Нижний Новгород, которому предстояло сыграть столь важную историческую роль, тогда вовсе не был мегаполисом. Но он был одним из крупных городов Московского государства.

Англичанин Джильс Флетчер, посетивший нашу страну в 1588 году, причислил Нижний к числу «главных городов России», назвав его после Москвы, Великого Новгорода, Ростова, Владимира, Пскова, Смоленска, Ярославля, Переяславля, но до таких городов, как Вологда, Устюг, Холмогоры, Казань, Астрахань, Каргополь и Коломна.

По вкладу в общероссийскую казну — 7 тысяч рублей в год — Нижний Новгород был шестым, как зафиксировал тот же Флетчер. Он уступал по этому показателю только Старой Руссе, которая давала пошлин на 18 тысяч рублей, Москве и Пскову (по 12 тысяч), Казани (11 тысяч) и Смоленску (8 тысяч). Даже в конце Смутного времени, в 1612–1613 годах, когда экономика всей страны и Нижнего была разорвана в клочья, было собрано свыше 6.5 тысяч рублей (а в 1614–1615 годах — 12 тысяч, в 1619–1620 годах — более 17 тысяч).

Город еще не сильно поражал взор приезжей публики. Урух-бек, путешествовавший с персидским посольством из Астрахани в Архангельск в 1599 году, писал о весьма унылом виде речных берегов и города. Два страшных пожара, случившиеся в последнее пятилетие XVI века, уничтожили чуть не треть домов, повсюду попадались пустыри с остовами обгоревших печных труб.

Дятловы горы, на которых расположился Нижний, Урух-бек вообще счел малопригодными для городского строительства из-за глубоких оврагов с речушками: угрозы оползней заставят жителей перенести свои дома в более безопасные места.

Это мнение путешественника не было умозрительным. Как зафиксировали летописи, 18 июня 1597 года «в Нижнем Нове-Граде в Печерском монастыре оползла гора от матерой степи и прошла вниз под холмы, где монастырь стоит… Вышла та земля на Волгу сажен на 50, а инде и больши… И явились на Волге бугры великие: суды, которые стояли под монастырем на воде, и те суды стали на брегу на сухе, сажен двадцать от воды и больше. И после того, как поникла гора, пошли из горы ключи великие».

В XVII веке Нижний Новгород делился на четыре части. Три из них — кремль, Верхний и Нижний посады — расположились высоко над излучиной, образованной устьем Оки и дальнейшим плавным течением Волги. А Канавино (или, как тогда говорили, Кунавино) смотрело на них с левого берега Оки.

В кремле тогда размещалось более 400 зданий: монастыри, соборы, церкви, съезжая (приказная) изба — орган управления уездом, более 200 боярских и дворянских осадных дворов и всего 20 дворов посадских людей. «Главная магистраль кремля — Большая мостовая улица — начиналась возле ворот четырехугольной Ивановской башни и, круто изгибаясь, уходила в гору на главную площадь, — писал ведущий историк Смуты из Петербурга Руслан Григорьевич Скрынников. — Посреди площади высился белокаменный Спасо-Преображенский собор. Его окружал хоровод деревянных церквушек. С запада к кремлю примыкали обширные посады. Их защищал острог с бревенчатыми башнями и рвом. Посады были заполнены множеством рубленых изб. На богатых дворах стояли терема с шатровым верхом».

Большинство горожан обитали на Верхнем посаде, который примыкал к кремлю со стороны Волги. Ближе к Оке, на Нижнем посаде, размещались и жилые дома, и торговые ряды. В Кунавинской слободе проживали в основном посадские люди и государевы каменщики и кирпичники.

Точно установить численность населения Нижнего Новгорода в начале XVII века невозможно. Дон Хуан Персидский оценивал его в 1600 году в 8 тысяч человек. По данным источников, городской посад насчитывал несколько сот «тяглых» дворов, а всего в Нижнем проживало 3–3,5 тысячи мужчин. Относительно высокая по тем временам численность нижегородцев была результатом усилившегося во второй половине XVI века переселения людей из центральных районов страны на восток вследствие природных бедствий и эксцессов опричнины.

Свидетельством размера города и его населения может служить и такой факт: «во время двух пожаров в середине 1670-х годов на посаде выгорело 1013 дворов». Писцовая перепись 1621 года определит в Нижнем Новгороде около 2 тысяч дворов и не менее 12 тысяч жителей. Почти сто лет назад нижегородские архивисты отметили, что вряд ли в начале XVII века город был значительно меньше, чем в начале 1620-х.

Нижегородский посад, организованный в десятки и объединенный в земский мир с двумя старостами во главе, являлся самой влиятельной силой в городе.

Основными занятиями нижегородцев были ремесла и торговля.

В писцовой книге 1620–1622 годов можно найти названия более ста ремесел. Наиболее массовыми профессиями были плотники и кузнецы, занятые в судостроении, сапожники и кожевники.

Нижний был крупным торговым центром, чему способствовало пересечение важнейших водных — по Волге и Оке — и сухопутных путей, помноженное на немаленькое внутреннее производство. Ока связывала Нижний Новгород с Рязанским краем и — через Москву-реку от Коломны — со столицей. Туда ездили и посуху — через Муром, Владимир и Суздаль, до которых можно было тоже добраться и по воде — по той же Оке, Клязьме и Нерли. Волга была самой удобной дорогой в Ярославль, от которого шел путь к Вологде, и вниз по течению — к Казани и Астрахани. На Ярославль и Казань от Нижнего был и сухопутный путь, главным образом зимний, вдоль берега Волги. Через Казань, а затем и через Яранск и Котельнич Нижний Новгород имел сообщение с Вятскою землею, с Пермью Великою и с Сибирью.

Город замыкал на себя многие внутрироссийские и зарубежные товарные потоки: соль из Балахны, с Камы и Астрахани, волжская рыба, кожи, ткани, хлеб из приокских мест, российские и европейские товары из Москвы и Ярославля, бухарские, персидские и индийские товары из Астрахани, меха из Сибири.

Торговали в основном русские купцы и их коллеги из Персии, Бухары, Хивы, Закавказья, которые нередко прибывали в составе посольств, сопровождавшихся охраной из стрельцов. Торговали в Нижнем со второй половины XVI века и англичане.

Да и сам Нижегородский уезд был богат и хлебом, и рыбой, и пушниной (наиболее ценился мех бобра), медом и воском, лесом.

Торговая жизнь города была сосредоточена в основном возле Гостиного двора и на Нижнем посаде, где стояли сотни амбаров и лавок вдоль торговых рядов — железного, рыбного, мясного, сапожного и прочих. Сколько? В пожарах 1613 и 1614 годов сгорело 725 лавок и амбаров с товарами. Даже в самый разгар Смуты в Нижнем Новгороде продолжали бизнес и «люди Строгановых», и купцы из Москвы и Ярославля, которым предстояло внести свою лепту в освободительную борьбу.

«Нижний Новгород обладал превосходной системой обороны, — пишет Скрынников. — Лишь несколько русских городов имели каменные крепости, по мощности равные нижегородскому кремлю. Его толстые стены, крытые тесом, то поднимались уступами в гору, то опускались к воде. В уязвимых пунктах оборонительной линии возвышались башни, числом более десятка».

Нижний, возникший в 1221 году как крепость-форпост Владимиро-Суздальской Руси на ее восточной окраине, во второй половине XVI века, после покорения Казани и постройки все новых крепостей в татарских, мордовских, черемисских и чувашских местах, постепенно утрачивал свое военное значение. К началу XVII века город имел большой и хорошо вооруженный крепкий «каменный город», Верхний и Нижний посады его были защищены деревянными острогами с башнями и рвом.

Но гарнизон города был достаточно небольшим. В нем жило примерно 500 стрельцов. Причем они не только охраняли город и Нижегородский уезд, но и привлекались правительством к полковой службе в прилегающих уездах земель Казанского дворца. В 1550–1580-е (с перерывами) годы Поволжье было охвачено огнем «черемисских войн», в которых участвовали марийцы (черемисы), татары, чуваши, чьи отряды нередко разоряли Нижегородский уезд. Опасаясь возобновления конфликтов, правительство держало в боеготовности кремль Нижнего и войска в Курмыше.

Кроме русских служилых людей «по прибору» (стрельцы, пушкари, затинщики, воротники, казенные кузнецы) и «по отечеству» (дворяне и дети боярские) в Нижнем Новгороде служило и около 200 иноземцев, проживавших в «старой немецкой слободе» и в уезде. Служилые иноземцы в Нижнем появились еще при Иване Грозном в 1560-е годы, и они делились на «кормовых», получавших, как и стрельцы, государево довольствие, и на «поместных», наделенных землею в уезде. Эти иноземцы сыграют важную роль в обороне города в Смутные годы.

Таким образом, нижегородский гарнизон в начале XVII века состоял приблизительно из 750 человек — стрельцов, кормовых иноземцев и крепостной прислуги.

Семнадцатый век войдет в историю России как «бунташный». И вначале была Смута. Откуда она взялась?

Выдающийся историк академик Сергей Федорович Платонов был краток: «Начальным фактом и ближайшей причиной смуты послужило прекращение царской династии. Совершилось это прекращение смертью трех сыновей Ивана Грозного: Ивана, Федора и Дмитрия».

Ничуть не уступавший Платонову предшественник, учитель Николая II Василий Осипович Ключевский утверждал: «Почвой для нее послужило тягостное настроение народа, общее чувство недовольства, вынесенное народом из царствования Грозного и усиленное правлением Б. Годунова. Повод к Смуте дан был пресечением династии со следовавшими затем попытками искусственного ее восстановления в лице самозванцев. Коренными причинами Смуты надобно признать народный взгляд на отношение старой династии к Московскому государству, мешавший освоиться с мыслью о выборном царе, и потом самый строй государства с его тяжелым тягловым основанием и неравномерным распределением государственных повинностей, порождавшим социальную рознь: первая причина вызвала и поддерживала потребность воскресить погибший царский род, а эта потребность обеспечивала успех самозванства; вторая причина превратила династическую интригу в социально-политическую анархию».

После смерти Ивана Грозного в 1584 году возник конфликт по поводу того, кого ставить на царство — «слабоумного ли Федора или малолетнего Дмитрия». Боярская дума голосами служилых людей разрешила спор, отдав первенство Федору, что создало большое преимущество его тестю, отцу царицы Ирины Борису Годунову, поднявшемуся в годы опричнины. Царь Федор Иоаннович, не воспитанный для трона (предполагалось, что править будет его старший брат Иван, трагически погибший, вероятно, по вине отца), обладал скорее иноческим, чем державным мировосприятием.

При Федоре «худородные» любимцы покойного царя за два-три года были вытеснены могущественными аристократами. Но не им было суждено править. Оттеснив и отправив в почетную и реальную ссылку куда более родовитых Шуйских, Мстиславских, Романовых-Захарьевых-Юрьевых, на первый план вышел Борис Годунов, которому царь Федор, по свидетельству его биографа, на девять десятых передал бразды правления. Все царствование Федора пройдет под знаком острейшего соперничества бояр по вопросу о том, кто из них сменит бездетного монарха (царевич Дмитрий, брат Федора, многими не считался легитимным, поскольку был сыном Ивана Грозного в шестом-седьмом браке, тогда как церковь допускала не более трех).

При Федоре Иоанновиче произошло несколько важнейших событий в российской истории, сыгравших очень большую роль и в истории Смуты.

Прежде всего, это усиление крепостного права через введение заповедных и урочных лет, что, по логике правительства Годунова, должно было помочь преодолеть разрушительные экономические последствия 25-летней Ливонской войны. Поначалу считалось, что заповедные годы, запрещавшие крестьянские переходы, — мера временная, но нет ничего более постоянного, чем что-то временное.

Лишившись легальных возможностей покинуть хозяев, крестьяне начали бегство нелегальное. В сельской местности все чаще и не без оснований говорили о появлении в лесах разбойников, об избиении слугами и холопами их господ. Массы крестьян и холопов устремились на южные окраинные земли, быстро пополняя ряды казачьей вольницы.

Другим важнейшим событием стало утверждение патриаршества. Это явилось следствием многоходовой интриги, которую с успехом осуществили Федор и Борис Годунов.

Вселенский Константинопольский патриарх Иеремия II, занявший престол после свержения его предшественника Феолипта турецким султаном, застал полное разорение, османы даже забрали под мечеть патриарший собор. В этих условиях патриарха, наслышанного о щедрых дарах Федора восточным иерархам, не сложно было заманить в Москву. Там царь и Годунов ему указали на неправильность положения, при котором Русская церковь увенчана лишь митрополичьей кафедрой. Иеремия начал торг: столь драгоценный товар можно было продать лишь один раз. После подчеркнуто любезного официального приема патриарха отпустили на обед и… «забыли» о нем — на несколько месяцев, запретив покидать столицу. Он не выдержал ожидания и согласился… стать патриархом Русской церкви. Федор Иванович и Годунов идею вроде бы одобрили, но… предложили ему обосноваться во Владимире, поскольку в Москве-де уже есть митрополит Иов. Наконец, Иеремия дал себя уговорить.

26 января 1589 года в Успенском соборе был поставлен первый русский патриарх — Иов (даты в книге приведены по старому стилю, для вычисления нового стиля применительно к XVII веку надо прибавить 10 дней). В Соборной уставной грамоте, узаконившей патриаршество, объявлялось, что «ветхий Рим пал от ереси», новый Рим — Константинополь — порабощен безбожными племенами агарянскими (т. е. мусульманами), поэтому третий Рим есть Москва.

Наконец, в 1591 году произошло еще одно — роковое для российской истории — событие: в Угличе при крайне загадочных обстоятельствах погиб 8-летний царевич Дмитрий, страдавший эпилепсией. Народная молва, которую с усердием распространяли и отодвинутые в сторону аристократы, сразу заговорила об убийстве, якобы организованном Годуновым, прокладывавшим себе путь к престолу.

В 1598 году, когда умер царь Федор Иоаннович, пресеклась правившая династия. Это событие само по себе вызвало острейший общенациональный шок и кризис. Как справедливо подчеркивал Ключевский, узлом, связывавшим все отношения в Московском государстве, было «лицо известной династии, и государственный порядок признавался возможным только при государе именно из этой династии. Потому, когда династия пресеклась и, следовательно, государство оказалось ничьим, люди растерялись, перестали понимать, что они такое и где находятся, пришли в брожение, в состояние анархии… Пришлось выбирать царя Земским собором. Но соборное избрание по самой новизне дела не считалось достаточным оправданием новой государственной власти, вызывало сомнения, тревогу».

С этого момента власть перестала быть богоданной. Она теряет прежнюю легитимность и начинает искать новую. В борьбе за освободившийся трон столкнулись Боярская дума, расколовшаяся на сторонников бояр Романовых (родственников первой жены Ивана Грозного) и Бориса Годунова, и Земский собор. На Соборе, собравшемся на патриаршем подворье, Годунов получил поддержку. Боярская дума считала, что лишь она как высший государственный орган может вынести решение о престолонаследии. Не договорившись о конкретной кандидатуре, Дума предложила самому красноречивому своему члену дьяку Щелканову выйти к народу и предложить принести присягу на имя Думы, вводя тем самым боярское правление взамен монархии. Народу эта идея явно не понравилась. Тем временем Собор отправил шествие к Борису в Новодевичий монастырь, где он дал уговорить себя занять престол.

Монархия стала выборной, чего, кстати, в Западной Европе не наблюдалось. Борис Годунов стал первым, но не последним царем, избранным «всей землей».

Правление Годунова, драма которого столь талантливо описана пером Александра Сергеевича Пушкина, было несчастным. Как писал «наш Тацит» (слова Пушкина) Николай Михайлович Карамзин, «Годунов не имел выгоды быть любимым, ни уважаемым, как прежние монархи наследственные. Бояре, некогда стояв с ним на одной ступени, ему завидовали; народ помнил его слугою придворным. Нравственное могущество царское ослабело в сем избранном венценосце». Годунов, выходец из второстепенной ветви старинного московского боярства, так и не сможет изменить восприятие его аристократической элитой — выскочка, недоцарь, «низкий по отечеству».

«Если бы царь Борис Федорович принадлежал к московской династии, любовь подданных, известная ему при жизни, никуда бы не исчезла, а времена его правления хвалили бы за „тишину и благоденствие“», — справедливо замечает современный биограф людей Смутного времени Вячеслав Николаевич Козляков.

«Борис в своей деятельности был преимущественно умным администратором и искусным дипломатом, — отмечал Платонов. — Одаренный мягкой натурой, он не любил военного дела, по возможности избегал войны и почти никогда сам не предводительствовал войском». Борис много времени проводил во дворце, редко выходил к людям, не принимал челобитных. И его власть разрушала стоустая молва, которая заметно оживилась после смерти Федора Иоанновича: Годунову приписывали и его отравление.

«События первого периода Смутного времени, когда в столице и на далекой Украйне шла борьба за московский престол, непосредственно не затрагивали Нижнего Новгорода. Вначале он только видел некоторых потерпевших поражение в этой борьбе. Так, по воцарении Федора Ивановича в Нижний был сослан затеявший какую-то смуту в столице Богдан Бельский, при царе Борисе в 1602 году с июля по октябрь прожили здесь под надзором возвращенные из ссылки кн. Ив. Бор. Черкасский и Ив. Ник. Романов.

Затем начавшееся в 1604 г. волнение среди приволжских казаков, потом поход по Волге самозванца Петра-Илейки уже должны были отразиться на торговых оборотах Нижнего, затрудняя и, может быть, даже временно прекращая торговое движение на Волге», — писал Любомиров.

Дмитрий Николаевич Смирнов, видный нижегородский краевед, представитель известного рода нижегородских купцов и предпринимателей, справедливо замечал: «Годы от 1601 и по начало 1612 были для Нижегородского края, как и вообще для всей страны, длительной порой глубоких потрясений». Первым пришел голод.

Летом 1601 года дожди лили так часто, что, по словам Авраамия Палицына, «все человецы в ужас впадоша». Хлеб не зрел, стоял зеленый, «аки трава». После «Успеньего дня» — 15 августа — ударил «мраз велий» и погубил все посевы. Осенью и зимой люди питались «с нуждою» остатками от предыдущего урожая.

Весною 1602 года семян хватило на посев, но опять залитые дождями они не взошли. Осенью начался «глад великий» и «мроша людие, как и в поветрие моровое не мроша». К следующей весне люди «ядоша всякую листву, траву и мертвечину, и пси, и кошки».

Осенью 1603 года нечем оказалось сеять, цены на зерно взлетели за три года в сто раз. Правительственные меры поддержки не могли спасти многих: государевы закрома быстро пустели и в Нижнем.

Жители били челом царю Борису, который даже назначил расследование положения в уезде, к нему были привлечены и духовные власти Печерского монастыря, выявившие злоупотребления казенным хлебом.

«Впрочем, и малая зависимость нижегородцев от продуктов земледелия, и возможность компенсации дефицита хлеба продуктами рыболовства, охоты, собирательства и бортничества делали проблему голода не такой острой, как в других землях, — писали известные нижегородские историки Алексей Владимирович Морохин и Андрей Александрович Кузнецов. — Видимо, по этой причине в Нижегородском и соседних уездах деструктивные проявления начального этапа Смуты — голодные бунты, первый Самозванец — не прослеживаются».

Вместе с тем трехлетний голод породил самые невероятные слухи, виделись самые мрачные предзнаменования. Что в лесах взбесились волки и перекусали друг друга, а по городам бегали разноцветные лисицы. Что ураганы будто бы опустошили половину уезда, в реках и озерах исчезла рыба, а в лесах птицы. В довершение всех бед летописец сообщает: «Пришла мышь малая из-за леса тучами». Это было редкое в нижегородских краях нашествие саранчи. В конце 1604 года на небе появилась яркая комета, которая была видна в Нижнем даже днем. На Руси кометы всегда рассматривались как самое зловещее знамение. Люди ждали худшего, вплоть до конца света. И они были близки к истине в своих опасениях.

Еще в 1600 или 1601 годах, как сообщал французский капитан на русской службе Жак Маржерет, появился слух, что царевич Дмитрий жив. Все историки согласны в том, что в появлении самозванца важнейшую роль сыграло московское боярство, враждебное Годунову. Немецкий наемник Конрад Буссов, тоже хорошо информированный очевидец событий, в своей «Московской хронике» о Смутном времени несколько раз повторял, что Лжедмитрий был поставлен боярами, что об этом было известно Годунову, и он прямо говорил это боярам в лицо.

Ключевский был прав, утверждая: «В гнезде наиболее гонимого Борисом боярства с Романовыми во главе, по всей вероятности, и была высижена мысль о самозванце. Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве».

Но и роль «польской печки» ни в коем случае не следует преуменьшать. В начале XVII века на сцене истории решался вопрос: какая страна станет великой державой Центральной и Восточной Европы. Претендентов было трое — Польша, Швеция и Россия. Причем Россия выглядела наиболее слабым претендентом — и по численности населения, и по экономическим параметрам, и по военной мощи. В Смутное время вполне мог реализоваться сценарий интеграции России в европейскую систему через превращение в польскую или шведскую провинцию.

Польские монархи и шляхта на протяжении веков претендовали на всю территорию бывшей Киевской Руси. В этом они неизменно пользовались поддержкой Ватикана, никогда не оставлявшего попыток упразднить Православную Церковь. К началу XVII века под властью Польши и Литвы уже оказались земли по правому берегу Днепра, а также Черниговщина, Полтавщина и Запорожье. Жителям Юго-Западной Руси внушалось, что земли, которые теперь называются Украиной и Белоруссией, никогда не принадлежали Руси, и Россия не имеет к ним ни малейшего отношения.

Когда в книге пойдет речь о польских или польско-литовских войсках, то эти термины будут относиться к войскам Речи Посполитой, которая объединяла Польшу, Литву, Украину, Белоруссию. Поэтому в отрядах интервентов были не только этнические поляки, но и литовцы, белорусы, украинцы, наемники едва ли не из всей Западной Европы и даже русские. В религиозном отношении свою волю диктовали католики, но немало было и православных, и протестантов. Речь Посполитая имела очень серьезные виды на Россию, которые должен был помочь реализовать Лжедмитрий II.

Чтобы не быть заподозренным в антипольских измышлениях, предоставлю слово многолетнему директору Библиотеки Конгресса США Джеймсу Биллингтону: «Польша Сигизмунда III являлась авангардом европейской контрреформации… Сигизмунд фактически превратил свое королевство в позднейший оплот испанских фанатиков-крестоносцев — ордена иезуитов Игнатия Лойолы… Орден иезуитов долго пытался заинтересовать Ватикан возможностью частично восполнить на Востоке потери, понесенные в результате развития протестантства в Западной и Северной Европе. Но к началу столетия иезуиты преуспели в подчинении восточноевропейской политики Ватикана интересам тесного рабочего партнерства с польским Сигизмундом III. Поскольку Сигизмунд установил полный контроль над Литвой и заявил серьезные притязания на Швецию, постольку он, естественно, предстал истинным поборником католицизма в Северо-Восточной Европе; к тому же он укрепил свои отношения с Римом двумя успешными габсбургскими браками… Использовав сумбурные надежды Московии на то, что „настоящий царь“ еще где-нибудь отыщется, иезуиты помогли полякам в свите претендента на престол Дмитрия прийти к власти».

В отношении личности Лжедмитрия I до сих пор нет полной ясности. Ограничусь выводом автора последних жизнеописаний Лжедмитрия I Вячеслава Козлякова (у которого можно прочесть и обо всех других версиях): «Многие хотели бы узнать, на самом ли деле самозванец был Григорием Отрепьевым. Однако похоже, что тайна происхождения царя Дмитрия Ивановича навсегда останется неразгаданной. Самозваному царевичу поверили на слово и приняли все детали его рассказа о чудесном спасении как достоверные.

Тот, кого называли Григорием Отрепьевым, скорее всего, им и был».

Профессор Фордхэмского университета Оскар Халецки рассказывал о начале интриги. «Его завораживающая история началась на самом деле в Польше, где он нашел себе убежище в 1603 году и преуспел в том, что разбудил к себе интерес и короля, и папского нунция, так как обещал сотрудничество с Польшей и религиозное объединение с Римом, если ему будет оказана помощь в осуществлении его целей. Он действительно внушил к себе достаточно доверия, чтобы получить любую официальную помощь. Когда на следующий год Лжедмитрий вторгся в Россию, это произошло лишь с ограниченным участием отдельных польских магнатов, включая некатоликов и противников королевской власти, а также некоторого числа украинских казаков, взволнованных такой авантюрой и последовавших примеру русских донских казаков, которые тоже восстали против Москвы».

Авантюра с продвижением Лжедмитрия I на русский престол была затеяна в Польше не только иезуитами, но и как инициатива некоторых крупных магнатов во главе с Мнишеками. Они во многом и профинансировали поход Лжедмитрия, к которому присоединились и силы внутрироссийской Смуты.

Борис Годунов объявил о мобилизации всего дворянского ополчения, как только узнал о первых успехах самозванца. Но дальше… «Разрядный приказ получил распоряжение собрать полки в течение двух недель, — писал Скрынников. — Царское повеление было повторено трижды, но выполнить его не удалось. Потребовалось не менее двух месяцев, чтобы вызвать дворян из их сельских усадеб в места формирования армии. Осенняя распутица затрудняла мобилизацию… Дворянское ополчение не привыкло вести войну в зимних условиях, среди заснеженных лесов и полей… После утомительной зимней кампании царские полки стали таять. Не спрашивая „отпуска“ у воевод, дворяне толпами разъезжались по своим поместьям».

Самозваный царевич Дмитрий побеждал только потому, что, как казалось многим, у него было преимущество «прирожденности». «Воскресший» Дмитрий стал могильщиком и самого Бориса Годунова, и спокойствия в России. Чего хотели русские люди? «Ясного государственного порядка, нарушенного воцарением Бориса Годунова и особенно голодом, „межениной“ начала века, благочестиво воспринятыми как наказание за собственные грехи и „за безумное молчание всего мира“ перед грехами царей… Но, главное, людям, как всегда, хотелось правды. И они соблазнились легким ответом, явлением на свет царевича Дмитрия, который олицетворял саму преемственность с понятным прошлым и грозил покончить с выборным царем Борисом Годуновым, отодвинувшим от царской власти Рюриковичей», — отмечает Козляков.

В разгар схватки с нашествием самозванца 13 апреля 1605 года Борис Годунов внезапно умер. Боярская дума и население Москвы принесли присягу на имя 16-летнего наследника Федора Годунова и его матери. Казна раздала людям много денег на помин души Бориса, была объявлена всеобщая амнистия. Но это не добавило Годуновым шансов удержаться на троне. Заполнившая Думу родня Бориса не имела ни авторитета, ни поддержки, а около Федора не оказалось никого, кто мог бы твердой рукой удержать штурвал власти. В семье Годуновых царили страх и растерянность. Она теряла почву под ногами и все больше отступала перед призраком законного царя.

Федор даже не успеет короноваться на царство, а дела самозванца резко пошли в гору. Крестьяне, холопы, посадские люди, бежавшие на южные окраины и пополнявшие казачьи станицы, рассчитывали, вступив в ряды самозванца, вернуться вольными людьми. Восстание казаков и стрельцов в Цареве-Борисове привело к крушению системы обороны южной границы. Власть Лжедмитрия признали Оскол, Воронеж, Белгород, Елец, Ливны. Новый воевода Басманов со всем войском перешел на сторону Дмитрия. Его признавали подлинным царем боярские роды, и самозванец начал триумфальное шествие к Москве.

Первого июня 1605 года в столице объявились посланцы Лжедмитрия — Плещеев и Пушкин — и в одной из слобод зачитали грамоту, где рассказывалась история царевича и его спасения, обещались все мыслимые льготы… Народ привел Плещеева и Пушкина на Красную площадь, где вновь читали грамоту. Люди были в смятении, развеять которое попросили Василия Шуйского, который вел следственное дело об убийстве царевича Дмитрия. Шуйский публично отрекся от прежних выводов собственного следствия и уверил, что Годунов намеревался убить царевича. Чтобы его спасти и спрятать, был убит поповский сын.

Тогда толпа бросилась в Кремль, царя Федора с матерью и сестрой перевели в прежний боярский дом Годуновых. Вскоре появились и новые посланцы от самозванца — князь Голицын и Масальский. Они распорядились сослать патриарха Иова в Старицу, убить царя Федора и его мать. Так произошел первый в истории России случай цареубийства (князей в домонгольское и монгольское время убивали нередко). Впрочем, далеко не последний. В мартирологе жертв цареубийств окажутся имена Василия Шуйского (вряд ли он умер своей смертью в польском застенке), императоров Иоанна Антоновича, Петра III, Павла I, царя-освободителя Александра II, Николая II и всех членов его семьи. Должность самодержавного монарха в России была весьма опасной.

20 июня 1605 года Дмитрий въехал в столицу.

«Немногие из государей бывали столь усердно приветствуемы народом, как Лжедмитрий в день своего торжественного въезда в Москву: рассказы о его мнимом, чудесном спасении, память ужасных естественных бед Годунова времени, и надежда, что Небо, возвратив престол Владимирову потомству, возвратит благоденствие России, влекли сердца в сретение юному монарху, любимцу счастья», — замечал Карамзин.

Через четыре дня был поставлен новый патриарх, грек Игнатий, одним из первых признавший самозванца. Псевдопатриарх венчал Лжедмитрия I на царство в Успенском соборе Кремля 30 июля. Более того, Лжедмитрий I по иронии судьбы оказался первым, кто короновался как «Божьей милостью император».

Народ и значительная часть элиты приняли нового самодержца. В числе присягнувших был и стольник Дмитрий Михайлович Пожарский. По городам и селениям полетели грамоты, призывавшие к крестному целованию — знаку верности новому государю. Не стал исключением и Нижний Новгород. В венчанном на царство Дмитрии видели законного правителя, волю которого надлежит исполнять.

Руководитель комитета по делам архивов Нижегородской области Борис Моисеевич Пудалов, наиболее глубоко знакомый с ее архивным наследием, установил: «Судя по сохранившимся документам, в 1605 г. при Лжедмитрии I в Нижнем Новгороде не было воевод (распоряжения правительства адресованы губному старосте Андрею Бардину сыну Глядкову), а в Арзамасе прекращение деятельности местной администрации (в лице городового приказчика Юмшана Лобанова) наблюдается между сентябрем 1606 г. и январем 1607 г.». Кузнецов и Морохин добавляют: «Никаких признаков игнорирования или саботажа воли „царя Дмитрия Ивановича“ в Нижнем Новгороде не наблюдалось».

Москва осталась без царя. По удачному выражению члена-корреспондента Императорской Санкт-Петербургской академии наук Николая Ивановича Костомарова: «Дмитрий уничтожил Годуновых и сам исчез, как призрак, оставив за собой страшную пропасть, чуть было не поглотившую Московское государство».

После убийства Лжедмитрия I зазвучали требования созыва нового Земского собора для избрания царя. В грамоте, разосланной от имени бояр и «разных чинов людей», было сказано, что, по низложении Гришки Отрепьева, Освященный собор, бояре и всякие люди избирали государя «всем Московским государством» и избрали князя Василия Ивановича Шуйского, всея Руси самодержца. То есть акт говорил о соборном избрании царя, но такого избрания в реальности не было. Василий Шуйский, как писал историк земских соборов Иван Дмитриевич Беляев, «был провозглашен царем всей России только своими ближайшими сторонниками, бывшими при дворе, так что и не все москвичи ведали о его избрании».

Почему так? Ключевский объяснял это тем, что «князь Василий боялся городовых, провинциальных избирателей и сам посоветовал обойтись без земского собора. Его признали царем келейно немногие сторонники из большого титулованного боярства, а на Красной площади имя его прокричала преданная ему толпа москвичей, которых он поднял против самозванца и поляков». Кроме того, соборное избрание в ту минуту было явно нежелательным прецедентом для всей боярской среды, получавшей всю власть в свои руки.

Дело было так. Ранним утром 19 мая народ собрался на Красной площади. Бояре и духовные лица предложили избрать патриарха, который бы разослал грамоты для созыва «советных людей» на избрание царя. Но из толпы обученные люди закричали, что нужнее царь и им должен быть Шуйский. Возражений из толпы не последовало, как и не было никакого голосования. Поэтому обошлись без собора, что резко снизило легитимность власти Шуйского. Он воцарился на четыре года, взяв перед тем обязательство не лишать никого жизни без приговора Думы и не подвергать гонению вместе с виновными в преступлениях их невинную родню. Этого обычая — преследовать целый род за проступок одного его представителя в делах политических — придерживались все предшествовавшие московские государи.

