наличии у него alibi на самом деле совершенно не противоречил версии шерифа. Если Роберт чему-то и противоречил, так прежде всего, собственным показаниям, данным коронерскому жюри! Как он мог знать о приезде Генри Калберта с целью покупки кабачка, если его в тот день не было в Вудланд Миллс?! Как Клементс мог кормить скот вместе с Томом Эдмондсоном, если вернувшись под вечер домой, сразу же лёг спать?! Версия шерифа отодвигала время совершения убийства семьи Эдмондсон на середину дня или вечернее время 24 ноября – а в то время Клементс, согласно его же собственным видоизмененным показаниям, ещё не успел уехать.

Таким образом, рассказ арестованного о существовании alibi на самом деле это alibi ему не обеспечивал! Воистину, иногда лучше жевать, чем говорить…

На первом допросе Роберт Клементс заявил, что не имеет средств для найма адвоката. Защитник ему был назначен штатом, им стал некий Оливер Кайл (O. Kyle). Однако вскоре чудесным образом деньги у нищего семейства нашлись и семья наняла сначала адвоката Кэллахана (Callahan), а чуть позже – Джона Сэмпла (John Sample). Таким образом, уже через три недели у Клементса имелось аж три защитника! Вообще же, у него как будто обнаружился тайный источник финансирования и в феврале 1909 г. обвиняемый появился в окружном суде, имея очень даже респектабельную внешность – с модной стрижкой, в новом костюме, в дорогой рубашке из тонкого сукна.

Что последовало далее?

Адвокаты Клементса, изучив доступные им документы, поняли узловые моменты версии шерифа и предприняли энергичные шаги по защите клиента. Прежде всего, они дезавуировали непродуманное заявление Роберта Клементса о его поездке 25 ноября, заявив, что подзащитный, по-видимому, перепутал даты. Всё-таки, с той поры минуло более 2-х месяцев и неудивительно, что события разных дней смешались в голове арестованного! В момент ареста он волновался, погорячился, поспешил сделать необдуманные заявления… Адвокаты вернулись на исходные позиции и принялись деятельно защищать ту точку зрения, что Клементс не лгал коронерскому жюри, рассказывая о конфликте супругов Эдмондсон. Соответственно, Клементс действительно видел, как Генри Калберт приезжал на ферму в послеобеденное время 25 ноября.

Поскольку обвиняемому надо было чем-то «заполнить» предшествующий день, когда по версии обвинения в действительности произошло убийство, адвокаты предприняли попытку радикально «развести» Роберта Клементса с Томасом Эдмондсоном по времени и месту. Именно с этой целью и появился ранее не звучавший рассказ о том, как Роберт целый день 24 ноября рубил в лесу большое дерево, заготавливая дрова на зиму. Дерево было большим – в два обхвата, рубить топором в одиночку устанешь! И что самое главное – даже самый искусный лесоруб потратил бы на это целый день. Дерево необычной толщины люди шерифа по подсказке адвокатов отыскали и оно действительно оказалось срублено, из земли торчал огромный пень, а рядом лежали отдельные ветви и фрагменты ствола, а вокруг во множестве были рассыпаны щепки. Так что рассказ про заготовку дров выглядел, в общем-то, правдоподобно.

Для чего адвокаты занялись этим второстепенным на первый взгляд вопросом, догадаться несложно – они понимали, что если обвинение каким-то образом докажет факт убийства именно 24 числа, то Клементс всё равно окажется под ударом. Разумеется, рубка дерева в лесу не обеспечивала обвиняемому alibi, но по крайней мере логично и достоверно объясняло его времяпрепровождение вдали как от жертв, так и места преступления.

Адвокаты добились того, чтобы им разрешили не только лично пообщаться с 13-летним Гилбертом Лакером, главным свидетелем обвинения, но и съездили с мальчиком на ферму Эдмондсонов. Фактически адвокаты устроили свидетелю многочасовой перекрёстный допрос и следственный эксперимент с выводкой на местности – и то, и другое преследовало цель сбить мальчика с толку, обнаружить в его рассказе нестыковки и понять, как лучше опровергнуть сказанное им. Удивительно то, что сторона обвинения разрешила устраивать подобные фокусы, но факт остаётся фактом – такая поездка, растянувшаяся на целый день, состоялась и результат её оказался обескураживающим для защиты Клементса. Адвокаты поняли, что Гилберт Лакер в своих показаниях очень убедителен, последователен и непротиворечив. Сбить мальчика с толку опытным юристам не удалось и это неприятное открытие побудило адвокатов задуматься над тем, как нейтрализовать показания юного свидетеля.

И они придумали! В своём месте мы скажем об этой адвокатской задумке и том, как она сработала.

Наконец, нельзя не сказать и о том, что адвокаты заказали независимую судебно-медицинскую экспертизу. Цель её была довольно очевидна – врачам следовало посеять сомнение в том, что Эдмондсонов действительно убивали 24 ноября, т.е. более чем за сутки до пожара. Если бы присяжные усомнились в том, что версия обвинения точна в деталях, то её можно было отбрасывать целиком – логика юристов в этом вопросе легко понятна и вряд ли здесь требуется что-то пояснять. Об этой экспертизе мы в своём месте ещё будем говорить.

Чем занималось обвинение во время подготовки судебного процесса? Перво-наперво, были предприняты активные поиски свидетелей, видевших кого-либо из семьи Эдмондсон 25 ноября. Выяснилось интересное – никто в Вудланд Миллс не сталкивался в тот день с ними, а Нетти Эдмондсон в тот день – а это была среда – школе не появлялась.

Разумеется, обвинение постаралось восстановить перемещения Генри Калберта в те часы, когда он согласно показаниям Клементса, должен был покупать кабачок у Эдмонсонов. В этом месте необходимо пояснить, что сам Калберт в зале суда не появился, причём, не вполне понятно по какой причине. Мы знаем, что он был допрошен в самом начале расследования – ещё 29 ноября – но далее он из этой истории исчезает. Причём, никто его искать не пытался и никакой интриги из-за отсутствия этого важного свидетеля не делал. По-видимому, всем местным жителям было известно, что с ним приключилось, и это было нечто понятное и очевидное, может быть, он умер или тяжело заболел, а может быть, уехал из штата (при этом важно подчеркнуть, что уехал вполне легально, получив разрешение окружного прокурора, т.е. не бежал от следствия). Нам известно, что Генри Калберт сразу после убийства Эдмондсонов отрицал своё появление на ферме 25 ноября, т.е. прямо противоречил Роберту Клементсу, но этим известная нам информация о нём исчерпывается.

Были найдены свидетели видевшие мужчину за много километров от Вудланд Миллс, причём, свидетели эти оказались не связаны между собой. Их хорошо согласованные показания позволяли сделать вывод о несоответствии истине россказней Клементса и укрепляли обвинение в уверенности, что версия шерифа Шиппа не только в справедлива в целом, но и точна в деталях.

В окончательной редакции обвинительного заключения, с которым окружной прокурор вышел на процесс, Роберт Клементс обвинялся в убийстве Нетти Эдмондсон и возможной причастности к убийствам других членов семьи. То есть убийство дочери оказалось формально отделено от убийств её родных. Эта формальность была связана с тем, что из показаний Гилбера Лакера следовало, будто Клементс признался ему лишь в убийстве Нетти, а о других Эдмонсонах уклончиво говорил, что они мертвы. Опасаясь, что защита обвиняемого прибегнет к юридической казуистике и потребует его оправдания на том основании, что факт смерти Тома Эдмондсона и его матери вообще не доказан, прокуратура сознательно сузила рамки процесса, сосредоточившись на умерщвлении лишь одного из 5 членов семьи.

Процесс открылся к Декейторе, административном центре округа Морган, 24 февраля 1909 г. Нельзя не отметить того, что американское правосудие в данном случае продемонстрировало похвальную оперативность и не стало затягивать с началом суда. Роберт Клементс находился под стражей менее месяца и когда он первый раз появился перед журналистами, то все отметили его бодрый вид и уверенность в себе. На суде присутствовали отец обвиняемого, разменявший уже седьмой десяток лет, и жена с младшим из детей. Присутствие жены ясно свидетельствовало о полном согласии супругов и подтверждало ошибочность сообщений о её показаниях, якобы изобличающих мужа. Некоторые репортёры пытались поговорить с женой Клементса, из газетных репортажей нам известно, что женщина выражала полную уверенность в его невиновности и скором оправдании.

Зал окружного суда был полон, по свидетельствам местных жителей такого наплыва желающих присутствовать на судебном процессе Декейтор прежде не видывал. Самый большой зал заседаний был набит так, что пройти в нём было невозможно – люди стояли в проходах и сидели на подоконниках окон. Всем было ясно, что предстоит нечто сенсационное и потому кого-то может удивить, что ведение столь необычного процесса оказалось поручено… самому молодому и неопытному судье Томасу Верту (Thomas W. Wert). Но смысл подобного назначения в действительности кажется довольно очевидным – сенсационный суд мог как помочь карьере судьи, так и разрушить её, а потому опытные судьи решили дистанцироваться от процесса с непредсказуемым исходом и последствиями. Потому в кресле председательствующего судьи оказался самый молодой и уязвимый член судейской коллегии, тот, кто не мог отказаться от сомнительной чести сесть на пороховую бочку с подожженным фитилём.

Отбор присяжных удалось провести довольно быстро. У Клементсов было много родни и знакомых, этот род хорошо знали в округе Морган и в целом общественное мнение не было настроено враждебно к обвиняемому. Это облегчило рассмотрение кандидатур и в состав жюри вошли мужчины хорошо известные и в целом отнюдь не предвзятые. Судья Томас Верт произнёс краткое наставление, обращенное к членам избранного жюри и началось рассмотрение дела по существу.

После зачитывания обвинительного заключения начался вызов и допрос свидетелей обвинения. Первым занял свидетельское место Руфус Лакер, отец Гилберта. Его показания должны были подготовить присутствующих к появлению в зале суда его сына, главного свидетеля прокуратуры. Руфус рассказал, как взволнованный сын передал ему и матери слова Боба Клементса об убийстве Эдмондсонов и показал монету в 20 центов. Руфус заявил, что поначалу усомнился в словах сына и вечером, когда в их доме появилась сестра, жена Боба, завёл с нею разговор на эту тему. Руфус поклялся, что родная сестра подтвердила слова Гилберта и свидетелем этого разговора явилась жена Руфуса. Согласно показаниям свидетеля, помимо него и жены в курсе этой истории оказалась их дочь, сестра Гилберта, присутствовавшая при разговоре взрослых, сам же мальчик на эту тему ни с кем кроме родителей никогда не общался.

Всё выглядело весомо и убедительно до той поры, пока за дело не взялась защита Клементса. Перекрёстный допрос оказался очень острым, адвокаты прямо стали спрашивать о деньгах из премиального фонда, которые Руфус рассчитывал получить после осуждения Клементса. Видно было, что адвокаты знают о чём говорят и подобные разговоры действительно вели как сам Руфус, так и его сын Гилберт. Вопросы, заданные свидетелю выглядели примерно так: «вы говорили, что скоро получите 325$ за разоблачение Боба Клементса?», «вы говорили, что вам нужен новый костюм и вы его купите его после суда?», «вы говорили, что вам нужны деньги и вы знаете, как быстро заработать в суде?» Руфус Лакер всё отрицал, но болтовня про деньги явно имела место быть, хотя бы потому, что вопрос дележа премиального фонда обсуждался в конце января 1909 г. на встрече в магазине, о чём мы в своём месте упомянули.

В общем, адвокатам удалось смазать выступление свидетеля и в значительной степени его обесценить. Со стороны Руфуса было бы разумно заявить во время перекрёстного допроса, что он отказывается от обещанной выплаты и тем доказывает чистоту своих намерений, но… додуматься до этого в ту минуту он не смог. А может быть, ему было жаль отказываться от денег, которые в действительности он рассчитывал получить. Пройдет двое суток, прежде чем крепко пораскинув мозгами, Руфус Лакер обратится к судье с просьбой сделать важное заявление и такую возможность Томас Верт ему предоставит. Руфус тогда скажет, что подозрения в корыстном мотиве своих поступков считает оскорбительными и, дабы доказать собственную порядочность и отсутствие материальной заинтересованности в осуждении Клементса, заявляет об отказе от получения денег из премиального фонда, учрежденного администрацией округа Морган.

Но это произойдёт позже, а 24 февраля Руф Лакер покинул свидетельское место явно обескураженный и потрясенный тем, как нескладно прошло его выступление в суде.

Место отца после небольшого перерыва занял сын, Гилберт Лакер. То, что происходило далее на протяжении почти 3-х часов, поразило всех, присутствовавших тогда в заде окружного суда. Мальчик буквально раздавил обвиняемого. В простых безыскусных выражениях он рассказал о преступлении и его обыденная речь звучала убийственно убедительно. «Дядя Боб Клементс сказал мне, что он убил всех Эдмондсонов и поместил тела в дом, а той ночью подожжёт дом и сожжёт их, и он дал мне 20 центов, чтобы я не болтал. (…) Дядя Боб сказал мне, что вся семья Эдмондсона преследовала его, и ему пришлось убить их, иначе они убили бы его, и тогда его дети увидели бы его смерть. Он сказал, что у Эдмондсона был нож, а остальная члены семьи преследовали его с палками и зубьями для бороны. (…) Я спросил дядю Боба, где была Нетти, и он сказал, что она лежала в холле мёртвой. Он сказал, что она очень боялась и что она пыталась сбежать от него в ночную темноту. Я рассказал маме, отцу и сестре то, что сказал мне дядя Боб»8.

Фрагмент показаний Гилберта Лакера, данных в ходе судебного заседания 24 февраля 1909 г.

Мальчика лично допросил судья, затем ему устроили в высшей степени пристрастный допрос адвокаты обвиняемого и длилось это бесконечно долго. Адвокаты явно намеревались измотать мальчика, с которым они общались прежде и, очевидно, составили о нём определенное мнение. Одни и те же вопросы они задавали ему по 5—6 раз, переставляя слова в надежде запутать мальчика и добиться желательного для себя ответа или оговорки.

Гилберт не дал сбить себя с толку и спокойно и ровно говорил обо всём, чем интересовались его vis-a-vis. Особый драматизм происходившему придавало то, что простой деревенский мальчуган оказался вынужден в одиночку противостоять трём образованным и поднаторевшим в юридических тонкостях сутягам. Никогда прежде мальчик не оказывался в центре внимания сотен людей, словно артист на сцене театра, с той лишь разницей, что в отличие от артиста, он не имел заранее выученного текста и не знал, каким окажется сценарий. В каком-то смысле перекрёстный допрос Гилберта явился импровизацией как для допрашивавших его адвокатов, так и для самого мальчика. То, что Лакер-младший сумел достойно выдержать это испытание, ни разу не сбившись и не переиначив своих показаний, произвело на присутствовавших в зале огромное впечатление. Гилберт был очень убедителен и ему поверили все, кто слышал его тогда. Если отец его до некоторой степени «смазал» линию обвинения, то Гилберт полностью устранил то негативное впечатление, что могло остаться у присяжных заседателей. Юный свидетель оказался лучшим из всех возможных!

После Гилберта обвинение вызвало врача Теодора Рассела, исполнявшего, как мы помним, функцию судебно-медицинского эксперта. Рассел рассказал о повреждениях тел, найденных на пепелище и продемонстрировал суду и присяжным огромное блюдо, сплошь заполненное фрагментами костей и зубами. По словам Рассела это были те останки, что нотариус Хелмс собрал около каменного сарая. Чтобы избежать гниения, доктор удалил с костей плоть, где таковая имелась, в результате чего остались небольшие фрагменты разрубленных костей.

Эта демонстрация наглядно и очень убедительно подкрепила высказанную в обвинительном заключении версию о расчленении тел Томаса Эдмондсона и его матери – они были разрублены на большое количество небольших фрагментов и увезены с фермы. По-видимому, убийца пытался расчленить также тела Лили и Нетти, но ему либо что-то помешало, либо отвлекло, либо он почему-то переменил план и отказался от этого намерения. Доктор Рассел, разумеется, не мог определить принадлежность костей, найденных у сарая, но большое количество собранных зубов однозначно свидетельствовало о том, что эти останки происходят более чем от одного человека.

В 21:20 судебное заседание было закрыто. На следующий день утреннее заседание началось в 08:45.

Обвинение продолжило вызов свидетелей. Некоторые из них дали очень интересные и важные показания. В частности, следует упомянуть о Джоэле Белле (J. W. Bell), близком друге семьи, который приходил к Эдмондсонам во второй половине дня 24 ноября. По мнению прокурора, Белл являлся одним из последних, видевших членов семьи живыми и здоровыми. По словам свидетеля, Томас Эдмондсон хотел забрать у него борону и они договорились, что он сделает это на следующий день, т.е. 25 ноября. Однако Том так и не приехал за бороной. Также свидетель сообщил, что впоследствии вместе с друзьями он пытался определить, кто и когда видел Томаса Эдмондсона в последний раз и оказалось, что никто не видел Тома 25 числа. И членов его семьи тоже!

Два других свидетеля – Джон Линокс (John Lenox) и Торн Джонсон (Torn Johnson) – рассказали суду и присяжным о следах крови возле дома Роберта Клементса, которые они видели утром 26 ноября, а также крови внутри дома. Ещё один свидетель – Джон Данн (John Dunn) – помимо крови перед домом обвиняемого сообщил о кровавом отпечатке пальца, оставленном на входной двери, хотя Ленокс и Джонсон этой детали не помнили. Позже все эти свидетеля принимали участие в уборке дома, которую оплатили родственники Томаса Эдмондсона и тогда же они видели фрагменты окровавленной одежды, найденные в камине в толще золы и углей.

Обвинение предъявляло им обгорелый кусок комбинезона с бурыми пятнами, предположительно, являвшийся частью той одежды, что была сожжена в доме Клементса, но свидетели улику не опознали и затруднились сказать, видели ли они именно этот кусок ткани в доме обвиняемого или какой-то другой.

Тем не менее, все эти свидетельства выглядели хорошо согласованными и даже в мелочах не противоречили друг другу. А Торн Джонсон к тому же, очень веско бросил тень подозрения на Роберта Клементса, рассказав о его странной осведомленности, проявленной в первые часы после трагедии. Напомним, что во время дачи показаний первому коронерскому жюри Клементс заявил о том, что Нетти Эдмондсон была зарезана, и Джонсону уже тогда показалась странной подобная точность умозаключений. Труп девочки был сильно загрязнён сажей и копотью, на него налипла трава, верхняя часть головы была отрублена и ножевя рана на шее в глаза совершенно не бросалась. Откуда Клементс мог знать, что девочка погибла от ножевых ранений, а не от ударов топором?

Определенным диссонансом прозвучал рассказ Айзека Тёрни, того самого человека, который видел момент поджога дома и сарая на территории фермы Эдмондсонов. Напомним, что появлению пламени предшествовали пронзительные мужской и женский крики – именно из-за них Тёрни насторожился, принялся смотреть в сторону соседнего участка и потому не пропустил момент появления пламени. Тёрни утверждал, что возгорание относится к 23 часам 25 ноября, что очевидно противоречило обвинительному заключению, датировавшему убийство семьи сутками ранее. Тем не менее, данное противоречие не следовало считать непримиримым и разрушающим версию обвинения, ведь кричать могла жена убийцы, да и сам убийца мог крикнуть, запугивая женщину. Кроме того, такое объяснение могло быть отнюдь не единственным. В любом случае, согласно версии обвинения на ферме Эдмондсонов вечером 25 ноября кричали отнюдь не жертвы.

Подчеркнём в этом месте, что крики, услышанные Тёрни, прокуратура в суде никак объяснять не пыталась, она попросту проигнорировало эту часть заявления свидетеля и об этом приходится сожалеть. Вообще же, сообщение о криках является любопытной деталью, которую обвинению было бы желательно как-то прояснить.

Защита довольно спокойно проводила перекрёстный допрос свидетелей обвинения и со стороны могло показаться, что никаких сюрпризов уже не будет. Процесс явно катился по тем рельсам, на которые его поставил окружной прокурор.

Но спокойствие оказалось обманчивым. Защита перешла в неожиданное наступление в то время, когда свидетельское место занял нотариус Хелмс. Казалось, этому человеку не следовало ждать каких-то неприятностей – прежде он работал в окружной прокуратуре, имел университетское образование и вообще выгодно отличался от простых фермеров, занимавших свидетельское место ранее. Но видимо на этом защита и решила сыграть! Когда Хелмс закончил давать свои показания и адвокаты Клементса получили возможность задавать вопросы, они набросились на нотариуса как свора гончих.

Они вытащили на свет историю встречи в магазине, во время которой обсуждался вопрос о справедливом разделе денежной премии в случае осуждения Клементса. Хелмсу досталось на орехи, чего уж там скрывать! Нотариус, должно быть, крепко пожалел о том, что отправился на ту встречу! Адвокаты Клементса выставили произошедшее в магазине в таком свете, будто Хелмс рассчитывал получить денежную премию и все его действия, и все заявления были подчинены этой цели. Свидетель был вынужден признать, что выступал против получения денег отцом и сыном Лакерами, а подобное признание, разумеется, наводило на мысль о его намерении забрать все деньги единолично. Не следует забывать, что именно Хелмс был тем заявителем, который в конце января отправился к судье и потребовал арестовать Клементса. Корыстный мотив, разумеется, компрометировал Хелмса как свидетеля и заставлял считать его предвзятым.

Удар защитников оказался не только хорошо рассчитан, но и отлично исполнен. Адвокаты заставили всех, присутствовавших в суде, усомниться в честности как отдельно взятого Хелмса, так обвинения в целом, они словно бы сказали: «посмотрите на этих людей, они хотят получить деньги из премиального фонда, обещанного за поимку преступника, они ради этих денег оклевещут любого!» Журналисты, наблюдавшие за ходом судебного процесса, отметили, что когда история о встрече в магазине и обсуждении раздела премии стала известна, сомнение в справедливости обвинения выразили даже те, кто прежде никаких колебаний не испытывал.

Когда очередь дошла до вызова свидетелей защиты, адвокаты взяли реванш. Во-первых, таковых свидетелей оказалось много – более десятка. Правда, среди них находились два родных брата Роберта Клементса и один двоюродный, но даже если не считать их, список получался довольно внушительным. Логика в данном случае работает такая: за плохих людей добропорядочные граждане свидетельствовать не станут, стало быть, коли свидетелей в суд явилось много, то подсудимый – человек хороший. Клементс, по-видимому, и впрямь был мужчиной не без достоинств, во всяком случае к нему относились очень хорошо весьма многие, о чём и было не раз заявлено в суде.

Правда, некоторые свидетели защиты явно перестарались. Несколько человек, не моргнув глазом, заявили, что никакой крови перед домом обвиняемого утром 26 ноября не было, и уж тем более, её не было внутри дома. Подобные утверждения являлись, конечно же, явным враньём, которое в тот же самый день разоблачили другие свидетели защиты, признавшие, что кровь на самом деле была, только появилась она за несколько дней до названной даты и к утру 26 числа уже полностью высохла.

Весьма мудрёно выступил в суде двоюродный брат обвиняемого – Уилльям Клементс (William Clements) – предложивший довольно неожиданную версию событий. Сначала Уилл заверил присутствующих, что знает брата всю жизнь и уверен в его полной невиновности, а затем сообщил, что 26 и 27 ноября появлялся в доме Роберта 3 раза! Никакой крови не было ни снаружи дома, ни внутри, ни на одежде Боба, и никто ничего в камине не сжигал, но… Но через 3 недели кровь перед домом действительно появилась, хотя тогда Уилл не придал этому значения, поскольку знал, что брат уже не живёт на ферме. Слова свидетеля можно было понять так, будто некий злонамеренный человек, желая бросить тень подозрения на Роберта Клементса, явился к опустевшему дому и разлил перед ним много-много крови. Такой игре ума, должно быть, поразился даже сам обвиняемый!

Лонни (Lonnie) Клементс, родной брат обвиняемого, клятвенно заверил, что лично слышал от Руфуса Лакера признание в том, что тот нуждается в деньгах и намерен получить 325$, имеющихся в премиальном фонде. Примерно то же заявил суду и другой брат подсудимого – Александер Клементс (A.J.Clements) – уточнив, что Лакер рассказывал, что купит на полученные деньги костюм себе и сыну.

Хотя предвзятость свидетелей защиты была довольно очевидна и они порой противоречили даже друг другу, в целом свидетели оставили довольно благоприятное впечатление. Было видно, что обитатели Вудланд Миллс – по крайней мере, многие из них – хорошо относились к Роберту Клементсу и жалели его – а для подобного суда это неплохо.

Безусловно сильным ходом защиты явился вызов независимых судебно-медицинских экспертов. Таковых оказалось аж даже двое – в их роли выступили доктора Мэттью Мюррей (M. W. Murray) и Уилльям Динсмор (Will W. Dinsmore). Это были обычные врачи, не имевшие специализированной судебно-медицинской подготовки, но настоящих судебных медиков в алабамской глуши в те годы отыскать было попросту невозможно.

Что оспаривали эксперты защиты? Они старались доказать невозможность убийства членов семьи Эдмондсон во второй половине дня 24 ноября, т.е. ставили под сомнение правдоподобность версии обвинения. Обоснование независимых экспертов выглядело так: вес крови человека составляет тринадцатую часть веса тела, стало быть в теле Нетти Эдмондсон, весившей 65 фунтов (30 кг.), должно было содержаться около 5 фунтов крови (2 литра или 2 кг.)9. Поскольку кровь на воздухе сворачивается очень быстро – процесс этот занимает считанные минуты – и кровотечение у трупа невозможно ввиду прекращения работы сердца, то кровь на месте убийства девочки должна была высохнуть довольно быстро. Точно также быстро высохнуть должна была кровь и на мешочках с семенами хлопка, находившимися в сарае. Новые порции крови из тела Нетти не могли вытекать ввиду остановки сердца, поэтому «свежая» кровь в сарае не могла появиться после переноски туда трупа, таким образом прокуратура ошибается в своей реконструкции картины преступления. Поскольку утром 26 ноября мешочки с семенами хлопка всё ещё оставляли кровавые помарки на руках прикасавшихся к ним людей, стало быть, они были запачканы кровью сравнительно недавно, во всяком случае никак не 40 часами ранее (или около того).

