Моё происхождение необычно: отец вырос в обеспеченной семье и работал нотариусом, а мать, о которой я почти ничего не помню, была простой крестьянской девушкой. Возможно, она была родом с Ближнего Востока.

Я провёл детские годы в городке Винчи под присмотром дедушки, бабушки, дяди и священника, крестившего меня. Они были моими первыми учителями, но это «образование» давали мне бессистемно и неорганизованно. Когда выяснилось, что я левша, никто не пытался меня переучивать, но при этом родственники подчас хмурились, наблюдая, как я пишу левой рукой, – тогда это было редкостью.

Однажды на такое беспорядочное образование попытался повлиять мой отец Пьеро, начав обучать меня математике в надежде, что это поможет мне остепениться. Признаюсь, успехи мои были скромными. Я задавал так много вопросов, причём самых разных, что вскоре у моего учителя голова пошла кругом.

В детстве я был рассеянным, но очень любопытным. Меня влекли самые разные сферы. Бывало, я брался за одно – то, что интересовало на тот момент больше всего, затем бросал и хватался за что-то совершенно другое. Единственной постоянной страстью было рисование: вот где я давал волю своей наблюдательности и воображению. И у меня получалось неплохо!

В конце концов отец свыкся с мыслью, что я никогда не стану юристом, как он мечтал, и попросил Андреа дель Верроккьо, известного художника из Флоренции, взять меня к себе в подмастерья. В его мастерской, работая вместе с другими учениками, я познакомился с живописью и со многими другими видами искусства – от скульптуры до механики и архитектуры. Так я начал осваивать разные техники. И через некоторое время мои друзья стали говорить, что я превзошёл своего учителя. Повзрослев, я решил открыть собственную мастерскую и понял, что они были правы.

Мои первые работы имели огромный успех в равной степени благодаря сюжетам и технике исполнения. Весь свой интерес к природе я вложил в искусство: мне хорошо удавалось не только передать человеческую анатомию в портретах, но и изобразить растения, животных, природу. Как говорили ценители моих картин (а их становилось всё больше и больше), мои пейзажи отличались невиданным до тех пор реализмом. Мне было приятно слышать такие комплименты, но я не спешил торжествовать.

Хочешь стать как Леонардо? Что бы ни привлекло твоё внимание – тут же пытайся это нарисовать!

По натуре я был всегда добродушен и хорошо относился к людям, поэтому все меня любили, и врагов у меня не было. Вот только слава моя не соответствовала вознаграждениям: у меня никогда не хватало духу запросить у заказчиков должную цену, и сколько бы я ни зарабатывал, деньги очень быстро заканчивались. Так что постоянно приходилось искать важных клиентов, таких как Лоренцо Медичи по прозванию Великолепный, очень влиятельный и богатый флорентийский аристократ, любивший окружать себя художниками. Я организовывал для его гостей изысканные представления и вечера.

Позже меня вызвали ко двору воинственного Лодовико Сфорца по прозванию Моро, миланского герцога. Чтобы создать хорошее впечатление, я заранее написал длинное письмо, где обрисовал, чем могу быть ему полезен – не только как скульптор и художник, но и преимущественно как инженер. На встречу с ним я отправился, захватив рисунки всех своих изобретений. Там были самые современные военные устройства, такие как гигантские арбалеты, передвижные мосты, разнообразные пушки и даже прототип танка – первого в истории! Я далеко опередил своё время. Мои идеи – например, о летающих аппаратах – представлялись в то время всего лишь фантазиями. А главное, осуществление этих замыслов требовало больших затрат. Из всех изобретений не удалось воплотить почти ничего, кроме разве что машин для сцены, в том числе механического льва. Он был предшественником спецэффектов!

С другой стороны, моя живопись, например «Портрет дамы с горностаем», стала невероятно популярна. В Милане мне удалось написать свои самые известные работы. Так, для священников церкви Санта-Мария-делле-Грацие я сделал роспись «Тайная вечеря», в которой применил новые технологии. Благодаря им краски выглядели удивительно яркими, хотя и оказались хрупкими и нестойкими к воздействию влажности.

Всегда будучи в поисках новых заказов, я покинул Милан и отправился в Венецию, затем вернулся во Флоренцию. И сделал это как раз вовремя, чтобы написать портрет дамы, Моны Лизы, по просьбе её мужа, торговца Франческо дель Джокондо. В эту картину я вложил весь свой опыт в рисовании, все свои знания об игре света и оттенках цветов и работал с такой тщательностью и старанием, что у меня ушли годы, чтобы её закончить. И всё-таки это было хорошее время, ведь та картина стала самой знаменитой из моих работ!

Ребёнком я мог часами сидеть перед игрушками, ничего не делая, заблудившись в своих грёзах. Или же тихо повторял одно и то же слово тысячи раз, заворожённый самим звуком. «Что ты говоришь, дурачок? – однажды в шутку спросила горничная. – Я тебя не понимаю. Когда уже ты научишься разговаривать как положено?» С того момента дома меня стали считать дурачком. А сегодня, если сказать кому-то: «Да ты просто Эйнштейн!» – это всё равно что назвать его гением. Впрочем, во времена моего детства никто и представить не мог, что такой ребёнок, как я, – медлительный, склонный к грёзам наяву – может стать учёным с мировым именем.

У моего отца был магазин электрических приборов. Когда мне исполнилось 5 лет, он подарил мне компас. А мама вручила в подарок скрипку. Эти вещи открыли передо мной удивительный мир. Стрелка компаса, всегда указывающая на север, была тайной, нуждающейся в разгадке, а во время скрипичных уроков я так научился сосредотачиваться, что годы спустя признался: «Музыка так чиста и прекрасна, что она представляется мне отражением Вселенной».

Хотите знать, как я учился в школе? Не буду отрицать, оценки у меня были хорошие, особенно по физике и математике. Но, с другой стороны, я не был дисциплинированным и не любил, когда мне навязывали какие-либо правила. Учителям не нравились такие, как я, – ученики, которые задают много вопросов, они говорили: «Альберт, ты можешь посидеть тихо и не срывать урок?»

Позже друг нашей семьи дал мне несколько детских книжек о чудесах природы, так что я в конце концов смог удовлетворить свою тягу к знаниям. Когда наша семья переехала в Италию – страну, залитую солнцем, меня невероятно заинтересовало, как свет преодолевает пространство. Я представлял себя верхом на луче света, а потом пытался ответить себе на вопрос: если бы я и вправду мог сидеть на таком луче, как бы выглядел свет?

В 15 лет я написал свою первую научную работу, а в 21 год окончил Высшее техническое училище (Политехникум) в Цюрихе по специальности «физика». Плавая под парусом по городскому озеру, я размышлял и над другими увлекательными вопросами: на чём основаны законы строения Вселенной? Действуют ли на отдалённых звёздах те же силы притяжения и существуют ли там те же измерения времени и пространства, что и на Земле?

Впрочем, после окончания учёбы я стал искать работу. Отец умер, и я должен был позаботиться о матери и сестре, а также о своей жене и сыне. Мне нужны были деньги, причём срочно! Вот почему я принял должность в Патентном бюро в Берне: это была довольно скучная работа, но она оставляла мне много времени на размышления. В 1905-м я опубликовал статью, где представил свою теорию: «В космосе лишь одна физическая величина остаётся постоянной, и её невозможно превысить – это скорость света. Пространство же и время, наоборот, не всегда постоянны: если скорость увеличивается, то время замедляется, а пространство сжимается». Другими словами, представьте себе двух братьев-близнецов. Первый отправляется на далёкую звезду в космическом корабле, летя со скоростью света, другой остаётся ждать его на Земле. Когда брат-путешественник вернётся, он будет младше того, кто оставался дома, потому что при такой скорости время для него будет идти гораздо медленнее. Вскоре после этого я вывел и опубликовал уравнение, ставшее знаменитым:

Е = mc²

Оно стало предвестником моей теории, в корне перевернувшей законы физики, известные на то время: плотная материя может быть превращена в неосязаемую энергию, и наоборот! В будущем этот закон привёл к созданию атомной бомбы. Я, однако, относился к войне как к серьёзной болезни и всегда выступал против любого применения таких орудий разрушения.

Как бы то ни было, благодаря этим статьям мне предложили занять профессорскую должность в Цюрихском университете. Несмотря на Первую мировую войну, в 1915 году мне удалось сформулировать Общую теорию относительности, в которой я предложил постулат, что пространство и время – это единое целое, пространственно-временной континуум, и что свет не проходит сквозь него по прямой, а притягивается космическими телами. Эта теория фактически состояла из гармонических уравнений, как музыка Моцарта, но её нужно было доказать.

Хочешь стать как Альберт? Никогда не сдерживай воображение!

Именно это 29 мая 1919 года совершил Артур Эддингтон: во время полного солнечного затмения он сделал серию фотографий, где ясно видна изумительная кривая, описываемая светом. В ноябре того же года эти снимки были опубликованы, и я, что называется, проснулся мировой знаменитостью. В 1921 году мне присудили Нобелевскую премию по физике, и после этого меня приглашали преподавать, произносить речи по всему миру и работать с ведущими учёными. Как-то раз мой маленький сын Эдуард спросил, чем я так прославился. Я объяснил ему: «Когда слепой жучок ползёт по поверхности шара, он не замечает, что путь, который он проделывает, искривлён. Мне удалось это заметить».

До сих пор физики изучают мои теории, и в 2016 году они доказали существование гравитационных волн, похожих на рябь на ткани пространства-времени. Я, дурачок из Ульма, заявил об их существовании ещё 100 лет назад.

Философ

Стагиры, 384 г. до н. э. – Халкида, Македония, 322 г. до н. э.

Я уверен, при упоминании Аристотеля вам представляется человек невероятно древний, очень скучный, с простынёй на плечах и длинной белой бородой. Что поделать, таким меня изображали многие античные скульпторы, и с тех пор так и повелось. Однако могу поспорить, что моя история покажется вам любопытной.

Мой отец Никомах произошёл из семьи врачей и сам лечил людей. Он написал целых шесть книг, прославившись этим, и был личным врачом царя Македонии Аминты III. Отец никогда не относился ко мне как к ребёнку – наоборот, привлекал меня к своей работе, чтобы когда-нибудь я тоже стал врачом. Я помогал ему во многом, так что для своего времени я весьма хорошо знал биологию и очень интересовался естественными науками. К несчастью, родители умерли, когда мне не исполнилось и 15 лет. Поэтому мне пришлось отправиться в Малую Азию и некоторое время жить там у своей сестры Аримнесты и её мужа Проксена, который стал моим опекуном. Именно он научил меня любить поэзию и литературу. Однажды он сказал: «Больше мне нечему тебя учить. Поезжай в Афины, в Академию, основанную знаменитым Платоном. Там ты сможешь завершить своё образование».

«Совершенные люди не дерутся, не лгут, не ошибаются и не существуют!»

В 367 году до нашей эры Афины были уникальным городом – большим и оживлённым. Акрополь, Парфенон и Агора с их толпами людей всегда изумляли меня.

Академия Платона была большим гимназиумом, окружённым садом, где можно было слушать лекции по философии, астрономии и естествознанию, а также заниматься спортом и устраивать соревнования. Школа была открыта для детей и взрослых всех возрастов и даже в любое время суток. Например, в ночные часы наш учитель Евдокс созывал нас: «Приходите, у нас будет урок, посвящённый звёздам и планетам!»

Я не был хорошим атлетом и предпочитал заниматься наукой, а не спортом. Другими словами, я был «ботаником», и, конечно, находились желающие посмеяться надо мной. Во время моего первого года учёбы в Афинах великий философ Платон отсутствовал – его пригласили преподавать в Сиракузах. Но когда он вернулся, я не пропустил ни одной его лекции. У меня была богатая научная практика, и потому я не всегда соглашался с теориями Платона. Я и сам стал учителем – одним из лучших. Поэтому, когда Платон умер, я думал, что мне предложат руководить Академией. Но вместо меня пригласили Спевсиппа – молодого родственника Платона, весьма посредственного философа. Я был очень раздосадован и уехал в Ассос, где правителем был Гермий, а затем женился на Пифиаде, его племяннице. Здесь я основал свою первую школу, чтобы изучать флору и фауну этой области, а вскоре и ещё одну – в Митилене. Там я проводил более серьёзные исследования: изучал редких рыб и насекомых, тщательно описывая все их особенности. Некоторые из этих животных «дождались» подробного исследования лишь с изобретением микроскопа – почти через 2000 лет!

