Мужчины любят топ-моделей? Красавиц? Дурочек с длиннющими ногами? Ерунда! Мужчины любят уверенных в себе — вот эта истина верна на все сто!
Но откуда взяться уверенности и счастливому блеску в глазах (пусть даже это очень красивые глаза), если ты весишь больше центнера?! Если в двадцать шесть лет лишь мечтаешь о любви, потому что предмет твоих грез воротит от тебя нос, а красивые обновки так и остаются висеть без дела в шкафу?.. Да все поправимо! Нужно только по-другому взглянуть на себя и на мир вокруг — и сразу жизнь преподнесет массу сюрпризов. Подарит любовь. И радость. И счастье. Такое долгожданное и выстраданное счастье — быть рядом с единственным и желанным мужчиной…
1.0
Интригующий полумрак, всплакнувшие ароматным воском свечи, объятия, солоноватые на вкус поцелуи. Она вскрикнула: «Да!» — а потом еще четыре раза: «Да! Да! Да! Да!» — что должно было означать множественный оргазм. Это «да» клокотало в ее горле, как кипящий бульон. Она запутала пальцы в его волосах, длинных и мягких, как у десятилетней девочки. Ей всегда нравились мужчины с длинными волосами — ей казалось, что в этом есть нечто первобытное, дикое. А Оля Бормотухина предпочитала диких мужчин.
Она успела запомнить эту нарастающую, как снежный ком, сладость перед тем, как проснулась.
Оля села на кровати и потянулась к выключателю. Ее аккуратная одинокая спальня была оформлена в кокетливо-предсказуемом стиле старой девы, которая все еще надеется, что когда-нибудь эту комнату посетит мужчина. Тот самый, который заставит ее вскричать это вибрирующее «да». Розовые обои, гортензия на подоконнике, глупые керамические свинки и псевдофарфоровые балерины в старомодном серванте, светильник в форме сердца.
И опять ей приснился дурацкий эротический сон. В главных ролях — она сама и, как всегда, длинноволосый Эрос, лица которого производители снов предпочитали ей не открывать.
Тип без лица. Зато с таким членом, о котором она будет думать еще не одну бессонную ночь — пока не решит, что это патология — влюбиться в приснившегося мужчину.
Полтора года у Ольги Бормотухиной не было секса. А то, что случилось полтора года назад… об этом лучше и не вспоминать. Убогое соитие с полупьяным коллегой на корпоративной новогодней вечеринке.
Коллега был влюблен в Олину сестру Владу. Весь вечер он жаловался Оле, какие все женщины суки, а Влада — в особенности. Оля сочувственно кивала, кажется, ей было и вправду жаль этого угрюмо опрокидывающего рюмку за рюмкой неудачника. Она не понаслышке знала, что такое быть отвергнутой. Только вот она-то к этому состоянию давно привыкла, а он, бедненький, никак не мог смириться с тем, что вопреки законам мироздания женщины-планеты не вращаются вокруг него, а находятся в вечном хаотичном поиске более жаркого солнца.
Все закончилось молниеносным сексом прямо в гардеробе офиса. Он ее не поцеловал, не раздел. Просто задрал ее длинную юбку, спустил до колен ее утягивающие колготки плотностью восемьдесят ден, несколько раз ткнулся в ее не успевшую увлажниться плоть мягковатым членом, кончил и отправился в туалет — от выпитого его тошнило. Теплая сперма стекала по ее бедрам. Оля вытерла ее ладошкой и понюхала руку. Ей нравилось, что от нее пахло мужчиной. Некоторое время (минут пятнадцать, не больше) она несмело надеялась на то, что он вернется, предложит проводить ее до дома, останется на ночь — вот так и начнется их многолетний роман. Она попробует в него влюбиться. Это будет совсем несложно.
Но он не вернулся. Тогда она вымыла руки и отправилась домой на такси.
В свои двадцать пять лет Оля Бормотухина весила сто двадцать девять килограммов. Она ничего не могла с этим поделать. Нет она не была обжорой и не принимала гормональных препаратов. Просто так получилось — вот такая проказа природы-шутницы. Она всегда была толстой, с самого детства. И всегда выглядела старше своих лет. Все удивлялись, когда узнавали, что Оле всего двадцать пять. Ей вполне могло быть и тридцать пять, и сорок — этакая безвозрастная пышка с нависающими друг над другом подбородками, пухлыми коленками и мощной, как у метателя ядра, спиной.
Иногда она думала о том, что это несправедливо. Ведь лицо у нее было очень даже ничего — ярко-синие глаза, носик прямой и аккуратный, нежный румянец на щеках, полные яркие губы. Но кому нужны эти правильные черты, если они безнадежно затерялись в тугих, как воздушные шарики, щеках?! На нее никто никогда не смотрел как на женщину. Незнакомые люди при ее появлении прятали в лучшем случае улыбку, в худшем — сочувственный взгляд; знакомые с ней дружили — искренне, но без особого энтузиазма.
…У Оли не было подруг.
То есть, конечно, было несколько ровесниц, с кем она время от времени попивала кофе или легкое вино в вечерних барах. Но разве можно назвать настоящими подругами тех, кто стесняется представлять тебя своим знакомым. Как будто бы сам факт дружбы с такой толстухой и на них отбрасывает уродливую тень. Разве можно назвать подружками тех, кто смотрит на тебя со снисходительной жалостью? Кто тактично не обсуждает в твоем присутствии мужчин — они все думали, что Оле обидно выслушивать подробности их многочисленных романов. Они, идиотки, воображали, что говорить с Олей о любви — это все равно что обсуждать прелести конькобежного спорта с безногим. Все равно что слепому рассказывать о том, как красив город по вечерам. Они априори полагали, что влюбиться в нее невозможно. Что и она не способна полюбить.
А ей нравился оператор по имени Гоша Кудрин. Оля работала корреспондентом телепрограммы «Культурная контрреволюция», и они часто выезжали вместе на съемки. Гоша был чем-то вроде секс-символа программы. Даже странно, что такого яркого мужчину смогла увлечь профессия оператора. С его карими оленьими глазами, греческим носом и мило кудрявыми русыми волосами, по справедливости, надо было бы находиться по другую сторону телекамеры. Почти все редакционные дамы были в Гошу влюблены, кое-кто — молчаливо, иные — страстно, не скрывая своих чувств и не стесняясь сантиментов. И Ольга Бормотухина не была исключением — одно время она просто с ума по нему сходила. По дурацкой школьной привычке выводила его имя на последних страничках растрепанного органайзера. Несмело примеряла к себе его фамилию — Кудрин. Георгий Кудрин — что может быть красивее? Ольга Кудрина — звучит божественно, не находите? Каждое утро она гипнотизировала недра стенного шкафа, пытаясь выбрать наряд поэффектнее. А потом поняла, что напрасно все это. Ослепительному Гоше Кудрину все равно, в чем она придет на работу. Даже если она наденет сильно декольтированное красное платье в стиле танцовщицы фламенко (платье это она зачем-то купила несколько лет назад во время рождественских каникул в Париже. Купить-то купила, а вот носить не решалась) — даже в этом умопомрачительном платье, которое ее, кажется, стройнит, Гоша будет воспринимать ее не как сексуальный объект, а как груду жира. Какая разница, во что упакован жир?
Ольга успокоилась. И это была ее защитная реакция на его дразнящую красоту и горячий, как извержение вулкана, взгляд. В самом деле, не плакать же ей теперь, если Гошка не видит в ней женщину.
Он к ней неплохо относился. И даже придумал ей прозвище — Борец Сумо. Оля делала вид, что она в восторге от меткой шутки. Но вообще-то она никогда не слышала ничего более обидного.
Когда он называл ее так, ей хотелось встать на цыпочки, выпятить грудь и губы: ты что, не видишь, как я сексуальна, козел?!
…«Моей неотразимой доченьке от любящего отца». Так было написано на новогодней открытке, которую Оля на днях получила от родителя. Сначала она решила, что папа просто издевается над ней. Но потом заставила себя поверить в то, что любящим ее людям она и в самом деле кажется красивой. Поверить в это было легко, потому что ей очень хотелось верить.
А Новый год был четыре дня назад. И на кресле, в углу, еще лежали подарки в надорванных красивых упаковках. Мама подарила Оле — о ужас! — нижнее белье из репертуара труженицы борделя. Представьте себе трусики-стринги пятьдесят шестого размера. И сиреневый кружевной лифчик, в котором можно арбузы с рынка носить. Разумеется, все это Оля не наденет никогда. Папа, кроме открытки, подарил ей привезенный с Алтая белый мед. Ольга любила мед маниакально — как Винни-Пух. Старшая сестра Влада подарила ей лак для ногтей дикого фиолетового цвета, да еще и с эффектом хромированной поверхности.
— Тебе надо ярче выглядеть, тогда на тебя будут обращать внимание мужчины, — с этими словами стройная красотка Влада вручила «непутевой» младшей сестренке подарок.
Да Оля никогда не осмелится нанести эту искрящуюся синеву на ногти. Это же смешно, когда стотридцатикилограммовая женщина использует подобные «завлекалочки» для приманивания женихов. При ее телосложении стоит одеваться поскромнее, а мужчин привлекать интеллектом, в крайнем случае — изощренным чувством юмора.
Самый полезный подарок — складной зонтик — ей подарила лучшая мамина подруга, тетя Жанна, которая была для Ольги очень близким человеком.
Новый год она встретила в кругу семьи. Потому что ни в одну развеселую компанию ее не позвали. Да Оля и не рвалась — она так редко видела родственников собравшимися вместе.
Семья Бормотухиных была колоритной.
Олин папа был человеком средних лет, неопределенной профессии, впрочем, сам он называл себя «странником». Десять лет назад папа, кажется, сошел с ума. Он был не из тех буйных психов, которых обряжают в смирительную рубашку и кормят бромом, а из тех ненормальных, что преспокойно разгуливают по городу и считаются безобидными чудаками.
Десять лет назад папа ни с того ни с сего уволился с мебельной фабрики, где он вполне успешно работал начальником цеха. Ему захотелось приключений. Он отправился в спортивный магазин и приобрел много странных предметов, как-то: надувная байдарка, весло, спасательный жилет, компас, моток веревки, горные ботинки на рифленой подошве, спальный мешок, одноместная палатка, охотничий нож, бинокль, набор котелков, каминные спички, непродуваемая ветровка. Все это было упаковано в огромный рюкзак, после чего папа, сердечно распрощавшись с родными, покинул квартиру. А мама грустно крикнула ему вслед: «Старый козел!»
Никто не знал, куда он отправился. Но через несколько недель от него пришла телеграмма. Оказывается, все это время Олин родитель провел в горах Северного Кавказа. Он покорял бурные горные реки на своей надувной байдарке, он взбирался на заснеженные вершины и едва не отморозил пальцы на ногах, он жил в палатке и засыпал счастливым под шум водопада. Да, и самое главное — возвращаться в Москву он не собирался.
«Вернется, куда он денется!» — резюмировала мама, порвав телеграмму на мелкие клочки.
Но она ошиблась. Опасный дух странничества взял Олиного папу в добровольный плен. Он похудел, загорел и отрастил всклокоченную бороденку — почему-то он был уверен, что этот атрибут мужественности ему к лицу. Чего только ни случалось с бесстрашным путешественником за эти десять лет. Где он только ни побывал! И чем только ни грозила ему Олина мама — начиная от банального развода, заканчивая кровожадным смертоубийством. «Страннику» все было, как говорится, по барабану.
И Юлия Аркадьевна, мама, смирилась. Как Ольга Бормотухина смирилась со своей оболочкой, не имеющей для окружающих ничего общего с сексуальностью, — так и мама ее смирилась с тем, что мужа у нее вроде как нет, несмотря на то что в паспорте имеется штамп. Борис Бормотухин объявлялся в доме несколько раз в год, и визиты его были предсказуемы — Новый год, Восьмое марта, день рождения Юлии Аркадьевны, день рождения Ольги, день рождения Влады, день рождения тети Жанны и его собственный день рождения. Итого — семь раз. Негусто, но это все же лучше, чем ничего.
— Лучше иметь мужа, которого можно предъявить обществу хотя бы по праздникам, чем вообще не иметь никакого, — рассуждала Юлия Аркадьевна. А тетя Жанна понимающе кивала головой.
Между прочим, отец иногда и денег присылал — непонятно только, как он умудрялся их зарабатывать. Из его скупых писем было ясно, что он то работает на строительстве какого-то храма на Севере, то обучает желающих правилам поведения на бурной реке, то организует какие-то экскурсии черт знает где.
Олиной маме, Юлии Аркадьевне, было всего сорок четыре года. И она выглядела отлично — иногда их с Ольгой принимали за ровесниц-подружек. Одна подружка — тоненькая, видимо, на диетах всю жизнь сидит да гимнастикой занимается. Это мама. А другая — отъевшаяся, неоднократно, судя по всему, рожавшая, ни в чем себе не отказывающая. Это Оля.
Вопиющая несправедливость — родиться толстой в семье, где все остальные выглядят, как инструкторы по шейпингу.
Мама у Оли — деловая, они с тетей Жанной ведут колонку в популярном глянцевом журнале. Тема колонки — «Все, что ты хочешь узнать о сексе, но боишься спросить». Какие только письма к ним не приходят. «Что делать, если я ни разу в жизни не испытала оргазм?», «Какой цвет возбуждает мужчин больше всего?», «Где познакомиться с лесбиянкой?». И так далее.
Недавно Оля стала свидетельницей разговора примерно подобного содержания.
— Как пишется фелляция? С одной л? Или двумя? — спрашивала мама.
— Кажется, с двумя. Напиши «отсос», — скабрезно пошутила в ответ тетя Жанна и сама же застенчиво, как девочка, нашедшая в папиной тумбочке порножурнал, захикала. — Отсос как средство сохранения брака.
— Нет, правда. Тут одна дурочка пишет, что повредила голосовые связки. Потому что пыталась исполнить трюк «глубокая глотка». — Мама поправила дужки очков за ушами и близоруко сощурилась. В ее руках — письмо от неудавшейся порнобогини.
— Как это? — поинтересовалась тетя Жанна. — Это же какой длины у него был, если она связки повредила?.. — Она задумалась, явно что-то прикидывая. — Посоветуй ей так не усердствовать… Слушай, Юль… А ты когда-нибудь…
— Глубокую глотку? Вот еще. Что я, шалава, что ли?
— И я нет, — вздохнула тетя Жанна, — вообще, я бы тоже хотела научиться. Говорят, мужчин это с ума сводит.
На этом месте Оля не выдержала и покинула комнату. Видели бы вы Юлию Аркадьевну и тетю Жанну! Олина мама невысокая и худенькая, она постоянно сидит на новомодных диетах и часто перебарщивает, а потому ее конечности отчасти похожи на недоваренные спагетти. Она слишком ярко красится и носит очки с толстыми стеклами — когда мама в очках, кажется, что у нее огромные, как у марсианина из комикса, глаза. А тетя Жанна внешне похожа на Ясира Арафата. Конечно, Оля никогда ей об этом не скажет, потому что тетя собою полностью довольна. Тетя Жанна — высокая и крупная брюнетка с едва заметными усиками над верхней губой. Несмотря на свои внушительные габариты, в одежде она предпочитает молодежный стиль. Джинсы, свитера самых смелых расцветок, юбки на два пальца выше колена, на голове — бандана. Эта бандана, кстати, еще больше усиливает сходство тети Жанны с палестинским лидером. И вот такая парочка постоянно, чуть ли не круглосуточно светски болтает о сексе — от этого с ума сойти можно. Хорошо, что Ольга давно живет отдельно.
Оля — не любимая мамина дочка. Влада, ее старшая сестра, которой двадцать семь лет — вот кто настоящий баловень судьбы. Телосложением и ростом Владочка пошла в маму — только мама выглядит как уже слегка увядшая роза, а Влада — как свежая, сочная, со стразами еще не высохшей росы на листьях.
Владочка — она и блондинка, и ноги у нее длинные, и ногти длинные (а у Оли все время ломаются, и маникюрша ее за это журит), и волосы длинные, ниже попы, и глаза синие, и губы бантиком, словно для поцелуя готовые. Будь она при этом дубиной стоеросовой — Оле все было бы не так обидно. Так нет, Влада учится в аспирантуре факультета журналистики МГУ, кандидатскую диссертацию пишет. Работают сестры вместе, на телевидении. Влада — ведущая программы «Культурная контрреволюция», а Ольга — просто корреспондент.
…Юлия Аркадьевна любит Олю постольку поскольку, зато Владу — от всей души. Однажды Оля случайно подслушала мамин разговор все с той же тетей Жанной. Было это лет десять назад, но Оля и сейчас помнила каждое слово. Обидный разговор, неприятный.
— Знаешь, Жанка, я иногда думаю, что Олька не моя дочь. Ну как такое могло получиться? Одна — умница и красавица, кровинка моя. А другая…
— Просто умница, — интеллигентно подсказала тетя Жанна.
— Иногда смотрю на нее и думаю — как я физически могла породить такое чудовище? Почему, за что? Чьи это гены? Когда Оле было одиннадцать лет, я наняла историка. Он мне ее родословную составил.
— Да ты что?
— И знаешь, что выяснилось? Борькина бабушка, он ее в жизни не видел, была толстой, как бегемот.
— У тебя есть фотография? — жадно поинтересовалась тетя Жанна.
— Нет, откуда? Бабка деревенская была, он специально в Архангельскую область ездил, очевидцев искал. Но по описанию — прямо моя Олька выходит. Высокая, светлая, глаза синие. Северная такая. И туша — под сто кило. Вернее, в старости она уже больше весила. Моя тоже, наверное, поправится еще.
Тетя Жанна сокрушенно поцокала языком. Она сочувствовала маме. «Еще бы, — подумала Ольга тогда, — вот бедняжка, легко ли родить да еще растить у всех на глазах такого урода, как я».
— Лайма Юлиановна бабку звали.
— Но ведь у нее все сложилось, — сказала Жанна, — у этой Лаймы Юлиановны. Если она — Борькина бабушка, стало быть, не обошлось и без дедушки.
— Да, это верно, конечно. Но тогда все по-другому было. Другие каноны красоты. Боюсь, что моей Ольке это не светит… Что ж, хорошо, что есть Владочка. Вот от кого я внуков жду. Понимаешь, Жанна, ну не могу я любить их одинаково! Владочка — она же как я. У нее фигура моя, волосы мои и даже голос. У нее ямочки на щеках, и она смеется, как ребенок. А походка, а попка! Она вся как шампанское — искрящаяся. Звездочка! А Ольга… — Юлия Аркадьевна вздохнула и замолчала.
Оля тогда долго плакала. А потом — как обычно — смирилась. Не может же, в самом деле, мама ее совсем не любить.
А Владка… У Ольги были все стимулы возненавидеть преуспевшую сестру, но был ли в этом смысл? Да и потом, разве может один цивилизованный человек затаить злобу на другого цивилизованного человека просто потому, что у последнего ноги длиннее, талия тоньше и мужиков больше?
А вот имя незнакомой своей прабабушки Ольга запомнила. Красивое имя — Лайма Юлиановна. Ласкающее имя, томное, теплое — несмотря на то, что Лайма Юлиановна всю жизнь прожила в непосредственной близости от Белого моря. Засыпая, Оля повторяла беззвучную мантру — Лайма Юлиановна, Лайма Юлиановна… Раз у Лаймы Юлиановны все сложилось хорошо, то и ей, Ольге Бормотухиной, вполне может повезти. По крайней мере, незримое присутствие давно скончавшейся северной прабабушки эти шансы увеличивало во сто крат.
Десятого января Ольге надо было выходить на работу после затянувшихся «каникул». А девятого она отправилась в ГУМ и приобрела тушь для ресниц. В новом году ей хотелось привнести в свою внешность хотя бы один симпатичный штрих. Расплачиваясь, она зачем-то сказала кассирше:
— Это для моей сестры.
— Хороший выбор, — с вежливым равнодушием похвалила девушка ее вкус.
И Ольга поспешила отойти, ругая себя за малодушие. Зачем она начала оправдываться? Как будто бы толстые женщины не имеют право на лукавое украшательство.
Она всегда стеснялась использовать декоративную косметику. Ей казалось, что окружающие, увидев ее накрашенной, заподозрят в ней желание посягнуть на нечто, ей вовсе не принадлежащее. На сексапильность, на заинтересованный мужской взгляд, который — а вдруг? — скользнет по ее подкрашенному лицу. Это было так глупо, но Оля отделаться от этой мысли не могла.
В юности она, конечно, пробовала экспериментировать с косметикой. Покупала себе и тени, и румяна. А однажды сперла из маминой косметички синтетические накладные ресницы.
Разочарование было жестоким.
Вдумчиво накрасившись, Оля тогда отправилась, эксперимента ради, на другую сторону проспекта за мороженым. На полпути она была остановлена незнакомым мужчиной, пьяноватым, но на вид довольно безобидным. Тронув ее за локоть, он спросил:
— Вы из… этих?
— Из каких? — приосанилась Оля.
В первый момент ей показалось, что наглый незнакомец принял ее за проститутку. Как ни странно, это ей польстило — жрицы любви всегда казались Оле Бормотухиной недосягаемо женственными.
— Ну… по телевизору показывают. — Его узенький лоб собрался в складки, как у шарпея, мужчина мучительно соображал.
— Телеведущие? — с надеждой подсказала она.
— Да нет… Подождите… Блин, вот память стала… Мужики переодетые… Трансплантанты… Сталактиты…
— Трансвеститы. — У Оли упало сердце.
Ей вдруг захотелось забраться в канализационный люк и отсидеться в его смрадной темноте до самой ночи. А потом прокрасться домой малолюдными переулками, стыдливо занавешивая глаза накладными — черт бы их побрал — ресницами.