Доктор Мюррей, солидный, всеми уважаемый специалист, рассказал обо всём этом внушительно и обстоятельно. Его коллега Динсмор во всём согласился с этой точкой зрения. Обвинение не смогло провести компетентный перекрёстный допрос врачей, очевидно, ввиду отсутствия надлежащих знаний. Фактически обвинение «слило» этот вопрос, не доказав справедливость своей точки зрения.

И об этом остаётся только пожалеть, поскольку эксперты защиты допустили глубоко ошибочные утверждения и фактически ничего не опровергли. Причина ошибочности их мнений кроется, скорее всего, не в злом умысле и не в предвзятости, а имеет причину более тривиальную – эти специалисты были просто некомпетентны в судебной медицине. Они, быть может, хорошо лечили подагру, триппер и мигрень, но в процессах высыхания крови ничего не смыслили и им лучше было бы на эту тему не рассуждать.

Вопрос темпа высыхания крови и способности кровавых следов оставлять помарки – т.е. пачкать при прикосновении – в силу очевидных причин имеет большое практическое значение и с давних пор интересовал судебных медиков. Ответ на него был в начале XX столетия хорошо известен, но к сожалению, не американским врачам. Примерно в то самое время, когда в Декейторе проходил суд над Бобом Клементсом, в Российской Империи гремело знаменитое «дело Бейлиса»10. Во время судебного процесса над Бейлисом вопрос о способности пролитой крови оставлять помарки обсуждался весьма детально по той же самой причине, по которой его затронули во время суда в Декейторе. Профессор судебной медицины Дмитрий Петрович Косоротов дал на него исчерпывающий ответ, которые должны были бы знать и в Алабаме, но… увы, не знали!

Итак, что следует знать при решении вопроса о возможности кровяных следов оставлять помарки? Во-первых, не следует путать сворачиваемость крови и её высыхание – это совершенно разные процессы и свернувшаяся кровь остаётся влажной очень долго [а американские врач в своих выступлениях в суде постоянно путались в терминах и говорили то о высыхании, то о сворачивании]. Во-вторых, имеет большое значение количество пролитой крови. Понятно, что маленькая капелька может высохнуть очень быстро, а большая лужа будет оставаться влажной много дольше. В-третьих, определяющее значение для процесса высыхания крови имеют параметры окружающей среды, прежде всего температура и влажность. Здесь такая же зависимость, что и с обычной водой. Но имеется ещё один очень важный фактор, не очевидный на первый взгляд, но принципиально важный с точки зрения судебной медицины. Речь идёт о наличии конвекции, вентилируемости того объёма, в котором находится кровь – проще говоря, сквозняка. В условиях хорошего проветривания кровь высыхала намного быстрее нежели в закрытом объёме. Все эти нюансы, довольно очевидные, надо сказать, были уже хорошо известны в начале минувшего века. Обо всём этом профессор Косоротов рассказал в суде и его суждения без всяких оговорок могут быть применены к убийству Нетти Эдмондсон.

Девочка была убита поздней осенью на открытом воздухе в зарослях кустарника. Кусты и трава гасили ветер и препятствовали высыханию крови, этому же препятствовали сравнительно небольшая температура и высокая влажность воздуха, характерные для поздней осени в Алабаме. В теле Нетти после убийства оставалось много крови, даже две глубокие ножевые раны не могли её полностью обескровить. Поэтому после того, как тело девочки Роберт Клементс перенёс из зарослей осоки к сараю и принялся его расчленять, какое-то выделение влажной крови имело место. Частично разрубленное тело преступник затем перенёс в сарай и оставил на мешочках с семенами хлопка. На мешочки попадала влажная кровь, вытекавшая из ран на голове, руке и ноге трупа.

Конечно, это было не то обильное кровотечение, что наблюдается у живого человека, но оно существовало вполне объективно и сворачивание крови этот процесс остановить не могло. Чтобы удостовериться в том, что это явление существует, понаблюдайте за куском парного мяса – как бы хорошо оно не было обескровлено, кровь из него выделяться будет, положите его на белую салфетку и всё быстро поймёте. Причина – подвижность крови под воздействием силы тяжести.

Помещение в сарае было полностью изолировано, поэтому кровь, попадавшая на мешочки с семенами, не высохла даже во время пожара. Огонь горел наверху, распространяясь по стропилам и доскам крыши, но каменные стены не горели. Не горел, кстати, и деревянный поддон, на котором находились мешочки с семенами и были уложены трупы детей.

В том, что кровь оставалась влажной на протяжении более суток, нет ничего исключительного или выходящего за рамки привычного. В моей книге «Уральский Монстр»11 на примере реального уголовного дела приведены документально подтвержденные факты того, что кровь оставалась влажной на интервалах времени гораздо более 1 суток. Это происходило в тех случаях, когда преступник, маскируя тела жертв, накрывал их еловым лапником, тем самым препятствуя естественной циркуляции воздуха.

Таким образом, мы должны признать, что в версии шерифа Шиппа не было ничего откровенно завирального – при соблюдении некоторых условий Нетти Эдмондсон действительно могла быть убита вечером 24 ноября и кровь её могла оставлять помарки даже утром 26 числа. Но эксперты защиты ввели суд в заблуждение и никто не указал на ошибочность высказанных ими суждений.

Так что, выражаясь метафорически, поле брани осталось за адвокатами обвиняемого. Их эксперты выступили очень успешно и жюри явно заколебалось.

Далее адвокаты предприняли в высшей степени неожиданный и рискованный шаг. Они вызвали в качестве свидетеля защиты старшего сына обвиняемого – 9-летнего Корбина Клементса (Corbin Clements). Адвокаты видели, насколько глубоко впечатлил присяжных 13-летний Гилберт Лакер, занимавший свидетельское место накануне, и решили нивелировать его успех, выставив «своего» мальчугана. «Зеркальный» ответ, по-видимому, не был экспромтом и задумывался адвокатами ещё до суда, поскольку трудно поверить в то, что им удалось бы за несколько часов «натаскать» мальчика должным образом. А «натаскать» его они сумели – это стало ясно буквально с первых же предложений, сказанных Корбином в суде.

Малолетний свидетель последовательно опровергал версию обвинения. Он уверял судью и присяжных в том, что 25 ноября – то есть тогда, когда Эдмондсоны по версии обвинения уже были мертвы почти сутки! – он видел всю семью дважды. Обвинение уверяло, что нет ни одного свидетеля, видевшего Эдмондсонов после 24 ноября, но вот на свидетельское место уселся 9-летний мальчуган и принялся утверждать прямо обратное! Неужели сторона обвинения умышленно решила скрыть ценного свидетеля?! Или же свидетель лгал под присягой?!

Судья Верт оказался заинтригован происходившим до такой степени, что решил лично допросить мальчика. Он дотошно расспрашивал о его о событиях 25 ноября и, в частности, поинтересовался видел ли мальчик в тот день Лили Эдмондсон? Юный свидетель энергично кивнул и объяснил, что просил у «тёти» попить и та налила ему стакан содовой. Хорошо, а видел ли мальчик отца и мать вечером того дня, когда произошла трагедия? И снова свидетель исчерпывающе и с подкупающими деталями рассказал, как проснулся ночью от зарева в окне, как его раздетые мать и отец метались по дому, натягивая на ходу одежду, как отец крикнул ему, чтобы он звонил в пожарный колокол, а сам, не застёгивая пуговиц на рубашке, помчался в сторону горевшего дома. Раздетый Корбин выбежал в зябкую ночь и бил в колокол до тех пор, пока не услышал звуки других колоколов, звонивших окрест и оповещавших жителей о пожаре.

Мальчик был очень убедителен! Обвинение допрашивало его более 2-х часов и не добилось ошибок, противоречий или неточностей. Корбин обаял присутствовавших в зале даже больше, чем Гилберт Лакер накануне. Ещё несколько часов назад мало кто в Декейторе сомневался в том, что Боб Клементс зверски убил и расчленил целую семью – и вот всё переворачивалось буквально с ног на голову!

Явление суду Корбина Клементса была триумфальным. Он держался как настоящий герой и после дачи показаний скромно – как подобает герою! – сел рядом с матерью и дедом, сидевших в зале позади обвиняемого.

На это месте можно было бы процесс заканчивать. Если бы защита заявила, что свидетелей более не имеет и можно переходить к прениям, то суд закончился бы много ранее и с результатом весьма предсказуемым. В том смысле, что жюри присяжных, оставшееся под сильным впечатлением от выступления 9-летнего Корбина, скорее всего, не договорилось бы до обвинительного вердикта и судья вынес бы какой-нибудь половинчатый приговор с формулировкой «за недоказанностью вины» или даже вообще очистил бы Клементса от всех подозрений «всухую».

Но не зря же говорится, что лучшее – враг хорошему. Роберт Клементс посчитал, что он тоже должен дать показания! Для чего ему это понадобилось рационально объяснить невозможно. По моему субъективному суждению, если читатель позволит его сейчас высказать, папаша просто позавидовал успеху сына. Судя по всему, Роберт был человеком фатоватым, хвастливым, из числа тех, кто желает быть на каждой свадьбе женихом, а на каждых похоронах – покойником. То, что его малолетний сын выступил и вызвал всеобщее расположение, спровоцировало отцовскую ревность. Роберт явно считал себя очень умным человеком, хотя на самом деле он был малограмотен и весьма недалёк. Глядя со стороны, ему должно быть показалось, что общаться с прокурором и судьёй просто – надо лишь непринужденно сесть в кресле, отвечать на вопросы быстро и демонстрировать уверенность в своих словах.

Закон позволяет обвиняемому не давать показания в суде и Роберт Клементс поначалу этим правом воспользовался. Но закон точно также даёт обвиняемому право в любой удобный момент пренебречь этой возможностью и дать показания. Единственное ограничение – это следует сделать до того момента, как жюри удалится в совещательную комнату. И вот Роберт Клементс вдруг надумал этой возможностью воспользоваться. Никакой особой целесообразности в этом не было, разумное сомнение в точности версии обвинения уже было посеяно и в умах присяжных, и в голове самого судьи Верта. И мы можем не сомневаться, что всё закончилось бы для Боба Клементса более или менее неплохо.

Но… Боб захотел славы и всеобщего внимания. Просидеть на собственном суде и не сказать ни слова – да это же лютая пытка! Сколько психопатов, жаждущих всеобщего внимания и считающих себя умнее всех, попались в эту эмоциональную ловушку…

Обвиняемому, разумеется, предоставили возможность выступить безо всяких ограничений. Роберт Клементс заливался соловьём более 3-х часов. Он не без сарказма пошутил над теми, кто видел кровь на его доме и возле дома. Он поиронизировал над тряпицей, про которую обвинение говорило, что она найдена в его камине. Роберт особо настаивал на том, что не менял своих показаний, данных с интервалом в 2 дня коронерскому жюри. Все обвинения в том, что он будто бы во время выступления перед вторым жюри умышленно оговорил Генри Калберта, подсудимый отверг и предложил свериться с протоколом заседаний. Его смелость, по-видимому, была вызвана тем, что он знал об отсутствии протоколов.

Одна из многих газетных статей, посвященная выступлению в судебном заседании сына обвиняемого.

Вообще же, тот факт, что два выступления Клементса перед жюри сильно различались, под сомнение поставлен быть не может – об этом говорили сами члены жюри, слышавшие Клементса в обоих случаях. Фактически Клементс обвинил уважаемых людей в том, что они оболгали его, но после такого обвинения следовало объяснить зачем же они это делают?

В общем, обвиняемый растекался мыслью по древу, но самое интересное началось тогда, когда он выдохся, по-видимому, посчитал, что дело сделано и показания можно заканчивать. Однако тут стал задавать вопросы обвинитель. Вопросы оказались острыми, по существу, без лишних эмоций. У Клементса спросили, подтверждает ли он свой рассказ о посещении Генри Калбертом фермы Эдмондсонов во второй половине дня 25 ноября? Роберт подтвердил, что сейчас он уверен в точности своих воспоминаний – Калберт действительно приезжал тогда на ферму и уединялся с Лили Эдмондсон. А чем же Клементс занимался накануне? Рубил дерево в лесу… И много нарубил? Много, два воза дров… Что ж, отлично!

Этим перекрёстным допросом заседание суда закончилось. Обвинение попросило перенести прения на следующий день, поскольку ему требуется некоторое время для подготовки к продолжению процесса. В этом месте всем присутствующим стало ясно, что интрига затягивается всё туже, у обвинения имеется в арсенале нечто важное, но что это могло бы быть никто предугадать не брался. И правильно, потому что сложно было предугадать что же именно произойдёт далее.

На следующий день, 27 февраля, судебное заседание открылось в 08:45. Открылось оно довольно неожиданно, судья Верт вдруг решил ещё раз допросить обвиняемого, несмотря на то, что тот закончил давать показания накануне. Допрос был довольно лаконичным, судья лишь прошёлся тезисно по основным утверждениям Клементса, сделанным ранее, и уточнил детали – где происходило то или иное событие? когда? кто был свидетелем? Нетрудно догадаться, что судья неспроста надумал вернуться к допросу – он явно решил зафиксировать обстоятельства с максимальной точностью, дабы не дать обвиняемому возможности утверждать в дальнейшем, будто его неправильно поняли и говорил он совсем иное.

Покончив с этим блиц-допросом буквально за четверть часа, судья предложил обвинению высказаться по существу сделанных обвиняемым заявлений. И вот тут началось самое интересное – обвинение стало вызывать одного за другим свидетелей, опровергавших буквально каждое слово, сказанное ранее Робертом Клементсом.

Занявший свидетельское место Джордж Гайер сообщил, что ему хорошо известно самое толстое дерево в местном лесу, расположенное на удалении около 180 ярдов (~160 метров) от дома, занятого в ноябре минувшего года семьёй Клементс. Дерево это было срублено в первой декаде ноября, приблизительно за 2 недели до убийства Эдмондсонов, причём после этого крупные фрагменты ствола и ветки были распилены и подготовлены к вывозу. Судя по состоянию коры, подсохшей к тому времени, когда остатки этого дерева видел Гайер, дерево было разделено на фрагменты примерно десятью днями ранее. Кто его срубил и распилил свидетель не знал.

В этом месте судья остановил Гайера и обратился непосредственно к Клементсу, спросив, может ли тот пояснить что-либо относительно данного заявление свидетеля? Подобное обращение, разумеется, являлось некоторым нарушением процедуры, поскольку судебное заседание превращалось в аналог очной ставки, но судья Верт, очевидно, посчитал подобное отклонение от нормы допустимым. На Боба Клементса было больно смотреть – он явно оказался застигнут врасплох как словами Гайера, так и обращением к нему судьи. Обвиняемый ответил невпопад, что он знал о срубленном дереве и ходил в лес, чтобы его распилить, потому что нужны были дрова, а зачем рубить, если дерево уже спилено… Судья тут же уточнил, пилил ли Клементс дерево и привёз ли он домой два воза дров? Обвиняемый в этом месте совершенно потерялся, он ведь понятия не имел о том, какие свидетели есть в резерве обвинения и вдруг следующий свидетель опровергнет его, коли он солжёт? Роберт Клементс невнятно пробормотал, что дров он не принёс и напилить их не смог, потому что… дерева вообще не нашёл!12

Это был, конечно же, фурор! Накануне – да что там накануне, прямо этим утром! – обвиняемый живописно повествовал о том, как ходил в лес и рубил самое толстое дерево… огромное дерево… потратил на это целый день… собрал два воза дров… устал и явился домой, измученный работой… а в итоге заявил, что дерева-то он вообще не нашёл! Обвиняемый в убийстве Клементс добровольно согласился свидетельствовать, дал присягу на «Библии», соврал и был пойман на вранье. Саморазоблачительно, да!

Но это было лишь начало тотального посрамления Роберта Клементса. Обвинение вызвало для дачи показаний Колемана Дженнингса (Coleman Jennings), друга Генри Калберта.

Колеман Дженнингс заявил судье, что на протяжении 25 ноября трижды приезжал к Калберту в разное время, в том числе и поздним вечером и тот ничего ему не говорил о поездке к Эдмондсонам. Свидетель был уверен, что такой поездки в тот день быть попросту не могло, в противном случае Генри рассказал бы ему о ней. Кроме того, по словам свидетеля, у Генри не было времени на подобную поездку, поскольку ему следовало срочно отвезти и продать в магазин мясо свежезабитого телёнка. В принципе, можно было поставить под сомнение показания Дженнингса, ведь друг не обязан был рассказывать ему о своём времяпрепровождении во всех деталях, но слова Колемана отлично дополнялись показаниями следующего лица, занявшего свидетельское место.

Нового свидетеля звали Джон Дженнингс (John Jennigs) – это был однофамилец Колемана, проживавший в местечке Волхермоза Спрингс (Valhermosa Springs) приблизительно в 2,5 км. к северу от Вудланд Миллс. Джон рассказал, что во время своей поездки в середине дня 25 ноября встретил Калберта – тот управлял возком, в который были запряжены два быка. Они перекинулись несколькими словами и Калберт сообщил ему, что везёт на продажу парную телятину. Имея скоропортящийся груз, он бы не стал отвлекаться на поездку к Эдмондсонам, ведь кабачок мог и подождть!

Позже, вечером того же дня Калберта увидел следующий свидетель обвинения, некий Баскомб Тёрни (Bascomb Turney). По его словам Генри Калберт двигался прочь от Вудланд Миллс, причём находился уже на приличном расстоянии от населенного пункта. Если Тёрни был точен в своих показаниях, ни могло быть и речи о посещении Калбертом фермерского хозяйства Эдмондсонов до или после этой поездки.

Адвокаты Клементса дотошно допрашивали свидетелей, стремясь отыскать в их словах какое-то несоответствие или противоречие, но у них ничего не получалось. Не имелось никаких оснований говорить о предвзятости всех этих людей – у них не было конфликтов с обвиняемым, они не рассчитывали на денежную премию… При этом их рассказы взрывали тот фундамент, на котором основывалась защита, демонстрируя присутствующим ненадёжность аргументации Клементса. А ведь всего этого можно было избежать, надо было только промолчать давеча обвиняемому, не вылезать со своими разглагольствованиями и не предоставлять обвинению возможность дотошно проверить сделанные под присягой утверждения.

Защита Роберта Клементса рушилась на глаза, но это было ещё не полное крушение. Судьба приготовила ему последний удар и это было нечто такое, чего никто из присутствовавших в зале суда услышать не ожидал. И менее всего подобного удара ожидал сам обвиняемый.

Прокурор для дачи показаний вызвал Эдгара Рассела. Это был тот самый фермер, что любезно пришёл на помощь Роберту Клементсу, когда тот внезапно решил покинуть вместе с семьёй участок Эдмондсонов. Рассел был другом Роберта и свой рассказ он начал с того, что сообщил суду об очень хороших отношениях с обвиняемым на протяжении приблизительно восьми последних лет. В эту минуту, наверное, все присутствующие замерли – совершенно непонятно было о чём сейчас станет рассказывать свидетель, но начало не сулило Клементсу ничего хорошего.

Эдгар сообщил, что в конце января этого года, узнав об аресте Роберта, сильно встревожился. Он подозревал, что судья имел основания для ареста и очень волновался, думая о том, что Роберт может быть каким-то образом повинен в чудовищном убийстве семьи Эдмондсон. Чтобы избавиться от дурных мыслей, он решил поговорить начистоту со старшим из сыновей Роберта Клементса, тем самым Корбином, что накануне давал показания в суде и всех очаровал своей непосредственностью и искренностью. Поскольку разговор предстоял серьёзный и его желательно было провести при свидетелях, Рассел пригласил Эварда Лакера, родного брата Руфуса и дядю Гилберта Лакера.

Примерно через пару дней после ареста Роберта Клементса, Эд Рассел и Эд Лакер вошли в комнату к Корбину и предложили поговорить по душам. Они объяснили мальчику свою обеспокоенность судьбой его арестованного отца и попросили откровенно рассказать о событиях конца ноября минувшего года. Рассел особо подчеркнул, что ни он, ни Лакер не запугивали мальчика и разговаривали с ним очень вежливо, всё, что они услышали от Калберта было сказано безо всякого принуждения.

Что же сказал мальчик? По его словам, однажды в конце ноября он увидел отца, вошедшего в дом в шляпе и рубашке, на его шее была видна кровь. Он сказал Корбину, что ему нужна чистая одежда и мальчик побежал её искать. Весь следующий день отец оставался дома, а когда наступила ночь, он взял заряженный пистолет и сказал, что ему нужно покормить скот. Роберт Клементс вышел из дома и некоторое время отсутствовал, после чего загорелся дом Эдмондсонов и каменный сарай неподалёку от него. Рассел, выслушав сбивчивый рассказ мальчика, прямо спросил его: «Твой отец сделал это и солгал?», на что Корбин ответил «да» и кивнул13.

Защита отказалась от допроса Рассела, что легко объяснимо. Во-первых, адвокаты явно не ожидали подобного поворота и сориентироваться им в мгновенно изменившейся обстановке было очень сложно. Во-вторых, свидетель являлся другом обвиняемого и дискредитировать его было крайне опасно, поскольку негативная информация могла рикошетом ударить и по Роберту Клементсу. Разумнее было промолчать и дать свидетелю спокойно уйти, пока тот не не наговорил чего-то ещё столь же взрывоопасного.

Правда, адвокаты предприняли попытку отыграться на Эдварде Лакере, который также был вызван обвинением для подтверждения точности рассказала Рассела. После того как Лакер передал содержание беседы с мальчиком – в целом его повествование полностью соответствовало показаниям Эда Рассела – адвокаты самым пристрастным образом принялись дезавуировать сказанное. Лакер являлся участником встречи в магазине, о которой немало уже было рассказано выше, а потому неудивительно, что на него посыпались упрёки в предвзятости, алчности, антагонизме к обвиняемому и т. п. Эдварду пришлось попотеть, доказывая, что его показания продиктованы отнюдь не стремлением получить деньги из общественного фонда и, наверное, он был не очень убедителен.

Тем не менее, даже отчасти успешная атака на Лакера, помочь адвокатам не могла. Свидетели, заслушанные в суде в тот день, настолько явно и выразительно разоблачили двуличие Роберта Клементса, что даже самый красноречивый адвокат уже не смог бы искоренить негативное отношение к обвиняемому, сформировавшееся у присутствовавших в зале.

Последовавшие прения сторон уже ни на что не могли повлиять. Всем было ясно, что Роберт Клементс слишком много врал и этого было достаточно для того, чтобы счесть его виновным. В том, что вердикт жюри присяжных окажется обвинительным мало кто сомневался. Прения сторон были закончены в 21:45.

После этого судья на протяжении 35 минут давал наставление присяжным, напомнив им о принятых на себя правах и обязанностях и вкратце остановившись на уликах и свидетельских показаниях, представленных в суде. В 22:20 присяжные удалились в совещательную комнату. На вопрос судьи, не собираются ли они отправиться спать в гостиницу, дабы приступить в обсуждению вердикта со свежими силами поутру, старшина присяжных ответил, что жюри намерено бодрствовать до тех пор, пока не придёт к согласованному решению.

Судья Верт остался в своём кресле дожидаться возвращения жюри. Он разрешил судебным маршалам не закрывать зал и сотни людей принялись ждать появления присяжных вместе с ним. Напряжение присутствовавших постепенно росло. Через 1 час 40 минут, буквально за несколько минут до полуночи, жюри вернулось в зал заседаний и его председатель заявил, что они имеют готовый вердикт.

Вполне ожидаемо присяжные признали Роберта Клементса виновным в убийстве 1-й степени Нетти Эдмондсон и «других членов семьи Эдмондсон, в общей сложности 5 человек». Судья обратился к подсудимому с вопросом, хочет ли тот сказать что-либо до вынесения приговора? Клементс предусмотрительно отказался от слова, понимая, что заявить о раскаянии – значит признать вину, а не признать вину – значит продемонстрировать отсутствие раскаяния. И то, и другое в его положении было одинаково плохо. Честно говоря, лучше бы он подобное здравомыслие продемонстрировал накануне! Но… сослагательного наклонения история не знает.

Судья Верт объявил о закрытии суда и удалился для того, чтобы поработать над приговором. Его оглашение было назначено на 10 часов утра 4 марта.

В тот день и час Томас Верт осудил Роберта Клементса на пожизненное заключение в тюрьме. Десять суток с момента оглашения приговора отводились на подачу апелляции в Верховный суд штата, до истечения этого срока осужденный должен был оставаться в окружной тюрьме в Декейторе. Закончив речь, судья обратился к Клементсу с вопросом, понимает ли тот смысл приговора и имеет ли намерение сделать какое-либо заявление в присутствии общественности? Роберт Клементс как будто бы удивился обращенным к нему словам и лениво пробормотал: «Я невиновен». При этом он не переставал жевать табак и выглядел ленивым и высокомерным. То, что он во время оглашения приговора жевал табак, отметили многие журналисты, согласно понятиям об этикете того времени подобное жевание расценивалось как демонстративное неуважение.

Приговор, вынесенный судьёй Вертом, был логичен и разумен, он полностью соответствуя принятой в уголовных судах США практике. Не признающие вину преступники, в отношении которых обвинение не располагало прямыми уликами, за убийства 1-й степени приговаривались именно к пожизненному лишению свободы, а не смертной казни. Логика подобной практики довольно очевидна – судебная ошибка не должна была убить невиновного.

Что последовало далее? Шериф Томас Шипп продолжил работу над этим делом, формально уже раскрытым. От нескольких жителей округа Морган поступили сообщения, будто на одном из островов на реке Теннеси видели заросшего бородой мужчину, по приметам похожего на Томаса Эдмондсона. Ранее на этом острове проживала чернокожая женщина и несколько её детей, но в начале 1909 г. в их обществе появился белый мужчина средних лет. Шериф отрядил группу для проверки этого сообщения, причём Роберта Клементса было решено задержать в окружной тюрьме до получения результата проверки. Результат оказался вполне предсказуем, белый бородатый мужчина на острове посреди реки не являлся Томасом Эдмондсоном, а потому осужденный Боб Клементс отбыл-таки в тюрьму штата.