В города, в том числе и в Нижний Новгород, была отправлена оповестительная грамота, где говорилось: «…праведным судом Божиим за грехи всего крестьянства (т. е. всех православных. — В.Н.) богоотступник, еретик и чернокнижник беглый монах Гришка Отрепьев, назвавшись царевичем Димитрием Углицким, прельстил московских людей, был на московском престоле и хотел попрать христианскую веру и учинить латинскую и люторскую. Но Бог объявил людям его воровство, и он кончил жизнь свою злым способом».

Нижегородцы приняли присягу новому правительству, которое, как казалось, сможет обеспечить стране спокойствие и мир. Тем более что род Шуйских восходил к князьям нижегородским, а сам новый царь искал подкрепления своих прав на престол в совершенствовании своей родословной.

Морохин и Кузнецов установили: «Царь Василий Иванович для придания законности восхождения на трон и утверждения на нем использовал прямое родство с „зарекомендовавшими в истории“ Рюриковичами для укоренения на престоле. Историкам известен факт возведения Шуйским родословной к сыну Александра Невского — Андрею Александровичу (он был князем и Городецким, и Нижегородским. — В.Н.), и тем самым отрицание традиционной версии о ее восхождении к брату Александра Невского — Андрею Ярославовичу… В Нижнем Новгороде в начале XVII в. была создана генеалогическая легенда, возводящая Шуйских… через Константина Юрьевича к дяде Александра Невского — Юрию (Георгию) Всеволодовичу (основателю Нижнего Новгорода. — В.Н.). Константину Юрьевичу — „потомку“ Юрия (Георгия) Всеволодовича — в Нижегородском летописце приписаны реальные деяния Константина Васильевича».

Но шаткость позиций царя Василия была очевидной.

Если о Лжедмитрии I мы не знаем почти ничего, то о Лжедмитрии II — еще меньше. Кто он — неизвестно. Говорили о нем разное: то ли попов сын из Северской стороны, то ли дьячок, то ли царский дьяк.

Хотя немецкий ландскнехт Конрад Буссов писал, что «всякому хорошо известно… что он был в Белоруссии школьным учителем и слугой у попа». Известно также, что это был польский проект.

Он объявился в то время, когда войска Шуйского окружили Болотникова.

«Мятежники, пораженные под Москвой царскими войсками, укрылись в Туле и оттуда обратились к пану Мнишку в его мастерскую русского самозванства с просьбой выслать им какого ни на есть человека с именем царевича Димитрия, — объяснял Ключевский. — Лжедимитрий II, наконец, нашелся…»

Впервые он заявил о себе в пограничном с Литвой городе Пропойске, где сидел в тюрьме. Он назвал себя родней Нагих и просил, чтобы его отпустили в Стародуб. Оказавшись там, объявил себя спасшимся Дмитрием. Стародубцы возрадовались такому счастью, стали помогать очередному самозванцу деньгами и рассылать о нем грамоты в другие города.

К Лжедмитрию II стал стекаться «бунташный люд», и он выступил в поход. Ряды воинства самозванца пополнялись казацкими отрядами. Приводили свои дружины польские шляхтичи, хотя король Сигизмунд формально не одобрял это предприятие. Среди польских военачальников выделялись князь Рожинский, Лисовский и Ян Петр Сапега. При Болхове они помогли разбить царское войско.

Лжедмитрий подошел к Москве и в селе Тушине основал свой укрепленный лагерь. Народ решительно не знал, кому верить. Самозванца немедленно признала своим супругом Марина Мнишек. Ему в разное время присягнули Владимир, Кострома, Углич, Ростов, Тверь, Ярославль, Кинешма и другие. Страна раскололась. Не случайно некоторые историки именуют Тушино в тот период «второй российской столицей». По оценкам современников, в Тушинском лагере периода его расцвета собиралось более 50 тыс. солдат.

У Шуйского оставалось не так много средств и людей для борьбы. Его положение было крайне шатким. Москвичи не испытывали к нему симпатий, впрочем, как и к самозванцу. Спасало царя лишь то, что у Тушина было мало сил для штурма Москвы, а еще меньше дисциплины.

Застряв на подступах к Москве, Лжедмитрий II приказал перекрыть дороги, ведущие в столицу, чтобы лишить ее население продовольствия. Юго-западные области уже были подконтрольны самозванцу, полякам и вольным грабителям. Яну Сапеге поручено было перекрыть пути на юго-восток и северо-восток — на Ярославль, Владимир, Коломну, Зарайск, Рязань. Войскам пана Хмелевского, стоявшим в Кашире, было приказано овладеть Коломной. Затем оба отряда должны были соединиться восточнее Москвы.

Однако данный стратегический план захватчиков был сорван. Отряд Хмелевского, не дойдя сорока верст до Коломны, у села Высоцкое был внезапно атакован конным отрядом под руководством ратного воеводы князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Он прошел скрытным ночным маршем и, вступив в бой на утренней заре, захватил вражеский обоз и «многую казну и запасы, и многие языки поймал».

Пожалуй, самое время поговорить об одном из главных героев Смуты и командующем будущего Нижегородского ополчения.

Открытое шведское вооруженное вмешательство в российские дела было связано с обращением Василия Шуйского к Стокгольму за помощью войсками для борьбы с Лжедмитрием II, по-прежнему стоявшим лагерем в Тушине.

Еще в 1608 году царь послал своего племянника Скопина-Шуйского для соответствующих переговоров со шведами. Потомку князя XIV века Константина Васильевича Нижегородского в десятом колене, боярину, воеводе, князю Скопину-Шуйскому было тогда 22 года от роду. В феврале 1609 года его переговоры завершились заключением союзного договора с королем Карлом IX на весьма неприятных для Москвы условиях. Король посылает на помощь Шуйскому — за деньги — три тысячи всадников и столько же пехотинцев, взамен получая отказ Москвы от всяких притязаний на Ливонию, передачу шведам города Корелы с уездом и установление вечного союза двух стран против Польши.

Карл IX, замечал информированный голландский торговый представитель в Москве Исаак Масса, «отправил в Новгород через Ливонию войско из шотландцев, французов и шведов, чтобы они соединились со Скопиным». С этим вспомогательным отрядом под командованием генерала Делагарди и собственным войском Скопин двинулся от Новгорода Великого к Москве, очищая северо-запад страны от тушинских войск. Серьезное столкновение с ними произошло под Тверью, где силы Лжедмитрия II были разбиты. Успех сопровождал все операции Скопина-Шуйского, хотя от шведов, которым задерживали жалованье, помощь была небольшая.

Но, решая одну проблему и опрометчиво считая Лжедмитрия II большим злом по сравнению с поляками, Василий Шуйский породил другую. Сигизмунд III, претендовавший и на шведскую корону, счел договор Шуйского со Швецией достаточным основанием, чтобы объявить войну России.

Оскар Халецки объясняет: «Непосредственной причиной вторжения Польши был союз, который новый царь Василий Шуйский заключил в предыдущем году со Швецией… Василий обещал, в свою очередь, сотрудничать с ними в борьбе против Польши. Это был, конечно, открытый вызов Сигизмунду III, потому что с 1600 года он находился в состоянии войны со своим дядей — королем Швеции Карлом IX. Соперничество внутри династии Ваза теперь объединилось со старым соперничеством двух стран на землях Балтики, где поляки надеялись получить Эстонию, а шведы, несмотря на впечатляющие польско-литовские победы, проникли вглубь Ливонии».

Убедив сенат и сейм, что война с Москвой необходима в интересах Польши, Сигизмунд III лично выступил в поход. Он пересек русскую границу и в сентябре 1609 года осадил Смоленск. С осады этого города начался период открытой польской интервенции в Россию. Смоленск 18 месяцев героически защищался, сдерживая польскую армию.

Николай Иванович Никитин из Института российской истории РАН изучил тогдашние планы Сигизмунда III: «В 1611–1612 гг. в переписке с римским папой и европейскими монархами он, убеждая „мировую общественность“ в правомерности своих действий в „Московии“, сравнивал их с походами испанцев в Африке и Америке, а русских называл дикарями, подобными африканским и индейским племенам, и врагами всего христианского мира. Широкое распространение в Речи Посполитой получили идеи, согласно которым раз „несколько сот испанцев победили несколько сот тысяч индейцев“, то и „московитов“ будет покорить несложно, ибо они „вряд ли храбрее индейцев“. В этой связи планировалось создание на русской территории укрепленных польских поселений, и в качестве образца таковых брались португальские крепости в Северной Африке… Но опасность существованию Русского государства исходила в то время не только от ближних европейских соседей. В 1612 г. английский Государственный совет рассматривал предложение о захвате земель между Архангельском и Волгой или об установлении английского протектората над водным путем до Каспия. Выгоды от этого предприятия сопоставлялись с теми, что были получены вследствие открытия Колумбом Вест-Индии».

Польский король отовсюду получал вести, что его предприятие не встретит серьезного сопротивления, что москвичи с радостью свергнут непопулярного царя Василия, что Смоленск мечтает сдаться. Все оказалось не совсем так. Польско-литовские власти уже не прикрывались идеей «праведного воцарения» на русском троне самозванца.

Оборону мощной смоленской крепости возглавлял воевода Михаил Борисович Шеин, который отказался ее сдать и мужественно сражался против многократно превосходящих польских сил.

Меж тем, разбив у Калязина монастыря войска Сапеги и Ружинского, выступивших от стен Троице-Сергиева монастыря, Скопин-Шуйский продвигался вперед, пополняя свои ряды костромскими, ярославскими и «иных городов людьми». В начале октября его отряды заняли Переяславль-Залесский, Александрову слободу. Благодаря действиям Скопина-Шуйского устанавливались связи между Москвой и ополченцами западных и северо-восточных русских городов, в том числе с Нижним Новгородом.

В июле 1609 года Шереметев с войском отправился из Нижнего Новгорода в сторону Москвы — вдоль правого берега Оки к Мурому. Хан Ураз-Мухаммед с отрядом касимовских татар, мордвы и бортников попытался воспрепятствовать его продвижению, и 10 августа недалеко от Мурома в решающем бою Шереметев взял верх. Он преследовал противника до Касимова и взял город. Находившиеся там пушки отправили в Нижний, касимовские татары присягнули царю Василию. Шереметев же вернулся в Муром, а к началу сентября был во Владимире. Оттуда он попытался взять Суздаль, но получил отпор от войска Лисовского, что задержало Шереметева во Владимире на два месяца.

После ухода из Нижнего войска Шереметева на подступах к городу, остававшемуся без военного прикрытия, вновь оживились тушинцы. Центром их сосредоточения вновь стал Арзамас. В Нижнем 12 октября был «всполох от воровских людей». Продолжалось восстание черемисов, подкрепленное волжскими казаками. Произошел бой сменившего Алябьева на нижегородском воеводстве князя Алексея Михайловича Львова с «воровскими казаками и черемисой» у села Ельня.

Только 11 ноября Шереметев подошел к Александровой слободе — навстречу Скопину-Шуйскому. Два войска соединились, чтобы идти на вызволение Москвы от осады тушинского воинства. Как справедливо замечал Исаак Масса, процесс создания объединенного войска «длился так долго, что едва не пришел конец, ибо против всякого чаяния Москва больше года выдерживала осаду, пока эти освободители подходили к ней и соединялись вместе, неприятель тем временем опустошал всю окрестную страну и занял большую часть укрепленных мест».

Соединенные российско-шведские силы были теперь в состоянии разгромить тушинский лагерь — если бы он уцелел до их прихода под Москву. Но он исчез раньше. И не столько из-за угрозы со стороны войск Скопина, Делагарди и Шереметева. Опаснее для Лжедмитрия II оказался поход короля Речи Посполитой.

Сигизмунд III отправил в Тушино гонцов сказать осевшим там полякам, что им приличнее служить своему королю, чем русскому самозванцу. Не все польские тушинцы откликнулись на этот призыв. Как замечал Платонов, «тушинские паны привыкли уже смотреть на Московское государство как на свою законную, кровью освященную добычу, и один слух о походе короля возмутил их».

Но Сапега, осаждавший Троицкий монастырь, и большинство тушинских поляков склонились на сторону короля — хотя бы потому, что он обещал жалованье, которого они давно не видели от Лжедмитрия II.

В лагере самозванца произошел раскол. Его авторитет пал ниже некуда, над ним потешались в глаза и за глаза, особенно влиятельный гетман Ружинский. Самозванец предпочел переместиться в Калугу, за ним последовала и Марина Мнишек. Но теперь в лице Лжедмитрия II Польша обрела открытого врага.

В Калуге возник новый «царский двор», который проявил большую активность — не в последнюю очередь в борьбе именно с поляками. «Дмитрий написал во все города, оставшиеся на его стороне, — подтверждал Конрад Буссов, — чтобы всех поляков, которые были в их местах или придут туда, убивали, а все их имущество доставляли ему в Калугу… Боже милостивый, сколько благородных поляков при этом непредвиденном обороте дела плачевно лишилось жизни, было притащено к реке и брошено на съедение рыбам!»

Но лагерь в Тушине без «царя» и поляков рассыпался. Часть поляков отправилась к Сигизмунду под Смоленск, остальные объединились в никому не подчинявшиеся шайки, грабившие все вокруг. Казаки потянулись за Лжедмитрием. Состоявшие при нем земские русские люди либо тоже уходили в Калугу, либо шли с повинной к Шуйскому.

Но были и такие влиятельные тушинцы, которые увидели выход из Смуты в направлении посольства к королю Сигизмунду, чтобы он дал в цари своего сына 15-летнего Владислава. Переговоры под Смоленском в феврале 1610 года вел боярин Михаил Глебович Салтыков. В составе посольства, замечал Платонов, «не видим ни особенно родовитого боярства (которого и не было у Вора), ни представителей той черни, которая сообщила Тушину разбойничью физиономию. Во главе посольства стоят Салтыковы, князья Масальский и Хворостинин, Плещеев, Вельяминов, т. е. все „добрые дворяне“; в посольстве участвовали дьяки Грамотин и другие; рядом с ними были и люди низкого происхождения: Федор Андронов, Молчанов и т. д., но это не „голытьба“, не гулящие люди». И Смоленский договор с поляками о приглашении сына короля на русский трон тушинцами был подписан.

«Рядом с двумя царями — законным в Москве и „воровским“ в Калуге — появилась, подобно миражу в пустыне, фигура третьего царя — Владислава Жигимонтовича. Действуя от его имени, Сигизмунд щедро жаловал тушинцев русскими землями, не принадлежавшими ему. В смоленском договоре король усматривал верное средство к „полному овладению московским царством“», — писал Скрынников.

Тушино пустело, ему грозили и войска Скопина-Шуйского, и Лжедмитрий II из Калуги. Тушинский лагерь окончательно исчез с уходом Ружинского, который на прощанье его сжег. Впрочем, и банда самого Ружинского вскоре распалась, когда он погиб в Волоколамске.

Меж тем Скопин-Шуйский неспешно очистил от тушинцев северные города и в марте 1610 года триумфально вступил в Москву. Столица ликовала. Популярность талантливого юного воеводы достигла пика и сильно опередила популярность царя Василия. Многие видели в нем желанного преемника старого бездетного дяди.

Сам Василий Шуйский щедрой рукой раздавал награды за оборону и освобождение Москвы. Среди отмеченных вотчинным пожалованием за московское осадное сидение был и князь Дмитрий Пожарский. Наградная грамота будет подтверждена и царем Михаилом. В ней сказано: «Пожаловали за его прямую службу, что будучи в Москве в осаде в нужное и в прискорбное время, против врагов он стоял крепко и мужественно и многую службу и дородство показал, голод и во всем оскудение и всякую осадную нужду терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо, безо всякой шатости». Таких людей в элите было не слишком много.

Нижегородские служилые люди сразу по прибытии в Москву были отпущены домой. Укрепление власти в столице и временную стабилизацию почувствовали по всей стране. «Видимо, к марту 1610 г. „Городовой совет“ в Нижнем Новгороде прекратил существование, — утверждает Пудалов. — На это косвенно указывают изменения в перечне адресатов правительственных грамот: если в феврале — марте 1610 г. адресатами каждого указа из столицы являются воеводы кн. Александр Андреевич Репнин и кн. Алексей Михайлович Львов, представитель местных дворян Дмитрий Савинович (по другим источникам „Саввич“) Жедринский, дьяк Василий Семенов, то уже с конца марта упоминается только приказная администрация (воеводы и дьяк)».

Весной 1610 года Нижний Новгород в последний раз видел под своими стенами крупные силы «воровских людей». В мае к городу подошли конные и судовые отряды тушинцев — «стрельцы, и казаки, и татарове, и черемиса», которые возглавляли князь Троекуров, Бутурлин и Соловцов. Они разорили Балахну, Везломскую слободку (в районе современного Бора). Но нижегородцы не только устояли, но и разбили мятежников на вылазке. Потерпев в очередной раз поражение, те разбежались — «струговые на низ, а конные врознь». Конный отряд Соловцова отступил в Арзамас.

Василий Шуйский, узнав об этих событиях, велел князю Василию Федоровичу Мосальскому изучить ситуацию на месте и решить: либо идти на помощь Нижнему, либо очищать от «воров» Касимов и касимовские места. Мосальский выбрал первый вариант: пока тушинцы сидели в Арзамасе, Нижний Новгород находился под угрозой.

В июне 1610 года в Нижний Новгород из Мурома прибыли военные отряды во главе с Мосальским, суздальским воеводой Яковом Прокудиным, Самсоном Чевкиным и Владимиром Аничковым. Взяв с собой нижегородского воеводу князя Львова и нижегородских ратных людей, они не мешкая выступили в поход на Арзамас — последний оплот Лжедмитрия II в регионе.

Арзамас был взят приступом. Командовавший осажденными воевода Киреев погиб в бою, другого предводителя тушинцев — Соловцова — схватили и повесили. Во второй половине июня под Арзамасом нижегородцы разбили тушинцев Кашкарова и Кушникова. После этого Арзамасский уезд оказался под полным контролем воевод Василия Шуйского. Нижегородским отрядам удалось закрепить достигнутый успех, приведя население арзамасского края к присяге на верность царю Василию Шуйскому.

Это позволило воеводе князю Репнину сообщить царю Василию Шуйскому, что «воры от Нижнева побежали». Этим, собственно, и закончилась Смута в Нижегородском крае. Но в стране в целом она только расширялась.

Нижегородцам уже пришлось принести большие жертвы в борьбе «за царя Василия». Торговые обороты резко упали, а с ними и доходы, и таможенные сборы. Государева казна в Нижнем была, очевидно, почти пуста. Сборы с уезда поступали плохо, документы полны указаний на недоимки. Меж тем Нижнему Новгороду приходилось содержать и своих служилых людей, и отряд Шереметева, вести военные действия, выдавать по царским указам продовольствие и жалованье отрядам, стоявшим в других городах. И все это в условиях разорения самого уезда тушинцами и разными борцами за свободу.

Большими были людские потери. Количество погибших посадских людей установить невозможно. «Ратный подвиг Нижнего Новгорода в 1608–1610 гг., вернувшего под власть законного царя (хоть и временно) земли в радиусе от 100 до 200 километров, закалил нижегородцев в боях, научил их самостоятельно принимать решения и брать на себя ответственность. Возможно, именно это стало залогом и предвестником грядущих деяний нижегородцев в борьбе как с анархической разрушительной силой, так и с политикой национального предательства», — справедливо подчеркивают Морохин и Кузнецов.

Но основные жертвы и испытания были впереди.

В судьбу России вновь вмешался злой рок. Или не рок?

Скопин-Шуйский после триумфального приема в Москве готовился выступить на Смоленск для схватки с польским королем.

По замечанию выдающегося историка Сергея Михайловича Соловьева, в тот момент Скопин был единственной связью, соединявшей русских с Василием Шуйским; последним из Рюриковичей, «венчанным в сердцах народных». Он был человеком надежды. Народ терпел дядю из-за племянника, надеясь в скором времени видеть его своим царем. Прокопий Ляпунов предлагал Скопину занять престол, еще когда князь стоял в Александровой слободе. Тот велел арестовать посланцев Ляпунова, но затем отпустил их. И это якобы способствовало охлаждению царя к Скопину, хотя тот и отказался от предложения.

И вдруг в мае 1610 года Скопин-Шуйский скоропостижно скончался. Как? «Боярская Москва усердно чествовала героя, — восстанавливал подробности Скрынников. — Что ни день, его звали на новый пир… В доме Воротынского вино лилось рекой. Гости пили полные кубки во здравие воеводы. Неожиданно виновник торжества почувствовал себя дурно. Из носа у него хлынула кровь. Слуги спешно унесли боярина домой. Две недели больной метался в жару и бредил. Затем он скончался».

Что вызвало смерть, мы точно не узнаем. «Однако вину за смерть князя Скопина многие возложили на семейство государя, — пишет Володихин. — Мол, завидовали. Мол, боялись, что молодой полководец заявит претензии на трон… Правда это или нет, сказать трудно. Князь Скопин был необходим царю, и его ликвидация выглядит до крайности нелогично. Но супругой царского брата Дмитрия являлась дочь знаменитого палача грозненских времен Малюты Скуратова. И к ней липла всякая дурная молва. А от нее перешла и к супругу, и к его царственному брату». Дмитрий Шуйский действительно видел себя преемником бездетного старшего брата Василия и действительно рассматривал Скопина как главного конкурента. Но молва не преминула обвинить именно Василия Шуйского в организации отравления.

Люди искренне скорбели и плакали по кончине полководца. В знак особого почтения Скопин-Шуйский был похоронен в Архангельском соборе среди великих московских князей.

Если за смертью Скопина действительно стоял Василий Шуйский, желавший избавиться от конкурента, то он сам вырыл себе могилу. Авторитет Скопина-Шуйского был тогда главным активом непопулярного царя Василия.

Теперь в России было три политических центра — царь Шуйский в Москве, Лжедмитрий II с частью тушинских отрядов в Калуге и Сигизмунд III под Смоленском. Схватка за Россию продолжалась.

Главным московским воеводой после смерти Скопина-Шуйского стал брат царя Дмитрий Шуйский, «надменный, неспособный, пустой и мелочный человек, изнеженный щеголь», как характеризовал его Платонов. Назначение Дмитрия, у которого была славная коллекция поражений на поле брани, вызвало негодование как высших военачальников, так и рядовых воинов. Но, похоже, у царя Василия не было большого выбора: в тот момент лишь братья не вызывали у него подозрений в измене. Василий не считал возможным доверить свой главный силовой ресурс никому другому.

Дмитрий Шуйский и возглавил войска, выступившие на решающую битву с поляками. Серьезное подкрепление пришло из Швеции — до 10 тысяч солдат. Московское ополчение героическими усилиями было доведено до численности в 30 тысяч воинов. Авангардом выступал 6-тысячный отряд Валуева, сподвижника Скопина, который укрепился в остроге у Царева Займища (в районе Вязьмы) на Старой Смоленской дороге.

Глава польского войска Жолкевский тоже получил подкрепление в лице недавних тушинцев — атамана Заруцкого с донцами и Ивана Салтыкова с ратниками. Коронный гетман, имея крайне ограниченные силы (по некоторым оценкам, они в пять раз уступали российско-шведскому войску), предпочел сыграть на опережение, атаковав Валуева. Ему на помощь Дмитрий Шуйский повел основные силы войска. К вечеру 23 июня они расположились на ночлег у села Клушина. Шуйский и Делагарди провели ночь в пиршестве, споря о том, кто первым пленит Жолкевского.

Поляки атаковали до рассвета, и началась сеча. «Слова команды, брань и проклятия звучали едва ли не на всех европейских языках — на русском, польском, шведском, немецком, литовском, татарском, английском, французском, финском, шотландском».

И вот уже дрогнул полк Андрея Голицына. Вот уже наемники Делагарди отступили к своему лагерю. А когда отряд конных английских и французских мушкетеров после неподготовленной атаки вдруг повернул назад, польские гусары на их плечах ворвались в лагерь Шуйского.

У него оставалось много сил для контратаки. Но в это время наемная армия подняла бунт, не в последнюю очередь потому, что Делагарди задержал выплату солдатам полученного от Шуйского жалованья, надеясь на сокращение расчетной ведомости после битвы. Жолкевский направил в шведский лагерь своего племянника, который быстро склонил к предательству французских наемников. Делагарди, чтобы сохранить остатки своего воинства, лично направился к Жолкевскому и договорился с ним о перемирии, помимо русских. Но половина его рот и без него перешла на сторону поляков, а англичане и французы уже грабили русские обозы.

Конрад Буссов свидетельствовал: «Как только бой начался, от Понтуса (Делагарди. — В.Н.) отпали два полка французских конников, перешли к Жолкевскому и вместе с поляками стали стрелять в людей Понтуса и московитов, отчего московиты впали в такое уныние, что повернули врагам спины и убежали в Москву, а немецкий пеший отряд бросили на произвол судьбы». Дмитрий Шуйский дал приказ об отходе, который обернулся беспорядочным бегством. Командующий гнал коня до Можайска и в оборванном виде явился туда без рати.

«Когда мы шли в Клушино, — писал Жолкевский в своем донесении королю, — у нас была только одна моя коляска и фургоны двух наших пушек; при возвращении у нас было больше телег, чем солдат под ружьем». Валуев ждал приказов от своих, но дождался предложения Жолкевского присоединиться к Смоленскому соглашению о приглашении на престол Владислава. Рать Валуева примкнула к полякам.

Москва была в шоке от разгрома ее армии. Царь Василий Шуйский приказал готовить столицу к осаде. Но Клушинская катастрофа уже решила его судьбу.

Жолкевский шел к Москве. Можайск, Борисов, Боровск, монастырь Иосифа Волоцкого, Погорелое Городище, другие крепости сдались одна за другой, добавив в ряды гетмана еще 10 тысяч человек.

Крушение под Клушином вдохновило и Лжедмитрия II, который немедленно выступил к столице со своим вновь быстро возросшим войском. Вскоре его части стояли уже в Коломенском, заметно опередив Жолкевского, который был еще в 100 км от столицы.

Положение Шуйского вмиг стало настолько плохим, что он был уже готов вступить в переговоры с Жолкевским о мире. Москва оказалась практически беззащитной. Царь посылал гонцов по городам, требуя от воевод подкрепления. Но по большей части тщетно. Рязань ответила резким отказом, оппозицию возглавил Прокопий Ляпунов. Коломна и Кашира поспешили присягнуть Лжедмитрию II. Нижегородцы тоже получили приказ немедленно выдвинуться на защиту царя Василия. И они выступили в поход. Но дойти до Москвы не успели: на марше узнали, что там некого защищать, и нижегородские отряды были возвращены домой.

Жители Зарайска, где воеводой сидел Дмитрий Пожарский, тоже намеревались переметнуться к Лжедмитрию, но князю удалось заключить с представителями посада соглашение на таком принципе: «будет на Московском царстве по-старому царь Василий, ему и служити, а будет кто иной, и тому также служити».

В Москве царила паника. Всю вину за катастрофу у Клушина возлагали на Шуйских, прежде всего на царя Василия. Из-за него кровь льется, земля опустела, люди в погибель приходят. Карамзин подчеркивал, что «бояре видели в полумонархе дело рук своих и хотели, так сказать, продолжать оное, более и более стесняя власть его. Поздно очнулся Шуйский и тщетно хотел порывами великодушия утвердить колеблемость трона. Воскресли древние смуты боярские, и народ, волнуемый на площади наемниками некоторых коварных вельмож, толпами стремился к дворцу кремлевскому предписывать законы государю».

За заговором против Шуйского стоял самый влиятельный среди русских претендентов на трон Василий Васильевич Голицын. Он в свое время казнил Федора Годунова, он руководил убийством Лжедмитрия I. Он вдохновлял и взявшего на себя непосредственное исполнение свержения Шуйского Захария Ляпунова.

Захарий, истинный представитель «удалого полустепного дворянства», как характеризовал его Ключевский, был «человек решительный, заносчивый и порывистый; он раньше других чуял, как поворачивает ветер, но его рука хваталась за дело прежде, чем успевала подумать о том голова».

Сподвижник Лжедмитрия II боярин князь Дмитрий Трубецкой 16 июля обратился к москвичам с лукавым предложением: они «ссаживают» несчастливого царя Василия, а он проделывает то же с самозванцем. Голицын и его команда эту идею подхватили.

17 июля 1610 года Захарий Ляпунов и Иван Никитич Салтыков с группой своих единомышленников, в основном рязанских дворян, собрали на Красной площади внушительную толпу и обратились к ней с предложением свергнуть царя. Одновременно заговорщики врывались в дома знатнейших бояр, в патриаршие палаты. Гермогена и бояр потащили на Красную площадь. Решили не штурмовать охраняемый кремлевский дворец, а сначала переместить людей в Замоскворечье, где стояли войска, развернутые против Лжедмитрия II. В военном лагере за Серпуховскими воротами собрался своего рода Земский собор с участием думских бояр, патриарха и взбунтовавшегося народа.

За низложение Шуйского агитировали Голицыны, Мстиславский, а также возвратившийся в Москву бывший «глава тушинского правительства» митрополит Филарет Романов. Отец будущего царя был взят в плен царскими войсками под Волоколамском. Шуйский не осмелился судить авторитетного «воровского патриарха», как называли Филарета, и опрометчиво разрешил ему остаться в столице. А патриарх Гермоген фактически простил Романова, объявив его жертвой Лжедмитрия II, и признал его право на прежний сан ростовского митрополита. На Соборе же Гермоген защищал царя Василия, но это был глас вопиющего в пустыне.

Чтобы убедить Шуйского отречься, в Кремль с мандатом от толпы направили Воротынского, Федора Шереметева и патриарха со всем Священным собором. И здесь не обошлось без нижегородского следа. Свояк Воротынский обещал Шуйскому в случае добровольного отречения выделить ему отдельное удельное княжество со столицей в Нижнем Новгороде. Василий твердо отказался оставлять трон. Тогда его силой отвели на его старый боярский двор и приставили стражу.

После этого Собор направил гонцов в лагерь Лжедмитрия, который стоял уже у Данилова монастыря, с требованием арестовать «царька» как договаривались. Но Трубецкой в ответ предложил открыть ворота для торжественного въезда в столицу «истинного царя Дмитрия». В этих условиях Шуйский вновь поднял голову и предпринял попытку возвращения.

Тогда заговорщики для надежности решили радикально лишить Василия возможности вновь занять престол. Собрав немногих стрельцов и толпу москвичей, Захарий Ляпунов, Гаврила Пушкин явились на двор Шуйского, прихватив с собой монаха из Чудова монастыря. Дворяне крепко держали сопротивлявшегося изо всех сил самодержца, пока чернец совершал обряд пострижения. После чего «инока Варлаама» на крытой повозке отвезли в Чудов монастырь, приставив к нему охрану. Патриарх Гермоген так и не признает пострижения Шуйского.

Низложению Шуйского пытались придать видимость решения «всей земли», но реально царя от власти отстранил не Собор, а группа оппозиционно настроенной элиты. Свергая его, ни заговорщики-бояре, ни москвичи не договорились о преемнике. А ведь престолонаследие на протяжении всей российской истории всегда было центральным вопросом политики и главным источником смут. «Москва лишилась правительства в такую минуту, когда крепкая и деятельная власть была ей очень необходима. Враги подходили к стенам самой Москвы, владели западным рубежом государства, занимали города в центральных и южных областях страны. С этими врагами необходимо было бороться не только за целость государственной территории, но и за независимость самого государства, потому что их успехи угрожали ему полным завоеванием», — справедливо замечал Платонов.

Нужно было что-то быстро решать. Патриарх и духовенство настаивали на избрании русского царя. Гермоген называл молодого Михаила Федоровича Романова, а другие духовные лица отдавали предпочтение князю Василию Васильевичу Голицыну. Московский служилый и тяглый люд стоял в основном за Романова. Он имел в глазах людей наибольшие права на трон как двоюродный племянник последнего законного царя Федора Иоанновича. Ляпунов и рязанцы продвигали Василия Голицына. Но Боярская дума во главе с Федором Мстиславским категорически заблокировала его избрание. Бояре все больше склонялась к кандидатуре королевича Владислава, отчасти учитывая неудачный опыт царей из бояр — Бориса Годунова и Василия Шуйского, отчасти ожидая от Владислава встречных милостей. Но, главное, из-за очень хорошо им известных симпатий к Лжедмитрию II московских низов, уже привыкших к переворотам.

Обсуждалась и кандидатура шведского принца. В августе Делагарди обратился с письмом к новгородцам и москвичам, категорически предостерегая их от избрания на русский престол сына польского короля. Советовал сделать царем одного из сыновей Карла IX. Но после клушинского предательства шведов такой вариант уже не проходил.