Она еще немного побродила по ГУМу. Поглазела на вечерние платья, выставленные в витрине «Галери Лафайет». Владке бы такое платье пошло. Ей, как и маме, нравится все блестящее, мило-вульгарное, цыгански-вычурное.
В кафе на третьем этаже она съела слоеный пирожок с вишневым вареньем. Оле показалось, что продавщица взглянула на нее укоризненно. Туша, пожирающая слоеное тесто, — наверное, зрелище это почти далианское.
«Ну и плевать, — подумала Ольга, — по-моему, жирная тетка, объедающаяся плюшками, — это намного эстетичнее анорексичной спички, которая отправляет два пальца в рот каждый раз после того, как съедает что-нибудь калорийнее морковки!»
— Девушка, не подскажете, который час?
Она улыбнулась и с готовностью задрала рукав. К ней обращался молодой брюнет с сахарной улыбкой. У него был вид провинциала, который жестко поставил перед собой цель скрыть от окружающих свое немосковское происхождение, но пока не очень в этом преуспел.
— Половина пятого.
Оля уже привыкла, что если мужчина обращался к ней с двусмысленным вопросом о времени, то он и имел в виду именно время, а вовсе не возможность с ней побеседовать.
Но брюнет не спешил, вежливо ее поблагодарив, удалиться по своим делам.
— Вы здесь хорошо ориентируетесь? — продолжал улыбаться он.
— Довольно хорошо, — сдержанно ответила Оля. Она чувствовала себя немного неловко оттого, что он не стеснялся внимательно ее разглядывать.
— А мне вот маме подарок надо купить, — простодушно объяснил брюнет, — ко дню рождения. Хотел подобрать какие-нибудь духи и запутался. Ничего в этих ваших женских штучках не понимаю.
Он замолчал и посмотрел на Ольгу, как ей показалось, вопросительно. Пауза затянулась. Оля исподтишка рассматривала его. Высокий, глаза карие, как у оператора Гоши Кудрина. С одной стороны, она была бы совсем не против помочь ему выбрать духи. Тем более что у Оли было чуткое обоняние, она хорошо разбиралась в ароматах, и была уверена, что у каждого запаха есть свой характер. С другой стороны, почему он привязался именно к ней? Он хорош собой, молод и, кажется, нахален. Мог бы выбрать кого-нибудь постройнее…
— Просто от вас приятно пахнет. — Его улыбка стала еще шире. Чеширские котики отдыхают.
— Что? — удивилась она.
— Вы, наверное, думаете, почему я к вам привязался? Так вот, я и объясняю. Пахнет от вас приятно. Что это за духи?
— Я не пользуюсь духами, — смущенно пробормотала Оля. — Это апельсиновое масло. У меня есть еще коричное, хвойное… Зачем я вам это объясняю? Если хотите, могу помочь подобрать духи для вашей мамы, время у меня есть.
— Вот спасибо! — искренне обрадовался он. — Меня зовут Эдуард. Можно Эдик.
— Оля.
Она засуетилась, занервничала немного. Махнула рукой в сторону парфюмерного отдела, при этом с ее плеча съехала сумка, раскрылась, упала… Эдуард помог собрать с пола рассыпавшиеся мелочи — бумажник, авторучку с изгрызенным концом (какой позор! Позор!!), гигиеническую губную помаду, носовой платок — слава богу, свежий, пахнущий лимонным мылом.
— Как зовут вашу маму? — спросила она, просто для того, чтобы не молчать. Затянувшееся молчание вгоняло ее в краску не хуже его пристального взгляда.
— Лидия Юлиановна.
— Да вы что? — ахнула она. — Мою прабабушку звали Лайма Юлиановна. Редкое имя — Юлиан.
— Вы знали свою прабабушку?
— Кажется, да, — рассмеялась она, — а какие запахи нравятся вашей маме? Какая она?
— Странный вопрос, — нахмурился Эдуард, — она учительница музыки. Высокая. У нее нет ни одного седого волоска. Представляете, а ведь ей уже под шестьдесят. Такая прихоть природы. Она ни разу в жизни не красила волосы.
— Наверное, ей к лицу естественные запахи. Никакой тяжести, пыли.
— Пыли? — удивился он.
— Есть такое выражение: «пыльный» аромат.
— Все-то вы знаете, — и он сжал ее локоть.
— Все же я женщина, — улыбнулась Оля, — ароматы — это единственная косметика, которой я пользуюсь.
— Давно не встречал девушку, которая не любит краситься. Знаете, это отвратительно — целоваться, когда у девчонки накрашены губы.
Оля нервно прикусила нижнюю губу. И попыталась замаскировать смущение, придав своему лицу серьезный, заинтересованный вид. Она схватила с полки первый попавшийся флакон, брызнула из него в воздух и сосредоточенно принюхалась.
— Гуччи «Раш», — объявила она, — вообще-то этот парфюм считается молодежным.
— А мне нравится, — Эдуард смешно пошевелил кончиком носа, — а если честно, я уже и не чувствую ничего… Оль, а может быть, сделаем перерыв? Если у тебя есть время, приглашаю на обед, — ненавязчиво перешел он на «ты». — Должен ведь я как-то компенсировать свое нахальство.
— Но мне было совсем несложно…
— Да брось. Здесь есть хороший ресторанчик с кубинской кухней, «Че». Любишь остренькое?
— Люблю вкусненькое, — улыбнулась она и неловко пошутила: — А разве по мне не видно?
Он вежливо проигнорировал ее самоуничижительную остроту.
— Значит, берем Гуччи и идем есть кесадилью.
— Что такое кесадилья?
— Вот и узнаешь заодно. Надеюсь, ты не за рулем?
Она отрицательно помотала головой.
— Вот и замечательно. Тогда будем пить настоящий кубинский ром.
Кесадилья оказалась тонкой лепешкой с острой начинкой из курицы и расплавленного сыра. Что-то вроде пиццы, только пресное тонкое тесто прикрывало горячую начинку с двух сторон. Вдохнув дразнящий аромат курицы, Ольга осознала, как она проголодалась. По привычке она продолжала придерживаться необременительной диеты. На завтрак — яйцо и грейпфрутовый сок, на обед — ничего. А вот вечером Оля, как правило, не выдерживала и наедалась по полной программе. Опустошала холодильник с аппетитом вернувшегося со смены лесоруба. Толку от такой «диеты» было — ноль. С силой воли Оле Бормотухиной, как и с телосложением, не повезло. Впрочем, иногда ей все же удавалось сбросить три-четыре килограмма — только вот внешне выстраданная потеря веса не была заметна вовсе. Что такое три кило, если в тебе почти полтора центнера?
После двух порций рома Оля заметно повеселела и расслабилась. Она сидела напротив окна. В январе темнеет рано — так что вместо улицы она была вынуждена созерцать собственное весело жующее отражение. И — надо же — размытое лицо, отражающееся в стекле, почему-то вовсе не казалось ей безобразным. Может быть, она все же немного похудела? Или это игра света?
— Куда ты все время смотришь? — обернулся Эдуард.
— На себя, — вздохнула Оля. — Не очень-то я похожа на человека, которому к лицу самолюбование, да?
— Слушай, почему ты так себя не любишь? — Он, казалось, был искренне удивлен. — Все люди любят смотреть на себя в зеркало. И ты не исключение.
— Но не все люди весят сто двадцать девять килограммов, — выпалила она перед тем, как с ужасом подумать: «Что я несу?! С мужчинами так нельзя…»
— Полнота женщину не портит, — дипломатично заметил Эдуард, который с каждой минутой нравился ей все больше и больше, — вот у мужиков с пивными животиками вид жалкий… А ты… Твоя полнота не безобразна. Ты очень красивая женщина. С формами.
— Ох, скажи, пожалуйста, что-нибудь еще! — рассмеялась Оля.
— В смысле?
— Ну, мне так редко делают комплименты. Хочется наесться их на год вперед… Если хочешь, я могу тебе тоже что-нибудь приятное сказать. Например, что у тебя красивые волосы. Ой, я, кажется, немного перебрала.
— Ничего страшного, — он накрыл ее ладонь своей.
Оля дернулась, как будто бы это была не теплая мужская ладонь, а противная желеобразная медуза. Она не привыкла к подобным проявлениям нежности, или дружеского расположения, или… кто его знает, этого странного Эдуарда. Зачем он все это ей говорит? Зачем он держит ее за руку, не отпуская? Зачем он смотрит на нее с какой-то вкрадчивой улыбкой? С похожим выражением лица смотрит оператор Гоша Кудрин на Олину сестру Владу, и в такие моменты она их обоих готова убить.
— Согласен, — он несильно хлопнул другой ладонью о стол, — идет. Мне тоже давно никто не говорил ничего приятного. Итак, я начинаю… У тебя красивые руки.
Оле захотелось спрятать свои руки под стол. Может быть, они у нее и красивые, но ухоженными их не назовешь. Ногти не растут и ломаются. И она сто лет не была у маникюрши. Хотя давно пообещала самой себе при любых обстоятельствах следить за собой.
— Твоя очередь, — поторопил Эдуард.
— У тебя глаза, как у Бемби из мультфильма, — промямлила Оля.
— Образно, — похвалил он. — А у тебя… у тебя роскошные волосы. Как у Шакиры.
С этим, пожалуй, поспорить было трудно. Тяжелая копна цвета осеннего поля — единственная королевская роскошь, которой наградила Ольгу незнакомая Лайма Юлиановна. Несколько раз ей даже предлагали продать волосы — для того чтобы из обрезков золотого Олиного богатства состоятельные дамочки смогли заказать для себя шикарные парики. Но она не согласилась лишиться своей самой привлекательной черты, даже когда победитель международного конкурса парикмахеров предложил ей полтысячи долларов за ее локоны.
— У тебя… у тебя… слушай, не могу я больше. Что за глупости…
— Ну вот, — притворно расстроился он, — девушку смутил… Оль, а ты случайно не актриса?
— Что? — развеселилась она. Его наивное предположение и смутило Олю, и польстило ей. — Какая из меня актриса?
— У тебя просто мимика очень богатая.
— Я работаю на телевидении, — она нарочно подчеркнула последнее слово — пусть знает, что, несмотря на треклятые килограммы, Ольга тоже не лыком шита.
— Да ты что? — с провинциальной непосредственностью восхитился он. — А звезд каких-нибудь знаешь? Якубовича? Меньшову?
Ольга покрутила в руке бокал с прозрачным ромом. Льдинка с легким стуком ударилась о тонкие стенки. Кажется, настал подходящий момент для того, чтобы выложить на карточный стол козырного туза.
— Есть такая телеведущая, Влада Бормотухина. Конечно, ты можешь ее и не знать, она не такая уж и известная…
— Влада Бормотухина! — перебил Эдуард. — Такая маленькая беленькая секси! Конечно знаю! Она новости культуры ведет!
— «Культурная контрреволюция», — машинально поправила Ольга, — так вот, это моя сестра.
— Родная? Да ты что, — ахнул он, — но вы совсем не похожи.
— Это верно, — вздохнула Оля.
С одной стороны, ей было приятно, что у нее есть весомый повод для гордости в виде знаменитой «секси»-сестренки. С другой — было немножко обидно, что Эдуард молниеносно переключил внимание с нее, Ольги, на Владу. Как будто бы это не он только что распинался по поводу Олиных роскошных форм и густых волос. Вот тебе и глаза, как у диснеевского Бемби. Все они одинаковые.
— Ты расстроилась? — заметил Эдуард.
— Устала просто. — Оля взглянула на часы. Оказывается, они просидели в ресторанчике полтора часа. Время пронеслось незаметно. Есть у времени такая несправедливая особенность — стоит человеку противоположного пола заговорить о твоих нежных руках и твоей богатой мимике, как оно убыстряет темп, как будто бы боится опоздать на последнюю электричку. — Пора мне. Завтра на работу, вставать рано.
— Оль, а можно я тебя провожу? — Он заерзал на стуле.
— Знаешь, я живу отдельно. Моя сестра живет с родителями, а я снимаю квартиру, — усмехнулась она.
— А при чем тут это?
— Просто я подумала, что, может быть, ты хочешь проводить меня, чтобы познакомиться с моей сестричкой-звездой. Так вот, я и решила сразу предупредить… Чтобы ты зря не тащился на другой конец города.
Он помолчал, с преувеличенным вниманием рассматривая кончик вилки. А все же он необыкновенно хорош собой, некстати подумала Ольга. Волосы такие густые и, кажется, мягкие. Черт, как же хочется протянуть руку и погладить его по волосам… Зачем она столько выпила?.. А глаза какие яркие, словно подведенные карандашом. Как у принца из индийского фильма. Владке бы он точно понравился — Олина сестра всегда «западала» на брюнетов.
— Странная вы девушка, Ольга Бормотухина, — наконец сказал он. — Ну при чем здесь вообще твоя сестра? Познакомился-то я с
— При чем здесь твой брат?
— Вот видишь! Ни при чем. Так что собирайся, красавица. Отвезу тебя домой.
Поверить не могу.
Все же я сделала это.
Не смогла удушить вспыхнувшую, как облитый бензином сенной сарай, ярость. И ярость взяла верх надо мной — надо мной такой, какой я хотела самой себе казаться. Красивая, уверенная в себе девушка, которая тусуется в модных клубах ночи напролет, которая коллекционирует необычные сапожки и обожает играть в дартс. У меня ямочки на щеках, я люблю запах апельсинов и корицы, люблю гулять в непогоду, прислушиваясь, как дождевые метеориты взрываются на поверхности зонта. Говорят, у меня заразительный смех, и еще — я давно хочу сделать татуировку на щиколотке, морского конька или дракона. Мне нравятся брюнеты, знойные и смуглые. Что еще? Позавчера я купила новое пальто, лазоревое, с меховой опушкой. Понимаете, я обычная девушка с обычными невинными прибамбасами.
Но вместе с тем…
Я человека убила.
Стою посреди кухни, зареванная. Глаза опухли и превратились в восточные щелочки. На мне шикарное атласное платье в японском стиле с вышитой веточкой сакуры на спине — тоже мне гейша! А тушь потекла, и теперь на щеках сине-зеленые полосы. Знаете ли вы, что в этом сезоне в моде русалочьи холодные оттенки? Мои волосы завиты у концов, мои ногти аккуратно накрашены, а ноги гладкие, как спинка новорожденного поросенка, потому что я обработала их восковыми полосками. Пренеприятнейшая, доложу вам, процедура, но я ее стойко вытерпела, потому что рассчитывала на секс. Сумасшедший секс с брюнетом, который в данный момент лежит между холодильником и кухонным столом, раскинув руки в стороны. Он лежит лицом вниз, и в спину его, прямо в безупречный кожаный пиджак от Армани, воткнут нож для рубки мяса — и неряшливая рана выглядит упреком его импозантности.
Этого мужчину убила я.
Он сам виноват! Сам! Кто заставлял его обращаться со мной так, как будто бы я пустое место? Я ведь просто хотела его поцеловать, я ведь за этим сюда и приехала. О чем он думал, когда приглашал меня на загородное свидание? И вот, когда я подошла к нему, с блестящими глазами и губами, разомлевшая, томная, смелая, он взял меня за плечи и объявил, что мы с ним — просто друзья. Всего лишь, черт побери, друзья! Только вы не подумайте, что я бросаюсь с ножом на каждого отказавшего мне мужчину. Но это особенный случай. Мне вдруг вспомнились все обиды и унижения, которые заставил меня испытать этот человек. Сколько раз я, думая о нем, рыдала в подушку!
И вот… Он лежит передо мной, и он — это уже не он, а просто его остывающее тело. Какой кошмар!
До сих пор поверить не могу — а ведь еще десять минут назад он стоял, прислонившись к подоконнику. В одной руке — миниатюрная чашка с ароматным травяным чаем, в другой — дымящаяся сигарета. И он весело рассказывал о своей поездке в Венецию, а я теребила пуговку на воротнике платья, и мы собирались есть омлет с сыром. Пористый омлет и до сих пор аппетитно желтеет в духовке. Только вот мужчины, на него претендующего, который хотел меня им накормить, больше нет. Потому что я убила его кухонным ножом — машинально схватила мясной, самый опасный, остро заточенный.
И вот стою на кухне в таком соблазнительном платье, реву. Мне еще нет и тридцати. И что меня ждет впереди? Опоясанное колючей проволокой беспросветное будущее?
А может быть…
Я осторожно приблизилась к тому, кто несколько минут назад был объектом моего вожделения, а сейчас напоминал опрокинутый на пол пластиковый манекен. Опустила руку ему на затылок (обнадеживающе теплый, черт побери!) и слегка приподняла его за голову, чтобы заглянуть ему в лицо. До того, как я это сделала, оставалась смутная надежда: а вдруг выжил? И лишь бросив взгляд на его лицо, я поняла — дело дрянь. Мужчина, с которым я так мечтала переспать, превратился в подобие тренажера для обучения азам искусственного дыхания: бледное резиновое лицо, глаза закрыты, а рот, напротив, широко распахнут, чтобы учащимся было удобнее вталкивать в силиконовые легкие воздух.
Боже, о чем я думаю?! Мне бы сейчас достать из сумочки мобильный телефон да в милицию позвонить. Интересно, легко ли будет произнести это вслух — я убила человека, запишите адрес… А потом выйти на крыльцо, присесть на шаткую лавочку и наблюдать, как измученные сентябрьским ветром листья с обреченным вздохом десантируются на мокрую землю. Именно такими будут последние пятнадцать минут моей свободы. А потом? Пятнадцать лет тюрьмы. Ну, может быть, десять, но никак не меньше. И на свободу я выйду старухой, потому что мне нельзя будет пользоваться кремом от морщин вокруг глаз и ходить на антицеллюлитный массаж. Я поседею, и еще у меня испортятся зубы. И все из-за душной ярости, накрывшей меня штормовой волной в самый неподходящий момент.
Мой тупо блуждающий по кухне взгляд вернулся к распростертому на полу телу. Почему так мало крови?
В горле запершило, как будто бы я проглотила пригоршню дробленого миндаля. Это было похоже на извержение вулкана — горячая лава прилила к моему лицу и солеными потоками хлынула из воспаленных глаз.
И сперва мне пригрезилось, что это запоздало дала о себе знать жалость. И правда — за эти кошмарные пятнадцать минут я успела испытать все что угодно — ужас, сомнение, отчаяние, все, кроме жалости к нему. И только спустя еще несколько минут я поняла — нет, не его оплакиваю.
Себя.
Я накинула свое новое пальто и вышла на крыльцо. Звенящая тишина, характерная для позднего сентября, накрыла меня с головой, словно ватное одеяло. Мне даже сначала померещилось, что я оглохла. Но потом я услышала далекое воронье карканье и поняла, что это очередной психоз. Почему хриплые вороньи переговоры ассоциируются у меня с кладбищем?
Я зябко поежилась. Так, чувствую холод, руки машинально застегивают пуговицы — наверное, это означает, что я еще не окончательно свихнулась.
А вокруг — ни души. Дачный поселок в пятидесяти километрах от Москвы пустовал. Среда, вечер, да еще и холодно как. И от Москвы далековато, вот ни один дачник и не приехал проведать свои еще не укутанные на зиму сотки. Одна я, дура, приперлась в гости к мужчине, предвкушая роскошный вечер у камина.
Я достала из сумочки мобильник. Хватит размазывать сопли по зареванному лицу. Пора покончить со всей этой дурацкой рефлексией, в конце концов, у меня будет как минимум десять лет, чтобы спокойно все обдумать и нареветься вволю.
Набрала «02» — а в ответ тишина. Все ясно, мобильный находится в «мертвой» зоне. «Абонент не отвечает или временно недоступен» — вот вам и чистосердечное признание.
В первый момент я, признаюсь, растерялась. Что же теперь делать — бегать по поселку с телефоном на вытянутой руке в поисках пригорка, на котором все же действует сотовая связь? Или попытаться найти хоть одну живую душу в этой глуши? А вдруг в чьем-нибудь домике найдется телефон? К тому же здесь должен быть сторож… Я понимала, что проект сомнительный, ну что я скажу ему? Извините, мол, бога ради, что отвлекаю вас от просмотра «Санта-Барбары», но я вот тут человека убила, да-да, соседа вашего. Нельзя ли от вас позвонить, пли-и-из?
Можно еще попытаться найти ближайший населенный пункт с почтой. Но я понятия не имела, в какую сторону следует идти.
Зато мне было прекрасно известно, где находится автобусная остановка, — несколько часов назад я сошла с рейсового автобуса, счастливая и нарядная. И меня встречал улыбающийся мужчина.
Не без некоторой опаски я оглянулась на оставленный мною дом. В окнах уютно желтела неяркая мерцающая лампа. Что ж, похоже, другого выхода у меня нет. Придется вернуться на автобусе в Москву. Позвонить в милицию можно и из своей квартиры. Заодно у меня будет немного времени, чтобы собрать вещи в камеру, — на моих бестолковых родственников рассчитывать не стоит. Правда, я ничего не знаю о том, каким должно быть содержимое саквояжа зечки. Но ничего, на месте сориентируюсь.
Покидая дом, я на всякий случай вымыла свою чашку и выключила свет.
В автобусе сидела у окна, вспоминала.
Я влюбилась в
Вы смеяться будете, но я, взрослая тетка, даже пару раз звонила в телефонную психологическую консультацию. Бесплатный телефон доверия — спасите! Я влюблена и жестоко проигнорирована!! Равнодушная, но вежливая аспирантка психфака посоветовала мне ярче краситься, поменьше обращать на него внимание, а на ночь пить новопассит.