Хочешь стать как Аристотель? Всегда смотри на мир так же, как сейчас, – с удивлением.

Однажды меня призвал к себе сам царь Македонии Филипп: «Я бы хотел, чтобы ты учил моего сына Александра!» Я был польщён и отправился в Пеллу – город моего детства. Царский сын – крепкий мальчик, у которого один глаз был голубой, а другой тёмный, – оказался превосходным учеником. Он был очень одарён и бесконечно амбициозен. Он вошёл в историю как Александр Македонский, или Александр Великий.

Уже в 17 лет он стал регентом Македонского царства, а я вернулся в Афины, чтобы основать ещё одну школу – Ликей, в честь бога Аполлона Ликейского. Школа в Афинах вскоре обрела известность. Я преподавал предметы, которым сам дал название и понятную структуру: логику, физику, зоологию, ботанику, астрономию, психологию, теологию, этику, политику, риторику и стихосложение. Во время лекций я обычно ходил со своими студентами под аркадой. Эти прогулки превращались в интереснейшие дискуссии, где разрабатывались серьёзные идеи и концепции. Очень важным я считал умение молодых людей применить свои знания в повседневной жизни.

Тем временем Александр путём завоеваний создал империю, которая протянулась от Дуная до Инда и куда также вошли Ливия и Египет. Он продолжал высылать мне образцы растений и животных со всех уголков Греции и Малой Азии, благодаря чему я смог расширить свои познания, равно как и научную и философскую систему, классифицировать и организовать все знания, известные людям на то время. Через моих последователей эта «система» распространилась на весь мир и до сих пор лежит в основе западной научной мысли.

Каждый раз, как нам удаётся преодолеть свои или чужие предубеждения, каждый раз, когда мы на свой страх и риск пускаемся на эксперимент, – в этот момент мы открываем для себя что-то новое, прекрасное и важное. Вот чему я старался учить своих студентов более чем 2000 лет тому назад. И Александр, мой внимательный ученик, стал великим стратегом и правителем, чьё имя помнят и поныне. Я надеюсь, что ты тоже дашь волю своему любопытству и, вооружившись им, отправишься исследовать мир.

Драматург и поэт

Стратфорд-на-Эйвоне, Англия, 1564–1616 гг.

Я появился на сцене жизни более 450 лет назад, причём сразу в главной роли. Собственно говоря, я оказался одним из немногих новорождённых, выживших в эпидемии бубонной чумы, которая разразилась в моём родном Стратфорде в 1564 году.

В те годы это была скорее деревня, раскинувшаяся по берегам реки Эйвон. Здесь бойко шла торговля и проходили шумные ярмарки. Мой отец Джон был кожевенником и изготавливал перчатки. Он был заметной фигурой в обществе и в 1568 году стал мэром. О моей семье сохранилось не слишком много сведений. Вероятно, родители были достаточно зажиточны, чтобы отправить меня в школу. В Королевской школе мы учились с 6 утра до 6 вечера 6 дней в неделю, изучая латынь и грамматику. Мы переводили и заучивали наизусть басни Эзопа, хроники Цезаря и речи Цицерона, поэмы Вергилия и Овидия, диалоги Платона. Тех, кто отказывался прилежно учиться, наказывали без всякого снисхождения!

В 18 лет я женился, и у меня было трое детей. Увлечённый многочисленными актёрскими бродячими труппами, странствующими через Стратфорд, я отправился в смелое путешествие (4 дня пешком, 2 на лошади) и прибыл в Лондон в поисках удачи. Лондон, в те годы третий город Европы после Парижа и Неаполя, был метрополией с населением почти 150 000 человек. В этом городе – шумном, оживлённом, наполненном смесью самых разных запахов – можно было найти во множестве всё что угодно: дворцы и хижины, конюшни, таверны, постоялые дворы, площадки для игры в кегли и представлений… Надо отметить, что из-за чумы половина населения Лондона была моложе 20 лет. Вот идеальное место для такого амбициозного человека, как я, полного вдохновения!

«Из такого же

Мы матерьяла созданы, как сны.

Жизнь сном окружена»[1].

В 22 года я не только отличался привлекательной внешностью и всегда весёлым и энергичным характером, но также умел хорошо говорить и писать. Очень скоро я вошёл в труппу под названием «Слуги лорда-камергера», для которой сочинял пьесы практически без отдыха: каждый сезон у нас было по семь-восемь постановок. Я мог писать с невероятной скоростью и практически сразу набело – впоследствии почти ничего не вычёркивал.

Слова, полные поэзии, иронии и юмора, выходили из-под моего пера, описывая королей и королев, графов, герцогов, джентльменов, влюблённых, сплетниц, придворных шутов, студентов, священников и юристов: целый мир персонажей, которые для меня были совершенно живыми!

В те годы театр был в полном расцвете, и мои пьесы пользовались успехом: люди заполняли все площадки и окружающее пространство, привлечённые музыкой и шумом. Конечно, было непросто соответствовать вкусам такой многочисленной и требовательной аудитории, которая кричала, свистела и даже швырялась гнилыми яблоками и кожурой от груш, если им не нравилась пьеса. Однако мои постановки вознаграждались аплодисментами, и публика требовала повторов. Даже королева Елизавета, а затем и король Иаков I несколько раз приглашали меня и остальную труппу играть во дворце. В итоге мои трагедии, такие как «Гамлет», «Макбет», «Король Лир», «Ромео и Джульетта», и комедии, в том числе «Сон в летнюю ночь», «Много шума из ничего», «Буря», завоевали вечную славу. Они были как бы шагом вперёд по сравнению с пьесами прошлого или даже моих современников. Так, например, до «Ромео и Джульетты» любовь не считалась темой, достойной трагедии. А ещё мне нравилось вживаться в образы своих персонажей. Эпизодом, когда Гамлет задаёт свой знаменитый вопрос: «Быть или не быть?», я хотел показать зрителям принца – умного и справедливого, который вынужден был отомстить родному дяде и матери за гибель отца. И мог ли он сделать это с лёгким сердцем, не сойдя с ума от боли?

Скажу без ложной скромности: именно мой поэтический язык создал современный английский. В XVI веке ещё не было особых правил грамматики и произношения, как теперь. Я придумал больше 3000 новых слов – существительных, глаголов и прилагательных, а также множество выражений, которые сейчас повсеместно в ходу.

Я умер внезапно, в возрасте 52 лет, после весёлого застолья с моим другом-писателем Беном Джонсоном. Сейчас этот день, 23 апреля, в том числе и в мою честь назван Всемирным днём книг и авторского права.

Хочешь стать как Уильям? Всегда будь щедрым и никогда не переставай мечтать.

Впоследствии друзья издали все мои работы, и большинство из них дошло до современных читателей. Сегодня они переведены на многие языки, а пьесы до сих пор ставят по всему миру. Меня признали одним из самых важных писателей в мире, и меня знают не только как драматурга: моя жизнь и произведения стали источником вдохновения для таких писателей, как Чарльз Диккенс, Герман Мелвилл, Уильям Фолкнер, а также для режиссёров более 400 фильмов, телесериалов и даже мультфильмов – например, «Симпсоны». Но самая почётная награда прибыла прямо со звёзд, которые я так любил и которым посвятил много проникновенных стихов. Из 27 спутников планеты Уран 24 были названы в честь моих персонажей: Миранда, Титания, Оберон, Корделия, Офелия, Бианка, Дездемона, Джульетта, Розалинда, Пак и другие.

Видимо, это означает, что для нас, людей на Земле, звёзды не так уж далеки и недостижимы.

Писатель и журналист

Аракатака, Колумбия, 1927 г. – Мехико, Мексика, 2014 г.

Мне рассказывали, что, когда родился мой отец Габриэль Элихио Гарсиа, предсказатель сообщил: «У этого новорождённого будет сын. Он будет носить то же имя, и однажды оно обойдёт весь мир». Также мне говорили, что, когда через 26 лет я появился на свет, глаза у меня были широко открыты. Конечно, первое, что я увидел, – большой родительский дом в Аракатаке, отдалённой деревне, чьё название похоже на магическое заклинание. Она располагалась в нескольких десятках километров от Карибского моря. Этот дом и местность я никогда не забывал.

Меня воспитывали дедушка с бабушкой. Родители оставили меня на их попечение, когда мне было всего несколько месяцев. Мой дед, полковник Николас Маркес, каждый день вёл меня за руку на прогулку по усадьбе, где росли гуава и кофе, где тёплый воздух приносил ароматы побережья, смешанные с запахом пороха. Он начинал со слов: «Мой дорогой Наполеон, тебе следует знать, что…» и рассказывал захватывающие истории о своих приключениях, о людях, переживших войну, его рассказы были захватывающими и порой страшными, но именно благодаря им я начал знакомиться с жизнью, которую впоследствии описывал в своих произведениях. Каждый день, проведённый с дедом, был для меня откровением. Например, однажды в офисе своей компании он открыл ящик с мороженой рыбой, чтобы показать мне лёд.

Моя бабушка рассказывала мне истории о многочисленных родственниках или ушедших из жизни людях. «Они всё ещё живут среди нас», – говорила она, и эти непонятные слова, за которыми чудилось чьё-то скрытое присутствие и туманные предсказания, влекли и в то же время пугали меня.

И уже будучи взрослым, я порой с криком просыпался среди ночи, разбуженный призраком бабушки Транкилины и неопределённым чувством, что меня покинули.

Я любил рисовать, но в 9 лет – спасибо моему учителю в начальной школе – прочёл «Тысячу и одну ночь» и открыл для себя магию чтения. Я залпом глотал сочинения Эмилио Сальгари, Жюля Верна, Александра Дюма и братьев Гримм, а также все приключенческие книги, какие мог достать. В мыслях я уже чётко видел события, персонажей и сюжеты своих будущих романов, но эти выдающиеся авторы научили меня, как надо писать.

После дедушкиной смерти я уехал к родителям, где мы с многочисленными братьями и сёстрами жили очень бедно. Это были тяжёлые времена, но с семьёй я пробыл недолго: сперва уехал учиться в колледж, затем поступил в университет – Школу права, но вскоре её бросил, потому что чувствовал своё призвание в другом. Я стал журналистом, и эта работа обогатила моё политическое сознание. Благодаря ей я узнал другую реальность, путешествуя от Боготы до Парижа, от Рима до Лондона, от Каракаса до Нью-Йорка.

Хочешь стать как Габриэль? Никогда не забывай о своих корнях – это отправная точка для далёких путешествий и воплощения мечты.

В те годы я уже точно знал, что хочу стать писателем. Но всё, что я носил в душе, никак не удавалось перенести на бумагу, так что я чуть было совсем не разуверился в себе и своём таланте. В 1955 году мне удалось издать книгу «Палая листва», в 1961-м – «Полковнику никто не пишет», а затем сборник коротких рассказов «Похороны Великой мамы» в 1962-м. Несмотря на признание критиков и читателей, у меня всё ещё не было ни имени, ни средств к существованию. Доходило до того, что даже на еду приходилось одалживать деньги у друзей. Я продолжал редактировать и переписывать «Дом» – роман, где действие происходило в Аракатаке, в доме моего детства, но никак не удавалось найти правильный финал. Тем временем я женился на Мерседес – женщине, которой поклялся в вечной любви, когда ей было всего 9 лет от роду. Мы переехали в Мехико, и у нас родилось двое детей. Чтобы свести концы с концами, я начал писать сценарии для кино. Мысли о писательстве я почти забросил. Но однажды утром я повёз жену и детей на отдых в Акапулько, и вдруг у меня в голове ясно вырисовалось начало романа, который я вынашивал годами.