В результате никто из претендентов так и не получил поддержки большинства ни в Думе, ни на Земском соборе. Решили отложить принятие столь необходимого в тот момент решения до того, как в столицу съедутся представители «всей земли». В провинцию помчались гонцы с наказом выбирать из всех чинов по человеку для участия в избирательном соборе. Но кто же будет осуществлять верховную власть до выборов нового царя?

Семибоярщина. Каковы были основы ее легитимности? «По давней традиции Боярская дума выделяла в период междуцарствия особую комиссию из своего состава для управления страной, — объяснял Скрынников. — Следуя обычаю, Земский собор поручил дела — впредь до съезда представителей провинции — семи избранным боярам. Так образовалась знаменитая московская Семибоярщина. В нее вошли Федор Мстиславский, Иван Воротынский, Василий Голицын, Иван Романов, Федор Шереметев, Андрей Трубецкой и Борис Лыков. Дворяне, приказные люди, стрельцы, казаки, гости и черные люди немедленно принесли присягу на верность временному боярскому правительству. Со своей стороны бояре обязались „стоять“ за Московское государство и подготовить избрание нового царя „всей земли“».

Однако уже через неделю ситуация кардинально поменялась. Жолкевский подошел к Москве и разбил свой лагерь на Хорошевском поле. И вступил в переговоры одновременно и с Семибоярщиной, которой предложил присоединиться к Смоленскому договору об избрании царем Владислава; и с Лжедмитрием II — о совместном штурме Москвы. Семибоярщина оказалась перед нелегким выбором. Ключевский писал: «Ей пришлось выбирать между двумя соискателями престола: Владиславом, признания которого требовал шедший к Москве Жолкевский, и самозванцем, тоже подступавшим к столице в расчете на расположение к нему московского простонародья. Боясь вора, московские бояре вошли в соглашение с Жолкевским на условиях, принятых королем под Смоленском».

Но окончательное слово должен был сказать Совет всей земли. Боярская дума первоначально намеревалась созвать полноценный Земский собор, но в итоге ограничилась тем, что наскоро собрала представителей всех «чинов» москвичей и духовенства и заручилась поддержкой своих решений со стороны близлежащих городов. В итоге в августе проходил весьма ограниченный по составу участников Земский собор с сомнительной легитимностью.

Численно в нем преобладали дворяне. Им бесконечно надоела война, и они надеялись одним махом положить конец и иностранной интервенции, и внутренней смуте. В польский лагерь на переговоры с коронным гетманом явилось, по его подсчетам, около 500 соборных дворян, стольников и детей боярских. Жолкевский не жалел обещаний…

Но тут он получил инструкции от короля, в соответствии с которыми Сигизмунд III сам должен был стать царем по праву завоевателя. Это означало унию с Польшей и прекращение существования России как государства. Понимая, что ни Дума, ни Собор на это не пойдут, гетман предпочел об этом даже не заикаться. Тем более что в рядах его воинства начался разброд. Жолкевский спешил и хитрил.

Кандидатура королевича Владислава становилась все более популярной на Соборе. С его избранием на трон бояре надеялись опереться на королевскую армию ради наведения порядка в стране. «Сторонники унии добились поддержки Земского собора главным образом потому, что выступали в роли миротворцев», — замечал Скрынников.

Мстиславский, Филарет Романов, Василий Голицын в сопровождении соборных чинов 16 августа привезли гетману текст соглашения об избрании царем Владислава, который мало чем отличался от Смоленского соглашения тушинцев.

На следующий день Валуев и Салтыков, присланные от Жолкевского, явились в Кремль и зачитали народу текст договора. Московские чины тут же направились в Успенский собор для принесения присяги. Из Кремля бояре, служилые люди и множество москвичей пошли на Новодевичье поле, где их ждал Жолкевский. По свидетельству гетмана, собралось более 10 тыс. человек. Там русские и польские руководители торжественно утвердили договор. Поскольку среди участников Земского собора единодушия не было и в помине, боярское правительство решило не передавать договор им на подпись. Документ скрепили своими печатями Мстиславский, Голицын, Шереметев, а подписями — два думных дьяка.

Московский договор был плодом интриг, страха бояр, самоуверенности поляков, убежденности всех в своей способности обмануть другую сторону. Семибоярщина, а тем более патриарх не допускали и мысли о том, что в Москве утвердится католический государь. Гермоген даже предлагал ввести смертную казнь для тех русских, которые «похотят малоумием своим» принять папскую веру после воцарения Владислава. Соответствующий пункт был внесен в текст Московского договора. Оговаривалось, что православное вероисповедание не притеснялось: «чтобы святая вера греческого закона осталась неприкосновенною». Очевидно, что для короля это было так же неприемлемо, как и требование о принятии Владиславом православия. Напротив, Сигизмунд III перед походом в Россию, как мы знаем, поклялся римскому папе распространить свет «истинной веры» на эту варварскую страну. Жолкевский, заключая договор, считал идею крещения Владислава в православие абсурдной, хотя не исключал возможности его коронации по православному обряду.

Договор подтверждал сохранение прежней русско-польской границы, Жолкевский обязывался очистить от польских войск после коронации Владислава порубежные русские города. Бояре полагали, что это включало снятие осады Смоленска, поляки были противоположного мнения: Сигизмунд считал Смоленск исконной польской территорией.

Таким образом, в тот момент, когда Россия присягала Владиславу, не существовало утвержденного королем договора с Польшей об условиях его призвания на трон. И каждая из сторон принципиально настаивала на таких его условиях, которые заведомо были неприемлемы для другой стороны. Тем не менее Семибоярщина отдала приказ о немедленной присяге страны царю Владиславу. Согласно первому пункту присяги к Сигизмунду III должно было отправиться посольство, которое просило бы отпустить Владислава на царство. Второй пункт (не дожидаясь исполнения первого!) был клятвой верности Владиславу как «царю всея Руси».

Глупость или измена? Вопрос неуместен. Имело место и то, и другое.

После этого по стране были разосланы грамоты с указанием целовать крест Владиславу. Какая-то часть страны этому покорилась. От Лжедмитрия II побежали представители верхов и косяками стали поступать на королевскую службу — вслед за подписавшим Смоленский договор Салтыковым, которому Гермоген даже отпустил грехи за слезное покаяние.

После Москвы Владиславу присягнули многие города. Князь Дмитрий Пожарский привел к присяге жителей Зарайска, Прокопий Ляпунов — население Рязани. Иллюзии немедленного наступления мира, порожденные Московским договором, распространились по исстрадавшейся стране.

Нижегородцы оставались верны принципу: «Кто будет на Москве государь, тот всем нам государь». Однако к самому факту избрания царем польского королевича нижегородцы отнеслись негативно. Об этом свидетельствует тот факт, что «служилые по отечеству» уезда, в отличие от знати многих других регионов, не обращались ни к Владиславу, ни к Сигизмунду III за подтверждением своих владельческих прав и за пожалованием новых поместий и вотчин.

Впрочем, было одно исключение — Григорий Константинович Доможиров. В своей челобитной Сигизмунду III он уверял, что еще в царствование Шуйского «сказывал на Москве дворянам и детем боярским и торговым людям, чтобы нам на Московском государстве видети государем сына твоего, государя нашего Владислава Жигимонтовича», помучив за это «живот свой от Шуйского». И король, оценив рвение Доможирова, утвердил за ним старое нижегородское поместье и пожаловал новым — в Арзамасском уезде. «Но такой радетель Владислава был лишь один среди нижегородцев, да и он потом принял, видимо, энергичное участие в борьбе против поляков, ибо получил от боярского правительства (неизвестно, какого ополчения) свое нижегородское поместье в вотчину», — замечал Любомиров.

При этом значительная часть страны не приняла выбор Владислава категорически, что привело к непредвиденным Семибоярщиной последствиям. Для начала множество москвичей стали покидать столицу и перемещаться в лагерь «истинного русского царя Дмитрия». Боярские верхи резко оттолкнули от себя низы. Дела самозванца за счет этого заметно пошли в гору, и его движение стало все больше принимать характер социального движения низов.

То, что избрание царя прошло без участия представителей провинции, тоже повсеместно вызывало протест. На этой почве уже в августе начались волнения в Твери, Владимире, Ростове, Суздале, Галиче. Черный люд из этих городов направил своих представителей с челобитьем к Лжедмитрию II.

Теперь уже московские бояре стали усиленно настаивать на выполнении Жолкевским взятых им в Московском договоре обязательств бороться с Лжедмитрием II до полной победы. На рассвете 27 августа гетман повел войско на лагерь самозванца, туда же направил наличные силы Мстиславский. Сапега в ту минуту предал самозванца, и он поспешил сбежать в Никольский монастырь, а оттуда в Калугу. Правда, и приобретение у Лжедмитрия II было немалым. Заруцкий, сильно помогший Жолкевскому под Клушином, подговорил большую часть своих казаков отправиться с ним в калужский лагерь самозванца.

При этом Жолкевский еще и получил от Семибоярщины деньги. В том числе для того, чтобы распустить, расплатившись, весь тот разноплеменный сброд, который состоял в рядах формально польского войска. Отобрав наиболее боеспособных, Жолкевский выгнал прочь англичан, французов, казачью голытьбу, оставив под своим началом 6–7 тыс. человек. Москва избавлялась от одного смертельного врага ценой подчинения другому. При этом поляки и не собирались расправляться с Лжедмитрием II, страх перед которым был главным стимулом к сотрудничеству Семибоярщины с Сигизмундом.

Для ратификации Московского договора королем и «панами-радами», как в России называли тогда сенат Речи Посполитой, к осаждавшему Смоленск королю отправилось Великое посольство. Долгими уговорами и лестью гетман убедил возглавить его Филарета Романова и Василия Голицына — представителей знатнейших московских родов, которые могли выступить основными соперниками Владислава. Жолкевский откровенно признавался, что преднамеренно удалил из Москвы этих опасных для него и всего польского дела людей. С послами под Смоленск выехали и многие участники Земского собора. Среди них были и Захарий Ляпунов, и Авраамий Палицын. Как обнаружил работавший во Франции известный польский историк Казимир Валишевский, «посольство состояло из 1246 лиц, сопровождаемых 4000 писарей и слуг: еще одно собрание, маленький собор, эманация большого собора, которому приписывали избрание Владислава! Наказ, подробно выработанный для этих выборных, занимает 85 страниц убористого шрифта».

Бояре пировали в кремлевском дворце с польскими полковниками, а за окнами чернь волновалась и грозила восстанием. Призрак переворота вселял ужас. Отогнав Лжедмитрия, но не слишком далеко, Жолкевский продолжал использовать трепет от одного его имени, чтобы заставить бояр самих просить гетмана занять Москву польским гарнизоном — якобы во избежание бунта в пользу самозванца.

Инициатива приглашения наемных войск в Кремль исходила от Мстиславского и Ивана Романова, контролировавших непрочное большинство в Семибоярщине. Не с первого раза — москвичи грудью вставали на пути польских солдат — удалось ввести войска в город. Для этого пришлось нейтрализовать сопротивление того, что осталось от Земского собора. 17 сентября наемные роты тихо вошли внутрь московских стен — без барабанного боя, со свернутыми знаменами. Небольшое войско Жолкевского, которое само могло быть уничтожено в неукрепленном подмосковном лагере в чистом поле, в стенах Китай-города, Белого города, Новодевичьего монастыря становилось огромной силой.

«Седмочисленные бояры», горько усмехался летописец, тем самым отдали власть Русской земли в руки литовских воевод: «Оскудеша убо премудрые старцы, изнемогоша чудные советники!» Страна быстро оказалась под жестким внешним управлением. Причем для этого Сигизмунду или Владиславу даже не пришлось приезжать в Москву.

Великое посольство писало с дороги к Смоленску, что многие русские люди под Смоленском целуют крест не Владиславу, а самому Сигизмунду. Наконец послы добрались до королевского лагеря. Они привезли с собой дары для Владислава и его отца в ожидании, что королевич незамедлительно прибудет в Москву, где бояре и приказные люди усиленно готовились к его торжественной встрече.

Но уже в военном лагере Сигизмунда выяснилось, что король рассматривает договор исключительно как присягу российского правительства от лица всех сословий Московского государства на верность ему и сыну, как нижайшую просьбу подданных к «нареченному царю» Владиславу, Сигизмунду III, королю Польскому и великому князю Литовскому, и к сенату Речи Посполитой. От великих послов потребовали сдать Смоленск. О том, чтобы направить Владислава в далекую Москву, не могло быть и речи.

Москвичи целовали крест королевичу в надежде на немедленное прекращение войны. Однако польские войска продолжали разорять все вокруг, как будто Московского договора вовсе и не было. Конрад Буссов рассказывал: «Из королевского лагеря пришли 4000 „вольных людей“, служивших под Смоленском королю польскому, с намерением порыскать по местности и пограбить. В первый день сентября они быстро и внезапно, совершенно неожиданно появились под Козельском, в котором в то время совсем не было войска… За два часа захватили и город, и крепость, убив при этом 7000 человек и старых, и молодых и обратив в пепел город и кремль. Князья и бояре вместе с воеводою и немцами… были уведены в плен вместе с женами и детьми… Что случилось с женщинами и девушками, когда они попали в панибратовы руки, увы, легко себе представить». Калязин монастырь сожгли в пепел. В Москве стали известны планы самого Сигизмунда занять русский трон. Король, непопулярный даже в самой Польше, в России пользовался всеобщей ненавистью.

Сигизмунд рассчитывал просто занять царский трон по праву завоевателя и уже действовал как российский самодержец. Он раздавал своим русским приспешникам не принадлежавшие ему земли, назначал своих людей в приказы именем своим и Владислава. Как писал Валишевский, «от 1610 до 1612 года все назначения и награды официально исходили от короля… В первых жалованных грамотах 1610 года король выступает даже один; в следующем году упоминается уже и Владислав, но лишь в подкрепление и как наследный принц; а еще позже уже появляется царь и великий князь Владислав, но все еще на втором месте… Все отныне должно было совершаться не только от имени короля, но и по его приказу и через посредство лиц, находящихся в его полной власти».

Особенно Сигизмунд III отличил Мстиславского. 16 октября специальным универсалом он великодушно пожаловал главе Семибоярщины, формально верховному правителю России, чин слуги и конюшего. Такой титул ранее носил Борис Годунов при царе Федоре Иоанновиче. Вместе с новыми чинами Мстиславский получил и новые земли. Король щедро оплатил и предательство Михаила Салтыкова, отдав ему во владение Важскую землю, а сыну его пожаловал боярство. Федор Андронов, проворовавшийся купец, при Василии Шуйском бежавший к самозванцу с партией казенного товара, был назначен королем главой Казенного приказа и хранителем царской сокровищницы. Отборные стрелецкие войска, которые охраняли Кремль и внешние стены Москвы и насчитывали до 7 тыс. человек, с согласия Семибоярщины были переданы под начало польского полковника Александра Гонсевского. При этом Гонсевский получил чин боярина и занял место в Думе — наряду с высшей российской знатью.

Королевским решением Семибоярщина взяла на себя содержание польских войск в Москве. Русские дворяне служили с поместий, поэтому обходились казне относительно дешево. Ставки наемных солдат оказались намного выше, что быстро опустошило то, что оставалось от московской казны. Бояре постановили раздать наемникам «в кормление» города, куда каждая рота послала своих фуражиров. Те брали все, что понравится, в том числе жен и девиц, не исключая представительниц прекрасного пола из знатных семей. Население уже было готово начать убивать поляков, и боярам пришлось отозвать ротных фуражиров из городов. Выход с оплатой наемников нашли в том, чтобы все серебряные изделия из сокровищницы переплавлять и бить на Денежном дворе монету с именем Владислава.

Теперь система управления Московским государством предельно упростилась: командир польского гарнизона в Москве приносил присланные от короля решения в Боярскую думу. Она ни разу не посмела ему отказать. В Речи Посполитой такое положение вызвало необыкновенный прилив национальной гордости. Всерьез стал рассматриваться вопрос о переходе Московии в состав Польши в качестве провинции.

Жолкевский недолго пробыл в столице. Встревоженный слухами о полной неудаче мирных переговоров в королевском лагере, что могло резко осложнить положение польского гарнизона в Москве, гетман поспешил под Смоленск. Прощаясь с солдатами, он произнес: «Король не отпустит Владислава в Москву, если я немедленно не вернусь под Смоленск!»

С собой Жолкевский забрал экс-царя Василия Шуйского с двумя братьями как военный трофей, которым «его величество мог воспользоваться, смотря по обстоятельствам». Стоя перед Сигизмундом III, на требование склониться перед победителем Шуйский отвечал: «Не довлеет московскому царю поклонитися королю. То судьбами есть праведными и Божьими, что приведен в плен. Не вашими руками взят был, но от московских изменников, от своих раб отдан был».

В Польше Василий Шуйский будет посажен в каменный мешок и испытает на себе все мыслимые издевательства и унижения. Но он упрямо продолжит считать себя московским царем. «Шуйский пал, сверженный не сими бродягами, а вельможами недостойными, и пал с величием, воссев на трон с малодушием, — замечал Карамзин. — В мантии инока, преданный злодеями в руки чужеземцам, он жалел более о России, нежели о короне, с истинною царскою гордостью ответствовал на коварные требования Сигизмундовы и, вне отечества, заключенный в темницу, умер государственным мучеником».

После отъезда коронного гетмана Жолкевского управлять Россией остался полковник Гонсевский. Польские позиции в Думе пошатнулись. Тем более что назначением туда боярами худородных, но лояльных ему дворян король вызывал открытое возмущение высшей русской аристократии. В этих условиях Гонсевский состряпал якобы «заговор» в пользу самозванца во главе с патриархом Гермогеном и ключевыми фигурами Семибоярщины, который сам же и раскрыл, отдав обвиняемых под суд. Андрей Голицын доказал суду свою невиновность, но тем не менее его фактически лишили боярского чина и держали под домашним арестом до самой смерти. Другой член Семибоярщины князь Иван Воротынский был признан виновным. Но он оказался человеком покладистым, и после недолгого ареста Гонсевский позволит вернуть его в Думу. Главный «заговорщик» патриарх Гермоген был хорошо известен как самый решительный противник Лжедмитрия II, однако суд вынес ему обвинительный приговор и постановил разогнать всех служителей патриаршего дома.

Всякая оппозиция внутри Семибоярщины была окончательно сломлена. Ну а сам «заговор» дал Гонсевскому предлог ввести свои отряды в святая святых — в Кремль. Отныне на карауле у кремлевских ворот вместе со стрельцами стояли немцы-наемники. После этого, писал Валишевский, «польский боярин ввел в городе осадное положение, и с той поры его поведение и поведение его соотечественников принимает характер, обычный в гарнизонах во враждебной стране… А в то же время приступили к расхищению драгоценных предметов, потому что Сигизмунд требовал, чтобы жалованье гарнизону платили московитяне, а в Кремле уже не было денег».

Ну а для Великого посольства развязка наступила в ноябре. До этого времени Сигизмунд не терял надежды добиться от него капитуляции Смоленска, что ему обещал Мстиславский. Но защитники города имели другую точку зрения. Еще в сентябре Шеин созвал ратников и посадских людей на общий совет, который решительно отказался сдавать город. Постановили признать избрание Владислава при условии, что король отведет войска от стен Смоленска, очистит захваченные земли и гарантирует неприкосновенность русских рубежей.

Тщетно послы добивались выполнения условий Московского договора и отвода в Польшу отрядов, разорявших русские города и села. Сигизмунд и слышать не хотел об очищении захваченных русских земель, а овладение Смоленском стало для него вопросом престижа. 18 ноября дипломаты короля предъявили ультиматум о немедленной сдаче Смоленска. Посовещавшись, послы решили отстаивать почетные условия мира, чего бы им это ни стоило. После этого они стали заложниками в вооруженном королевском лагере. 21 ноября Сигизмунд возобновил штурм Смоленска. «Это было зрелище, подобного которому, может быть, не бывало еще в истории: обмениваясь пушечными выстрелами с одной частью своих подданных, государь вел переговоры с другой частью о самих условиях своего вступления во власть», — замечал Валишевский.

Карамзин писал: «Россия действительно гибла и могла быть спасена только Богом и собственною добродетелию! Столица, без осады, без приступа взятая иноплеменниками, казалась нечувствительною к своему уничижению и стыду». Продолжалось такое состояние недолго. Преданный Семибоярщиной народ нашел в себе силы встать на спасение страны.

Ропот во всем государстве российском усиливался.

В Москве протест нарастал особенно сильно, поскольку польский гарнизон, быстро теряя дисциплину, вел себя как в завоеванной стране. Гонсевский поселился на прежнем дворе царя Бориса, Салтыков — на дворе Ивана Васильевича Годунова, Андронов — на дворе настоятеля Благовещенского собора. Польские гусары патрулировали улицы и площади столицы. Русским запрещено было выходить из домов с наступлением темноты и до рассвета. Случалось, жители поутру натыкались на улицах на трупы стрельцов и посадских людей. Москвичи оказывали сопротивление. По свидетельству Гонсевского, они избивали «литву» в глухих и темных местах. Пьяных наемников извозчики нередко отвозили к реке и сбрасывали в проруби. В Москве шла фактически партизанская война.

Русским запрещено было носить сабли и даже ножи. Топоры отбирались у торговавших ими купцов, у плотников. Опасаясь, как бы народ не вооружился кольями, поляки запретили крестьянам возить дрова на продажу. «Жены и девицы подвергались насилиям; по вечерам побивали людей, которые шли по улицам из двора во двор, к заутрене не только мирским людям, но и священникам ходить не давали». Народ, никогда не любивший поляков, теперь отшатнулся от Владислава.

Антипольское движение, принимая серьезные размеры, оказывалось на руку Лжедмитрию II. В стране соперничали уже не три, а два центра влияния — польско-боярский лагерь в Кремле и лагерь самозванца в Калуге. Лжедмитрий набирал силу. Ему присягнули Казань и Вятка за неимением лучшего кандидата.

Войска Семибоярщины и польские роты теперь начали настоящее наступление на самозванца. Изгнав казаков из Серпухова и Тулы, они приближались к Калуге. Лжедмитрий подумывал о том, как бы уйти в Воронеж или даже в Астрахань, которая вот уже четыре года сохраняла ему преданность.

Но не Лжедмитрий II, человек не самый умный и решительный, руководил своими силами. Реальным вершителем дел был уже атаман Заруцкий, вступивший в борьбу с недавними союзниками. Его казачьи разъезды действовали по всем направлениям, захватывали поляков на дорогах, на зимних квартирах. Буссов писал: «Почти каждое утро находили посреди рынка 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 мертвых поляков, убитых ночью, безжалостно израненных и изрубленных… Это были большею часть благородные дворяне и значительные люди. Многих из таких захваченных поляков и польских купцов, как только их привозили в Калугу, отводили к реке Оке и сразу бросали живьем в воду и топили».

Калужский лагерь представлял все большую опасность для интервентов. Чтобы покончить с Лжедмитрием II, поляки, похоже, разработали целую спецоперацию. С санкции короля в Калугу выехал служилый касимовский царь Ураз-Мухаммед, вероятно, чтобы вовлечь в заговор касимовских татар, которые составляли костяк корпуса телохранителей Лжедмитрия. Ураз-Мухаммеда опознали и после недолгого следствия утопили как якобы польского агента. Но у того оказалось немало родственников и почитателей в охране самозванца. Зимним утром 2 декабря 1610 года Лжедмитрий II выехал на санях на прогулку за город. Когда тройки отъехали на приличное расстояние от Калуги, начальник охраны Петр Урусов подскакал к саням самозванца и разрядил в него ружье, а затем отсек голову со словами, которые приводил Буссов: «Я научу тебя, как топить в реке татарских царей и бросать в тюрьму татарских князей, ты ведь только ничтожный, дрянной московит — обманщик и плут, а выдавал себя за истинного наследника страны, и мы преданно служили тебе, вот теперь я и возложил на тебя ту самую наследную корону, которая тебе подобает».

В Калуге подняли тревогу. Казаки принялись резать татарских мурз, мстя за смерть «государя».

Мертвый самозванец уже никому не был нужен. Тело человека, которого почитало царем пол-России, больше месяца лежало в нетопленой церкви, а толпы жителей Калуги и приезжие ходили поглядеть на труп и отрезанную голову.

Соловьев называл смерть Лжедмитрия II «вторым поворотным событием в истории Смутного времени», считая первым вступление Сигизмунда в пределы Московского государства. «Теперь, по смерти самозванца, у короля и московских приверженцев его не было более предлога требовать дальнейшего движения Сигизмундова в русские области, не было более предлога стоять под Смоленском; лучшие люди, которые согласились признать царем Владислава из страха покориться козацкому царю, теперь освобождались от этого страха и могли действовать свободнее против поляков. Как только на Москве узнали, что вор убит, то, по словам современного известия, русские люди обрадовались и стали друг с другом говорить, как бы всей земле, всем людям соединиться и стать против литовских людей, чтоб они из земли Московской вышли все до одного, на чем крест целовали».

Одним мощным врагом стало меньше. Войска самозванца становились бесхозными и теряли самостоятельную политическую силу, но при этом оставались в антипольском лагере. «Король и его поляки перестали быть спасителями, — подчеркивал Казимир Валишевский. — Отныне можно было обойтись без них, и с трудом терпимое до сих пор присутствие их на московской земле стало сразу нетерпимым».

Ян Сапега от имени короля попытался вступить в переговоры с «царицей» Мариной Мнишек и боярами Лжедмитрия. Калужане отказались разговаривать, заключили Марину под стражу и установили надзор за боярами. Сапега не посмел штурмовать Калугу и отступил.

Семибоярщина направила в Калугу князя Юрия Трубецкого, чтобы привести ее жителей к присяге. Но восставший «мир» вместо этого решил отправить выборных в Москву для ознакомления с положением дел. Они увидели там иностранных наемников и негодующий народ, готовый восстать. Калуга приговорила не признавать власть Владислава до тех пор, пока тот не прибудет в Москву и все польские войска не будут выведены из России. Боярин Юрий Трубецкой едва спасся бегством.

Тем временем Марина Мнишек благополучно разрешилась от бремени и объявила казакам и жителям Калуги, что отдает им сына, чтобы те крестили его в православную веру и воспитали по-своему. Разрыв с боярами и поляками, рождение «царевича» («воренка» — в правительственной терминологии) напомнили людям о непогребенном самозванце. Калужане торжественно похоронили тело Лжедмитрия II в церкви. Затем они крестили наследника и нарекли его царевичем Иваном.

«Россия, казалось, ждала только сего происшествия, чтобы единодушным движением явить себя еще не мертвою для чувств благородных: любви к Отечеству и к независимости Государственной, — писал Карамзин о гибели Лжедмитрия II. — Что может народ в крайности уничижения без Вождей смелых и решительных? Два мужа, избранные Провидением начать великое дело… и быть жертвою оного, бодрствовали за Россию: один старец ветхий, но адамант Церкви и Государства — патриарх Ермоген; другой крепкий мышцею и духом, стремительный на пути закона и беззакония — Ляпунов Рязанский. Первому надлежало увенчать свою добродетель, второму примириться с добродетелию».

В условиях паралича и дискредитации центральной власти все большее значение стала приобретать власть местная.

К 1611 году в уездных городах руководили воеводы и дьяки, поставленные в разное время разными правителями: Василием Шуйским, Лжедмитрием II, Семибоярщиной, Сигизмундом III. Поэтому организовывать управление на местах пришлось непосредственно «миру», т. е. всем свободным людям через своих выборных представителей. В Смутное время выборные представители уездных «миров» неоднократно собирались для обсуждения злободневных вопросов. И именно они возглавили движение за спасение страны.

В Москве во главе сопротивления встали Василий Бутурлин, Федор Погожий и другие дворяне, не принадлежавшие к высшей знати. Еще в октябре 1610 года они установили контакты с находившимся в Рязани Прокопием Ляпуновым, который имел всю информацию о мирных переговорах в королевском лагере под Смоленском и об их провале от своего брата Захария, входившего в состав Великого посольства. Тогда Прокопий был верен Владиславу. Он даже отобрал Пронск у «тушинского вора» именем королевича.

Сам Ляпунов обратился с посланием к Семибоярщине, запрашивая их, исполнит ли король условия договора и можно ли ожидать приезда Владислава в Москву. Вскоре к Прокопию наведался Бутурлин, заехавший в свое рязанское поместье. Была достигнута договоренность о совместном выступлении против интервентов.

Узнав о штурме поляками Смоленска в ноябре, Ляпунов направил новое послание Семибоярщине, написанное в самых жестких выражениях: он обвинял короля в нарушении договора, призывал к войне против захватчиков, грозил немедленным походом на Москву для освобождения ее от иноверных латинян.

Бутурлин вернулся в столицу, Ляпунов направил к нему гонца, которого арестовали, а за ним арестовали и самого Бутурлина. Под пытками он сознался в подготовке восстания в столице. Салтыков приказал посадить гонца Ляпунова на кол, а Бутурлина бросить в тюрьму. Но движение сопротивления в Москве уже было не остановить. По городу разошлось воззвание, озаглавленное «Новая повесть о славном Российском царстве, о страданиях святейшего Гермогена и новых изменниках», где утверждалось: «Из державцев земли бояре стали ее губителями, променяли свое государское прирождение на худое рабское служение врагу; совсем наши благородные оглупели, а нас всех выдали».

С гибелью «тушинского вора» исчезли препятствия к объединению сил, которые вели вооруженную борьбу против иноземных захватчиков. Земское освободительное движение ширилось и крепло. Ляпунов решил, что время действовать настало. В Рязани местный посадский «мир» и служилые люди первыми откликнулись на его призыв. Заручившись поддержкой Рязани, Ляпунов стал рассылать по городам призывы созыва ополчения для освобождения Москвы от интервентов.

В январе 1611 года московские бояре сообщали Сигизмунду о восстании Ляпунова и о том, что Заруцкий действует вместе с ним и отправился со своими казаками в Тулу. Бояре требовали от короля, чтобы он арестовал Захария Ляпунова, который обо всем сообщает брату из-под Смоленска. Семибоярщина была не в состоянии справиться с восстаниями в городах и просила Сигизмунда прислать войска. Но королевские части сами завязли под Смоленском.

Для помощи боярскому правительству Сигизмунд приказал находившемуся в его лагере атаману Андрею Наливайко с «черкасами» (запорожскими казаками) напасть на калужские, тульские и рязанские земли. Семибоярщина со своей стороны выслала на соединение с Наливайко воеводу Исаака Сунбулова, которому было поручено разгромить Ляпунова.

Запорожцы Наливайко 26 декабря 1610 года сожгли Алексин и частью сил двинулись к Туле, где находился Заруцкий с отрядом казаков, а частью — пошли к Рязани.

Ляпунов явно запоздал со сбором войска, не ожидая столь скорого нападения. Более того, он еще раньше уехал из Рязани в свое поместье на реке Проне. Боевое крещение ополчению пришлось принять у Пронска, окруженного ратниками Сунбулова и запорожскими казаками. Ляпунов смог собрать для обороны Пронска около двухсот воинских людей и рассылал во все концы призывы о помощи. Первым откликнулся зарайский воевода князь Дмитрий Пожарский, выступивший со своим отрядом, к которому по пути присоединились коломичи и рязанцы. Появление в своем тылу значительного войска заставило Сунбулова отступить без боя.

Пожарский и Ляпунов торжественно вошли в Рязань во главе объединенного войска, восторженно встреченные народом. Архиепископ Рязанский благословил их на борьбу с иноземными завоевателями. Так возникло ядро Первого земского ополчения.

Меж тем жители Зарайска торопили своего воеводу с возвращением домой, поскольку именно туда направился Сунбулов. Пожарский успел вернуться вовремя, чтобы возглавить оборону города, и обосновался в каменном детинце, где мог выдержать любую осаду. Но он предпочитал наступление, и с рассветом его воины атаковали врага. Сунбулов ушел в Москву, запорожцы — на границу. А победы Пожарского под Пронском и Зарайском вдохновили восставших. В это же время Иван Заруцкий отогнал запорожцев из-под Тулы.

«Восстание рязанцев явилось искрой, брошенной в пороховой погреб, — писал Скрынников. — Почва для взрыва была давно готова. На огромном пространстве от Северщины до Казани на востоке и Вологды на севере города один за другим заявляли о поддержке освободительного движения. Земский лагерь, казалось бы, сформировался в мгновение ока».

Городские «миры» собирали сходки и принимали решения о непризнании власти Семибоярщины, сотрудничавшей с интервентами. В тех городах, где дело решалось мирно, как в Нижнем Новгороде, Муроме, Владимире, Ярославле, сохранялись прежние воеводы. Но в ряде мест, например в Казани, ставленников Семибоярщины просто изгоняли.