Осенью следующего года Верховный суд штата Алабама рассмотрел апелляцию на приговор, поданную адвокатами Каллаханом и Сэмплом. Основу апелляции составляли претензии к юридическому оформлению расследования, что по мнению защиты должно было повлечь отмену обвинительного приговора. В частности, адвокаты доказывали незаконность назначение двух заседаний коронерского жюри, оспаривали правомерность допроса Роберта Клементса сразу после ареста в условиях отсутствия у него адвоката и т. п. Вполне ожидаемо апелляция была отклонена и приговор, вынесенный судьёй Вертом, остался в силе.

Известно, что и 20 лет спустя, т.е. в 1929 г., Роберт Клементс был жив и продолжал отбывать отмеренный ему приговор, настаивая на своей полной невиновности. А судья Верт продолжил свою службу в окружном суде, исполняя закон по совести и убеждению. Дела он рассматривал мелкие, можно сказать, рутинные, например, накладывал штрафы на бродяг, пойманных охраной железнодорожных компаний. Штрафы эти не превышали 30$. А в сентябре 1913 г. судья Томас Верт сделался невольным участником довольно комичного суда, в ходе которого вынес ворам-«домушникам» анекдотические приговоры. Один из них, Гай Майлс (Guy Miles) был приговорён к тюремному заключению сроком 16 месяцев и 27 дней, его дружок Сэмюэл Блэк (Sam Black) отправился в тюрьму на 16 месяцев и 24 дня, а третий участник группы, Бенджамин Джеймс (Ben James) – на 16 месяцев и 29 дней.

Судебных процессов, подобных тому, что Томас Верт провёл в феврале 1909 г., в его биографии более не было. Как впрочем и у его коллег по судейскому цеху в штате.

Данное обстоятельство лишь подчёркивает неординарность изложенной выше истории убийства семьи Эдмондсон. Даже сейчас, когда мы уже многое знаем о в высшей степени необычных и запутанных преступлениях – благо по данной теме документальной литературы за последнее столетие написано немало! – нельзя не признать необычность имевшего место в Декейторе судебного поединка. Обе стороны процесса использовали в своих интересах несовершеннолетних свидетелей и в обоих случаях эти подростки не были разоблачены как лжецы. А ведь один из них очевидно лгал под присягой! Согласитесь, перед нами готовый сюжет психологического триллера, причём, совершенно оригинальный сюжет, без аналогов.

По прошествии столетия некоторые исследователи, подобно поименованным выше Биллу Джеймсу и его дочери, ставят под сомнение как версию шерифа Шиппа, так и объективность суда под председательством Верта. Если автору позволено высказать в этом месте свою точку зрения, то я бы сказал, что подобное отрицание объясняется исключительно неосведомленностью американских писателей в деталях следствия. Если обстоятельно и последовательно изложить то «тело доказательств», которым оперировало на этом процессе обвинение, то сомнений в виновности Роберта Клементса почти не остаётся. Можно оспаривать полноту и точность реконструкции преступления, предложенной окружным шерифом, но нельзя не признать того, что обвиняемый скрывал некую очень опасную для него правду и даже предпочёл отправиться до конца дней в тюрьму, но не открыть её.

Маленькая ложь всегда рождает большое недоверие, а Клементс в этой истории лгал отнюдь не мало! И не один раз. Полнота и достаточной для суда доказательной базы обвинения может считаться дискуссионным вопросом, но если говорить не о юридической стороне вопроса, а внутренней убежденности, то автор не может не признать того, что склонен принять версию окружного шерифа.

В книге I «Всех грехов мира» мы проанализировали ряд преступлений, во время которых семьи убивались с использованием топора, а их жилища сжигались. Часть рассмотренных эпизодов мы отбросили, как несвязанные между собой, а часть признали подходящими под некую схожую схему, возможно указывающую на действия одного и того же преступника. По ряду формальных признаков случившееся в Вудланд Миллс кажется соответствующим полученному списку, но ряд веских доводов позволяет в этом усомниться.

О чём идёт речь?

Во-первых, в тех 4 преступлениях, которые мы связали с действиями предполагаемого серийного убийцы [условно будем называть его «Убийца топором» или «Американский Убийца топором»], все удары топором наносились в голову. В редких случаях коронер отмечал удар по плечам, но это можно списать на ошибку преступника, обусловленную плохой видимостью в тёмное время суток. В Вудланд Миллс одна из жертв – Нетти Эдмондсон – была убита ножом, чего не отмечалось ни в одном из эпизодов, связанных нами с «Убийцей топором». Все повреждения, причиненные Нетте Эдмондсон топором, преследовали цель не убить девочку, а расчленить уже мёртвое тело.

Во-вторых, «Убийца топором» в описанных в книге I эпизодах вообще не ставил перед собой цель замаскировать преступление. Он не утруждал себя тем, чтобы занести в дом тела убитых на улице, а в Вудланд Миллс по меньшей мере две жертвы – Нетти и её бабушка – были убиты на улице и впоследствии перемещены.

В-третьих, серийный убийца, чьё существование мы допустили в книге I, не занимался расчленением тел. В Вудланд Миллс тела двух жертв – Томаса Эдмондсона и его матери – были тщательно разрублены на маленькие кусочки и уничтожены без следа, на что указывали многочисленные костные фрагменты и человеческие зубы, найденные нотариусом Хелмсом подле сгоревшего сарая. Помимо уничтожения этих двух тел, преступник попытался расчленить и труп Нетти Эдмондсон, но потом остановился, не доведя начатое до конца. Это очень серьёзное отличие в криминальном почерке, но из него следует другое, ещё более красноречивое.

А именно – и это уже четвёртое по счёту отличие, но, пожалуй, первое по значимости – «Убийца топором» не пытался выдать своё преступление за нечто, чем оно не являлось. Можно сказать, что он действовал прямолинейно и без затей, решал задачу, которую ставил в своём воображении, и уходил, не особенно заботясь о том, что будут думать о случившемся следственные инстанции. В Вудланд Миллс преступник озаботился тем, чтобы навести правоохранительные органы на ложный след. Именно с этой целью он приложил массу усилий для того, чтобы без остатка уничтожить тела Тома Эдмондсона и его матери и создать видимость того, будто хозяин фермы убил жену и детей. Бросая тень подозрения на Тома Эдмондсона, якобы сбежавшего с матерью в неизвестном направлении, настоящий преступник отводил подозрения от себя. «Американский Убийца топором» не отягощал себя подобного рода постановками и играми с окружным прокурором. В своих действиях на месте совершения преступления он был, если можно так выразиться, более прямолинеен и рационален.

Именно по изложенным выше причинам расправу над семьёй Эдмондсон в Вудланд Миллс не следует считать делом рук «Убийцы топором». Это очень интересная криминальная история, сама по себе заслуживающая обстоятельной книги и даже телесериала, но она не имеет отношения к нашей книге.

В этом месте читатель, возможно, пожелает спросить автора: если весь этот сюжет не связан с основным повествованием книги, то зачем тогда на него было потрачено столько места и читательского времени? Отвечаю: именно для того, чтобы обосновать свою уверенность в непричастности «Убийцы топором» к событиям в Вудланд Миллс, автор уделил изложению и анализу произошедшего там столько внимания. Кроме того, я надеюсь, что необычность и загадочность этой истории делает её самоценной безо всякой связи с основным сюжетом книги.

Тем более, что сюжет этот на событиях в Вудланд Миллс отнюдь не пресекается и ведёт нас далее.

В-четвёртых, один из детективов «Болдуин-Фелтс эгенси» заходил домой к Литтлу вечером 21 сентября, чтобы поговорить об убийстве Медоус, однако разговор не сложился. Говард заявил, что сильно устал и хочет спать и детектива, разумеется, заинтересовало, где это Литтл умудрился устать и почему он не хочет об этом рассказать? Одежда Говарда на вешалке оказалась мокрой от дождя, при этом он не смог сообщить детективу о наличии у него alibi. Рассказ о его времяпрепровождении в ночь на 21 число, который в конце-концов выдавил из себя Литтл, опровергла его супруга.

Ну, и в-пятых, довольно быстро собралась куча мелких деталей, выглядевших в совокупности очень подозрительно. На ноге Литтла была обнаружена свежая рана, происхождение которой он объяснить не смог, в доме оказалась чужая керосиновая лампа и, наконец, один из приятелей Говарда рассказал детективам, будто тот просил у него револьвер.

В общем, всё стало сходиться вокруг этого человека и детективы «Болдуин-Фелтс эгенси» решили действовать. 24 сентября они взяли Говарда Литтла под стражу, а фактически похитили, поскольку ордера судьи на арест детективы не имели.

1 октября подозреваемого передали властям штата. Первоначально бедолага содержался в тюрьме в городке Гранди, примерно в 25 км. от Харли, затем, ввиду угрозы линчевания, его перевезли подальше от места преступления – в тюрьму в городке Ливан, примерно в 90 км. от места первоначального содержания. Литтл, почувствовав, что каша заварилась нешуточная, отказался свидетельствовать во время суда и следствия, что, объективно говоря, лишь помешало его защите.

Быстро стали собираться против него свидетельства разной степени убедительности и правдоподобия. Газетный торговец сообщил, будто Литтл дал ему монету в 1 цент, запачканную кровью. Нашлись свидетели, которые заявили, будто керосиновая лампа, найденная в сарае Литтла, принадлежала убитой семье и была куплена в скобяной лавке незадолго до расправы над нею. Супруга Литтла заявила, что впервые видит эту лампу и не может ничего сказать о её происхождении. Затем она пошла ещё дальше и показала на допросе, будто Говард планировал какое-то ограбление, совершил его и даже принёс домой деньги, которые женщина пообещала выдать прокурору… Да так и не выдала! Несмотря на то, что жена дала такие важные для следствия показания, обвинение решило в суд её не вызывать, поскольку по существовавшей тогда традиции судопроизводства, близких родственников не следовало приводить к присяге и предлагать им свидетельствовать в суде друг против друга даже в том случае, если они хотели этого.

Жена вообще не старалась помочь мужу, скорее, прямо наоборот. Трудно отделаться от ощущения, что она была готова расстаться с ним и сложившаяся ситуация пошла на пользу её планам. По-видимому, догадка эта не лишена некоторых оснований, поскольку Литтл имел любовницу по имени Мэри Стейси и как будто даже намеревался бежать с нею. Во всяком случае, она заявила прокурору, что да 2 дня до убийства семьи Медоуз получила от Говарда 20$ наличными и приказ быть готовой по первой команде уехать из города. Ей надлежало купить новое платье, в котором её не могли бы узнать, и проверить, насколько хорошо подкована лошадь. Стейси утверждала, будто спросила у Говарда, что происходит и чего они ждут? Он ответил, что скоро он получит большую сумму денег в банке и станет свободен.

Как было сказано выше, Джордж Медоус был похоронен с пулями в теле. 2 октября, имея на руках судебный приказ, братья Фелтс произвели эксгумацию трупа и коронер извлёк из его плоти две пули 32-го калибра. В то время ещё не был изобретён сравнительный микроскоп и баллистической экспертизы в современном понимании не существовало. Поэтому всё, что смогли сказать детективы, глядя на пули, сводилось к утверждению: они того же калибра, что и револьвер, одолженный Говардом Литтлом и их масса соответствует массе других пуль из патронов 32-го калибра. Несмотря на то, что в тогдашних США на руках населения имелись миллионы «стволов» такого калибра, обнаруженное совпадение было сочтено серьёзной уликой.

Хотя жена Литтла не свидетельствовала в суде, её прекрасно заменила некая Мэри Ли (Mary Lee), являвшаяся приживалкой в их доме. Если быть совсем точным, то жила Мэри не в самом доме, а во флигеле рядом с ним, но видела и слышала всё. Бедолага Говард даже и не подозревал, какую змею пригрел на собственной груди! Если верить рассказу Мэри, в ночь на 21 сентября, т.е. во время убийства семьи Медоус, Говард Литтл не ночевал дома. Откуда женщина это узнала? Да очень просто – в доме горел свет, а если бы Говард лёг спать, то затушил бы лампу! Логика железная, ну да ладно, всё самое интересное в показаниях Мэри оказалось связано с утренними воспоминаниями. Ещё до рассвета – примерно в 6 часов утра – она явилась в дом Литтлов и обнаружила, что хозяин дома спит на диване, а его насквозь мокрый пиджак сушится на вешалке. Тут же в комнате были развешены штаны и рубашка, также мокрые. От одежды исходил запах мыла, из-за чего наблюдательная Мэри решила, что Говард её выстирал.

На столе в гостиной стояла та самая никому неизвестная керосиновая лампа, о которой уже упоминалось выше. После того, как Мэри разбудила хозяина дома, Говард поднялся с дивана, подошёл с зажжённой лампой к окну и, пользуясь журналом, как экраном, принялся подавать световые сигналы в темноту. Примерно так действует семафор на корабле… Закончив размахивать фонарём и журналом перед окном, Литтл опустил лампу на подоконник, а позади неё в форме буквы V поставил вертикально два толстых журнала. Они образовали своеобразную стенку, отбрасывавшую свет лампы в темноту за окном. Таким образом окно сделалось своеобразным маяком, видимым с большого расстояния.

После этого Говард, не говоря ни слова, вышел из дома и отсутствовал около четверти часа. По возвращении он неожиданно заявил, что порезал ногу и ему нужен бинт для перевязки. Бинт он взял и унёс с собою, а когда через некоторое время Мэри и жена Говарда попросили его показать ногу, выяснилось, что рана на ней довольно старая и давно подсохла. И перевязывать её новым бинтом было незачем. В этом месте, правда, следует сразу оговориться, что когда через несколько дней рану осмотрели частные детективы, они посчитали её довольно свежей, т.е. налицо явный дуализм – один и тот же объект оценивается диаметрально противоположно, но в обоих случаях делается вывод, идущий в ущерб противной стороне.

Кому и куда Говард уносил бинт, оставалось было только догадываться, но по смыслу сказанного свидетельницей можно было заключить, что Литтл перебинтовал своего раненого дружка, находившегося где-то неподалёку.

Показания Мэри Ли выглядят до некоторой степени недостоверными, если не сказать прямо – лживыми. Их нелогичность и надуманность можно доказать несколькими способами, но в данном случае нас интересует фактическое развитие событий, а не их интерпретация. Отметим сейчас лишь то, что показания Мэри Ли бросали сильное подозрение на Говарда и тот, решив не давать показания в свою защиту, лишился возможности разъяснить подлинную подоплёку описанных выше событий, разумеется, при том условии, если они вообще происходили.

По весьма драматическому стечению обстоятельств Сенат Юстус, родной брат убитой Лидии Медоус и сын убитой Бетти Юстус, работал на деревообрабатывающем заводе в подчинении Говарда Литтла. То есть у следствия не возникло никаких проблем с тем, чтобы продемонстрировать наличие непосредственной связи между жертвами преступления и обвиняемым. О том, что Литтл некоторое время проживал рядом с Медоусами и хорошо знал эту семью, ранее уже было упомянуто. Защита обвиняемого пыталась оспорить факт близкого знакомства, заявив, что проживание в доме Медоусов имело место более 8 лет назад и может быть проигнорировано за давностью, но когда выяснилось, что близкий родственник убитых работает в непосредственном подчинении обвиняемого, оспаривать факт хорошей осведомленности последнего о деталях личной жизни убитых стало если не невозможно, то крайне затруднительно. Тем более, что Сенат Юстус заявил прокурору на допросе во время следствия, а потом повторил сказанное в суде, что Говард не раз интересовался у него, почему семья Медоус не боится жить в уединенной местности в горах? Из показаний Юстуса следовало, будто Говард был уверен в том, что в доме Медоуса обязательно должны были храниться большие деньги. Сенат Юстус полагал, что семья сестры и впрямь могла скопить довольно значительную сумму – порядка 1300$, которые хранились в доме, а не в банке. Литтл, одно время снимавший комнату в доме, принадлежавшем Медоусам, мог знать, либо догадываться о существовании сбережений – подобное предположение выглядело вполне разумным.

Суд над Говардом Литтлом открылся 24 ноября 1909 г. в городе Тэйзвелл (Tazewell), административном центре одноименного округа.

Кульминацией процесса явились показания Мэри Ли (Mary Lee), женщины, проживавшей в семье обвиняемого и наблюдавшей за поведением Говарда буквально с самых первых часов после трагедии. Суть её показаний вкратце была изложена выше. В суде женщина высказалась более развёрнуто, отчасти это случилось потому, что её допрашивал адвокат обвиняемого и делал он это довольно неловко. Адвокат не только не сумел доказать бессмысленность некоторых утверждений свидетельницы, но напротив, позволил ей сообщить многие детали, которые не прозвучали в первоначальных показаниях, отчего доверие присяжных словам Мэри Ли только укрепилось.

Мэри рассказала об отсутствии Литтла дома в ночь убийства и появлении поутру влажной одежды, сушившейся в комнате обвиняемого. Она заявила, что столик у кровати Литтла был чистым, словно его протирали тряпкой. Удивительно, конечно, что может быть необычного в протёртом столике и как вообще в темноте можно заметить, что столик чист, но вопросы такого рода почему-то не пришли в голову ни адвокату, ни судье. Мэри Ли рассказала про пресловутую рану на ноге Литтла, и рассказ этот прозвучал не очень убедительно. По её словам, спустя примерно 2 часа после завтрака Говард сменил повязку на ране на ноге, пояснив, что порезался сегодня утром – именно тогда Мэри Ли и увидела рану. По её мнению, рана была сухой и выглядела так, словно была нанесена не несколько часов назад, а гораздо раньше. Вопрос о состоянии раны и давности ранения, следует признать интересным, но и спорным одновременно. Мэри Ли не была врачом и мы можем вполне обоснованно задаться вопросом, насколько точно она могла определить давность пореза, если рана была своевременно промыта, обработана антисептиком и аккуратно забинтована? Чтобы как-то усилить в этом месте эмоциональный накал, свидетельница заявила, будто Говард Ли, демонстрируя рану, выглядел очень беспокойным14.

Всё это звучало как-то несерьёзно и крайне субъективно.

Но вот затем свидетельница заговорила о событиях более подозрительных. Она сообщила суду о световых сигналах, поданных обвиняемым в окно. После их подачи Говард Литтл поставил керосиновую лампу на подоконник и позади неё установил вертикально два журнала, сделав некое подобие экрана, благодаря которому свет лампы направлялся в тёмное окно и не попадал в комнату. Эти манипуляции следует признать, конечно же, весьма странными и очень бы хотелось выслушать объяснение самого Литтла на сей счёт. Но тот, как мы знаем, свидетельствовать отказался.

Что было важнее, Мэри Ли подтвердила факт появления у Литтла револьвера 32-го калибра, ему не принадлежавшего. Передача обвиняемому такого пистолета подтверждалось другими свидетелями, так что тут Мэри Ли дала показания, прекрасно согласовывавшиеся с данными следствия. И Литтлу подобные утверждения ничего хорошего не сулили.

Врач, проводивший судебно-медицинское вскрытие трупа Джорджа Медоуса и извлекший из него пулю 32-го калибра, заявил, что она имеет тот же вес и конструкцию, что пули в патронах, извлеченных из барабана револьвера, найденного у Литтла. В этом месте имеет смысл повторно сделать акцент на том, что в то время мировая криминалистика ещё не выработала требований к баллистической экспертизе и не существовало сравнительного микроскопа, позволяющего детально изучать мелкие следы на поверхности пуль и гильз, а потому все рассуждения о совпадении пуль весьма и весьма умозрительны. И говоря объективно, ничего не доказывают.

Суд закончился уже 27 числа. Прямо скажем, процесс не затянулся, учитывая, что значительную его часть занимали сугубо формальные вопросы и детали, вроде отбора присяжных заседателей, наставление судьи членам жюри перед их уходом в совещательную комнату, установление личности обвиняемого, свидетелей и должностных лиц и т. п. В день допрашивалось по 20—25 человек – это очень быстро! – понятно, что допросы носили во многом формальные характер и называть эти беседы под присягой допросами в нынешнем понимании данного термина можно лишь весьма и весьма условно. Никаких экспертиз суду представлено не было, хотя криминалистика уже существовала в Европе несколько десятилетий и активно развивалась. Одна из важнейших улик – керосиновая лампа, якобы похищенная из дома Медоус – была изделием массового производства и не имела никаких особых признаков, позволявших однозначно признать её предметом, происходившим с места совершения преступления. Совпадение калибра пуль, извлеченных из трупа Джорджа Медоуса с калибром револьвера, взятого Говардом у соседа, ничего не доказывало. Иногда совпадение является всего лишь совпадением! В Америке того времени на руках населения находились миллионы «стволов» 32-го калибра.

Как видим, то судилище, жертвой которого стал Говард Литтл, можно называть судом с весьма большими оговорками. 27 ноября судья кратким наставлением отправил жюри присяжных в совещательную комнату, оттуда почтенные джентльмены вернулись через 20 минут с вердиктом, в котором признавали обвиняемого виновным в убийстве 6 человек. Такой вердикт не оставлял Литтлу шансов на сохранение жизни. Судья тут же приговорил его к казни на электрическом стуле.

Далее последовала перевозка приговорённого в Ричмонд, крупнейший город штата Вирджиния. Первоначально казнь должна была быть осуществлена 7 января 1910 г., ровно через 2 месяца после вынесения приговора, однако благодаря вмешательству Губернатора штата Клода Свэнсона казнь была сдвинута на месяц для того, чтобы приговорённый получил возможность обжаловать приговор. Литтл воспользовался этой возможностью и подал апелляцию, указывая на многочисленные нарушения его прав, в частности, незаконный арест и удержание под стражей в течение недели детективами «Болдуин-Фелтс эгенси» и т. п. детали. Понятно, что в течение этой недели детективы имели прекрасную возможность организовать нужное им развитие событий – подбросить улики, подкупить свидетелей и т. п. Можно не сомневаться, что они использовали имевшийся у них шанс на всю катушку, ведь впереди их ждала губернаторская премия! Это были мотивированные ребята без особых моральных устоев и прочих предрассудков, мешавших в работе, так что ожидать от них можно было чего угодно. Или почти чего угодно…

23 декабря 1909 г., в самый канун Рождества, произошёл трагически инцидент, напрямую связанный с судом над Говардом Литтлом. В тот день некто Гэрри Пеннингтон (Harry Pennington), друг Литтла, повздорил с супругами Бейкер, жившими неподалёку от той горы, где находился сгоревший дом семьи Медоус. Строго говоря, Сэмюэль Бейкер был не только соседом Медоусов, но и сводным братом Джорджа Медоуса. Супруги свидетельствовали в суде против Литтла, они были в числе тех, кто заявлял, будто керосиновая лампа из сарая подозреваемого является той самой, что исчезла из сгоревшего дома. Конфликт между Пеннингтоном и Бейкерами произошёл в общественном месте, при большом стечении народа, Пеннингтон заявил, что Бейкеры оговорили невиновного и теперь Литтлу придётся умереть из-за навета разного рода негодяев. Слово за слово и заговорили пистолеты…

В результате спонтанно возникшей перестрелки Сэмюэль Бейкер был убит, а его супруга тяжело ранена. Правда, в те годы дамы в вирджинских дебрях неплохо владели огнестрельным оружием, и женщина сумела ответно ранить Пеннингтона. Последний вскочил на лошадь и попробовал скрыться, но рядом оказались помощники шерифа, которые попытались его задержать. В результате Гэрри пришлось спешиться и залечь в кустах. После продолжительной перестрелки, во время которой Пеннингтон был ранен вторично, на этот раз тяжело, в живот, людям шерифа удалось-таки его разоружить.

Впрочем, до своей штаб-квартиры правоохранители арестованного так и не не довезли. Группа инициативных граждан числом «около 10 мужчин» потребовала от помощников шерифа передать им Пеннингтона. Правоохранители с готовностью подчинились, возможно, они были сильно недовольны его поведением – ведь Пеннингтон стрелял в них! – в общем, люди из ведомства шерифа передали задержанного неизвестно кому и умыли руки. Неизвестные инициативные граждане принялись избивать тяжелораненого. После жестоких издевательств Пеннингтон был повешен на растяжках, удерживавших трубу паровой машины на лесопилке неподалёку от Харли. Уже после повешения присутствовавшие выпустили в труп более 30 пуль. В общем, американская демократия проявила себя в высшей степени прямолинейно и узнаваемо.

После расправы над Пеннингтоном Губернатор штата выпустил особое заявление, в котором выразил сожаление по поводу всего произошедшего. И этим ограничился. Никто из линчевателей наказания за самосуд не понёс.

Что касается Говарда Литтла, то он был казнён на электрическом стуле в тюрьме города Ричмонда 11 февраля 1910 г. До последнего момента осужденный не признавал себя виновным в убийстве семьи Медоус, но как-либо объяснить своё подозрительное поведение в те сентябрьские дни не пожелал.

Газетная статья с рассказом о развлечениях жителей Вирджинской глубинки вечером под Рождество: «Линчеванный мужчина умер».

Последние часы перед казнью Литтл провёл в обществе баптистского священника Джонсона (J. R. Johnson), являвшегося настоятелем церкви на Венейбл-стрит в центре Ричмонда. После казни Джонсон сделал весьма любопытное заявление для прессы, в котором сообщил, что Говард Литтл перед смертью признался ему в совершенном «несколько лет назад» убийстве некоего Гео МакКинни (Geo McKinney) из Восточного Кентукки, а также ряде других преступлений, о которых священник не хотел бы распространяться. По-видимому, осужденный рассказал о каких-то преступлениях на сексуальной почве, либо признался в неких противозаконных действиях, совершенных в составе группы, во всяком случае, нежелание священника распространяться на эту тему можно объяснить его опасениями скомпрометировать живых людей. Все эти преступления остались нераскрыты. Джонсон заявил, что хотя Литтл признался в некоторых тяжких преступлениях, он категорически отверг виновность в убийстве семьи Медоус.