Я сказал Мерседес: «Я знаю, как нужно писать „Дом“. Поехали назад, немедленно». Я развернул машину на 180 градусов, приехал домой и больше года практически не выходил из своего кабинета. Наконец, история слетела с моих пальцев на печатные листы – как бы сама собой, безо всяких усилий. Произошло чудо, и мы все были его частью: я, моя семья, дети, друзья – я читал им главы из книги, и они просто теряли дар речи. Чтобы как-то выжить, мы продали машину, одежду, ювелирные украшения и электроприборы, но всё равно были должны владельцу квартиры за аренду, а торговцам – за продукты.

Роман «Сто лет одиночества» стал самым знаменитым шедевром, вышедшим из-под пера латиноамериканского писателя. Критики хвалили роман, а читатели во всём мире передавали его друг другу, как сокровище. Книга увлекает читателя своим внутренним ритмом, как в народных сказках, но самое главное – здесь впервые высвечена истинная суть латиноамериканских легенд, конфликтов и истории: безумно-бредовое состояние человека в тропиках, полностью оторванного от мира.

Теперь я знал, кто я такой: Габо – писатель, чьё имя узнал весь свет.

Учёный и изобретатель

Сиракузы, 287–212 гг. до н. э.

«Эврика! Эврика! Нашёл, нашёл!» Я бежал по улицам Сиракуз и кричал так громко, что люди оборачивались мне вслед.

«Архимед, – сказал мне прохожий, – а ничего, что ты не одет?» Я был так захвачен своей идеей, что выбежал из купальни, не одевшись. «Что ж тут такого! – отвечал я так, как будто это было самым обычным делом. – Когда меня осенила блестящая мысль, я лежал в ванне! Кто же купается одетым?»

Другой прохожий покачал головой: «Скажи мне, что ты придумал на этот раз? Ещё один огромный корабль?» – «Ты говоришь о „Сиракузии“ – том корабле, что я сконструировал для нашего правителя? Вообще-то у меня были изобретения и посложнее…» – «Конечно – как твои знаменитые водяные часы или невероятный винт!»

Он имел в виду механизм, которым я очень гордился. Это была действительно жемчужина в механике: большой винт внутри трубы, частично погружённой в воду. Если такой винт будут безостановочно вращать люди или животные, вода будет подниматься по трубе. Также это может быть зерно или щебень – их можно таким образом поднимать наверх и высыпать, куда требуется. Это хороший способ, чтобы поднимать и перемещать большие грузы, так можно сэкономить огромное количество времени и сил. «…И более того! Я понял, исходя из принципа равновесия, что длина плеча рычага обратно пропорциональна силе, действующей на рычаг! И если правильно подобрать рычаг, ты сможешь сдвинуть с места… весь мир!»

«Да ты что?! Твоё оружие по сравнению с этим – пустяк…» – «Ты, наверное, вспомнил про мои зажигательные стёкла? Наведя луч отражённого ими света на римские корабли против берега Сиракуз, мы смогли поджечь их на расстоянии и отбить атаку на наш прекрасный город!» – «Конечно, Архимед. Твоё изобретение спасло нам жизнь!» – «А всё благодаря моим занятиям оптикой: измерив диаметр человеческого зрачка, я даже сумел вычислить величину Солнца!» – «Так ты и астрономией интересуешься?» – «А ты видел мой планетарий, где представлено движение звёзд? Но вот что меня действительно интересует: я хотел бы понять, как всё в мире устроено. Я даже открыл формулу длины окружности и площади сферы… Я написал целые трактаты по геометрии!»

«Всё это хорошо, но почему ты бегаешь по улицам мокрый и без одежды?» – «Ах, это… Ну, ты знаешь, наш царь Гиерон всегда советуется со мной и спрашивает об изобретениях. И вот пару дней назад он позвал меня, чтобы я помог решить одну проблему…»

Правитель дал ювелиру некоторое количество золота, чтобы тот сделал новую корону. Когда ценное украшение было доставлено, Гиерону показалось, что мастер обманул его и часть золота присвоил себе, то есть сжульничал. А чтобы не возбуждать подозрений, подмешал к золоту более дешёвое серебро – при этом вес короны остался прежним. Но вот вопрос: как с уверенностью распознать обман?

«Короче говоря, шагнул я в ванну и только стал погружаться, как смотрю – вода поднялась и начала переливаться через край. И тут я понял: объём вытесненной воды равен объёму тела, погружённого в воду».

Хочешь стать как Архимед? Ищи объяснения всему, что удивляет тебя или вызывает любопытство.

«И что же?» – «Теперь я знаю, как вычислить вес разных предметов одинакового объёма. И знаю, как распознать подделку! Мне нужно бежать к царю и рассказать об этом!» – «Может, всё-таки сперва оденешься?..»

Чуть позже я продемонстрировал свою идею Гиерону. Всё, что мне требовалось, – это два слитка того же веса, что и корона: один из чистого золота, другой из серебра. Затем я наполнил ёмкость водой до краёв, опустил один из слитков в воду и измерил, сколько вытекло воды.

«Предметы, одинаковые по весу, но сделанные из разных материалов, имеют разный объём, – объяснял я царю. – Тот, что плотнее, будет меньше… Вот, ваше величество, объём золотого слитка. Теперь проделаем то же самое с серебряным…»

Количество вытесненной воды на этот раз было больше. Затем я сделал то же самое с короной: она вытеснила больше воды, чем золото, но меньше, чем серебро.

«Корона, ваше величество, содержит и золото, и серебро!»

«Архимед, ты настоящий гений! Отныне всё, что ты ни скажешь, я буду считать истиной!»

Математик, физик и астроном

Пиза, Флорентийское герцогство, 1564 г. – Арчетри, Великое герцогство Тосканское, 1642 г.

Голос инквизитора заставлял меня дрожать, как школьника… хотя вообще-то я был профессором! Его слова обрушивались на меня, как молот: я обвинялся ни много ни мало в распространении еретических мыслей, которые противоречили общепринятым догмам, установленным античным философом Аристотелем, которые никто не смел оспаривать.

«Вы поддерживаете те же теории, которые продвигали Коперник и Кеплер, а именно – что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот! И что остальные планеты ведут себя так же! И что звёзды – это очень далёкие небесные тела… Другими словами, что Вселенная огромна и что мы вовсе не центр творения!» – «Но мои наблюдения в телескоп действительно подтвердили это… – пытался я возражать. – Например, возьмём Луну: это вовсе не гладкий шар, как всегда полагали люди. На ней есть кратеры и горы! А на Солнце есть пятна! Я даже видел взрыв звезды, и я открыл, что планета Юпитер имеет по меньшей мере четыре спутника. Я назвал их в честь семьи Медичи – правителей моего города!» – «Чепуха! Это всё трюки, мы не верим вам!»

В этот момент я как будто снова очутился в детстве, в Пизе: пытался оправдаться перед родителями за то, что любил убегать из дому и бродить в порту, размышляя, как огромен мир. Мой отец, Винченцо Галилей, был видным музыкальным теоретиком, композитором и лютнистом. Однако поскольку он мало зарабатывал, вся наша семья жила весьма скромно. Отец научил меня любить музыку и другие прекрасные вещи, в том числе математику, которую в те времена полагали разновидностью искусства. Революция научной мысли была ещё впереди…

Поскольку мы были бедны, именно отец дал мне первые уроки по предметам, которые в те времена считались основными. Так я познакомился с философией, грамматикой, древними языками – греческим и особенно латынью, языком, на котором всё ещё писали «серьёзные» книги – трактаты и эссе.

Когда я чуть подрос, моя семья перебралась во Флоренцию, и меня послали учиться в монастырь Валломброза, в далёкую горную деревню на высоте 1000 метров над уровнем моря. Там я и жил несколько лет, пока отец не решил, что я должен стать врачом. И я в возрасте 17 лет поступил в университет в моей родной Пизе, где изучал медицину – предмет, который тоже считался сродни искусству. В то время полагали, что вся жизнь определяется расположением звёзд, даже болезни. Хотя люди в действительности не представляли, что такое звёзды! Но больше всего мне нравилась математика. Я понимал, что у неё много общего с музыкой, которую я хорошо знал. Одно из многих моих открытий – соотношение между длиной вибрирующей струны и частотой звука, который она издаёт. Вот логическая основа любой музыки!

Начало моей карьеры было непростым. Я хотел читать лекции, но многие известные университеты отказались дать мне место преподавателя. Приходилось кое-как перебиваться, пока не нашлись влиятельные друзья. Благодаря их рекомендациям мне, наконец, разрешили преподавать математику в университете Пизы. Именно тогда, наблюдая за движением маятника, я начал работать над своими теориями по физике и провёл ряд экспериментов, чтобы их доказать.

Так, например, с верха Пизанской башни я ронял шары разного веса. Они достигали земли за одинаковое время, и это опровергало старые теории Аристотеля. Эти занятия в глазах консерваторов выглядели предосудительно, и я решил переехать в другое место, а именно в Падую, где мог более свободно излагать свои теории.

Моя жажда знаний с новой силой обратилась в сторону астрономии. С помощью собственноручно построенного телескопа я изучал звёзды и писал о них трактаты простым итальянским языком, так что все могли их прочесть. Они были высоко оценены просвещёнными умами, но отвергались консерваторами, которые не признавали новых теорий.

Хочешь стать как Галилей? Никогда не оставляй попыток дойти до самой сути вещей!

Несмотря на участие высокопоставленных друзей и общее движение прогресса, моя жизнь повернулась к худшему. После целого ряда допросов и судов, которые длились годами, инквизиторы отказались менять свою точку зрения: они игнорировали все доводы в мою пользу и предупредили, чтобы я не распространял свои теории. Они заставили меня признать их ложными – под страхом гибели.

Мне пришлось сдаться и провести остаток жизни дома, в заточении, под постоянным наблюдением инквизиции. Но это не помешало мне написать другие труды о том, как устроена небесная механика. Они были опубликованы за границей, в странах, больше открытых новым идеям. Благодаря этим работам я до сих пор считаюсь одним из основателей научного подхода!

Химик и биолог

Доль, Франция, 1822 г. – Вильнёв л’Этан, Франция, 1895 г.

Я всегда был упрям и с детства стремился к совершенству.

Будучи взрослым, я прославился своими открытиями в медицине, хотя ребёнком меня интересовали совсем другие вещи. Например, я любил рисовать: часто бродил по улицам нашей деревушки Доль и набрасывал в блокнот портреты встреченных мной людей. Я мечтал стать художником, однако мой отец (в молодости офицер наполеоновской армии) был неуступчив, и ради него мне пришлось пойти в науку.

Поскольку мы были небогаты, ему пришлось идти на огромные жертвы, чтобы меня приняли в престижную школу. Я окончил её с превосходными оценками и сдал экзамены в университет, но, когда узнал, что в рейтинге занял лишь шестнадцатое место, это так задело мою гордость, что я решил отказаться от зачисления. Целый год я упорно учился, затем повторил свою попытку – и на этот раз оказался в первой четвёрке!

К обучению я подходил очень методично, и это помогло мне специализироваться на таких предметах, как физика, химия и биология. Особенно меня интересовали кристаллы. В то время я не мог и представить, что стану первооткрывателем в совершенно новой отрасли науки – микробиологии, то есть буду изучать микроорганизмы.

Самым большим своим успехом я, однако, считаю не научные открытия, а то, что смог найти идеальную спутницу жизни. Работая в университете Страсбурга, я познакомился с Мари, дочерью ректора. Мы полюбили друг друга и вскоре поженились, и она мало того что подарила мне пятерых детей, но и стала моим самым ценным научным сотрудником. Она помогала мне во всех исследованиях, даже когда мы перешли от кристаллов к вирусам.

Изучение жизни микроорганизмов помогло мне понять механизм ферментации, что стало важным открытием. «Если вино и молоко быстро скисают, – рассуждал я, – в этом виноваты бактерии. Они питаются сахаром, который содержится в этих жидкостях, а взамен вырабатывают кислоту. Как можно предотвратить скисание?» И тогда меня осенила идея: нужно попробовать нагреть жидкость до разной температуры, чтобы убить микробы, а затем очень быстро разлить её по бутылкам, пока они опять не размножились. Это сработало – я изобрёл стерилизацию. С того дня молоко, доведённое до кипения и избавленное от микробов, называется пастеризованным – в мою честь, и теперь все могут пить его без риска для здоровья!

Я стал экспертом по микроорганизмам, и не только вредным, которые портят пищу и напитки, но и по тем, которые помогают ферментации, например дрожжам.