Программа Первого ополчения была проста и понятна всем его участникам. Восставшие русские люди не отказывались от присяги Владиславу. Но они клялись: «Стоять за православную веру и за Московское государство, королю польскому креста не целовать, не служить ему и не прямить, Московское государство от польских и литовских людей очищать, с королем и королевичем, с польскими и литовскими людьми и кто с ними против Московского государства станет, против всех биться неослабно; с королем, поляками и русскими людьми, которые королю прямят, никак не ссылаться; друг с другом междоусобия никакого не начинать. А кого нам на Московское государство и на все государства Российского царствия государем Бог даст, то тому нам служить и прямить и добра хотеть во всем вправду, по сему крестному целованью… А если король не даст нам сына своего на Московское государство и польских и литовских людей из Москвы и из всех московских и украинских городов не выведет и из-под Смоленска сам не отступит и воинских людей не отведет, то нам биться до смерти».

На исходе зимы правительство собрало несколько полков, которые под командованием боярина Куракина выступили к Владимиру. Перед ними стояла двоякая задача: помешать концентрации отрядов ополчения вблизи Москвы и обеспечить подвоз хлеба в столицу из суздальских деревень. Владимирский воевода успел известить об этом Ляпунова, и тот направил отряды Измайлова и Просовецкого в тыл Куракину. 11 февраля неподалеку от Владимира войска боярского правительства потерпели поражение и ретировались в столицу.

Духовную силу освободительному движению придал «начальный человек Московского государства» — патриарх Гермоген.

Иван Егорович Забелин — выдающийся русский археолог и историк, почетный член Императорской академии наук, инициатор создания Исторического музея на Красной площади, подчеркивал: «Первое слово было произнесено патриархом Гермогеном. Оно было сказано в самом Кремле, посреди врагов; оттуда сначала прокрадывалось в города таинственно, раздавалось в городах все громче и громче и затем охватило все умы одним торжественным кликом: стать всем заодно и очистить землю от врагов. Но более ярким двигателем и здесь явился тот же Прокопий Ляпунов. Первые же и независимо от него поднялись нижегородцы (в начале февраля 1611 г.)».

Страна пришла в возбуждение, была готова действовать и смотрела на Гермогена как на своего духовного вождя. По его мановению во имя веры вставала и собиралась земля.

В конце декабря 1610 года Мстиславский и Салтыков добились того, что послушная им Боярская дума утвердила приговор о сдаче Смоленска. На этот счет были изданы грамоты Великому посольству. Грамоты бояре понесли на подпись патриарху. Но Гермоген категорически отказался скрепить боярский приговор своей подписью. По преданию, Салтыков орал на патриарха и угрожал ему ножом. Не помогло.

Салтыков и Андронов жаловались Сигизмунду, что патриарх призывает к себе людей и говорит им: если Владислав не крестится в православную веру и все литовские люди не выйдут из Московской земли, то королевич русским не государь. Об этом патриарх пишет во многие города и встречает поддержку, в том числе от посадских людей в Москве, которые готовы встать против поляков.

Салтыков пришел к нему с боярами и сказал:

— Ты писал, чтобы ратные люди шли к Москве; теперь напиши им, чтобы возвратились назад.

— Напишу, — отвечал Гермоген, — если ты, изменник, вместе с литовскими людьми выйдешь вон из Москвы; если же вы останетесь, то всех благословляю помереть за православную веру, вижу ей поругание, вижу разорение святых церквей, слышу в Кремле пение латинское и не могу терпеть.

Патриарха изолировали в Чудовом монастыре под стражей.

Под Смоленском послы Василий Голицын, Филарет и члены Земского собора отказались подчиняться новым инструкциям Думы, несмотря на угрозы расправы. Филарет заявил:

— Отправлены мы от патриарха, всего Священного собора, от бояр, от всех чинов и всей земли, а эти грамоты писаны без согласия патриарха и без ведома всей земли: как же нам их слушать?

Василий Голицын из-под Смоленска писал, что Сигизмунд сам намерен занять русский трон, а не прислать в Москву сына. Разоблачения посла и непреклонная позиция Гермогена произвели сильное впечатление на москвичей.

Гонсевский явился в Думу и потребовал самых суровых мер против бунтовщиков и немедленного их усмирения, патриарха — в первую очередь. Боярам были предъявлены грамоты Гермогена с призывами к неповиновению. Патриарх не стал отрицать подлинность перехваченных грамот, но твердо заявил, что непричастен к начавшемуся восстанию, поскольку-де призывал только к посту и молитвам. Он действительно не поддерживал связей с главными центрами земского движения в Рязани и Калуге.

Мстиславский и Гонсевский хотели бы низложить Гермогена. Но не решились на суд над патриархом, который пользовался полной народной поддержкой. Боярская дума сделала вид, что поверила объяснениям патриарха.

Но в действительности Гермоген призывал не только к посту и молитвам. И сносился он не с Ляпуновым и рязанцами, а с Нижним Новгородом. Патриарх пришел к выводу, что борьбу за спасение страны должны возглавить города, которые не участвовали ранее ни в каких воровских выступлениях. «Главным из таких городов был, без сомнения, Нижний Новгород, — указывает Скрынников. — В глубокой тайне патриарх составил обширное послание к нижегородцам. Твердо и безоговорочно Гермоген объявил им, что как первосвященник он отныне освобождает всех русских людей от присяги Владиславу. Глава церкви заклинал нижегородцев не жалеть ни жизни, ни имущества для изгнания из страны неприятеля и защиты своей веры».

Семибоярщина и польский гарнизон активно готовились к отпору. Жителей Москвы сгоняли укреплять стены Китай-города, что уже само по себе вызывало массовое недовольство.

Конрад Буссов фиксировал настроения и разговоры москвичей: «Мы действительно избрали польского государя, но не для того, чтобы каждый поляк был господином над нами и нам, московитам, пришлось бы пропадать, а для того, чтобы каждый у себя оставался хозяином. Пусть король, старая собака, подождет со своим щенком-сыном. Если он уж до сих пор не приехал, то пусть вовсе не является. Не хотим мы иметь его своим государем, а если эти 6000 глаголей не захотят убраться прочь подобру-поздорову, то мы их всех перебьем, как собак, хоть они и имеют большие преимущества. Наших жителей 700 000 человек, если они не на шутку примутся за что-либо, так уж кое-чего добьются».

В тот год казалось, что зима никогда не кончится. Сильные морозы держались до конца марта. Москва-река была покрыта толстым ледяным панцирем.

Приближение отрядов ополчения только укрепляло уверенность москвичей в том, что Семибоярщина доживала свои последние дни. Столичный люд деятельно готовил восстание. Незаметно в город доставляли оружие, возвращались стрельцы.

Боярское правительство понимало, что восстание на посаде может вспыхнуть в любую минуту. Был издан указ об изъятии у горожан оружия, который Гонсевский поспешил претворить в жизнь. Нарушителей ждала смертная казнь. На городских заставах обыскивались обозы. Если находили оружие, возницу топили в реке.

17 марта 1611 года было Вербное воскресенье. Патриарха выпустили из заточения для традиционного торжественного шествия на осляти. Под перезвон колоколов Гермоген выехал из ворот Кремля во главе праздничной процессии. Обычно сам царь пешком вел под уздцы осла, на котором восседал Святейший. Вместо отсутствовавшего Владислава осла вел назначенный правительством дворянин. Москвичи поздравляли друг друга, но на улицах их было немного и на лицах не было умиления. В Кремле и Китай-городе конные и пешие роты наемников были приведены в полную боевую готовность, и в городе прошли слухи, что они только ждут повода, чтобы с оружием наброситься на граждан.

В Кремле в тот день обошлось без инцидентов, но в Белом городе начались стычки. Толпа горожан запрудила узкие улочки на Кулишках, куда из городских ворот выехал обоз. Его проезд обеспечивала польская стража, с которой вступили в схватку посадские мужики. Город уже не успокаивался.

19 марта, на второй день Страстной седмицы, Мстиславский, Салтыков и Гонсевский с утра начали готовиться к боевым действиям. Отовсюду свозились орудия и устанавливались на стенах Кремля и Китай-города.

Попытка привлечь извозчиков к работе у Водяных ворот привела к потасовке. Извозчики, как могли, сопротивлялись оглоблями против сабель и мушкетов, но были просто перебиты. В Белом и Земляном городах, в Замоскворечье тысячи москвичей, поддержанные стрельцами, взялись за оружие. После этого в Кремле трубы сыграли атаку. Польские конные роты в боевом порядке бросились в город — колоть и рубить всех, кто попадался под руку. Столкновения пошли по всему городу: на Арбате, на Никитской улице, Тверской, Знаменке, в Чертолье и других местах.

Кавалерия отступила в Китай-город и Кремль, и в борьбу против москвичей вступили отряды пеших наемников во главе с капитаном Яковом Маржеретом. «Солдаты кололи их рапирами, как собак, — радовался Буссов. — …Те (наемники. — В.Н.) вернулись, похожие на мясников: рапиры, руки, одежда были в крови, и весь вид у них был устрашающий». В тот день было убито около семи тысяч москвичей. Семибоярщина после небольшого замешательства и колебаний полностью солидаризировалась с Гонсевским и стала помогать в подавлении «бунта черни».

Сотни видных дворян были в те дни в Москве, но только единицы присоединились к восставшему народу. В первых рядах сражавшихся были князь Дмитрий Пожарский, Иван Бутурлин, Иван Колтовский. Скорее всего, Пожарский прибыл в Москву именно для подготовки восстания.

Московские хоромы Пожарского были на Сретенке, недалеко от Лубянки. Когда в Китай-городе зазвонили в колокола, князь направился в находившуюся поблизости Стрелецкую слободу. Собрав стрельцов и посадских людей, Пожарский возглавил бой с наемниками около Введенской церкви. Пехота и конница поляков атаковали острожец, оборудованный по указанию Пожарского рядом с его особняком. Сам он бился целый день, надеясь продержаться до прихода войск Ляпунова.

В разных концах посада основными узлами сопротивления становились стрелецкие слободы. Около Ильинских ворот стрельцы нашли руководителя в лице Бутурлина, который пресек попытки Гонсевского прорваться в восточные кварталы Белого города и к Яузским воротам. Наемники потерпели поражение и в Белом городе, отступив в Китай-город. Если бы восстание было поддержано атакой ополчения извне, внутри столицы судьба Семибоярщины была бы решена. Но спровоцированное наемниками преждевременное — до подхода ополчения — выступление москвичей поломало все планы. Однако и положение властей было критическим. И они на следующий день решились на чудовищный по бесчеловечности шаг.

«Видя, что исход битвы сомнителен, — доносил Гонсевский королю, — я велел поджечь Замоскворечье и Белый город в нескольких пунктах». Русские летописцы утверждали, что решение поджечь Москву подсказали полякам боярин Салтыков и его коллеги.

В холодную и снежную погоду солдатам не сразу удалось выполнить приказ. Но вскоре огонь охватил целые кварталы. Буссов с удовольствием рассказывал, что полковник Боровский «приказал поджечь на всех улицах угловые дома, а дул такой ветер, что через полчаса Москва от Арбата до Кулижек была вся охвачена огнем, благодаря чему наши и победили, ибо русским было не под силу обороняться от врага, тушить огонь и спасать оттуда своих, и им пришлось поэтому обратиться в бегство и уйти с женами и детьми из своих домов и дворов, оставив там все, что имели… В этот день выгорела третья часть Москвы, и много тысяч людей погибло от пуль, мечей и от охватившего их огня… Воинские люди захватили в этот вечер в ювелирных и других лавках огромную и превосходную добычу золотом, серебром, драгоценными каменьями, жемчугом, дорогими украшениями, парчой, бархатом, шелком и т. п.».

Москвичи прекратили бой и бросились тушить пожары. Пронзительно голосили женщины и дети, кто-то пытался спасти скотину и пожитки из огня.

Огонь помог Гонсевскому сломить сопротивление москвичей на Кулишках и у Тверских ворот, а ветер гнал пламя дальше — в глубь Белого города. За огненным валом по догоравшим улицам двигались отряды наемников.

Лишь на Лубянке поляки получили отпор. Пожарский, верный своей наступательной тактике, атаковал неприятеля и загнал его в Китай-город. Прилегавшие к Лубянке и Сретенке кварталы были спасены от огня.

Ночью в Москве, не замолкая ни на минуту, гудели колокола и раздавались боевые кличи. Москвичи послали за помощью в подходившие к городу отряды ополчения. Весть о приходе первых отрядов ополченцев появилась, когда на город опустилась ночная мгла, вызвав взрыв энтузиазма. Восставшие готовились к тому, чтобы с рассветом возобновить бой.

Ночью из Кремля вышел немецкий гарнизон в две тысячи человек и несколько рот пеших гусар, которые продолжили сжигать город. Далеко за полночь Гонсевский созвал в Кремле военный совет. Правившие бояре настойчиво советовали ему бросить силы в Замоскворечье, чтобы очистить путь для королевских войск, подходивших из-под Можайска.

Едва забрезжил рассвет, наемная стража открыла ворота Китай-города и оттуда выехали руководители Семибоярщины в окружении вооруженных слуг. Восставшие собрались было открыть огонь, но увидев, что нет поляков и немцев, опустили пищали. Мстиславский с коллегами стали уговаривать москвичей немедленно сложить оружие. А в это самое время отряды немцев-наемников под командой Маржерета по льду Москвы-реки зашли в тыл ратникам Ивана Бутурлина, оборонявшим Чертолье, и подожгли кварталы, примыкавшие к баррикадам восставших. Отрезанные от своих стеной огня, стрельцы бились с немцами насмерть, однако удержать позиции не смогли. Теперь Гонсевский приказал солдатам запалить все Замоскворечье.

Около полудня дозорные с колокольни Ивана Великого увидели конницу, подходившую с запада. Это было войско польского полковника Струся. Он не смог с ходу пробиться в город: москвичи успели закрыть ворота Деревянного города перед самым носом у гусар. На помощь Струсю пришли поджигатели Гонсевского, которые — буквально — огнем проложили ему путь в центр города.

Накануне пожар испепелил треть города. А 20 марта погода выдалась ветреная, что облегчило дело поджигателям. «Никому из нас, — писал в дневнике польский поручик, — не удалось в тот день подраться с неприятелем; пламя пожирало дома один за другим, раздуваемое жестоким ветром, оно гнало русских, а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в Кремль».

Гонсевский возобновил попытки разгромить повстанцев в Белом городе. На Кулишках его бойцы продвинулись вперед, но вновь были остановлены на Сретенке — у острожка Пожарского. Поляки бросили туда подкрепление и смогли ворваться внутрь острожка, большинство его защитников погибли. Сам князь был ранен польским гусаром — ударом шестопера по шлему, и это не считая двух ранений в ногу. Пожарского едва живого вывезут на дне возка — сначала в Троице-Сергиев монастырь, а затем в родовое имение Мугреево.

Первые отряды ополчения стали подходить к предместьям Москвы после полудня 21 марта. Впереди шли казаки атамана Просовецкого, за ним — полки Репнина, Измайлова, Мосальского. Ожидая подхода главных сил земского войска с юга, они решили закрепиться в семи верстах от восточных ворот. Гонсевский бросил туда почти все наличные силы, включая полк Струся. Отрядам владимирцев, нижегородцев и муромцев невозможно было устоять против превосходящих сил противника и моря огня.

Москва горела несколько дней. Ночью было светло как днем. Посад пылал на огромном пространстве, куда доставал взгляд. Пишет автор «Хронографа»: «Излился фиал горя — разгромлен был царствующий город Москва. Рухнули тогда высоко вознесенные дома, блиставшие красотой, — огнем истреблены, и все прекраснокупольные церкви, прежде славой Божественной сиявшие, скверными руками начисто разграблены были. И множество народа христианского мечами литовцев изрублено было, а другие из домов своих и из города бежали поспешно, ища спасения».

Огромная столица России, писал Буссов, «обратилась в грязь и пепел, и не осталось от нее ничего, кроме Кремля с предкремлевской частью, занятых королевскими людьми, и нескольких каменных церквей». Бесконечный ряд обгоревших печных труб обозначал места, где еще вчера жили семьи. Толпы женщин, детей, стариков, лишившихся всего, в жестокий мороз шли из города по реке, по всем дорогам.

Архиепископ Арсений Елассонский, оставивший мемуары о Смутном времени, свидетельствовал: «Народ же всей Москвы, бояре и начальствующие, богатые и бедные, мужчины и женщины, юноши и старцы, мальчики и девочки бежали не только от страха перед солдатами, но более всего от огненного пламени; одни, по причине своей поспешности, бежали нагими, другие — босыми, и особенно при холодной погоде; бежали толпами, как овцы, бегущие от волков. Великий народ, многочисленный, как песок морской, умирал в бесчисленном количестве от холодов, от голода на улицах, в рощах и в полях без всякого призора, непогребенным».

А оккупанты занялись тотальным грабежом и убийствами. Уже в первый день восстания тысячи и тысячи москвичей лишились имущества и жизни. Наемники врывались в дома и забирали все, что хотели, разгромили сотни лавок и мастерских в Китай-городе. Сопротивлявшихся убивали на месте. Конрад Буссов замечал: «Так как в течение четырнадцати дней не видно было, чтобы московиты возвращались, воинские люди только и делали, что искали добычу… Брали только бархат, шелк, парчу, золото, серебро, драгоценные камни и жемчуг. В церквах они снимали со святых позолоченные серебряные ризы, ожерелья и вороты, пышно украшенные драгоценными каменьями и жемчугом. Многим польским солдатам досталось по 10, 15, 25 фунтов серебра, содранного с идолов… Кто хотел брать — брал. От этого начался столь чудовищный разгул, блуд и столь богопротивное житье, что их не могли прекратить никакие виселицы, и только потом Ляпунов положил этому конец при помощи своих казаков… Из спеси солдаты заряжали свои мушкеты жемчужинами величиною с горошину и с боб и стреляли ими в русских, проигрывали в карты детей знатных бояр и богатых купцов, а затем силою навсегда отнимали их от отцов и отсылали к их врагам, своим родителям и родственникам».

Шла настоящая вакханалия. В храме Василия Блаженного и других церквах разворовали всю золотую и серебряную утварь, содрали оклады с икон, разломали раки с чудотворными мощами. Попытались грабить и Кремль, но тогда это удалось предотвратить вооруженным караулам. Кремль разграбят позже. При этом поляки зачем-то усиленно уничтожали съестные припасы, которые у них иссякнут через три месяца.

Укрепив свои позиции разгромом восстания, Гонсевский поспешил избавиться от потенциальных лидеров сопротивления. Был убит боярин Андрей Голицын, находившийся под домашним арестом. Гонсевский был не прочь убить и патриарха. Однако члены Семибоярщины упросили перевести Гермогена на подворье Кирилло-Белозерского монастыря в Кремле, где его стерегли 30 польских стрелков. По-прежнему не смея устраивать над патриархом соборного суда, который только и мог лишить его сана, Боярская дума передала управление делами церкви греку Арсению, архиепископу, не имевшему архиепископства.

Семибоярщина при поддержке наемников удержала Москву. Но в марте 1611 года русский народ окончательно отвернулся от «латинского» царя Владислава и присягнувшей ему столичной власти.

Не позднее 23 марта в предместья Москвы прибыл Прокопий Ляпунов с рязанцами. Запоздали Заруцкий с казаками и Трубецкой со служилыми людьми, их задержал стоявший у Калуги Ян Сапега.

Выступая к Москве, города, подбадривая друг друга и стремясь внушить противнику страх, преувеличивали сведения о своих силах. Ляпунов заявил, что на столицу шло сорокатысячное войско. По информации, которой располагали шведы от посланца Ляпунова, реально он вел на Москву шесть тысяч человек, среди которых профессиональных военных было крайне мало.

Но едва ополченцы подошли к городу, в их лагерь стали массово стекаться москвичи, оставшиеся на пожарище и искавшие спасения. Гонсевский 27 марта от Яузских ворот попытался потеснить силы ополчения у Симонова монастыря, но безуспешно. Понеся большие потери, наемники отступили.

В ночь на 1 апреля ратники ополчения, не встретив серьезного сопротивления, перешли Яузу и очистили от оккупантов почти всю территорию Белого города — за исключением небольшой части белгородской стены от Никитских до Чертольских ворот. Ляпунов, писал Буссов, «вернул обратно бежавших московитов, и на третьей неделе после мятежа, во второе воскресенье после Пасхи, они снова взяли Белый город, потому что нашим с таким небольшим количеством людей невозможно было его занимать и удерживать».

С наступлением весны, когда передвижение войск по стране было затруднено, наступила долгая и томительная пауза в военных действиях.

Кроме того, выяснилось, что земские лидеры не слишком доверяют друг другу. Ополчение, как замечал московский летописец, потеряло много дней из-за «великой розни вождей». Воеводам из разных городов не сразу удалось притереться и уладить местнические счеты. Но не это было причиной пассивности Первого ополчения.

Подавляющее большинство его бойцов, и так немногочисленных, не обладали военными навыками и были плохо вооружены. Для правильной осады крепости надо иметь многократный перевес в силах. А Китай-город и Кремль были первоклассными крепостями, которые никто и никогда так и не возьмет штурмом. Ни разу за всю историю. У Ляпунова и его сподвижников не было ни достаточного по силе войска, ни осадной артиллерии. И, напротив, на стенах Кремля и Китай-города стояло столько пушек, сколько никогда там не было — ни до, ни после. Ополченцам нечего было противопоставить этой огневой мощи.

Они изготовились к длительной осаде. У Яузских ворот и Николо-Угрешского монастыря встали отряды Ляпунова, на Воронцовом поле — казаки Трубецкого и Заруцкого, у Покровских ворот — костромские, ярославские и романовские полки. Нижегородские отряды князя Репнина вместе с владимирскими и муромскими частями «стояли по обе стороны у Сретенских ворот». От Трубной улицы к Тверским воротам расположились отряды подмосковных городов.

Король Сигизмунд надеялся, что после сожжения Москвы руководители Великого посольства проявят большую уступчивость. Но они настаивали, чтобы король соблюдал договор, заключенный Жолкевским: снять осаду Смоленска, после чего Владислав мог бы стать царем. Понимая бесплодность дальнейших переговоров, Сигизмунд в апреле просто арестовал московских послов.

В конце июня — начале июля часть нижегородских стрельцов и дворян была отправлена в составе отрядов Бахтеярова и Просовецкого в суздальско-переславские земли для защиты от направившихся туда войск Сапеги. Другая часть нижегородцев оставалась — до конца июля или позже — под Москвой. «Этот поход и долгое стоянье „в полкех“ под стенами столицы не могли остаться для них безрезультатными, — писал Любомиров. — В „общем соединеньи“ под Москвою значительно окрепли связи земских людей между собою, связи, завязанные еще во время общей борьбы против Тушина и подкрепленные междугородскими „обсылками“ в начале 1611 г.

Под Москвою средние слои тогдашнего общества впервые, сознав себя силой, попытались организовать свое правительство, начали принимать меры к водворению в стране столь желанного порядка. Здесь же земские люди встретились не как враги, а в качестве союзников в борьбе против общего врага с бывшими тушинцами, во главе которых стоял кн. Дм. Тим. Трубецкой, и могли ознакомиться с их стремлениями и настроением».

Поле контроля Семибоярщины стремительно сужалось. Из Кремля в ополчение ежедневно бежали дворяне, стрельцы, подьячие. Набирала силу новая власть, возникшая в повстанческом лагере. В апреле воеводы ополчения провели присягу в полках. Ополченцы принимали на себя торжественное обязательство:

— стоять заодно с городами против короля, королевича и тех, кто с ними столковался;

— очистить Московское государство от польских и литовских людей;

— не подчиняться указам бояр из Москвы, а служить государю, который будет избран всей землей.

Земские воеводы объявили о мобилизации дворянского ополчения и предписали всем дворянам явиться в осадный лагерь под Москву к маю 1611 года. Всем, кто уклонился бы от земской службы, грозила немедленная конфискация земельных владений.

Власть в ополчении осуществлял теперь постоянно действующий Земский собор, получивший название Совета всей земли. Собор выделил из своего состава руководящий орган, по традиции названный боярским.

Решения в ополчении принимались «по боярскому и всей земли приговору». В действительности бояр в ополчении было немного. Впервые большинство на Земском соборе принадлежало не боярам и столичной знати, а провинциальным дворянам. Наибольшим влиянием пользовался Ляпунов, ставший исключительно популярным как лидер освободительного движения.

Погрязший в долгих обсуждениях Совет всей земли решил сосредоточить исполнительную власть в руках «тройки» в составе думного дворянина Ляпунова и бывших тушинцев — представителя рода Гедиминовичей боярина князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и бывшего тушинского боярина казачьего атамана Ивана Мартыновича Заруцкого. «Боярин из безродных казаков — такого еще не видывала Русь! — писал Скрынников. — Признав за Заруцким боярский чин, Совет земли тем самым признал казаков равноправными участниками ополчения. Образование триумвирата скрепило союз между земскими дворянами и верхушкой казачьих таборов».

В апреле — мае Совет земли принял множество постановлений, которые 30 июня были объединены в обширный приговор, включавший как прежние решения, так и новые узаконения. Это была своего рода Земская конституция 1611 года.

Для исполнения своих решений руководители Первого ополчения создали органы управления — приказы, а сами стали чем-то вроде Временного правительства — до освобождения Москвы и избрания нового законного царя. Только вот, в отличие от кремлевских, земские приказные жили и трудились в избах и землянках, работая в условиях острого дефицита столов, лавок, бумаги и чернил. Но в этих новых приказах всегда было многолюдно, жизнь там била ключом.

Доставшейся им властью представители мелкопоместного дворянства распорядились прежде всего для того, чтобы разрешить земельный вопрос. Собор постановил отобрать землю у членов Семибоярщины и поддержавшей ее столичной знати. «А которые до сих пор сидят на Москве с литвой, а в полки не едут своим воровством, и тем поместий и вотчин не отдавать». Конфискованные земли предполагалось передать служилым дворянам из числа участников освободительного движения, «испоместити наперед дворян и детей боярских бедных, разоренных, беспоместных». Первыми землю должны были получить служилые люди из захваченных поляками пограничных уездов. Поставив вне закона «изменных бояр», Собор молчаливо предрешал судьбу местничества.

В то же время Совет земли подтвердил незыблемость порядка, сложившегося после отмены Юрьева дня: сыску и возврату помещикам подлежали крестьяне, свезенные из поместья в поместье, а также крестьяне и холопы, сбежавшие в города. Боярских холопов и крепостных, служивших в рядах земского ополчения, Собор молчаливо признавал свободными людьми. Сознавая, что существовало лишь одно средство поднять против боярского правительства казачьи окраины, Ляпунов обещал свободу всем казакам, будь то беглые холопы или бывшие крепостные.

Когда города снаряжали ополчение, считалось само собой разумеющимся, что царем должен стать истинно православный русский человек. Как сформулировал это игумен влиятельного Соловецкого монастыря: «Земля наша единомышленно хочет выбрать царя из прирожденных своих бояр, а из иных земель иноверцев никого не хотят». Но, придя в Москву, земские люди поневоле изменили мнение. Все великие «прирожденные бояре» сидели в осажденном Кремле с поляками. Избрание царя Собором откладывалось.

При обсуждении отдельных кандидатур вспыхивали яростные споры. Чтобы избежать окончательного раскола, Совет земли постановил начать переговоры со Швецией. Бутурлин объяснил шведам возникшую ситуацию: «Мы на опыте своем убедились, что сама судьба Московии не благоволит к русскому по крови царю, который не в силах справиться с соперничеством бояр, так как никто из вельмож не согласится признать другого достойным высокого царского сана».

Но постановление о возможности избрания на русский трон шведского королевича заметно подорвало репутацию Ляпунова, особенно в глазах казаков и московского черного люда. Страна не могла еще никак избавиться от одного иноверца, как ей навязывали другого. В ополчении начался разброд.

Люди, много лет служившие под знаменами самозванцев, не прочь были противопоставить шведскому еретику православного «царевича Ивана». У младенца был такой серьезный покровитель, как Заруцкий, ставший любовником Марины Мнишек. Получив боярский чин, атаман избавился от своей первой казацкой супруги, затворив ее в монастырь. Своего сына от первого брака он пристроил ко двору Марины, и ходили слухи, что Заруцкий намеревался на ней жениться.

Вот когда в полной мере стал проявляться дух народный. Русские не считали себя побежденными, а свою страну — потерянной. В восточной части страны известия о шведских и польских захватах, повсеместных страданиях, гибели людей вновь усилили национальное движение. Городские «миры» пересылали друг другу грамоты с информацией о происходящем, полученные из Москвы и из других мест, продолжали координировать свои действия. Порой в этих посланиях содержались целые политические программы.

Поволжские города сошлись на том, чтобы им «быть в совете и единении, охранять общественный порядок, не допускать грабежей, не заводить усобиц, не принимать новой администрации, кто бы ее ни назначал, а сохранять свою старую, которой они верят, с казаками не знаться и не заводить сношений».

Платонов подчеркивал: «Можно без конца удивляться той энергии, которую проявляют эти мелкие поместные миры, предоставленные своим силам, той цепкости, с какой они держатся друг за друга, и той самостоятельности, какой отличаются многие из этих мирков. Весь север и северо-восток Руси находились тогда в состоянии какого-то духовного напряжения и просветления, какое является в массах в моменты великих исторических кризисов. С необыкновенной ясностью и простотой во всех грамотах сказывается одна мысль, долго не дававшаяся земщине, а теперь ставшая достоянием всех и каждого: за веру, родину и общественный порядок необходимо бороться всем и бороться не с одной Литвой, но и со всеми теми, кто не сознает этой необходимости, — с казачеством».

Сознавая весь ужас положения страны, стремясь понять, что и как делать, русские люди начинают с того, что «по примеру Нижнего Новгорода постановляют первое единодушное решение — налагают на всю землю пост, чтобы очистить себя от прошлых грехов».

Вот как описывал в «Истории России» этот беспрецедентный акт Сергей Михайлович Соловьев: «Народ был готов встать как один человек; непрерывный ряд смут и бедствий не сокрушил могучих сил народа, но очистил общество, привел его к сознанию необходимости пожертвовать всем для спасения веры, угрожаемой врагами внешними, и государства, которому грозили враги внутренние, воры. Явились признаки сознания о необходимости нравственного очищения жителей для подвига очищения земли от врагов, признаки того, что народ, не видя никакой внешней помощи, углубился во внутренний, духовный мир свой, чтоб оттуда извлечь средства спасения.

По областям промчалось слово, города переслали друг другу грамоты, где писали, что в Нижнем Новгороде было откровение Божие какому-то благочестивому человеку, именем Григорию; велено ему Божие слово проповедать во всем Российском государстве; говорили, что этот Григорий сподобился страшного видения в полуночи: видел он, как снялась с его дома крыша, и свет великий облистал комнату, куда явились два мужа с проповедию о покаянии, очищении всего государства; во Владимире было также видение. Вследствие этого по совету всей земли Московского государства во всех городах всем православным народом приговорили поститься, от пищи и питья воздержаться три дня даже и с грудными младенцами, и по приговору, по своей воле православные христиане постились: три дня — в понедельник, вторник и среду ничего не ели, не пили, в четверг и пятницу сухо ели. Так при господстве религиозного чувства выразилась в народе мысль о необходимости очищения всей земли, отделения себя от настоящего смутного и оскверненного общественным развратом времени».

Первой скрепой будущего Второго ополчения в августе 1611 года стал «приговор», соглашение между казанцами и нижегородцами.

Возвращавшиеся в Нижний Новгород из-под Москвы дворяне, дети боярские и другие служилые люди рассказывали о разорении Москвы, об убийстве Ляпунова, о неоднозначной роли казаков, о судьбе Смоленска и Новгорода. Нижегородцы на собраниях «начаша мыслити, како бы помощь Московскому государству». В августе, после известия об убийстве Ляпунова, Казань, Нижний и ближайшие к ним «поволские и горные, и луговые» города «сослалися» между собою «на том, чтобы… быти всем в совете и в соединенье и за Московское и за Казанское государство стояти, и друг друга не побивати, и не грабити, и дурна ни над кем не учинити».

«Приговор» явился серьезным предостережением не столько для польско-боярской власти, сколько для правительства Заруцкого — Трубецкого. Два города предупредили, что не потерпят смещения воевод, посланных ими для освобождения Москвы, и не признают назначений, произведенных Заруцким и казаками. Посады усомнились в способности Первого ополчения довести до логического завершения дело избрания царя и заявили, что отвергнут любого государя, посаженного казаками без согласия земли. Постановили не пускать к себе казачьи отряды из таборов.