И я купила косметический набор «Шанель». Но синие тени с мерцающим блеском не заставили
У него на глазах я кокетничала с коллегой из коммерческого отдела. Я принимала ненужные мне приглашения в кино и даже в гости. Все закончилось тем, что в один прекрасный день я обнаружила себя в чужой постели, а рядом лежал чужой голый мужчина, который не вызывал во мне никаких эмоций, кроме смутного раздражения. А
Что же касается новопассита, то я скупала его коробками. Я «подсела» на новопассит, как слабовольный подросток на героин. И далеко не всегда эти сладко пахнущие капли могли угомонить ночную лихорадку моего растревоженного сердца. В лучшем случае я проваливалась в полный странных ярких сновидений полусон-полубред. После такого сна я чувствовала себя не отдохнувшей, а окончательно добитой.
В общем, ничего они не понимают в безответной любви, эти жизнерадостные телефонные консультанты.
Если бы можно было усыпить человека на время! Заснуть на пару лет — а потом проснуться с румянцем бодрости на отдохнувшем лице. Выстрадать положенное во сне. Проснуться обновленной и нечуткой к огненным взглядам брюнетов, которые пудрят тебе мозги. Временная летаргия. Идеальная панацея для таких, как я, для слабых женщин, влюбленных в манипуляторов.
Если бы он сразу дал мне понять — ничего, мол, не выйдет, ты, дорогая, баба хорошая, но не в моем вкусе, можешь зарубить это на своем курносом носу, — я бы, честное слово, смирилась. Но нет — он постоянно меня обнадеживал.
Однажды он пригласил меня на рок-концерт.
Спрашивается, почему бы ему было не позвать Веру из бухгалтерии или Наденьку из службы анонсов. Но он выбрал именно меня. Я восприняла это как знак свыше и расстаралась, балда. Купила кожаные штаны и бандану — чтобы выдержать рок-стиль. Увидев меня, он рассмеялся. Панибратский хлопок по плечу — и из почти двойника ранней Шер я развенчана в нелепую тетку в стланном одеянии.
— Сними эту бандану, старушка! На нас все смотрят, я стесняюсь. А эти кожаные штаны тебя полнят!
Весь концерт я просидела как на иголках. Никакого удовольствия не получила и даже не запомнила, кто именно выступал. Я комкала в руках кожаную бандану и мечтала под землю провалиться. Мне казалось, что все окружающие смотрят на меня насмешливо. И я чувствовала себя бочкой жира, хотя в зале было полно женщин куда толще меня.
Мне хотелось поскорее попасть домой и переодеться.
Но когда концерт закончился, он предложил вместе поужинать. Я растерялась. С одной стороны, я так давно мечтала об этом — вкушать буржуазную клубнику под пышной шапкой взбитых сливок и чтобы напротив сидел он. И молча любовался бы мною и тем, как я ем. С другой стороны, я почему-то продолжала чувствовать себя уродиной. Я была красивой, совершенно точно. Но в глазах моих не было того особенного блеска, который отличает настоящую красавицу от самозванки.
И все же я согласилась. Я знала, что никогда не прощу себе упущенной возможности. Ничто не огорчает так, как то, что мы не сделали когда-то, хотя и могли.
Он привел меня в китайский ресторан на проспекте Мира. Я заказала экзотический десерт — боярышник в кляре. Но есть от волнения не могла — вилкой катала кусочки теста по луже патоки и совершенно по-идиотски молчала.
А
— Любовь — это самый опасный противник, — говорил
— Что ты имеешь в виду?
— Никогда не знаешь, на какую уловку она пойдет в следующий раз, чтобы выставить тебя полным дураком.
— Тебе так не везло в любви?
Я затаила дыхание.
— У меня было много женщин, но все, как одна, суки. Ненавижу сук. Именно поэтому я решил изменить свое отношение к любви.
— И?
Кажется, в тот момент у меня поднялась температура. Такое странное ощущение — как будто бы сердце растеклось по всему организму, как ртутные шарики.
— Понимаешь, я всегда был слишком категоричным. Я обращал внимание только на тех женщин, появление которых было сродни удару под дых. Знаешь, старушка, есть такие люди, которые кровь заставляют закипеть.
Уж я-то знаю, подумала я, тщетно пытаясь остановить кипение.
— Такие люди делают тебя несчастным, — он раздраженно отодвинул свою тарелку с острым рисом. — Можно попробовать твой боярышник?
— Конечно, — прошептала я.
Я знала, что сейчас, вот сейчас, он скажет что-то важное.
Но
— Так вот. В последнее время я стараюсь обращать внимание не только на девушек, которые одним взглядом отправляют тебя в нокаут. Я подумал — а что, если любовь иногда подкрадывается исподтишка? А ты увиливаешь от нее, упорно поворачиваясь спиной.
К чему
— Совершенно с тобой согласна.
— Вот видишь! — возликовал
— Я тоже часто об этом думаю. — Воодушевленная хрупким теплом, вдруг возникшим между нами, я протянула руку и погладила
Благословенное тепло, нежное, как бутон подснежника. Если правильно за ним ухаживать, лелеять его и подпитывать, то оно может разрастись в вибрирующий огонь.
— Именно по этой причине я и пригласил сегодня тебя…
Вот оно! Наконец-то! Йе-е-ессссс!
Без преувеличений — я готова была вспрыгнуть на стол прямо в уродующих мою (
— Я… я очень рада… Правда.
— Я хотел поговорить с тобой. Уверен, ты все правильно поймешь. Ты всегда казалась мне умной.
Я подалась вперед.
— Продолжай.
— Это касается Веры. Веры из бухгалтерии. Мне казалось, вы подруги.
Многоголосый хор ангелов в моей голове оборвал свое пение.
— Ну… не то чтобы подруги. Так, общаемся от случая к случаю. А что?
— В последнее время я много о ней думаю.
— Обо мне? — на всякий случай уточнила я.
— О ней. О Вере. Я вдруг подумал, а вдруг она — именно то, что я искал?..
…Подонок.
Подлец.
Я прислонилась лбом к стеклу. Автобус трясло. Жалко, что в общественном транспорте нельзя курить. Как
Если бы можно было с
Автобусы я не люблю. Такое впечатление, что водитель нарочно тормозит как можно резче, чтобы пассажиры, как кегли, повалились друг на друга. Вот и сейчас — не успела я задуматься, как мне отдавили ногу. А на мне, между прочим, были бежевые замшевые сапожки, сшитые одним авангардным модельером на заказ. На каждой щиколотке вышивка, имитирующая татуировку в кельтском стиле. Хотя к чему на зоне бежевые сапожки… Там мне выдадут другую этническую обувь — валенки.
И все же — странно… Из-за
А прошлой зимой был еще такой случай.
— Солнышко! Ничего, что я так поздно?
— Ничего страшного! Я еще и не думала ложиться.
— Ты, кажется, в Сокольниках живешь?
— Да.
— Просто у меня машина сломалась. Ее чинят сейчас, но им потребуется несколько часов. А на улице мороз — жуть. Может, на чай пригласишь… —
— Удобно! — взревела я. — Конечно, приезжай! Записывай адрес!
Разумеется, я оптимистично решила, что сломанная машина и непогода — это классический прием интеллигентного соблазнителя. Я наскоро застелила кровать и побежала в ванную брить подмышки. На мне были бигуди, я торопливо сдирала их, вырывая целые пучки волос. В итоге на моей голове получилось нечто, более всего напоминающее парик Долли Партон.
У него был мобильный телефон, и вскоре он позвонил еще раз, чтобы уточнить номер подъезда.
— Как, ты уже подъехал?! — Я ужаснулась. Мне не хотелось, чтобы он видел меня с растрепанными волосами, без косметики и в плюшевой пижаме с пятном от кетчупа на груди.
— Еще нет, но скоро буду… Знаешь, а я почему-то очень хочу тебя увидеть.
— Я тебя тоже.
— Я тортик купил. Ты любишь «Эстерхази»?
— Конечно! Мой любимый торт. — На самом деле я бы восхитилась, даже если бы он принес консервированную спаржу или рыбные палочки в панировке. Все, чем ему бы вздумалось угостить меня в ту ночь, я мгновенно возвела бы в ранг самого любимого блюда. Потому что это была бы еда, которая предшествует любви. Заниматься любовью с любимым человеком — разве не для этого я рождена на свет?
— Кажется, я только что поняла, в чем смысл жизни, — рассмеялась я.
— И в чем же?
— Потом расскажу. Главное, ты приезжай побыстрее.
— Хорошо. А ты надень, пожалуйста, белую рубашку, она мне так нравится!
— Что?
— Белую рубашку с вышивкой на кармане. Ты в ней так сексуальна.
Господи, он помнит мою одежду! А я столько времени была уверена, что он и присутствия-то моего не заметит, если я сама не подойду поздороваться.
— Конечно. Жду тебя.
— Целую.
И он отсоединился.
А я бросилась к шкафу, но рубашки с вышивкой на кармане не обнаружила. Запоздало вспомнила, что в порыве хозяйственности упрятала ее в корзину с грязным бельем. Отыскала рубашку в ворохе несвежих колгот. А что — не такая уж она и грязная. Только на воротнике полоска тонального крема. Но ее можно отстирать в раковине, а потом быстренько высушить под утюгом.
А что есть у меня в холодильнике?.. Какой кошмар, варенье заросло плесенью! Сколько месяцев стоит здесь эта банка?
Пока грелся утюг, я успела накрасить глаза, натянуть черные чулки с подвязками и подпилить ногти. Воротничок никак не хотел сохнуть, и в конце концов я решила оставить все как есть. Наверняка надолго эта рубашка на мне не задержится — раз он сам признался, что считает ее сексуальной. А судьба сексуальных вещей — быть сорванными в порыве страсти и в течение всего вечера небрежно валяться на полу. Растрепанные кудри я собрала в высокий хвост — получилось стильно.
А он все не появлялся. От скуки я решила испечь шарлотку. Сорок минут — и у нас будет душистый свежий пирог. После секса самое время поесть сладкого — можно прямо в постели. Я замесила в миксере тесто и обсыпала корицей яблоки. Хозяйничала и улыбалась. Какое же это счастье — готовить для любимого мужчины.
Прошло два часа, а он так и не появился. Поверх сексуальной рубашки мне пришлось надеть кардиган. В конце концов я и чулки сменила на рейтузы — ничего страшного, успею оперативно переодеться, пока он будет подниматься по лестнице.
На столе остывала шарлотка. Хотелось спать. Я сварила кофе и попробовала кусочек пирога. Вкусно. Включила телевизор — работал только ночной молодежный канал. Тупо понаблюдала за тем, как блондинистая Шакира виртуозно потрясает ягодицами. Вот бы и мне научиться быстро-быстро вращать попой в разных плоскостях — от мужиков отбоя бы не было.
Я не помню, как уснула. Утром обнаружила, что сижу в кресле, свернувшись калачиком. Ноги затекли, мышцы ныли, как после занятия аэробикой-латино, шею ломило. Я посмотрела на часы — половина одиннадцатого. Восхитительно, я опоздала на работу.
А он так и не приехал.
…В офисе я появилась через полчаса — и никто не посмел меня отчитывать, наверное, потому что у меня и так был похоронный вид. Косметику я смыла, а заново краситься не стала. Под глазами наметились синяки (но это была не та красноречивая синева, которая окаймляет глаза красивой женщины после бессонной ночи любви), голова не поворачивалась, потому что всю ночь я провела в прохладной комнате в рубашке с мокрым воротничком.
Он тоже опоздал. Я думала, что он виновато потупится или хотя бы попробует мне все объяснить. Но он подошел ко мне и как ни в чем не бывало хлопнул по плечу. Это он так со мной здоровался — терпеть не могу этот жест, допустимый в общении лишь с нелюбимыми женщинами.
— Прости, старушка! Хочешь орешков? — весело воскликнул он и протянул мне раскрытую пачку кешью.
— Нет, спасибо, — холодно отказалась я. — Знаешь, а я тебя вчера ждала.
Все-таки он немного смутился.
— Я понимаю. Прости, ради бога. Вчера у моей бабы день рождения был, я напился, и мы поссорились. И от отчаяния я начал звонить всем знакомым девушкам и напрашиваться в гости… Я идиот, извини, старушка…
…— Девушка, откуда же вы взялись тут, такая интересная?
Автобусный приставала совершенно не стеснялся обратиться ко мне, нарядно одетой задумчивой женщине, несмотря на то что был лохмат, неумыт и, кажется, изрядно пьян. Совсем молодой парень, блондин, широкое русское лицо, нос картошкой, веснушки. С трудом сфокусировал на мне взгляд, но улыбался вполне дружелюбно. Обычно я таких принципиально игнорирую. Хотя что уж там, я вообще стараюсь общественным транспортом не пользоваться.
Но в тот момент мне захотелось поговорить хоть с кем-нибудь. Главным образом для того, чтобы отвязаться от куда более навязчивого собеседника — внутреннего голоса.
— Вы считаете меня интересной?
— Еще бы! Никогда раньше таких не встречал. Вы случайно не артистка?
— В некотором роде.
— Знаете, а я бы на вас женился, — простодушно улыбнулся он. — Не верите? Правильно, мужчинам доверять не стоит. А я все-таки правду говорю. Спорим?
Мне вдруг стало грустно. Что же я делаю? Уже с пьяными в автобусе кокетничаю… Цепляюсь, как за соломинку, за последние мгновения свободы. Я и не подозревала, что сердце может так ныть от самых обыкновенных вещей. Этот автобус мне надолго запомнится. Может быть, я буду даже скучать вот по этому никчемному блондину. Если я ему об этом сейчас скажу — не поверит.
— Простите меня. — Я решительно встала и пробралась к выходу. С этого момента у меня своя дорога.
Не хочу в тюрьму. Только не сейчас. Только не я. Только не из-за этого придурка. Нет — не бывать этому, и точка. Эта мысль, простая и яркая, как вспышка молнии в анимационном кино, на несколько секунд парализовала меня.
Я стояла перед зеркалом в благоухающей ванилью ванной, все вокруг было таким знакомым — бесконечные стеклянные флаконы, разноцветные ароматические свечи, упаковки с краской для волос, змейки резиновых бигуди. И мое побледневшее лицо в забрызганном зубной пастой зеркале — красивое лицо, ухоженное.
И сейчас, вот прямо сейчас мне необходимо позвонить в милицию и сообщить о совершенном преступлении. Один телефонный звонок, и мой миниатюрный ванильный рай распадется на тысячу осколков, как неловко уроненный на кафель хрустальный флакон с духами.
Я присела на край ванны. Может быть, наполнить ванну теплой водой, перемешанной с розовым маслом, — в последний раз испытать дивно пахнущее блаженство релаксации? Эх, сколько поступков мне вдруг отчаянно захотелось совершить в последний раз! Поболтать по телефону ни о чем, съесть бутерброд с икрой, перечитать в сто пятидесятый раз Сэлинджера, посмотреть дурацкое телевизионное ток-шоу, померить оранжевые чулки с подвязками, которые я на прошлой неделе смеха ради купила в секс-шопе.
Я не хочу в тюрьму, а значит, не бывать этому.
Надо немедленно успокоиться. Есть ли у меня другой вариант? Как скоро будет найдено тело? Сегодня среда, раньше пятницы в дачном поселке народ не появится. И как быстро подозрения падут на меня? В последнее время мы так мало общались — наверное, сначала следователь пройдется по его близким знакомым. А знакомых у него — тьма-тьмущая. Особенно женщин, и каждая третья — ходячее воплощение страстной ревности. Кажется, убегая с дачи, я вымыла свою чашку. Конечно, там полно отпечатков моих пальцев, но откуда им знать, что отпечатки — именно мои?
Спокойно. С чего я вообще решила, что звонить в милицию необходимо? Полный бред, но виноватой я себя почему-то не чувствую. С моей точки зрения, подлец, измучивший столько женщин, включая меня, получил по заслугам. Он меня изнутри высушил, я стала черствой и вот теперь даже не способна испытать чувство вины.
Если я уеду из Москвы, кто меня найдет? Деньги у меня есть, не много, конечно, но на первое время хватило бы — а там устроюсь как-нибудь. И вообще, будет ли меня кто-нибудь искать? А если еще внести небольшие изменения во внешность…
Вряд ли в тот момент я соображала, что делаю. Скорее действовала на автомате — схватила коробочку с раствором «Домашняя химия» и бигуди. На коробке была нарисована глупо улыбающаяся блондинка, кудрявая, как овца. Подарок мамы — мама всегда считала, что мне стоит немного оживить свою внешность. Еще у меня была черная краска для волос, крем-автозагар и цветные контактные линзы, которые превратят мои прозрачно-голубые глаза в воспетые «очи черные». Я прекрасно понимала, что собираюсь сознательно уничтожить собственную привлекательность. Мне совершенно точно не пойдет цыганский цвет волос, да и выполненная в домашних условиях химия сделает меня похожей на продавщицу из овощного ларька. Зато никто не сможет признать в вульгарной безвкусной тетке светскую красавицу — меня.
Почему-то мне было весело и легко.
Через три часа на Савеловском вокзале появилась чернявая женщина неопределенного возраста. Она была одета в бесформенный серый балахон, застиранный китайский пуховик и дутые сапоги — дешевые, но практичные. В ее руках была черно-белая хозяйственная авоська. Женщина ничем не выделялась из вокзальной толпы, она выглядела как типичная жительница глубинки, усталая мать как минимум двоих детей. На лице ее были заглавными буквами выведены все ее нехитрые проблемы — денег мало, муж пьет, молодость на исходе, а до старости еще далеко… Как бы удивился случайный наблюдатель, если бы ему удалось ненароком заглянуть в неприметную авоську этой невзрачной, побитой жизнью дамы, — ведь внутри он с удивлением обнаружил бы блестящее портмоне из лакированной кожи крокодила. Да и содержимое портмоне было под стать дороговизне самого кошелька. Две тысячи долларов, несколько тысяч рублей и изящные золотые часики с плавающими бриллиантами на циферблате.
Но никто не знал о богатстве, тщательно спрятанном в заношенной сумке, поэтому и на ее хозяйку никто внимания не обращал. А она тем временем подошла к кассе, купила первый попавшийся билет на первое попавшееся направление, а потом уселась на лавочку на перроне.
Она понятия не имела о том, куда едет.
Этой женщиной была я.
Чудеса да и только. Что за странный вечер. Мужчина, похожий на Энрике Иглесиаса (та же волнующая смуглость, та же милая, как у барышни со старинного портрета, родинка на щеке), проявив похвальную настойчивость, познакомился с ней, Ольгой Бормотухиной. Угостил ее куриной кесадильей (какое вкусное слово — кесадилья — так и веет от него ленным южным берегом и остывающим пляжем), не позволил ей заплатить за обед, доставил к подъезду, да еще и номер ее телефона записал!
Ольга поднималась по лестнице, весело мурлыкая песенку — ну конечно же! — Энрике Иглесиаса «Bailamos». С испанского переводится как «танцуем». Хо-хо, мы еще потанцуем, улыбалась Ольга. Так потанцуем, что какой-нибудь Владке с ее длинными тощими ногами и не снилось! Кто придумал такую глупость — считать костлявые конечности сексуальными, а плавность линий превратить в порок?!
Поворачивая в замке ключ, Ольга подумала: «А может быть, все-таки примерить белье, которое мама на Новый год подарила? Чем черт не шутит…»
Ключ не поворачивался. Этому неприятному факту могло найтись только два объяснения: либо некстати сломался замок, либо…
Дверь распахнулась, на пороге стояла Влада, хорошенькое подвижное лицо которой было намазано какой-то густой синей массой.
— Олечка! — даже за толщей косметической маски было видно, что у Влады очаровательные ямочки на щеках. — Олечка, прости, что я вот так, без приглашения!
— Да что уж там, — пришлось ответить Оле.
Откровенно говоря, она не была рада видеть сестру. При Владке не примеришь сиреневые стринги. Не понежишься в пенной ванне, вслушиваясь в блаженную тишину. Не помечтаешь спокойно о предстоящем свидании с «иглесиастым» Эдуардом. У Ольги не было сомнений в том, что новый знакомый обязательно назначит ей свидание. В противном случае зачем бы ему понадобился ее телефон.
Запасные ключи от Олиной квартиры на всякий случай хранились у мамы. Это была инициатива тети Жанны, которая справедливо полагала, что береженого Бог бережет, да и вообще — мало ли что. «Мы воспользуемся ключом только в форс-мажорных обстоятельствах», — успокоила мама Ольгу. И вот заветным ключиком воспользовалась Влада. Судя по ее цветущему виду и оживленному смеху, появление ее в квартире сестры ничего общего с форс-мажором не имело. Просто Владке вздумалось отдохнуть от говорливых мамы и тети Жанны.
— Олечка, прости меня, милая! — закружилась по комнате Влада. Она была одета в домашний невесомый халатик («Ага, и пеньюар привезла, неужели останется ночевать?» — тоскливо подумала Ольга). — Просто у меня такое происходит! Мама ничего не понимает, а моя жизнь рушится!
— Что за бред? — Оля скинула сапоги. Рядом с изящными красными ботиночками Влады ее сапоги выглядели огромными. У Ольги был сорок первый размер ноги.
— Представляешь, я вчера позвонила Гоше Кудрину. Он отмечал Новый год у своих родителей, в Сочи. А вчера должен был прилететь, и я так надеялась его увидеть. А он трубку не взял, идиот. Хотя мобильник работает, следовательно, он уже здесь!
Словосочетание «Гоша Кудрин» пребольно укололо Ольгу в область сердечной мышцы. За новогодние праздники она успела почти забыть о нем. И он, уж точно, отступил на второй план по сравнению с кесадильей из курицы и прилагающимся к ней атрибутом в виде заинтересовавшегося Ольгой брюнета. Но стоило Владе произнести: «Гоша Кудрин», как тоскливо заныла знакомая занозка. А ведь завтра Оля его увидит. И он, насмешливо улыбнувшись, потреплет ее по плечу и беззлобно скажет: «Привет, мой Борец Сумо!» А потом поведет Владку в бар телецентра Останкино, кофе пить.