Этот момент, конечно же, очень интересен, поскольку непризнание вины перед священником в последние часы жизни действительно выглядит серьёзным доводом в пользу невиновности Литтла. В этом вопросе нам желательно прийти к какому-то однозначному выводу. В конце этой книги у нас будет отдельная глава, посвященная анализу описанных эпизодов и в ней мы подробнее порассуждаем на тему возможной виновности или невиновности Говарда Литтла. Сейчас же лишь отметим, что в действительности, причин для молчания во время следствия и суда он мог иметь великое множество и притом никак не связанных с приписанной ему расправой над Медоусами. В те времена интимные отношения с замужней женщиной считались уголовным преступлением, как и некоторые формы сексуальной активности, вполне тривиальные по нынешним меркам. Если у Литтла была встреча с замужней женщиной, он вполне мог скрывать это, опасаясь повредить ей. Кроме того, он вполне мог принять участие в каком-то уголовном предприятии, скажем, хищении. О содеянном он не желал рассказывать, не отдавая отчёта в серьёзности складывавшейся ситуации, полагая, что веских обвинений против него у прокурора нет и не будет, а все возникшие подозрения адвокат в суде отобьёт. Когда же прозвучали заявления свидетелей, особенно Мэри Ли, то начинать признаваться стало уже поздно – слишком уж густой грязью его замазали.

Трудно отделаться от ощущения, что жена Говарда и домашняя приживалка просто-напросто свели с ним счёты. Жена говорила о неких деньгах, которые так и не появились (существовали ли они вообще?), а приживалка бодро набрасывала уголька на вентилятор, демонстрируя необыкновенную осведомленность в массе всевозможных мелочей. Всё-то она видела – и как Говард Литтл подавал световые знаки в тёмное окно (зачем он это делал, спрашивается?), и сухую рану на его ноге, и выстиранный пиджак, и револьвер, и «ту самую» лампу, и протёртый поутру столик… Учитывая то, как работали детективы из агентства «Болдуина-Фелтса», трудно отделаться от ощущения, что осведомленность эта кем-то была хорошо оплачена.

В этом месте кто-то может недоверчиво поинтересоваться а почему автор так скептически воспринимает аргументацию обвинения и отмазывает Говарда Литтла? Откуда известно, что тот действительно не убивал Джорджа Медоуса и членов его семьи?

Газетные сообщения о казни Говарда Литтла.

Да потому, что история, которой посвящена эта книга, казнью бедолаги Говарда Литтла не заканчивается. Она как раз ею начинается. Если бы Литтл действительно был виновен в том, за что через его тело 11 февраля 1910 г. трижды пропустили разряд постоянного тока под напряжением 2 тыс. Вольт, то повествование на этом можно было бы закончить.

Но на самом деле тугая сюжетная спираль только-только начала закручиваться

Его доставили в окружную тюрьму и подвергли интенсивному допросу. В те годы американские газеты не стеснялись сообщать о жёстких формах ведения следствия, проще говоря, пытках. Разумеется, для описания полицейского произвола использовались эвфемизмы, но всем было понятно, что именно имелось в виду.15 Так что мы можем не сомневаться – Ферреллу в окружной тюрьме досталось сполна! Газеты сообщили, что его допрашивали на протяжении суток и люди шерифа от этого допроса устали. Понятно, что допрашиваемый за эти сутки настрадался много больше…

Майк сообщил, что накануне его вызвали для срочной работы на шахте. Сначала он вместе с другими рабочими разгрузил вагон взрывчатки, а потом на протяжении нескольких часов осуществлял подрывы сложных участков штолен. В понедельник утром, когда к нему домой явились помощники шерифа, он отсыпался после тяжёлой работы накануне. Именно по причине занятости на шахте он не явился на обряд крещения Альмеды, хотя и обещал ей это сделать. Феррелл признал конфликт с Джозефом Худом, произошедший в ночь на 31 октября, но настаивал на том, что не вынашивал планов мести. В доказательство своих слов он указывал на то, что не применял к старику насилие и даже когда тот бил его по лицу, не пытался защищаться и ни разу не ударил в ответ.

Феррелл был очень хорошим подозреваемым, но проверка подтвердила наличие у него непробиваемого alibi. Всю вторую половину дня 31 октября он действительно провёл на шахте в окружении группы людей, которых невозможно было заподозрить в сговоре. Даже при наличии желания, он никак не успевал в интервале с 21 до 23 часов попасть в окрестности дома Худов на Логанс-тёрнпайк. Поэтому после 3-дневного пребывания под стражей Феррелл был освобождён.

В те же самые часы и дни, когда в тюрьме помощники шерифа с пристрастием допрашивали жениха убитой Альмеды Худ, произошёл замысловатый зигзаг, потенциально способный повернуть расследование в неожиданное русло. Около полудня 1 ноября, то есть буквально в то самое время, когда начался допрос Феррелла, владелец заброшенной лесопилки, расположенной в 13 км к северу от сгоревшего дома, обнаружил на принадлежащей ему территории посторонних. Лесопилка эта была остановлена после смерти хозяина тремя годами ранее, наследник производство возобновить не захотел и лишь время от времени приезжал на принадлежавший ему участок, дабы удостовериться, что там всё в порядке. И вот столкнулся с посторонними.

Задержав неизвестных, коих оказалось трое, владелец лесопилки под дулом пистолета препроводил их в город Блуфилд (Bluefield), расположенный в 60 км к югу от Бекли, где и сдал на руки тамошнему помощнику шерифа. Поскольку весь округ Рэли буквально гудел от событий на Логанс-тёрнпайк, самого шерифа в Блуфилде не оказалось, но помощник его отнёсся к жалобе на незаконное вторжение со всей ответственностью. Допросив неизвестных, он выяснил, что они – бродяги, странствующие по стране и не имеющие ни угла, ни денег. Компания показалась подозрительной и всех троих поместили в тюрьму в Блуфилде до выяснения деталей их пребывания на территории штата.

Бродяги, путешествующие из штата в штат в товарных поездах, являлись головной болью для Соединенных Штатов того времени. Это были в своей массе отчаянные и отчаявшиеся люди, не скованные оседлой жизнью, без семей, без накоплений, живущие одним днём. Значительный процент лиц этой категории, если не сказать – их подавляющее число – имел либо различные психологические отклонения, либо страдал от душевных болезней. Сама по себе тяга к бродяжничеству (дромомания) рассматривается криминальной психологией как одна из форм девиантного поведения, причём, её не следует путать с тягой к путешествиям, связанной с познаванием неизвестного. У бродяги нет тяги что-либо познавать, ему просто не хочется находиться в традиционном социуме и подчинять уклад своей жизни определенному распорядку и установленным правилам.

Путешествие в товарных составах представлялось довольно удобным способом переезда с места на место. Особенно на большие расстояния. В рассматриваемое время в США не существовало надёжной системы идентификации личности, а потому при переезде из штата в штат преступник мог назваться любым именем и не особенно бояться скорого опознания. Если он не имел хорошо узнаваемых особых примет, установление его личности могло растянуться на многие месяцы безо всякой гарантии успеха. Помимо сохранения анонимности, путешествие в грузовых вагонах имело и иные приятные бонусы, например, возможность похитить что-либо ценное. Кроме того, в вагоне можно было найти защиту от непогоды.

Хотя, разумеется, у поездок такого рода имелись и серьёзные минусы. Например, всегда существовал риск нарваться на других нищебродов, путешествующих бесплатно, и подвергнуться экзекуции с их стороны. Экзекуции могли быть самого разного рода – от ограбления, до убийства. Упоминавшийся Карл Панцрам в своих воспоминаниях рассказал о том, как в 1904 году в возрасте 13 лет он совершил очередной побег из дома и в вагоне товарного поезда нарвался на 3-х бродяг, которые его изнасиловали. Впоследствии он сам неоднократно проделывал это со своими жертвами и сейчас Панцрам с полным правом считается одним из самых жестоких серийных убийц-гомосексуалистов. Другой проблемой для путешествующих товарными поездами, являлась железнодорожная охрана, которая не церемонилась с бродягами и без колебаний увечила и убивала любителей бесплатных поездок.

В общем, бродяжничество в начале XX-го столетия представляло собой явление остро антисоциальное и опасное. Именно по этой причине обнаруженные на заброшенной лесопилке мужчины привлекли к себе искреннее и весьма пристрастное любопытство сотрудников службы шерифа. Все трое, как и Майкл Феррелл, подверглись продолжительным и весьма болезненным допросам, в ходе которых помощники окружного шерифа постарались добиться от задержанных признаний в совершении массового убийства в Логанс-тёрнпайк.

Это важный момент – впервые в нашем криминальном сюжете возникла версия, связанная с потенциальной угрозой от близости места преступления к железной дороге. При расследовании предыдущего массового убийства – семьи Медоус в округе Бьюкенен в Вирджинии – такой версии не выдвигалось вообще, что легко объяснимо, поскольку железная дорога находилась на удалении 6,5 км. от дома убитой семьи. Никому в голову не приходило, что преступник мог появиться со стороны «железки» и туда же скрыться, тем более, что подозреваемые быстро были найдены благодаря использованию собак-ищеек. Но в случае убийства семьи Худ ситуация радикально отличалась, поскольку железная дорога следовала параллельно Харпер-роад и была удалена от дома, ставшего местом кровавой драмы, буквально на сотню метров. Строго говоря, эта дорога была отнюдь не единственной, фактически между городами Бекли и Глен-Дэниел тогда находились 3 функционировавшие железнодорожные ветки. Так что проигнорировать близость железной дороги уже не представлялось возможным.

Как было сказано, троих бедолаг подвергли интенсивным допросам, по результатам которых все подозрения в их адрес были сняты. Выяснилось, что они приехали в округ Рэли несколькими днями ранее и всё это время работали на значительном удалении от Логанс-тёрнпайк. Весь вечер 31 октября они пробыли а баре за 20 км от места преступления, а утром следующего дня двинулись на юг, не подозревая, что приближаются к дороге и сгоревшему дому, о существовании которых они даже не догадывались. В общем, люди шерифа в конце концов были вынуждены признать, что несмотря на всю свою несимпатичность пойманные на заброшенной лесопилке бродяги семью Худ не убивали.

Следствие вернулось, что называется, к истокам. Очередная версия, выдвинутая окружным прокурором, сводилась к тому, что Джозеф Худ был убит с целью ограбления кем-то, кто считал, будто у старика имелись деньги. Свидетели сообщали, что за несколько часов до смерти Джозеф, сидя в ресторане под собственной квартирой, хвастался деньгами, заработанными на конной ярмарке. А вдруг его болтовню услышал некто, имевший дурные намерения и решивший, что ограбление одинокого старика не составит проблемы?

Предположение казалось не лишенным смысла… Вот только фактам соответствовало не очень хорошо. Во-первых, денег у Джозефа Худа имелось при себе немного, долларов 6 или 7, за такое резать горло и крушить черепа – это явный перебор. Во-вторых, в то время, когда подвыпивший Джозеф разглагольствовал в ресторане, там не было посторонних. Видели и слышали старика только местные жители, которые относились к Джозефу с искренней симпатией. Хотя Худы и жили в окружении чернокожих, никаких конфликтов с ними никто из членов семьи не имел. Люди шерифа допросили всех взрослых, проживавших в районе Харпер-роад, но не нашли ни единой зацепки, способной навести расследование на след конкретного человека.

Несмотря на усилия окружной прокуратуры и службы шерифа – а они действительно старались распутать это преступление – расследование убийства 4-х членов семьи Худ так и осталось нераскрытым.

Буквально на следующий день правоохранительным органам пришлось дезавуировать собственные победные реляции. «Сэнди» Шеффилд на первом же допросе признал факт своего пребывания вечером 11 марта на «party» в доме Шульцев. Кстати, компанию ему там составила 17-летняя девушка, состоявшая с ним в интимных отношениях, что по тем временам уже признавалось совершеннейшим развратом, причём не только в широком морально-этическом плане, но и в узко уголовном. Шеффилд признавал растление несовершеннолетней, но категорически настаивал на том, что ничего не знал об убийстве супругов, их детей и Уолтера Эйхмана. В доказательство своих слов он простодушно рассказал о том, как 13 марта, в воскресенье, явился к дому №732 на Эшланд-стрит, чтобы проведать друзей. Строго говоря, он не планировал визит, но проходя мимо дома увидел корову, жующую одежду, развешенную на заднем дворе. Корова была чужой, она вошла на придомовую территорию через отпертую калитку позади дома. Шеффилд прогнал корову и решил пообщаться с хозяевами. На его стук никто из дома не вышел, зато появился сосед. Таким образом, Шеффилд, сам того не зная, в точности подтвердил рассказ свидетеля.

«Сэнди» Шеффилд признал, что действительно высказал вслух предположение об утоплении семьи Шульц и объяснил смысл своих странных слов. Он сообщил, что накануне описываемых событий, т.е. в субботу, Шульцы собирались отправиться в парк покататься на лодке. Поскольку в воскресенье их дома не оказалось, стало быть… они могли утонуть, о чём Шеффилд прямо и сказал! Что же в этом подозрительного?

Шериф Арчи Андерсон, лично допрашивавший Шеффилда, уточнил у того, известно ли ему что-либо о ружьях и дробовике? «Сэнди» рассказал, что оружие принадлежало Гасу Шульцу и во время «party» все 3 ствола находились в доме. Однако во время своего воскресного визита Шеффилд увидел, что оружие лежит под домом. Кто его туда положил он не знал.

Натуральное поведение Шеффилда, его простодушие и многословная болтливость убедили Андерсона в том, что мужчина к убийству непричастен. Шериф считал, что убийца пяти человек был бы очень напуган задержанием и вёл бы себя во время допросов совершенно иначе. Следует отдать должное Арчи Андерсону – это был весьма опытный человек, на момент описываемых событий ему шёл 57-й год и он возглавлял службу окружного шерифа уже 11 лет. Он приказал проверить сообщение Шеффилда о возможной лодочной прогулке, в результате чего выяснилось, что супруги Шульц действительно несколько раз арендовали лодку на целый день для рыбалки. Шериф обратил внимание и на другую мелочь в рассказе Шеффилда, а именно – на упоминание об открытой калитке, через которую на задний двор вошла корова. Мог ли оставить её открытой убийца, покинувший дом через чёрный ход? Очевидно, что да.

Шериф решил лично пройти маршрутом, которым мог бы двигаться в тёмное время суток человек, желавший остаться незамеченным. Андерсон вышел через чёрный ход в восточной стене дома, миновал калитку, далее пошёл по узкой тропинке позади квартала и уперся в колею железной дороги, за которой находились негритянские кварталы. Шериф решил не пересекать железнодорожных путей, здраво рассудив, что убийца, если только он был белым, вряд ли дерзнул бы в тёмное время войти в «негритянскую» часть города. Арчи решил идти вдоль железной дороги, но не к центру города, а в сторону окраины, благо там лишь время от времени попадались жилые дома, а сплошная застройка отсутствовала.

Преодолев около 200 м, шериф увидел старый колодец, выкопанный, по-видимому, ещё во времена первых поселенцев, т.е. лет за 40 до описываемых событий. Андерсон приказал осмотреть колодец и в результате на его дне был обнаружен… топор с окровавленной рукоятью. Его металлическая часть была погружена в воду, но поскольку колодец оказался сильно обмелевшим, воды в нём оказалось слишком мало для того, чтобы скрыть топор целиком.

Арчи Андерсон не сомневался, что прошёл путём отхода преступника и обнаружил орудие убийства. Поскольку это открытие было сделано благодаря показаниям Александера Шеффилда, сообщившего об открытой калитке, шериф окончательно поверил в честность этого человека и распорядился освободить «Сэнди».

Это было важное во всех отношениях открытие, однако следствие после него застопорилось. Шериф считал, что убийство совершил некто, незнакомый жертвам, по-видимому, привлеченный той обстановкой веселья, что царила во время «party» вечером 11 марта. Дождавшись, когда гости разойдутся, злоумышленник проник в дом и без особых затруднений расправился с крепко выпившими людьми, после чего провёл несколько часов на месте преступления и уже перед рассветом покинул дом №732. Очень вероятно, что убийца планировал вернуться на место преступления, чтобы забрать огнестрельное оружие, принадлежавшее хозяевам. Он подготовил его к выносу, спрятал под дом, чтобы впоследствии можно было забрать «стволы», не проникая в жилище. Это была разумная предосторожность – даже если бы его поймали в момент извлечения ружей из-под дома, убийца мог бы признать попытку хищения, но при этом настаивать на том, что об убийстве ему ничего неизвестно. Подобное планирование являлось ещё одним доводом в пользу предположения о криминальной опытности убийцы.

Ход рассуждений Арчи Андерсона следовало признать разумным. Принимая во внимание то, что утром 12 марта Шульцы на рыбалку не отправились и, начиная с той даты, никто их более не видел живыми, следовало признать версию шерифа весьма и весьма правдоподобной и отнести время совершения преступления к вечеру 11 марта 1910 г.

Свидетельство о смерти 3-летней Бетти Шульц. Документ датирован 17 марта и, поскольку тогда ещё не было известно время убийства, в графе «дата смерти» написано: «Обнаружена 16 марта 1910 г.»

Однако гипотеза шерифа никак не объясняла, как и где искать преступника? Между тем, происшествие на Эшланд-стрит находилось в фокусе общественного внимания и от властей округа Харрис все ждали победного рапорта о разоблачении негодяя.

Ситуацию запутало довольно странное происшествие, произошедшее в середине апреля с некоей Лидией Хоувелл (Lydia Howell), подругой Элис Шульц. Лидия была молода – всего-то 20 лет! – и довольна привлекательна, по-видимому, нрав она имела разбитной, иначе сложно сказать, что же могло объединять её с четой Шульц. Лидия присутствовала на том самом памятном «party» 11 марта, о котором уже не раз упоминалось выше, причём она пришла на вечеринку с одним молодым человеком, а ушла с другим. Наверное, этому удивляться не следовало, такое поведение, судя по всему, являлось в том кругу совершенно нормальным. Лидия была допрошена во второй декаде марта детективами в числе первых свидетелей, но тогда её показания внимания не привлекли и о молодой женщине все быстро позабыли.

Однако 19 апреля Лидия Хоувелл совершила нападение на незнакомого мужчину – сначала попыталась перерезать ему горло опасной бритвой, а когда мужчина обезоружил нападавшую, выхватила из сумочки сапожный молоток и попыталась им ударить противника по виску. Молоток также был благополучно отнят и мужчина отделался, в общем-то, малой кровью – порезанным предплечьем, да залитой кровью одеждой. Но сам по себе факт нападения следовало признать в высшей степени странным и подозрительным, как ни крути, а женщины не имеют обыкновения носить с собою в сумочках опасные бритвы и молотки!

Разумеется, сразу же возникли подозрения, связанные с возможной причастностью Лидии к массовому убийству в доме №732 по Эшланд-стрит. Могла ли молодая сильная женщина, вооруженная топором, расправиться с тремя взрослыми людьми? Расследование инцидента привело к неожиданному результату. Лидия, по-видимому, и ранее являлась женщиной с неустойчивой психикой, но после убийства Элис Шульц её нервная система пошла в полный разнос. Хоувелл практически перестала спать, её стали преследовать видения и голос убитой подруги, побуждавший отомстить за неё.

Хоувелл предстала перед судом, официально была признана душевнобольной и на этом основании освобождена от наказания. Её передали в больницу штата, где она и находилась в полной изоляции от мира до мая 1913 года, т.е. на протяжении трёх лет. При этом следует отметить, что подозрения в возможной причастности Лидии к убийству в доме Шульцев, с неё всё это время не снимались. По общему мнению, сумасшествие женщины являлось как раз-таки следствием её вовлеченности в кровавое убийство.

Произошедшее с Хоувелл побудило окружную прокуратуру потребовать от службы шерифа сосредоточиться на молодых людях, присутствовавших на «party» 11 марта. Дескать, не надо рассказывать про неизвестных бродяг, таинственных живодёров и прочих анонимных уркаганов, давайте-ка займёмся теми, кто был на вечеринке и хорошо знал убитых. То есть правоохранительные органы решили воспользоваться порочным правилом «ищем не там, где потеряли, а там, где светлее». То, что преступник не обнаружил украшений Элис Шульц, довольно очевидно свидетельствовало о его неосведомленности об их существовании. Это соображение являлось серьёзным доводом пользу того, что никто из близкого круга жертв к преступлению не причастен. Но данный довод в расчёт не был принят и детективы из службы шерифа взялись за интенсивную обработку всех, присутствовавших на «party». Расчёт, по-видимому, строился на том, что кто-то во время допросов даст слабину и его-то во всём и запутают.

Арчи Андерсон возражал против такого разворота следствия, но окружной прокурор Ричард Мори (Richard Maury) проигнорировал его точку зрения и обратился за содействием к начальнику полиции Хьюстона «Даффу» Воссу с предложением принять расследование. Надо иметь в виду, что Хьюстон-Хайтс хотя и располагался рядом с Хьюстон – их объединили в один город в 1919 году – в то время являлся отдельной юрисдикцией. Тем не менее полиции Хьюстона было дано право проводить оперативно-следственные действия на территории Хьюстон-Хайтс и два успешных хьюстонских детектива – Чарльз Кейн (Charles Cain) и Дэйв Робинсон (Dave Robinson) – ретиво принялись за дело.

Перед ними стояла задача «слепить» уголовное дело из целой колоды замечательных кандидатов – друзей и подруг убитых. Замечательных в том смысле, что все эти люди вели предосудительный образ жизни – не ходили в церкви, много пили, свободно занимались сексом и не всегда гетеросексуальным. В общем, детективам надлежало выбрать из целого списка грешников самых грешных!

Довольно быстро сноровистые детективы сосредоточились на 22-летнем Фрэнке Тёрни (Frank Turney). Этот молодой человек покинул вечеринку около 21 часа, причём ушёл он в обществе упомянутой выше Лидии Хоувелл. Фрэнк был из числа тех людей, коих принято называть тугодумами, он не то, чтобы был очевидно дебильным, а просто долго соображал и сильно ошибался. Таких людей в те времена было гораздо больше, чем сейчас, сие связано с недостаточным развитием здравоохранения и недоступностью медицинских услуг. Следует помнить, что женщины тогда занимались тяжёлым трудом на больших сроках беременности, а процесс деторождения без надлежащей квалифицированной помощи сопровождался многочисленными родовыми травмами. Помимо этого сильно вредили детскому развитию чрезвычайно распространенные инфекции, которые переносились очень тяжело ввиду отсутствия антибиотиков и т. д. и т. п. Именно в виду такого рода обстоятельств процент людей с разного рода дефектами развития оставался в те годы стабильно высоким. Фрэнк Тёрни был из числа таких вот «немного дефектных» – сильный, добрый, ласковый, совершенно бестолковый…

Детективы зафиксировали встречу Шеффилда с Тёрни, причём полицейские посчитали, что молодые конспирировались. Сложно сказать в чём заключалась эта «конспирация», но полицейские насторожились. Люди шерифа взяли Фрэнка в оборот и быстро добились от него нужного результата. Без пыток явно не обошлось – в те времена в Штатах это была норма полицейского расследования. В начале июля 1910 г Тёрни признался в соучастии в убийстве семьи Шульц и Уолтера Эйхмана, якобы преступления он совершил в компании с «Сэнди» Шеффилдом и Лидией Хоувелл в ночь на 12 марта, то есть в скором времени по окончании «party».

Если следовать версии событий, изложенной Тёрни, то непосредственно в дом вломился один Шеффилд, а он, Фрэнк, и его подруга Лидия сторожили двери, дабы никто не вырвался наружу. О намерении Шеффилда убить находившихся внутри ни Тёрни, ни Хоувелл якобы ничего не знали. Правда, при таком изложении событий в воздухе повисал безответный вопрос «зачем же в таком случае вы сторожили выходы из дома?», но нелогичность повествования не смущала ни самого тугодума Тёрни, ни находчивых детективов, добившихся от бедолаги признания. Имелись в рассказе Фрэнка и иные нелепые «косяки», явно свидетельствовавшие о том, что признание сделано человеком, не имеющим даже приблизительного представления о том, что он говорит. Так, например, Тёрни заявил, будто «Сэнди» Шеффилд вломился в дом через окно, что выглядело полнейшей околесицей, поскольку все окна в доме были не только целы, но и закрыты изнутри и завешены тряпками. Впоследствии, кстати, Тёрни подкорректировал свой рассказ и заявил, будто Шеффилд открыл дверь то ли запасным ключом, то ли отмычкой.

Заметка в газете от 7 июля 1910 г. с сообщением о том, что Фрэнк Тёрни даёт признательные показания об убийстве Шульца и Эйхмана. Фамилия последнего указана с ошибкой – вместо «Эйхман» написано «Райхман» – но для прессы того времени это почти нормально. Корреспонденты передавали сообщения в газеты по телефону и из-за плохой слышимости постоянно случались ошибки написания собственных имён (географических локаций, фамилий, частных компаний и пр.).

Надо сказать, что Тёрни довольно внятно рассказал о переносе оружия, которое, как мы помним, вечером 11 марта находилось в гостиной, а потом странным образом переместилось под дом. Фрэнк заявил, что ружья спрятал под домом Шеффилд и сделал он это, якобы, незаметно для хозяев в конце вечерники. Также Шеффилд похитил новый револьвер, принадлежавший Гасу Шульцу. Цель всех этих действия была понятна без слов: Шеффилд убирал из дома оружие, опасаясь, что оно будет использовано для самообороны.

Бедолага Тёрни никак не мог додуматься до всех этих деталей самостоятельно, ему явно помогли опытные детективы! Однако звучали его утверждения до такой степени убедительно, что поначалу впечатлился даже Арчи Андерсон. Для окружного шерифа и начальника полиции Хьюстона был устроен показательный допрос Фрэнка Тёрни, хотя наверное, правильнее его следовало бы назвать «сольным выступлением». После заслушивания Тёрни окружной шериф заявил журналистам, что показания этого человека значительно дополняют те факты, что известны правоохранительным органам и проясняют картину случившегося в доме Шульца. Пройдёт время и шериф пожалеет о сказанном и полностью изменит свою точку зрения, пустив тем самым под откос собственную карьеру, но это будет позже. А тогда, летом 1910 года вокруг «признаний» Тёрни закрутилась серьёзная кутерьма.