Любомиров справедливо замечал, что уже «в этой программе резко намечены два существенных пункта: очень определенно выраженное враждебное, пока только оборонительного свойства, отношение земщины к казачеству и ставшему почти чисто казачьим подмосковному правительству и настоятельная необходимость для водворения порядка в стране выбрать государя „всею землею“».

Казанцы, сделав совместно с Нижним этот первый шаг, ушли в тень. Нижегородцы же перешли от слов к делу.

Город, как мы знаем, не имел своего епископа и находился в непосредственном ведении патриарха. И нижегородцы вновь обратились за духовным советом к своему пастору — Гермогену. К патриарху были отправлены спецпосланниками те же бесстрашные Роман (Ратман) Пахомов и Родион Мосеев с «советной челобитной». Неизвестно, сколько раз они смотрели смерти в глаза, прежде чем пробрались в Кремль к Гермогену, с которого поляки сорвали святительские ризы и заточили в Чудов монастырь.

Селезнев, включив фантазию, так художественно представляет их миссию: «Эта вторая поездка в Москву была неизмеримо более опасна, чем предыдущая. Патриарх был заточен в подземелье Чудова монастыря. Правда, постоянной охраны у него не было. Только раз в неделю приходил человек, кидавший ему сноп овса и приносивший немного воды. Однако, чтобы добраться до Чудова монастыря, требовалось преодолеть стены Белого города и Кремля, избежав встречи с вражескими солдатами. Для этого были нужны большая храбрость и недюжинное хладнокровие. Недаром патриарх назвал двух нижегородских посланцев отважными людьми. Узнав о возможности появления на русском престоле сына Тушинского вора, патриарх пришел в чрезвычайное волнение, которое отразилось в его грамоте в Нижний Новгород».

Патриарх однозначно поддержал нижегородский почин. Обращение Святейшего к Нижнему Новгороду явилось, по сути, его политическим завещанием. Гермоген призвал нижегородцев вместе с казанским митрополитом, рязанским владыкой, иерархами других городов сочинить «учительные грамоты» к земским боярам. Гермоген заклинал Мосеева доставить затем эти грамоты в подмосковный лагерь Заруцкого и огласить их, даже если казаки будут угрожать ему смертью. Патриарх, как мог, пытался помешать Заруцкому и казакам посадить на трон очередного самозванца.

«Послание Гермогена 25 августа 1611 года довез до Нижнего Новгорода один Родион Мосеев. Вполне возможно, что его спутник погиб на обратном пути. Думается, что грамота патриарха была оглашена при большом стечении нижегородцев. Наверняка присутствовали воевода Андрей Алябьев, дьяк Василий Семенов, дворяне и дети боярские, служилая литва и немцы, земские старосты, целовальники и другие посадские люди».

Вот что там говорилось дословно: «Благословение архимандритом, и игуменом, и протопопом и всему Святому собору, и воеводам, и дьякам, и дворянам, и детям боярским и всему миру от Патриарха Ермогена Московского и всея Руси мир вам и прощение и разрешение. Да писать бы вам из Нижнего в Казань к митрополиту Ефрему, чтоб митрополит писал в полки к боярам учительную грамоту да и казацкому войску, чтоб они стояли крепко о вере, и боярам бы говорили и атаманам бесстрашно, чтоб они отнюдь на царство проклятого Маринки паньина сына не благословляли, и на Вологду ко властям пишите ж, так же бы писали в полки, да и к рязанскому пишите ж, чтобы в полки так же писал к боярам учительную грамоту, чтоб унял грабеж, корчму, блядню и имели бы чистоту душевную и братство и промышляли б, как реклись души свои положити за пречистый дом и за чудотворцев и за веру, так бы и совершил. Да и во все городы пишите, чтоб из городов писал в полки к боярам и атаманам, что отнюдь Маринкин на царство ненадобен. Проклят от Святого собору и от нас.

Да те бы грамоты с городов собрати к себе в Нижней Новегород, да прислати в полки к боярам и атаманам, а прислати прежних же, коих естя присылали ко мне с советными челобитными бесстрашных людей свияжанина Родиона Мосеева, да Ратмана Пахомова; а им бы в полках говорити бесстрашно, что проклятый отнюдь ненадобе, а хоти буде и постраждете, и в том Бог простит и разрешит в сем веце и в будущем; а в городы же для грамот посылати их же, а велети им говорити моим словом. А вам всем от нас благословенье и разрешенье в сем веце и в будущем, что стоите за веру неподвижно, аз я должен за вас Бога молить».

Грамота Гермогена с нижегородской отпиской 30 августа была доставлена в Казань. Писали нижегородцы, очевидно, и в другие города, писала и Казань. К прежним положениям программы, объединявшей понизовые города, прибавился новый или видоизмененный старый тезис: «отнюдь на царство проклятого паньина Маринкина сына не хотети».

Платонов придавал посланию патриарха едва ли не решающее значение в деле создания Нижегородского ополчения. «Эта грамота, резко направленная против казаков, должна была возбудить против них города еще более, чем они до того были возбуждены. Нижний этой грамотой патриарха был поставлен в центр движения против казаков; раньше других городов узнал он об их дальнейшем, после Ляпунова, „воровстве под Москвой“, раньше понял, в каком трудном положении находится Москва и от поляков, и от казаков; немудрено, что он раньше всех городов поднялся и на освобождение Москвы. Нижний ближе других городов был к патриарху, что если объяснить движения Нижнего и прочих городов на освобождение Москвы влиянием из центра государства, то это движение нужно приписать именно Гермогенову посланию в Нижний, а не тем патриотическим грамотам, которые рассылались из Троицкого монастыря».

Что ж, значение призыва патриарха и его благословения не следует преуменьшать. Как не надо преуменьшать и роль тех патриотических призывов, которые шли из Троице-Сергиевой лавры, где во главе монастырской братии стояла яркая личность — архимандрит Дионисий, умный, нравственный, популярный, любимец Гермогена. Дионисий составил грамоту, призывавшую народ к организованному сопротивлению полякам, которая была размножена переписчиками в его келье и раздавалась среди приезжавших в монастырь паломников.

Митрофорный протоиерей Александр Соколов, который одновременно являлся ярким историком Нижегородского края, подчеркивал: «Однако в 1611 году духовные пастыри дали стране не один, а два различных совета. В грамотах Троице-Сергиева монастыря говорилось, что земщине необходимо соединить свои силы с подмосковным казачеством для совместной борьбы с поляками. Патриарх Гермоген же считал, что следует бороться и с казаками — как врагами Русской земли, причем не меньшими, чем польские захватчики… Однако и братия Троице-Сергиева монастыря, и Патриарх Гермоген одинаково указывали, что сам почин патриотического движения за освобождение Москвы должен идти от земщины, от местных обществ российских городов. В этом состояло единство взглядов духовных отцов России».

Но все же нельзя не заметить, что земское освободительное движение пошло не совсем по тому пути, который указывал патриарх. «Не князья церкви, а посадские люди — нижегородцы стали его руководителями», — замечал Скрынников.

Отряды городов, в том числе и нижегородский, начали покидать Первое ополчение. Впрочем, Заруцкий их особо и не задерживал. Напротив, похоже, он начал отсылать дворян из-под Москвы, щедро наделяя их новыми поместьями.

И вот еще летом «стольники и дворяне и дети боярские городовые испод Москвы розъехались по городам и по домам своим, бояся от Заруцкого и от казаков убойства», впрочем «иные у Заруцкова купя поехали по городом по воеводством и по приказам». Пудалов зафиксировал, что «в конце июня — начале июля 1611 г. часть нижегородских стрельцов и дворян была отправлена в составе отрядов Бахтеярова и А. Просовецкого для защиты Суздаля и Переяславля от набегов Сапеги. 29 июля (8 августа) 1611 г. голова нижегородских дворян М. И. Соловцов был назначен руководителями ополчения воеводой в Ядрин; первый нижегородский воевода кн. А. А. Репнин был тогда же назначен воеводой в Свияжск (и, видимо, вскоре умер, так как в источниках больше не упоминается). Усилившееся противостояние „земских людей“ (дворян) и казаков привело к тому, что в августе — сентябре все нижегородские отряды вернулись домой». Ни одного нижегородца не было ни в списке дворян, которые «ноября по 3 число были под Москвою в полку Трубецкого», ни среди получивших пожалования от Трубецкого и Заруцкого.

Первое ополчение рассыпа́лось, но и польско-боярская власть чувствовала себя крайне неуверенно.

С согласия Гонсевского 10 сентября Михаил Салтыков, Михаил Нагой, Федор Андронов, Юрий Трубецкой, Василий Иванов со свитой и под надежной охраной рискнули проскользнуть из Кремля на Смоленскую дорогу, чтобы отправиться к королю Сигизмунду для прояснения ситуации. Арсений Елассонский рассказывал, что эти великие послы должны были умолять, чтобы «он дал сына своего Владислава в цари Москвы и всей России, дабы умерить царство Русское, или чтобы он прислал большое войско, дабы подчинить себе русские войска в городе, или чтобы он прислал приказ покинуть Москву и всем польским солдатам возвратиться в Польшу к самому королю и каждому восвояси… И они установили время в четыре месяца, чтобы получить верный ответ относительно трех желаний, какое он захочет исполнить».

Грамота патриарха Гермогена была получена в Нижнем Новгороде накануне нового года, который начинался 1 сентября. В это время обычно происходили ежегодные выборы должностных лиц городского самоуправления. Среди них важное место занимала должность земского старосты.

Выборы 1611 года принесли победу Кузьме Минину.

Удивительно, но мы исключительно мало знаем об одном из главных героев России, памятник которому стоит на центральной площади страны.

Когда в 1916 году в Нижнем Новгороде отмечалась трехсотлетняя годовщина смерти «выборного человека всея земли», нижегородский губернатор Алексей Федорович Гирс (он скончается в Париже только в 1958 году) сообщил председателю Императорского Русского исторического общества великому князю Николаю Михайловичу (его расстреляют в Петропавловской крепости в 1919 году):

— По историческим справкам оказывается, что нет положительных сведений ни о годе рождения знаменитого героя, ни даже о том, где родился он.

С тех пор историческая наука в этом вопросе если и продвинулась вперед, то не слишком далеко.

Скрынников, который, казалось, знал все о Смутном времени, признавался: «Никто не может сказать, когда родился Кузьма Минин. Никто не может обрисовать его черты и приметы. О нижегородском старосте документы упоминают впервые в тот момент, когда он приступил к сбору казны на народное ополчение».

Владимир Андреевич Кучкин из Института российской истории РАН, великолепно зная русское Средневековье, пишет: «Биографические сведения об одном из самых примечательных деятелей русской истории XVII в. — „выборном человеке всего Московского государства“ Кузьме Минине — скудны и малочисленны. О Минине охотно рассказывают позднейшие народные предания и легенды, он обязательно упоминается в сказаниях современников о Смутном времени, но крайне редко — в документах той бурной эпохи».

Кузнецов и Морохин, которые прекрасно изучили нижегородские древности, констатируют: «Реконструкция полной биографии народного героя на сегодняшний день невозможна, как и сто, и двести лет тому назад, ввиду отсутствия источников. По этой же причине биография Кузьмы Минина полна невыясненных вопросов и спорных моментов».

«Однако о происхождении Минина нам известно до обидного мало… Нигде нет упоминаний о месте его рождения, о его предках, и вообще отсутствуют сведения о его жизни до 1611 г., когда он призвал нижегородцев собирать ополчение», — соглашается профессор Селезнев.

На протяжении длительного времени считалось, что фамилия героя Минин-Сухорук. Так его называл более чем солидный историк Сергей Соловьев. Известна пьеса Александра Николаевича Островского «Козьма Захарьич Минин, Сухорук». Но уже Александр Яковлевич Садовский, много лет возглавлявший Нижегородскую губернскую ученую архивную комиссию, доказывал, что Козьма Захарьев Сухорук и Кузьма Минин — два разных исторических лица.

В принципе, существуют две версии происхождения Минина — нижегородская и балахнинская.

Версия о рождении Минина в Балахне является весьма распространенной. Первое упоминание предания о балахнинском происхождении Кузьмы Минина содержалось еще у известного писателя XIX века нижегородца Павла Ивановича Мельникова-Печерского: «В Балахне утверждают, что Козьма Минин был Балахонец и что потомки его родственников до сих пор существуют в этом городе, как фамилии Мининых. Об этом несколько раз говорили и печатно». Но сам Мельников-Печерский балахнинскую версию отвергал.

Уже в XX веке нижегородский историк Игорь Александрович Кирьянов на основе косвенных данных предположил, что отцом Кузьмы Минина был богатый балахнинский солепромышленник Мина Анкудинов. Кирьянов, сославшись на «давнее нижегородское предание, связывающее фамилию Мининых с Балахной», обратился к установлению степени родства упоминаемых в переписной книге Балахны Мининых. Выяснилось, что имена некоторых из них совпадают с именами рода Кузьмы Минина, которые были занесены в середине XVII века в синодик нижегородского Архангельского собора.

Кучкин полагает, что лучшим подтверждением связи Мининых с Балахной является замечание в грамоте от 31 октября 1616 года, согласно которому братья Кузьмы Минина «приезжая, живут в Нижнем».

Скрынников соглашался: «Предки Кузьмы Минина происходили из Балахны — небольшого поволжского городка в окрестностях Нижнего Новгорода. В России в то время фамилии едва лишь входили в обиход и еще оставались уделом избранных, принадлежавших к верхам общества. Простонародью заменой фамилии служило отчество. Деда Кузьмы звали Анкудином (или Акиндином), отца — Миной Анкудиновым. Самого же Кузьму величали всю жизнь Мининым, а под конец уважительно — Кузьмой Миничем… В конце царствования Грозного Мина Анкудинов числился одним из совладельцев соляной шахты (трубы) „Каменка“».

Если выводы этих исследователей родословной Минина верны, то герой России был внуком Акиндина Власова и сыном Мины Акиндинова (или Анкудинова). У Акиндина был брат Коска (видимо, Константин) Власьевич. У Мины было два брата — Федор и Иоанн Акиндиновичи.

Мина Анкудинов владел в Балахне дворами, крупной солеварней, тремя деревнями с пашнями и работниками, лесными и луговыми угодьями. «Очевидно, что богатство Мины Анкудинова, его сыновей, внуков и правнуков складывалось разными путями. Они извлекали прибыль из солеварения, скупали городские земельные участки, торговали рыбой и мясом, владели сельскохозяйственными угодьями, а некоторое время — даже деревнями, имели подневольных людей», — писал Кучкин.

Эта версия подтверждается и тем, что и после 1612 года в Балахне продолжает тянуться мининский след. Например, любопытно, что одна из соляных скважин там окажется в общем владении Федора Минина, родственника Мины Анкудинова, и князя Дмитрия Пожарского. Переписная книга 1674–1676 годов зафиксировала, что там жили Иван и Петр Ивановы дети Минина, в которых сторонники «балахнинской» версии видят внучатых племянников Кузьмы Минина.

Гипотеза о том, что Кузьма Минин родился в Нижнем Новгороде, основана на свидетельствах документов, в которых он называется нижегородцем. Так, в «Повести достоверной о победах Московского государства», а это одно из самых ранних литературных произведений о Смуте, читаем: «Был же в 1612 году в Нижнем Новгороде некий муж добродетельный и очень рассудительный, по имени Козьма Минин, посадскими людьми выбранный земским старостой в Нижнем Новгороде».

Кузнецов и Морохин в недавней биографии Минина заключают: «Запись в синодике Печерского Вознесенского монастыря, где обозначен „род Козмы Минина нижегородца“, позволяет говорить о том, что происходил Минин родом из Нижнего Новгорода». Добавляют и такой факт: «В „Сказании Авраамия Палицына“ Минин назван человеком „ис посадских людей“. Также „посацким человеком“ именует Минина и автор „Нижегородского летописца“».

Вячеслав Козляков, отталкиваясь от исследования нижегородских синодиков, предпринятого Пудаловым, утверждает, что «никаких оснований отождествлять жившего в Балахне в конце XVI века Мину Анкудинова и его детей с нижегородцами Миниными не имеется. Сам переход с посада на посад уже являлся непростым делом и не мог пройти безболезненно из-за круговой поруки и раскладки уплаты податей. Сомнительно также, что нижегородский посадский „мир“ доверил командовать собой выходцу из пришлого рода».

Обе версии о месте рождения Минина выглядят правдоподобными, за обеими стоят имена авторитетных исследователей. Однако верной может быть только одна из них: он не мог появиться на свет одновременно в двух местах. Окончательный ответ дадут историки будущего. Или не дадут. На сегодняшний день в научных кругах принята нижегородская гипотеза.

Тот факт, что достоверные данные о времени и месте рождения Кузьмы Минина просто отсутствуют, вполне объясним: в XVI–XVII веках церковные записные книги еще не вели, учитывали родословные только тех людей, которые были на «государевой службе». А историки озаботились биографией Минина только через пару с лишним веков после его кончины.

Оценки даты рождения начинаются с 1570 года и заканчиваются 1580-м.

Мать, похоже, звали Домной (Доминика, Домникея). У Кузьмы была родная сестра Софья (мирское имя неизвестно), которая в апреле 1654 года значилась монахиней московского Зачатьевского монастыря. У него также были братья. Достоверно известно лишь об одном из них — Сергее. В Писцовой книге 1621–1622 годов значились еще трое Мининых — посадские люди Бессон, Григорий и Тихон, которых считают братьями народного героя. Причем Тихон владел большим соляным амбаром, что могло указывать на связь с Балахной.

Кузьма Минин был женат. Супругу звали Татьяна Семеновна, ее происхождение, время и место рождения неизвестны. Никто также не знает, сколько детей она родила. До взрослого возраста дожил один сын — Мефодий, в обиходе — Нефед.

В отношении профессии Минина разногласий меньше, хотя и тут современники по-разному определяли профессиональные занятия будущего народного героя. Большинство из них прямо именуют Минина мясником или «говядарем». «Плач о пленении и о конечном разорении Московского государства» называет Минина «купец коровей», а автор «Пискаревского летописца» именует «неким торговым человеком от простых людей». Князь Катырев-Ростовский так отзывался о Минине: «Козьма убогою куплею питался, сиречь продавец мясу и рыбе в требование людям».

А Кучкин приходил к выводу: «Торговля мясом и рыбой, на что единогласно указывают его современники, по-видимому, составляла одну и, быть может, не главную сторону его деятельности. В действительности она была разнообразнее и шире».

По сведениям протоиерея Андрея Соколова, во многом опиравшегося на предание, в Нижнем Новгороде «он избирается членом Земской избы города, участвуя в распределении и сборе налогов… В зрелые годы Косма Минин был уважаемым человеком, относился к числу зажиточных людей в посадской среде Нижнего Новгорода и отличался исключительной честностью… Еще в 1608 году он дрался с захватчиками и изменниками у Балахны, около села Козино, в Ворсме, Павлове-на-Оке в отрядах воевод Алябьева и Репнина. Весной 1611 года Минин сражался с поляками в Москве — у собора Василия Блаженного, на Сретенке, на Лубянке». Документальных подтверждений этого славного боевого пути нет.

Можно лишь предполагать, пишет Козляков, что «Кузьма Минин, как и другие нижегородцы, оставался верен присяге царю Василию Шуйскому. Но в военных столкновениях, естественно, никакого участия не принимал».

Так или иначе, но в 1611 году Кузьма Минин точно жил в Нижнем Новгороде, торговал мясом и чем-то еще и был уважаемым человеком. Иначе его бы точно не избрали старостой.

Земские старосты выбирались торгово-ремесленным населением из собственной среды и играли ключевую роль в местном самоуправлении, занимая третью ступеньку в городской иерархии после воевод и дьяков. В функции старост входило: раскладка и сбор налогов, помощь в организации переписи податного населения, судопроизводство, вопросы благоустройства города, распространение официальной информации.

Селезнев подчеркивает, что «посадские люди всегда были очень внимательны при выборах земского старосты. Ошибка могла дорого обойтись каждому избирателю. Ведь в случае недостачи или хищения расплачиваться пришлось бы всей посадской общине. Следовательно, на должность земского старосты требовалось выдвинуть человека честного и совестливого. Видимо, таким и был Кузьма Минин. А еще он был „смышлен и язычен“, отличался глубокой религиозностью и „благим добронравием“. Видимо, исходя из всего этого, жители Нижнего посада и совершили свой выбор, сделав Кузьму Минина своим земским старостой (еще один староста был на Верхнем посаде)».

Кузьма Минин по факту стал одной из самых ярких фигур в российской истории, и в этом вовсе нет заслуги историков. «Авторитет Минина как человека высокой честности, высоких патриотических добродетелей утвердился не фантазиями наших современников, а правдивыми свидетельствами его современников, которые были в великом множестве распространены в хронографах в течение всего XVII столетия и не подвергались сомнениям, — подчеркивал Забелин. — … Быть выборным человеком в своем посаде, да еще на должность начальника судных дел — вещь немалая для любой личности; но стать выборным человеком от всей земли на подвиг освобождения Отечества — это тоже не простой звук, а весьма сложная связь жизненных земских отношений, для которых все это дело вовсе не было театральной игрушкой, а требовало последних жертв, последних сил, и потому призывало или должно было призвать к себе людей чистых во всех отношениях и смыслах, крепких, прямых душой и в высокой степени честных, не говоря о разных деловых способностях, какие были надобны уже непреложно. Конечно, если народ нижегородский и весь наш старинный народ в действительности был народ театральный, сценический пейзан, тогда подобные соображения не должны и в голову приходить. Но пока мы будем искренне верить и веровать, что у нашего старинного народа было несравненно больше здравого смысла, чем в написанной нами о нем истории, то придется по необходимости внимательнее взглянуть на то обстоятельство, чем люди руководились, и руководились ли чем-нибудь, когда добровольно, без всякого гнета предержащих властей, избирали и выбирали людей в исполнители своего земского дела».

Забелин обращал внимание на главную черту характера героя: «Минин способен был сильно, до глубины души, оскорбляться общественным злом; не мог он холодно и безучастно смотреть на насильство, которому подверглась вся земля от иноземцев, а еще больше от своих воров».

А вот удивительная по емкости характеристика Платонова: «О Пожарском не было бы разных мнений, если бы, к его невыгоде, ему не пришлось действовать рядом с Мининым, человеком еще более крупным и ярким. По нашему мнению, Кузьма Минин — гениальный человек, с большим самостоятельным умом он соединял способность глубоко чувствовать, проникаться идеей до забвения себя и вместе с тем оставаться практическим человеком, умеющим начать дело, организовать его, воодушевить им толпу. Его главная заслуга в том, что он сумел дать всеми владевшей идее конкретную жизнь; каждый в то время думал, что надо спасать веру и царство, а Минин первый указал, как надо спасать, и указал не только своими воззваниями в Нижнем, но и всей своей деятельностью, давшей обширному делу организацию покрепче, чем дал ему перед тем Ляпунов. На это надобен был исключительный ум, исключительная натура».

Вы, наверное, еще больше удивитесь, когда я вам скажу, что и об обстоятельствах начального этапа формирования Нижегородского ополчения достоверно известно очень немного. Хотя, казалось бы, есть бессмертное полотно Маковского со знаменитым выступлением Минина у стен Нижегородского кремля, в любом учебнике истории есть текст речи Минина и рассказ о том, как видение Сергия Радонежского вдохновило его на подвиг. На самом деле детали этой драмы народного подъема документированы слабо.

Мы даже не знаем, когда точно Минин выступил со своим историческим обращением. Источники на сей счет молчат, современные историки называют даты с 25 августа по 26 октября 1611 года. Причем во многом датировка зависит от побудительного мотива, первоначального толчка, подвигнувшего Минина выступить.

Возможно, что первоначально у Минина и нижегородцев не было глобальных планов спасения России. Пудалов пишет: «Видимо, земский староста Кузьма Минин и его сторонники выдвинули идею найма служилых людей и создания отрядов самообороны, оплачиваемых из городской казны. Это объясняет поддержку Кузьмы Минина и его призывов со стороны не только посадских, но и дворян, которые не могли не понимать губительных последствий налета „воров“ на город. Это объясняет и отсутствие противодействия со стороны воеводской администрации („приказной избы“): земский староста не выходил за пределы своих полномочий». Однако все, что произошло потом, содержание речей и деятельность Минина никак не подтверждают тезис о минимализме и локальности его планов.

Действительно, почему Минин принял решение обратиться к нижегородцам с призывом созвать новое ополчение для освобождения России от нечисти? Этот вопрос точно не входил в компетенцию земского старосты. Селезнев указывает, что «для вмешательства земского старосты в чужие для него воеводские дела требовалось какое-то чрезвычайное событие. И таким событием стало появление в Нижнем грамоты из Троице-Сергиева монастыря. Когда она была доставлена в Нижний Новгород? Это время можно указать лишь предположительно. До нас дошла только одна из октябрьской серии троицких грамот. Ее послали 6 октября 1611 года в Пермь. Около этого времени Дионисий и Авраамий Палицын, должно быть, отправили грамоту и в Нижний Новгород».

На послание из Троице-Сергиевой лавры как на первоначальный толчок к созданию Второго ополчения указывал еще Сергей Соловьев: «В начале октября 1611 года из… Троице-Сергиева монастыря в Нижний Новгород пришла грамота с призывом помочь князю Трубецкому (возглавлявшему остатки первого ополчения) в борьбе с поляками. Эта грамота сыграла очень важную роль в истории Нижегородского ополчения. Она стала тем зерном, которое упало в уже подготовленную Мининым почву».

Из источников, связанных с Троице-Сергиевой лаврой, нам известно и о рассказе самого Минина об обстоятельствах, разрешивших его колебания и побудивших выступить. В конце лета он не раз уходил из избы в сад и проводил ночь в летней постройке — повалуше. Минину трижды было видение преподобного Сергия Радонежского, «игумена Русской земли», повелевавшего Кузьме поднять народ на борьбу, спасти православную веру, «собирать казну и ею воинских людей наделять», чтобы идти на очищение Москвы. Пробуждаясь от сна, он оказывался во власти безотчетного страха. «За свое ли дело берешься?» — спрашивал себя Минин. Всем существом своим ощущал непомерную тяжесть. «Болезнуя чревом», Кузьма едва поднимался с постели.

После этого в избрании его земским старостой Минин увидел зов судьбы, «начало божия промысла».

Об этом в августе 1612 года Минин рассказал архимандриту Троице-Сергиевой лавры Дионисию, который поделился услышанным с Симоном Азарьиным, своим келейником. Азарьин служил в 1630–1640-х годах казначеем, а затем и келарем Троице-Сергиева монастыря, и именно он сохранил рассказ в «Книге о новоявленных чудесах преподобного Сергия, творении Симона Азарьина».

Однако другие историки утверждают, что движение в Нижнем Новгороде началось заметно раньше, чем в октябре, и связано оно было в первую очередь с посланиями от патриарха Гермогена. Любомиров замечал: «При ближайшем знакомстве с памятниками бросается в глаза то обстоятельство, что ни очень хорошо осведомленный составитель „Нового Летописца“, ни живший по соседству — в Арзамасе — Болтин в своих записках, ни даже сам Минин, рассказывавший в августе 1612 г. архимандриту Дионисию о начале ополчения, совсем не упоминают о получении в Нижнем до или во время создания в нем ополчения грамоты властей Сергиевой обители, а говорят об этом прежде всего лица, теснейшим образом связанные с этим монастырем». Любомиров был уверен: «Таким образом, к первой половине, самое большее к середине сентября 1611 г., нужно относить первые выступления Минина».

Кузнецов и Морохин замечают, что «сочинение Симона Азарьина относится к текстам, где важная роль в идеологии и создании Ополчения в Нижнем Новгороде отводится Троице-Сергиеву монастырю. О явлении Сергия Радонежского Минину сообщается после того, как говорится о рассылке из обители грамот, в том числе и в Нижний Новгород. Эти грамоты датируются октябрем 1611 г. Но еще в начале XX в. было доказано, что сборы средств на Ополчение начались после получения грамоты патриарха Гермогена в августе того же года». Замечу также, что Дионисий звал ополчение на подмогу князю Трубецкому и атаману Заруцкому, с которыми Нижегородское ополчение не захочет иметь дело еще очень долго.

Мы не знаем точно, где Минин выступал.

Любомиров полагал: «Свои увещания „помочь Московскому государству“ Кузьма Минин начал „в земской избе“, где он как староста должен был часто бывать „и идеже аще обреташеся“, т. е. скорей всего на торгу, где стояла его мясная лавка, около своего дома в обычных собраниях соседей и т. п.». Селезнев подтверждает, что Минин начал произносить «речи в земской избе и перед ней. Она стояла на нынешней Магистратской улице, в районе современной площади Народного единства. Однако вдохновенное слово Кузьмы Минина звучало не только там: земский староста обращался к окружающим, где бы ни находился».

У Кузнецова и Морохина читаем: «Многие историки предполагали, что впервые обращение прозвучало в земской избе, где староста бывал каждый день. По материалам дозора Нижегородского посада 1620–1622 гг. земская изба в Нижнем Новгороде находилась на Нижнем посаде, близ Никольской церкви. Последующие тексты свидетельствуют о том, что Минин выступал „на торгу“, а не в земской избе».

Согласно Платонову, Минин проповедовал на собрании нижегородского «мира»: «Мимо него, как излюбленного человека, представителя нижегородских людей, не проходила неизвестной ни одна грамота, адресованная нижегородцами, ни одна политическая новость. Он следил за положением дел и обсуждал дела в городских сходках, которые вошли в обычай в городах, благодаря обстоятельствам Смутного времени, напоминали собой древние веча. На одном из таких собраний… под влиянием грамот и вестей от патриарха, Минин поднял посадских тяглых людей на то, чтобы собрать деньги для ополчения и сформировать самое ополчение».

По данным, на которые опирался Маковский, создавая свое эпическое полотно «Воззвание Минина», он произнес свою речь у Ивановской башни кремля на торговой площади, в один из базарных дней. Возле торговой площади Нижнего посада стояла деревянная церковь в честь Рождества Предтечи Господня Иоанна. С ее притвора Минин и говорил. В 1683 году на средства Гавриила Степановича Дранишникова на месте этой деревянной церкви будет построена каменная во имя Иоанна Предтечи. В советское время церковь придет в запустение, но затем ее восстановят, построят новую колокольню. Храм освятит Святейший патриарх Алексий II 4 ноября 2005 года.

По другим версиям Минин произнес речь в Нижегородском кремле — на Часовой горе подле Архангельского собора. Или около Георгиевской башни, неподалеку от Георгиевской церкви, ныне не существующей.

На мой взгляд, это тот случай, когда правы могут быть чуть ли не все. Наверняка Минину пришлось выступать значительно больше, чем один раз.

Нам неизвестен точный текст выступлений Минина. Стенограмм, естественно, не было. Но нетрудно себе представить, как Минин, человек, обладавший даром слова и убеждения, вложив в воззвание всю свою волю и душу, обращался к сотням людей, к их горящим глазам, устремленным на него.

Речь земского старосты известна по нескольким источникам. В «Повести о победах Московского государства», написанной в конце 1620-х — начале 1630-х годов, говорилось, что Минин предложил пригласить в Нижний Новгород смоленских дворян, находившихся в то время под Арзамасом:

— Лутче бо есть нам имения свои им отдать, а самим от иноверных поругания свободным быти, и в вере правой жити… нежели от иноверных наития и разорения на себе ждати, и себе, и жены, и детей своих неволею отстати.

В «Новом летописце», который, как полагают, был создан в окружении патриарха Филарета в 1630 году, Минин произносит:

— Будет нам похотеть помочи Московскому государству, ибо нам не пожелети животов своих; да не токмо животов своих, ино не пожелеть и дворы свои продавать и жены и дети закладывать, и бити челом, хто бы вступился за истинную православную веру и был бы у нас начальником.

А вот слова Минина в передаче Симона Азарьина:

— Московское государство и прочие грады большие и меньшие все разорены быша от безбожных, и люди благородные от вельмож и до простых все посечены быша, жены их и дщери пред лицом их опозорены и в плен ведомы быша, и не мочно той беды изглаголати. Яко же слышим, и ныне Москва и прочие грады одержимы от еретиков, одолеша поганые мало не всю землю российскую. Только благодатью Божьей град наш един Богом храним, и пребываем яко безбоязненны; а враги наши поляки и литва, с ними же и русские крестопреступники, яко свирепые волки, зияющие устами своими, хотяще расхитити нас, яко овец, не имеющих пастыря, и град наш разорению предати; мы же о сем ни мало пекущееся и промыслу не чиним. Но что проку в нашем богатстве? Оно только возбуждает зависть у врагов. Они придут и возьмут наш город. И не так ли сделают, как в прочих взятых городах? А нашему городу одному разве устоять? Нет, лучше доверим свою жизнь и богатство Божьей воле и начнем собирать деньги для ратных людей. А может, кто из нас и сам готов за спасение христианской веры голову свою сложить?