— И это все?
— В смысле?
— В смысле это вся трагедия? Гоша Кудрин не взял трубку, и ты сделала вид, что твоя жизнь рушится?
— Какая ты злая, — надула пухлые губки Влада, — а я, между прочим, не знаю, люблю его или ненавижу. Он такой хам иногда бывает. Знаешь, что он мне сказал перед праздниками? Что я стала толстая. Кстати, я там купила курочку-гриль. Мой руки, я ее сейчас в духовку поставлю.
— Лучше чайник поставь. Я не голодна, пообедала в городе. Кесадилью из курицы ела, — Оля все же не удержалась от хвастливого комментария, — это кубинское блюдо.
— Какое расточительство, — поддразнила ее Влада.
И тут настал Олин звездный час. Она откашлялась, перед тем как, словно между прочим, сообщить:
— А я не сама платила. Меня… пригласили.
Прошла, должно быть, целая минута перед тем, как Влада осознала смысл этих слов.
— Кто? — округлила синие глазища сестра.
— Так, мужик один, — небрежно пожала плечами Ольга, мысленно поставив себе пять с плюсом за грамотную подачу информации, — он давно за мной увивается… Да ты так глаза не выпучивай, вредно гримасничать, когда на тебе маска. Морщины будут.
— Я сейчас смою, — Влада бросилась в ванную и через полминуты вернулась обратно. Маску она смыла кое-как, у бровей и под носом остались синие ошметки. — Олька! Рассказывай! Какой еще мужик?! Почему ты раньше ничего нам не говорила?!
— Да как-то повода не было. — Оля налила себе чаю и медленно размешала сахар.
Ей бы, подобно Владе, воспользоваться заменителем сахара в таблетках. Да что уж там…
— Да не молчи ты! Блин, а я-то думала, что мы подружки! Ты же моя сестра, я все про тебя должна знать!
— Хочешь сказать, что я все про тебя знаю? — прищурилась Оля. — Ты же мне не докладываешь о каждом своем оргазме.
— О-па, — хлопнула в ладоши Влада, — так у вас уже и оргазм имел место быть. Супер. Ну ты и скрытная. Налей-ка и мне чайку. По этому поводу я даже шоколадку съем. Вообще-то я принесла ее тебе, мне же надо соблюдать диету.
— А мне не надо? — усмехнулась Оля. — Что-то рано вы на мне поставили крест. Мне двадцать пять лет. И мы еще станцуем!
Влада подозрительно посмотрела на нее. Ольга подумала, что та была хорошенькой даже в ошметках косметической маски, прилипших к лицу. Что же за наказание Божие — иметь сестру, которая красива, даже когда у нее насморк, даже когда она просыпается с похмелья!
— Оль, а ты не пьяная?
— Разве что чуть-чуть, — призналась она, — мы пили ром. Крепкий кубинский ром… Ладно, доставай свою шоколадку.
Влада послушно зашелестела оберткой. «Гейша», любимый Олин шоколад, весьма дорогой. Надо же, сестренка не забыла о том, что Ольга предпочитает именно его, позаботилась. Вспыхнувшая было ревность к чужой стройности и несправедливо полученной красоте вдруг уступила место благодарности и даже любви. Оля положила голову на хрупкое Владкино плечико. А все же хорошо, когда у тебя есть сестра. Даже если она такая красивая.
Влада погладила ее по голове — у нее были приятно прохладные пальчики.
— Расскажи, что за мужик-то?
— Его зовут Эдуард, — охотно призналась Оля. — Я не знаю, сколько ему лет, но не больше тридцати двух — тридцати трех, это точно. Он бизнесмен, у него своя маленькая типография, печатает визитки. И еще… он очень красивый, Владкин! Как Гошка, даже лучше.
— Даже лучше? — недоверчиво переспросила сестра.
— В сто раз! — В тот момент Оля была искренне уверена в том, что внешними данными любитель кубинского рома Эдуард и в самом деле во сто крат превосходит оператора Гошу Кудрина.
— Брюнет, блондин? — Влада деловито интересовалась параметрами мужчины, в связи с которым ее стотридцатикилограммовая сестра произнесла слово «оргазм».
— Брюнет. Глаза карие, ресницы длиннющие. И загорелый, а может быть, от природы смуглый такой.
— Познакомишь?
— Рано еще, — Ольга залпом допила чай. — Может быть, и познакомлю когда-нибудь.
— Хоть фотографию показала бы.
— Нет у меня ни одной его фотографии. И вообще, отстань от меня с расспросами. Если будут какие-нибудь новости, я сама тебе сообщу.
— Обещаешь? — Влада мечтательно зажмурилась, смакуя шоколад.
— Гарантирую!
…На работу сестры отправились вместе. Ради первого рабочего дня решили шикануть и поймали такси. У обеих было приподнятое, праздничное настроение. Влада надела новый, на заказ сшитый костюм-тройку — фасон был строгим, и к костюму даже прилагался галстук. Но материал был почти вечерним — струящийся, поблескивающий в электрическом свете шелк цвета спелого апельсина. Этот костюм шел миниатюрной загорелой Владе, на более крупной особе апельсиновый шелк выглядел бы излишне вызывающе. На Ольге же был старый удобный джемпер — зато она, вопреки обыкновению, накрасила ресницы и слегка мазнула по губам Владкиной оранжевой помадой.
Обе были слегка взвинчены — как ни странно, по одному и тому же поводу. И у повода было имя — Георгий Кудрин. Волновались сестры по-разному. Влада то и дело открывала пудреницу и принималась с каким-то остервенением поправлять макияж. То ресницы кверху завьет — а они у нее и так, как у Мальвины. То и без того блестящие губы покроет жидким блеском.
Оля волновалась тихо. Она смотрела в окно, на заснеженные улицы, и думала — а вдруг чудеса все же случаются? Эдуард и словом не обмолвился о ее лишнем весе, вдруг отныне и всем прочим она будет казаться приятно полной, а не убийственно гиппопотамистой? И Гоша Кудрин, отдохнувший, посвежевший, посмотрит на нее новым взглядом, и взгляд этот будет глубоким и горячим…
— Как ты думаешь, у него баба новая не завелась? — спросила Влада, в очередной раз открывая пудреницу.
— Слово-то какое — «завелась», — усмехнулась Ольга, — и это я слышу от литработника… Откуда мне знать?
— Ну почему, почему он такой ненадежный? — вздохнула Влада. — Ненавижу его, ненавижу. Убью когда-нибудь, честное слово.
— Разве он тебе что-то обещал? Человек просто живет, как ему нравится. И потом, у вас же ничего такого не было… — Оля помолчала, внезапная догадка оглушила ее, как удар свинцового молота. — Или было?
Влада потупилась. Оля почувствовала, что ей не хватает воздуха. Неужели эпатажная сестренка все же соблазнила Кудрина?!. Если нет, то почему она так многозначительно молчит? Впервые в жизни Оле Бормотухиной вдруг нестерпимо захотелось съездить ближнему своему по физиономии.
— Владка! Не молчи!
— Смотря что ты имеешь в виду… Мы встречались несколько раз вне работы. Один раз он пригласил меня в ночной клуб…
— А потом?
— Что потом?
— После клуба? Завез в свою холостяцкую берлогу и…
— Никогда бы не подумала, что моя сестра — нимфоманка, — рассмеялась Влада. — Увы. Никуда он меня не завозил. Хотя я была бы совсем не против.
— И не только ты, — вырвалось у Ольги.
— Привет, мой любимый Борец Сумо! — с такими словами устремился к ней мужчина, улыбка которого снилась ей почти каждую ночь на протяжении последнего полугодия.
— Здравствуй, Гоша, — сдержанно ответила она, два часа выбиравшая новую тушь в надежде, что пушистые удлиненные ресницы отвлекут его внимание от мерзкого прозвища. Черта с два! Борец Сумо — как это унизительно! Еще не хватало, чтобы кличка навсегда приклеилась к ней. Какая-то каинова печать.
— А ты поправилась, — он ущипнул ее за складочку на талии. Ухитрился ухватить эту самую складочку, несмотря на то что на Ольге был толстый шерстяной джемпер.
— Старалась. Ела в три горла все праздники. За себя, за маму и за Владку. Они обе у нас на диетах, вот мне и пришлось отдуваться.
— Ты прелесть, — Гоша уже не смотрел на нее, он устремился к Владе, которая в своем апельсиновом костюме уже несколько минут принимала эффектные позы в противоположном конце офиса. Она, конечно, и не смотрела в сторону Гоши, но Оля-то поняла, на кого были рассчитаны все ее томные ужимки.
«Под каким бы предлогом ввернуть, что у меня появился поклонник? — подумала Ольга. — Хотя это будет смотреться слишком нарочито… Успешные женщины поклонниками не хвастаются».
— Олечка, ты сегодня какая-то… обновленная. — К ней подошла редакторша Алиса, Олина ровесница. Они считались подругами. То есть Алиса как раз и была одной из тех подруг, которые стеснялись появляться в людных местах в Олином обществе.
— Да у меня сегодня свидание, — это сказало само отчаяние голосом Ольги Бормотухиной.
— Свидание?! У тебя?! — Алиса даже не заметила, какую бестактность она сморозила. — Но с кем?
Ольга, как ей самой показалось, изящно присела на краешек стола. Хлипкая дешевая мебель угрожающе всхлипнула, и Оля поспешила встать. Нет, сидеть на столе и мило болтать ногами — это Владочкино амплуа. Она же должна вести себя, как и подобает рубенсовской красавице, чинно и плавно.
— Да так, познакомилась с одним. Эдуард его зовут. Вполне ничего, на Энрике Иглесиаса похож чем-то.
— Да ну, — недоверчиво протянула Алиса. — Где же ты его отхватила? Он тоже в Останкино работает?
— Да нет, — Оля передернула плечами, что должно было подразумевать, что она чересчур разборчива для того, чтобы связаться с телевизионным работником, — он бизнесмен. У него своя типография.
Она решила благоразумно промолчать о том, что «типография» состоит из одного настольного печатного станка. И о том, что Эдик жаловался на катастрофическое отсутствие клиентов. И о том, что он носит дешевую обувь и передвигается на раздолбанной «шестерке» с подмосковными номерами.
— Поздравляю, — после паузы сказала Алиса, — а вот у меня сейчас с мужиками глухо. Спроси, может быть, у твоего бизнесмена есть друзья? Не обязательно похожие на Энрике Иглесиаса. Сойдет и Рикки Мартин… Да что уж там, на безрыбье и Лучиано Паваротти сгодится.
Первый рабочий день не принес Оле никаких хороших новостей, кроме короткого триумфа в разговоре с Алиской. Только уж больно подозрительный был у нее взгляд — вряд ли она поверила, что Олю и правда ожидает романтический вечер.
Зато для Влады день сложился как нельзя лучше.
Во-первых, Гоша Кудрин пригласил ее в пресс-бар выпить зеленого чаю. Правда, за ними увязалась долговязая эффектная Верочка из бухгалтерии, но, по словам Влады, Гоша на вредную дылду даже ни разу не взглянул. Его внимание якобы было целиком сосредоточено на ней, Владе, на ее шикарном апельсиновом костюме с глубоким декольте, на ее блестящих губах (избыток помады) и глазах (избыток чувств). Обо всем этом сестра рассказала Ольге вечером, при этом у нее был вид завоевателя-триумфатора. Оля тоскливо слушала, как она нахваливает Кудрина — его выразительные глаза и его мягкие руки, — оказывается, на протяжении всего чаепития он гладил ее коленку под столом. И присутствие наглой Верочки делало эту тайную ласку вдвойне пикантной.
«Откуда ей знать, может быть, другой рукой Гошка умудрился уважить и Верочку, — подумала Оля, — а что, с этого станется».
Нет, другого Гошу Кудрина знала она, совсем другого. Она восхищалась не тем Гошей, который под столом нежно поглаживает острые коленки влюбленных в него красавиц. А Гошку, который шутит так, что у Оли потом три дня болят мышцы пресса (все его шутки, кроме пресловутого «Борца Сумо» казались ей смешными и меткими).
Но оказалось, что это еще не весь триумф Влады.
В тот день на ее имя в редакцию пришел странный факс. Телеведущую Владу Бормотухину пригласили поучаствовать в национальном конкурсе красавиц «Мисс Телевидение». И эта идея показалась ей очень даже привлекательной. Оля-то знала, что Влада с детства мечтала стать королевой красоты. Она даже одно время ходила на просмотры в какие-то модельные агентства, куда ее неизменно не брали из-за маленького роста. И вот теперь — такой шанс!
— Олька, это будет моя самая большая победа! — верещала Влада.
— Да, но только если ты победишь, — осторожно предостерегла ее Оля.
— Я чувствую, что смогу. И теперь у меня будет лишний стимул сидеть на диете. И еще позволю-ка себе вечернее платье от Саши Грузиновой. Была на ее последнем показе, это нечто! Мне пойдет… Как ты думаешь, может быть, мне в брюнетку покраситься?
— С ума сошла? — возмутилась Оля. — Где это видано, чтобы натуральная блондинка красилась в стандартный цвет?!
Влада тоже была блондинкой, но не такой, как Ольга. Светло-русый вариант, мягкая русская Аленушка. А вот из Оли, уменьшись она вполовину, могла бы получиться настоящая Снежная королева.
— Победительница поедет в Париж на конкурс «Мисс Телевидение Европа», — глаза потенциальной коронованной особы сияли, как огни на елке — еще ей подарят шубку из шиншиллы и путевку в Рим на уик-энд.
— Ты этого достойна, — вздохнула Ольга.
Оля Бормотухина запрещала себе думать о том, что такое красота. Потому что подобные мысли в ее исполнении носили довольно пессимистичный характер и могли привести как минимум к ревности. Или даже к ненависти — она возненавидит всех красоток мира за то, что им куда легче жить. Да, красивым легче живется — с этим ничего не поделаешь. Есть ли что-нибудь глупее лозунгов из женских журналов: «Полюби себя такой, какая ты есть!», «Мужчины любят энергичных!». Да ерунда все это — а если не верите, спросите Олю Бормотухину, уж она-то знает наверняка. Мужчины любят стройных. И точка. Ну, может быть, еще пышечек-хохотушек или надменных статных княгинь. Разве Оля не соблюдает все предписания глянцевых обманщиков? Разве она не посещает косметолога раз в две недели, разве не лелеет свои волосы, не старается модно одеваться? Разве она недостаточно искрометно шутит, разве ей чужда самоирония?! Нет, нет и еще раз нет.
Так почему же, в таком случае, у нее уже полтора года не было секса?
Эдуард не позвонил.
Оля ждала целую вечность, а точнее — неделю. Она понимала, что это глупо и по-детски — «пасти» телефон, не отходя от него ни на шаг. Тем более что у Эдика был и номер ее мобильного. И все равно она упорно его оправдывала: а может быть, он потерял бумажку с номером? Может быть, у него украли портмоне, а там эта бумажка и лежала? И вот теперь он мечется по городу, места себе не находит, думает, как бы еще раз увидеть красавицу с золотыми волосами, безвозвратно поглощенную бездонной воронкой Москвы?.. Какой бред. Он ведь ее до самого подъезда проводил. Значит, найти ее ему не составило бы особого труда. К тому же ему известно, что она работает в передаче «Культурная контрреволюция». А в конце программы, в титрах, указан телефон редакции.
Нет, оправдывать непозвонивших мужчин — порочная практика. Рукописи не горят, а телефоны понравившихся девушек не теряются. Это аксиома.
И все же… А вдруг с ним случилась беда? Авария? Дороги-то сейчас обледеневшие, а водит он не очень аккуратно. Вдруг он потерял память? И лежит в какой-нибудь окраинной больнице, забинтованный с ног до головы, на мумию из Эрмитажа похожий. А помочь ему некому.
Хуже всего было то, что Влада растрепала маме и тете Жанне о том, что у Ольги появился кавалер. И теперь вся троица донимала ее расспросами. Нет бы Оле сказать им все, как есть, — да, мужчина был, и она ему, кажется, понравилась. Он пригласил ее на обед и проводил до подъезда. Это было неделю назад, но, видимо, за эту неделю что-то в его жизни изменилось. Во всяком случае, его интерес к Ольге, видимо, растаял, как колечко сигаретного дыма на сквозняке.
Но почему-то ей было стыдно признаться в том, что она не смогла удержать возле себя своего единственного поклонника. Она представила себе, как тетя Жанна сочувственно улыбнется, как мама горько вздохнет, а Владка потреплет ее по плечу, скажет: «Не переживай, сестренка, когда-нибудь и ты обязательно встретишь подходящего человека» — и убежит на свидание. Нет, только не это. Уж лучше напустить туману и провоцировать их интерес, чем терпеть дурацкое сочувствие.
Однажды тетя Жанна отозвала ее в сторонку.
— Солнышко, я понимаю, что ты взрослая женщина. Но что-то мне подсказывает, что сексуального опыта у тебя немного, — деликатно понизила голос она.
«Что-то мне подсказывает, что у тебя тоже, — усмехнувшись, подумала Оля, — несмотря на то, что ты ведешь эту идиотскую колонку о сексе».
— Вот я и хотела спросить… Вы с этим твоим Эдуардом… предохраняетесь?
Оле захотелось завизжать от нахлынувшего раздражения. Румяная тетя Жанна в неизменной бандане совершенно не располагала к интимным откровениям. Но вместо этого она лишь вежливо улыбнулась и кивнула.
— Мы с твоей мамой как раз сейчас работаем над проблемой контрацепции, — с видом светила гинекологии сказала тетя Жанна, — пишем об этом большой материал. Так вот, согласно научным исследованиям, самый действенный метод контрацепции…
— Воздержание! — весело закончила Ольга.
— Я не шучу. Я имею в виду вот это, — тетя Жанна потупилась и сунула в Олину ладошку плоскую коробочку.
— Что это? — удивилась Оля. — Презерватив? Думаешь, я сама постесняюсь купить себе презервативы? Мне двадцать пять лет, тетя Жанна!
— Но это не совсем обычный презерватив. Мы считаем, что презерватив — это скучно. Большинство мужчин крайне отрицательно относятся…
— Тетя Жанна, прекратите зачитывать наизусть собственную статью, — перебила Ольга. — Я прекрасно знаю, что большинство мужчин думают по этому поводу. Они образно называют это плаванием в носках. Знаете, я сама в состоянии решить проблему такого рода.
— Ну вот, — обиделась тетя Жанна, — вчера меня «послала» Влада, когда я сделала ей замечание, что джинсы — это несексуально. Мужчины предпочитают женщин в юбках, а вы, молодые дурочки, этого не понимаете. Они любят Кармен, Эсмеральду…
Все понятно, подумала Оля. Тетя Жанна считает идеалом яркую цыганскую красоту. Теперь ясно, кому она подражает. Ясно, почему на ней эта ужасная красная юбка, которая делает ее похожей на бабу на чайник. В ушах у тетки — крупные золотые кольца, которые были бы впору миниатюрной смугляночке. На ее ногтях нарисованы золотые звезды. Несмотря на гренадерский рост (даже Ольга считала себя слишком крупной для модных шпилек, а тетя Жанна была на полголовы ее выше), она взгромоздилась на каблуки — огромные и квадратные, как у танцовщицы стриптиза. Кармен, Эсмеральда… Да ей только попугая на плече да золотого зуба не хватает!
Бедная тетя Жанна…
— А теперь еще и ты не хочешь послушать мудрый совет!
А она постарела, вдруг заметила Оля. Пудра цвета загара уже не в состоянии скрыть меридианы и параллели морщин, пересекающих ее широкое, как глобус, лицо. Когда-то тетя Жанна была худенькой и смешливой. Оля видела фотографии, которые тетка держала в старой коробке из-под обуви. Пятнадцать лет назад муж субтильной хохотушки отчалил в неизвестном направлении и даже ручкой на прощание не помахал. Тетя Жанна перенервничала и набросилась на холодильник — больше нападать было не на кого. За пятнадцать лет она поправилась на тридцать пять килограммов. Она делала вид, что ей все нипочем. Ей нравилось амплуа разбитной разведенки, аморальной совратительницы. Оля подозревала, что большинство теткиных побед — вымышленные. Иначе почему она, склонная к хвастовству, ни разу не продемонстрировала семье нового мужчину? И вечера она главным образом проводила дома, перед телевизором или за пачкой читательских писем. И замуж больше так и не вышла.
«А ведь мы с ней из одного лагеря, — подумала Оля. — Обе пытаемся казаться круче, чем есть на самом деле. Обе ходим на свидания с призраками. Отчаянно доказываем, что мы еще ого-го!»
Бедная, бедная тетя Жанна…
— Хорошо, извините, тетя. Что за совет? Может быть, и правда пригодится?
— Слушай, — обрадовалась она, — милое и смешное решение — презерватив с насадками! Знаешь, есть презервативы с ребрышками, с усиками, с ароматом банана. Но это прошлый век.