Шеффилд, уехавший к тому времени из Хьюстно-Хайтс, на основании сделанного Фрэнком Тёрни заявления был объявлен в розыск.

Подобная ретивость правоохранительных органов ничего хорошего ему не сулила.

Его арестовали и весной 1911-го года возвратили в округ Харрис. В июле «Сэнди» и Фрэнк предстали перед Большим Жюри, решившим, что обвинения вполне весомы и достоверны, а потому обвиняемые могут предстать перед судом присяжных. Лидия Хоувелл, находившаяся в сумасшедшем доме, счастливо избежала этих передряг.

14 июня 1911 г. в расследовании произошёл фантастический поворот. В тот день Тёрни с согласия его адвоката был подвергнут гипнозу и допрошен в состоянии транса.

Газетная статья с рассказом о допросе Фрэнка Тёрни под гипнозом. Тема эта являлась чрезвычайно интригующей, поскольку публика была наслышана о гипнозе, но никто толком не представлял, как его можно использовать при раскрытии преступлений. Допрос под гипнозом по всеобщему мнению должен был расставить все точки над «i», ведь люди не могут врать гипнотизёру!

Мы не знаем в точности, что именно сказал Фрэнк под гипнозом, поскольку протокол допроса никогда не публиковался и о содержании показаний Тёрни известно лишь из их пересказов должностными лицами. Известно, что Фрэнк не признал факт личного участия в убийстве, но при этом сообщил, что во время совершения преступления находился рядом с домом Шульца и слышал крики убиваемых. В этом месте окружному прокурору следовало бы напрячься, поскольку в действительности жертвы вряд ли кричали. Дома на Эшланд-стрит стояли очень плотно, менее чем в 10 м. друг от друга, а при таком соседстве не услышать ночные вопли невозможно. Поскольку соседи ни справа, ни слева, ни через дорогу ничего слышали, мы можем не сомневаться в том, что никаких криков из дома Шульца не раздавалось. Тёрни явно нёс какую-то околесицу, но данная деталь не смутила органы следствия. Также Фрэнк в ответ на вопрос гипнолога заявил, что находился в обществе Александера Шеффилда и Лидии Хоувелл. Отвечая на другой вопрос, он уточнил, что в дом Шульца после совершения там убийства не входил.

Честно говоря, эти показания звучали очень беспомощно. Но каждый в них видел то, что хотел видеть, а потому следствие свой нажим на Шеффилда ничуть не умерило.

В этом месте, пожалуй, имеет смысл сделать небольшое отступление и сказать несколько слов об истории практического применения гипноза в следственной практике. Самая идея погружения человека в гипнотический транс и извлечения из его памяти неких ценных свидетельств, представляется разумной и имеющей право на существование. Нам сейчас сложно определить, когда впервые начались эксперименты на этом поприще – скорее всего, это случилось ещё в конце XVIII столетия, когда гипнотизёры, разного рода медиумы, фокусники и алхимики стали популярны при королевских дворах и в собраниях знати. Распространение в Европе техники погружения человека в транс обычно связывают с именем немецкого врача Антона Месмера и его учениками, которые значительно развили первоначальные идеи учителя, в частности, сделав гипноз бесконтактным [Месмер прикасался к своим пациентам, передавая свой «магнитный флюид»]. Уже на самой заре становления гипнотический практик был обращён вопрос на нравственно-правовую проблему их использования. Комиссия, назначенная королём Франции Людовиком XVI, в 1784 г. признала опыты Месмера «по лишению человека воли» лишенными всякой нравственности. В начале XIX века занятия «месмеризмом» во многих странах Европы – Австрии, Пруссии, Дании и др. – были либо прямо запрещены, либо в значительной степени ограничены. В своде уголовных законов Российской империи – «Уложении о наказаниях» – в 1845 г. появилась статья 1526, каравшая за изнасилование лица, приведенного в состояние «неестественного сна». Под таковым понимался сон как наркотический, так и гипнотический.

С 1875 г. начинается по-настоящему научное исследование феномена гипноза и обусловленных им необычных состояний (каталепсии, летаргии, сомнамбулизма), которое связывают с именем французского невролога Жана Шарко.

Согласно научным представлениям того времени, в процессе гипноза врач обращается непосредственно к подсознанию пациента, снимая все ограничения, наложенные сознанием. Волевая сфера пациента, находящегося в состоянии транса, в значительной степени ослаблена, он не может лгать и способен при помощи врача извлекать из глубин памяти ту информацию, которая в состоянии бодрствования кажется ему забытой или же вообще несуществующей. С точки зрения следственной практики представлялось весьма соблазнительным получить подобный доступ к памяти свидетелей или обвиняемых. Первый достоверный случай использования гипнотехники при расследовании уголовного преступления в России относится к 1896 г., когда обвиняемая в убийстве отца купчиха Мария Румянцева погружалась в транс и допрашивалась известным отечественным учёным и врачом Владимиром Михайловичем Бехтеревым. Кстати, это расследование интересно ещё и тем, что в ходе него возникли подозрения в недобровольности криминальных действий обвиняемой, которые могли направляться её врачом и массажистом, выступавшим в роли преступного гипнотизёра. Кассационная инстанция Румянцеву не оправдала, но снизила приговор, как раз исходя из того предположения, что волевая сфера убийцы могла быть в значительной степени ослаблена злонамеренным воздействием врача, владевшего навыками гипноза. Врач, кстати, тоже был осуждён на 5 лет лишения свободы.

С начала XX столетия гипноз стал широко использоваться в следственной практике прежде всего в США, где он оставался долгое время весьма популярен. Читатели авторского сайта «Загадочные преступления прошлого» без затруднений отыщут описанные там примеры такого рода. В 1950-х гг. в Штатах даже был предпринят опыт по массовому внедрению гипнотехник в полицейскую практику, для чего в качеств своеобразного полигона был выбран Департамент полиции Нью-Йорка. Предполагалось, что детективы, обученные простейшим навыкам погружения в транс, будут быстро допрашивать свидетелей, что ускорит расследование преступлений по горячим следам.

Однако быстро стала очевидной обратная сторона допроса погруженного в транс человека – из его подсознания извлекаются не только реальные воспоминания, но и разного рода внушенные кинофильмами мысли и образы, а также разнообразные фантазии, не имеющие ни малейшего отношения к реальной жизни. Допрашиваемые под гипнозом свидетели рассказывали нью-йоркским детективам о вторжениях инопланетян, о русских парашютистах на Манхэттене, сознавались в чудовищных преступлениях, которые никогда не происходили и т. п. Эксперимент был быстро свёрнут и никогда более в США не обсуждалась возможность повторения чего-то подобного.

Если кому-то из читателей затронутая тема показалась интересной, автор может рекомендовать для прочтения собственные работы, в которых детально описано применение гипноза в реальных уголовных расследованиях. Например, на авторском сайте «Загадочные преступления прошлого» в свободном доступе находится очерк «Дом смерти №28», посвященный массовому убийству к американском посёлке Кедди в Калифорнии, случившемуся в апреле 1981 г. Один из самых перспективных свидетелей трагедии дважды допрашивался под гипнозом и в очерке обстоятельно об этом написано. История прелюбопытнейшая и притом закончившаяся эпическим провалом, который приключился по вине неквалифицированно проведенного первого допроса.

Другой реальный случай, связанный с допросом под гипнозом, описан в книге II «Истории Бостонского Душителя», опубликованного на сервисе «ридеро». ДеСальво, сознавшийся в том, что он – «Бостонский Душитель», допрашивался под гипнозом с весьма неожиданным результатом [в состоянии транса он попытался ударить врача, что считается крайне нетипичной реакцией, хотя и имеет своё объяснение].

Вряд ли следует в эту тему углубляться далее, всё-таки, настоящая глава посвящена совсем другой истории, но в заключении отмечу, что сейчас отношение к допросам под гипнозом или с использованием «сывороток правды» [т.е. в состоянии измененного сознания] весьма неоднозначно во всех странах мира. Такого рода допросы допускаются в интересах оперативной деятельности, т.е. их результаты не имеют доказательной силы в суде, но могут использоваться в качестве ориентирующих данных при проведении оперативно-розыскных мероприятий. Судебная практика во многих странах такова, что если выясняется факт погружения свидетеля в гипнотический транс по любой причине, даже не связанной с расследованием рассматриваемого судом уголовного дела, то свидетель отводится судом, как не заслуживающий доверия. Логика в данном случае проста – если человек подвергался гипнозу, значит естественный порядок его памяти нарушен и в недрах его подсознания могут существовать некие внушенные образы и воспоминания. Полагаться на свидетельство такого лица недопустимо.

Вернёмся, впрочем, к нашей истории.

Далее стало только интереснее. Шеффилд нанял крепкую адвокатскую компанию и не поскупился на сопутствующие издержки. Ему, кстати, очень помогло сочувствие жены и поддержка близких, вставших всецело на его сторону. Можно удивляться, но супруга «Сэнди» проигнорировала всю ту негативную информацию, что выливалась в те дни в адрес её мужа с газетных страниц. Адвокаты в октябре 1911 г. добились освобождения Александера Шеффилда под залог и это событие, по-видимому, вызвало в голове Фрэнка Тёрни некий поворот. Тот стал задавать неприятные вопросы: «почему Шеффилд на свободе, а я сижу в окружной тюрьме?» Оказалось, что офис окружного прокурора обещал Фрэнку свободу, если тот даст показания против кого-либо, Фрэнк такими показаниями прокуратуру обеспечил, но на свободу не вышел! Обидно, да?

Окружной прокурор заверил Тёрни, что тот находится в тюрьме для собственного же блага, дескать, это не лишение свободы, а защита силой Закона. Как мы видели выше, в начале XX-го столетия линчевания в США являлись нормой, пьяная публика легко собиралась в толпы для исправления «ошибок правосудия», посему некоторый резон в удержании Фрэнка под стражей как будто бы имелся. Но фокус заключался в том, что Шеффилд, объявленный прокуратурой убийцей, совершенно спокойно разгуливал по Хьюстон-Хайтс, не опасаясь линчевания, а вот главный свидетель чалился на нарах! Не было ли в этом противоречия?

В декабре 1911 г. состоялся суд над Шеффилдом и Тёрни, на котором защита первого очень удачно отбила часть обвинений прокуратуры, доказала неполноту следствия и добилась переноса процесса на апрель 1912 г. При этом Шеффилд остался на свободе, а Тёрни вернулся в тюрьму. Злоключения бедолаги на этом не закончились. В апреле суд снова был перенесён на 6 месяцев и Шеффилд снова был оставлен на свободе, а бедняга Тёрни продолжил мыкать горе в окружной тюрьме. Фрэнк, похоже, и впрямь был сильно подторможен, до него очень долго доходило, что же именно ему надлежит сделать в сложившейся ситуации. Наконец, на судебном заседании в октябре 1912 г. от отказался от сделанных ранее признаний, и сторона обвинения признала, что не имеет оснований требовать для него наказания. Фрэнк вышел на свободу и у него наверняка были основания задуматься над тем, почему он вообще оказался за решёткой? Воистину, несчастный парень сам себе оказался злобным Буратино!

Между тем обвинения против «Сэнди» Шеффилда формально оставались в силе. Лишь в мае 1913 г. окружная прокуратура заявила, что полностью снимает все обвинения в его адрес. К этому времени уже давным-давно было доказано alibi Александера, его обвинитель Фрэнк Тёрни отказался от всех своих россказней, заявив, что они были сделаны ввиду недопустимого ведения следствия, и даже Лидия Хоувелл благополучно вышла из сумасшедшего дома, продемонстрировав положительную динамику лечения. «Сэнди» пробыл в статусе обвиняемого в массовом убийстве немногим менее 3-х лет и следует признать большим счастьем то, что он остался жив. В его случае вероятность сесть на «горячий стул» была совсем ненулевой.

Он, однако, получил возможность жить дальше и прожил очень долгую жизнь, скончавшись в возрасте 85 лет. Он не попадал более под суд и вёл жизнь законопослушного гражданина. Нет никаких сомнений в том, что Александер Шеффилд был невиновен в том, в чём его пыталась обвинить прокуратура округа Харрис – в этом нас убеждают не только обстоятельства этого расследования, но и весь ход последующих событий. История массового убийства в Хьюстон-Хайтс хотя и отличается некоторыми деталями от того, что происходило до и после, тем не менее отлично ложится в общую канву известных нам криминальных событий и прекрасно дополняет её.

Они заявили, что родители Рэймонда не только не противились свадьбе, но напротив, всячески поддерживали устремления сына и очень ждали 8 июня, когда должна была состояться торжественная церемония.

В тот день, однако, свадьба не состоялась. Убитые члены семьи Харди 8 июня были отпеты в одной из церквей Маршаллтауна и отвезены в городок Колфакс, в 40 км. от него. Там, на «малой» родине Харди, тела были преданы земле.

Рэймонд Харди на похоронах родителей и старшего брата не присутствовал. Он находился в окружной тюрьме и ждал заседания коронерского жюри, которому предстояло решить вопрос о возбуждении уголовного расследования и формальном обвинении его, Рэймонда Харди, в убийстве членов семьи. В том, что жюри примет подобный вердикт мало кто сомневался, ибо факт преступления сомнений не вызывал, а подозрения в отношении младшего из сыновей Харди были столь весомы, что окружной прокурор Джеймс Эгермейер (J. H. Egermayer) даже позволил себе рассказать о них журналистам, чего обычно не делал.

Утром 9 июня Рэймонд был найден на полу тюремной камеры, он был весь в крови, которая текла из ран на голове. Ночью он попытался покончить с собой, разбив голову о стену. Голова выдержала, стены, впрочем, тоже. Попытку самоубийства окружной прокурор воспринял как подтверждение предположения о виновности молодого человека, дескать, невиновному не придёт в голову совершить смертный грех в здравом уме и ясной памяти. Хотя тут с прокурором можно было бы поспорить. Чувство отчаяния, которое толкнуло Рэймонда на попытку радикально разрешить неразрешимые проблемы, могло быть никак не связано с виновностью. Скорее оно могло появиться от ощущения полного одиночества, бессилия и неспособности избавиться от позорного подозрения в том, чего молодой человек не делал.

Что бы ни двигало Рэймондом Харди в действительности, для нашего повествования имеет значение лишь то, что он остался жив. Его даже в больницу не поместили и заседание жюри не перенесли. Врач обрил ему голову, зашил рассечения кожи и наложил повязку, заявив, что молодой человек готов давать показания.

Заседание коронерского жюри прошло 10 июня в городке Мельбурн в 15 км. юго-западнее Маршаллтауна. С утра в город потянулись жители округа Маршалл и притом не только близлежащих городков. По оценке окружного шерифа в город приехало до 500 человек, желавших лично наблюдать за ходом заседания коронерского жюри. Число гостей города превысило его население! Понятно, что одномоментное появление такого количества активных граждан – многие из которых были вооружены! – грозило самыми неожиданными инцидентами и беспорядками. В течение того дня шериф, должно быть, не раз и не два подумал о возможном самосуде.

Развязка, однако, оказалась в высшей степени неожиданной. Рэймонд Харди проявил удивительное самообладание и ответил на все каверзные вопросы, заданные ему окружным прокурором в ходе более чем 2-часового допроса. Все те подозрительные нестыковки и противоречия, что в воображении Николсона и Эгермейера однозначно свидетельствовали о виновности молодого человека, получили самые обыкновенные объяснения.

Итак, пойдём по порядку. Записка, написанная рукой Джеймса Харди с сообщением о разделе наследства между сыновьями, при котором каждый из них должен был получить по 1 тыс. долларов, свидетельствовала отнюдь не о богатстве семьи. Это была всего лишь шутка! По словам Рэймонда, отец написал эту записку перед Рождеством и прочитал её вслух за праздничным столом. Смысл этой шутки в том и заключался, что упомянутых в записке денег в семье никогда не было и отец делил то, чем не владел. Можно было спорить о том, насколько смешон был юмор такого рода, но самим Харди подобное поздравление показалось очень милым и записку эту они сохранили на память.

Что касается пустой кобуры на вешалке и револьвера на дне чемодана Рэймонда, то и тут молодой человек дал исчерпывающее, хотя и неожиданное объяснение. По его словам, около года назад они с братом приобрели пару одинаковых револьверов. Эрл позднее приобрёл кобуру и поясной ремень с патронташем, которые периодически одевал. С пистолетом на ремне он становился похож на настоящего ковбоя. Рэймонд же, напротив, никакой потребности в демонстрации оружия не испытывал и сразу после покупки убрал револьвер в чемодан под кроватью, где его впоследствии и обнаружили люди шерифа. Когда утром 5 июня возникло подозрение о попытке хищения лошади, принадлежавшей Харди, старший брат повесил ремень с кобурой и пистолетом на вешалку у входной двери. Чтобы был под рукой в случае появления необходимости выскочить на улицу с оружием. Рэймонд, уезжая из дома вечером того дня, видел рукоять пистолета, торчавшую из кобуры.

Когда он вернулся через несколько часов, то обнаружил, что ремень с кобурой остались висеть там же, где Рэймонд их видел перед отъездом, но пистолет исчез. Независимо от того, успел ли старший брат взять револьвер в руки или нет, в конечном итоге оружие оказалось похищено убийцей. Тут, кстати, Рэймонд вступил в прямое противоречие с окружным прокурором, считавшим, что ограбление не являлось мотивом преступления и из дома ничего не пропало.

Довольно продолжительной и странной по содержанию получилась полемика между Рэймондом Харди и прокурором Эгермейером по поводу пресловутых кровавых пятен на шляпе и комбинезоне первого. Рэймонд вполне разумно заявил, что весь дом был в крови и потому нет ничего удивительного в том, что какие-то кровавые следы оказались на его шляпе, поскольку он ходил по дому в темноте и мог коснуться окровавленного предмета рукой, а потом той же рукой мог снять шляпу с головы. Комичной оказалась та часть допроса, в которой окружной прокурор расспрашивал Рэймонда о том, как именно тот снимал шляпу с головы. «Куда вы дели шляпу?» – спросил прокурор. «Снял с головы и повесил на колышек.» – ответил Рэймонд. «На какую стену?» – «Ну… наверное, на северную.» – «На северной стене нет колышка, на который бы можно было повесить шляпу!» – торжествующе провозгласил прокурор Эгермейер. Допрашиваемый озадачился, он явно не ориентировался в сторонах света и не понимал, какого ответа от него жду. «А на какой стене есть?» – спросил он прокурора. «На восточной!» – радостно ответил Эгермейер. «Значит, я повесил шляпу на колышек на восточной стене…»

Честно слово, этот допрос надо читать резидентам «Comedy club» Гарику Харламову и Тимуру Батрутдинову – зал будет рыдать от хохота, а если присутствующим сказать, что они прослушали текст судебного документа, то никто, пожалуй, и не поверит. Некоторое изумление от услышанного испытал, по-видимому, и коронер, который в конце концов осведомился у окружного прокурора, что же именно тот хочет доказать?

Всё то, что обвинение пыталось поставить в вину Рэймонду Харди, оказалось при ближайшем рассмотрении совершенно невинными совпадениями или деталями, значение которых не следовало преувеличивать. То обстоятельство, что Харди снял грязный рабочий комбинезон и одел чистую одежду никак не доказывал его виновность в чём-либо преступном – молодой человек мог догадаться, что с появлением на ферме правоохранителей, ему не позволят переодеться и поспешил это сделать заблаговременно. Это было тем более ненаказуемо, что факт смены одежды он не скрывал и сразу же признался в этом, едва ему был задан соответствующий вопрос.

Кстати, во время заседания коронерского жюри окружной прокурор не стал обвинять Рэймонда в том, что тот будто бы пытался скрыть факт переодевания в чистую одежду. Так что, по-видимому, даже «законники» пришли к пониманию того, что со стороны младшего Харди никакой злонамеренности в этом не было.

Во время заседания жюри были допрошены родители невесты Рэймонда и сама Мэйбл. Они настаивали на том, что поведение молодого человека вечером 5 июня было совершенно нормальным, обыденным, он рассказал о попытке хищения лошади из конюшни и поделился волнениями по этому поводу. Все Старнзы категорически отвергли домыслы о возможном конфликте внутри семьи Харди, вызванном несогласием с браком Рэймонда. Мэйбл даже рассказала о том, как в самом начале июня, то есть буквально за несколько дней до трагедии, работала вместе с Лавиной Харди в курятнике и та поделилась с нею своим ожиданием внуков. Слова эти можно истолковать так, что Мэйбл Старнз была на тот момент беременна от Рэймонда, хотя в силу понятных причин, прямо о подобной детали она жюри не сообщила16.

Помимо Старнзов перед коронерским жюри выступили и другие свидетели – по крайней мере их было четверо – хорошо знавшие семью Харди. Все они весьма благожелательно говорили о Рэймонде и сообщили ряд любопытных деталей, которые надлежало принять во внимание следствию. Прежде всего, свидетели отметили то впечатление зажиточности, которое производил дом, арендованный Харди. В нём была мягкая мебель, зеркала и телефон, поэтому казалось, что в этом доме проживает очень зажиточная семья. На самом деле Харди не являлись богатыми людьми, о чём было сказано в самом начале этой главы, но упомянутая деталь была известная местным жителям, а вот от человека постороннего она могла ускользнуть.

Кроме того, Харди время от времени нанимали батраков и весенне-летний период как раз являлся сезоном, когда лишняя пара рук в их хозяйстве была весьма востребована. То, что на ферме на момент совершения преступления не оказалось поденного рабочего, казалось странным – работник был Харди нужен. Свидетели высказывали предположение – и тут с ними следует полностью согласиться! – о возможной виновности в совершении преступления либо кого-то из старых работников Харди, либо, напротив, кого-то из новых, кого Джеймс хотел нанять для работы, но в силу неких причин передумал это делать.

Сразу уточним, что вопросы о возможном найме нового батрака задавались Рэймонду Харди, но тот ясно ответить на них не смог. Молодой человек в последние недели весны в эти детали просто не вникал – у него на носу была свадьба и голова была полна связанными с нею хлопотами.

Говоря о показаниях свидетелей, можно упомянуть также и о том, что по крайней мере двое из них сообщили членам жюри о якобы «необычной холодности» трупов. О том же самом говорил и окружной шериф Николсон, считавший, что подобная «холодность» якобы доказывать раннее время умерщвления Джеймса, Лавины и Эрла Харди. Нам сейчас невозможно сказать, насколько низкой была температура мёртвых тел в момент их обнаружения. Непонятно, на чём свидетели основывали свои суждения, видели ли они трупы на самом деле, или же просто повторили слова шерифа. Даже если эти люди имели возможность пощупать тела, то как они могли определить «слишком» ли они холодны или не «слишком»? Слишком для чего? В сравнении с чем? Интерес в этой связи представило бы мнение судебного медика, имеющего большой опыт наблюдения за мёртвыми телами, но даже его суждение не следовало бы принимать на веру, поскольку процесс остывания в данном случае представляется весьма сложным. Тут следовало бы учесть перепад дневной и ночной температур, которые, кстати, никто из следователей не удосужился зафиксировать, а также то, как были одеты убитые, было ли помещение закрыто, имел ли место сквозняк и т. п. нюансы.

Вообще же, для определения давности наступления смерти более информативным могло бы быть наблюдение за изменением трупного окоченения, тем более, что трупов было 3. То, как развивался бы процесс их окоченения – а потом исчезал – позволило бы специалисту с высокой точностью определить время совершения убийства.17 Однако такие наблюдения не были проведены, а посему все рассуждения свидетелей на тему «аномальной холодности» трупов членов семьи Харди являются по сути своей гаданием на кофейной гуще. К разряду таковых следует отнести и многозначительные замечания шерифа Николсона.

Вердикт коронерского жюри оказался обескураживающим для окружного прокурора. Все подозрения с Рэймонда оказались сняты и он был освобождён из-под стражи прямо в зале местного муниципалитета, в котором проходило заседание. Прямо скажем, подобную развязку следует признать нетипичной – в этой книге мы уже видели примеры и поспешного правосудия, и внесудебного самосуда, а данном же случае юридические процедуры были проведены лицами на удивление адекватными и разумными. А потому трагедии не случилось.

Уже после освобождения Рэймонда окружной шериф сделал заявление для прессы, из которого можно было заключить, что преследование молодого человека властями не закончилось. Николсон настаивал на том, что Харди-младший скрывал окровавленную одежду и не был до конца откровенен. Подобные заявления ничего хорошего Рэймонду не сулили, но по-видимому, на шерифа нашёлся какой-то укорот и в последующем он никаких хлопот Харди-младшему не доставлял.

На следующий день после освобождения Рэймонда губернатор штата Айова Берил Кэррол (Beryl Franklin Carrol) объявил об учреждении премиального фонда, предназначенного для выплаты лицу, способному разоблачить убийцу или убийц семьи Харди. Первоначальный губернаторский взнос составил 300$, фонд быстро увеличивался и уже через 2 месяца достиг почти 900$.

Имеет смысл сказать несколько слов о дальнейшей судьбе Харди-младшего. Тот оставался на свободе, несколько дней жил у родственников, но затем вернулся в дом, ставший местом преступления, и вместе с друзьями семьи привёл его в порядок. Некоторое время Рэймонд проживал на ферме в одиночестве, поддерживая хозяйство и следя за урожаем, который следовало собрать, но после того как с момента трагедии минули 40 дней, переехал в дом Старнзов. 12 августа того же года он бракосочетался с Мэйбл, причём для проведения обряда ему пришлось получить официальное разрешение опекуна. Через 5 месяцев у них родился первенец, что подтверждает факт интимных отношений влюбленных до брака.