Смысл мощного посыла Минина все источники передают одинаково. Он предложил ввести чрезвычайный налог на все слои нижегородского населения — сбор средств для создания профессионального ополчения. И сам подал пример для сбора добровольных пожертвований, «мало себе нечто в дому своем оставив, а то все житье свое положив пред всеми на строение ратных людей».

Один очевидец из дворян воспроизвел в своих записках следующее обращение старосты:

— Братья, разделим на три части имения свои, две отдадим воинству, себе же едину часть на потребу оставим!

Хорошо известен и рассказ о том, что Минин принес в жертву на нужды ополчения «свое имение, монисты, пронизи и басмы жены своей Татьяны и даже серебряные и золотые оклады, бывшие на святых иконах». По другим сведениям Минин объявил миру, что имеет триста рублей и тут же выложил на стол сто рублей «в сборные деньги». После чего его примеру последовали и другие.

Очевидно, что Минин и дальше продолжал свою энергичную и эмоциональную агитацию. Сергей Михайлович Соловьев писал: «После этого начались частые сходки, Минин продолжал свои увещания. „Что же нам делать?“ — спрашивали его. „Ополчаться, — отвечал Минин, — сами мы не искусны в ратном деле, так станем кличь кликать по вольных служилых людей“. „А казны нам откуда взять служилым людям?“ — послышался опять вопрос. Минин отвечал: „Я убогий с товарищами своими, всех нас 2500 человек, а денег у нас в сборе 1700 рублей; брали третью деньгу: у меня было 300 рублей, и я 100 рублей в сборные деньги принес; то же и вы все сделайте“. „Будь так, будь так!“ — закричали все. Начался сбор; пришла одна вдова и сказала: „Осталась я после мужа бездетна и есть у меня 12 000 рублей, 10 000 отдаю в сбор, а 2000 оставляю себе“. Кто не хотел давать волею, у тех брали силою. Но прежде чем скликать ратных людей, надобно было найти воеводу».

О речах Минина, о намерении посадских людей создать новое ополчение, конечно, немедленно становилось известно всем в Нижнем Новгороде. Решение посада по силе и значению его было, в сущности, уж почти решением города. Но для успеха предприятия крайне важным было бы добровольное присоединение остальных сограждан. И оно состоялось.

Минин вынес решение посада на рассмотрение Городового совета. «На заседании совета представители посада, так сказать, официально, познакомили воевод, и представителей духовенства, и служилых людей с намерениями посадских, — утверждал Любомиров. — Ввиду важности дела решено было созвать на следующий день общее собрание нижегородцев. По колокольному звону на другой день сошелся народ в Спасо-Преображенский собор».

Платонов видел это так: «Составили приговор о мирском сборе и предъявили его нижегородскому воеводе, князю Звенигородскому, и соборному протопопу Савве, которые созвали в городской собор нижегородцев и, воспользовавшись пришедшей тогда в Нижний патриотической грамотой, подняли вопрос об ополчении. В соборе читали и обсуждали нижегородцы пришедшую грамоту… (Для дела безразлично, от Гермогена или от Троицы была эта последняя грамота). При чтении грамоты нижегородский протопоп Савва сказал слово, убеждая народ стать за веру».

Вот слова Саввы Ефимьева, прозвучавшие после службы в Спасо-Преображенском соборе:

— Увы нам, господие чада мои и братие, увы нам; се бо приидоша дни конечныя погибели; погибает Московское Государство, и вера Православная гибнет. О горе нам! О лютаго обстояния! Польские и литовские люди в нечестивом совете своем умыслили Московское Государство разорити и непорочную веру Христову в латинскую многопрелестную ересь обратити!

Протоиерей Андрей Соколов, датируя это выступление девятым сентября, замечал: «Если в Минине в начале движения за освобождение Москвы и России нашла своего вождя тяглая, посадская масса населения, то протопоп Савва оказался выразителем идей высших слоев нижегородского общества. Савва стоит впереди всей массы нижегородцев, его речью начинается официальная история нижегородской рати, его благословение и молитвы осеняют самое возникновение подвига».

Потом, полагал Любомиров, «на площади к народу обратился, может быть, с речью Кузьма Минин, и теперь уже весь Нижний принял решение ополчиться за веру православную, за Московское государство на разорителей их — польских и литовских людей».

Итак, мы не знаем всех деталей того, что происходило тогда в Нижнем Новгороде.

Но мы точно знаем, что почин Минина и всего города сыграл решающую роль в дальнейшей судьбе России. И мы точно знаем, что тогда в Нижнем делалась История.

«В Нижнем Новгороде религиозное чувство соединилось с инстинктом самосохранения, и тогда создалась та нравственная атмосфера, среди которой сами собой возникли и боевой клич, и то единодушное усердие, которые призваны были вывести страну из самого жестокого кризиса, какие только она переживала за все свое существование до наших дней», — не пожалел высоких слов Валишевский.

После принятия принципиального решения о сборе средств на ополчение необходимо было еще многое сделать. Прежде всего, найти полководца и нужное количество бойцов. Да, собственно, и средства собрать. В решении всех этих вопросов Минин сыграл ключевую роль Полководцем Нижегородского ополчения выбрали князя Дмитрия Пожарского. Казалось бы, странный выбор. Человек со стороны, не местный. А ведь в самом Нижнем Новгороде были уже хорошо зарекомендовавший себя второй воевода Андрей Семенович Алябьев, да и первый воевода князь Василий Андреевич Звенигородский. Пожарский был человеком относительно незнатным по местническим меркам, традиционно имевшим решающее значение в военной иерархии. Несмотря на острый «кадровый голод» у Василия Шуйского и свои боевые заслуги, Пожарский так и не достиг думских чинов, он был всего лишь стольник.

Но еще Забелин обратил внимание на установленные нижегородцами критерии для отбора кандидата на должность командующего: «когда в Нижнем после речи Минина пошел толк о выборе воеводы, какого человека выбрать, то положены были такие условия: выбрать „мужа честного, кому заобычно ратное дело, который в таком деле искусен и который в измене не явился…“ Последнее условие для нижегородцев было важно не менее первого. Они сами ни разу не являлись в измене и потому дружились только с людьми, подобными себе, с людьми крепкими и неизменными. Они присягнули Шуйскому и, ввиду даже общей измены, стояли за него крепко, не вертели душой, как другие, туда и сюда».

Окольничий князь Звенигородский, очевидно, не удовлетворял высоким критериям, заданным нижегородским посадом. Как замечал Любомиров, «мы ничего не знаем об его военных доблестях, а его родство с известным доброхотом Сигизмунда боярином Мих. Глеб. Салтыковым и получение окольничества от польского короля должны были заставить нижегородцев поопасаться вверять ему судьбу ополчения, собираемого для борьбы с поляками. К тому же Звенигородский был в Нижнем человек новый, приехавший на воеводство сюда только в 7120 г., т. е. после 1 сентября, а назначение его подмосковными ли казачьими воеводами или боярским московским правительством не могло вызвать к нему особого доверия нижегородцев.

Второй воевода, Андр. Сем. Алябьев, был хорошо известен своей верной ратной службой Нижнему и царю Василию в тяжелые годы тушинской смуты. Но ему, вероятно, мешала незначительность его чина и худородность; выслужившийся из дьяков, он совсем недавно, не ранее конца 7115 г., был пожалован в дворяне московские и потому писался далеко не в первых рядах их. А может быть, наоборот, нижегородцы не хотели отпускать его из города, чтобы не остаться с одним внушавшим опасения кн. Звенигородским».

Что же касается князя Пожарского, то он в полной мере отвечал указанным критериям. За предшествующие годы Смуты он ни разу не был замечен в изменах законным царям. Академик Юрий Владимирович Готье справедливо подчеркивал: «Князь Дмитрий Михайлович был человеком с вполне установленной и притом очень хорошей репутацией. Он не запятнал себя отъездом в Тушино, не выпрашивал милостей у короля польского; еще до прихода Ляпунова под Москву он стоял за дело родной страны, и если мы не видим его среди вождей ополчения 1611 года, то виною этому были тяжкие раны, полученные им в бою на Лубянской площади… Такого вождя искали в Нижнем».

Один из официальных актов мотивирует избрание князя Пожарского лидером ополчения его военными талантами. Князя выбрали «за разум, и за правду, и за дородство, и за храбрость к ратным земским делам». Володихин утверждает: «В годы правления Шуйского за Дмитрием Михайловичем закрепляется репутация умелого и твердого полководца. „Страстное восстание“ принесло ему добрую славу мужественного патриота. Первое и второе в равной мере сделали князя привлекательной фигурой в глазах руководителей нижегородского земства».

Нижегородцам нужен был не титул, а личность. Пожарский был крупной личностью. Платонов справедливо замечал: «В древнерусском обществе было вообще мало простора личности; личность мало высказывалась и мало оставляла после себя следов; Пожарский оставил их даже менее, чем другие современные ему деятели, но за всем тем в Пожарском не может не остановить нашего внимания одна черта — определенное сознательное отношение к совершавшимся событиям чрезвычайного характера. Он никогда не теряется и постоянно знает, что должно делать; при смене властей в Москве он служит им, насколько они законны, а не переметывается, не поддается „ворам“, у него есть определенные взгляды, своя политическая философия, которая дает ему возможность точно и твердо определять свое отношение к тому или другому факту и оберегает его от авантюризма и „шатости“; у него свой „царь в голове“. Пожарского нельзя направить чужой мыслью и волей в ту или другую сторону. Несмотря на то, что Пожарский был не очень родовит и невысок чином, его личность и военные способности доставили ему почетную известность и раньше 1612 г. Современники ценили его высоко, он был популярен — иначе не выбрали бы его нижегородцы своим воеводой, имея двух воевод в самом Нижнем Новгороде».

Профессиональная армия держится в первую очередь на финансовом фундаменте. Именно его создавал Кузьма Минин, используя свой опыт коммерческой деятельности, смекалку и деловую хватку, знание человеческой природы и психологии земляков. Мудрость, патриотизм, практическая сметка нижегородского земского старосты определили успех дела.

Фандрайзинг и финансовый менеджмент были организованы Мининым на уровне современной (не ему, а нам) управленческой науки. Для сбора средств были использованы инструменты добровольных пожертвований, чрезвычайного налогообложения, добровольно-принудительных займов.

Первоначальный порыв, приведший к множеству добровольных взносов, наглядно изображен на полотне Маковского «Воззвание Минина». Алексей Максимович Горький так опишет увиденный им на картине патриотический отклик своих земляков на слова Минина: «Толпа льет с горы лавиной, она чувствуется и за серой угрюмой стеной кремля. Седобородый мужик истово крестится — он только что положил к ногам Козьмы икону в ризе… Белоголовая девчонка, держась сзади за шубейку матери, несущей к бочке свои платья, улыбается блеску кубков и братин, лежащих на земле. Отовсюду тащат яркие платья, ларцы, посуду из серебра; штоф, парча, шелк валяются кучами под ногами людей. Красавица-боярыня со жгучими глазами и матово-бледным лицом вынимает серьги из ушей; неподалеку от нее какой-то странник — плут и пьяница, судя по его лисьей роже, — подняв к небу руку, важно что-то проповедует. Позади Минина молодой стрелец, взмахнув в воздухе тяжелой секирой, орет во все горло и глаза его налиты кровью. Всюду возбуждение страшное… Толпа глубоко народна. Видишь, что это именно нижегородский народ; весь Нижний встал на ноги и рычит и меняется с ужасной силой, готовый все ломить сплеча».

Но, очевидно, добровольные пожертвования стали только первыми ручейками необходимого финансового потока. В дальнейшем потребовались решения о резком повышении налогов. Кто принимал эти решения?

«Для этого искони веков существовало в земстве одно средство — всемирный приговор, заручное утверждение своих решений всем миром, — отвечает Забелин. — …Это же показывает, что народ нижегородский вовсе не был народом театральным. Он с готовностью соглашался на всякие жертвы, ибо видел безысходную гибель Отечества. Он желал одного — устроить крепкое и правильное ополчение и потому искренно радовался всякому доброму совету в выборе достойных к этому делу людей. Он обсуждал и эти выборы, и самое дело без торопливости и не спеша, многажды примеривая, как будет лучше, ибо знал, что дело было великое, т. е. собственно, трудное, которое, чтобы поднять одним посадом, надобны были великие, последние силы… Впрочем, есть положительные официальные свидетельства, что никакого диктаторства со стороны Минина в этом случае не было и быть не могло. Из нижегородской приходной книги этого времени узнаем, что сборы назначались не одним лицом Минина, а по приговору воеводы с дворянами, и дьяков, и Козьмы Минина с земскими старостами и всеми посадскими; а в других случаях по такому же приговору, только без Козьмы».

Любомиров подтверждал: «Практичные инициаторы дела — посадские — хорошо понимали, что добровольные пожертвования не могут создать устойчивого фонда для снаряжения и содержания военных отрядов, что нужно нечто более определенное, более обязательное. И вот, вероятно, по их предложению нижегородцы „приговор всего града за руками устроиша“ о принудительном сборе средств „на строение ратных людей“… Во всяком случае ясно, что действие приговора распространялось не только на посад, но и на весь город и даже уезд; очевидно, это был действительно „приговор всего града“, а не одних лишь посадских людей».

Каковы были размеры чрезвычайного налога? Обычно в литературе говорится о «третьей деньге», то есть трети всего состояния. Но, похоже, система, установленная посадом и Мининым, была более гибкой.

Сам земский староста, по свидетельству «Повести о победах», разделил свое имущество на три части и «взяв две части имения своего, и со многою радости принесе на собрание казны ратным людем, себе же на потребу едину часть имения своего остави». По примеру Минина якобы поступили и «вся граждане» Нижнего Новгорода.

Карамзинский хронограф сообщал, что Минин «нижегородцких посадцких торговых и всяких людей окладывал, с ково что денег взять, смотря по пожитком и по промыслом, и в городы на Болохну и в Гороховец послал же окладывать». Как видим, сбор проводился как на посаде, так и по всему уезду. «Нижегородский летописец» зафиксировал, что в городе «с посацких людей… имали пятую денгу ратным людям на жалованье».

Забелин справедливо замечал: «Он „посадских, торговых и всяких людей вкладывал, с кого что денег взять, смотря по пожиткам и по промыслам…“ Обычай был брать известный процент, известную долю или с капитала пожитков, или с капитала промыслов, например, пятую, третью долю. Так было при сборе денег и в этот раз. Кто, например, торговал на 300 руб., как Минин, с того брали 100 руб., которые Минин и внес; у кого было три копейки пожитков, с того брали копейку и т. д.; платили все равно, т. е. третью, пятую, десятую долю своего дохода или достатка, как назначалось по окладу».

Любомиров приводил такие расчеты: «И по распространению на разные слои населения, и по способу взимания, по крайней мере, с посадских и других торговых и промышленных людей по окладу, „смотря по пожиткам и по промыслом“, и по широте полномочий главного сборщика назначенный нижегородским приговором сбор ближе всего напоминает сборы пятой, десятой деньги, особенно двух первых пятин… Дача пятой деньги на нужды ополчения была большой жертвой со стороны нижегородцев». Нижегородцы поистине не щадили своих «животов», этим словом в те времена называли еще и имущество.

Принудительный сбор средств на ополчение и «приговор всего града» не всеми был воспринят с энтузиазмом. Находились те, кто «скупости ради своея» не хотели платить причитавшихся с них сумм. Что с ними делать? На основании упоминавшегося приговора с посадом «Козьма уже волю взем» над нижегородцами, получил полномочия «страх на ленивых налагати», продавать дворы нерадивых плательщиков и даже (похоже, это все-таки художественный вымысел летописца) закладывать их жен и детей.

Полагаю, именно Минину принадлежала и идея займов, вероятно принудительных, у состоятельных частных лиц, «покаместа нижегородцкие денежные доходы в зборе будут». Любопытно, что заем был сделан в основном у ненижегородцев. В платежнице среди крупнейших заимодавцев значились «люди Строгановых», ярославцы Никитниковы, Василий и Степан Лыткины, Григорий Микитников, москвичи Оникей Порывкин, Филат Дощаников. Только от Строгановых, торговавших в Нижнем Новгороде, было получено 4660 рублей.

Использованные нижегородцами принципы сбора средств на общегосударственные нужды — долевое участие и сочетание добровольности и принудительности — впоследствии будут взяты на вооружение российским правительством.

Служилые люди и много лет спустя будут передавать из уст в уста рассказы о щедрости и неподкупности нижегородского выборного человека Кузьмы Минина. Щедрость была вполне объяснима: приходившие в ополчение разоренные дворяне были попросту небоеспособны, их надо было сначала полноценно вооружить, посадить на хороших лошадей.

Каждый записавшийся в ополчение получал годовое жалованье. Пожарский и Минин провели смотр и распределили дворян по трем статьям, сообразно с их прежними окладами, что имело и немалое психологическое значение — возвращение к исконному порядку, «чину».

Оплата в ополчении была более чем конкурентоспособной. Первой статье было назначено «по 50 рублев, а другой по 45 рублев, третьей по 40 рублев, а меньши 30 рублей не было», — отметил в своих записках Болтин. Помимо этого оклада земская изба раздала им всем единовременное пособие на покупку коня, починку доспехов. Деньги требовались очень большие.

Напомню, максимальное денежное жалованье нижегородского дворянина составляло 14 рублей в год. Правда, оно было добавлением к земельному обеспечению, которого пока не могли дать своим служилым людям Пожарский и Минин, но ведь и получать денежное довольствие дворянам приходилось не каждый год и далеко не всегда в полном объеме.

Все летописцы единодушно свидетельствуют, что ратные люди нижегородского ополчения были все время обеспечены и жалованьем, и кормом, что Минин «жаждущия сердца ратных утолял, и наготу их прикрывал, и во всем их покоил, и сими делами собрал воинство немалое». «Ни одного намека в летописях и в других актах о том, чтобы Минин обращался с этой казной нечестно, — подчеркивал Забелин. — Ни одного летописного замечания о том, чтобы нижегородская рать была когда-либо оскорблена со стороны расходования казны, чтобы происходили в казне самовольные захваты со стороны начальников. Между тем летописцы никогда не молчат о таких делах, у кого бы они ни случились».

Нижний Новгород приобрел вид военного лагеря. Со всех концов прибывали служилые дворяне, казаки, стрельцы, желавшие участвовать в ратном деле. В кузницах на Ковалихе и за Дмитровскими воротами мастера-оружейники день и ночь ковали и ремонтировали оружие и доспехи, на Зелейном дворе готовили порох, на Нижнем посаде шили одежду. У Благовещенской слободы был устроен пушечный двор, на котором к выступлению ополчения из Нижнего Новгорода отлили первые пушки. Проводились закупки стратегических запасов, причем по некоторым товарным позициям постоянно ощущался острый дефицит, особенно — по свинцу и пороху.

К началу ноября, когда закончился подготовительный этап в истории ополчения, нижегородцы имели средства для содержания трех тысяч ратных людей, не считая необученных добровольцев.

Изначальный план Пожарского состоял в том, чтобы возможно быстрее собрать военные силы и немедленно отправиться с ними к Москве. Однако его реализация затянулась. Прежде всего, людские, да и финансовые ресурсы Нижнего Новгорода оказались ограниченными. Лидерам ополчения пришлось обратиться за поддержкой к другим городам и уездам. «Новый летописец» определенно связывает рассылку «по городам» грамот, призывавших «помогать итти на очищения Московского государства», именно с тем, что в Нижнем «казны становяше мало».

Эти грамоты были написаны от имени Дмитрия Пожарского, Ивана Биркина, Василия Юдина и всяких ратных и земских людей Нижнего Новгорода и содержали в себе, по сути, идеологическую платформу Второго ополчения. В них говорилось, что «по Христову слову, встали многие лжехристи, и в их прелести смялась вся земля наша, встала междоусобная брань в Российском государстве и длится немалое время. Усмотря между нами такую рознь, хищники нашего спасения, польские и литовские люди, умыслили Московское государство разорить, и Бог их злокозненному замыслу попустил совершиться. Видя такую их неправду, все города Московского государства, сославшись друг с другом, утвердились крестным целованием — быть нам всем православным христианам в любви и соединении, прежнего междоусобия не начинать, Московское государство от врагов очищать, и своим произволом, без совета всей земли, государя не выбирать, а просить у Бога, чтобы дал нам государя благочестивого, подобного прежним природным христианским государям.

Изо всех городов Московского государства дворяне и дети боярские под Москвою были, польских и литовских людей осадили крепкою осадою, но потом дворяне и дети боярские из-под Москвы разъехались для временной сладости, для грабежей и похищенья; многие покушаются, чтобы быть на Московском государстве панье Маринке с законопреступным сыном ее. Но теперь мы, Нижнего Новгорода всякие люди, сославшись с Казанью и со всеми городами понизовыми и поволжскими, собравшись со многими ратными людьми, видя Московскому государству конечное разоренье, прося у Бога милости, идем все головами своими на помощь Московскому государству, да к нам же приехали в Нижний из Арзамаса смольняне, дорогобужане и вятчане и других многих городов дворяне и дети боярские; и мы, всякие люди Нижнего Новгорода, посоветовавшись между собою, приговорили животы свои и домы с ними разделить, жалованье им и подмогу дать и послать их на помощь Московскому государству.

И вам бы, господа, помнить свое крестное целование, что нам против врагов наших до смерти стоять: идти бы теперь на литовских людей всем вскоре. Если вы, господа, дворяне и дети боярские, опасаетесь от козаков какого-нибудь налогу или каких-нибудь воровских заводов, то вам бы никак этого не опасаться; как будем все верховые и понизовые города в сходу, то мы всею землею о том совет учиним и дурна никакого ворам делать не дадим; самим вам известно что к дурну ни к какому до сих пор мы не приставали, да и вперед никакого дурна не захотим: непременно быть бы вам с нами в одном совете и ратными людьми на польских и литовских людей идти вместе, чтобы козаки по-прежнему не разогнали низовой рати воровством, грабежом, иными воровскими заводами и Маринкиным сыном. А как мы будем с вами в сходе, то станем над польскими и литовскими людьми промышлять вместе заодно, сколько милосердый Бог помощи подаст, о всяком земском деле учиним крепкий совет, и которые люди под Москвою или в каких-нибудь городах захотят дурно учинить или Маринкою и сыном ее новую кровь захотят начать, то мы дурна никакого им сделать не дадим. Мы, всякие люди Нижнего Новгорода, утвердились на том и в Москву к боярам и ко всей земле писали, что Маринки и сына ее, и того вора, который стоит под Псковом, до смерти своей в государи на Московское государство не хотим, точно так же и литовского короля».

Соловьев видел специфику этой грамоты в том, что «в ней объявляется движение чисто земское, направленное столько же, если еще не больше, против козаков, сколько против польских и литовских людей; основная мысль грамоты: надобно нам соединиться и действовать вместе, чтобы не дать козакам сделать ничего дурного». Платонов уверял, что «в этой грамоте была изложена Гермогенова программа действий, основным правилом которой было действовать отдельно от казаков и против казаков».

Обращения нижегородцев к городам не содержали прямых выпадов против земского правительства Трубецкого и Заруцкого. Но в них было много критики «казачьего воровства», которое ассоциировалось прежде всего с Заруцким. В письме к вологодскому посаду нижегородцы обратили внимание на две опасности: появление под Псковом «нового вора» Лжедмитрия III и рассылку Мариной Мнишек «смутных грамот» от имени «царевича» Ивана Дмитриевича. Нижегородские земские люди сразу заняли непреклонную позицию: до смерти своей они не согласятся на избрание царем псковского «вора» или коломенского «воренка». Еще один выпад против Заруцкого. При этом, заметим, нижегородцы осторожно обходили молчанием Владислава, который все еще имел сторонников не только среди высшего боярства, и выдвинутую в Новгороде кандидатуру шведского королевича. Таким образом, нижегородцы призывали к объединению всех земских людей на весьма неопределенной платформе, что позволяло избежать конфликтов в начале пути.

«Скромная, как ее составители, — замечал Валишевский, — эта программа оказалась удачной именно потому, что, ничего не предрешая, не оскорбляя честных убеждений и не нарушая достойных уважения интересов, она могла объединять всех благомыслящих и доброжелательных».

Но, конечно, подмосковное правительство Трубецкого и Заруцкого полагало, что именно оно должно было заниматься сбором ратных людей и казны по всему государству. Однако, хотели они того или нет, нижегородское воинство уже превращалось во Второе земское ополчение.

Кремлевская Семибоярщина и поляки, похоже, узнали о создании Нижегородского ополчения довольно поздно — во второй половине января 1612 года. Оказать ему вооруженный отпор кремлевские власти были уже не в состоянии.

В их распоряжении оставалось все меньше войск. «Взбунтовавшись из-за задержки в выдаче обещанного рядовым жалованья или приняв участие в ссорах начальников, войска Гонсевского и даже Ходкевича в январе 1612 года перешли от конфедерации к дезертирству, — констатировал Валишевский. — Покружившись по московской территории, лучшие эскадроны вернулись в Польшу и там принялись с лихвой вознаграждать себя захватами из королевских, даже частных имений». Остатки польского гарнизона в Москве не могли выйти из города без риска сдать его Трубецкому и Заруцкому.

В феврале из Смоленска выступил на помощь осажденным в столице полякам полковник Струсь, но его отряд продвинулся недалеко. Попав в засаду партизан, Струсь понес большие потери и едва сам не оказался в плену. Отступая, солдаты бросили обоз.

У кремлевских бояр оставались в распоряжении лишь средства идеологического воздействия. Попытались использовать авторитет патриарха Гермогена. Затея провалилась, хотя и с фатальными последствиями для самого патриарха. Россия лишилась своего основного духовного оплота — патриарха Гермогена. В его гибели — и героизм, и несгибаемая воля. Предоставим слово «Новому летописцу»: «Литовские люди, услышав в Москве, что в Нижнем Новгороде собираются ратные люди, посылали к патриарху, чтобы он писал, чтоб не ходили на Московское государство. Он же, новый великий государь исповедник, отвечал им:

— Да будут те благословенны, которые идут на очищение Московского государства; а вы, окаянные московские изменники, будьте прокляты.

И после этого начали морить его голодом, и уморили голодною смертью, и предал свою праведную душу в руки Божьи в лето 7120 (1612) году, месяца февраля в 17 день, и погребен был в Москве, в монастыре Чуда архистратига Михаила».

Не без нажима со стороны поляков Семибоярщина пыталась подавать и собственный голос, который, правда, мало кто уже слушал. В январе кремлевские бояре выпустили как минимум три воззвания, направленные, прежде всего, против Нижегородского ополчения. Это было видно по адресатам — Кострома, Ярославль и Переславль-Залесский, то есть те города, на которые и нацеливалось ополчение. Как бы в ответ на призывы нижегородцев избрать «всею землею» нового государя, бояре настоятельно напоминали уже данную присягу Владиславу, которого они ждут «на его царьской престол к Москве с радостью вскоре». Этот аргумент Семибоярщина подкрепляла описанием казачьих эксцессов, печальными перспективами нового кровопролития и разорения страны.

Непохоже, что увещевания из Кремля хоть сколько-нибудь повредили делу Второго ополчения. Куда более значимыми и неприятными были действия правительства Заруцкого-Трубецкого.

Первоначально целью Нижегородского ополчения, судя по грамотам, отправленным в Вологду и Вычегду, был Суздаль. Собрав там ополчения из разных городов, Минин и Пожарский намеревались созвать, по сути, новый Земский собор, на котором и надлежало бы избрать царя. «Как будем все понизовые и верховые городы в сходе вместе, — писали нижегородцы, — мы всею землею выберем на Московское государство государя, кого нам Бог даст». План похода на Суздаль был разработан детально, но претворить его в жизнь не удалось. Заруцкий опередил Нижегородское ополчение, преподав ему наглядный урок.

Когда Сапега захватил Ростов, Заруцкий немедленно направил туда атаманов Андрея и Ивана Просовецких с казаками. Их выступление вынудило поляков оставить Ростов и отступить в Москву. После этого Заруцкий начал стягивать послушные ему части в район Суздаля и Владимира. По его приказу подкрепление атаманам Просовецким прислал туда и Арзамас. Тщетно Минин и Пожарский пытались угрозами и посулами призвать ратные силы из Арзамаса, как и из Курмыша, в свои ряды. Правительство Трубецкого — Заруцкого и Нижегородское ополчение изготовились вступить в открытое противоборство, подобно двум враждующим братьям.

Занятие Суздаля казачьими отрядами сорвало замыслы Минина и Пожарского. Тогда нижегородцы обратили взоры на Ярославль как ключевой пункт всего замосковного края. Путь к столице через Ярославль имел свои плюсы: позволял привлечь новые подкрепления с севера, дождаться казанцев, уберечь от поляков ресурсы Верхнего Поволжья и не вступать раньше времени в столкновение с отрядами Трубецкого и Заруцкого.

Но на Ярославль были устремлены взоры уже и подмосковного правительства. С уходом поляков из Ростова, как справедливо отметил еще Авраамий Палицын, «от Москвы и до Ярославля путь очистися». Этим и воспользовался Заруцкий, чтобы нанести удар по ненавистному Нижегородскому ополчению. Он послал из-под Москвы казаков захватить Ярославль. Туда же было приказано идти и Андрею Просовецкому.

Вскоре казачьи разъезды появились под Ярославлем. К счастью для нижегородцев, местный воевода Морозов и посадские власти уже имели тесный контакт со Вторым ополчением. Ярославцы немедленно забили тревогу и запросили подкрепления у Пожарского.

«Посылкой отряда казаков на Ярославль Заруцкий бросал уже открытый вызов земскому ополчению, — замечал Любомиров. — И в Нижнем приняли этот вызов, и не могли не принять. Дело ведь шло не только о том, что нижегородская рать не сможет, если Ярославль останется в руках казаков, соединиться „с ярославцы“. Нужно было спасать поморские города от казачьего вторжения, а значит и разгрома, и вместе с тем защищать собственное дело и существование, ибо сравнительно мало затронутый Смутою север мог больше всего послужить ополчению своей казной, а мы уже видели, какое важное значение имели деньги в организации ополчения».

Нижегородский совет принял решение о немедленном выступлении. Волей-неволей ему пришлось отказаться от идеи похода к Москве по кратчайшим путям через владимиро-суздальскую землю. Теперь предстояло проделать кружной путь по берегу Волги. Борьбу за столицу надо было начинать с севера.

Зима подходила к концу, и нижегородцам следовало спешить с походом, пока не наступила весенняя распутица. Несмотря на энергичные усилия, собрать крупные силы не удалось. Пожарский надеялся, что прибытие казанской рати удвоит его силы, но от Биркина не было вестей. Скрепя сердце князь Дмитрий отдал приказ о начале операции, так и не дождавшись многих потенциальных союзников.

«Наскоро» снарядили отряд под начальством князя Дмитрия Петровича Лопаты-Пожарского и дьяка Семейки Самсонова и поручили им «итти на спех в Ярославль». Лопата шел к Ярославлю кратчайшими путями, обходя крупные города. Неожиданно появившись у городских ворот, его отряд при поддержке местного населения и воеводы оперативно очистил окрестности от казаков. Захваченных казаков воевода отправил в тюрьму. Андрей Просовецкий, уже подходивший к Ярославлю с юга, предпочел повернуть назад.

Получив об этом известие, Минин и Пожарский двинули в поход и главные силы ополчения. Баим Болтин зафиксировал, что это было «в великий пост». У православных он начинается после вечерни в Прощеное воскресенье. В 1612 году оно пришлось на 23 февраля. Ополченцы простились с родными и близкими и покинули Нижний Новгород. На этот момент в состав Нижегородского ополчения входили дворяне и дети боярские из Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы, Рязани, Коломны, казанские татары и нижегородские стрельцы численностью, вероятно, около трех тысяч человек.

Ополчение, скорее всего, вышло из Ивановской башни кремля, где в честь этого события установлена памятная доска. По льду ополченцы перешли к Стрелке и по правому берегу Волги отправились на Балахну. Там местные жители встретили Минина и Пожарского в воротах крепости.

Воевод и дворян поместили в осадных дворах, в крепости, прочих ратных людей устроили на ночлег на посаде. Там же к ополчению присоединился отряд из «розных городов» воеводы Матвея Плещеева. Он пользовался большой известностью в Первом земском ополчении, еще при жизни Ляпунова пытаясь унять казачье своеволие в полках. Но после убийства Прокопия ему пришлось бежать из ополчения и скрываться в своих костромских вотчинах.