В результате своих исследований я смог, помимо прочего, раз и навсегда опровергнуть одну странную и беспочвенную теорию под названием «самопроизвольное зарождение». В ней утверждалось, что организмы, невидимые простым глазом, могут порождаться не себе подобными существами, а такими вещами, как, например, испорченное мясо или заплесневелый хлеб. Мне достаточно было взять стеклянные сосуды, в которые проникал кислород – существенный элемент для развития жизни, но куда не было доступа извне никаким бактериям и спорам, затем вскипятить их содержимое. Все возможные формы микроорганизмов при этом гибли, и дальше было легко убедиться: если сосуды не повредить, никакая форма жизни «с нуля» там не возникнет.

Моя догадка в отношении стерилизации нашла ещё одно важнейшее применение: когда медицинские инструменты и материалы начали обеззараживать, это помогло предупредить многие болезни и остановить распространение инфекции после хирургических операций. Это фундаментальное открытие с первого дня и по нынешнее время ежедневно спасает многие тысячи жизней.

Мои исследования доказали свою значимость и в земледелии и животноводстве: я понял, как предупредить некоторые болезни скота и домашней птицы. Я создал вакцины от сибирской язвы и куриной холеры. А открыл принцип действия вакцин английский доктор Эдвард Дженнер. Он нашёл решение проблемы – чтобы усилить сопротивляемость болезни, он предложил вводить в организм ослабленный вирус-возбудитель. Таким образом тогда была побеждена страшная болезнь – оспа.

Хочешь стать как Луи? Старайся проникнуть как можно глубже в суть вещей.

Можно ли те же самые принципы применить к другим болезням? Конечно! После нескольких попыток мне удалось выделить вирус бешенства, которое передаётся человеку от заражённых животных, в том числе собак, лис и волков. После таких укусов никто не выживал, но отныне всё изменилось. Таким образом я заложил основы вакцинации.

Вот почему институт во Франции, специализирующийся на биологии и медицине, до сих пор называется Институтом Пастера – в честь своего основателя…

Невролог, психоаналитик и философ

Фрайберг, Австрийская империя, 1856 г. – Лондон, Великобритания, 1939 г.

Я всегда понимал, что нет идеальных семей, пусть даже на вид там всё хорошо. Всё то, что мы видим и слышим в детстве, имеет огромное влияние на нас.

Конечно, моя семья была не совсем обычной. Начать с того, что нас, евреев, в 1860 году в Вене не очень-то любили. Моя мать Амалия была второй женой моего отца Якоба, торговца шерстью, который был на 20 лет её старше. С нами жили двое сводных братьев такого же возраста, как моя мать, и двое племянников – моих сверстников. Фактически я стал дядей, не успев родиться!

Однако всё это не помешало появлению на свет ещё пятерых детей. Можете только представить себе хаос, который царил в доме! Этот маленький мир и переживания изменили меня, хотя я об этом не подозревал. Например, я был уверен, что буду знаменитым, но лишь потому, что в меня очень верили родители, и я это видел. Конечно, в классе я был лучшим, и учителя в конце концов вообще перестали меня вызывать, хотя математика и музыка мне не давались. Однако папа всегда говорил: «Мой Зигмунд гораздо смышлёнее!», а позже позволил мне самому выбрать, что изучать в университете. Именно эта уверенность в себе позже помогла мне выжить, когда никто в меня не верил, даже друзья.

Но обо всём по порядку. Надо сказать, что ещё в раннем детстве я страстно интересовался Ганнибалом – знаменитым полководцем Карфагена. Я чувствовал с ним какую-то внутреннюю связь и со своей игрушечной армией воспроизводил его битвы. Мне очень хотелось быть завоевателем. Именно это в итоге и произошло, хотя совершенно не так, как я предполагал.

В студенческие годы я не только изучал медицину: я поглощал самые разные книги – от рыцарских историй до философии и естественных наук. Живопись, музыка и театр были моим хлебом насущным. Под конец я понял: то, что ищу, находится прямо под носом – с самого моего появления на свет в нашей шумной большой семье. Меня интересовали люди! Я хотел властвовать не над народами или землями, а скорее в том тёмном и таинственном месте, куда никто не заглядывал: в человеческом сознании.

К тому времени врачи уже обратили внимание на болезни с необычными симптомами, такими как паралич, временная слепота или галлюцинации, с которыми непонятно было, что делать и как лечить. Например, девочка Берта не могла пить. Мы поговорили с ней, и выяснилось, что однажды она видела, как горничная позволила собаке пить из её чашки. Однако жаловаться Берта не стала.

Хочешь стать как Зигмунд? Не суди поверхностно, но всегда ищи причины явлений.

Как только девочка дала волю своему гневу, она опять смогла пить. Фактически её болезнь была вызвана подавленной яростью. Я сделал вывод, что некоторые симптомы поражают тело, но их корни находятся в психической сфере. А лучшее лекарство для психики – это слово.

Вот так началась моя новая жизнь врачевателя ума. У меня было три костюма, три пары белья и три пары обуви, и я, как настоящий солдат, делал одно и то же каждый день. Просыпался в 7 утра, завтракал, подстригал бороду. Шёл к пациентам, а ровно в час дня обедал – в тишине, поскольку был слишком занят своими мыслями. Затем шёл гулять со своей собакой Йофи, после этого навещал других пациентов. Вечером ужинал, общался с женой и шестью детьми. Наконец, до 2 часов ночи оставалось время, чтобы читать и писать. Я решил, что консультации должны длиться ровно 1 час. Пациент входил, а Йофи лежала у моих ног, и когда она поднималась, то я знал, что время вышло. Моя собака была точнее часов! Во время сеанса пациенты лежали на кушетке и рассказывали мне свои сны. С помощью придуманной мной методики они вспоминали переживания своего детства, и постепенно им становилось всё легче. В то время считалось, что сны – всего лишь пустые фантазии. Я первым понял, что это ключ, с помощью которого можно открыть сознание и вылечить его. Это зашифрованные послания. Но кем они посланы и зачем?

Бывает, человек сердится, сам того не желая. Порой ему хочется чего-то запретного или плохого, либо ему мерещатся чудовища, даже если он знает, что их не существует. Так вот, я открыл, что внутри нас есть тайная область под названием «подсознание», где живут наши воспоминания, желания и страхи. Мы не можем знать или помнить, что находится в нашем подсознании, потому что это как стена с запертыми воротами, которые охраняет стража. Ночью, когда стража дремлет, некоторые страхи или желания выбираются наружу, выходят за ворота и проникают в наши сны.

Я написал об этом в книге под названием «Толкование сновидений», которая вышла в 1900 году. Я был уверен, что такие озарения бывают лишь раз в жизни, а следовательно, даже если книга не будет пользоваться успехом и никто мне не поверит, я продолжу свои исследования.

Через 10 лет мой метод, названный психоанализом, распространился во многих странах, а сегодня он считается одной из самых выдающихся находок XX века.

Вот так, после долгой борьбы и тысячи сражений, сбылась моя детская мечта: я никогда не использовал клинок или щит, но завоевал целый мир – подсознание.

Физик

Вена, Австро-Венгрия, 1878 г. – Кембридж, Великобритания, 1968 г.

«Ву-зерль, Ву-зерль!» – звали меня братья, когда я была маленькой девочкой. Это значит «пылинка». Они дразнили меня так, потому что я и правда была худышкой. А ещё потому, что я не расставалась с книгами. Мне даже приходилось прятать их под подушкой и читать ночью, чтобы никто не мешал. Разве я виновата, что так любила учиться?

Я родилась в 1878 году в Вене – оживлённом городе, где культурой был пропитан сам воздух. Здесь было множество театров, все виды музыкальных заведений, университеты, а также учёные, философы, художники и писатели. Мои родители – зажиточные и образованные евреи – давали нам, детям, полную свободу и не делали различия между мальчиками и девочками. Что касается меня, я обожала математику и физику. Интерес к ним проснулся с того момента, когда однажды я провела в парке полдня, глядя на пятно бензина в луже и раздумывая, почему оно такое радужное?

Даже в детстве во мне был силён критический дух. Однажды утром бабушка мне сказала: «Сегодня суббота, Лиза. Мы, евреи, по традиции соблюдаем полный покой. Сегодня нельзя шить, иначе небеса упадут на землю».

«Я люблю физику всем сердцем. Эта любовь сродни той, что чувствуешь к человеку, которому многим обязан».

Я тут же подошла со своим шитьём к окну. Проколола ткань кончиком иглы и посмотрела на небо. Ничего не произошло. Я сделала маленький стежок и снова посмотрела вверх. Солнце сияло по-прежнему, и я сделала вывод: «Значит, небо ничего не имеет против моих занятий». И продолжала шить.

Для девочек старше 14 лет в Вене было открыто лишь одно учебное заведение – педагогический институт. Я получила диплом учителя французского языка, но мне хотелось продолжать образование и пойти в университет. К счастью, я смогла убедить родителей в своём выборе и сидела над книгами день и ночь, чтобы сдать приёмный экзамен в университет. В 1905 году я стала второй женщиной в Австрии с докторской степенью по физике. Я начала изучать радиоактивность и мечтала работать у Марии Кюри в Париже, но там не было вакансий. Так что пришлось выбрать Берлин.

Там я познакомилась с химиком Отто Ганом, который стал моим лучшим другом. Я без устали работала в его лаборатории, ничего за это не получая, но была счастлива.

Однако научное сообщество не принимало меня всерьёз, ведь я была женщиной. На Рождество 1908 года к нам пришёл в гости физик и химик Эрнест Резерфорд – недавний нобелевский лауреат. Он поздравил Отто, но, обратившись ко мне, сказал только: «Вы не против помочь моей жене с покупками?»

Однако мы с Отто совершили несколько важных открытий вместе, и постепенно я завоевала себе имя.

Хочешь стать как Лиза? Всегда считайся с людьми и их чувствами!

Я была первой женщиной в Германии, ставшей университетским профессором, а затем директором Института физики. К несчастью, после 1933 года моё еврейское происхождение стало проблемой: пришлось оставить преподавание и покинуть научное учреждение, которое я возглавляла.

Затем мы с моим племянником Отто Фришем, тоже физиком, переехали из Берлина в Стокгольм, но я всегда поддерживала связь с Ганом. В середине декабря 1938 года он писал мне: «Дорогая Лиза, я подверг ядра урана бомбардировке нейтронами и получил… барий! Как такое возможно? Может, ты сумеешь это понять». И я стала всё время думать над его вопросом. Однажды на лесной прогулке я увидела, как снежинка, падая, сломалась пополам. И тут меня осенила идея! «Если бомбардировать уран, конечно, он распадается, но в процессе расщепления высвобождается энергия!» – закричала я. «И в результате этого процесса возникают элементы с меньшим атомным числом, например барий. Да, это имеет смысл!» – добавил мой племянник с восхищением.

В тот момент мне крайне важно было рассчитать, сколько энергии может быть высвобождено одним атомом урана, и я сделала это с помощью формулы Эйнштейна, то есть Е = mс². Потрясённая результатом, я написала Гану: «211 мегаэлектронвольт! Это невероятная цифра!»

Моё открытие было настолько революционным, что ошеломило даже лучших физиков мира. А последствия его сказались даже раньше, чем можно было предположить. Вот первое из них: со мной связался президент США Рузвельт. Он хотел, чтобы я вместе с другими учёными, используя явление, известное как распад урана, создала очень мощное оружие. «Я не стану в этом участвовать, – сказала я. Во время Первой мировой войны я работала медсестрой и своими глазами видела, сколько страданий доставляет людям война. – Атомная энергия должна быть использована в мирных целях, а не для убийства людей».

Последствие второе: Нобелевскую премию за это открытие получил Отто Ган, а не я. Но я никогда не выдвигала никаких претензий, а главное, мы всегда оставались друзьями. Я люблю физику за её красоту, а не как путь к наградам. Наконец, следствие третье – самое разрушительное: в 1945 году на Хиросиму и Нагасаки были сброшены атомные бомбы, и я почувствовала огромную вину и горе, хотя никогда не работала в проекте Рузвельта. Так что я не являюсь «матерью атомной бомбы», как меня называли. Доказательством тому служат слова, которые племянник вырезал на моём памятнике: «Лиза Мейтнер – учёный, не потерявший своей человечности». И я горжусь этим.