У Оли запылали уши. Она вдруг вспомнила, как Гоша Кудрин притащил в редакцию презервативы с экзотическими ароматами — кто-то привез ему сувенир из Таиланда. Манго, кокос, папайя. Оля никогда в жизни папайю не видела, зато с помощью Гоши узнала, как она пахнет, — выяснилось, что диковинный фрукт имеет аромат пригоревшей резины. Хотя скорее всего, производители кондомов просто не смогли качественно воспроизвести фруктовый запах. Зачастую и от не слишком дорогих духов якобы с ароматом ванили пахнет не ванилью вовсе, а освежителем воздуха из общественного туалета. Так вот, коллеги с энтузиазмом поедающих шоколадки детей разрывали обертки презервативов. Нанюхавшись фруктово-резиновых ароматов, они принялись упражняться в остроумии — а хорошо бы, мол, сделать презерватив с запахом марихуаны. Или со вкусом пиццы — красота! Представьте себе этакий пицца-брод. И оральный секс превратится в гастрономический рай — лишь бы в самый ответственный момент не забыться и не нанести не ожидающему подвоха «пицце-броду» серьезную травму.
— Презервативами с насадками давно пользуется Запад, — продолжала тем временем разглагольствовать тетя Жанна, которой было лестно, что к ней прислушивается «молодежь», — а теперь эта мода дошла и до нас. Получается и гигиенично, и с юмором, и ощущения острее. Уж поверь старой кошелке. Посмотри!
Оля послушно открыла коробочку. На ее ладошку выпало «изделие номер два», имеющее подозрительно полосатый вид. Полоска белая, полоска черная, как у зебры… Но самое главное — это похабное изобретение явно психически нездорового человека венчала… резиновая лошадиная голова! Игрушечная зебра улыбалась во весь зубастый рот, да еще и пошловато подмигивала!
— Какая гадость! — воскликнула Оля. — Где вы это взяли?
— Ну зачем ты так, — обиделась за полосатое чудо тетя Жанна, — в секс-шопе купила. Там еще герои из мультиков были. Винни-Пух, Микки-Маус, ежик в тумане…
— Скорее уж ежик в пещере, — пробормотала Оля. — Бедный ежик… Но, я надеюсь, вы шутите.
— Почему? Я и правда считаю, что надо избавляться от комплексов и разнообразить собственную интимную жизнь!
Пока Оля делала вид, что круговорот интимной жизни до опьянения закружил ее (на самом же деле вечера она проводила преимущественно перед телевизором в компании коробочки конфет и за неделю бездарного ожидания телефонного звонка поправилась, заметьте, еще на три с половиной кило), Влада вовсю готовилась к конкурсу красоты. Ольгина сестра и раньше излишне трепетно относилась к своей внешности. Теперь же она превратилась в настоящего маньяка. Влада завела специальный блокнотик, на обложке которого готическим шрифтом было ею же выведено: «Съеденное». В блокнотик записывались подробные сведения о каждом поглощенном красавицей продукте — количество калорий, а также процентное содержание жиров, белков и углеводов. Вечером Влада садилась за стол и, хмуро сдвинув брови к переносице, производила инспекцию. Ольга сначала поверить не могла, что она это всерьез.
— Так, на завтрак два апельсина, овсяная каша и глазированный сырок. Очень плохо, можно было обойтись и без сырка. К тому же я пила сладкий кофе… — бормотала Влада. — А на обед позволила себе кусочек курицы-гриль! Кошмар! Это конец!
В этом месте сестра, как правило, вскакивала из-за стола и принималась метаться по комнате, заламывая руки. Она не представляла даже, насколько комично при этом выглядит. Однажды Оля решила ей об этом сказать.
— Владка, мне бы твои проблемы. Посмотри на себя, ты же выглядишь, как ощипанный цыпленок.
— Много ты понимаешь! Я похудела на полтора килограмма, — огрызалась Влада.
— Поверь мне, тебе совершенно ни к чему худеть. Раньше ты выглядела лучше.
— Я не самая худенькая среди конкурсанток.
— Убийственный аргумент! Думаю, жюри будет выбирать не самую худенькую, а самую красивую, — изо всех сил взывала к ее здравому смыслу Ольга.
— Отстань! — бесилась Влада. — На себя лучше смотри! Была бы умной, последовала бы моему примеру и поменьше жрала бы! А то скоро ни в одну дверь не влезешь.
Оля делала вид, что она не обижается. А на что тут обижаться, когда сестра права… Вот только не стоит, наверное, указывать Ольге на ее недостатки в столь грубой форме. Она ведь и так от грубиянов натерпелась — о ее запредельном весе сплетничали коллеги, самый красивый мужчина телецентра Останкино как ни в чем не бывало называет ее Борцом Сумо, а позавчера в гастрономе, когда Оля покупала ветчину, продавщица невежливо фыркнула — мол, такой туше мясопродукты ни к чему…
Но Влада ничего не замечала с этим своим дурацким конкурсом, она так мечтала стать королевой красоты, что возвела в культ остроту своих коленей. Все ее гонорары теперь тратились на косметологов, солярии и модные журналы. Она даже оплатила участие в каком-то сомнительном психологическом семинаре под названием «Я — супер!». Ольга не знала, чему там учат сестру, но с тех пор, как Влада начала посещать занятия, с ее лица не сходила глуповатая улыбка девушки, рекламирующей жвачку для отбеливания зубов. Каждое утро Влада повторяла волшебную мантру — я супер, я супер. И в конце концов семья махнула рукой на потенциальную коронованную особу — если девчонке хочется славы, поклонников да короны с фальшивыми алмазами, так пускай себе старается, а вдруг и правда выйдет чего?
По сравнению с энергичной сестрой, неудержимо стремящейся к получению статуса первой красавицы, Ольга казалась себе старухой — а ведь Влада была на два года старше. У сестер принято подражать друг другу — вот и Ольга не удержалась, тоже отправилась в салон красоты на неведомую ей процедуру талассотерапии. Сто долларов отдала за то, чтобы ее пышные бедра намазали дурно пахнущей и вязкой горячей массой. Сто зря потраченных долларов — а эффекта ноль. Оля вошла в салон пышнотелой нимфой и вышла через час ничуть не обновленной. Только кожа на ногах горела.
Ну и кому, спрашивается, нужны ее бедра? Толстые ли, худые, загорелые или бледные — все равно, ведь в любви Ольге Бормотухи ной отчаянно не везет. Все равно Гошка Кудрин, от взгляда которого просто дух захватывает, обращает на нее не больше внимания, чем на письменный стол. Все равно он вертится вокруг отощавшей Владки, как спутник вокруг малой планеты. Владочка то, Владочка се, королева красоты ты наша некоронованная.
Ядовитая зависть пышным цветком распускалась в Олином сердце. Обычно она вырывала с корнем опасный росток, но сейчас ничего с собой поделать не могла. В сестре ее раздражало все — и походка (ну как можно так вертеть задом, как не стыдно столь нагло навязывать миру собственную задницу?!!), и голос (манерный и писклявый — может быть, сестренка решила подражать Ренате Литвиновой?), и манера хлопать ресницами в присутствии мужчин.
Талассотерапия стала последней каплей.
Ольга крепилась весь день, но под вечер не выдержала — разревелась. Прямо в офисном туалете, заперевшись в одной из кабинок. Она самозабвенно размазывала слезы по лицу и совершенно не думала о том, что макияж «поплыл» и что ей рано или поздно придется выйти из туалета и тогда все увидят, какая некрасивая она, когда плачет. Нет, никто не будет тихо злорадствовать. Все ей посочувствуют — а это так противно, невыносимо!
— Ольгуня? — Нахальный кулачок решительно забарабанил в дверь. — Ольгуня, ты в этой кабинке?
Ну конечно, Владка. Явилась. Оля промолчала, надеясь, что сестра потопчется возле кабинки да и убежит себе по своим «королевским» делам. Но она недооценила ее целеустремленности. Влада толкнула хлипкую дверь плечом, ее, казалось, не заботило то, что в случае чего ей придется платить за испорченное казенное имущество. И Оля не выдержала:
— Дверь сломаешь.
— Так ты все-таки там, — возликовала Влада, — а чего молчишь?
— Неужели так трудно хоть один раз оставить человека в покое?
— Оставишь тут. Ко мне Алиска прибежала и сказала, что ты в туалете заперлась и ревешь.
— Откуда она-то знает? — удивилась Ольга. Все-таки странная это вещь — сплетня.
— Видела, как ты на всех парах неслась в туалет. Вариантов может быть два. Либо у тебя понос, либо ты рыдать бежала.
— Неужели. — Кусочком туалетной бумаги Оля попыталась удалить с лица чернильные потеки размазанной туши. Бесполезно. Водостойкая, широко разрекламированная тушь элементарно смывалась слезами с ресниц, зато намертво оседала на щеках.
— Естественно, — усмехнулась Влада, — все наши здесь плачут.
— Уж не ты ли? — хмыкнула Ольга.
— И я в том числе, — вздохнула сестра. — А ты что, считаешь меня бесчувственным роботом?.. Эй, ты надолго там застряла? Выходи, будем производить ремонтные работы.
— Что?
— Рожу тебе реставрировать, вот что. Я специально с собой косметичку прихватила. Дура ты, Ольга, не знаешь, что ли, первого правила девушки, которая решила всплакнуть в общественном месте?
— Издеваешься?
— Так знай же, — невозмутимо продолжила Влада, — что первое правило — захватить с собой салфетки для снятия макияжа, капли для глаз и пудреницу. Косметичку взяла — и реви себе на здоровье.
Влада забарабанила кулаками в дверь.
— Учти, если ты не выйдешь, я дверь снесу!
— Тебе-то что до моих слез?
— Во-первых, твои беспричинные рыдания и на меня отбрасывают тень. Все подумают, что раз мы из одной семьи, то обе спятившие, а не только ты. А во-вторых… ты же моя сестра. Я тебя люблю.
И Оле пришлось выйти. Она не смогла найти контраргумента на эту простую фразу: «Я тебя люблю». Она еще раз промокнула салфеткой глаза, открыла дверь и тут же попала во Владины пахнущие модными духами «Хьюго Дип Ред» объятия.
— Ну ты даешь, сестренка! — Влада взъерошила светлый пух Ольгиных волос. — Хотя ты права, иногда надо даже поплакать. Это полезно.
— Не знала, что ты тоже плачешь здесь, — только и смогла выговорить Ольга. Ей вдруг стало стыдно — за ревность и зависть, которую она испытывала к сестре.
— В последнее время частенько, — вздохнула Влада. — Ты же не замечаешь ничего, а ведь Гошка, кажется, встречается с Верой из бухгалтерии.
— С кем? — удивилась Оля.
— С Верочкой, — Влада брезгливо скривилась, будто бы слово «Верочка» было нецензурным.
— Ты уверена? Я почему-то думала, что ты и он…
— Все так думали! — махнула рукой Влада. — А на самом деле мне он неделю не звонил, а с ней позавчера ходил на премьеру «Матрицы».
— Но это еще ничего не значит.
— И все равно, мне тоскливо… Хотя что мы об этом подлеце, давай лучше о тебе, — спохватилась Влада. — Так вот, держи пудреницу и тени. Сейчас как новенькая будешь.
— Спасибо. — Оля погладила пуховкой лицо. Красные пятна стали менее заметны, но не исчезли совсем. В тот момент, перед зеркалом, было еще более заметно вопиющее несходство сестер. Оля старалась не смотреть на отражение Влады. Видеть красивое лицо сестры рядом с собственной опухшей физиономией — пытка.
— И что у тебя случилось? Не хочешь рассказать?
— Да так, ничего особенного… Просто накопилось.
— Может быть, тебе отпуск взять?
— Да, и что делать? Лучше уж на работе. Хоть отвлечься можно.
— Отвлечься от чего? — удивилась Влада. — Я бы на твоем месте куда-нибудь съездила. Прошвырнулась в Европу, например.
— Я поговорю с Эдуардом. — Оле пришло в голову использовать имя несуществующего любовника как щит.
— С кем?
— С Эдуардом. Моим новым мужчиной. Не придуривайся, я же рассказывала.
Влада улыбнулась и взяла Олю за руку.
— Ольгунь, мы же сестры. Мне ты можешь доверять.
— В смысле?
— Я знаю, что никакого нового мужчины у тебя нет. Ты придумала этого Эдуарда… Но ты не волнуйся, я никому не расскажу. Просто это так… так по-детски.
— Ты хочешь сказать — по-идиотски? — повысила голос Оля. — Ты не права. Эдуард действительно существует.
Влада покачала головой. Оля с громким щелчком захлопнула пудреницу — чуть замочек не сломала. И откуда эта проныра все знает? Почему она так проницательна? Это же высшая несправедливость. Если Влада красавица, то роль умницы должна по праву принадлежать Ольге. А то что же получается — уродливая младшая сестра придумала себе красивую сказку, настолько убедительную, что сама умудрилась в нее поверить. И тут — бац! — умная и красивая старшая сестричка разоблачает завравшуюся идиотку.
— Не расстраивайся, — Влада притянула Ольгу к себе и, как маленькую, погладила ее по голове, — никто, кроме меня, не знает.
— Но как ты… откуда ты-то узнала? Или это была проверка на вшивость, которую я с позором провалила?
— Ольчик, но ты же каждый вечер дома. И потом, что я тебя не знаю, что ли? Если бы у тебя действительно появился мужчина, ты бы непременно мне показала хотя бы его фотографию. А скорее всего, познакомила бы!
— Нет, — покачала головой Ольга, — с тобой не познакомила бы ни за что.
У Влады вытянулось лицо:
— Почему?
— Я бы побоялась, — честно призналась Оля, — побоялась бы показывать ему красивую и успешную старшую сестру.
Влада помолчала несколько секунд, а потом искоса взглянула на себя в зеркало.
— Ты и правда считаешь меня красивой?
— Все считают тебя красивой, — вздохнула Оля, — потому что ты красивая и есть.
— Как ты думаешь, есть ли у меня шанс все же выиграть этот конкурс?
Влада смотрела на нее, как преступник на судью. Как будто бы Оля была председателем жюри, и именно от нее зависело, достанется ли Владе корона первой телевизионной красавицы.
— Думаю, да, — сказала Оля. — Твои шансы велики.
— Вот спасибо! — просияла сестра. — Ладно, ты не грусти. Давай обратно косметичку, я побежала. У меня еще сегодня репетиция конкурса и урок дефиле.
И она убежала, такая ветрено прекрасная в своем эгоизме, стройная, смешливая, яркая. А Оля осталась с зеркалом наедине. Уродливые красные пятна уступили место нездоровой бледности. Наверное, ей и правда стоит отдохнуть. Успокоиться, как-нибудь договориться с едкой завистью, притаившейся где-то внутри. Зачем она Ольге нужна, эта зависть? Все равно мир не переделаешь, сколько ни старайся. Можно горы свернуть, можно море высушить, но главные величины навсегда останутся неизменными. Влада будет красивой и стройной, а она, Оля, карикатурно толстой.
Ну и пожалуйста.
Она пришла домой слегка повеселевшая. Влада права — иногда выплакаться просто необходимо, и никуда от этого не денешься. И еще — всем известно, что лучший антидепрессант для расстроенной девушки — это торт со взбитыми сливками. Именно такой Ольга и приобрела в супермаркете. Дорогой, зараза.
Зато есть чем вечер занять. Кассета из видеопроката (бессмысленная слюняво-надрывная комедия, но ведь все неустроенные девицы обожают романтические фильмы!), чаек с тортиком, уютный плед — что ж, в таком одиночестве что-то есть.
Совсем некстати зазвонил телефон. Оля нехотя сунула ноги в тапочки и доплелась до аппарата. Кто же решился нарушить ее «тортотерапию»?
— Ольга?
— Да, это я. Кто это? — спросила она, но сердце уже затрепыхалось под ребрами, подсказывая кто.
— Это Эдуард. Может быть, помнишь меня?
Интуиция подсказала ей, что не надо бурно радоваться — неправильно поймут.
— Ах да. Кесадилья из курицы. Помню, — сдержанно ответила она. — Понравились ли вашей маме духи?
— Она в восторге! У тебя великолепный вкус. Оль, ты извини, что я пропал. Я был в Питере, на свадьбе у друга. Конечно, надо было позвонить, но я так закрутился.
— Да ладно. Я и не ждала, что позвонишь. Но слышать тебя все равно приятно.
— А может быть, встретимся?
— Когда? — испугалась Оля, машинально приглаживая волосы.
— Ну завтра, например. Ты что делаешь после работы?
— В общем… в общем, ничего. Я, наверное, вообще на работу не пойду. Прогуляю.
— Вот и умница, — повеселел он. — Тогда я приглашаю тебя на рок-концерт.
— Куда? — недоверчиво хохотнула она. — Рок-концерт? Это такое мероприятие, на котором накачанные пивом подростки бьют друг друга по выступающим частям тела?
— Нет, Оля. Это такое мероприятие, на которое у одного солидного человека есть билеты в ложу для особо важных персон. Ты мне не доверяешь?
«С чего я должна тебе доверять?» — мелькнуло у нее в голове.
— Что ж, ложа для VIP-персон — это совсем другое дело. — А что туда надо надевать?
— Кожаные штаны, бандану и клипсу в нос, — рассмеялся он. — Какая ты смешная! Знаешь, наверное, это странно прозвучит… Но я по тебе немножко скучал.
Оля потрясенно молчала.
— Ладно, не буду тебя отвлекать. Завтра заеду за тобой в восемь, идет?
— Хорошо.
Ей моментально расхотелось набивать живот сладким тестом и жирным кремом. Оля убрала недоеденный торт в холодильник, пытаясь согнать дурацкую улыбку со своего лица. То ли она слишком впечатлительная, то ли чудо какое-то произошло… Но почему-то Оля знала точно — с этого момента все в ее жизни будет по-другому.
Прокуренный вагон холодной электрички уносил меня все дальше от Москвы. Я понятия не имела, куда еду, — кажется, куда-то на север. Нигде меня никто не ждал. Семье я оставила записочку весьма туманного содержания — мол, поехала отдохнуть, развлечься, развеяться. Я знала, что мое легкомыслие не покажется подозрительным. В прошлом году я на две недели укатила в Париж, никому ничего не сказав. А этим летом почти месяц провела в загородном санатории. Амплуа бесшабашной особы на этот раз играло со мной в одной команде. Раньше времени волноваться никто не будет. А потом, когда мною все-таки заинтересуется милиция (при этой мысли я зябко поежилась и плотнее закуталась в уродливый пуховик), мама поймет, что я просто прячусь.
Унылые незнакомые станции, пыльные деревья, торопливые неулыбчивые люди — вот что ждало меня по ту сторону окна. Я могла выйти из поезда в любой момент, но зачем-то медлила, как будто бы неприветливая электричка могла привезти меня в сказочную страну, где мне будут беспричинно улыбаться встречные прохожие.
Но чудес не бывает. Я все сидела и сидела у окна, а за окном одинаковые перроны торопились сменить друг друга, чтобы напомнить мне, что мое прошлое — богемная московская жизнь, поклонники, вечеринки и, самое главное, мужчина с ножом в спине — осталось уже далеко позади. И в конце концов я решила — будь что будет, но мне пора сменить декорации.
За окном мелькнула церквушка, какая-то чересчур отчаянно нарядная для этого хмурого вечера. Она была похожа на невесту, которой вздумалось прокатиться в метро. Я подумала, что церковь — это хороший знак. И заторопилась к выходу.
В церкви было тепло и пахло расплавленным воском.
— Косынку повяжи, корова бестолковая! — прокричала мне вслед бойкая старушонка в телогрейке и стоптанных, некогда лакированных туфлях.
Косынки, равно как и другой одежды, у меня не было, и я повязала на голову тонкий шерстяной шарф. В свою новую жизнь я взяла только пару сменного белья да упаковку колгот — все остальное мне предстояло приобрести на месте.
Я не могла вспомнить, когда была в церкви в последний раз. Молиться я не умела. Протянула сторублевую бумажку продавщице свечного ларька и услышала неприветливое — сдачи нет! Я улыбнулась — на нет и суда нет, сдачи не надо. Женщина, продающая свечи, подобрела и даже раздвинула вялые губы в улыбке. Сколько вам свечей, спрашивает. Одну, говорю ей. Она удивилась, но промолчала. Показала, куда свечку ставить.
Я несколько минут посмотрела на дрожащее оранжевое пламя. Пробормотала: «Да успокоится душа его». Вздрогнула, вспомнив кровавое пятно на деревянном полу.
— Вы не имеете права меня не пустить! — Хриплый крик отвлек мое внимание от бездумного созерцания торжественно-спокойных иконописных лиц. Я обернулась — на церковном пороге стояла невысокая женщина лет тридцати семи — сорока в нарядном приталенном пальто и застиранном платке. Дорогу ей преградила та самая воинственная бабка, которая обозвала меня коровой.
— Еще как имею! Топай отсюда. Топай, кому говорят.
— Вы за это ответите.
— Это ты мне ответь, кто тебе морду-то разукрасил? Церковь — место не для алкашей.
— Да пошла ты, — спокойно сказала неудавшаяся прихожанка.
Я отвернулась. Куда я попала? Грубость бедности — к этому надо относиться с философским спокойствием. Но одно дело наблюдать подобную сценку из окна хорошо протопленного авто, а совсем другое — стать ее непосредственным участником. Неужели эта вредная бабка и эта женщина, лицо которой посинело от свежих гематом, отныне и есть мое окружение? Значит ли это, что через какое-то время и я стану одной из них? И некто, увидев меня из окна своего автомобиля, скользнет равнодушным взглядом по моей немодной засаленной куртке и вздохнет — несчастная женщина, зависшая в бесконечности между растраченной на мелочи молодостью и пугающей нищей старостью.
…Я понятия не имела, куда мне пойти. Бело-золотая церковь, дрожащая свеча в память о том, кого я убила — все это выглядело по-киношному красиво и даже пафосно. Но я так и не решила самый главный вопрос: что дальше-то делать? У меня хватило смелости изменить внешность и сбежать из города, где найти меня проще простого. И вот я здесь, в глуши.
— Закурить не найдется?