Уже в Балахне Минин и Пожарский начали устанавливать свои порядки. Они «многим своим радением к ратным людем повеле всех посацких людей собрати и повеле им по нижегороцкому уставу две части имения своего в казну ратным людем отдати, себе же на потребу третию часть имения оставити». Нельзя сказать, что это предложение было встречено с восторгом. Были и те, кто «восхотеша утаити имения своя, и принесоша не противу его окладу, и скудни называющеся».

В саботаже сбора средств приняли участие и местные солепромышленники. У Кузьмы не было времени на долгие уговоры. Нижегородская рать наутро выступала в поход. Минин дал волю гневу, объявив сущими преступниками тех торговых людей, которые пытались утаить свое имущество от обложения. За «пронырство» виновные достойны того, чтобы им «руки отсещи»! После этого балахнинцы, «не восхотеша в велицей скорби быти, наипаче принесоша по его окладу». Ратникам-ополченцам выдали положенное жалованье.

Игумен Антоний, настоятель Покровского монастыря, вместе с братией совершили молебен на дальнейший поход к Москве. Из Балахны ополченцы двинулись вверх по Волге — через Пурех в Юрьевец, куда добрались в сумерках.

Едва устроились на ночлег, как поднялась тревога. По дороге к городу приближался отряд всадников. Караульные схватились за ружья, но стрелять не пришлось. Пропущенный в крепость мурза объявил, что привел на земскую службу отряд юртовских татар. В Юрьевце местные жители собрали для ополчения «многую казну», часть мужского населения города влилась в его ряды. Оставив в Юрьевце небольшой гарнизон во главе с воеводой Лазаревым, ратники пошли дальше.

Следующий привал был в селе Решма. Под утро туда прибыл гонец из Владимира — от Артемия Измайлова, давнего соратника Пожарского. Он привез дурную весть: казаки Первого ополчения, «черные люди» Москвы произвели переворот и избрали на царство «псковского вора» Лжедмитрия III. Это кардинальным образом меняло расклад политических сил.

А случилось вот что. Новый самозванец из Пскова рассылал по стране грамоты с призывом объединяться против шведов и поляков. Первое ополчение отправило к Лжедмитрию III посольство. Представ пред его светлые очи, послы прекрасно увидели, что имеют дело с самозванцем. Но вооруженная стража, окружавшая трон, заставила прикусить язык. Никто из послов не только не решился обличить «вора», но и не отказался от подписи под отправленной из Пскова в ополчение грамотой, подтверждавшей подлинность Дмитрия.

Грамота послов вызвала в ополчении бурю. Простой народ и казаки охотно верили: их добрый царь вновь спасся от подлых бояр. 2 марта казачий круг, на котором присутствовало и много «черных людей» — москвичей, провозгласил государем псковского самозванца.

Заруцкий, Трубецкой и другие вожди ополчения, памятуя о судьбе Ляпунова, не стали перечить кругу. Вместе с казаками они принесли присягу на имя Лжедмитрия III под залпы артиллерийского салюта. Дворян из полка Трубецкого, попавшихся под руку, заставляли целовать крест «царю Дмитрию».

Заруцкого ситуация устраивала еще и потому, что позволяла начать новую (или возобновить старую) игру. Если «царь Дмитрий» жив и невредим, то Марина Мнишек — вновь легитимная царица, а ее сын — законный наследник русского престола. Тотчас после переворота «холопы Митка Трубецкой и Ивашко Заруцкий» били челом государыне Марине Юрьевне и государю всея Руси царевичу Ивану Дмитриевичу. Заруцкий смотрел не на Псков, а на Коломну, где пребывала Марина с ребенком.

Присяга Лжедмитрию III привела к резкому размежеванию политических сил. Раскол даже внутри Первого ополчения стал очевидным. В земских отрядах, стоявших вдали от казачьих таборов, присяга не удалась. Воеводы Мирон Вельяминов, Исайя Погожий и Измайлов бежали из ополчения, спасая свои жизни.

Переворот в Москве получил поддержку в южных и северских городах, прежде примыкавших к лагерям Болотникова и Лжедмитрия II. На востоке власть нового самозванца признали Арзамас и Алатырь. Зато Нижний Новгород, Казань, Владимир, Ярославль, Кострома, Рязань, Тверь восприняли избрание Лжедмитрия III как незаконный акт. Крест самозванцу отказались целовать и многие города, прежде входившие в состав калужского лагеря. По утверждению троицких монахов, присяга сорвалась даже в Калуге, Туле и Серпухове.

Минин и Пожарский, естественно, тоже не собирались признавать очередного самозванца и после получения вестей из-под Москвы открыто заявили о самостоятельности своих действий. В грамотах воевод Нижегородского ополчения «русские воры» из казачьих отрядов Первого ополчения впервые были поставлены в один ряд с интервентами. Это стало одним из принципиальных решений, обозначивших окончательное рождение нового, Второго ополчения, которое рвало связь с Первым.

Из Решмы, куда пришла неприятная весть, путь ополчения пролегал в Кинешму, где была сделана более продолжительная остановка. Жители городка встретили нижегородцев приветливо и предоставили им «подмогу»: пополнили казну ополчения и добавили в него своих людей. Стало известно, что на сторону Нижегородского ополчения перешла администрация Переславля-Залесского во главе с воеводой Андреем Федоровичем Палицыным.

Из Кинешмы Пожарский выступил в сторону Костромы. Когда его отряды достигли Плеса, к князю явились посадские люди — костромичи — и предупредили, что их воевода Иван Петрович Шереметев решил не пускать нижегородцев в город. Похоже, он был одним из немногих, на кого подействовали увещевания Семибоярщины.

Пожарский и Минин предпочли не форсировать события. Они двинули свои отряды на Кострому и встали перед городом на посаде. Местные дворяне заперлись в крепости с Шереметевым. Пожарский не спешил штурмовать цитадель, надеясь, что посад скажет свое веское слово. Так оно и случилось. В Костроме начались волнения, горожане осадили Шереметева на воеводском дворе.

Многие костромичи и ополченцы жаждали крови Шереметева. Но Пожарский и Минин его спасли, взяв под стражу, а затем, сняв с воеводства, позволили уйти в Ярославль. Воеводой в Костроме Пожарский поставил князя Романа Ивановича Гагарина, дав ему в помощь дьяка Андрея Романовича Подлесова. С Костромы были собраны деньги по «уставу» Минина и проведен призыв на службу костромских дворян — «выборный человек служивым людем, костромичам, с ратными людьми идти повеле».

В Кострому также прибыли челобитчики из Суздаля, которые просили Пожарского послать ратных людей для защиты от «воровских казаков» Андрея и Ивана Просовецких. Теперь воевода князь Роман Петрович Лопата-Пожарский с отрядом нижегородских и балахонских стрельцов направился в Суздаль. Несмотря на свое численное превосходство, казаки решили не вступать в бой и ушли под Москву. Лопата-Пожарский остался воеводой в Суздале. «Этим назначением воевод Пожарский снова показывал, что чувствует себя в положении правителя государства; таковым, очевидно, считали его костромичи и суздальцы, просившие его назначить им воевод», — подмечал Любомиров.

Получив в Костроме «на подмогу многую казну», ополчение направилось в Ярославль и пришло туда еще «по зимнему пути», так и не дождавшись ратников из Казани.

Ярославль являлся одним из крупнейших торговых и ремесленных центров страны, но, в отличие от Нижнего, не был преимущественно посадским городом. Тут жило многочисленное дворянство. Подмосковное правительство пыталось превратить Ярославль в свою опорную базу еще до того, как нижегородцы выступили со своим почином.

Но теперь Ярославль, особенно после присяги Трубецкого и Заруцкого третьему самозванцу, твердо решил примкнуть к Пожарскому. Нижегородские полки вступили в город в самом конце марта под звон колоколов. «С великою честию» приняли ярославцы своих избавителей и поднесли Пожарскому и Минину «дары многия», от которых те, однако, отказались.

Полагаю, тогда никто не мог предвидеть, что ярославское стояние Минина и Пожарского продлится целых четыре месяца.

Длительное стояние в Ярославле многие современники и поколения историков ставили в вину Минину и Пожарскому. Так, Авраамий Палицын, посетивший руководителей Второго ополчения в конце июня — начале июля 1612 года, оставил в своем «Сказании» весьма нелицеприятный отзыв о том, что в эти месяцы происходило в Ярославле. Прохлаждались, мол, вдали от столицы, тогда как страна стонала под гнетом иноземных захватчиков.

Костомаров, который лидеров Нижегородского ополчения явно недолюбливал, объяснял долгое ярославское стояние тем, что «Пожарский не имел таких качеств, которые бы внушали к нему всеобщее повиновение. Его мало слушали: в ярославском ополчении была безладица, происходили даже драки. Сам князь Пожарский сознавался в своей неспособности».

Но следует подчеркнуть, что у Нижегородского ополчения были более чем веские причины не спешить в Москву.

Переворот в таборах в пользу Лжедмитрия III смешал все планы. Пожарский не мог выступить к столице, пока там распоряжались сторонники самозванца, которые считали всех, не признававших «царя Дмитрия», государевыми изменниками. В этих условиях Второму ополчению при приближении к Москве предстояла война с Первым. Пожарский сам в июне напишет, что «из Ярославля хотели со всеми людьми идти под Москву», да помешала присяга подмосковных воевод псковскому самозванцу. Свою миссию Минин и Пожарский видели даже не в освобождении столицы, а в очищении земли, причем не только от поляков, а от всех врагов порядка.

Кроме того, невозможно было идти на юг, когда враги контролировали север. Объявившие войну ополчению казаки заняли Углич и Пошехонье, осуществляли рейды по северным уездам, шведы стояли в Новгороде и Тихвине. Нельзя было оставлять в тылу этих противников. Платонов справедливо оправдывал Минина и Пожарского тем, что «ведь нужно было еще устроить и обеспечить войско, достигнуть нейтралитета со стороны шведов, которые могли угрожать с тылу, и очистить северный край от казачьих шаек, с которыми пришлось много сражаться».

А Валишевский замечал, что, вполне возможно, Пожарский «сомневался в своих силах, чтобы одновременно сражаться с поляками, казаками и шведами… Пожарскому приходилось хлопотать одновременно и о пополнении своих сил и о разделении сил противников. Но он не торопился и потому, что в этой стране никогда не было обычая спешить… Волею судеб он всегда выигрывал драгоценное время, когда казалось, что он его тратит».

Да и под Москвой не происходило в это время ничего такого, что требовало бы экстренного военного выступления. Польский гарнизон опять голодал, что само по себе приближало победу.

Ходкевич с небольшим отрядом обосновался поближе к Смоленской дороге — в селе Федоровском, недалеко от Волоколамска. Сколько бы продовольствия ни отбирали у людей фуражиры, им редко удавалось доставить его в Москву. В начале марта из Федоровского был отправлен большой санный обоз с продовольствием под охраной трехсот солдат и обозной прислуги. Но он едва ли не сразу был разграблен партизанами-шишами, а остатки отряда ни с чем вернулись в Федоровское. Заменить польских солдат, желавших оставить тяжелую службу в Кремле, было некем.

Руководство Нижегородского ополчения, претендуя де-факто на роль правительства России, должно было решать весь комплекс сложнейших политических и дипломатических задач общегосударственного масштаба.

Прежде всего, вопрос царского избрания. «Совет земли» приступил к практической подготовке этого ответственного дела. При этом он заранее несильно ограничивал круг претендентов (самозванцы не в счет). Если Ляпунов, скажем, обличал участников Семибоярщины как предателей и предлагал отбирать у них земли, то ярославский Совет возлагал ответственность за погибель государства на изменника Михаила Салтыкова и ни словом не поминал о вине наиболее родовитых бояр. Они словно бы и не сидели с поляками в Кремле, и не сражались против земского ополчения. Их не предполагалось отстранять от дела царского избрания. Особенно активно такую позицию отстаивал Иван Шереметев.

Но как только «Совет земли» приступил к определению претендентов на царство, выяснился их явный дефицит. Василий Голицын и Филарет Романов находились в польском плену. Родня Филарета — князья Иван Черкасский и Троекуров, Борис Салтыков, дворяне Погожие и Михалковы, которые находились в Ярославле, уже настраивали Совет в пользу избрания Михаила Романова. Но тот был в Кремле вместе с Семибоярщиной, присягнувшей Владиславу.

А было еще подмосковное правительство Трубецкого — Заруцкого, имевшее собственную позицию, которая, правда, не раз менялась.

Присяга подмосковных таборов Лжедмитрию III в чем-то была даже на руку нижегородской рати и властям ополчения. Если раньше необходимо было в полной мере считаться с подмосковными воеводами как с правителями страны, избранными «всею землею», то теперь они становились враждебными земщине сторонниками нового ложного царя. Как вы заметили, в грамотах Второго ополчения из Ярославля уже рассказывали ранее замалчивавшуюся историю Ляпунова, причем прямо обвиняли Заруцкого в убийстве, а также открыто обличали казаков в «грабежах и убийствах». Для Минина и Пожарского подмосковные воеводы были теперь не столько возможными союзниками в борьбе с иноземцами, сколько врагами, причем в тот момент даже более опасными, чем поляки. Кроме того, в Ярославле знали, как те смотрят на Второе ополчение. В лучшем случае, замечал Володихин, «Трубецкой с Заруцким видят в нижегородских ополченцах еще один отряд, который можно бросить на штурм, скажем, Китай-города или Кремля».

Однако даже весной 1612 года руководители Второго ополчения не исключали возможность соединения с подмосковной ратью, правда, при непременном условии ее отказа от «Сидорки» и «воровства». Тем более что у подмосковных воевод, и прежде всего у князя Трубецкого, были влиятельные сторонники. Такие, например, как авторитетнейший духовный центр страны — Троице-Сергиева лавра. «И именно кн. Д. Т. Трубецкой, а не кн. Д. М. Пожарский был, с точки зрения монастырских властей, главным лидером земских сил на тот момент, — замечали Морохин и Кузнецов. — Ведь для властей аристократического монастыря стольник Пожарский не мог не только оказаться выше, но и сравниться с боярином Трубецким из рода Гедиминовичей, второго по значимости на Руси после Рюриковичей».

В Первом ополчении многие и сами были не рады присяге самозванцу. В конце марта Трубецкой прислал в Троице-Сергиев монастырь братьев Пушкиных, чтобы те просили монахов помочь ему договориться с Пожарским, чтобы сообща «промышлять» над врагами. Находившийся в монастыре думный дворянин Василий Сукин вместе с архимандритом Дионисием и старцами направили в Ярославль пространное послание с предложением Пожарскому встретиться с Трубецким «во едином месте, где вам Бог благоволит» и «положить» благой совет о государе, «кого нам даст Бог наш», пока многие города еще не успели присягнуть вору. Доказывали, что в подмосковном войске нет единодушия, что Трубецкой и его сподвижники «неволею», «бояся… смертного убивства», целовали крест Лжедмитрию III.

Минин и Пожарский отклонили предложение о тайной встрече с Трубецким, по-прежнему не доверяя князю, получившему боярский чин в Тушине от Лжедмитрия II. Ни уверения Трубецкого, ни призывы троицких властей, которые затем еще дважды через посланников умоляли Пожарского поспешить с походом к Москве, не двинули ополчение из Ярославля. Тем более что реальной властью под Москвой был не Трубецкой, а Заруцкий, который был настроен определенно враждебно к Нижегородскому ополчению и все глубже погружался в собственные интриги.

В этих условиях ярославский «Совет всей земли» обратил взгляды на… Швецию.

Гетман Ходкевич к концу весны медленно двинулся к Москве, поджидая прихода подкрепления из Литвы. Только после получения известия, что полковник Струсь уже в Можайске — с новым отрядом в три тысячи солдат и запорожских казаков, Ходкевич 31 мая подошел к российской столице.

Зная о раздорах в Первом ополчении и о том, что многие земские воины ушли в Ярославль, гетман предпринял попытку разгромить казаков в их таборе у Яузских ворот. Польские отряды атаковали табор со стороны села Нехорошева, гарнизон Гонсевского одновременно сделал вылазку из Кремля. Ополченцы с трудом отбили атаку.

Но и поляки были не способны на большее. По-прежнему испытывая нехватку продовольствия, ежедневно теряя людей, наемное войско роптало и становилось все менее управляемым. Наемники требовали еды и денег. Много денег.

Когда бояре приглашали в Москву Жолкевского, в их казне было сто двенадцать тысяч рублей. Менее чем за год все эти деньги ушли на жалованье иноземным солдатам, а налоговых поступлений у Семибоярщины больше не было. Мстиславский и поляки принялись за царскую сокровищницу.

Стены Кремля стали свидетелями неслыханного разграбления. Командиры наемников пришли в Грановитую палату и потребовали жалованья. Помощники Гонсевского записали в ведомости казенного расхода: «Гайдукам счесть по триста рублев в месяц». В прежние времена триста рублей, причем не в месяц, а за год, получали только особо отличившиеся члены Боярской думы. Но поляки диктовали свои условия.

Бояре предлагали на выбор золотую утварь, перстни, драгоценные камни, царские одеяния, меха. Наемники требовали золото за бесценок. У Гонсевского от увиденных сокровищ «снесло крышу». Он не отказывал себе ни в чем.

Когда сокровищница опустела, поляки и наемники принялись за дворец, усыпальницу московских государей, церкви и монастыри. Вырывали украшения с «царского места», с посохов, с конского наряда, с доспехов. Бесценные творения искусных ювелиров разных стран обращались в золотой и серебряный лом. Содрали золото с покровов на царских гробах в Архангельском соборе, с раки чудотворцев в Благовещенском соборе, расхитили всю утварь из монастырей. В ход пошли и регалии царской власти. Гонсевский взял себе две самые богатые короны: одна, которую оценили в двадцать тысяч рублей, принадлежала Борису Годунову, другая, ценой «всего» в восемь тысяч, предназначалась для Лжедмитрия I. К коронам Гонсевский добавил золотой царский посох с бриллиантами. Договор с поляками запрещал вывоз этих регалий за границу, но кто тогда обращал внимание на такие мелкие формальности. Нельзя сказать, что члены Семибоярщины равнодушно взирали на расхищение царской сокровищницы. Они тоже приняли в нем посильное участие.

В начале июня 1612 года полк Зборовского, самая боеспособная польская часть, получив «жалованье», покинул Кремль, переправился за Москву-реку и с огромным обозом награбленного ушел на запад.

Затем настала очередь Гонсевского бежать из сожженного и разграбленного им города, обшарив предварительно весь Казенный приказ — не завалялось ли там что-то еще.

Гонсевский увел с собой значительную часть жолнеров. В Кремле оставались полк Будилы, насчитывавший до 1000 человек, какая-то часть отряда Струся под его начальством и сапежинцы. Польскому гарнизону досаждал не только голод, угрозой оставались и подмосковные казаки, которые время от времени возобновляли военные действия.

Ходкевич ушел в село Крайцарево и пытался оттуда снабжать провиантом кремлевский гарнизон. В поисках продовольствия гетману приходилось забираться даже в такие дальние места, как Новгородский край, где его побили шведы.

Заруцкий внимательно следил за тем, что происходило в Кремле, и использовал подходящий момент, чтобы перейти в наступление. Через две недели после ухода Ходкевича он отдал приказ об общем штурме Китай-города. Хотя казаки и ратные люди Первого ополчения бились на славу, прорвать линию китайгородских укреплений им не удалось. От пушечных залпов штурмовавшие понесли большие потери. Освободить Кремль до прихода сил Второго ополчения у Заруцкого не получилось.

Но ему удалась другая комбинация — низвержение Лжедмитрия III.

Пожарский и Минин предполагали преодолеть путь до столицы за два дня. К вечеру 19 августа их полки пришли на Яузу, где получили приказ остановиться на ночлег.

«Князь Дмитрий Трубецкой беспрестанно присылал и звал к себе стоять в таборы». Казаки, проведшие под Москвой более года, успели хорошо укрепить Яузский острог, а после ухода Заруцкого там было много брошенных землянок, шалашей и изб, где могло бы разместиться Нижегородское ополчение. Сколь бы заманчивым ни казалось предложение Трубецкого, «князь Дмитрий же и вся рать отказали, что отнюдь тому не бывать, чтобы стоять вместе с казаками». Руководителям ярославского правительства пришлось бы довольствоваться второстепенной ролью в «чужом монастыре» Трубецкого.

Володихин справедливо замечал, что Пожарский, «объединив силы с великим аристократом Трубецким, не мог бы далее командовать и даже не мог бы претендовать на равенство в решении воинских проблем. Его же люди обязательно перестали бы ему подчиняться… Он подчинился бы Дмитрию Тимофеевичу, если бы видел перед собой искусного полководца, человека, поддерживающего порядок в собственном лагере. Но Трубецкой как военачальник был не столь силен и опытен, как Пожарский, а в его стане царили разброд и шатание… Утратив контроль над армией, он отдал бы его в слабые руки… Пожарский, очевидно, боялся, что многомятежная казачья толпа разлагающе подействует на его армию, собранную с такими трудами; что его здоровое воинство вдохнет заразу бунтарства и потеряет прежнее единство, прежнюю нравственную силу».

Кроме того, план сосредоточения сил в восточных предместьях за Яузой был неприемлем тем, что Ходкевич приближался к столице с запада, и Пожарский решил расположить свои полки в западных кварталах города, в районе Арбатских ворот.

Когда утром 20 августа ополчение Пожарского двинулось к Москве, Трубецкой выехал навстречу в сопровождении своих дворян. Первое свидание воевод Первого и Второго ополчений закончилось безрезультатно. Трубецкой, старший по чину и знатности, даже утратил самообладание, когда Пожарский по обыкновению стал совещаться с Мининым. Гнев боярина нашел отзвук в легендарных словах: «Уже мужик нашу честь хощет взять на себя, а наша служба и радение ни во что будет». Воеводы разъехались в разные стороны. «Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и казаки начали на князя Дмитрия Михайловича и на Кузьму и на ратных людей нелюбовь держать за то, что к ним в таборы не пошли».

Удара поляков ждали со стороны Дорогомиловской ямской слободы, где начиналась Большая Смоленская дорога. На этом направлении Пожарский и расположил свой полк. Справа от него встали отряды князя Лопаты-Пожарского и воеводы Дмитриева, слева, в Чертолье (Пречистенка), — отряд Василия Туренина, подкрепленный владимирским ополчением, которое привел Артемий Измайлов. Грубо говоря, заняли западный периметр нынешнего Бульварного кольца. Пожарский распорядился восстановить полуразрушенные укрепления Земляного города в районе Смоленской и Можайской башен, где конница Ходкевича, переправившись через Москву-реку, могла нанести основной удар.

Гетман Ян Кароль Ходкевич привел свои войска 21 августа и занял господствующую высоту — Поклонную гору. Когда наступила ночь, Поклонка засветилась огнями множества костров. Воинство Ходкевича отдыхало после марша и готовилось к битве.

С Поклонной горы гетман мог нанести удар либо по кратчайшему направлению, туда, где занял позицию Пожарский, либо повернуть к Донскому монастырю и прорываться в Кремль с юга — через Замоскворечье.

Полк Трубецкого расположился в районе Крымского двора (нынешний Парк культуры), выдвинув дозоры к Донскому монастырю. Пожарский направил на правый берег Москвы-реки в помощь казакам пять дворянских сотен и выдвинул свои разъезды к Новодевичьему монастырю.

Близилось решающее сражение, определявшее будущее России.

Каково было соотношение сторон? Возможны только приблизительные оценки.

Поляки и кремлевские бояре, которые ждали подхода мощных сил во главе с королем Сигизмундом III, так их и не дождались. Почему? Точный и емкий ответ дал Казимир Валишевский: «Но у короля не было денег, а победитель при Клушине (гетман Жолкевский. — В.Н.) отказался от командования войсками, не получавшими содержания».

Польское войско вел Ходкевич, и в отношении его сил первую оценку дал Арсений Елассонский, который писал: «21 августа прибыл снова полководец Карл с большим войском, которое послал на помощь великий король из Польши: поляков, немцев и венгерцев было более сорока тысяч». Все без исключения историки считают эту цифру сильно раздутой. Костомаров оценивал силы Ходкевича в 12 тысяч человек, советский историк Бибиков — в 12–15 тысяч бойцов у Ходкевича и Струся, в том числе 1,5 тысячи пехоты из венгров и ливонских немцев. Польский историк Томаш Бохун называл 9–10 тысяч воинов в гетманской армии Ходкевича. Скрынников писал, что «король Сигизмунд прислал ему в подкрепление полторы тысячи солдат. В наступлении приняли участие около восьми тысяч запорожских казаков. Их возглавляли атаманы Заборовский, Наливайко и Ширай». Соколов считал, что «силы Ходкевича вместе с пешими казаками и украинскими казаками А. Наливайко достигали шести-семи тысяч (1700–1800 человек польской, „венгерской“ — гайдуки, немецкой пехоты, казаки и волонтеры)… Заодно с ними действовали в Кремле три тысячи поляков и литовцев под началом Николая Струся и сапегинского полковника Иосифа Будилы. Всего в войсках захватчиков под Москвою и в самой столице насчитывалось до пятнадцати тысяч человек». По прикидке Морохина и Кузнецова, в осажденной столице находилось порядка 3–3,5 тысяч интервентов, а в войске Ходкевича — от 8000 до 9800 воинов.

Столь же большой разброс в оценке русских сил. Академик Готье считал, что во Втором ополчении было 20 тысяч человек. Позднее историки называли куда более скромные цифры: Бибиков — 8–10 тысяч бойцов в обоих ополчениях, Скрынников — 3–4 тысячи ратников и казаков в таборах Трубецкого и до 10 тысяч у Пожарского. Морохин и Кузнецов определяли численность воинства Пожарского в «10,5–12,5 тысяч человек, из которых примерно 7–8 тысяч нижегородские, вяземские, смоленские, ярославские и другие дворянские отряды и около 3 тысяч казаков».

Юрий Моисеевич Эскин, замдиректора Российского государственного архива древних актов и биограф Пожарского, уверен, что все оценки занижены. И вот почему: «Оценивая численность противостоящих армий, надо не забывать о неточности подсчетов всех историков, которые базируются на источниках, учитывающих только полноправных воинов (дворян, стрельцов и казаков, получавших оклады, или гусар, пехотинцев, гайдуков по спискам и мемуарам). Но у каждого мало-мальски состоятельного воина были слуги — боевые холопы у русских, пахолки у польско-литовских воинов». А Дмитрий Володихин, напротив, считает все оценки завышенными по той причине, что на описываемом источниками театре военных действий «просто негде разместить не то что двенадцать, а даже и пять тысяч бойцов при огромном обозе».

Но, как бы то ни было, источники и оценки историков рисуют картину примерного количественного равенства сил. При этом отмечают серьезное качественное преимущество армии Ходкевича — в боевой подготовке завербованного интернационала профессиональных военных: поляков, литвинов, венгров, волохов, запорожцев. Боевое ядро рати Минина и Пожарского составляла дворянская конница, пешие стрельцы и казаки, к которым присоединилось множество кое-как вооруженных людей. Осажденная в Кремле шляхта с насмешкой советовала Пожарскому распустить к сохам своих бойцов, которым по меркам того времени не было места в армии.

«Дмитрий Михайлович располагал боевыми силами второго сорта, — подчеркивает Володихин. — И еще очень хорошо, невероятно хорошо, что Минин и его помощники смогли собрать хотя бы это. У Трубецкого не было ничего подобного. Трубецкой располагал незначительным количеством обносившихся, усталых дворян и роем казаков — отважных, конечно же, порою просто неистовых, но не слишком искусных в бою и до крайности слабоуправляемых… Два ополчения не имели единого командования и относились одно к другому с большим недоверием».

Любомиров справедливо замечал: «Силы русских и поляков… были приблизительно равны. Но положение русских было тем невыгодно, что в случае вылазки из Кремля они оказывались меж двух огней, а главное — две их рати, и стоя рядом, оставались разъединенными взаимным недоверием и враждой».

Однако в одном у русского воинства было неоспоримое превосходство. Это была уже народная армия. Ополченцев воодушевляло сознание своей высокой патриотической миссии. Они сражались за родную землю. И в ратных людях, и среди москвичей зрела отчаянная решимость стоять до конца. Мало кто мог заснуть в ту ночь, накануне решающего сражения. В лагере ополченцев от костра к костру переходили священники, благословляя бойцов. Рать Минина и Пожарского готовилась к сражению за Родину.

Битва за Москву была выиграна. «В армии Пожарского принялись совершать молебны, благодарить в молитвах Пречистую Богородицу, московских чудотворцев и преподобного Сергия. Звонили колокола в уцелевших среди всеобщего разорения храмах. Священники отпевали павших. Тысячи тел нашли вечное упокоение в могилах. Велика была жертва, принесенная нашим народом. Ею куплены были свобода и чистота веры. Но более того — возможность продолжить путь из бездны шатости и скверны, куда погрузилась Московская держава».

Но положение победителей в битве за Москву оставалось исключительно шатким. Польский гарнизон ждал помощи от короля, который по-прежнему намеревался закрепиться в России навсегда. Он мог собрать куда более многочисленную армию, чем та, которую привел Ходкевич. Гарнизон уже получил подмогу — тех самых 500–600 гайдуков с балчугского плацдарма. В крепостных стенах поляки располагали 3–4-тысячным наемным войском.

Володихин описал положение так: «Пока стоял там непримиримый враг, пока горсть иуд, возжелавших великой свободы для своего олигархического круга, прислуживала этому врагу и даже платила ему за военную службу, страна обречена была страдать от тяжелой хвори. Раньше твердыня кремлевская играла роль ядра для всего русского государственного порядка. Теперь добрый порядок мог восстановиться лишь с падением чужой силы, занявшей Кремль».

Поляки в Кремле имели основания надеяться на подход сил Сигизмунда III. Более того, к тому моменту, когда Ходкевич сражался в Москве, этот поход уже начался.

Уже 18 августа 1612 года Сигизмунд выступил в московский поход, объявив, что намерен наконец-то усадить на царский трон сына Владислава. Однако, как и перед смоленской экспедицией, он не решился созвать сейм, опасаясь, что не получит там поддержки. Польские магнаты скептически относились к продолжению войны, но не из-за природного миролюбия или симпатий к русскому народу, а из-за чрезвычайных налогов. Расходы на наемные войска не только опустошили королевскую казну, но и привели к образованию огромного долга. А затянувшиеся военные действия в России вызывали сомнения в возможности завоевать страну малой кровью.

Едва переступив границу, Сигизмунд обратился с воззванием, в котором утверждал, что его войска несут России мир и благоденствие. Король извещал Мстиславского, что готов отпустить Владислава на царство, как только бояре пришлют к нему новое посольство для договора. И это после того, как Сигизмунд растоптал Московский договор, не выполнив обязательств о выводе войск, захватил Смоленск и северские города, а русских великих послов посадил в польские тюрьмы.

Отправляясь в московский поход, король решил судьбу Василия Шуйского и двух его братьев, которые под строгим караулом содержались в Гостынском замке. Царь Василий был заключен в тесной каменной камере над воротами замка, к нему не допускали ни родственников, ни русскую прислугу. Двое братьев Шуйских умерли неожиданно и почти одновременно, хотя не жаловались на слабое здоровье. Шестидесятилетний царь Василий встретил свой смертный час 12 сентября 1612 года в полном одиночестве. Дмитрий Шуйский скончался пять дней спустя.

Их тела были тайно преданы земле, чтобы скрыть место захоронения. Младшему из братьев, Ивану Шуйскому, была уготована судьба «железной маски». Он должен был забыть свое имя и откликаться в камере на имя Ивана Левина. Полагаю, его оставили в живых на всякий случай, на предмет возможной очередной династической интриги. Как ни старались в Польше спрятать концы в воду, известие достигло России. Летописцы нисколько не сомневались, что братья Шуйские погибли в Литве «нужной», то есть насильственной смертью.

В Кремле поляки ждали своего короля, прислушиваясь к вестям о его прибытии. «В послании московским боярам Сигизмунд ссылался на нездоровье Владислава, которое будто бы задержало его приезд, — писал Валишевский. — А кавалерия, со своей стороны, ожидала раздачи жалованья за четверть года и, не получив его, отказалась идти дальше. После долгих переговоров Сигизмунд выступил вперед только со своими наемниками и несколькими эскадронами гусар или легкой конницы своей гвардии».

На границе с Россией король принял под свое командование армию всего в четыре тысячи человек. В Вязьме к нему присоединились гетман Ходкевич с остатками своего войска и около тысячи кавалеристов из состава польского гарнизона Смоленска.