Нейробиолог

Турин, Италия, 1909 г. – Рим, Италия, 2012 г.

«Не знаю, как ты, а я хочу выйти наружу. Там что-то есть, и я хочу знать, что именно!» – сказала я своей сестре-близняшке Паоле, когда мы ещё не появились на свет. «О чём ты говоришь? – ответила она. – Мы с тобой не больше оливок, наши органы ещё не развились, и мы крепко связаны с матерью». – «Да, но мой мозг уже прекрасно работает, так что… Паола?» Паола спала. Я решила пока оставить эту мысль и ждать своего часа.

Наконец весенним днём 1909 года я появилась на свет! Сразу после рождения я увидела маму, папу, сестру и брата – Джино и Анну. «А интересно, кто тут главный? – спросила я себя и тут же сама ответила: – Наверное, этот, с усами!» Ну конечно, отец всегда решает. Например, однажды мама купила нам симпатичные шляпки. Но отец сказал, что они ему не нравятся, и – фью! – они исчезли.

Папа был инженером и очень много работал. У него был звучный голос и серьёзный взгляд, от которого у меня бегали мурашки по телу. Я видела, когда он начинал сердиться – тогда его ноздри вздрагивали. А ещё у него были колючие щёки. Вот почему я предпочитала целовать маму или, если её рядом не было, посылать ей воздушные поцелуи.

В школе, когда мы писали сочинение на тему «Для чего нужны пальцы», я написала: «Чтобы посылать воздушный поцелуй маме». Но это было скорее исключением – как правило, я не любила чужих касаний. Я была худенькой и застенчивой, а глаза у меня были серо-зелёные, что придавало мне грустный вид. Дело в том, что я много размышляла, и у меня был секрет: тихий голосок внутри меня, который всегда давал мне советы, а в тяжёлые времена говорил: «Не сдавайся!», и я продолжала идти своим путём. Для еврейской девочки вроде меня в те годы этот голос был реальной подмогой. В тёплую погоду, когда няня водила нас гулять на проспект, другие дети приставали к нам с вопросом: «Какой вы веры?» К счастью, отец придумал прекрасный ответ: «Мы – свободные мыслители». И это было именно то, о чём я мечтала! Как жаль, что в начале XX века большинство женщин, в отличие от мужчин, не могли развивать свои мыслительные способности учёбой: им полагалось выходить замуж, затем ухаживать за детьми и домом. Меня это не устраивало – я хотела задействовать свой мозг, чтобы делать что-то полезное для людей!

Однажды Джованна – няня, которая ухаживала за нами с младенчества, скончалась от тяжёлой болезни. И я задумалась: что со мной будет? Вся наша семья очень горевала, но для меня это означало определённый перелом в мыслях. Я страдала от невозможности помочь и недоумевала, почему учёные ещё не нашли лекарства от многих болезней. Наконец, я поняла своё предназначение: изучать медицину и стать исследователем. Однако существовало препятствие – мой отец. Странное дело, но впервые в жизни я его не боялась. Я была так уверена в себе, что никто не мог меня остановить. Конечно, он выслушал меня и согласился.

Я получила медицинский диплом, затем специализировалась в неврологии. Эта наука изучает мозг и нервную систему, состоящую из миллиардов нервов, через которые мозг посылает приказы телу. В то время о мозге и нервах было известно очень немного. Это как белое пятно на карте – неизведанная и загадочная страна, куда никто не осмеливался проникнуть. И как раз туда мне очень хотелось попасть!

В 1938 году были приняты фашистские законы, не позволявшие евреям работать. Затем последовало вторжение Гитлера в Польшу – он хотел завоевать всю Европу и стереть евреев с лица земли. Так началась Вторая мировая война, и долгое время мне приходилось скрываться. Но мой тихий внутренний голосок продолжал подбадривать меня, и я превратила свою спальню в маленькую лабораторию и продолжала исследования.

Хочешь стать как Рита? Всегда ищи в жизни положительную сторону – в этом секрет счастья!

Изучение нервов – почти невозможная задача, это всё равно что пытаться изучить непроходимый лес, где миллионы деревьев, веток, лиан. И всё же существует способ для этого: рассматривать их в организме эмбрионов – зародышей животных, у которых нервы гораздо тоньше и их не так много. Так что я изучала под микроскопом крохотные нервы куриных эмбрионов, и это было единственным способом заниматься чем-то полезным и не думать о войне.

Когда, наконец, опять воцарился мир, моими исследованиями заинтересовались, и меня пригласили в американский университет на 6 месяцев. На самом деле я провела там 30 лет и именно там совершила своё самое важное открытие: фактор роста нервов. Это белок, который обнаружен в змеином яде и крысиной слюне. Он может заставить расти нервные клетки, а ведь все полагали, что они не меняются.

Фактор роста нервной ткани открыл путь для лечения серьёзных заболеваний, таких как рак, а также болезней Альцгеймера и Паркинсона, при которых погибают клетки мозга. Вот почему в 1986 году шведский король Густав вручил мне престижную Нобелевскую премию по медицине.

Я дожила до 103 лет, и странное дело: несмотря на все сложности и страдания, выпавшие на мою долю, я считаю свою жизнь сплошным праздником, ведь со мной были куриные эмбрионы и самый дорогой союзник – мозг.

Математик и изобретатель

Лондон, Великобритания, 1912 г. – Уилмслоу, Великобритания, 1954 г.

У всех есть мозг, чтобы думать. Однако существуют вещи, которые действительно трудно разгадать, – настоящие головоломки. Например, я никогда не мог понять, почему родители вскоре после моего рождения на долгие годы оставили меня в доме полковника Уорда и его жены, а не взяли с собой в Индию, где работал мой отец. Я чувствовал себя как Мальчик-с-пальчик. История о том, как родители оставили его в лесу, потому что им нечего было есть, никогда не казалась мне убедительной.

Наш дом стоял у моря, недалеко от Гастингса – места, знаменитого своими ветрами и приливами. В той размеренной жизни – с пикниками и послеобеденным чаем – я развлекался тем, что разыскивал ульи и изучал точки, где маршруты пчёл пересекаются. Также мне нравилось рисовать карты и изобретать полезные устройства. Но больше всего я любил цифры – даже когда ещё не умел читать. Я видел их повсюду, даже в столбах света. Они мне казались иноземным алфавитом, который нужно расшифровать.

«Иногда люди, от которых нельзя было этого ожидать, делают вещи, которые невозможно себе представить».

В школе я был застенчивым и всегда погружённым в свои мысли, особенно после того, как мне подарили книгу «Чудеса природы». В ней говорилось, что живые существа устроены как машины и что у всего в мире есть причины, поэтому всё происходит так, а не иначе. И я стал смотреть на насекомых, растения и даже людей другими глазами. Мои одноклассники прозвали меня «Тот, кто видит, как растут ромашки». А мама однажды нарисовала смешной рисунок: все сражаются в хоккей, и только я забыл про игру и наклонился полюбоваться цветами. Примерно в это время я начал мечтать о машине, которую можно так запрограммировать, чтобы она работала в точности как человеческий мозг.

Между тем я поступил в математический колледж при знаменитом университете недалеко от Лондона, и там у меня появились два близких друга: Кристофер Морком и Дэвид Чампернаун. С Дэвидом мы играли в шахматы, причём изобрели особые правила: как только один игрок делает ход, он должен обежать вокруг здания. Если по его возвращении другой ещё не определился с ходом, он делает ещё круг.

Это было очень увлекательно – придумывать правила, выходящие за рамки игры, как эта беготня во время шахматного матча, или с помощью математики изобретать новые игры. С Кристофером, например, мы придумали собственный код и очень веселились, посылая друг другу секретные записки.

Он был моим лучшим другом, но после летних каникул он не вернулся в колледж. Сказали, что он скончался от туберкулёза. Я всё время думал, почему так случилось? Зачем мы рождаемся? И почему уходим из жизни? Это не давало мне покоя. Я пришёл к выводу, что с помощью математики с её логикой и чёткими правилами можно было бы найти правильный подход к жизненным проблемам, а возможно, и получить ответы на эти вопросы бытия.

В 1939 году началась Вторая мировая война. Гитлеровская Германия хотела захватить Европу. Чтобы организовывать атаки и передавать секретную информацию, нацисты изобрели машину, которая генерировала зашифрованные сообщения. Она называлась «Энигма» и считалась неуязвимой. Расшифровать её код означало победить в войне. Меня вызвали в правительство Британии и сказали: «Мистер Тьюринг, у нас есть для вас совершенно секретное задание. Мы бы хотели, чтобы вы попробовали расшифровать коды „Энигмы“ – этим вы спасёте тысячи человеческих жизней». Я взялся за эту задачу, хотя поначалу она казалась невыполнимой. И вдруг я подумал: «Если машина создала код, только другая машина может его расшифровать». Так появилась огромная «Бомба Тьюринга». Это была машина высотой почти 2 метра и такой же ширины, а весила она как гиппопотам. Из неё подтекало масло, и в любой момент она могла ударить током. Но она работала! Мы вскрыли вражеский код, и я стал героем войны, даже не надевая военную форму. Сам премьер-министр Уинстон Черчилль признал, что я оказал огромную помощь в разгроме нацистов. На самом деле это заслуга моей «Бомбы», так что и после войны я продолжал исследовать возможности подобных машин.

Хочешь стать как Алан? Попробуй подойти к проблеме с другой стороны, и ты найдёшь решение.

Несколькими годами ранее, например, я опубликовал эссе, где описал устройство, «машину Тьюринга», которая могла бы решать любые арифметические задачи. Всё, что нужно было сделать, – это написать инструкцию на ленте, применив код, «понятный» для машины. Этот код состоял из единиц и нулей. Мне было 24 года, и та статья принесла мне славу. Конечно, я и не подозревал тогда, что создал самую первую версию современных компьютеров. Я мечтал, что настанет день, когда машины смогут думать. Мне казалось, что машины и люди не так уж сильно отличаются друг от друга. Со временем, однако, я понял, что не всё поддаётся логике, потому что порой определённые события происходят по воле случая, а некоторые люди ведут себя совершенно непредсказуемо. Это всё равно что прыжки в темноту. Но в конце концов разве жизнь не прекрасна?

Инженер аэрокосмической техники

Уайт-Салфер-Спрингс, США, 1918 г. – Ньюпорт-Ньюс, США, 2020 г.

Космический корабль грушевидной формы вращался вокруг Земли. В нём сидел шимпанзе в шлеме и скафандре и созерцал космос. Это была первая обезьяна в рамках миссии США, запущенная на орбиту за пределы атмосферы – воздушного купола, окружающего Землю.

Если всё пройдёт удачно, следующим полетит астронавт Джон Гленн. Многое зависит от расчётов, определяющих план полёта. Малейшая ошибка в траектории космического корабля – и он оторвётся от атмосферы или ударится о неё, а затем потеряется в космическом пространстве.

Всё это мы проходили впервые. Не было ни книг, ни экспертов, которые могли бы нам что-то подсказать. Оставалось лишь надеяться, что все фазы полёта пройдут гладко. Сначала капсула, соединённая с ракетой длиной с десятиэтажный дом, выводится на орбиту. После выхода из атмосферы она отделяется от ракеты и начинает вращаться вокруг Земли со скоростью 28 000 километров в час. Наконец, начинается приземление и раскрывается парашют, который замедляет снижение к точке посадки посреди океана.

Существует множество факторов, и все их нужно рассчитать как можно точнее. Вот почему Джон Гленн отказывался лететь, пока я не закончу с расчётами. Он говорил, что лишь я одна могу предсказать каждую деталь без ошибок. Я – Кэтрин Джонсон, женщина, афроамериканка, космический инженер.

«В математике нет места сомнениям: что-то или правильно, или неправильно. Вот за что я люблю её!»

Конечно, я состою в команде инженеров НАСА – американского космического агентства – всего лишь 4 года. Здесь никогда ещё не было ни женщин, ни афроамериканцев, и поверьте, эта работа была для меня непростым испытанием.