— Не курю, — машинально ответила я и только потом сообразила, что со мной говорит та самая пьянчужка, которую не пустили в церковь. Выглядела она и правда не лучшим образом. Правый глаз — голубой и ясный, а вместо левого — мутноватая щелочка, окруженная филигранным черным синяком. Щека расцарапана, в уголках губ — запекшаяся кровь.
— Ну и правильно делаешь. Я тоже бросить пытаюсь, да все никак. Наверное, потому что мне жить скучно.
— По тебе не скажешь, — криво усмехнулась я.
— Артур Шопенгауэр говорил, что сигара может послужить хорошим суррогатом мысли, — прищурилась пьянчужка.
Я чуть не села прямо в скользкую грязь. С ума сойти можно от такой начитанности.
— Я директор школы, — улыбнулась она. — Меня Евгенией Викторовной звать, а тебя?
Я замешкалась. Наверное, не стоит говорить ей свое настоящее имя. Раз уж я решила, что меня больше нет, значит, мне придется забыть и собственное имя. Потому что отныне я буду…
— Анна, — откашлявшись, заявила я. Мне всегда нравилось имя Анна, а свое собственное неуловимо раздражало.
— Меня вот в церковь не пустили… Да ты все видела. Ты подумай, сволочи какие! Я разве виновата?.. Анна, а вы замужем?
Ее бесхитростное провинциальное любопытство меня скорее забавляло, чем раздражало. И потом — мне все равно нечего было делать. Может быть, эта любительница Шопенгауэра подскажет, где можно снять квартирку или найти недорогую гостиницу.
— Не замужем. А вы?
— А я, увы, да. Видите? — она провела ладонью по лицу. Ладошка у нее была маленькая и ухоженная, красивые миндалевидные ногти выкрашены персиковым лаком. — Это он меня оприходовал, муж. И это не в первый раз. Но на этот раз я решила, что с меня довольно. Ушла от него вчера вечером. У меня домик есть на окраине, деревянный. Конечно, тяжело одной в доме. Там печь. Да и денег теперь не будет… Степка, он хоть и пил, зарабатывал хорошо. Он при мебельной фабрике водитель… Ну а вы?
Я растерялась. Эта Евгения Викторовна, по всей видимости, ожидала от меня ответной истории, лаконичной, но откровенной.
— А что я?
— Вы не местная, сразу видно.
— Это почему же? — Я немного занервничала. На мой собственный взгляд, с черными лохматыми кудряшками, с пятнами автозагара на лице я ничуть не выделялась из безрадостной толпы.
— Не знаю. У вас глаза разные. И взгляд… такой…
— То есть как это — глаза разные? — испугалась я.
— Один карий, другой голубой, — пожала она плечами, — как будто бы сами не знаете.
Я поморгала. Проклятые контактные линзы. Никогда не умела правильно с ними обращаться — и вот результат. Если я вытащу при ней линзу, это будет выглядеть подозрительно. Тетка моей степени растрепанности вообще не должна знать о том, что такое контактные линзы.
— Как у Воланда, — рассмеялась она, и мне стало немного не по себе.
— Да, вот такая ошибка природы.
— Но смотрится красиво, вам даже идет, — поспешила заметить она. — Так вы надолго к нам?
Я вздохнула:
— Не знаю. Ничего не знаю… Понимаете, у меня такая ситуация… Я вас немного обманула, когда сказала, что не замужем.
— В смысле? — насторожилась Евгения Викторовна. Она даже отступила на шаг назад. Знамо дело — и глаза разные, и обманщица в придачу.
Я усмехнулась. Правильно делаете, Евгения Викторовна, от таких, как я, надо держаться подальше. Целее будете. Если бы вы еще знали всю правду… Впрочем, ее вы, надеюсь, не узнаете никогда. Сейчас я вам придумаю красивую историю, по части художественного вранья я мастер спорта — всегда считалась натурой артистичной. Я набрала в грудь побольше воздуха.
— Был у меня муж. Правильнее сказать, есть муж. Только вот он сумасшедший.
— Пьет? — она спросила это, как мне показалось, с надеждой. Ей хотелось найти во мне товарища по несчастью.
И у меня хватило ума ее не разочаровать. Может быть, в тот момент я уже каким-то шестым чувством поняла, что директриса школы с внешностью загульной бродяжки может устроить мою судьбу?
— Пьет, — серьезно подтвердила я.
— И бьет? — с еще большим энтузиазмом спросила Евгения Викторовна.
— Именно. Раньше я еще терпела. Но в последнее время он как с цепи сорвался. Запретил мне выходить на улицу.
— Это еще зачем? — удивилась она.
— Да так. Ревнует, наверное.
Она недоверчиво на меня уставилась. Мне была вполне понятна ее реакция — неумело загримированную женщину с самодельной химией, да еще в такой драной куртке, сложно представить в роли Дездемоны.
— Он привязывал меня к батарее, — я решила сгустить краски. — Заставил уволиться с работы… А ведь я тоже учительница.
— Да ты что?! Вот сволочь!
— А я что говорю? Он даже паспорт мой спрятал. И вот я решила — с меня довольно.
— Прямо как я…
— Собрала вещички, села в первую попавшуюся электричку… И вот я здесь.
— Без денег и документов? — сдвинула брови она.
Я поспешила ее успокоить:
— Деньги есть. У меня было отложено, на машину копила. А вот с документами — облом.
— И теперь тебе некуда пойти, — резюмировала Евгения Викторовна.
Я вздохнула, пожала плечами и улыбнулась. Я изо всех сил пыталась придать своему лицу равнодушный, незаинтересованный вид. Почему-то я была уверена, что милейшая Евгения Викторовна должна посочувствовать «коллеге» по неудачному замужеству и помочь той сориентироваться в незнакомом городе. А про документы я ловко ввернула! Теперь у нее не возникнет лишних вопросов — что взять с несчастной беспаспортной беглянки? И профессию себе придумала беспроигрышную — учительница.
Директриса школы выдержала паузу, достойную звезды театральных подмостков, и наконец выдохнула:
— Что ж, как я говорила, у меня есть домик… Он, правда, совсем небольшой, две комнаты и терраска, и неотапливаемый… Но у меня есть электрообогреватель, и там печь… Так что, если ты не возражаешь… Да и мне веселее будет, а то одной в доме страшно.
— Вы приглашаете меня пожить к себе? — изобразила я светское удивление. — Но вы меня совсем не знаете, неудобно…
— Неудобно спать на потолке, одеяло падает, — рассмеялась она. У нее были зубы модели из рекламы жевательной резинки. — И потом, если ты говоришь, что у тебя есть деньги… Ты могла бы мне платить… Ты не подумай, я не жадная, просто мне и самой сейчас деньги нужны.
— Нет проблем!.. И сколько вы с меня возьмете?
«Больше двухсот баксов она вряд ли заломит, — мысленно прикинула я. — А значит, моих трех тысяч хватит на целый год. А там что-нибудь придумаем!»
— Если тысяча рублей в месяц вас не обременит, — вновь переходя на «вы», замялась она. — Если денег мало, то можно и меньше.
— Да нет, что вы. Тысяча — это нормально.
— Вот и славно, — улыбнулась она. — Тогда пойдем, чего стоишь. Да, и называй меня на «ты», ради бога. На «ты» и Женя. Наверное, мы ровесницы.
Я вздохнула — Женя явно давно разменяла четвертый десяток. Если бы она увидела меня в моем обычном образе — с ухоженной гривой светлых волос, в незаметном освежающем макияже, на каблуках, она бы и предположить не посмела, что мне больше тридцати лет.
Честно говоря, на какое-то мгновение мне даже обидно стало. Всю жизнь я работала над тем, чтобы казаться окружающим красивой. Я — маршал жестоких баталий, в которых общественное мнение — главный приз. И теперь эта провинциальная училка одним небрежным словом низвергает меня с привычного Олимпа.
Но потом я подумала: и что такого? Зачем в этом захолустье мне понадобились бы внимание и красота? От красоты проблемы одни, она делает тебя зависимой.
Я расправила плечи, прижала к груди убогую сумку и послушно поплелась за Евгенией Викторовной.
То, что Женя гордо называла собственным домом, на самом деле больше напоминало дровяной сарай. Она гостеприимно распахнула передо мной косенькую калитку, я ступила на засаженный пожухлой крапивой участок и присвистнула. У крошечного домишки был неухоженный, нежилой вид. Бревна посерели от старости, резные, некогда нарядные, ставни были изъедены жучком. На флигеле весело вращался металлический ржавый петушок — эта милая деталь показалась мне особо циничной.
Но моя новая подруга ничего этого не замечала. Она ловко открыла проржавевший замок и даже скинула ботинки, перед тем как войти внутрь.
— Проходи. Я полы мыла, словно знала, что кто-то придет, — дружелюбно объяснила она.
Я осторожно вошла в дом — для этого мне пришлось пригнуться. Я довольно высокая, а дверной проем рассчитан был на коренастую Женю. Интересно, ее муж тоже ростом не вышел, что ли? Почему здесь все такое миниатюрное — узкие двери, низкие столы…
— Вот это общая комната. Здесь буду жить я, но ты можешь заходить, когда хочешь. Мне скрывать нечего. А дальняя спаленка будет твоей. Устраивайся, располагайся.
«Спаленка» была меньше моей московской ванной комнаты. Туда еле-еле поместился старенький продавленный диванчик и видавший виды шкаф, с возрастом растерявший дверцы. Я присела на отчаянно скрипнувший диван и закрыла глаза. Что я наделала, что? Что со мной будет? Надолго ли все это?.. Надеюсь, что нет, потому что долго я в этой халупе не протяну. Может быть, все же извиниться перед любезной Женей и поискать гостиницу?
— Не понравилось? — спросила она, предоставив мне шанс вежливо ретироваться.
С другой стороны, она может разозлиться, распустить сплетни… и потом, в гостиницу меня не пустят без паспорта. А здесь, на окраине тихого северного городка, в покосившейся избенке, рядом с несчастной директрисой школы, так просто затеряться… Пересидеть до лучших времен. Умение ждать — одно из благороднейших человеческих качеств. По-моему, так говорил Будда.
Я открыла глаза и улыбнулась.
— Что ты! Конечно понравилось! Очень уютный домик, тихо здесь и пахнет приятно, деревом, — я повела носом. На самом деле в комнате ощутимо попахивало плесенью. — Просто я устала с дороги, да и перенервничала.
— Понимаю… Вот что, ты полежи, отдохни. Удобства, к сожалению, на улице, воды горячей нет, так что душ не предлагаю. Но вечером я тебе покажу, как я придумала воду греть. А пока возьми в шкафу одеяла, они сухие. Там и белье чистое есть. Ну а я чайку соображу и разбужу тебя через часок. Идет?
— Хорошо, — я откинулась на подушки.
Странно — но мне вдруг стало легко. Я быстро согрелась. Старенький диван оказался удобным, а ватное одеяло — теплым. Почему-то от одеяла приятно пахло молоком.
А за окном уже давно стемнело. Длинным был мой день, длинным, как целая жизнь. Невозможно поверить, что еще сегодняшним утром я ехала на свидание в рейсовом автобусе. Я смотрела в окно и озабоченно думала о том, что нельзя ни в коем случае забыть записаться на маникюр…
Я посмотрела на свои руки. Так и есть — два ногтя умудрилась сломать и даже не заметила, когда именно это произошло. Надо попросить у Жени маникюрные ножнички и коротко обрезать все свои длинные ухоженные ногти. Это я, столичная светская красавица, любила привлекать внимание к рукам. А новоявленной Анне вызывающий маникюр ни к чему.
Женя в соседней комнате гремела тарелками и тихо напевала — что-то там про любовь, похожую на сон…
И мне неожиданно вспомнился тот день, когда я впервые оказалась на сцене. Там, в концертном зале на несколько тысяч мест, тоже звучала эта песня — только пела ее не фальшиво подвывающая Женя, а блистательная Алла Борисовна. Примадонна открывала концерт, а я сидела в гримерной, еле живая от страха. До моего выхода оставалось полчаса, а у меня зуб на зуб не попадал. Меня то в пот кидало, то колотил озноб. На мне был оранжевый комбинезон с открытым животом. В пупке задорно блестело колечко — незадолго до своего первого выхода на сцену я решилась сделать пирсинг в салоне. Пупок еще немного гноился, но боли я не чувствовала — какая там боль, если от страха трясутся руки!
Ко мне подошла подруга.
— Волнуешься? — подмигнула она.
— Вовсе нет, — бодро соврала я.
— Хочешь, дам попробовать одну штуку? Волнение как рукой снимет.
— Что еще за штука? — подозрительно спросила я.
— Ты вообще как с наркотиками?
— Не на короткой ноге. Пробовала травку пару раз.
— В общем-то, это и не наркотик вовсе. — Она продемонстрировала мне темно-коричневый стеклянный пузырек, напоминающий банальную баночку с йодом.
— Что это?
— Называется «поперс». Сейчас это очень модно в Москве, мне один знакомый дал, художник. Вообще-то эта штучка продается в секс-шопах и считается средством для усиления оргазма.
— И как же ее использовать? — хмыкнула я. — Хранить под подушкой и, почувствовав приближение оргазма, выпить, ненадолго оторвавшись от процесса?
— Сама не понимаю, — хихикнула она, — но если ты его понюхаешь, то несколько минут будешь беспричинно смеяться. А потом на волнение не останется душевных сил. Попробуй, многие наши перед выходом на сцену так делали, чтобы четче отработать! Не бойся.
— Интересное кино, — я повертела пузырек в руке, — а во время оргазма я тоже буду беспричинно хохотать?
Сейчас я вряд ли поддалась бы на подобную провокацию. Но тогда все новое казалось мне заманчивым — в том числе и этот коричневый пузырек. Я знала, что многие мои знакомые не брезгуют наркотиками. Травку курили почти все, ну а те, кто побогаче, баловались «продуктом номер один», в переводе с закулисного жаргона — кокаином.
Я поднесла пузырек к носу и сделала широкий вдох. Комната закружилась перед глазами, на какой-то момент мне стало душно, но потом пришедшая из ниоткуда легкость заставила меня расправить плечи. Захламленная гримерка вдруг показалась просторной и светлой, стоящая рядом подружка — родной и ослепительно красивой. Хотелось радоваться окружающему миру, не упуская ни одной детали, до меня вдруг дошло, что мир смешон, а самый смешной персонаж в нем — это я сама. И тогда я засмеялась. Я смеялась громко и отчаянно, я уже и сама не понимала, над чем именно так искренне хохочу. Я смеялась и никак не могла остановиться, как ребенок, которого щекочут.
Все закончилось так же быстро, как и началось. Я просто перестала смеяться, как будто у меня сели батарейки.
— Ну как? — спросила подружка.
— Ух ты, — устало прокомментировала я, вытирая слезы. — Тушь не потекла?
— Конечно потекла. Но у тебя есть время все исправить. Главное, что ты расслабилась.
И это было правдой. Успокоилась я мгновенно, и меня уже не могли взволновать ни суетящиеся вокруг эстрадные звезды, ни приближающийся «час расплаты» — когда я буду стоять на ярко освещенной сцене, совсем одна…
Аплодировали мне стоя. Конечно, я втайне надеялась на успех, но никак не ожидала такого ажиотажа. Зрительный зал казался мне некой враждебной субстанцией, химический состав которой у меня был шанс изменить. Во что бы то ни стало я должна была заставить их улыбаться. И я это — не верится даже — сделала. Я боялась, что меня будут рассматривать чересчур пристально, что недостатки моей внешности будут презрительно обсуждать — мол, с такой-то рожей — и в звезды… Но ничего подобного не случилось. Приняли меня «на ура».
А после концерта был фуршет для особо важных персон, и меня, конечно, пригласили остаться. На мне было шелковое платье от «Эскады» с голой спиной и массивный золотой браслет от Тиффани. Первый тост был за меня, хотя на том концерте я была не самой важной фигурой, а всего лишь дебютанткой. Все улыбались мне, а я не могла в это поверить и прятала смущенную улыбку в бокале с золотым шампанским.
Ко мне подошел молодой брюнет — знаменитый актер, «прозвездивший» в многосерийном фильме о жизни «братков».
— Вы — просто сенсация. — Он пожал мне руку. Пару недель назад я бы в обморок упала от одного его прикосновения, а короткий диалог с ним, секс-символом, стал бы одним из ключевых событий моей жизни. Я бы еще долго об этом рассказывала онемевшим от зависти подругам. А потом мы бы вместе вздыхали над его фотографией… А теперь вот он смотрел на меня восхищенно. На меня!
— Если честно, я не ожидала такого успеха. Мне говорили, что пробиться сложно. Теперь мне кажется, что я не приложила к этому никаких усилий.
— У вас такая внешность, такая фактура, что никакие усилия не нужны. Вы сами по себе звезда, от природы.
Боже, думала я, неужели он говорит это именно мне?
— Поедете потом в «Джусто»?
— Не знаю, — замялась я. Когда я в последний раз пыталась попасть в «Джусто», меня попросту не впустил охранник, мотивируя это тем, что клуб якобы арендован под частную вечеринку. Но я-то знала, что «частная вечеринка» — это пароль для вежливого отказа неудачникам. Конечно, актеру я о том инциденте рассказывать не стала.
— На вашем месте я бы не стал отказываться. Там будет огромный торт, а еще особо важным гостям подарят золотые часы. Вы-то точно окажетесь в их числе.
Я недоверчиво улыбнулась.
Самое удивительное, что он оказался прав. Организаторы вечеринки и правда вытянули меня на сцену и торжественно вручили часы. Потом меня угощали шампанским, пинаколадой и кокаином, потом я непонятно каким образом оказалась в «Априори» с юным голубоватым ви-джеем и двумя манекенщицами-близняшками. Потом кто-то отправил меня домой на ретромобиле, блестящем «мерседесе», который словно был выкраден из черно-белого кино.
А на следующий день я получила гонорар за концерт, и оказался он втрое больше, чем то, на что я несмело рассчитывала. Как забавно, думала я, собираясь порадовать себя целым днем расслабленного шоппинга, за эту развеселую жизнь еще и деньги платят…
В тот день я приобрела в ГУМе туфли «Гуччи» и сумку к ним в тон. А потом отправилась в китайский ресторан и заказала самое дорогое блюдо, на вкус оказавшееся отвратительно пресным. Я была красива, свободна, богата и почти знаменита. Впереди была вся жизнь — миллион легких, как игристое вино, дней, заполненных вечеринками, фотовспышками, платьями от Готье, суши-барами, искрящимся городом, в котором мне отныне было дозволено хозяйничать…
…Я перевернулась на другой бок. В темноте моя новая спальня не смотрелась так вопиюще убого, как в безжалостно-объективном свете дня. В комнату заглянула Женя.
— Анечка! Не пора ли тебе вставать? А то ночью уснуть не сможешь.
— Да, конечно. — Я села на кровати и сунула ноги в разношенные тапочки. Да здравствует конец эпохи Гуччи! Добро пожаловать в мир стоптанных штиблет!
— Я блинчиков напекла. Есть варенье, мед и овечий сыр. Надо же как-то отметить наше знакомство.
Чай пили у телевизора. Женины блины были вкусны божественно. Кружевные, горячие, с аппетитными потеками растопленного масла. Они были гораздо вкуснее самого дорогого блюда китайского ресторана…
— Смотри, какая уродина, — неожиданно сказала Женя, кивнув на телеэкран.
Я машинально проследила за ее взглядом и чуть со стула не упала — по телевизору показывали… меня. На мне было платье с пышной коротенькой юбкой и плотно прилегающим лифом и задорные белые гольфики.
— Почему это — уродина? — я наконец пришла в себя. — По-моему, очаровательная женщина.
— Да что в ней очаровательного? — фыркнула Женя. — Ты только посмотри на ее ноги.
— Ноги как ноги, — упрямо заступалась я за саму себя.
— Ну хорошо, а плечи? А грудь? Да и краски на ней — килограммы. Мы и то лучше.
«А вот это вряд ли, — с грустью подумала я. — Представляю, до чего убого я выгляжу, раз ты меня даже не признала».
А вслух сказала:
— Конечно лучше! Мы с тобой, Евгения, лучше всех. И мы им всем еще покажем!
И заставила себя улыбнуться.
Они ели креветки в расплавленном сыре, пили яркие коктейли в запотевших хрустальных фужерах. Закусывали ломтиками свежих фруктов, красиво разложенными по тарелкам.
— Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя совершенной формы запястья?
Оля покосилась на свою руку, в которой она держала фужер с текилой «Санрайз».
— Никогда, — честно призналась она. — Ты что, пытаешься найти во мне хоть одну совершенную черту?
Эдуард рассмеялся. В приглушенном свете дальнего зала ресторана «Антонио» он выглядел более смуглым и был похож на жителя южных итальянских провинций. «Надеюсь, что и я хороша собой в полумраке, — думала Ольга. — Наверное, именно поэтому свидания принято назначать по вечерам. В полутемном зале любая прыщавая серая мышь может сойти за Хайди Клум».
То было романтическое свидание в лучшем смысле этого слова. Старомодное свидание — с легким ужином при свечах в дорогом итальянском ресторане и осторожной беседой, балансирующей на тонкой грани светского трепа и волнующего флирта. Эдик рассказывал о своей поездке в Питер, Ольга — о своей работе на телевидении. И оба они понимали, что на самом деле речь идет о другом.
— Ты прелесть. Я так рад, что мы познакомились, — наконец сказал он. — Знаешь, а я ведь хотел пригласить тебя с собой в Питер. На свадьбу к моему другу.
— Если хотел, чего же тогда не пригласил, — хихикнула Оля. Она была немного пьяна — совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно для уверенного кокетства. Спасибо тебе, человечество, за изобретение алкоголя, подумала она, налегая на текилу. Достаточно опрокинуть одну-две рюмки, и застенчивая девушка на глазах перевоплощается в секс-бомбу с многообещающей улыбкой.