Король пошел к Москве кратчайшим маршрутом — по Старой Смоленской дороге. Однако быстро выяснил, что вся местность в округе была уже многократно разорена, и его войску стало просто нечего есть. По предложению Ходкевича полки от Вязьмы повернули к Погорелому Городищу, вышли на ржевскую дорогу и стали продвигаться к Волоколамску.

Король не успеет помочь осажденным в Кремле.

«Совет всей земли», Минин и Пожарский, ополченцы, москвичи вернули себе столицу России. Теперь предстояло восстановить российскую государственность.

Пожарский и Минин не были революционерами. Они были реставраторами старины, но сама эта старина уже воспринималась совершенно иначе. Из Смутного времени, казалось бы, вставала та же Россия. Но это была другая Россия.

Смута, писал Забелин, была «всесторонним банкротством правительства, полным банкротством его нравственной силы. Правительство было нечисто, оно изолгалось, оно ознаменовало себя целым рядом возмутительных подлогов. Народ это видел хорошо и поднялся на восстановление правды в своем правительстве, на восстановление государственной власти, избранной правдой всей земли, а не подлогами и „воровством“ каких-либо городов и партий. Пожарский с Мининым сделались руководителями и предводителями этой всенародной правды. Они шли с нижегородцами не для того, чтобы перестроить государство на новый лад, а напротив, шли с одной мыслью и с одним желанием восстановить прежний порядок, расшатавшийся от неправды правительства… Народ, измученный, растерзанный даже на части буйством этой среды, поднялся и унял ее, водворил тишину и спокойствие в государстве. Тем его подвиг и окончился… Все смутное воровство было забыто навсегда: кривые тушинцы смешались с прямыми нижегородцами».

Именно взращенный еще в Нижнем Новгороде и Ярославле «Совет всей земли» и стал — вплоть до избрания царя — верховной властью в стране. Арсений Елассонский справедливо замечал: «После уничтожения поляков и освобождения великой России и Москвы два великих боярина князя, — князь Димитрий Тимофеевич Трубецкой и князь Димитрий Михайлович Пожарский, взяли бразды правления в свои руки. Весь народ московский и все находящиеся в великой России архиереи, иереи, бояре и начальствующие, правящие народом в преподобии и правде, подчинились им».

На полгода дуумвират Трубецкого и Пожарского, а скорее даже триумвират с включением в него Минина, возглавил исполнительную власть, выступая в роли некоронованных соправителей России.

Тремя главными очередными задачами новой власти, которые решались практически параллельно, стали: отражение нашествия Сигизмунда III, организация системы государственного управления и созыв Земского собора для избрания государя.

Земские соборы первым стал собирать Иван Грозный. Их роль была огромна в решении всех вопросов жизни страны, войны и мира.

Авторитетный американский политолог Фрэнсис Фукуяма усматривает в земских соборах прямую аналогию с французскими Генеральными штатами или испанскими кортесами. Но было и существенное отличие от западноевропейских аналогов. «Хотя Собору было отказано в праве выбора министерства, но он пользовался правом гораздо более важным — правом избрания царя. В этом отношении ему не приходилось завидовать ни английскому парламенту, ни французским Генеральным штатам», — приходил к заключению выдающийся русский правовед Максим Максимович Ковалевский.

Работа Земского собора 1613 года восхитила Карамзина: «Никогда народ не действовал торжественнее и свободнее, никогда не имел побуждений святейших». Действительно, именно этот Собор сделал возможным выход из Смуты.

Выборные люди съехались в Москву в январе. «Из Москвы просили города прислать для царского выбора людей „лучших, крепких и разумных“. Города, между прочим, должны были подумать не только об избрании царя, но и том, как „строить“ государство и как вести дело до избрания, и об этом дать выборным „договоры“, т. е. инструкции, которыми те должны были руководствоваться», — писал Платонов.

В Соборе приняли участие выборные почти от всех городов и краев России, включая сибирские и еще находившиеся под польской и шведской оккупацией. Собор составили духовные власти, придворные чины, московские дворяне, выборные и уполномоченные от городов: духовные лица, дворяне, казаки, посадские и уездные люди, отобранные местным обществом без различия звания и сословий. Русский историк Иван Дмитриевич Беляев обращал внимание на то, что «на Земский собор 1613 года выборные избирались не по сословиям, а по тому, кому верит местное общество, кого уполномочивает своим избранием; и выборные являлись на Собор представителями не того или другого сословия, а целого местного общества, — целый Земский собор был представителем всей Русской земли без различия сословий, а следовательно, и имел в виду интересы всей Русской земли и уже по самому составу своему не мог иметь других интересов».

Этот Земский собор считается самым многолюдным в истории России. По оценке Платонова, в его работе, которая проходила в Успенском соборе, самом вместительном сооружении столицы, приняло участие не менее 700 человек, тогда как Годунова избирали 476.

Как быстро выяснится, это было поистине народное собрание. «Смута создала условия, которые дали выборному элементу решительное численное преобладание над должностным и тем сообщили Земскому собору характер настоящего представительного собрания… Слова, малознакомые прежде, — совет всей земли, общий земский совет, всенародное собрание, крепкая дума миром — стали ходячим выражением новых понятий, овладевших умами», — подчеркивал Ключевский.

Помимо Кузьмы Минина на Соборе заседали и другие нижегородцы: «Спасский протопоп Савва Евфимьев, Предтечевский поп Герасим, Мироносицкий поп Марко, Никольский поп Богдан, дворянин Григорий Измайлов, дьяк Василий Сомов, таможенный голова Борис Панкратов, кабацкий голова Оникий Васильев, посадские люди: Феодор Марков, Софрон Васильев, Иаков Шеин, Третьяк Андреев, Еким Патокин, Богдан Мурзин, Богдан Кожевник, Третьяк Ульянов, Мирослав Степанов, Алексей Маслухин, Иоанн Бабурин».

Условия для проживания выборных, не имевших своих имений в Москве, были не самые комфортные. «Пищу, жилье и даже дрова трудно было отыскать в призрачном городе, занятом большей частью заиндевелыми печищами да заснеженными пустырями, на окраинах которых робко теснились свежие дома-скорострои. Закопченные церкви вздымали к небу скорбные пальцы колоколен, печально плыл над развалинами звон, утративший прежнюю мощь».

Ход работы этого Земского собора опровергает распространенное мнение, что все решения на соборах в России были заранее предопределены аристократической верхушкой, которой удавалось их навязывать послушным провинциалам. Это было совсем не так.

С первых же дней предвыборные страсти накалились до предела. Делегаты разбились на множество групп, каждая из которых имела свое предпочтение. «Много было волнения всяким людям, каждый хотел по своей мысли делать, каждый про своего говорил», — замечал очевидец.

Лишь в одном участники Собора были уверенно едины: «А без государя Московское государство ничем не строится и воровскими заводы на многие части разделяется и воровство многое множится. А без государя никоторыми делы строить и промышлять и людьми Божиими всеми православными християны печися некому».

Но кому отдать предпочтение? Явного фаворита в первые дни заседаний Собора не было.

Судя по всему, князь Федор Мстиславский и другие лидеры Семибоярщины собирались повторить интригу, к которой прибегли после низложения Василия Шуйского в 1610 году. Тогда они убедили Земский собор не выбирать на трон никого из русских и тем самым выбили из борьбы фаворитов избирательной кампании — Романовых и Голицыных. Теперь вновь со стороны природных бояр, чувствовавших слабость своих позиций, зазвучали имена польского и шведского королевичей.

За окончательно дискредитировавшую себя польскую династию стояли единицы. Члены Боярской думы и многие помещики высказывались за избрание на царство шведского принца Карла Филиппа. Похоже, и Пожарский был не против этой кандидатуры, ранее одобренной в тактических целях Вторым ополчением. Но шведы уже успели оставить по себе самую дурную славу в Новгороде и его окрестностях. К тому же московская аристократия довольно снисходительно относилась к «молодому», по русским меркам, шведскому королевскому дому. Иван Грозный в свое время вообще называл его «мужичьим».

В ответ на продвижение иностранцев на Соборе поднялась буря возмущения против Семибоярщины, и без того порицаемой за сотрудничество с интервентами, чем не преминули воспользоваться Пожарский, Минин и Трубецкой.

Еще в ноябре 1612 года они обратились к городам с запросом, пускать ли в Думу и на Собор Мстиславского с коллегами. Теперь же прозвучал ответ. «О том вся земля волновалася на них, — записал московский летописец, — чтобы им в думе не быть с Трубецким да с Пожарским». Опираясь на волю большинства соборных представителей, Пожарский, Минин и Трубецкой обязали бывших членов Семибоярщины покинуть Москву. При этом, правда, руководители Собора объявили, что бояре просто разъехались на богомолье.

И уже в отсутствие наиболее именитых аристократов Земский собор решил не принимать на трон ни польского, ни шведского королевичей, ни служилых татарских царевичей, ни других «иноземцев». То был первый шаг к принятию согласованного решения.

Из российских кандидатов первым отпал царевич Иван, коломенский «воренок», за которым стояло войско Заруцкого. Вместе с Мариной Мнишек и ее сыном атаман появился под стенами Рязани и попытался захватить ее для Ивана Дмитриевича. Однако рязанский воевода Михаил Бутурлин вышел навстречу и обратил Заруцкого в бегство. Города на Соборе практически сразу выразили свое отрицательное отношение к кандидатуре «воренка», и агитация за него стала стихать сама собой.

Царь должен быть настоящий, по крови и по Божественной воле. Все остальные варианты были отвергнуты как несущие неминуемое зло. В первых грамотах, которые рассылались от имени Земского собора, уже говорилось: «И мы, со всего собору и всяких чинов выборные люди, о государьском обиранье многое время говорили и мыслили, чтобы литовсково и свейсково короля и их детей и иных немецких вер и никоторых государств иноязычных не християньской веры греческого закона на Владимирьское и на Московское государство не обирати и Маринки и сына ее на государство не хотети, потому что польсково и немецково короля видели к себе неправду и крестное преступление и мирное нарушение, как литовский король Московское государство разорил, а свейский король Великий Новъгород взял обманом за крестным же целованьем. А обирати на Владимирское и на Московское государство и на все великие государства Российсково царствия государя из московских родов, ково Бог даст».

Но выбрать и своего природного русского государя оказалось непросто. На корону претендовали многие российские знатные фамилии.

Первый боярин Думы князь Мстиславский предельно скомпрометировал себя сотрудничеством с поляками. Василий Голицын и Филарет Романов, сильные претенденты еще предшествовавших кампаний, были в польском плену и в избирательной борьбе не участвовали.

Казаки, которые не были представителями «земли», но участвовали в Соборе де-факто, предлагали кандидатуры знакомых им по Тушину и Первому ополчению князя Дмитрия Трубецкого, князя Дмитрия Черкасского, отсутствовавшего Филарета Романова. Дворяне из рядов земского ополчения тоже были не прочь видеть на троне кого-то из земских воевод — тех же Трубецкого или Черкасского.

Трубецкой, занимавший формально первый пост в земском триумвирате, выступал как один из фаворитов. И он в полной мере использовал свое служебное положение в борьбе за престол. Именно на Земском соборе и от его имени в январе состоялся торжественный акт передачи князю в наследственное владение Важской земли. Жалованная грамота была вручена Трубецкому в Успенском соборе, причем в ней особенно отмечалось, что прежде Вага была пожалована царем Федором Иоанновичем Борису Годунову, затем Василием Шуйским — своему брату Дмитрию Шуйскому. Подчеркивалась особая роль князя Трубецкого как главного организатора и военачальника земского движения, верховного правителя страны, помощником и продолжателем дела которого изображался Пожарский. Заметим, под грамотой была подпись Пожарского, но не Минина. Трубецкой в результате этого пожалования стал крупнейшим землевладельцем в России. И он не жалел сил и средств, чтобы обеспечить себе поддержку Собора.

Однако, полагаю, именно стяжательство, наряду с неоднозначным тушинским прошлым, похоронили шансы Трубецкого. «Оскудевшие земские дворяне и казаки не простили своему командиру ни попустительства в отношении предателей, ни страсти к обогащению, — замечал Скрынников. — Они не желали видеть его на троне». Категорически против Трубецкого, пожалованного в бояре Лжедмитрием II, были настроены и старшие бояре. С их стороны — и не только — резко звучали голоса, что Дмитрий Трубецкой попросту не способен править государством.

А как же князь Дмитрий Пожарский? Забелин писал: «Нельзя совсем отрицать, что Пожарский вовсе был чужд мысли о выборе на царство и его, наряду с другими кандидатами. В его положении, как уже избранного всеми чинами воеводы земского ополчения, это было как нельзя более естественно и даже соблазнительно. Но пред всенародным множеством, по своему характеру, он конечно относился к этому делу кротко и скромно, точно так, как относился и к совершившемуся своему избранию в воеводы».

Против Пожарского позднее выдвинут обвинения, будто он истратил двадцать тысяч рублей, «докупаясь государства». Современники и историки сходятся в том, что это было ложью. Князь Дмитрий весьма реалистично оценивал свои возможности, да и казна его была пуста (в отличие от кошельков многих аристократов, которые готовы были серьезно вложиться в избрание, уверенные в том, что победа покроет любые расходы). Некоторые претенденты, отметил летописец, подкупали делегатов, «дающе и обещающе многие дары». Володихин прав: «у Пожарского имелось меньше всего шансов на избрание среди всех кандидатов. Он им всем заметно уступал в знатности».

Как же выглядел список наиболее сильных кандидатов? Читаем в «Повести о Земском соборе»: «Князи ж и боляра московские мысляще на Россию царя из вельмож боярских и изобравше седмь вельмож боярских: первый князь Феодор Ивановичь Мстиславской, второй князь Иван Михайловичь Воротынской, третей князь Дмитрей Тимофеевичь Трубецкой, четвертой Иван Никитин Романов, пятый князь Иван Борисовичь Черкаской, шестый Федор Ивановичь Шереметев, седьмый князь Дмитрей Михайловичь Пожарской, осьмый причитается князь Петр Ивановичь Пронской, но да ис тех по Божии воли да хто будет царь и да жеребеют…» То есть рассматривался вариант избрания из списка по жребию (причем в этом списке Михаила Романова не было вовсе). Так делалось при избрании патриарха: считалось, что перст Господа должен сам указать на наиболее достойного из трех кандидатов на руководство паствой.

Другие источники называют имена князя Черкасского, князя Ивана Васильевича Голицына (брата Василия Васильевича), князя Ивана Ивановича Шуйского, томившегося в польском плену.

Ну а что же тот, кого в итоге изберут на царство? Шестнадцатилетний Михаил Федорович Романов поначалу не выглядел фаворитом Собора. Не мог он быть и первым выбором для Пожарского и его ополчения. Хотя бы потому, что Михаила Федоровича изначально выдвигала партия с весьма неоднозначной для ополченцев репутацией. Среди московского боярства его сторонниками были: открытый союзник поляков Иван Романов, Борис Салтыков (племянник предателя Михаила Салтыкова), член Семибоярщины Федор Иванович Шереметев, давний недруг Пожарского князь Борис Лыков.

По родовитости Михаил Федорович уступал многим другим кандидатам. Он был связан с царями-Рюриковичами, но не кровно. Сестра его деда Никиты Романовича, Анастасия Романовна, была первой женой Ивана IV. То есть его отец — Федор Никитич — приходился двоюродным братом царю Федору Иоанновичу. Правда, бабушкой Михаила была Евдокия Александровна Горбатова-Шуйская. Князья Горбатовы-Шуйские — высокородные Рюриковичи, потомки великих князей из нижегородско-суздальского дома. Так что по бабушке Михаил Романов имел очень серьезные и престижные нижегородские корни. Но все же к истинным царствовавшим Рюриковичам Романовы, скорее, лишь прикоснулись.

В ходе первых обсуждений кандидатура Михаила Романова была отклонена. Участник событий Федор Боборыкин писал, что земские чины и бояре не испытывали уважения к Михаилу. Вспоминали, что боярин Иван Никитич Романов действовал заодно с Мстиславским и настаивал на приглашении поляков в Кремль. Что сам Михаил Романов в течение всей осады неотлучно находился при дяде в Кремле.

Земский собор заседал уже третью неделю, не сильно приблизившись к решению главного вопроса. Круг кандидатов сузился, но ни один из них не смог получить большинства. Вариант с жеребьевкой был отвергнут. Но Собор твердо решил довести дело до конца: «да не отступят от места сего, преж даже не изберетца царь Московскому государству». И именно с этого времени стал намечаться перелом настроений в пользу Михаила.

Второго февраля романовская партия добилась первого небольшого успеха. Было решено направить в Польшу гонцов с поручением добиваться освобождения из плена Филарета Романова, Василия Голицына и их товарищей. На Михаила начал работать авторитет его отца — фигуры тоже весьма неоднозначной.

Федор Никитич (Филарет) Романов принадлежал к числу крупнейших политиков России своего времени, в котором честолюбие сочеталось с умом и характером. Он сам был уже ветераном сражений за престол. Усилия Романова по свержению Годуновых закончились его отправкой в монастырь. Чин митрополита монах Филарет получил из рук Лжедмитрия I, сан тушинского патриарха — из рук Лжедмитрия II. Возглавляя де-факто тушинское правительство, Романов активно работал на свержение Василия Шуйского руками самозванца, а затем поддержал кандидатуру царевича Владислава. Но когда поляки повели свою игру и трон опустел, Филарет стал продвигать на царство своего сына Михаила, из-за чего во многом и был подвергнут польским репрессиям. И он имел мужество выступить против решения Семибоярщины о сдаче Смоленска, чем снискал себе популярность среди патриотов. Казаки хорошо знали Филарета по тушинскому лагерю и уважали его.

Прежние избирательные кампании Романовых заканчивались неудачей, но каждая понемногу приучала Россию к их имени. Многолетние усилия отца приносили плоды сыну. Фамилия Романова звучала все чаще в стенах Успенского собора. Партия Романовых на Соборе ширилась, у нее появлялись все новые сторонники, которые проявляли все большую организованность. Огромную роль сыграла поддержка Романова таким союзником, как духовенство Троице-Сергиева монастыря.

Земские власти бдительно следили за всем, что творилось в Кремле, пресекая сепаратные действия отдельных группировок в стенах Собора. Романовская партия решила собраться на московском подворье Троице-Сергиева монастыря, у Богоявления на Торгу в Китай-городе. Авраамий Палицын был участником встречи (владыка Дионисий предпочел остаться в тени) и рассказывал, как на Троицкое подворье явились «многие дворяне, и дети боярские, и гости многих разных городов, и атаманы, и казаки». Имена главных организаторов февральского совещания точно неизвестны, но их, очевидно, нужно искать среди наиболее отмеченных сразу по воцарении Михаила — князь Иван Черкасский, князь Афанасий Лобанов, Константин Михалков, Владимир Вешняков.

Собравшиеся на Троицком подворье представители дворян, казаков и городов постановили добиваться избрания Михаила и разработали наказ, обосновывавший его права на трон. Главным аргументом было то, что Михаил происходил от царского благородного племени, «понеже он хвалам достойного великого государя Ивана Васильевича законныя супруги царицы Анастасии Романовны родного племянника Федора Никитича — сын».

Аргумент был сильным. Даже дальнее родство с угасшей династией (внучатый племянник первой жены Ивана Грозного), времена которой уже воспринимались как ушедший Золотой век, добавляло Михаилу голосов. Особенно на фоне того, что значительная часть более высокородной аристократии вышла из Смуты куда более замаранной, чем юный Михаил Федорович. И у него на Соборе стала складываться массовая база «Сам по себе и Михаил, 16-летний мальчик, ничем не выдававшийся, мог иметь мало видов на престол, и, однако, на нем сошлись такие враждебные друг другу силы, как дворянство и казачество», — подчеркивал Ключевский. Избрание Михаила Романова было предопределено прежде всего позицией казачества. «Именно вольные казаки, во многом составлявшие московское ополчение, заставили Боярскую думу и Собор сделать выбор в пользу Михаила Романова», — утверждает его биограф Козляков.

Володихин пишет, что партии Романовых удалось наладить «связи с властями Троице-Сергиева монастыря, богатейшими купцами и казачеством. Троицкие власти предоставили сторонникам Михаила Федоровича свое московское подворье обители для совещаний. Купцы дали средства на ведение „предвыборной кампании“. Казачьи атаманы обеспечили военную силу, поддержавшую эту „партию“. Казаки устраивали буйные выступления на подворье митрополита Крутицкого и в самом Кремле».

Михаил Федорович торжественно венчался на царство 11 июля 1613 года в Успенском соборе Московского Кремля.

Иерархия московского общества устанавливалась четко определенным положением отдельных лиц во время публичных ритуалов, особенно когда речь шла о коронации.

Пожарский и Минин не были забыты. Забелин, большой знаток царских ритуалов, утверждал, что «смысл подвига Пожарского во время коронации избранного царя выдавался очень наглядно. Во время церемонии Пожарский предварительно был послан за царским саном на Казенный двор, откуда торжественно Благовещенский протопоп нес на блюде крест, диадему и Мономахову шапку; за ним Пожарский нес скипетр, а затем дьяк Траханиотов, будущий казначей, нес яблоко — державу. Впереди для чести сана шел боярин Василий Петрович Морозов, что было почетнее, чем несение скипетра, но знаменательный почет оставался на стороне Пожарского. Любопытно и то, что этот царский сан первыми выносили на торжество люди нижегородского ополчения. Когда регалии были тем же порядком отнесены в собор и поставлены посреди храма на аналое, тот же Пожарский оставался при них все время для почетного предстояния и оберегания. Таким образом, и на символическом „действе“ коронования Пожарский, и он один, первый торжественно поднял давно оставленный скипетр Русского Царства, первый принес его к священному торжеству царского постановления, один оберегал царский сан до времени коронования».

Это было до церемонии коронации. На самой церемонии богослужение возглавлял митрополит Казанский Ефрем, служили также митрополит Ростовский и Ярославский Кирилл (Завидов) и митрополит Сарский Иона. Лидеры ополчения тоже не затерялись. «Новый летописец» зафиксировал, что «в чинах были бояре: с каруной и осыпал [деньгами] боярин князь Федор Иванович Мстиславский, с скипетром — боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, с шапкою — Иван Никитич Романов, с яблоком — Василий Петрович Морозов. За царским платьем ходил на Казенный двор боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский да казначей Никифор Васильевич Траханиотов. А как платье принесли в палату в золотую, и в соборную церковь платье послали с боярином Василием Петровичем Морозовым да с казначеем Никифором Траханиотовым, а с яблоком был боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский. В тот же день пожаловал государь многих в бояре и окольничьи, были столы у государя три дня».

То есть героем дня стал все же князь Мстиславский, который как самый знатный из бояр осыпал Михаила золотыми монетами. Трубецкой попытался местничать с Иваном Романовым, но молодой царь оказал честь дяде, велев ему держать шапку Мономаха. Трубецкой довольствовался менее престижным скипетром. А державу (яблоко) доверили Морозову и Пожарскому.

Михаил Романов понимал, что ему не досталась бы корона, если бы войско Пожарского не освободило Москву. И выборный земский воевода был популярен. Царь в день коронации объявил о пожаловании стольнику Пожарскому боярства. Хотя следует заметить, что это было второе кадровое назначение нового царя, первым стало присвоение того же чина двоюродному брату Михаила князю Ивану Борисовичу Черкасскому, который в марте 1611 года помогал интервентам подавлять московское восстание, а позже сражался с передовыми отрядами ополчения и был взят в плен.

Что это означало для Пожарского с карьерной точки зрения? Получив боярство, он перепрыгнул через многие иерархические ступени. До этого не входивший и в сотню первенствующих лиц в стране, Пожарский оказался в первой десятке. «Князь утратил значение правителя или, вернее, одного из двух правителей России в чрезвычайной ситуации междуцарствия, — пишет Володихин. — Зато приобрел статус крупного вельможи, одного из самых высокопоставленных лиц, при начале более стабильной эпохи. Худородство Пожарского хотя бы отчасти перечеркнуто его заслугами и благоволением молодого царя. Дмитрия Михайловича ценят. Его благодеяния Отечеству не забыты».

Минин тоже не был забыт. На следующий день после коронации, 12 июля, в день именин Михаила Федоровича третьим кадровым решением царя Кузьме Минину был пожалован чин думного дворянина. Это было невиданное повышение. Селезнев подчеркивает: «Обычно верхом карьеры купца было звание гостя. Царь же ввел простолюдина из Нижнего Новгорода на самый верх системы управления… Как и прочие знатные люди, он получил право писать отчество с „вичем“».

Думный дворянин — третий по рангу чин в государстве, и Минин вошел в состав Боярской думы. Жалуя Минина, царь «велел ему быти всегда в Москве при нем, государе, безотступно и заседать в палате, думати о всяких делах, о чем государь расскажет и что царству Московскому надлежать будет». Ему назначили жалованье в 200 рублей в год. Вскоре после этого пожалования Кузьма сделал вклад в Калязин монастырь — ризы и стихарь «на государево царево и великого князя Михаила Федоровича имя», что, очевидно, демонстрировало его благодарность царю. Но должность казначея Минину не досталась, Казенный приказ возглавил Траханиотов.

О пожалованиях Пожарскому и Минину Забелин замечал: «Это и было торжеством справедливости и великой почестью для пожалованных. Царю в тогдашней системе понятий и порядков ничего больше сделать было невозможно… За Пожарским через три недели была утверждена новой грамотой старая его вотчина, пожалованная ему Шуйским несправчиво, без отдачи в полное владение и в потомство, причем были сказаны вышепомянутые слова, вполне засвидетельствовавшие значение заслуг и подвигов Пожарского. Затем царской власти, тогда молодой и слабой, находившейся в руках бояр, соперников Пожарского, идти дальше не позволял устав царского быта. Наперекор желаниям даже самого государя, и Трубецкой, и очень многие другие бояре везде должны были первенствовать пред Пожарским… Ни для кого из современников это не было и удивительно. С избранием царя потянулся в царстве-государстве прежний царский порядок и жизни, и отношений, и службы… Царь мог жаловать в бояре, но в сыны честного великородного отца он не мог жаловать».

Царствование Романовых начиналось тяжело. Столица была сожжена и обезлюдела. Из приказных людей мало кто остался в живых, пострадали госархивы. Нечем было платить жалованье служилым людям, не говоря уже об остававшихся на службе казаках.

Сигизмунд III не отказался от планов завоевания России. Его войска снова и снова вторгались в русские земли. Поляки сожгли Козельск, Болхов, Перемышль, появились даже у стен Калуги. Михаил направил против интервентов земских воевод Дмитрия Черкасского и Михаила Бутурлина, которые отогнали неприятеля от Калуги, освободили Вязьму, Дорогобуж, Белую. После этого 12-тысячное русское войско (половину его составляли казаки, которых удалось наконец-то сплавить из Москвы) осадило Смоленск. В разгар этих боевых действий еще одно — пятитысячное — войско было отправлено против шведов под Новгород под командованием князя Дмитрия Трубецкого. То есть силы ополчения были разделены и воевали на разных направлениях, причем ни Пожарский, ни Минин в военных действиях не участвовали. Цели кампании не были достигнуты: ни в Смоленск, ни в Новгород пробиться не удалось.

Продолжали давать знать о себе и внутренние эксцессы Смуты. Романовы жестоко расправились с попавшими к ним в руки самозванцами. Бесследно исчез Лжедмитрий III, которого руководители ополчения посадили на цепь в клетку для всеобщего обозрения.

Казацкое войско атамана Заруцкого, в котором находились «царица» Марина Мнишек и ее сын, после избрания Михаила бежало на Дон. Но там казаки отказали в поддержке «царевичу». В июле 1613 года отряды князя Одоевского нанесли поражение мятежникам под Воронежем, после чего атаман ушел в Астрахань. Местный воевода князь Хворостинин, много лет поддерживавший Лжедмитрия II, теперь попытался избавиться от непрошеных гостей, но сам поплатился за это головой. Заруцкий казнил воеводу, а с ним и многих астраханцев.

Атаман вел переговоры с Персией, обещая шаху Аббасу I Астрахань в обмен на помощь против России, а ногайского князя Иштерека приглашал совершить набег на русские земли. Сам Заруцкий намеревался следующей весной двинуться на Самару и Казань. «Царское правительство не стало этого дожидаться и начало загодя готовиться к военным действиям, — писал Селезнев. — К ним предполагалось привлечь и нижегородцев. 28 февраля 1614 года по государеву указу нижегородской и арзамасской мордве и бортникам велено было „запас пасти“ и кормить лошадей для участия в конном походе на Заруцкого. Общее руководство войсками, отправленными против этого казачьего атамана, осуществлял И. Н. Одоевский, прибывший в Казань. Самару оборонял Д. П. Лопата-Пожарский. Нижегородским воеводой в это время (с 1613 года) был князь В. И. Бахтеяров-Ростовский».

В начале 1614 года в Нижнем Новгороде, как установил Любомиров, стоял один «приказ» — 500 человек стрельцов, из которых 14 апреля 400 человек (вместе с 200 нижегородскими иноземцами) ушли в поход против Заруцкого под командованием Ивана Остренева. То есть город оставался практически беззащитным. Смирнов подтверждал: «Военная сила (несколько тысяч человек) должна была набираться в основном в Нижегородском Поволжье. Нижний дал шестьсот человек, Алатырь — сто, Арзамас — сто, Балахна — пятьдесят.

Поплыли водой от Нижнего со вскрытием Волги. Иван Заруцкий не стал дожидаться в Астрахани московской рати. В середине мая ушел из Астраханского кремля на волжский проток Болду и пропал в степях. Долго искали его нижегородцы и москвичи и наконец нашли на реке Яике. Захваченные пленники — атаман, Марина Мнишек с младенцем-сыном (прижитым от тушинского вора) — были торжественно провезены мимо Нижнего в Москву водой на стругах».

Расправа последовала немедленно. Заруцкого посадили на кол. Маленького Ивана Дмитриевича повесили. Коронованная русской царицей Марина провела остаток дней в башне Тульского кремля.

Между тем над оставшимися без надежной вооруженной охраны нижегородскими землями нависла угроза со стороны ногайской орды. «Иштерек договорился с Заруцким о совместном походе на Русь, — рассказывает Селезнев. — …Иштерек и Заруцкий скрепили свое соглашение обменом аманатов (заложников). Иштерек оставил в качестве аманатов своих сыновей, а сам отправился вдоль правого берега Волги на север. У современного Волгограда ногайцы „перевезлись“ через реку Сарпу. Однако ни на Самару, ни на Казань они нападать не стали. Иштерека манили богатства Нижнего Новгорода. Поэтому его воины, минуя Самарскую луку, двинулись к Алатырю. Было их двадцать тысяч. 13 мая 1614 года их передовой отряд в 500 сабель ограбил окрестности Алатыря, захватил пленных и угнал скот. Май и июнь прошли в боях с ногайцами».

Помощь пришла от рати, поплывшей в Астрахань. 17 мая войско князя Одоевского вошло в город, захватив и сыновей Иштерека. После этого ногайский князь немедленно принес присягу царю Михаилу Федоровичу и увел своих людей.

После расправы с Иваном Заруцким остатки его казачьего войска продолжали разбойничать в Среднем Поволжье. Одним из атаманов был его брат — Захарий Заруцкий. В сентябре 1614 года карательная экспедиция против восставших казаков была организована из Ярославля под началом боярина князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского.

О том, как завершилась история с Захарием Заруцким, рассказывал известный нижегородский краевед профессор Николай Филиппович Филатов: «Часть казаков во главе с Захарием Заруцким прорвалась в волжское Понизовье. На их пути стояли русские города, уже присягнувшие Михаилу Федоровичу. В первых числах января 1615 года воевода Нижнего Новгорода извещал правительство, „что черкасы и казаки Кинешму выжгли и людей побили и пошли в Юрьевец, а хотят идти к Нижнему“. Реакция на сей раз была быстрой — для подготовки Нижнего Новгорода к обороне был послан воевода Борис Иванович Нащокин, а за казаками „по вестям“ полк рейтар Б. М. Лыкова.

События развертывались стремительно. Особую роль в них сыграл Пожарский, укрывавшийся тогда в… центре своей нижегородской вотчины — на погосте Вершилово… Дмитрий Михайлович сумел организовать активную оборону округи от казаков, которые были наголову разбиты в Васильевой слободе 4 января 1615 года и окончательно рассеяны полком рейтар Лыкова». Их гнали на расстояние более десяти верст, многих взяли в плен. Сам Захарий Заруцкий был убит. Оставшиеся в живых казаки бежали к реке Унже или в непроходимые пестяковские леса и болота.