Поначалу меня наняли в качестве «человеческого компьютера» – делать вычисления, которые через пару лет смогли выполнять машины. Вместе с ещё одной женщиной мы составляли расчёты для инженеров, чтобы летающие аппараты стали быстрее и безопаснее. Я любила эту работу, но хотела знать, для чего всё это нужно, и принимала участие в собраниях инженеров.

У меня было много вопросов к инженерам, но другие женщины в группе говорили мне: «Они никогда не примут тебя в команду. Ты хочешь достать луну с неба!» Отчасти они были правы. Дело было не только в том, что мы женщины и нам не доверяли мужскую работу; мы также были афроамериканцами и потому вынуждены были есть за отдельными столиками и пользоваться отдельными туалетами.

Тем временем русские первыми запустили искусственный спутник Земли. Для нас, американцев, это был настоящий удар! Учёные НАСА тут же взялись за работу: нужно было найти способ отправить человека в космос. Однажды несколько инженеров попросили меня завершить для них статью, потому что сами они не успевали. Я помогла им и пополнила свои технические знания о том, как решается задача по выводу человека в космос. Все оценили это, и мне разрешили посещать собрания мужчин – членов команды. В 1958 году я стала первой женщиной – космическим инженером.

Хочешь стать как Кэтрин? Не бойся задавать вопросы и всегда выполняй то, о чём тебя просят, – таким образом ты сможешь пробиться всюду.

Мне всегда хорошо давалась математика – должно быть, эта способность передалась мне от отца. Хотя у него не было особых возможностей учиться, он решал задачи лучше моих учителей. При рубке леса он мог с точностью рассчитать, сколько столов можно из него изготовить. С раннего детства числа были моими невидимыми друзьями. Я считала всё – муравьёв на тропинке, шаги по дороге в церковь. В 5 лет я уже умела считать и училась во втором классе. В 14 лет меня зачислили в университет, где профессор математики начал курс космической геометрии – как раз для меня. В 18 я окончила университет, где моей специализацией была не только математика, но и французский язык.

Но вернёмся к астронавту Джону Гленну. Уже шёл 1962 год, и Джон был готов к полёту в космос в маленькой капсуле. Ракета взвилась ввысь в клубах огня и искр, пересекла атмосферу и вышла за её пределы. «Здесь нет гравитации, и я чувствую себя хорошо», – заявил Джон по радио. Он летал по капсуле, как если бы его тело было пёрышком. Так начался его пятичасовой полёт вокруг Земли. «О, вид отсюда грандиозный!» – восклицал он, успев полюбоваться тремя рассветами и тремя закатами, прежде чем завершить последний виток и начать посадочные манёвры. После спуска через раскалённую атмосферу парашют раскрылся, и капсула упала в море. Джона благополучно выловили из воды, и он стал одним из самых знаменитых астронавтов в истории США. Этот момент я никогда не забуду!

7 лет спустя, тёплым июльским вечером, настал черёд Луны. Благодаря работе моей группы капитан Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на поверхность Луны. Когда я смотрела на его странную походку по серому грунту, мне вспоминались все места, которые я обошла за свою жизнь. Всё, что я считала, – шаги, фонарные столбы, сохнущие на верёвке носки. Я посчитала все ситуации, когда люди мне говорили «да», и отбросила те, когда приходилось слышать «нет», ведь от них мне не было никакой пользы. Говорят, что счёт – это бесполезное занятие. Для меня считать означает знать всё, что действительно является самым важным в жизни!

Биофизик

Лондон, Великобритания, 1920–1958 гг.

На одной из своих первых фотографий я запечатлена в трёхлетнем возрасте – улыбаюсь своей кукле рядом с коляской. Вот странно! На самом деле я не любила кукол и была необычной девочкой – несговорчивой, одинокой и с твёрдым характером. Не то чтобы у меня были плохие манеры, но я никогда ничего не принимала на веру и подвергала сомнению всё, что бы мне ни говорили. Например, если мама и папа рассказывали мне о Боге, я спрашивала: «А вы уверены, что это он, а не она?»

«Эта девочка так умна, что даже страшно», – сказала моя тётя Хелен с некоторой озабоченностью. И правда: я провела детство в Кенсингтонском саду, как Питер Пен, но уже в 12 лет точно знала, что моя «волшебная страна» – это наука.

После горячего спора с отцом мне разрешили поступить в единственную школу, где девушки могли изучать химию и математику. Я и там спорила с преподавателями, но мне легко давались спортивные занятия, латынь, немецкий и французский языки и, конечно, точные науки. Однажды мне предложили выбрать себе книгу в качестве приза. «Я хочу книгу о квантовой теории и атомной энергии», – ответила я, как будто это было нечто само собой разумеющееся. Только по музыке я отставала, но, если честно, меня это совершенно не заботило.

«Только те цели достойны быть достигнутыми, которые направлены на совершенствование человечества».

Я окончила Кембридж с дипломом второго класса по физике и химии. Для меня, всегда такой требовательной и пунктуальной, это был весьма слабый результат. Один преподаватель отвёл меня в сторону: «Вы слишком хотите добиться совершенства, Розалинд. Вы тратите время на то, чтобы писать идеальные ответы на первые вопросы и не успеваете ответить на последние… Но всё равно вы лучшая».

Затем разразилась война.

Я была сложным человеком, не спорю, но далеко не робкого десятка, так что записалась в патруль, дежуривший во время воздушных налётов. В 1942 году я присоединилась к группе исследователей, изучавших углеродные волокна. Некоторые мои находки послужили улучшению противогазов, а много лет спустя были использованы при создании космических кораблей.

Затем я перебралась в Париж, чтобы работать с кристаллографом Жаком Мерингом. Он научил меня использовать рентгеновскую дифракцию как способ «фотографировать» расположение атомов в твёрдом теле, таком как графит или алмаз, и таким образом воссоздавать состав их молекул. Наконец, я выиграла стипендию в лондонском Королевском колледже, где проводили исследование ДНК, и смогла применить этот метод, благодаря которому прославилась на всю Европу.

Хочешь стать как Розалинд? Внимательно вглядывайся вглубь вещей, и каждый раз ты будешь замечать что-нибудь новое.

ДНК – молекула простая, но совершенно необычная: в ней заключены «инструкции» на всю жизнь для любого земного организма. Здесь записан даже цвет глаз, волос или кожи, которые мы однажды передадим своим детям. В те дни строение ДНК было великой загадкой, и лучшие учёные мира соперничали, кто первым её раскроет.

В Королевском колледже я столкнулась с ужасной средой, где безраздельно царили мужчины. Только подумайте: женщинам даже не разрешалось обедать вместе со всеми! Я немедленно поспорила с Морисом Уилкинсом – коллегой, который был убеждён, что я нахожусь там в качестве его ассистента. Некоторое время спустя учёные Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик, работавшие над той же задачей в соседней лаборатории, пригласили нас посмотреть на маленькую модель ДНК, которую они построили после конференции, где я высказала предположение, что она имеет вид двойной спирали. Но я всегда и во всём любила точность и потому раскритиковала их версию: «У нас недостаточно данных: на сегодня эта модель недостоверна». В последующие месяцы я много работала над созданием более мощного аппарата для рентгеновской дифракции. И в один прекрасный день, после сотни часов напряжённой работы и тревожного ожидания, я получила превосходное фото. Структура молекулы ДНК, которую мы исследовали так долго, была передо мной, и это была… двойная спираль! Я занесла это изображение в каталог как «Фото 51» и аккуратно положила его в ящик, планируя опубликовать его только после завершения более тщательных исследований.

Уилкинс, однако, нашёл этот снимок и без моего ведома показал его Уотсону и Крику: «Вот доказательство! Я похитил его у нашей „смуглой леди“!» Те двое очень обрадовались и опубликовали статью в Nature – престижном научном журнале.

9 лет спустя, в 1962 году, Нобелевская премия за открытие структуры ДНК была присуждена Уотсону, Крику и Уилкинсу. На церемонии в Стокгольме никто из них не упомянул мой вклад. Я тоже ничего не могла сказать в свою защиту – рак погубил меня в молодом возрасте. Наверное, сказалось продолжительное воздействие рентгеновского излучения. В том, что эти учёные промолчали, нет ничего удивительного: конечно, это были мужчины большого ума, но слишком завистливые и предвзятые. Для них я была всего лишь «ужасной мегерой Рози», которой следует «больше следить за своими волосами, как полагается настоящей женщине» и «знать своё место». Но вот что я вам скажу: я поняла, что «волшебную страну» можно создать только вместе. Это как остров, где все учёные работают заодно на службе у человечества. И я вовсе не хочу, чтобы меня считали учёным-неудачником, у которого увели Нобелевскую премию.

Думаешь, всё это звучит несколько противоречиво? Ты прав. В конце концов все мы дети противоречия. Дело в том, что двойная спираль ДНК, или, если угодно, «секрет нашей жизни», состоит из двух нитей, которые движутся в разных направлениях и никогда не пересекаются.

Физик и космолог

Оксфорд, Великобритания, 1942 г. – Кембридж, Великобритания, 2018 г.

Я родился ровно через 300 лет после смерти Галилео Галилея и горжусь этим, ведь я всегда восхищался этим великим учёным.

Однако в тот же день в мире родилось ещё по меньшей мере 200 000 человек, и мне любопытно, интересовался ли кто-нибудь из них астрономией?

Шутки в сторону: в детстве я был очень любознательным, хотя в 9 лет учился едва ли не хуже всех в классе. Собрав деньги, подаренные мне на дни рождения и разные праздники, я купил себе электрический поезд и всё время то собирал, то разбирал его, чтобы понять, как он работает. Той же участи подвергались все радиоприёмники и часы, которые попадали мне в руки. Вот почему, несмотря на мои плохие оценки, одноклассники прозвали меня Эйнштейном. Став старше, я очень полюбил математику.

«Я хочу, чтобы ты тоже стал врачом, как я», – настаивал мой отец. Но эта идея нисколько меня не привлекала. В конце концов мы сошлись на компромиссе: я поступил в Оксфорд на физический факультет. Началась привольная студенческая жизнь. Я не отличался атлетизмом, однако стал рулевым в команде колледжа по гребле – это был верный способ произвести впечатление на противоположный пол. На новогодней вечеринке я познакомился с необыкновенной девушкой – Джейн Уайлд, и мы начали встречаться. Но вскоре я понял, что со мной происходит что-то не то: стало трудно держать ручку, а пару раз я просто валился на землю, как мешок с картошкой. Отец настоял, чтобы я показался специалистам. Диагноз врачей прозвучал как гром среди ясного неба: «У вас, Стивен, боковой амиотрофический склероз. Вы не сможете контролировать свои мышцы. Более того, вам осталось жить года два».

Можете себе представить, каково мне было услышать эту новость. Я словно падал в глубокий колодец, но моя прекрасная подруга Джейн «вытащила» меня оттуда. В 1962 году мы поженились, и благодаря ей я серьёзно взялся за учёбу. Теперь мне нужно было содержать семью, и наша жизнь зависела от того, как быстро удастся найти работу.

Я получил диплом с отличием по естественным наукам, но более всего меня увлекали великие законы, что правят Вселенной. Я решил стать космологом и получил место в Институте математики и физики в Кембридже. К тому времени у нас с Джейн родился первый из наших троих чудесных малышей. Какое-то время я ходил с тростью, превозмогая боль, затем пересел в инвалидное кресло, а между тем мой мозг работал на полных оборотах. Я сказал себе: «Я всё ещё жив, я отец, я могу исследовать происхождение всего сущего – разве это не чудесно?»

На защите докторской степени я выдвинул блестящий тезис о расширяющейся Вселенной, после чего меня пригласили заниматься исследованиями в Институте астрономии. Затем я стал членом Королевского общества и даже Лукасовским профессором математики. Эта особая должность была утверждена в Кембридже ещё в 1663 году, и когда-то её занимал сам Исаак Ньютон.

Хочешь стать как Стивен? Смотри на звёзды, а не под ноги!