12 сентября имущество Харди было продано с аукциона, причём на некоторые вещи отмечался ажиотажный спрос и их удалось реализовать по явно завышенной цене. Всю выручку от аукциона его устроители передали Харди-младшему. Молодые переехали в другой округ, но Айову не покидали до конца года. Рэймонд вообще не делал попыток каким-то образом скрыться и замести следы, чего можно было бы ожидать от человека с нечистой совестью. Впоследствии Рэймонд и Мэйбл уехали в Миннесоту, где прожили в мире и спокойствии почти 41 год. В их браке родились 3 детей. Мэйбл умерла в возрасте 65 лет, а Рэймонд дожил до 78. За всю свою долгую жизнь он никогда не имел стычек с Законом, кроме тех, что описаны выше. Мы можем быть абсолютно уверены в том, что этот человек невиновен в том преступлении, в котором его подозревали. Приятно сознавать, что в ночь на 9 июня Харди-младший не смог наложить на себя руки и справедливость в конечном итоге восторжествовала.

Шериф Николсон, по-видимому, что-то слышал об открытии Уленгута, разработавшего способ установления видовой принадлежности крови18, а потому он решил добиться ясности в вопросе природы пятен на комбинезоне и шляпе Рэймонда. Улики шериф передал профессору Мэйси (Macy), преподававшему биологию в колледже «Хайленд парк» («Highland Park college»). Мэйси установил, что кровь на одежде и шляпе человеку не принадлежит.

Другим направлением расследования, которым озаботился шериф, явилось определение принадлежности кровавого отпечатка большого пальца, оставленного на обоях рядом с тем местом, где лежал труп Лавины Харди. Кусочек обоев был вырезан и передан для изучения местному антиквару. Последний, по-видимому, имел какое-то представление о дактилоскопии, ставшей к тому времени широко известной во всех цивилизованных странах мира, во всяком случае он заверил шерифа, что сумеет обнаружить совпадение отпечатка на обоях с отпечатками пальцев подозреваемых, если таковое окажется. Мы не можем судить о компетентности этого человека, во всяком случае, получив в своё распоряжение отпечатки пальцев Рэймонда Харди и сличив их с отпечатком на обоях, он заявил, что сравнение провести невозможно ввиду недостаточности размера последнего.

В общем, шериф Николсон понял, что вменить молодому Харди решительно нечего и в конце концов отстал от него.

Как проходило расследование далее?

12 июня, спустя неделю после тройного убийства на ферме Харди, неожиданно для всех появился важный свидетель. Некий Фрэнк Викершем (Frank Wickersham), житель небольшого городка Ларей (Luray), находившегося на территории округа Маршалл, рассказал о подозрительных людях, увиденных им ранним утром 6 июня. В тот день Викершем, работавший коммивояжёром и много разъезжавший по штату, возвращался домой поездом. Во время остановки поезда в городе Мельбурн в вагон вошли двое неряшливо одетых мужчин. Они казались бродягами, проведшими не одну ночь под открытым небом – на это явственно указывал неприятный запах немытых тел, всклокоченные волосы, грязная мятая одежда, с приставшей травой… Но не это оказалось самым подозрительным в их облике! Один из вошедших был облачён в широкий светлый плащ из тонкого хлопчатобумажного полотна и плащ весь был перепачкан кровью. Весь – это значит весь: обе полы, рукава, воротник. Вид у человек в плаще был весьма зловещий, на него обратил внимание не только Викершем, но и его соседи.

Поезд делал остановку в Мельбурне за несколько минут до 6 часов утра и в то время ещё никто не знал о трагедии, разыгравшейся на ферме Харди. Если бы о тройном убийстве уже было известно, то подозрительных мужчин наверняка бы задержали для установления личности – Викершем не сомневался в том, что ни один помощник шерифа не прошёл бы мимо этой парочки без того, чтобы не задать несколько вопросов.

Как далеко ехали странные пассажиры свидетель сказать не мог – он сошёл на следующей остановке, в Ларее.

Викершем дал хорошее описание подозрительных мужчин. Один из них, более высокий и плотный, с пышными усами, выглядел явно постарше другого – ему было за 40 лет. Рост его свидетель определил приблизительно в 180 см. Второй мужчина был гораздо ниже – менее 170 см. – и моложе – до 30 лет. Именно он и был облачён в запачканный кровью плащ.

В облике обоих мужчин имелась одна деталь, заслуживающая упоминания – оба были свежевыбриты. В те времена не существовало электрических бритв, а безопасные являлись экзотикой [в США они продавались с 1901 г.]. Чтобы побриться простому жителю Айовы следовало воспользоваться опасной бритвой и это была целая наука, точнее, ритуал. Главная проблема заключалась не в том, чтобы заточить бритву и раздобыть мыло, а в том, чтобы нагреть воду, поскольку скрести по холодной влажной коже даже хорошо наточенной бритвой крайне неприятно.

Что же это получалось? Странная парочка нашла возможность побриться, но почему-то не смогла привести себя в порядок полностью. Им что-то помешало? Эти люди торопились? Зачем они вообще брились, если гладкие щёки ничуть не добавляли им респектабельности?

Ответ на последний вопрос представлялся любому детективу совершенно очевидным. До 5 июня мужчины носили бороды, а в ночь на 6 их сбрили, тем самым сильно изменив внешность.

На первый взгляд прогулка по вокзалу и вагонам поезда в залитом кровью плаще казалась чем-то ирреалистичным, невозможным. Здравый смысл подсказывает нам, что настоящие преступники вроде бы не должны вести себя столь опрометчиво, а стало быть, то, что казалось кровью на плаще, скорее всего, совсем не кровь! Скипидар, морилка по дереву, лак – да мало ли что может иметь тёмно-бурый цвет на светло-сером фоне. Но не следует рассуждать столь прямолинейно. Возможно преступник попросту не мог избавиться от окровавленного плаща, поскольку одежда под ним выглядела ещё более подозрительно. Скажем, если он облачен в белую рубашку, а на ней – разрез от ножа и пятно крови вокруг. Про такое не скажешь, что это след морилки по дереву…

Другими словами, преступник мог прекрасно понимать, что плащ его демаскирует, но он оставался в нём вынужденно. По какой-то причине, по какой – нам остаётся только гадать.

В общем, персонажи, увиденные Фрэнком Викершемом, показались шерифу очень интересными. Этих людей следовало бы отыскать, чтобы задать кое-какие конкретные вопросы. Остаётся лишь пожалеть, что свидетель заявил о себе очень поздно – по прошествии многих дней, когда след подозрительных мужчин давно простыл. Виной этому промедлению явилась работа Викершема, торговавшего товарами для шитья и проводившего много времени в разъездах. Фрэнк не имел привычки следить за криминальными новостями и не сразу узнал о трагедии семьи Харди. Прошла неделя, прежде чем газетные сообщения и воспоминания о событиях раннего утра 6 июня сложились в его голове в единую картину.

Несмотря на упущенное время, шериф Николсон разослал по всем округам штата информацию о подозрительных мужчинах.

В городе Сиу-сити, расположенном на удалении 290 км. от Маршаллтауна, был задержан бродяга, внешность которого хорошо соответствовала приметам одного из увиденных Фрэнком Викершемом мужчин. Того, что был выше ростом и старше. Личность его удалось установить – он был прежде неоднократно судим, не имел постоянного места жительства, путешествовал по стране, перебиваясь случайными заработками. Понятно, что он не брезговал криминалом, но не зря же говорится, не пойман – не вор, так что ничего конкретного в этом отношении вчинить ему было невозможно.

Своё пребывание в окрестностях Мельбурна в начале июня этот человек отрицал категорически, настаивая на том, что в те дни находился совсем в другом месте. Ни подтвердить эти заявления, ни опровергнуть в конечном итоге так и не удалось. После продолжительных допросов, скорее всего, с применением недозволенных методов, так и не давших нужного результата, он был оштрафован и отпущен на свободу.

Имел ли этот человек какое-то отношение к трагедии на ферме Харди, выяснить так и не удалось.

Анализируя известные нам детали, нельзя не отметить поразительного совпадения преступления на ферме Харди с трагедией, произошедшей 12 мая 1901 г. в штате Мэйн, когда была убита семья Аллен. Она была описана в книге I «Всех грехов мира». В данном случае мы видим практически кальку с того, что произошло девятью годами ранее – нападение в вечернее время на мужчину в сарае и последующее добивание людей, оставшихся в доме. Из дома Харди исчезло оружие, повешенное с ремнём и кобурой прямо у входной двери, из дома Аллена также пропало огнестрельное оружие! И в обоих случаях нападения оказались равно эффективны – эта деталь представляется особенно интересной в контексте того, что Харди были настороже, опасались появления преступников и держали оружие наготове. Но это оружие им не помогло…

Расследование быстро сошло на нет. Никаких иных версий, кроме ограбления, следствие не озвучило и, судя по всему, движение дела мало интересовало окружного прокурора. Никто не стал учреждать премиальный фонд для выплаты добровольным помощникам правоохранительных органов, что выглядит совсем уж нетипичным для того времени. Прочитавшие «Все грехи мира» согласятся, что практически во всех случаях резонансных убийств такие фонды создавались и деньги в них поступали активно, причём не только от властей, но и рядовых обывателей. В данном же случае мы видим абсолютное равнодушие со всех сторон – газет, общественности, правоохранительного сообщества, администрации округа Честер. Трудно отделаться от ощущения, что польский еврей Зюсс, приехавший в США за лучшей долей и ставший здесь Зуссом, был совершенно никому неинтересен. Хорошо ещё, что его самого не заподозрили в убийстве близких и не взяли в жёсткий оборот люди шерифа – такой поворот вполне был бы вполне в духе тогдашних пинкертонов!

Массовое убийство в Байерсе прекрасно соответствует тем критериям, по которым криминальные сюжеты объединены в этой книге, то есть это «семейное» убийство, совершенное с использованием топора в качестве оружия. В нём есть ряд довольно необычных деталей, которые мы можем назвать нетипичными для сделанной нами выборки.

О чём идёт речь?

Во-первых, злоумышленник совершил посягательство в дневное время. В большинстве случаев, приведенных в этой книге, нападения совершались либо ночью, либо предположительно ночью, причём прилагательное «предположительно» следует понимать как синоним словосочетания «с большой долей вероятности». 20 сентября 1910 г. преступник действовал в светлое время суток – это, пожалуй, первый подобный случай из более чем дюжины, описанных в этой книге.

Во-вторых, убийца наносил удары остриём топора. По этой причине мальчик получил скальпированную рану и череп его скользящим ударом не был пробит. «Американский Убийца с топором», серийный убийца, чьё существование на территории США в начале XX столетия мы допустили в книге I, орудовал обухом. Очевидно, он поступал так не случайно – перед нами явно устойчивая манера действия.

Газетные публикации о кровавом преступлении в Байерсе. Что интересно – самые информативные статьи об этой трагедии разместили американские газеты, выходившие на иностранных языках – немецком и итальянском. Их издатели, очевидно, понимали, что зверское нападение на семью эмигранта привлечёт интерес целевой аудитории, таких же точно эмигрантов из Европы.

В-третьих, из 4-х жертв нападения в Байерсе, по меньшей мере двое оставались живы после ухода убийцы с места совершения преступления. Причём жена Зусса и его сын прожили довольно долго, возможно несколько десятков минут! «Американский Убийца с топором» подобной небрежности не допускал, в своём месте мы отмечали, что для этого изувера характерны19 крайняя жестокость и последовательность в реализации преступного замысла. Он не оставлял после себя живых и, по-видимому, по несколько раз возвращался к жертве, вновь и вновь нанося удары мёртвому телу.

Эти 3 момента заставляют серьёзно усомниться в том, что в Байерсе действовал интересующий нас серийный убийца. При этом исчезновение с места преступления денег не следует переоценивать – этот факт сам по себе ещё не означает, что грабёж являлся истинным мотивом нападения. Если жена Зусса вынимала наличные деньги из банки, где они хранились, в ту самую минуту, когда злоумышленник без предупреждения вошёл в дом, то на его месте забрать их было бы логично. Ну, в самом деле, для чего оставлять эти деньги кому-то другому, если можно забрать и потратить самому? Принимая во внимание, что в нападениях, описанных в первых частях данной книги, места совершения преступлений поджигались, полностью исключать ограбления нельзя. Другое дело, что для «Американского Убийцы топором» подобный мотив не являлся определяющим. И в данном случае мы видим, что исчезли только наличные деньги и чековая книжка, ничего более преступника не заинтересовало [хотя нельзя исключать того, что в доме шахтёра убийцу попросту ничего не заинтересовало].

Таким образом, у нас имеются обоснованные сомнения в том, что массовое убийство в Байерсе находится в связи с другими преступлениями, приписанными современными американскими исследователями таинственному серийному убийце. Тем не менее, данный эпизод следовало изложить здесь по возможности полно. Хотя для серийных преступников с неочевидным мотивом характерна устойчивость шаблона криминального поведения, тем не менее, они иногда способны действовать крайне нелогично, неожиданно и против собственных же правил. Обычно к таким поступкам их подталкивают стрессы, в которые они попадают по причинам, не имеющим явной связи с их криминальной активностью.

Чтобы лучше объяснить, что именно имеет в виду автор, можно привести такой исторический пример. Американский серийный убийца Гэри Риджуэй, получивший известность под прозвищем «Убийца с берегов Грин-ривер», однажды – всего 1 раз! – в течение одной ночи похитил и убил двух проституток. Эти женщины не были между собой связаны и исчезли они из районов, удаленных один от другого почти на 30 км.! Ни до, ни после Риджуэй так не поступал, поскольку считал, что столь неосторожное поведение противоречит выработанной им оптимальной схеме поведения. Окружная прокуратура и ФБР, занимавшиеся расследованием этих преступлений, считали, что упомянутые убийства совершены преступниками, не связанными между собой. Более того, исчезновение в одну ночь двух не связанных между собой женщин привело к появлению версии о существовании двух серийных убийц, действующих в схожей манере. Это очень интересная история, автор рекомендует почитать посвященный ей очерк на собственном сайте20, скажем только, что на протяжении более чем десятилетия упомянутые эпизоды не связывались воедино, как очевидно противоречившие манере действия «Убийцы с берегов Грин-ривер». И каково же оказалось удивление правоохранителей, когда разоблаченный серийный убийца Гэри Риджуэй «взял на себя» оба эпизода, рассказал о них в деталях и объяснил причину случившегося.

Такие случаи очень редки, можно сказать, что они – исключения из правил, подтверждающие общие для серийных убийц правила криминального поведения. Но подобное отклонение, в принципе, исключать нельзя.

Именно по этой причине преступление в Байерсе попало в эту книгу и в дальнейшем, когда мы станем анализировать описанные в этой части случаи убийств, мы скажем о нём несколько слов.

Чем именно жил Иезекия никто толком не знал – в батраки он не нанимался, брезгуя физическим трудом, иногда помогал отцу на ферме, надолго уезжал из Барнарда и возвращался обратно с деньгами. В общем, мутный был человек и, по-видимому, проблемный.

При обыске дома Раско внимание людей шерифа привлекла одежда Хеза, сложенная у кровати. Именно в ней его видели 20 ноября. Одежда оказалась запачкана кровью, если точнее, мелкими кровавыми брызгами. Кровь была свежей, одного взгляда было достаточно, чтобы понять – эти кровавые брызги ещё не застирывались! Такие брызги получаются при стрельбе из дробовика в упор. Если бы Раско сходил на охоту, то появление подобных следов на одежде можно было бы объяснить результатом попадания в дичь с близкого расстояния, но ведь в доме-то подозреваемого никаких охотничьих трофеев не оказалось!

Более того, когда самого Раско спросили о предполагаемой охоте на уток, тот категорически отверг возможность подобного времяпрепровождения. Он заявил, что не интересуется охотой и никогда не просил у Джозефа Клейтона ружьё.

Вечером 21 ноября шериф Эванс, основываясь на результатах первого дня расследования, сообщил журналистам, что служба шерифа имеет веские основания подозревать «конкретного человека», но этого человека не назвал. Впрочем, буквально через день фамилия арестованного попала в газеты и тайной быть перестала.

Может показаться удивительным, история убийства семьи Хаббелл особого интереса к себе не привлекла. В те же самые ноябрьские дни американские газеты публиковали материалы, посвященные скорой казни Холи Криппена (Hawley Harvey Crippen), обвиненного в убийстве своей жены Белль Эрмор (Belle Elmore). Криппен – это тот самый преступник, разоблачение которого вошло в историю мировой криминалистики в качестве эталонного случая продолжительного сокрытия трупа и его последующей идентификации.21

1 декабря в Мэривилле прошёл многочисленный митинг, участники которого потребовали скорейшего расследования убийства семьи Хаббелл.

Вплоть до 6 декабря Иезекль Раско оставался в тюрьме в Сент-Джозефе, но в тот день его перевезли в Мэривилль. В этой связи интересно сказать несколько слов о тюрьме, в которой он там содержался. Окружная тюрьма округа Нодавэй в те годы являлась сооружением довольно необычным – это вращающееся сооружение, конструкция которого считалась последним словом пенитенциарного дизайна. Концепцию вращающихся тюрем предложил американский архитектор Уилльям Браун, оформивший патент летом 1881 г.

Браун поместил блок тюремных камер в своеобразный стальной «стакан», поворачивавшийся вокруг вертикальной оси. Лишь в строго определенном положении дверь тюремной камеры совмещалась с дверью коридора, и подобное совмещение осуществлялось только в тех случаях, когда узника надо было вывести из камеры, либо завести обратно. Конструктивно «тюремный стакан» изготавливался из стали и имел обычно 2 этажа, их общая конструкция напоминала корабельную артиллерийскую башню большого калибра. Вращение ему сообщалось простейшим ручным приводом, похожим на велосипедный.

Общая идея, положенная в основу проекта Брауна, заключалась в том, чтобы исключить контакт тюремщика с заключенным и минимизировать риск побега или коллективного бунта. Также в подобной тюрьме резко осложнялись контакты между заключенными, поскольку узник, открыв дверь, не попадал в коридор, а оказывался перед глухой стеной. Вращающиеся тюрьмы возводились в Миссури, Айове, Индиане и некоторых других штатах. Практически все они довольно быстро были выведены из эксплуатации, либо переоборудованы в обычные к середине 1939 г. Лишь одна вращающаяся тюрьма действовала до 1960 г.

Концепция Брауна провалилась по причине довольно необычной, такой, какую мало кто мог предвидеть.

Слева: чертёж (вертикальное сечение) 2-этажной вращающейся тюрьмы из патента 1881 года. Справа: этажный план тюрьмы округа Нодавэй, в которой во время следствия содержался Иезекия Раско.

Дело заключалось в том, что заключенные всячески мешали вращению «стакана» – для них это было своеобразное развлечение. Они подкладывали в зазоры всевозможные предметы, тряпьё и т. п. Зафиксированы многочисленные случаи членовредительства заключенных, преимущественно умышленного. Кроме того, имелись вопросы к конструкции, связанные с её пожаробезопасностью. В случае задымления тюремного корпуса, узников невозможно было быстро вывести из камер и они могли там задохнуться.

Интересна ещё одна деталь, заслуживающая упоминания. В течение двух недель со времени убийства семьи Хаббеллов скончались две родственница Джеймса Летта, того самого фермера, что обнаружил пожар. Если точнее, умерла сестра и племянница его жены. Джеймс рассказал журналистам о том, что женщины были очень дружны с семьёй Хаббеллов и убийство последних потрясло их. Родственниц Летта можно считать косвенными жертвами преступления, поскольку убийца опосредованно разрушил их здоровье, вызвав тяжёлые душевные страдания.

Суд над Иезекилем Раско начался 1 февраля 1911 г. Главной его особенностью являлось то, что обвинение основывалось на косвенных уликах – на эмоциональной реакции Раско, связанной с его проигрышем в карты накануне убийства и последующими угрозами в адрес потерпевшего, поведении собак-ищеек, приведших шерифа и его помощников прямиком к кровати обвиняемого и получении им в своё распоряжение ружья 12-калибра в день убийства. Возможна ли на подобной доказательной базе судебная ошибка? Возможно ли в данном случае обыкновенное совпадение? Возможна ли иная трактовка этих улик?

Нельзя не отметить того, что обвинитель Джордж Райт (George P. Wright) оказался на этом процессе очень убедителен. Он пригласил большое количество свидетелей, которые дали весьма нелестные характеристики обвиняемому, а кроме того помощник прокурора выявил множество любопытный и весьма красноречивых совпадений помимо перечисленных выше. Например, он обнаружил свидетелей, слыхавших выстрелы, доносившиеся от дома Хаббеллов, и видевших незадолго до того Иезекию Раско [т.е. последний находился в шаговой доступности от места стрельбы примерно в то же самое время, когда произошла стрельба].

Это всё было, конечно же, очень интересно, но с юридической точки зрения прямых улик, уличающих обвиняемого, обвинение добыть не смогло.

Фотографии вращающихся тюрем. Такого рода учреждения возводились в США в конце XIX – начале XX столетий. Концепция содержала ряд здравых идей, но техническое несовершенство их реализации вынудило довольно быстро отказаться от подобных конструкций.

Не было сознания преступника в содеянном и не было свидетелей того, как Раско нажимал на спусковой крючок, разряжая ружьё в в жертву. Кроме того, некоторые важные детали обвинения повисали в воздухе. Например, окружная прокуратура не смогла объяснить откуда обвиняемый получил патроны и сколько именно их израсходовал. Джозеф Клейтон признавал передачу ружья Раско, но настаивал на том, что патронов ему не давал. Возможно, он опасался обвинения в пособничестве, а возможно, и в самом деле отдал только ружьё – сейчас мы можем лишь гадать на эту тему. Другой момент касался денег, выигранных Одой Хаббеллом накануне убийства. Обвинение считало, что ограбление являлось одним из главных мотивов нападения и Раско забрал деньги из дома жертвы. Однако в вещах обвиняемого денег не оказалось и это обстоятельство до некоторой степени снижало убедительность версии обвинения.

Процесс продлился до 9 февраля включительно. В тот день прошли заключительные прения сторон, растянувшиеся на 9 часов. Судья пред тем как обратиться к жюри присяжных с наставлением перед их уходом на совещание, в последний раз спросил Раско о том, для чего тот брал ружьё у Клейтона? При этом судья предупредил обвиняемого, что данный вопрос даёт ему последний шанс чистосердечно сознаться в убийстве и на этом основании просить суд о снисхождении. Раско, поднявшись, заявил, что ружьё брал для охоты на уток.

Жюри совещалось 3,5 часа и возвратилось в зал заседаний с готовым вердиктом в 21:10 9 февраля. Присяжные признали Иезекию Раско виновным в убийстве первой степени Оды Хаббелла и особым решением посчитали обвиняемого заслуживающим смертной казни. Иезекия, услыхав слова секретаря суда, читавшего вердикт, едва не заплакал и схватился за спинку стула. Отец его, находившийся рядом, зарыдал в голос.

Сцена, наверное, и впрямь была тяжелой!

Понятно, что вердикт присяжных давал право судье вынести смертный приговор, коим он и воспользовался. Подобный приговор по делам, не подкрепленным прямыми уликами или сознанием обвиняемого, для юридической традиции США тех лет являлся нонсенсом. А потому на него – что вполне ожидаемо! – была принесена апелляция. В ней делался упор на процессуальных нарушениях суда первой инстанции, отсутствии прямых улик, игнорировании alibi обвиняемого и придании доказательной силы свидетельству, не являющимся доказательством. Под последним понималось поведение собак-ищеек, приведших шерифа и подчиненных ему лиц в дом Раско. По существу апелляция рассматривалась Верховным судом штата Миссури в начале 1912 года.

22 февраля 1912 г. Верховный суд вынес постановление, в котором декларировалось, что поведение собак является свидетельством, имеющим доказательную силу и может считаться прямой уликой. Это был прецедент, ранее в Миссури суды никогда не признавали поведение собак допустимым свидетельством чего-либо. Тем же постановлением Верховный суд по всем пунктам отклонил апелляцию и постановил казнить Раско 26 марта 1912 года.

Сообщение в газете о решении Верховного суда штата Миссури, отклонившего по всем пунктам апелляцию Иезекии Раско и назначившего казнь последнего на 26 марта 1912 г.

26 марта в 6 часов утра Иезекия был выведен из камеры во двор тюрьмы, где находилась специально построенная для такого случая виселица. Тут же присутствовала комиссия, призванная задокументировать наступление смерти. Раско пел псалом «Вручая себя в руки Исуса» («Safe in the arms o Jesus») и голос его не дрожал. Смертник попросил разрешения произнести речь и ему позволили это сделать. Раско повторил свои прежние утверждения о том, что не причастен к смерти семьи Хаббелл, но на пороге смерти прощает всех, кто осудил его на казнь.

После этого он был повешен. Смерть была констатирована на девятой минуте с того момента, как его вывели из камеры.

На этом история массового убийства в Барнарде, штат Миссури, фактически заканчивается. Современники считали, что убийца был найден и понёс заслуженное наказание, современные же американские исследователи придерживаются прямо противоположной точки зрения.

В качестве доводов в пользу того, что убийство семьи Хаббелл совершил «Американский Убийца топором», а отнюдь не Иезекия Раско, приводятся такого рода соображения:

1) Преступник убил всех членов семьи. Прямо скажем, довод этот к делу относится мало, поскольку связан с неспецифичным признаком. Многие преступники убивали всех членов семьи, не только «Американский Убийца топором». Тот же самый Раско имел веский мотив убить всех, находившихся в доме, поскольку они могли его опознать [по крайней мере, жена Оды Хаббелла и старшая дочь вполне могли это сделать и их свидетельство принял бы любой суд].

2) Преступник осуществил поджог дома. Для «Американского Убийцы топором» действительно характерны были поджоги мест совершения преступлений перед уходом. Данная особенность хорошо прослеживается в тех преступлениях, что описаны в книге I.

Газетные сообщения о казни Иезекии Раско ранним утром 26 марта во дворе окружной тюрьмы в Мэривилле.