— Я решил, что ты все равно не поедешь. Мы же всего один раз виделись. Еще заподозрила бы, что я маньяк.
— Обожаю маньяков. Зря ты не рискнул. Я бы поехала.
— А ты отчаянная, да?
— Именно так.
— Наверное, любишь горные лыжи, угадал? Все отчаянные модные девушки любят горные лыжи.
Ольга помолчала — на самом деле она и близко не подошла бы к горе и даже под страхом смерти не пристегнула бы к ногам лыжи, но что-то подсказывало ей, что положительный ответ добавит ей авторитета.
— Предпочитаю сноуборд, — вздернула подбородок она, — этой зимой наконец купила собственный. А то на арендованном прыгать некомфортно, все время боюсь его разбить.
«Что я несу, зачем?! — в ужасе думала Ольга, с самым независимым видом рассказывая об особенностях «черных» трасс парка «Волен». — Сноубордистка хренова!! А если он предложит вместе покататься?!. Никогда нельзя начинать отношения с вранья… Замолчи, остановись!»
Но ей так хотелось быть особенной в его глазах. Эдуард был сам виноват — он так восхищенно смотрел на нее, когда она врала про то, что почти научилась делать двойное сальто на сноуборде! Он, как и все мужчины, любил отчаянных и смелых. Вряд ли она удостоилась бы столь теплой улыбки, если бы призналась честно — меня даже от физкультуры освободили в школе за клиническую неповоротливость, единственный вид спорта, которым я иногда грешу, — аэробика в домашних условиях, да и то выдыхаюсь через пять минут…
Вот кто и в самом деле отчаянный, так это Влада. Это она перед самым Новым годом купила себе сноуборд. И непромокаемый комбинезон вызывающе желтого цвета — он так шел к ее длинным светлым волосам. Она была похожа на богиню горы, она гарантированно становилась самой красивой девушкой любого зимнего курорта. Как хорошо все же, что Эдик и Влада незнакомы!
Какая гадость — выходит, что она, Оля, посмела присвоить себе чужую смелость. Родную сестру обокрала.
— Что-то не так?
— С чего ты взял?
— Ты нахмурилась. О чем думаешь?
— О своей сестре, — Оля сосредоточенно гоняла по тарелке креветку, — она тоже сноубордистка… И если честно… преуспела гораздо больше, чем я.
— Ну и что? — удивился Эдик. — Я вот, например, вообще неспортивный. А мой младший брат — боксер.
— А твой брат — красивый?
— А что?
— Ты никогда ему не завидовал? — выпалила она.
— Все понятно. — Двумя пальцами он взял ее за подбородок, только так у него был шанс поймать ускользающий Олин взгляд. — Ты завидуешь сестре и стыдишься этого.
— Вовсе нет! — пожалуй, слишком быстро сказала она.
— Оля, но ведь это нормально! Конечно, я тоже иногда завидую брату. Ты ведь не ненавидишь ее?
— Что ты! Я Владу люблю… Просто ей невозможно не завидовать… Она такая красивая. И худая.
— Ты не менее красивая. — Он погладил ее по щеке, и от этой ничего не значащей ласки кровь прилила к лицу. — Думаешь, я бы подошел к тебе тогда, в ГУМе, если бы ты была некрасивой?
— Она будет участвовать в конкурсе красоты, — почти прошептала Оля. Ей было стыдно от того, что она говорит такое полузнакомому человеку, но в то же время хотелось с кем-нибудь поделиться.
— И что в этом хорошего? Ходить по подиуму в купальнике, а сидящие в зале люди будут полушепотом обсуждать ее недостатки. Ты бы этого хотела для себя?
— Нет, но…
— Вот видишь!
— В последнее время она ко мне так относится… Она не верит, что у меня может быть личная жизнь, — окончательно разоткровенничалась Ольга. — Как же ужасно должна я выглядеть, если родная сестра не может поверить в то, что у меня есть кавалер!
— Значит, она тоже тебе немного завидует, — спокойно резюмировал Эдуард. — Знаешь, что мы сделаем? Когда будет ее конкурс красоты?
— В следующую субботу. А что?
— Пригласи меня. Пойдем вместе. Она увидит, что у тебя есть поклонник, и больше никогда не скажет ничего подобного. Я тебя не подведу.
Ольга ничего не ответила, только благодарно улыбнулась. Допивая текилу, она лениво подумала о том, что пресловутая птица счастья, как бы не сглазить, наконец ухвачена за хвост. Столько лет невыразительных будней — она была заключена в бесформенную стотридцатикилограммовую оболочку, как принцесса в замок на горе. Никто принцессу не видел, а она тем не менее была прекрасной и хотела романтики (или, в крайнем случае, просто хорошего и более-менее регулярного секса). Время от времени ее замок пытались штурмовать, но тщетно — ни одному мужчине не удалось разглядеть за уродливыми стенами ее, красавицу.
Ольга лишилась девственности в девятнадцать лет. Ни одной минуты не была влюблена в того, с кем рискнула испытать первое разочарование, — наигранная страсть, неумелый поцелуй и кровь на простыне, небрежно записанный телефонный номер, так и не раздавшийся звонок. Ему было за сорок, он снимал дачу у Ольгиных родителей. Она и видела-то его всего пару раз — каждый месяц мама или тетя Жанна наведывались на дачу с инспекцией — не устроил ли квартирант пожар или бордель? Несколько раз в роли инспектора выступала Ольга. В один из таких дней и произошло то, о чем ей потом было стыдно вспоминать. «Хочешь розу?» — сказал он, когда Ольга уже собиралась уезжать. Она недоверчиво улыбнулась, она всегда терялась, если с ней начинали кокетничать, — благо, происходило это крайне редко. «Хочу», — сказала Оля, и он срезал для нее цветок. Она только и успела сказать спасибо — а потом он сделал шаг вперед, уткнулся носом в ее грудь, невнятно пробормотал, что ему всегда нравились «бабы с мясцом». Он так и выразился, наверное, уже после этих слов она должна была ретироваться. Но она, как дура, стояла между грядок и терпеливо ждала, когда он расстегнет все пуговички ее немодного сарафана. Ей было любопытно, что будет дальше. Оля знала, что Влада встречается с мужчинами с четырнадцати лет. Ей всегда хотелось быть похожей на сестру, и вот — такой шанс.
«Пойдем в дом», — сказал «квартирант», и она послушно последовала за ним. Там, на веранде, все и произошло. Оле было больно, слава богу, все закончилось быстро. Она еще несколько минут приличия ради полежала рядом с ним, хотя ей было неприятно, потому что от него кисло пахло застарелым потом. Потом она начала одеваться. «Телефончик запиши!» — попросил он. Так она и сделала. А он — вот подлец! — даже и не подумал позвонить.
Что потом? За ней никогда никто не ухаживал по-настоящему. На журфаке был приятель, с которым они вместе готовились в библиотеке к семинарам. Ему нравилась Влада — а кто бы сомневался, — Влада нравилась всем. На этой почве он с Ольгой и сошелся. Все жаловался ей на бессердечность сестры. А Оля ее неумело оправдывала. А потом произошло вообще непостижимое — она умудрилась влюбиться в этого Владкиного обожателя. Непонятно, чем он ее взял — может быть, она была из породы женщин-матерей, которым нравится утешать и сочувствовать? Она не знала, стоит ли сказать ему о пугающем ее саму чувстве или молчаливо страдать в унисон с объектом обожания? А если сказать, то где взять правильные слова? У нее не хватило терпения промолчать, и однажды она коряво и неумело объяснила шокированному юноше, что на самом деле бессердечна не Влада, а он сам. Он ничего не ответил. Зато поцеловал ее. Кто бы знал, как счастлива была она в тот момент! Она сама расстегнула верхнюю пуговичку его застиранной рубашки — ей казалось, что так все и должно быть. Он не сопротивлялся, хотя и выглядел смущенным.
А потом он объяснит ей, что минутная эйфория, которую Ольга приняла за страсть, была, увы, ошибкой. Гормоны разбушевались, скажет он с виноватой улыбкой, перед тем как торопливо одеться и покинуть ее квартиру. Больше он ей никогда не позвонит. Конечно, они будут время от времени сталкиваться в университетских коридорах, но он не скажет ей ничего, кроме нейтрального: «Привет. Как дела?»
Потом несколько лет у нее никого не было. Если не считать мимолетного сексуального инцидента на корпоративной вечеринке. Вот такая убогая личная жизнь.
И вот — она сидит в дорогом ресторане, полупьяная и расслабленная. Напротив нее — мужчина, похожий на известного певца. К тому же он внимательный, остроумный, не жадный, и, самое главное, она ему, кажется, нравится всерьез. Он станет ее четвертым любовником. Она к этому вполне готова. Она должна проявить инициативу — прямо сейчас.
— Будешь десерт? — спросил Эдик. — Рекомендую тирамису.
— Воздержусь. Знаешь что, поехали лучше домой, — сказала она, стараясь выразительно смотреть ему в глаза.
Если он и удивился, то виду, по крайней мере, не подал.
У подъезда он ее не поцеловал. Это показалось ей странным. Может быть, он несколько старомоден и считает, что первое вечернее свидание не должно обернуться утренним кофе в постель, — что ж, за это его можно только уважать. Но поцелуй, поцелуй на прощание — на это Ольга рассчитывала твердо. На самом деле она и на большее согласилась бы — стоило ему только предложить. Когда они ехали домой в такси, она лихорадочно припоминала, насколько катастрофичен беспорядок, оставленный ею в квартире. Кажется, она не помыла посуду… Не беда. Можно провести его сразу в комнату… Уже почти неделю не меняла постельное белье… Ничего страшного, оно всего лишь пропахло апельсиновым гелем для душа и ментоловой китайской мазью для век. Оставалось надеяться, что запах ментола не способен отбить у него сексуальное возбуждение. Ничего вопиюще безобразного типа грязных колгот на кухонном столе или забитого волосами стока раковины она припомнить не смогла. Значит, она может, понизив голос, небрежно пригласить его на кофе. Правда, вот кофе в ее кухонном шкафчике нет, но, надо полагать, его устроит и посткоитальная чашечка чаю.
Так она и сделала. Когда он вышел из машины, чтобы многословно попрощаться, Оля набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:
— Как ты относишься к чашечке кофе перед сном?.. То есть кофе у меня как раз нет, зато есть зеленый чай, молоко и томатный сок… правда, пакет простоял в холодильнике четыре дня… Боже, что я несу?
Он рассмеялся, как ей показалось, немного натянуто.
— Оленька, я бы с радостью, очень интересно посмотреть, как ты живешь, но мне завтра так рано вставать… Думаю, в другой раз.
Оля сделала вид, что отказ ее ни капельки не тронул.
— Да, ты прав. Я тоже устала… Что ж, спасибо, и… — она вопросительно посмотрела на него, ей показалось, что настал крайне удобный момент для поцелуя. Что может быть естественнее — притянуть ее к себе, сомкнуть руки на ее талии (это непросто — обнаружить талию Ольги Бормотухиной, но разве это может иметь какое-то значение для влюбленного мужчины?!).
— Тогда давай прощаться. — Он церемонно поцеловал ее руку. Вернее, просто коснулся безжизненными губами ее замерших пальцев. — Спасибо за прекрасный вечер.
— Тебе тоже.
— Ну, я поехал, — он улыбнулся и нырнул в прокуренное такси.
И Оле ничего не оставалось, кроме того, как помахать ему рукой, поправить сумку на плече и с прямой спиной прошествовать к подъезду.
В ту ночь она долго не могла уснуть.
Оля по-турецки сидела на широком подоконнике и меланхолично взирала на пустынный двор. Время от времени у подъезда останавливались какие-то машины, из которых с пьяноватой аккуратностью вываливались подгулявшие люди — смеющиеся женщины в расстегнутых пальто, краснолицые мужчины с блеском предвкушения в замутненных вином глазах…
В одной из женщин Оля узнала соседку по лестничной клетке — тридцатипятилетнюю рыжую Милку, которую дворовые старухи величали не иначе как «разбитная разведенка». Кудрявая зеленоглазая Милка меняла мужчин, как нижнее белье. Тонкие стены в панельном доме: частенько Оле приходилось засыпать под неумолчное «Ах!», доносившееся из Милкиной квартиры.
Вот и сейчас соседка возвращалась домой не одна. Ее провожал мужчина — с виду совсем молодой. Худенький, узкоплечий юноша лет, может быть, двадцати. Оля прищурилась, стараясь рассмотреть каждую деталь, — разворачивающаяся перед ее глазами жанровая сценка показалась ей очень даже интересной.
Вот Милка повернулась к провожатому и, подняв руку, небрежно помахала пальчиками, словно муху жирную пыталась отогнать. Оля сразу поняла, что рыжая соседка не слишком трезва. Милка покачивалась на тоненьких каблуках, как осинка на ветру.
Но кавалер ее был не по возрасту настойчив. Несколько секунд промедления, и вот он дернулся вперед, как бегун, среагировавший на выстрел стартового пистолета. И вот он уже мнет вяло отбивающуюся Милку в жарких крепких объятиях, его руки отрывают пуговицы ее пальто. Милка сначала отбивается, но потом сдается на милость победителя. Она извлекает из кармана гремящую связку ключей и кивком головы приглашает его зайти в подъезд.
Все ясно, опять всю ночь Оле придется выслушивать сладострастные Милкины вопли.
Оля вздохнула.
В тот момент она и ненавидела развратную Милку, и немного завидовала ей. Хотя чему тут завидовать? Милка одинокая, у нее есть десятилетний сын, который живет с родителями ее бывшего мужа. Чтобы повидаться с собственным ребенком, Милке приходится унижаться перед сварливой экссвекровью, которая ее на дух не переносит. Наверное, ей, как и любой женщине, хочется найти свою уютную гавань, но все мало-мальски приличные порты безнадежно заняты другими шхунами, вот и мотается наша Милка по штормовому морю.
И все-таки…
В глубине души Оле тоже хотелось вкусить сладость разврата. Она тоже хотела целоваться на заднем сиденье такси, игнорируя укоризненные взгляды водителя. Ей тоже хотелось оказывать страстным провожатым наигранное сопротивление. Ей тоже хотелось, чтобы сидящие у подъезда бабки плевались ей вслед и бормотали: «Шлюха!» (Но нет, Ольгу старушки любили, как родную внучку, они ей сладко улыбались и звали на чай с ватрушками.)
Однажды она призналась в этом Владе. Черт ее дернул поднять такую тему в разговоре с сестрой!
Влада выслушала ее с выражением недоумения на хорошеньком лице.
— Ты чего, Оль? Что за бред? Целомудренная девушка мечтает стать развратной?
— Ничего, — смутилась Оля, — это просто тайное желание. Совсем необязательно, что я этого хочу на самом деле. У тебя ведь тоже есть тайные желания. У всех есть.
— У меня нет, — покачала белокурой головой сестра.
— Тогда тайные страхи.
— Да, боюсь поправиться… Ой, извини!
— Ничего, я привыкла… Ладно, забудь о том, что я сказала.
— Тебе бы тоже лучше об этом забыть. Оль, какая же ты у меня еще глупенькая, — вздохнула Влада.
— Почему это? — вскинулась Оля.
— Потому что ты ничего не понимаешь. Если бы у тебя была возможность вести себя так, как я или эта твоя Милка… ой, извини!
— Немедленно прекрати извиняться. Я знаю, что я толстая, и мне не обидно. Ясно?
— …короче, если бы такая возможность была, это тебе приелось бы через неделю.
— Почему ты так решила? Разве может приесться красивая жизнь?
— Может, — уверенно кивнула Влада, — и потом, не уверена, что это и есть красивая жизнь. Все ведь зависит от характера. Ты, Оля, девушка домашняя. Тебе бы мужика хорошего найти и детей растить.
— Не уверена.
— Просто ты еще слишком молодая, — Влада снисходительно потрепала ее прохладной ладошкой по щеке, — молодая и глупая. Когда-нибудь ты и сама это поймешь.
Оля ничего не ответила, только печально вздохнула. Хорошо, если так. Но вдруг это оптимистичное «когда-нибудь» не наступит вообще никогда?
Самое отвратительное на свете мероприятие — это обед в семейном кругу. Так считала Ольга, а кто осмеливался ей возразить, просто ни разу не присутствовал на обязательной воскресной встрече семьи Бормотухиных.
Это была мамина идея — собираться всем вместе по воскресеньям. И ни у кого не хватало духу ей перечить — несмотря на то что каждый присутствующий на обеде считал за удачу поскорее отделаться от общества родственников. Слишком уж разными все они были. Мама и тетя Жанна говорили преимущественно о своей дурацкой рубрике в журнале — то есть о сексе. Сами они упорно называли это разговорами о карьере, хотя со стороны были похожи не на бизнес-леди, а на двух стареющих нимфоманок. Отец, когда его появления в доме приходились на воскресенья, монотонно рассказывал о прошедших и запланированных путешествиях — он всегда был немного не в себе, а в последнее время, кажется, окончательно сбрендил. Владу интересовал только конкурс красоты — у Оли скулы сводило от ее экспрессивных монологов о завивке ресниц и преимуществах вертикального солярия над горизонтальным. Сама же Оля считала себя самым нейтральным персонажем — она могла вежливо и сколь угодно долго поддерживать разговор с любым из членов семьи, тщательно скрывая, что ей невыносимо скучно.
В воскресенье готовили плов. Мама колдовала над рисом, при этом у нее был вид лауреата Нобелевской премии по химии. Сосредоточенно нахмурившись, она горстями швыряла в кастрюлю какие-то пряности, бормоча что-то о пропорциях и граммах. Причем все знали, что Юлия Аркадьевна либо недосолит плов — и это будет наилучшим результатом ее кулинарных упражнений, либо наоборот — и тогда всем придется делать вид, что все в порядке, и наворачивать застревающий в горле соленый рис. Тетя Жанна шинковала овощи, Влада взяла на себя сложную роль главнокомандующего — она сидела на стуле, закинув одну длиннющую ногу на другую, и щедро раздавала ценные рекомендации. Больше она ничем помочь не могла, перед конкурсом ей нежелательно было портить маникюр. Ну а Ольге, естественно, досталось самое приятное — резать лук.
— Все равно ты глаза не красишь, — привела убийственный аргумент мама. Как будто бы не заметила, что на Олиных ресницах новая синяя тушь.
— Вообще-то я сегодня накрасила, — возмутилась она.
— Ну так смоешь потом, — безжалостно парировала мама, — все равно вечером дома сидишь.
«Интересно, — думала Ольга, аккуратно нарезая кубиками едкий лук, — она специально это делает или не замечает, как мне больно? Она давно смирилась с моей неустроенностью и почему-то ждет того же и от меня. Как будто бы в двадцать пять лет может быть все равно — сидишь ли ты дома или перебегаешь из ресторана в ресторан, еле успевая на очередное свидание».
— Я так волнуюсь по поводу этого конкурса красоты, — завела свою излюбленную песнь Влада. — Неделю ничего не ем, а все равно поправилась в бедрах на два с половиной сантиметра.
Оля покосилась на ее ноги, которые были, честное слово, не полнее лыжных палок. Такая бестактность жаловаться на лишний вес в присутствии нее, не влезающей даже в пятидесятый размер. Почему-то Ольге было страшно покупать вещи своего размера. Брюки, отмеченные цифрой «пятьдесят шесть», сидели бы на ней куда лучше, но она все равно упрямо покупала пятьдесят четвертый, а потом мучилась, срывала молнии, укрепляла расползающиеся швы. Но, покупая пятьдесят шестой размер, она признала бы свое поражение в вечной войне с распухшей до безобразного состояния плотью. А так оставалась надежда похудеть специально «под брюки».
— Недавно я как раз писала на эту тему, — подала голос тетя Жанна. — Одна читательница спросила, можно ли заниматься сексом, сидя на шпагате. Велик ли риск растянуть мышцы и получить повреждения внутренних органов? Так вот, я ей ответила…
— Постой, а при чем тут мои бедра? — перебила Влада.
— Твои бедра? — растерянно заморгала тетя Жанна.
— Я сказала, что поправилась на два с половиной сантиметра в бедрах, на что ты ответила, что писала как раз на эту тему. И начала про шпагат.
— Действительно ни при чем, — невозмутимо согласилась тетя Жанна, — но случай все равно интересный. Я ответила ей, что вся «фишка» — в характере предварительных ласк. Если ухитриться…
— Никого не интересует моя карьера! — повысила голос Влада. — Я поправилась, а все ведут себя так, словно все нормально! Между прочим, конкурс уже в субботу, а тебя, тетя Жанна, волнуют только предварительные ласки.
— Извини, детка, — беззлобно улыбнулась та. — Ты не поправилась. Честное слово. Худая, как балеринка.
— Точно? — угрожающе нависла над ней Влада.
— Точно! — покорно подтвердила тетя Жанна.
— И у меня нет двойного подбородка?
— Какой двойной подбородок, бог с тобой! У тебя и первого-то нет.
— И щеки не толстые?
— Впалые щеки.
— И живот не выпирает?
— Живот скоро прилипнет к позвоночнику.
— И жир на спине не висит?
— Спина вся в ребрах, как у блокадницы! Ты похожа на скелет, деточка.
— Ну слава богу! — просияла Олина ненормальная сестра. — Пойду еще раз посмотрюсь в увеличительное зеркало. Вдруг прыщ какой-нибудь найду. Тогда придется его срочно ликвидировать!
Когда она вышла, тетя Жанна повернулась к Оле и продолжила:
— Все дело в предварительных ласках, написала я той девушке. Надо ухитриться размять мышцы во время них. Тогда никаких повреждений не будет.