Мне удалось доказать, что пространство и время начались с Большого взрыва и закончатся чёрными дырами – космическими объектами, которые настолько плотны и массивны, что поглощают всё остальное. Я первым вывел законы, описывающие их, затем предположил, что они не полностью «чёрные», а могут излучать субатомные частицы. Это излучение (известное как излучение Хокинга), вероятно, постепенно уменьшает их массу, пока они полностью не испарятся и не исчезнут. К несчастью, во время работы над этими теориями я сильно заболел воспалением лёгких, и у меня отказали голосовые связки. Чтобы разговаривать, пришлось пользоваться синтезатором, то есть компьютеризованной голосовой системой. И всё-таки мне никогда не изменяло чувство юмора и присутствие духа, даже когда я больше не мог делать почти никаких движений – только чуть шевелить губами и глазами. На помощь пришла система распознавания лиц, которая переводила эти движения в слова. И я продолжал работать, писать книги, которые могли облегчить простым людям понимание законов Вселенной, и даже выступать на публике.

Мой металлический голос стал настолько известен, что группа «Пинк Флойд» пригласила меня поучаствовать в записи одного из своих альбомов, где я произношу фразу: «Миллионы лет люди существовали как животные. Затем произошло то, что освободило силу нашего воображения, – мы научились говорить».

За свой вклад в науку я получил множество премий, медалей, всеобщее признание. В 2009 году Барак Обама вручил мне президентскую медаль Свободы, самый почётный знак отличия в США. Но самое большое удовольствие мне принесло ощущение невесомости во время путешествия в самолёте компании Zero Gravity Corporation. Также мне очень нравилось участвовать в качестве гостя в документальных фильмах и телепередачах, таких как «Симпсоны», «Звёздный путь» и «Теория Большого взрыва». Я стал особенно популярным потому, что болезнь и неспособность двигаться не помешали мне стать настоящим учёным. Собственно говоря, я никогда не считал себя лучше других. Мне всегда казалось глупым хвастаться своим коэффициентом интеллекта. Я уверен: подлинный интеллект – это способность адаптироваться к переменам. Я демонстрировал это в течение своей долгой жизни.

Изобретатель и программист

Сиэтл, США, родился в 1955 г.

Если хочешь побеждать, нужно сочетать правильные ингредиенты, как в рецепте пирога: чёткую цель, правильную стратегию, не бояться работы, а ещё – быть игроком, причём удачливым. Что касается стратегии, то ещё в детстве я постоянно обыгрывал своих родителей и сестёр в «Монополию» и другие игры, где требовались сосредоточенность и смекалка. Мне нужно было побеждать и быть первым – всегда и во всём! Для большинства окружающих я был «вредным Биллом», который всегда находился в движении, не мог ни минуты посидеть спокойно и часами качался на кресле – это помогало мне думать!

Ещё я страстно любил чтение – поглощал книги о Тарзане и научную фантастику, и пока одноклассники играли в бейсбол, я прочёл 22 тома энциклопедии от А до Я! Когда моя успеваемость в школе ухудшилась, отец предположил: «Мальчику скучно. С таким высоким коэффициентом интеллекта ему нужно что-то более сложное». И он отдал меня в школу Лэйксайд, лучшую в Сиэтле.

Когда я был ребёнком, никто не знал, что такое компьютеры. В то время их использовали для вычислений лишь в научных целях, и это были огромные машины, занимавшие целую комнату!

Однако для школы Лэйксайд попечительский совет купил телепринтер, подключённый к компьютеру крупной компании, и ученикам разрешали им пользоваться несколько часов в сутки. Это устройство меня просто ошеломило. Я до того увлёкся «игрой» с машиной, что проводил с ней всё свободное время. Мне во что бы то ни стало хотелось узнать, как она работает. Я понял, что это нечто абсолютно революционное.

Мне было всего 13 лет, когда я написал свою первую программу – игру под названием «Трис». Затем я познакомился с Полом Алленом – он был старше меня, но увлекался тем же. Мы стали неразлучны. Вместе мы написали пару программ: одну – чтобы устанавливать время уроков, и другую, немного более сложную, чтобы обрабатывать данные о городском движении. Я наконец понял, чего хочу: создать фирму по компьютерному программированию. Впрочем, мой отец очень встревожился. «Твоя одержимость компьютерами – это просто сумасшествие, – говорил он. – Я уверен, во всём мире их не больше 20. Чем ты будешь зарабатывать на жизнь? Тебе нужно стать хорошим адвокатом, как я. Это безопасно». В общем, окончив школу, я послушался его совета, поступив в Школу права в Гарварде.

Однажды я прочёл, что компания MITS создала малоразмерный компьютер под названием «Альтаир 8800». Я немедленно позвонил Полу: «Это оно! Мы с тобой должны написать программу для этого компьютера. Программу, которой смогут пользоваться даже те, кто ничего не понимает в компьютерах».

Хочешь стать как Билл? Всегда ставь себе цель и работай изо всех сил, чтобы её превзойти.

Мы с головой ушли в работу, тайком используя университетский компьютер, и наконец месяц спустя мы получили перфоленту с нашей программой. Она была безупречна. Она работала! Мы продали её компании MITS за 3000 долларов.

С этими деньгами мы с Полом 4 апреля 1975 года основали «Майкрософт». Мы открыли маленький офис в Сиэтле, и я начал искать клиентов. Без устали работал чуть ли не круглые сутки, урывая всего пару часов, чтобы поспать на полу в офисе. Кроме работы, у меня была только одна страсть – автомобили.

Затем я подписал контракт века – тут мне пригодились мои стратегические навыки. IBM, одна из крупнейших компаний в США, решила вывести на рынок свои микрокомпьютеры – ПК. Однако её инженеры не смогли создать операционную систему для такой маленькой машины. На встрече с менеджером я заявил: «Я напишу программное обеспечение, которое вам нужно, за очень короткий срок».

Такое программное обеспечение было гораздо сложнее, чем все наши с Полом предыдущие разработки. Но у меня был план. Я купил у программиста-энтузиаста операционную систему всего за 50 000 долларов, а затем подогнал её под требования IBM. Но самым гениальным было то, что я продал компании не саму программу, а только лицензию на неё, и это приносило нам комиссионный доход от каждого проданного персонального компьютера. Эти ПК стали истинной находкой. После IBM появилось множество других компаний, и это принесло нам много денег. Я победил! Несмотря на свою молодость, я догадался превратить неприступную технологию первых больших компьютеров в управляемое и дружественное к пользователю программное обеспечение для небольших машин, которые каждому по карману! Сейчас «Майкрософт» – одна из самых могущественных ИТ-компаний в Америке, а я – один из самых богатых людей в мире. Впрочем, став старше, я понял, что люди, у которых много денег, должны помогать тем, у кого их нет. Вот почему мы с женой учредили Фонд Билла и Мелинды Гейтс, цель которого – бороться с болезнями и нищетой во всём мире. Это ещё одна проблема, которую нужно решить любой ценой. Я верю, что у меня есть правильная формула успеха.

Музыкант и композитор

Бонн, Священная Римская империя, 1770 г. – Вена, Австрийская империя, 1827 г.

Я родился в семье, где уже было два поколения музыкантов и где мир ограничивался музыкой. Мой отец решил разбогатеть, сделав из меня вундеркинда наподобие Моцарта, и с раннего детства стал учить меня игре на фортепиано и скрипке. Я упражнялся дни напролёт и играл всё лучше, но этого было мало. Порой отец наказывал меня, если ему не нравилась моя игра. Только великая любовь к музыке позволила мне выжить в этой обстановке, но я превратился в стеснительного, угрюмого и странноватого юношу. Впервые я выступил на публике в 7 лет, но это не имело того успеха, на который рассчитывал отец. Однако мой талант заметил композитор Кристиан Готлоб Нефе и согласился учить меня, а через несколько лет убедил некоторых аристократов помочь мне перебраться в Вену – город, о котором мечтал каждый музыкант. В 16 лет я даже выступил перед своим кумиром – Моцартом. Прослушав концерт, он не смог сдержать восхищения: «Обратите внимание на этого мальчика – однажды он заставит говорить о себе весь мир». К сожалению, больше мы не встречались.

Когда мать ушла из жизни, мне пришлось вернуться в Бонн и заботиться о семье, потому что отец уже был не способен на это. Я играл на альте в придворном оркестре, но обстановка давила меня, и я чувствовал лишь озлобленность и раздражение.

«Я признаю лишь один знак превосходства людей – великодушие».

В 1792 году знаменитый композитор Йозеф Гайдн услышал одну из моих кантат и был так впечатлён, что сказал: «Возвращайтесь в Вену и учитесь у меня». Я уехал с великой радостью, не подозревая, что больше не увижу ни отца, ни родной Бонн. В Вене я пополнил своё музыкальное образование и продолжал играть и сочинять, ни на что не отвлекаясь и не позволяя себе ничего лишнего, а чтобы заработать на жизнь, продавал свои сочинения или давал уроки.

Постепенно мой талант оценили в аристократических кругах. Там никогда не слышали подобного исполнения: я отдавался игре со всей силой и страстью, на которую был способен. Мало-помалу из растрёпанного и хмурого провинциала я превратился в любимца высшего общества. Наконец-то можно было всецело посвятить себя музыке, не заботясь о деньгах. Но, даже пользуясь поддержкой покровителей, я не собирался потакать их вкусам. Я всегда был мятежником.

Я знал себе цену, и когда играл в раззолоченных зеркальных гостиных, делал это не ради денег. Моя музыка и выразительная сила никого не оставляли равнодушным: слушатели плакали, а некоторые дамы даже падали в обморок.

Благодаря своим сочинениям и исполнительскому мастерству я побеждал на европейских конкурсах пианистов и обрёл славу. Сбылась моя самая большая мечта: я написал свою Первую симфонию, не достигнув и 30 лет! И как раз в это время у меня появился навязчивый звон в ушах. Я решил, что глохну, и очень испугался. К сожалению, я не ошибся: слух – чувство, без которого не может жить музыкант, – начал меня покидать. С карьерой пианиста пришлось распрощаться.

От тоски и обиды на судьбу мой характер ещё больше испортился. Я прекратил общаться с друзьями – гордость не позволяла мне признаться им в своей слабости. В этом добровольном заточении я стал таким несносным, что сбежала даже домашняя прислуга, и некому стало следить за моим внешним видом.

Глухота всё усиливалась, и в состоянии яростного отчаяния я написал свой лучший шедевр и ещё много великолепных произведений. Мне не нужно было слышать ноты – музыка была у меня в голове. И даже когда жизнь казалась беспросветной, с музыкой я улетал высоко – к небесам и солнцу.

В 1824 году я написал свою Девятую симфонию, куда вошла хоровая «Ода к радости» на слова Фридриха Шиллера, – гимн всеобщему братству людей, который теперь стал официальным гимном Евросоюза. На премьерное исполнение я собрал самый большой оркестр, который когда-либо вмещала сцена. После двенадцатилетнего перерыва я снова встал за дирижёрский пульт. Зал был полон. В финале меня пять раз вызывали на сцену на бис и устроили овации стоя. Но пока меня не повернули лицом к залу, я не подозревал, что публика бешено аплодирует, подбрасывая в воздух шляпы и шарфы. Всё это я мог лишь видеть, но не слышать.

Хочешь стать как Людвиг? Занимаясь любимым делом, отдавайся ему полностью.

Под конец жизни современники про меня почти забыли. Моя музыка стала для них слишком сложной. Я был болен и опять оказался без средств. Когда Филармоническое общество в Лондоне организовало благотворительный концерт в мою честь и передало мне 100 фунтов, я – самый великий музыкант столетия – был так благодарен, что расплакался как ребёнок. Однажды, когда над Веной гремела гроза, я поднял кулак и погрозил молнии, осветившей мою спальню. Это был мой последний жест.

В 1977 году в США был запущен космический зонд «Вояджер». Может быть, через 40 000 лет он обнаружит жизнь на какой-нибудь далёкой планете и войдёт в контакт с её обитателями. И тогда инопланетяне обнаружат на борту мою Пятую симфонию, записанную на специальный носитель.

Архитектор

Реус, Испания, 1852 г. – Барселона, Испания, 1926 г.