Однако, начиная с некоторого времени – и случаи эти описаны в этой книге – поджоги прекращаются, хотя убийства в схожей манере вроде бы продолжаются. Из этого можно делать различные выводы, о чём мы отдельно скажем в последней главе настоящей книги, но следует признать, что доказательная сила данного признака к концу 1910 г. значительно снизилась. От последнего убийства, совершенного с использованием топора и с последующим поджогом дома, минули несколько лет – это серьёзный срок для серийного убийцы, подобный перерыв заставляет подозревать либо действия другого преступника-имитатора, либо обычное совпадение. Потому что додуматься до поджога с целью уничтожения следов довольно просто – для любого преступника это, в общем-то, очевидный выход ввиду своей простоты и доступности. Поэтому важность данного признака переоценивать не следует, он может ровным счётом ничего не значить.

3) Непризнание Иезекией Раско своей вины как в ходе следствия и суда, так и на эшафоте. Данный довод кажется очень странным, американские исследователи, по-видимому, придают признанию обвиняемого какое-то непомерно большое значение. А делать этого не следует, поскольку нераскаявшиеся убийцы – это не исключение, а напротив, норма криминального социума. Из истории мы знаем массу примеров того, как преступники уносили с собой в могилу тайну преступлений, не демонстрируя ни малейшего желания загладить вину хотя бы в форме её признания. Классический пример – Карл Панцрам, который будучи осужден на казнь за нападение на конвоира, даже и не подумал признаться в других преступлениях. Известно о них стало во многом благодаря случайному стечению обстоятельств и притом спустя много десятилетий после казни убийцы. Если читателю неизвестна история этого преступника, то найдите время. чтобы ознакомиться – она очень познавательна! Если недостаточно этого примера, легко можно привести другие. Джуппе Фиески, совершивший покушение на французского короля в июле 1835 г., убил 18 человек. Он признал вину, но никаких показаний о помощниках, как впрочем, и мотивах покушения, дать не пожелал. Его казнили, так и не добившись каких-либо объяснений. Кстати, вину он признал отнюдь не по широте душевной, а до некоторой степени вынужденно – его, тяжело раненного во время покушения, поймали рядом с домом, из которого велась стрельба. Если бы Фиески скрылся, то вполне возможно, что и свою причастность к преступлению он бы тоже отрицал до последнего вздоха. Повторюсь, случаев таких множество и в том, что преступник отказывается признавать свою причастность к содеянному, нет ничего удивительного. Потому очень странно то, что современные американцы придают данному обстоятельству какой-то глубокий, даже сакральный смысл, дескать, коли не признался человек на пороге смерти – стало быть, действительно невиновен! Совершеннейшая чепуха…

4) Возможное использование топора в качестве орудия убийства. Данный аргумент вызывает улыбку, строго говоря, это вообще никакой не аргумент, поскольку данное утверждение не является даже обычной констатацией факта. Никем не доказано, что для умерщвления жены Оды Хаббелла и его детей использовался топор. Между тем, это надо доказывать! В их телах дроби, вроде бы, не было найдено, во всяком случае, в качестве причины смерти жены и детей Оды назывались тяжёлые телесные повреждения, сконцентрированные в области головы и торса. Но зная состояние судебной медицины в США в начале XX века мы можем обоснованно усомниться в подобном выводе. Чтобы отыскать дробь в телах, подвергшихся продолжительному воздействию открытого пламени, необходимо использовать рентгеновский аппарат, поскольку визуально небольшие входные отверстия будут совершенно неразличимы. Имелся ли рентгеновский аппарат в ведомстве коронера округа Нодавэй в 1910 г.? Автор должен признаться, что не нашёл ответа на этот вопрос, но утвердительный ответ представляется весьма и весьма сомнительным. Огнестрельное ранение на теле хозяина дома было обнаружено только потому, что труп удалось вытащить из огня! Имеется сильное подозрение, что если бы Ода Ходделл остался в огне, то и его бы современные исследователи записали бы в число погибших от удара топором. Ничто из известной информации не противоречит тому, что все члены семьи были убиты выстрелами из ружья 12-го калибра, а телесные повреждения появились на телах либо по причине добивания прикладом, либо в результате обрушения несущих конструкций дома. Ещё раз повторю сказанное выше – сам факт применения убийцей топора не доказан, поэтому делать какие-то далеко идущие выводы на основании подобного допущения нельзя.

5) Наконец, современные американцы придают большое значение близости дома Оды Хаббелла к железной дороге, которая находилась менее чем в 300 м. Этот факт интересен, но вряд ли он на самом деле являлся определяющим для «Американского Убийцы топором». Этот тезис достаточно подробно обоснован мною во второй части книги (если точнее, в главе II: «Попытка криминалистического анализа преступлений, совершенных в ночное время с использованием топора в восточных штатах США в начале XX столетия»). Чтобы не растекаться мыслью по древу, ограничусь автоцитатой, поясняющей эту мысль: «По умолчанию считается, что дома всех жертв находились в пешей доступности от железнодорожных линий и объектов ж/дорожной инфраструктуры (депо, вокзалы), причём в некоторых случаях указанное расстояние составляло считанные сотни метров. Современные американские исследователи тех событий усматривают в подобной близости доказательство высокой мобильности преступника, который перемещался по стране в ж/дорожных составах. На первый взгляд в подобном предположении имеется некоторая логика, согласно которой алгоритм действий предполагаемого злоумышленника сводится примерно к такой формуле: приехал на новое место по железной дороге, спрыгнул с платформы неподалёку от станции и в полукилометре, чтобы далеко не ходить, влез в дом и убил семью. Но схема эта выглядит слишком уж упрощенной, а безрассудный преступник, действующий без предварительной разведки места нападения, довольно быстро напоролся бы либо на пулю хозяина дома, либо на бдительного сторожевого пса, либо на то и другое одновременно.

То, что в этом деле близость железнодорожных путей не следует преувеличивать, прекрасно доказывает расположение дома Алленов, первых жертв из нашей выборки. Их ферма была удалена от железной дороги более чем на 3 км. Дом Акерманов, убитых во Флориде вечером 13 мая 1906 г., находился по-видимому, ещё дальше (чуть менее 3 миль – а это ~4,5 км.). Если такое расстояния необходимо преодолевать «на своих двоих» не по парку, а по нехоженому лесу, то оно отнюдь не покажется маленьким! (…) Поэтому, подводя итог нашим рассуждениям, можно высказаться следующим образом: место преступления находится в пешей доступности от железной дороги, но её близость (удаленность) для преступника некритична. Привязываться к железной дороге, как важному для злоумышленника элементу, незачем. Наш предполагаемый преступник – будем называть его условно «Американский Убийца топором» – являлся прекрасным пешеходом и мог преодолевать большие расстояния без особых для себя проблем.»

Таким образом, предположение о причастности упомянутого серийного убийцы к бойне в доме Хаббелла представляется малодостоверным.

А вот виновность Иезекии Раско видится не только весьма возможной, но и психологически достоверной. То, что приговорённый к виселице распевал псалом, не делает его не только хорошим человеком, но даже и верующим. Это был злонравный, агрессивный и плохо управляющий гневом человек. Прежде он уже убивал и мы вряд ли ошибёмся, назвав его опасным во всех отношениях. Нет ничего неожиданного или невозможного в том, чтобы эдакий персонаж решился на убийство. Он угрожал Хаббеллу при свидетелях, а для многих уголовников не сдержать подобное обещание – значит «потерять лицо» в кругу себе подобных.

Мы точно знаем, что при нападении на Хаббеллов использовалось огнестрельное оружие. Из дробовика, скорее всего, был убит не только хозяин дома, но и члены его семьи, на что указывает патрон 12-го калибра с дробью, оброненный убийцей на ступенях дома. Очевидно, он перезаряжал ружьё после того, как разрядил оба ствола в живот Оды Хаббелла, открывшего дверь.

С убийства хозяина дома началось нападение, при перезарядке преступник потерял патрон, но не стал тратить время на его поиски в темноте, и зарядив ружьё, побежал наверх, спеша расправиться с женой и детьми. Ещё раз повторю, нас не должно удивлять отсутствие дроби в останках тел – её попросту не могли отыскать в сильно обезображенных огнём трупах без использования рентгеновских аппаратов.

То, что Раско брал у друга дробовик и собаки, сразу взявшие след с места преступления, привели буквально к кровати подозреваемого – это очень серьёзные доводы. Да, можно оспаривать их доказательную силу, можно говорить о случающихся порой чудовищных совпадениях, об ошибке собак, но… давайте признаем честно, собаки привели людей шерифа не к кровати маленькой девочки, и не к креслу инвалида, а постели человека, судимого прежде за убийство и крепко повздорившего накануне с убитым. Может ли быть так, что Раско в этом деле оказался совершенно случайным человеком? Наверное может, но в таком случае он очень-очень-очень невезучий человек.

Автор должен признаться: если бы мне довелось сидеть в жюри присяжных, рассматривавшем дело по обвинению Иезекии Раско в убийстве Оды Хаббелла, я бы, подумав, посчитал нужным убрать этого парня с улиц. Может быть, не казнить, но отправить в тюрягу его следовало! Мутный он тип, конфликтный, азартный, с уголовным прошлым… Такому надо сидеть тихо и не питюкать в обществе приличных людей, а он вместо этого, играет в карты и в случае проигрыша начинает давить на горло. Нет уж, друг ситный, коли творишь глупости, так будь готов по делам своим ответить! И коли любишь понтоваться, так привыкай ходить на виселицу…

И наверное, остаётся последний вопрос: для чего истории убийства семьи Хаббелл уделено столько места? Если по мнению автора, она не имеет отношения к стержневому повествованию книги, то зачем тратить на лишние детали читательское время?

Мне кажется, что эта история заслуживает внимания по двум, как минимум, причинам.

Во-первых, она интересна сама по себе, как своим криминальным сюжетом, так и в качестве весьма выразительного образчика работы американского правосудия в начале XX столетия.

Во-вторых, именно потому, что она не связана с основным повествованием, её следовало рассказать подробно. Дабы донести до читателя логику автора и её обоснование. Если упомянуть о случившейся в Барнарде трагедии мимоходом и без деталей, то у читателя могло создаться впечатление, будто автор чего-то умышленно недоговаривает и своей немногословностью преследует некие свои цели. Теперь же, надеюсь, подозрений такого рода мне избежать удалось.

То же самое заявила и его жена. Когда женщину попросили припомнить, как именно был одет её муж в среду 7 декабря, она сказала, что не может этого сделать. Такой ответ, понятное дело, лишь усилил подозрительность правоохранителей.

Задержанный был доставлен в Канзас-сити и помещён в тюрьму округа Джонсон. Там его более 3 часов допрашивал Циммер, начальник городского Департамента полиции. После допроса он заявил журналистам, что поведение Фигла оставляет множество вопросов, тот пытается бросить тень на других людей и полиция намерена разобраться во всех обстоятельствах этого дела. Также Циммер сообщил о том, что окровавленная одежда, найденная на ферме Фигла, передана «городскому химику», который установит, является ли кровь на одежде человеческой.

Также Циммер допросил жену Фигла и его отца. Жена ничего не прибавила к тому, что говорила ранее, а вот отец задержанного уверенно заявил, что знает, кому принадлежит одежда, найденная в их доме. Речь шла о наёмном рабочем Сэмюэле Бэйли (Sam Bailey), работавшем на ферме Фигла в августе – сентябре.

Итак, в деле появилась новая фамилия! Хотя в ту минуту никто отцу задержанного не поверил, новое направление расследования требовалось надлежащим образом проверить.

Заканчивая повествование о событиях того дня, остаётся добавить, что тогда же администрация округа Джонсон приняла решение выделить из бюджета округа 300$ для выплаты премии информатору, способному указать правоохранительным органам на настоящего убийцу. Перед нами обычная для США того времени практика, призванная подкупить знакомых или родственников преступника. На всём протяжении этой истории мы сталкивались с такого рода действиями властей, думаю, никого из читателей эта деталь уже не удивит.

На следующий день, 13 декабря, окружной прокурор подписал ордер на задержание и доставку для допроса упомянутого Сэмюэла Бэйли, батрачившего некоторое время тому назад на Джона Фигла. Вечером того же дня его разыскали и привезли в окружную тюрьму на допрос.

Узнав, что его считают владельцем окровавленной одежды, Сэм Бэйли вполне ожидаемо открестился от этой чести, заверил шерифа, что никакой крови на его одежде никогда не было и вообще Фигл его бессовестно оговаривает. Дабы снять с себя все подозрения и продемонстрировать готовность помогать расследованию, Бэйли заявил, будто лично слышал из уст Джона Фигла угрозы в адрес Джорджа Барнхардта. После чего собственноручно написал заявление, в котором зафиксировал сказанное.

Шериф, очевидно, намеревался морально сломить Фигла до начала работы коронерского жюри и добиться от него признания в совершении преступления. С этой целью Стед тем же вечером 13 декабря организовал очную ставку обоих задержанных. Наверное это было прелюбопытное зрелище, посмотреть как бывший батрак и его работодатель начнут уличать друг друга во лжи и перебрасывать обвинения, словно горячую картофелину!

Мы не знаем деталей имевшей место сцены, но нам точно известно, что очная ставка состоялась. Мероприятие это само по себе крайне неприятно и надолго оставляет гнетущее ощущение, но в данном случае для Фигла оно оказалось к тому же и совершенно неожиданным. Должно быть, он пережил немало неприятных минут и если до этого мог ещё сомневаться в решительности обвинения, то после очной ставки все сомнения должны были отпасть непременно. Власти явно намеревались отправить его на виселицу и при наличии свидетелей, вроде Бэйли, их шансы на успех выглядели отнюдь не иллюзорными!

На следующий день – 14 декабря – произошло несколько важных событий.

Первое, о чём следует упомянуть – это похороны убитых. Эмили и Джордж Барнхардт, а также их батрак Джеймс Грейвз были преданы земле на территории фермы. У Грейвза не нашлось близких родственников, поэтому с разрешения наследников Барнхардтов тело чернокожего рабочего похоронили рядом с телами его работодателей. Тело Томаса Моргана после заупокойной службы забрали родители и увезли в Роуздейл. Похороны убитых явились весьма важным моментом и упомянуты здесь не случайно – дело в том, что только после этого наследники убитых фермеров, точнее, единственная наследница Памела Мэйсон, дочь Эмили и родная сестра Джорджа Барнхардта, получила возможность провести уборку территории и оценку имущества, во владение которым намеревалась вступить.

Чуть ниже мы расскажем об этом подробнее.

Другое важное событие было связано с тем, что правоохранительные органы получили сообщения о некоем подозрительном молодом человеке, пытавшемся 8, 9 и 10 декабря продать золотые женские часики с выгравированной на корпусе буквой «В». Упомянутая чуть выше миссис Мэйсон, наследница Барнхардтов, уже при поверхностном осмотре вещей убитых 11 декабря, сообщила шерифу Стиду об отсутствии принадлежавших матери золотых часиков. На исчезнувших часах имелась гравировка – буква «В» – обозначавшая фамилию владелицы.

В сообщении о продавце часов настораживало не только совпадение описания часов, но и то, что неизвестный мужчина исчез после 10 декабря, то есть после того, как о преступлении на ферме узнали местные жители. Другими словами, он пытался избавиться от часов только до того момента, пока факт преступления оставался неизвестен. Что это было? Совпадение? Или молодой мужчина «просчитал ситуацию» и понял, что в его интересах не привлекать к себе внимания?

Служба шерифа получила довольно неплохое описание таинственного продавца часов. В его облике имелась весьма приметная деталь – неизвестный был одет в костюм из коричневого вельвета. Сообщение о розыске человека, отвечавшего приметам, было передано газетчикам и это до некоторой степени вселяло уверенность в успехе предприятия.

Наконец, 14 декабря коронерское жюри приступило к работе. Поначалу всё шло согласно замыслу окружного прокурора, помощник которого представил версию событий на ферме в общем виде. Согласно его реконструкции, неизвестный злоумышленник вечером 7 декабря спрятался в конюшне, дожидаясь, когда представится возможность расправиться с батраком – самым крепким из мужчин, находившихся в тот час на ферме. Джеймс Грейвз был убит единственным ударом киркой по затылку, очевидно было, что нападения он не ждал и оказался к нему не готов. Тело убитого разнорабочего, убийца спрятал в сене и стал ждать вторую жертву. Ведь рано или поздно, хозяева должны были спохватиться отсутствовавшего батрака! Действительно, по прошествии некоторого времени в конюшню вошёл Томас Морган. Вполне вероятно, молодой человек звал Грейвза, тем самым невольно оповещая преступника о собственном появлении. Морган оказался убит точно также, как и Грейвз – единственным ударом киркой по затылку. Тело Моргана было спрятано в сене подобно тому, как ранее это было проделано с телом чернокожего батрака.

Преступник продолжал прятаться в конюшне, дожидаясь появления новой жертвы. Очевидно, что подобная тактика предполагала осведомленность убийцы о количестве людей на ферме. Но события стали развиваться немного не так, как планировал преступник. Джордж Барнхардт отправился на конюшню не один, а вместе с матерью, очевидно, фермеры догадались, что происходит нечто подозрительное и решили не разделяться. При нападении на Джорджа, преступник был особенно жесток и нанёс ему не один, а несколько сильных ударов киркой, в результате чего голова жертвы оказалась полностью разрушена, а рукоять кирки переломилась у основания. Эмили Барнхардт, ставшая свидетельницей убийства сына, в ужасе закричала и преступник ударил её один или два раза рукоятью обломанной кирки, которую продолжал сжимать в руках. Женщина была легко ранена, но способность действовать не по потеряла. Она бросилась, крича, обратно в дом, рассчитывая запереться там и либо дождаться помощи, либо завладеть каким-то оружием и оказаться сопротивление. Преступник, понимая, что рукоять кирки является явно неэффективным оружием, замешкался в конюшне, подбирая предмет, более подходящий в качестве такового. Он, по-видимому, взял одну из гирек для часов, которые там находились. С этим импровизированным кистенём он помчался следом за убегавшей женщиной и настиг её на пороге уборной на втором этаже. Эмили Барнхартд не успела запереть дверь на засов и была убита серией яростных ударов гирькой по голове.

Обвинение считало, что причиной нападения явился некий личный мотив, поскольку убитые не были обворованы, а из дома ничего не пропало. Кроме того, бросалась в глаза явная диспропорция в ранениях, полученных жертвами: Томас Морган и Джеймс Грейвс были убиты всего одним ударом, в то время как мать и сын Барнхардт были изувечены до такой степени, что их тела трудно было опознать.

После такого вступления помощника прокурора, прозвучавшего весьма солидно и весомо, начались неожиданные открытия. Вызванная в качестве свидетеля миссис Мэйсон, единственная наследница убитых, неожиданно заявила, что совершенно не согласна с тезисом прокуратуры об отсутствии признаков ограбления. «Пропало очень много вещей!» – заявила женщина и перечислила некоторые из них, речь шла о предметах одежды и обуви, шубе, по меньшей мере двух новых костюмах и т. п. При этом свидетельница признала, что многие ценные предметы действительно остались на своих местах… Но это не означало, что ограбления не было! Кстати, золотых часов матери миссис Мэйсон также не нашла.

Это было явно не то, что хотела слышать прокуратура, но далее последовало ещё более обескураживающее свидетельство. Племянник убитой Эмили Барнхардт, сын её родной сестры Элайджа Портвуд (Elijah Portwood), рассказал членам жюри о своём пребывании в Олате в августе 1910 г., т.е. за 4 месяца до трагедии. По его словам, тогда Джордж Барнхардт нанял в качестве поденного работника какого-то белого мужчину, от которого впоследствии не знал как избавиться. Джордж признался Элайдже, что очень боится этого человека и хочет с ним разойтись по-хорошему, не не уверен, что у него это получится.

Это очень интересная ситуация с точки зрения сделанного нами выше предположения о гомосексуальности Джорджа. Между гомосексуальными партнёрами могут возникать острые конфликты, связанные с потребностью доминировать, добиться верности и преданности. Гомосексуалисты, вынужденные скрывать свои пристрастия от окружающего их большинства, склонны ко лжи, манипуляциям и шантажу. И как все прирожденные лжецы, они ненавидят, когда лгут им. Если работавший у Джорджа батрак узнал о пороке работодателя и принялся его шантажировать, то обескураженность Барнхардта можно понять! Он не мог обратиться к адвокату или шерифу, поскольку признаваться в грязном пороке в тогдашних социальных условиях было чревато крайне неприятными последствиями. Ему надлежало как-то решить проблему и сделать это по возможности тайно…

В общем, история необычного страха Джорджа Барнхардта нам очень интересна, хотя и не до конца понятна. В своих показаниях Элайджа Портвуд весьма уместно спросил жюри о том, почему шериф подозревает степенного и всеми уважаемого Джона Фигла, но не хочет отыскать таинственного работника, которого так опасался убитый двоюродный брат?

Понятно, что после таких выступлений члены жюри засомневались в выбранной прокуратурой линии расследования. Занявший свидетельское место Сэм Дэйли, конечно же, рассказал о своих подозрениях в адрес Фигла, но нужного отклика слова его уже не вызвали.

Кульминацией явились события 17 декабря, когда перед жюри выступил преподаватель химии местного колледжа, нанятый для анализа следов крови на одежде, найденной в доме Фигла. В своей лаборатории он воспроизвёл реакцию Чистовича-Уленгута и… установил, что на одежде человеческой крови нет! Те пятна, что при визуальном осмотре были приняты за кровь, явились следами какой-то неорганической субстанции, скорее всего, минеральной краски.

Кроме этого заявления, в тот же самый день перед членами жюри прозвучал и другой немаловажный вывод. Детектив полиции Канзас-сити объявил, что сличив кровавые отпечатки пальцев левой руки, оставленные убийцей на обоях уборной, с отпечатками соответствующих пальцев Джона Фигла, он не нашёл совпадений. А стало быть, кровавый след оставлен кем-то другим.

После подобных заявлений вердикт жюри оказался более чем предсказуем – случившееся на ферме Барнхардтов следовало считать умышленным убийством и окружной прокурор должен был его расследовать, но Джона Фигла надлежало исключить из числа подозреваемых и немедленно освободить.

Вышедший через час из ворот окружной тюрьмы Джон Фигл обратился к встречавшим его журналистам с проникновенной речью, которую воспроизводить здесь дословно незачем, но основной её смысл пересказать можно и даже нужно. Бедолага – фермер заявил, что пострадал из-за своего стремления помочь шерифу и неуместной болтливости. Воистину так, молодец, что понял…

Расследование этим, однако, не закончилось! 16 декабря миссис Мэйсон приступила к осмотру того имущества, которое ей предстояло наследовать. Дело заключалось в том, что по гражданскому законодательству наследник получал не только имущество, но и долги, и всякие иные обременения, а потому до вступления в наследство имело смысл хорошенько выяснить, что же именно ты получаешь и чем жертвуешь. В принципе, от вступления в наследство можно было отказаться, так что миссис Мэйсон решила хорошенько осмотреть всю ферму. В этом ей помогли 3 профессиональных оценщика – Роберт Бэйкер (Robert Baker), Линдон Кейв (L. L. Cave) и Уилльям Плэннерс (W. B. Planners). В их обществе, а также в сопровождении 2 рабочих, женщина приехала на ферму и принялась разбираться с тем разгромом, что там оставили после себя убийца и люди шерифа.

На третий день – 18 декабря – эта группа лиц сделала открытие, до некоторой степени их озадачившее. Миссис Мэйсон, приказала перенести стог сена, находившийся неподалёку от дома. Наследница готовилась к проведению аукциона и хотела расчистить площадку для публики. Когда рабочие принялись разгребать сено, то нашли в нём перепачканную кровью палку, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении обломанной рукоятью кирки, и гирьку от часов, также запачканную кровью. К гирьке, кроме того, прилипли несколько длинных седых волос, очевидно, из головы Эмили Барнхардт.

Миссис Мэйсон пришлось отложить все дела и отвезти находки в офис шерифа.

Обнаружение спрятанных в стоге сена орудий убийства позволяло сделать два важных вывода. Во-первых, следовало признать, что реконструкция преступления, проведенная шерифом Стидом и детективами городской полиции, оказалась на удивление точной. Убийца в качестве второго оружия действительно выбрал гирьку для часов [напомним, что до этого момента использование гирьки являлось предположением]. Другой вывод следовало признать куда более важным. Убийца продемонстрировал склонность прятать орудия преступления и сделал это довольно хорошо, ведь обыск дома и придомовой территории, проведенный людьми шерифа, не привёл к обнаружению спрятанного.

Почему склонность преступника прятать орудия нападения представляется важной? Это серьёзный поведенческий признак, причём строго индивидуальный. Одни преступники не демонстрируют привычки прятать орудия преступления даже в тех случаях, когда знают об их важности для следствия. Другие это делают с большой тщательностью, затрачивая на это много времени. Третьи прилагают немалые усилия к тому, чтобы полностью уничтожить потенциально опасные для них улики, то есть не просто, скажем, утопить или расплавить, а предварительно сломать, разделить на части, а уже потом разбросать обломки в разных местах. Запомним сейчас данный момент; то, что миссис Мэйсон отыскала спрятанные орудия убийства имеет для нас весьма важное значение и именно поэтому на данной детали сделан соответствующий акцент.

Каким путём развивалось следствие после того, как выяснилось, что Джон Фигл непричастен у преступлению?

17 декабря оказался днём богатым на самые разные интересные события.

В тот день был задержан мужчина в вельветовом костюме, пытавшийся продать золотые дамские часики. Искать его начали ещё 15 декабря и вот спустя 48 часов розыск закончился полным успехом.

Это может показаться невероятным, учитывая тогдашний уровень развития техники и необходимость ориентироваться исключительно по устному описанию разыскиваемого лица, но тем не менее, из песни слова на выкинешь, канзасские правоохранители поработали на славу! Отыскать неизвестного удалось благодаря помощи неравнодушного самаритянина Фредерика Маканса (Fred Macance) из городка Спринг Хилл (Spring Hill), расположенного в 10 км. южнее Олате.

Маканс был художником и упражнялся в рисовании безрадостных пейзажей зимнего Канзаса. 16 декабря во время очередной вылазки на пленэр он обратил внимание на молодого мужчину в тёмном пальто, гулявшему по пустырю с бульдогом. Когда мужчина приблизился, Маканс заговорил с ним. Во время беседы неизвестный распахнул пальто и художник увидел, что собеседник одет в брючную пару из тёмно-коричневого вельвета. Поскольку накануне он читал о розыске человека с соответствующими приметами, то сразу смекнул, что у него появляется неиллюзорный шанс получить ту самую премию в 300$, что администрация округа Джонсон пообещала выплатить всякому, оказавшему помощь в поимке убийцы.

Быстренько сложив мольберт и краски, Маканс отправился прямиком в офис окружного шерифа. Его рассказ вызвал немалый интерес, важным было и то, что художник сообщил о наличии у разыскиваемого лица собаки. Люди шерифа отправились в Спринг Хилл и утром 17 декабря обнаружили и задержали неизвестного.

Это был мужчина без определенного рода занятий, представлялся он Альбертом Алленом (Albert Allen). Несколькими годами ранее он закончил обучение архитектуре, но по специальности не работал, а вёл, как говорили тогда, рассеянный образ жизни. Чем молодой человек зарабатывал на жизнь – непонятно, возможно, у него были состоятельные родители или некий источник дохода, раскрывать который публике было попросту неприлично. Всё-таки нравы в начале XX столетия несколько отличались от нынешних. Альберт поначалу пытался всё отрицать и прикидывался непонимающим сути задаваемых ему вопросов, но когда он сообразил, что подозрения в его адрес весьма серьёзны, моментально переменил тактику и быстро всё рассказал.

Он признал факт знакомства в Джорджем Барнхардтом и заявил, что последний раз виделся с ним 5 декабря, т.е. приблизительно за день до трагедии на ферме. Аллен признал историю с золотыми дамскими часами и сообщил кому он их продал. Когда люди шерифа явились к покупателю и попросили предъявить возможную улику, выяснилось, что на корпусе выгравирована отнюдь не буква «B», а буква «R», что обесценивало этот предмет в глазах правосудия. Буква «R» ничему не соответствовала!

Отпечатки пальцев Аллена сравнили с кровавыми следами, оставленными убийцей на обоях в уборной – они не совпали.

Задержанный очень точно восстановил свои перемещения и действия в период с 5 по 10 декабря и назвал людей, которые могли бы подтвердить его слова. Проверка показала, что Альберт Аллен не лгал. Его непричастность к преступлению выглядела настолько убедительной, что окружной прокурор отказался от мысли выдвигать обвинение. Что особенно интересно – Аллена не стали вызывать на заседание коронерского жюри в качестве свидетеля, хотя ему явно было что рассказать об убитом Джордже Барнхардте. Во всяком случае, Альберт оказался одним из немногих, кто общался с ним на равных и явно мог рассказать нечто такое, чего не знали или не видели наёмные работники.

Вечером 17 декабря, спустя 10 часов после задержания, Альберт Аллен был отпущен из офиса шерифа. История его появления в этом расследовании и последующее исчезновение выглядят до некоторой степени странными. Непонятно, что именно связывало его с убитым фермером и чем вызвана недосказанность в этом вопросе. Выше высказывалось предположение о возможной нетрадиционной сексуальной ориентации Джорджа Барнхардта и в этом контексте, согласитесь, образ таинственного дружка убитого начинает играть новыми красками. Во всяком случае, подобное предположение хорошо объясняет нежелание властей раскрывать общественности характер отношений Аллена с убитым и приглашать первого для дачи показаний коронерскому жюри. Ведь под присягой он мог сказать такое, что с одной стороны, невозможно было удалить из протокола, а с другой – никак нельзя было предать гласности.

Идём далее…

В тот же самый день 17 декабря в городке Коттонвуд Фоллс (Cottonwood Falls), расположенном на удалении около 160 км. от Олате, был задержан подозрительный человек, рассказывавший о семье убитых фермеров. Когда Уилльям Майерс (W. K. Myers), шериф округа Чейз (Chase county), получил информацию о некоем мужчине, много болтающем в местном баре, то предпочёл лично отправиться на задержание. Рассказы этого человека показались Майерсу до того интересными, что он увёл мужчину в свой офис и тут же позвонил в округ Джонсон, попросив шерифа Стида лично принять решение о дальней судьбе задержанного.

Шериф Стид явно был заинтригован рассказом коллеги и, сев в поезд, отправился в Коттонвуд Фоллс. Задержанного звали Уолтер Баттон (Walter Button). Это был англичанин, в 1893 г. переехавший в США, но вскоре вернувшийся обратно в Англию. Там он прожил 7 лет, но жизнь на Родине отчего-то не сложилась и он вновь перебрался в США. В 1900 г. Баттон обосновался в городке Либерти, в штате Миссури, оттуда перебрался в Лесли, штат Арканзас и уже оттуда уехал в Канзас. В общем, как видно человек попутешествовал по Среднему Западу. Баттон был женат и имел 2-х детей, по иронии судьбы семья воссоединилась в середине декабря 1910 г., буквально за несколько дней до того, как Уолтера задержала служба шерифа.

В середине ноября 1910 г. Баттон устроился батрачить на ферму Барнхардтов, но проработал всего лишь 12 дней. Он получал 70 центов в сутки, что его не устраивало и потому 27 числа он уволился. Через биржу труда Баттон нашёл новое место, рядом с Коттонвуд Фоллс, и уехал туда, где и оставался вплоть до момента задержания.

Alibi батрака удалось проверить быстро и без особых затруднений. Не довольствуясь этим, отпечатки пальцев Баттона сравнили с кровавыми отпечатками левой руки убийцы на обоях уборной, совпадений не оказалось. Остаётся добавить, что Баттон был предъявлен для опознания Элайдже Портвуду, двоюродному брату Джорджа Барнхардта. Портвуд в августе 1910 г. видел некоего наёмного рабочего, которого опасался убитый, и окружной прокурор хотел проверить, не являлся ли этим рабочим Баттон. Элайджа не опознал Уолтера…

Хотя шериф Стид понял, что Баттон непричастен к страшному преступлению, это не уменьшило интерес правоохранительных органов к нему. Уолтер оказался весьма полезным и хорошо информированным свидетелем. По этой причине окружной прокурор представил его коронерскому жюри.

Как было сказано выше, Баттон отработал на ферме 12 дней. Он занимался тем, что обдирал кукурузу, т.е. снимал с початков листообразную обвёртку и передавал их далее для заготовки зёрен. Рассказывая о семье Барнхардт Баттон постоянно употреблял слово «странный» («peculiar»). Причём, в его рассказе странными были как Джозеф Барнхардт, так и его матушка.

Фермеры действительно жили в полной изоляции, они не общались с соседями, ни к кому не ходили и никого не приглашали. Эмили Барнхардт была доброй женщиной, но при виде Баттона начинала плакать. Чем объяснялась такая реакция, Уолтер объяснить не мог, но необычное поведение Эмили Барнхардт явилось одной из причин – наряду с неудовлетворительной оплатой – побудивших Уолтера уволиться. Во время допроса членами жюри Баттон сообщил также, что Барнхардты явно были очень зажиточны и хранили в доме большие суммы наличных денег. Джордж никогда не выписывал чеки и не принимал таковые в качестве оплаты, все расчёты осуществлялись только наличными.

Помимо этого Баттон рассказал, что был знаком с Джеймсом Грейвзом, чернокожим батраком, убитом вместе с хозяевами фермы. По словам Уолтера, Грейвз появился на ферме в день его увольнения, он расспрашивал о Барнхардтах и условиях работы. Было видно, что Грейвз не имел прежде дел с этими фермерами и не ориентировался в обстановке. Баттон заверил, что дал Барнхардтам отличную характеристику.

Нельзя не упомянуть о ещё одном любопытном персонаже, попавшем в поле зрения правоохранительных органов 17 декабря. Вечером того дня в городе Иоле, штат Канзас, некий Гарри Райан зашёл в бильярдную, заказал виски и поинтересовался, что известно новенького об убийстве Барнхардтов? Невинный вроде бы вопрос привёл к тому, что бармен вытащил дробовик, направил его на посетителя и велел присутствовавшим звать шерифа. В этом месте можно смеяться, но лучше этого не делать, поскольку явившийся в бильярдную помощник шерифа отконвоировал любопытного мужчину в офис. Туда ближе к утру явился шериф Стид для личного допроса задержанного. Райан чистосердечно признался в том, что ему очень интересно это дело, но фермеров он не убивал, не был с ними знаком и даже никогда в жизни не бывал в Олате. Мужчину продержали двое суток под замком и отпустили только после того, как удостоверились в его совершенно непробиваемом alibi. Гарри Райана в первой декаде декабря вообще не было на территории штата, так что к преступлению он отношения иметь не мог.

Случившееся с ним хорошо демонстрирует настроения, царившие в те дни среди жителей округа Джонсон. Люди были напряжены, подозрительны и склонны к решительным действия, а потому даже совершенно обыденный вопрос или не вовремя произнесенная фраза могли спровоцировать в высшей степени нервную реакцию.

Канзас в то время вообще являлся местом отчаянным. Для того, чтобы читатель составил представление о том, в каком мире тогда обретались жители штата можно вкратце рассказать историю убийства Тома Фаулера (Tom Fowler), тем более, что связанные с нею события разворачивались буквально те же самые дни, что и расследование трагедии, случавшейся на ферме Барнхардтов.

Том Фаулер являлся помощником шерифа округа Рино, а по совместительству исполнял обязанности секретаря некоммерческого союза с говорящим названием «Anti-horse thief» (т.е. «Союз против конокрадов»). Сия почтенная корпорация, как несложно догадаться, объединяла в своих рядах скотовладельцев, решивших положить конец бесчинству преступников, специализировавшихся на угонах скота, прежде всего, лошадей. Противостоящие стороны объединяли в своих рядах публику энергичную, смелую и готовую на крайние меры. Грабители без колебаний пускали в ход оружие, скотовладельцы платили им той же монетой и если кто-то из злоумышленников попадал живым в их руки, то в большинстве случаев живым до окружной тюрьмы не доезжал.

Остаётся добавить, что Фаулер проживал в городе Хатчинсон (Hutchinson), удаленном от Канзас-сити на 270 км. 12 декабря он отправился на патрулирование, но до места сбора патруля не доехал. Расследование показало, что помощник шерифа был убит. Поскольку Фаулер не успел обнажить оружие, напрашивался вывод о засаде, преступники явно хорошо представляли кого и где они намереваются убить.

Едва только весть об убийстве Фаулера разнеслась по долам и весям канзасского края, стала собираться группа инициативных граждан, намеревавшихся взять расследование и наказание виновных в свои руки. Уже к середине дня 12 декабря в Хатчинсоне набралось до 500 вооруженных всадников, готовых двинуться по следу. Большинство из этой отчаянной публики прибыло со своими собаками-ищейками. Вечером толпа выдвинулась и пошла по следу убийц. Те, кто не смог принять очное участие в объявленной охоте на людей, поддержали благое дело материально. Газеты, вышедшие из типографий 13 декабря, оповестили публику о том, что крупные скотовладельцы штата уже перечислили в премиальный фонд 1 тыс.$ и денежные переводы продолжают поступать. Тут самое время вспомнить о 300$, выделенных администрацией округа Джонсон для выплаты тому, кто разоблачит убийцу Барнхардтов.

14 декабря колонна охотников, шедшая по следу убийц Тома Фаулера, достигла дома некоего Джона Катрона (John Catron), одиноко стоявшего посреди канзасской степи. Навстречу ковбоям вышел растерянный хозяин, рассказавший о том, что кто-то обыскал ночью его дом, похитил 30$ из прикроватной тумбочки, а его 7-недельный сын оказался мёртв. На постельных принадлежностях малыша остались какие-то розоватые разводы, похожие на следу крови, при этом на теле младенца телесные повреждения отсутствовали.

Дальнейшим расследованием было установлено, что все, находившиеся в доме Катрона люди – т.е. он сам, его жена и 7-недельный сынишка – в ночь на 14 декабря были усыплены каким-то эффективным и быстродействующим снотворным. Их лица были накрыты платками, пропитанными раствором этого вещества. Взрослые благополучно проснулись, а вот для младенца доза снотворного оказалась смертельной… Злоумышленник, который, по-видимому, действовал в одиночку, обшарил дом, похитил наличные деньги и благополучно скрылся. Судя по всему, дом Катронов обворовал тот же самый человек, что двумя днями ранее застрелил помощника шерифа Тома Фаулера.

Даже по нынешним меркам такое преступление следует признать очень ловким, а в реалиях 1910 г. это была настоящая магия!

Остаётся добавить, что таинственный преступник в тот раз избежал наказания, поймать его не удалось. 23 декабря констебль Джон Каррингтон (J. B. Carrington), друг и помощник убитого Фаулера, получил письмо, состоявшее всего из одной фразы: «Ты будешь следующим, кого повезут в стеклянном фургоне» («You will be the next to ride in a glass wagon»). Понятно, что автор имел в виду катафалк. Каррингтон собрал пресс-конференцию, на которой рассказал об угрозах и со смехом сказал, что считает это письмо всего лишь шуткой и запугать его никто не сможет. После чего добавил, что он обязательно положит конец кражам скота на территории округа Рино.

Сын убитого помощника шерифа Дуэйн Фаулер, позднее сообщил газетчикам, что его отцу грозил глава крупной банды, пойманный летом 1910 г. На момент убийства Тома Фаулера этот человек продолжал оставаться за решёткой, но с большой вероятностью можно было предположить, что убийца действовал либо по его заказу, либо по заказу подобного ему криминального авторитета.

История эта, причём отнюдь не единичная в своём роде, представляется автору весьма показательной. В Канзасе начала XX века было неспокойно, там во множестве орудовали очень опасные люди. Они умели убивать, умели уходить от погони, умели скрытно входить в дома и при этом совершенно не боялись полиции и шерифа.

Острая криминогенная обстановка вынуждала правоохранительное сообщество действовать быстро. На раскачку и долгие расследования просто не оставалось времени и сил. Неудивительно, что после 2-недельного расследования трагедии на ферме Барнхардтов, дело оказалось отложено в долгий ящик. В те времена расследования вообще не продолжались более 3-4-х месяцев – после чего их приостанавливали и как правило, более к ним не возвращались – но в Канзасе этот срок в силу указанных причин оказывался много меньше.

Уже к концу 1910 г. расследование убийства на ферме Барнхардтов было переведено в «спящий» режим. 29 декабря 1910 года ферма, явившаяся местом преступления, и всё имущество на её территории – сараи, скот, дом, предметы интерьера, сельскохозяйственное оборудование – было продано на открытом аукционе, устроенной Анной Мэйсон. В этом сенсационном мероприятии приняли участие более тысячи человек, люди приезжали в Олате со всего Канзаса и даже из других штатов. Вещи убитых разлетались, как горячие пирожки, очень многие хотели приобрести на память какую-либо безделицу, связанную со страшным преступлением. Джон Фигл, тот самый, кто подозревался в совершении убийства, приобрёл несколько дорогостоящих предметов и оказался в числе крупных покупателей.

Минул 1911 год и по странному стечению обстоятельств под самый его занавес, буквально 30 декабря Генри Циммер (Henry T. Zimmer), начальник полиции города Канзас-сити, получил любопытное письмо. Нет, не анонимку, вполне обычное, с указанием авторства. Человек, отправивший это послание, доводил до сведения начальника полиции, что ему известны имя, фамилия и место проживания некоего мужчины, который утверждает, будто видел убийц семьи Барнхардт. После такого решительного вступления, автор письма сообщал, что этого человека зовут Чарльз Боумен (Charles K. Bowman) и отыскать его можно на ферме неподалёку от небольшого городка Нора (Nora) к северу от тогдашнего Индианаполиса, что в штате Индиана.

Расстояние от Норы до Олате составляло около 770 км. – свет отнюдь не ближний! Циммер и шериф Стид решили отправиться в Индианаполис для выяснения ситуации, хотя вероятность дурного розыгрыша была совсем ненулевой. Новый 1912 год застал их как раз в вагоне поезда.

Утром 1 января правоохранители из Канзаса общим число 4 человека, приблизились к дому, в котором должен был находиться разыскиваемый Боумен. Их сопровождали представители местной службы шерифа. Циммер и Стид постучали и зашли со стороны входной двери, а остальные расположились у противоположной стены дома, под окнами. Едва вошедшие представились, как крупный молодой мужчина выскочил из-за кухонного стола и помчался по лестнице на второй этаж. Там он бодро распахнул окно, сиганул вниз и… попал ласковые объятия поджидавших его полицейских. На беглеца надели ручные кандалы и предложили ответить на несколько простых вопросов.

Боумен ответил. Он заявил, что ему 22 года, он родился в Вестфилде – это район севернее Индианаполиса – всю жизнь зарабатывал подённым работником на фермах, судим никогда не был. В декабре 1910 г. он работал на ферме Барнхардтов, в том числе, в тот день, когда там произошли убийства. За час до совершения преступления он вышел за пределы фермы и потому остался жив. Возвращаясь обратно, он стал свидетелем расправы… Понятно, что после такого вступления с человеком следовало вдумчиво поработать и делать это надлежало не на холодном январском ветру.

Но тут возникал вопрос взаимодействия юрисдикций: правоохранители из Канзаса не могли брать под стражу жителя Индианы на территории этой самой Индианы! Полицейские стали думать, как поступить далее. Если его возьмёт под стражу местная служба шерифа, то придётся добиваться его экстрадиции через суд… но если Боумен согласится поехать в Канзас добровольно, то всё моментально упростится.

У Боумена спросили, как он хочет оказаться в Канзасе – добровольно или будет дожидаться экстрадиции? Молодой человек энергично закивал: «Добровольно, добровольно!» И сразу же уточнил: «На поезде поедем?» Тут у Циммера и Стида первый раз шевельнулось в душе нехорошее предчувствие – Боумен выглядел здоровым парнем, но как будто бы мало понимал в том, что происходит вокруг него.

Как бы там ни было, весть о том, что полицейские из Канзаса «взяли» кого-то, причастного к убийству Барнхардтов, живо облетела Индианаполис и на вокзал помчались толпы репортёров и зевак. Четверо полицейских с немалым напряжением отсекали всех, желавших пообщаться с задержанным. Боумен напротив всем улыбался и был готов разговаривать с окружающими на любые темы. В конце концов его благополучно погрузили в вагон и доставили в Канзас-сити, где приступили к систематическим допросам.

Сразу же стали вылезать неприятные «косяки». Быстро выяснилось, что высокий и внушительный мужчина – а рост Боумена составлял 188 см. – имеет разум 10-летнего мальчика и периодически начинает пороть явную чепуху. Он рассказывал о том, что был дружен в Джорджем Барнхардтом, но полицейские уже имели понятие о том, кем именно являлся последний, и не очень-то поверили в подобную басню. Боумен на знал, сколько лет его «другу» Джорджу – он был уверен, что убитый являлся его сверстником. Чарльз рассказывал, будто убийц было двое – они сначала убили чернокожего батрака, а потом Джорджа… Циммер поинтересовался у Боумена, когда же был убит Томас Морган и «свидетель» надолго умолк, смущенно улыбаясь. В ходе дальнейших расспросов выяснилось, что Боумен, якобы работавший у Барнхардтов несколько дней, понятия не имел о том, кто такой Том Морган, как и о том, что на ферме были убиты 4 человека! Чарльз искренне считал, что жертв было 3…

В то же самое время шла проверка Боумена в Индианаполисе. Выяснилось, что молодой человек никогда не выезжал за пределы штата, а значит он никак не мог оказаться в начале декабря 1910 г. в Канзасе. На этом «отработку» данного «следа» было решено закончить. Боумену купили билет на поезд до Индианаполиса, усадили в вагон, да и отправили на родину.

Судя по всему, Чарльз имел задержку в развитии, возможно, по причине родовой травмы или перенесенной в детском возрасте болезни. Во всяком случае это был не злонамеренный мифоман, а беззлобный человек, оказавшийся под сильным впечатлением от газетных публикаций, посвященных трагедии на ферме Барнхардтов. Его мозг, сообразно общему уровню развития, нарисовал картину произошедшего и Чарльз искренне верил, что видел убийц и саму расправу, хотя этого не могло быть в принципе. Такие ситуации происходят гораздо чаще, чем принято думать. Тот, кто читал мою книгу, посвященную преступлениям Бостонского Душителя23, наверняка припомнит примеры подобных «добровольных признаний», по сути, самооговоров. Причём психиатрами давно подмечена закономерность – чем больше пресса уделяет внимания криминальным эксцессам, тем большее количество эмоционально нестабильных лиц заявляет о собственной причастности к ним.

Причины такого поведения не до конца понятны, скорее всего, у разных лиц срабатывают различные факторы. Кто-то жаждет внимания, кто-то отождествляет с себя с жертвой, либо, напротив, с убийцей, кто-то всерьёз рассчитывает ввести всех в заблуждение и получить некие материальные бонусы. Кстати, по мнению автора, ДеСальво, официально считающийся «Бостонским Душителем», как раз был из числа таковых хитрецов. Будучи шизофреником и живя странными представлениями об окружающем мире, он всерьёз поверил в то, что сумеет обмануть правоохранительную систему, заработает на ложных признаниях много денег, а потом выйдет на свободу, дезавуировав собственные признания.

Впрочем, вряд ли нам следует углубляться сейчас в эту тему, нас она интересует лишь постольку, поскольку в описанной выше криминальной истории появился добросовестный мифоман. Примем как факт, что такие люди иногда встречаются и подобные ситуации порой отвлекают детективов от настоящей работы по расследованию преступлений.

Расследование массового убийства на ферме Барнхардтов помимо своего детективного элемента, интересно и с чисто исторической точки зрения. Перед нами один из первых случаев использования в следственной практике результатов криминалистических экспертиз. В рамках описанного расследования проводилось судебно-химическое исследование следов на одежде, первоначально принятых за кровавые пятна, а также сравнения отпечатков пальцев убийцы и подозреваемых. В общей сложности таких экспертиз было проведено 4—5 или даже более, возможно, о некоторых из них власти просто не считали нужным сообщать общественности. На основании результатов этих исследований окружной прокурор делал выводы о дальнейшем ходе расследования, т.е. снимал подозрения с одних лиц и переходил к разработке других. Поэтому данное расследование можно считать одним из самых адекватных и полных из числа всех тех, что описаны в этой книге.

В расследовании, описанном выше, принял участие Генри Теодор Циммер, человек во многих отношениях примечательный, о нём, пожалуй, следует сказать несколько слов. Родившийся в 1862 г. в богатой и влиятельной семье, Генри в возрасте 32 лет стал депутатом парламента штата Канзас от Демократической партии. Судя по всему, он мог бы и далее двигаться по политическому поприщу, но, будучи человеком энергичным и имеющим потребность в реальном деле, в 1900 году резко изменил род своей деятельности и согласился занять предложенную ему должность начальника полиции города Канзас-сити.

Генри Теодор Циммер в кабинете начальника Департамента полиции города Канзас-сити (фотография начала 1900-х гг.)

Вообще-то, на протяжении своей весьма продолжительной и бурной жизни – а умер Генри в октябре 1938 г. – ему приходилось вступать в эту должность трижды, но в 1900 г. это случилось в первый раз.

Генри получил широкую и притом вполне заслуженную известность, приняв участие или возглавив огромное количество сенсационных расследований. Например, он дважды отправлял в тюрьму известного грабителя поездов ЛаТрэсса (LaTrasse). В сентябре 1922 г. Циммер добился от 47-летнего Тони Динелло (Tony Dinello) признания в убийстве его дочерей – 13-летней Хелен и 11-летней Флоренс. Это было сенсационное расследование с не менее сенсационным исходом, увенчавшееся тем, что Динелло, дав признательные показания, перерезал себе горло и… был спасён! Это необыкновенная история, сама по себе заслуживающая отдельной книги.

Буквально через месяц Генри Циммер раскрыл другое не менее сенсационное дело – ограбление «Piper state bank», устроенное ловким преступником Джеймсом Дудлевым-старшим (James Dudlev majors). Дудлев бежал в Аризону, более чем за 1,5 тыс. км от Канзас-сити, будучи твёрдо уверенным в том, что уж там-то его никто и никогда не найдёт и не достанет. Циммер, используя свой авторитет и влияние, договорился с властями Аризоны, что те окажут помощь в расследовании и отправил на поиск удачливого грабителя детектива Уилльяма МакМаллена (William McMullen). Последний провёл отличную полицейскую операцию и при содействии местных правоохранителей сначала выследил, а затем и арестовал преступника. Дудлев был по-настоящему изумлён тем, как его сначала поймали, а потом без лишних проволочек передали властям Канзаса.

Президент Теодор Рузвельт, после знакомства с Циммером высказался о нём следующим образом: «Это настоящий офицер-денди!» В устах Президента слова неформального одобрения прозвучали высшим из всех возможных комплиментом.

После всего сказанного об этом человеке читатель уже не удивится тому, что Циммер много сил потратил на борьбу с Ку-Клукс-Кланом и традицией «неравнодушных граждан» линчевать всякого, объявленного народной молвой виновным. В 1920-х гг. Циммер объявил настоящий поход против тех, кто пытался устраивать линчевания, без устали преследуя как непосредственных участников подобного рода бесчинств, так и их зачинщиков. То, что с позорной практикой линчеваний в штате Канзасе удалось справиться довольно быстро, является не в последнюю очередь личной заслугой Генри Циммера.

«Но что же с Барнхардтами?» – может спросить автора читатель.– «Очередная часть книги закончится очередным нераскрытым массовым убийством?»

По мнению автора, у этой истории есть логический конец. И точка в ней будет поставлена, вернее, то, что мы можем с некоторыми допущениями назвать точкой. Однако случится это ещё нескоро – должны будут пройти годы и погибнуть люди, точнее, даже много людей.

Поэтому историю убийства на ферме Барнхардтов мы оставим сейчас без финала. Но будем иметь в виду, что к этой истории нам предстоит ещё вернуться.