Место действия – Барселона, большой город в Каталонии, время – 1926 год. Человек переходит улицу. У него пронзительно-голубые глаза – они сияют, как звёзды, и выглядят слишком молодо в контрасте с седыми волосами. Вдалеке видны шпили странной церкви, которая напоминает огромный муравейник, вырастающий из глубины земли. Ещё шаг – и его сбивает трамвай. Человек этот очень знаменит, но никто не подходит к нему, чтобы опознать. Вероятно, потому, что он со своей длинной бородой и в старой, поношенной одежде слишком похож на нищего.

Моё имя – Антонио Пласид Гильем Гауди-и-Корнет, но друзья зовут меня Гауди. Я и есть тот человек.

В детстве меня очень донимала боль в руках и ногах. Врачи сказали, что это ревматизм и что мне может помочь солнце и свежий воздух, поэтому весну и лето я проводил в деревне Риудомс. Никогда в жизни я ещё не видел таких деревьев, скал, животных, такого неба – что днём, что ночью. И я подумал, что только Богу под силу было сотворить такие цвета и формы: спирали, цилиндры, конусы, волны…

Я часто думал о Боге. Ходил в церковь с родителями, братьями и сёстрами, и в школе нам тоже много о нём рассказывали. Мне казалось, что Бог каким-то особым способом шлёт мне послания, потому что я знал то, чего не знали другие. И когда врачи сказали, что я слаб здоровьем и долго не проживу, я не поверил им ни на секунду.

Я был уверен, что мне предстоит сделать что-то необычное, и это поддерживало меня в трудную минуту. С тех пор во мне жила мечта – отблагодарить Бога, рассказать ему, что я способен чувствовать всю красоту, которой он меня окружил.

В Риудомсе мой отец Франсиско держал мастерскую. У него была самая прекрасная в мире профессия – он был кузнецом, котельных дел мастером. Другими словами, он собственными руками изготавливал печи и разные другие медные или железные изделия, и в его мастерской всегда горел огонь. Он мог превратить металлическую пластину во что угодно! Я решил: когда вырасту, стану таким же, как он. Мне хотелось создавать вещи. Большие вещи, полезные и красивые, которые бы выглядели как стволы деревьев, морские волны или напоминали змеиный след. Вот почему позже меня многие называли «архитектором самого Бога». Когда кто-то спрашивал, у кого я учился своему делу, я отвечал: «Видите дерево возле мастерской? Это и есть мой учитель».

В день вручения дипломов ректор Школы архитектуры заявил: «Я не знаю, кто этот выпускник – гений или сумасшедший!» Конечно, некоторые из моих привычек выглядели странно. Например, в карманах у меня всегда было печенье, которое я предлагал друзьям, или книги.

Хочешь стать как Антонио? Верь в себя и никогда не отчаивайся.

Первой моей работой был дизайн фонарного столба для площади в Барселоне – городе, куда я к тому времени переехал. Позже я разрабатывал проекты вилл, парков, школ, церквей, мебели и даже кресла для королевы Испании.

Для своих зданий я использовал природные материалы – камни, кирпич, дерево или железо. Я точно знал, как придать им нужную форму. Только так я мог следить за исполнением проектов с самого начала и до конца, контролировать работу камнетёсов, каменщиков, кузнецов – то есть всех ремесленников, которые своими руками воплощали мои замыслы.

Мои архитектурные творения, такие как дом Мила, дом Бальо или парк Гуэль, были такой невиданной формы, что их ни с чем нельзя было спутать. Другие зодчие не понимали, как мне удавалось строить такие дома – красивые и в то же время крепкие и надёжные.

Однако я понимал, что пока ещё даже не приблизился к своей мечте – крупной работе, посвящённой Богу.

И потому, когда меня пригласили работать над проектом Саграда Фамилия – храма Святого Семейства, я почувствовал в этом божий промысел. Никогда не забуду тот ветреный и солнечный ноябрьский день. В 31 год я получил шанс, о котором мечтал всю жизнь.

Не теряя времени, я приступил к работе. Перед моим мысленным взором стояла церковь, при виде которой сердца людей тут же наполнятся любовью к Богу, Каталонии и природе. Так что к декоративным элементам я прибавил некоторые послания: одни простые, другие более сложные – для немногих посвящённых.

На храм Саграда Фамилия у меня ушло более 30 лет. Параллельно я создал множество других работ, семь из которых, включая храм Святого Семейства, входят в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Когда мой отец и лучший друг скончался, я решил всецело отдаться главному делу своей жизни. Перебравшись в маленькую студию поблизости, я практически перестал гулять и общаться с людьми. Работа поглотила меня с головой – я забывал причёсываться, умываться, менять одежду…

Однажды под вечер, около 17 часов, я решил пойти в церковь на исповедь. Мне пришла в голову новая идея для храма. Не глядя по сторонам, я пошёл через улицу, и тут откуда ни возьмись – этот трамвай… Некоторые газеты написали, что великий Гауди погиб и всё кончено. На самом же деле для меня началась новая жизнь. Но это уже другая история.

Королева Англии

Гринвич, Англия, 1533 г. – Ричмонд-на-Темзе, Англия, 1603 г.

В XVI веке быть дочерью короля означало бороться за существование с самого первого дня, и вся моя жизнь – тому доказательство.

Первая неприятность, ожидавшая меня сразу после появления на свет, – это разочарование. Разочарование моего отца, короля Генриха VIII, потому что я была девочкой, а он хотел мальчика. И моя мать, Анна Болейн, чувствовала то же самое: если бы она родила сына-наследника, это упрочило бы её положение при дворе. А родилась всего лишь я – младенец с очень бледной кожей и пучком рыжих волос на темени. И тут же последовала вторая неприятность: отец в гневе покинул комнату, а мать оставила меня на руках няни, не пожелав мной заниматься.

Первые годы жизни я провела, всеми покинутая, в замке Хэтфилд-хаус. Когда мне было 3 года, меня лишили матери, объявили незаконнорождённой, и я потеряла титул принцессы. И только когда родился единокровный брат Эдуард, меня и сестру Марию вернули ко двору.

После кончины отца в очереди на трон я была третьей. Очень быстро я поняла, что моё спасение – в учёбе. Природа одарила меня отличной памятью и способностями к языкам. Я изучала латынь, греческий, французский и итальянский, любила читать и писала стихи. При этом в моей жизни поэзии было маловато.

«У меня сердце и желудок короля, причём короля Англии!»

Брат Эдуард быстро ушёл из жизни, и на трон взошла Мария. Она боялась, что я буду плести заговоры против неё, и не стала терять времени даром: «Заприте Елизавету в лондонском Тауэре!» – приказала она страже.

Просидев целый год в заточении, я опять вернулась ко двору. Оказалось, что мою единокровную сестру в Англии не очень-то любят: она являлась ревностной католичкой и была нетерпима к протестантам, поэтому вошла в историю под прозвищем «Кровавая Мэри». Она и меня пыталась обратить в свою веру, но без особого успеха.

Советники уговаривали её избавиться от меня: они опасались, что если мне придётся взойти на престол, то я восстановлю в стране протестантскую веру. Меня опять заперли в Тауэре, и тут уж я испугалась по-настоящему: похоже было, что на этот раз мне точно несдобровать. Но этого не случилось – Мария тоже скончалась, и в 24 года я, наконец, стала королевой.

Моя страна переживала один из худших периодов в своей истории: повсюду царили голод и эпидемии, а в казне не осталось денег. Первым делом нужно было положить конец религиозным войнам. Ради этого я объявила, что каждый человек может придерживаться своей религии – нужно только каждое воскресенье ходить в церковь и читать молитвы из Книги общих молитв.

Затем я согласилась финансировать коммерческое судоходство и торговлю, а также вложила деньги в первые фабрики, где перерабатывали сырьё из дальних стран. И наконец, я увеличила флот – началось завоевание заморских колоний.

Я была целиком поглощена делами государства и не имела ни малейшего намерения выходить замуж, хотя это решение вызвало горячие споры между моими министрами. Им нужен был законный наследник на случай моей внезапной гибели, но я и слышать об этом не хотела. Я так устала от их бесконечных наставлений, что закричала: «Вам не удастся меня заставить!» Я горячо отстаивала свою позицию, и уже никто не осмеливался говорить о замужестве в моём присутствии.

Я была настолько крепка, решительна и, слава Богу, здорова, что пережила даже страшную эпидемию чёрной оспы. Правда, оказалось, что проще спастись от болезней, чем от заговоров. Но, даже ежедневно рискуя жизнью, я всё равно старалась поступать по справедливости. Помнится, одна молодая женщина покушалась на мою жизнь. Я решила пощадить её, если она пообещает больше этого не делать. Она гордо ответила: «Какое же это помилование, если тебе ставят условия! Я скорее умру, чем буду жить из вашей милости!» Я распорядилась освободить её в ту же минуту и безо всяких условий. Она преподала мне ценный урок…

Между тем я отдавала все силы на решение важнейших задач: необходимо было наполнить государственную казну и вести войну против Франции и Испании – традиционных врагов Англии. Чтобы разбить Непобедимую армаду короля Филиппа II, я даже наняла на службу легендарного Фрэнсиса Дрейка. В своих легендарных набегах он одержал множество побед и добыл для королевской казны так много ценностей, что я даже произвела его в рыцари и удостоила почётного титула «сэр».

Хочешь стать как Елизавета? Старайся извлекать уроки из любых ситуаций.

Так, в кровавых войнах, заговорах и опасностях, грозящих со всех сторон, прошли 44 года моего правления – по тем временам это был настоящий рекорд. За это время Англия обрела экономическое могущество, в стране наступил расцвет искусств, особенно литературы, и даже сам Уильям Шекспир пользовался моим покровительством! И вообще, при мне Англия обрела благополучие, а значит, я всё-таки была неплохой королевой. Ну, может, чуточку слишком гордой, высокомерной и вспыльчивой – не без этого… Но мне досталась трудная работа, и скажу без ложной скромности – я всегда выполняла её хорошо!

Императрица Всероссийская

Штеттин, Пруссия, 1729 г. – Санкт-Петербург, Российская империя, 1796 г.

Моей матери не нужны были особые причины, чтобы меня постоянно наказывать. Вот почему во дворце я часто пряталась за портьерами.

Её раздражал сам факт моего существования: я была девочкой, тогда как маленькому германскому герцогству требовался наследник мужского пола. А может, она злилась, потому что не понимала меня. Я не играла в куклы, как положено девочке, а носилась по всему дому и затевала самые бесшабашные игры. Однажды я попыталась взобраться на шкаф, чтобы посмотреть, что за ним спрятано, и опрокинула его на себя. Он не раздавил меня лишь потому, что дверцы раскрылись и я оказалась внутри. А кроме того, я не была красавицей, и мать думала, что меня трудно будет выдать замуж. Между тем всем знакомым нравился мой живой и весёлый характер, а также то, что со мной можно было обсуждать любые темы – от литературы до театра и философии. Меня любил даже сам король Фридрих Вильгельм. Впервые я его увидела, когда мне было 4 года. Я приблизилась, чтобы поцеловать край его камзола по обычаям того времени, но не дотянулась и пожаловалась: «Неужели у короля так мало денег, что нельзя заказать себе камзол подлиннее?» Мать покраснела от стыда, а король расхохотался и с тех пор всегда интересовался мной.

В 16 лет меня выбрали в невесты родственнику, который позже стал русским царём Петром III. Он мне не нравился, потому что имел вредные привычки и крайне неприятный характер. Неудивительно, что его свергли с престола спустя всего 6 месяцев после коронации.

Управлять Россией оказалось не так-то просто!

Взойдя на трон после кончины Петра III, я расширила границы империи, работала над улучшением её законов и основала первую в России школу для девочек. При мне стали печатать много книг и журналов. Я любила красивые вещи, поэтому учредила Академию изящных искусств и приобретала произведения искусства, которыми вы и сегодня можете полюбоваться в одном из величайших музеев мира – Эрмитаже в Санкт-Петербурге. Я написала пьесы, комедии и даже несколько версий своей автобиографии, а ещё смешные истории под названием «сатиры». Видеть смешную сторону жизни – вот секрет счастья. Поэтому мне очень нравится легенда, которая гласит, что после 34 лет царствования я скончалась от смеха, глядя на одного из своих шутов в костюме моряка.

Хочешь стать как Екатерина? Пополняй свои знания и как можно глубже изучай то, что любишь.