— Что за бред? — вырвалось у Оли. Вообще-то она никогда не спорила с мамой и тетей Жанной, несмотря на то что содержание рубрики «Сексуальные советы» действительно казалось ей бредовым. Даже странно, что довольных собой и своей сексуальной осведомленностью дам кто-то и правда считал за авторитетных специалистов — в противном случае их бы давно уволили из журнала.
— Почему бред?
— Потому что секс — это не спорт. Ты бы еще назвала это интервальной тренировкой. Разминка — раз-два, кладем ноги на плечи партнера, три-четыре, живее, веселее, увеличиваем темп! Не халтурить, граждане совокупляющиеся!
Ольга не заметила, как перешла почти на крик. Тетя Жанна потрясенно молчала, мама отвлеклась от перемешивания риса, и тут же в кухне запахло паленым, но никто не обратил на это внимания. Даже Влада оторвалась от своего увеличивающего зеркала и прибежала на кухню.
— Что с тобой, детка? — наконец спросила мама.
— Ничего. Просто я сказала, что спорт и секс — это разные вещи. Вот и все.
— А по-моему, ты не права, — бодро заметила тетя Жанна, — что-то общее все-таки есть.
— Точно. Вот я иногда начинаю кадрить мужиков просто ради спортивного интереса, — рассмеялась Влада, — а еще моя подруга встречается с футболистом. Так он когда кончает, начинает вопить: «Го-о-ол!!»
— Если будешь в форме, то выиграешь, — поддержала ее мама, — причем кубок победителя может быть бронзовым, серебряным и золотым.
— Бронзовый — это когда мужчина староват, небогат, но в общем и целом подарок, — поддержала мамину игру тетя Жанна. Они с мамой столько времени проводили вместе, что каждая из них легко могла с полуслова подхватить и продолжить фразу подруги. — Серебряный кубок — это если он помоложе, покруче и преуспел в области орального секса.
— А золотой кубок — это Гоша Кудрин! — неожиданно выпалила Влада. — Мой золотой кубок!
Оля не удержалась от язвительного замечания:
— А откуда ты знаешь, что в области орального секса он преуспел?
— Скоро узнаю, — уверенно улыбнулась сестра. Оле захотелось кинуть ей в лицо луковицу, чтобы увидеть, как по красивому лицу сестры течет дорогущая коричневая тушь. — Я ведь пригласила его на конкурс. Если он увидит меня в короне, то будет относиться ко мне совсем по-другому.
— Может быть, тебе просто стоит купить корону в магазине «Все для карнавала» и показаться ему? — Почему-то когда речь заходила о Гоше Кудрине, Оля, как по мановению волшебной палочки, перевоплощалась в язвительную стерву.
— Какие глупости, — фыркнула Влада, даже не удостоив ее взглядом, — я выиграю этот конкурс! Чего бы мне это ни стоило! А потом мы с Кудриным поедем отмечать мою победу в ресторан. Ну а потом… — она мечтательно улыбнулась. — Потом у меня будет возможность убедиться, такой ли он золотой кубок, каким кажется.
Оля стиснула зубы. Ей вовсе не хотелось ссориться с сестрой, она прекрасно понимала, что потом сама же об этом пожалеет. Но… Это было просто невыносимо! Если это случится, она, Оля, с трудом такое переживет. Даже несмотря на то что теперь у нее есть Эдуард. Эдуард — это тоже, наверное, золотой кубок, если пользоваться разработанной тетей Жанной спортивно-сексуальной терминологией. И Владка точно на него западет. Но Гоша Кудрин… Он навсегда останется для нее совершенным, как и любая несбывшаяся мечта.
«Я не хочу, чтобы Влада выиграла конкурс красоты, — эту отчетливую мысль словно чужой голос произнес в Олиной голове. — Не хочу, не хочу!» А что же ты хочешь, голубушка, спросила она саму себя. И сама же себе ответила — хочу быть ею. Хочу идти по подиуму в крошечном купальнике и слушать, как якобы феминистичные женщины-зрительницы презрительно говорят, что ни за что не желали бы оказаться на моем месте, а сами при этом втягивают животы. Хочу, чтобы мужчины смотрели на меня восхищенно (или один-единственный мужчина?!). Хочу, чтобы на мою голову водрузили позолоченную корону с огромным фальшивым брильянтом, хочу давать интервью подбежавшим журналистам, хочу до смерти устать от внимания окружающих, ослепнуть от фотовспышек хочу. Хочу, чтобы Он — неважно, кто именно это будет, Эдуард ли, Гоша ли Кудрин, смотрел на меня снизу вверх, как язычник на тотем. Чтобы он снял специально для меня шикарный гостиничный номер, чтобы мы вдвоем нежились в пенной ванне, чтобы лощеный официант принес нам шампанского, чтобы…
— Оль, ну ты с луком-то закончила?
Мамин голос вернул ее из мира шелкового постельного белья и изысканных деликатесов на крошечную кухню, где вся ее семья воссоединилась в кулинарном порыве.
А на кухне немного пригорел плов. И уже невыносимо пахло тушеным луком.
Эдуард звонил каждый день. Оля и сама не заметила, как заболела телефонной зависимостью. Каждый вечер между десятью и одиннадцатью часами она усаживалась на табуретку возле телефона и принималась бездумно перелистывать какой-нибудь журнал. Все женские глянцевые журналы казались ей одинаковыми, она не понимала, зачем Влада ежемесячно спускает на них такие гигантские суммы. Все журналы пропагандировали худобу как безусловный идеал красоты. В то же время они бодро советовали — будь собой, полюби себя такой, какая ты есть. Полнота — это не диагноз, говорили они. Но это не мешало им украшать каждую страничку фотографиями ярко накрашенной модели с выпирающими ключицами и прилипшим к спине животом. Ольга так к этому привыкла, что почти не обижалась. Она и журналов этих не читала, просто машинально перелистывала странички.
На самом деле она ждала телефонного звонка.
Однажды Эдуард со смехом признался:
— Знаешь, а я ведь стал, как наркоман. Если не поговорю с тобой на ночь, потом не могу уснуть.
— Я тоже, — промямлила Оля. Давно она не чувствовала себя такой счастливой. Будущее представлялось простым и логичным, как сошедшийся пасьянс.
— У меня много друзей, но такой умной девушки, как ты, я еще не встречал. В тебе вообще нет женской дряни. Как тебе удается?
— А что ты понимаешь под «женской дрянью», если не секрет?
— Нарочитое кокетство. Зависть. Малодушие.
— Видимо, с бабами тебе не везет, — рассмеялась Оля.
— Разные бывали, — уклончиво ответил Эдик. — Одна умудрялась спать и со мной, и с моим братом. Мы долго не могли ее раскусить. А когда все выяснилось, у нее хватило наглости заявить, что она обоих нас любит. И предложила создать… как это называется… шведскую семью.
— А вы?
— Послали ее к черту, разумеется. А еще одна тянула из меня деньги. Да так умело прикидывалась овечкой, что я и не сразу разглядел в ней пиранью. — Эдик помолчал, а потом заговорил тонким манерным голосом, Оля чуть табуретку от смеха не опрокинула. —
— Не повезло, — вздохнула Оля.
— А с одной девушкой я расстался, потому что она храпела. Наверное, не очень-то по-джентльменски поступил. Но ты бы это слышала, — он изобразил нечто среднее между громким хрюканьем и утробным ревом: — Хрррррр-уууууу-хрррр.
— А при чем тут «уууууу»? — Тыльной стороной ладони Оля вытерла выступившие от смеха слезы. — Она что, выла во сне?
— Как пожарная сирена. Представляешь, между всхрапываниями выла. Чувствуешь себя, как в доме с привидениями.
«Надеюсь, я не храплю, — подумала Оля, — надо выяснить у Влады. Если да, то я готова глаз не сомкнуть, лишь бы не опозориться!»
— А твоя последняя девушка… Из-за чего вы расстались? — решилась спросить она.
Эдуард замялся:
— Ты имеешь в виду Инну или?.. Ах да, откуда ты их можешь знать. Я так к тебе привык, что мне кажется, ты знаешь всех моих друзей… Инну мне пришлось оставить, потому что она не выносила моих друзей. А в особенности подруг. Ей казалось, что им я уделяю больше внимания, чем ей.
— Вот дура! — вырвалось у Оли.
— И не говори. Да, я человек общительный. Но мои друзья казались ей странными… У меня есть знакомая, она была панк-певицей. А потом ушла в монастырь. Потом, правда, оттуда сбежала. Инка считала ее ненормальной.
— Может быть, она была отчасти права? — хмыкнула Ольга, представив панк-девушку с красными волосами и кольцом в носу в монастырских интерьерах.
— И ты туда же, — расстроился Эдик, и Оле пришлось быстро сказать, что он неправильно ее понял. Не хватало еще, чтобы и с ней перестал общаться из-за снобизма, которого среди ее пороков на самом деле никогда не было, — необычность и ненормальность — разные вещи. Мне нравятся необычные люди… нравится их понимать.
— Но зачем это тебе? Оригинальность ради оригинальности?
— Я никогда не говорил тебе… Но, думаю,
А Оле вдруг стало тепло от той многозначительности, которую он вкладывал в слово
— Я пишу книгу, — понизив голос, сказал Эдуард.
— Да ты что? — выдохнула она. — О чем?
— Это будет сборник новелл. О необычных людях. О том, как они живут… У меня же своя типография, так что выпустить смогу. Для начала маленьким тиражом, а если уж она пойдет… — он замолчал, и Оля заметила, что он мечтательно улыбается.
— Конечно, все получится! — с энтузиазмом воскликнула она. — А я могу тебе чем-то помочь?
— Ты и так помогаешь. Одним своим присутствием.
— А кто еще будет в книге? Кроме монашки-панка?
— Будет женщина, у которой дома живет волк. В обычной московской квартире. Она его от соседей прячет. И верит в мистический смысл его существования… Еще будет женщина двухметрового роста. Она работала манекенщицей раньше, но сейчас ей двадцать восемь…
— А ты можешь и меня с ними познакомить?.. С женщиной, у которой есть волк? Мне тоже интересно.
— На волков ты сможешь посмотреть в другом месте, — усмехнулся он.
— Где это?
— На конкурсе красоты, куда мы с тобой идем в субботу. Ты еще не забыла?.. Вот где соберется настоящая волчья стая!
В холодном деревянном доме на окраине крошечного северного городка я, бывшая красавица, бывшая светская львица, медленно умирала от скуки.
Первые дни на новом месте были не слишком насыщенными. Единственное событие — поход на рынок за новой одеждой. Преодолевая брезгливость, комом подступающую к горлу, я мерила отвратительно сшитые синтетические шмотки вьетнамского производства. В моей прошлой жизни я бы побрезговала даже дотронуться до подобной вещи. А теперь была вынуждена торговаться, чтобы их приобрести. Джинсы, которые меня полнят. Кофточка, неприятно прилипающая к телу. Колючий свитер. Идиотские тупоносые сапоги. Блузка с карикатурными оборками.
Моя новая подруга Евгения пришла от всего этого в трогательный детский восторг.
— Какая прелесть! — воскликнула она, схватив юбку цвета гнилой травы, которую я купила, руководимая чувством мазохизма.
— Хочешь, бери, носи. Мне не жалко.
— Правда? — выдохнула она. — Ох, какая ты счастливая. Как бы мне хотелось накупить себе столько одежды одним махом! Но мне вечно приходится выкраивать… Теперь-то будет полегче, а когда мы приходили на рынок с мужем… Он пилил меня за то, что мне хотелось новые трусы. «Зачем твоей старой жопе новые трусы», — говорил он. Знаешь, обидно как было?
— Урод, — уныло подтвердила я. — Я подарю тебе новое белье. Завтра пойдем и выберем, что захочешь.
— Что ты! — испугалась она. — Я не к этому клонила. Тебе сейчас нужно экономить.
— Да ладно, Женька. Один раз живем. Купим тебе платье, туфельки. И пойдем с тобой в бар. Найдешь себе нового мужа.
Она несмело улыбнулась. У Жени было приятное лицо, и кожа неплохая. Ей не хватало лоска — да и откуда, спрашивается, ему взяться в этом захолустье? Тем более что она совсем не интересовалась внешностью.
Я однажды заметила, что она умывается с мылом. Сделала ей замечание — так она удивилась и спросила: «А чем же еще мне умываться, песком, как кастрюльке, что ли?» «Нет, пенкой для умывания, как все нормальные люди!» — ответила я. А Женя поджала губы: «Не, это для миллионеров». Она пользовалась ужасной польской косметикой. Ее пудра резко пахла дешевыми духами, а губная помада отдавала средством для чистки плит.
— Нового мужа, — мечтательно протянула она. — Нового мужа я не найду никогда. Только если уехать отсюда, а куда уж мне ехать?
— Почему ты такая пессимистка?
— Это не пессимизм, это статистика, — спокойно улыбнулась Женя. — Вот смотри. Население нашего городка — четыреста тысяч человек. Из них, будем считать, половина мужиков. Хотя на самом деле их и того меньше. Получается двести тысяч. Из них половина женатые, а половина холостых — точно алкоголики. Половина из холостых и непьющих сидит. Мне почти сорок лет. Значит, как минимум две трети моложе меня. Из них две — безработные, а зачем мне такой нужен. Половина разведенные алиментщики. Ставить на ноги чужое дите, только этого мне не хватало. Я не красавица, плохо одета. Две трети в мою сторону и не посмотрят, у нас в городе много молодых и неустроенных. А на оставшихся не взгляну я. Если подсчитать, то останется человек десять. Сама подумай, велика ли вероятность встретить этих десятерых в городе с населением четыреста тысяч?
Я изумленно присвистнула:
— Ну ты даешь! Лихо. Но ты забыла о везении. Вдруг именно в тот вечер, когда ты придешь в бар в новом платье, там будут сидеть восемь из горячей десятки?
— В тот вечер, когда я приду в бар в новом платье, меня привлекут за проституцию и уволят с работы, — звонко рассмеялась Женя.
— Но почему? — искренне удивилась я.
— Ох уж эти москвичи, — вздохнула она. — Может быть, у вас бабы и ходят по барам. А здесь это не принято. И неприлично. Если тебя увидят в баре одну, то к тебе и отношение будет соответственное.
Я помолчала.
— Но что же делать? Как же вы развлекаетесь?
Женя пожала плечами и задумалась.
— Не помню, когда я развлекалась в последний раз. Работы много. Приходишь домой, надо мужа кормить. Дочка у меня в прошлом году вышла замуж и уехала в Архангельск, полегче стало. А так… Телевизор смотрим. В прошлом году в кино ходили. На Новый год у нас на главной площади елка… А еще есть День города, всегда бывает концерт…
От ее «веселых» перечислений у меня желудок свело. Может быть, пока не поздно, стоит переехать в город покрупнее, в тот же Архангельск, например? Неужели и мне придется привыкать к этой жизни, безрадостной, как обезжиренный кефир? У Жени-то хотя бы работа есть, а мне что делать?!
— Да ты не переживай, — она погладила меня по плечу. — Не плачь.
— Я и не плачу. — Я прикоснулась к щеке и с удивлением обнаружила, что она мокрая.
— Я все понимаю. После Москвы тебе сложно привыкнуть… Мне и самой иногда тошно. Я, знаешь ли, в юности мечтала переехать в Москву или Питер. Готовилась в институт, но провалилась… Да что уж там… Но мы что-нибудь придумаем. В любом случае тебе же надо как-то устроиться… Ведь твои деньги рано или поздно кончатся.
— И куда меня возьмут? — буркнула я. — Без документов?
— А нельзя тебе съездить в Москву за паспортом и трудовой книжкой?
«Паспорт я на всякий случай сожгла, а трудовой книжки у меня и в помине не было. Хотя ее легко можно купить в переходе метро, — подумала я, — но для этого придется вернуться в Москву, куда мне путь заказан. Может быть, там уже по всему метрополитену расклеены мои фотороботы, опять же, на каждом углу там — проверки документов…»
— Сейчас нельзя, — твердо сказала я. — Если я вернусь, муж меня убьет. Потом, возможно.
Женя затеребила край ветхой скатерти.
— Слушай, конечно, это незаконно… Но наша администрация на это рукой махнет, потому что учителей все равно не хватает. Я скажу, что ты моя двоюродная сестра из Архангельска, никто не будет проверять… Ты ведь учительница?
— Да, — почувствовав близость возможного разоблачения, я немного охрипла.
— А я директор школы. У нас что творится, умрешь от смеха! Химию ведет трудовичка. Она сама в этом еле сечет. Английский отменили. На истории читаем учебник вслух, потому что никто не в состоянии рассказать больше. А теперь еще такое дело… Понимаешь, администрация настаивает на нововведениях к двухсотлетию города. Мол, наши школы должны быть не хуже всех остальных в России. Так эти идиоты, — Женя понизила голос. — Эти идиоты, вместо того чтобы повысить зарплату учителям, чтобы из Архангельска приехали нормальные преподаватели английского, ввели в программу разные модные предметы. Типа этикета, прикинь?
Я улыбнулась.
— Учат деток наших правильно рыбным и десертным ножом есть. Как будто бы кому-то из них предстоит по ресторанам шататься. Еще бальные танцы ввели. Наши плюются все. Мы это повесили на физкультурника. Который танцует, как пьяный слон. И еще один предмет… — Женя покраснела. — Этика и психология семейной жизни. Никто его вести не хочет. Пока делим нагрузку поровну… Ну сама подумай, как я расскажу детям о половой жизни, если они знают больше меня? Только авторитет подрывать.
— И ты хочешь, чтобы это сделала я? — догадалась я.
— Ань, если ты не готова, я пойму…
— Ну что ты! Мне выбирать не приходится… Я люблю детей.
— Они не дети. Этика и психология семейной жизни — это одиннадцатый класс. Им по пятнадцать-шестнадцать лет.
— Дети, — настаивала я. — Я прекрасно помню себя в шестнадцать. Я играла в куклы.
— Сама увидишь. Значит, ты согласна?
Я вздохнула. Как я умудрилась угодить в эту западню? Долго ли это продлится? С ума сойти — я буду работать учительницей! Конечно, предмет мне достался веселый, все же лучше, чем какая-нибудь биология. Но все равно — это же придется рано вставать и носить ужасную одежду, на которую мне уже и смотреть было противно. Это значит, что есть риск втянуться и через пару лет превратиться в Женю — неухоженную, разочарованную, умывающую едким мылом лицо.
— Ну так что? — торопила Женя.
«Я обязательно найду выход, — решила я. — Иначе я буду не я. Что-нибудь придумаю, выкручусь. Но придется немного потерпеть».
— А что мне остается? — бодро улыбнулась я. — Конечно, согласна. Спасибо за предложение.
…На следующий день Женя познакомила меня с новыми коллегами. Чего откладывать в долгий ящик, решила она. Какая разница, когда начинать новую жизнь — в понедельник ли, в среду? Среда тоже неплохой для начинаний день.
Школьные интерьеры произвели на меня удручающее впечатление. Двухэтажный деревянный дом, десять кабинетов на каждом этаже. В этом здании занимались старшеклассники, школа для малышей находилась через дорогу.
Учительствовали, как водится, в основном женщины. Самой молодой преподавательницей должна была стать я, всем остальным, судя по всему, перевалило за сорок. По дороге Женя (которую по законам субординации отныне мне предстояло называть Евгенией Викторовной) насплетничала, что большинство из них — либо старые девы, либо безнадежные разведенки. В этом увядшем розарии даже плешивый тонконогий физкультурник чувствовал себя лакомым кусочком — как-никак единственный мужчина в коллективе, вдобавок холостой. Ну и что, что без слез не взглянешь, ну и что, что от него табаком несет за версту. За внимание физкультурника активно боролись три дамы — математичка (лет сорок пять-сорок семь, фальшивый синтетический конский хвост приколот вульгарной заколкой к затылку), завуч (скандальная женщина с инфантильными кудряшками) и школьная медсестра тетя Нюша (похожа на свежую ватрушку, полная, румяная, с ямочками на щеках и седыми висками). Но обо всех этих страстях я узнала несколько позже.
Стоило нам появиться на пороге учительской, как ленивые утренние разговоры стихли. Женщины уставились на меня — кто-то равнодушно, кто-то откровенно неприязненно. К вниманию толпы мне не привыкать, но в первый момент я все равно растерялась. Рука взметнулась вверх — волосы поправить. Среда была дождливой, мои самодельные кудри завились в тугие колечки, как шерсть породистого пуделя. На мне была новая юбка, новые клеенчатые сапоги, в руках — безвкусный ридикюль из красного кожзаменителя. Мне казалось, что я похожа на огородное пугало, но Женя все утро восхищалась моим гардеробом — да и прочие учительницы цепко оглядывали ценя с ног до головы, поджимая при этом губы.
— Привет, девочки! — улыбнулась Женя. — Смотрите, кого я вам привела. Это моя двоюродная сестра, Анна Геннадьевна. Из Архангельска приехала, будет преподавать этику и психологию семейной жизни.
— Разве у тебя есть сестра? — поинтересовалась высокая тощая женщина с резким голосом. — Никогда не знала.
— Этику и психологию семейной жизни, — одновременно с дылдой фыркнула румяная круглолицая женщина. — А эта так называемая сестра хоть замужем сама-то? Чтобы такое преподавать?
— Надеюсь, вы сработаетесь, — невозмутимо продолжила Женя. — Познакомься, Аня, это Софа, твоя коллега. Русский язык, литература. А это Нюша, медсестра.
— Получаю копейки, а пашу, как взрослая, — ухмыльнулась Нюша.
Почему-то куда уютнее я себя чувствовала на сцене, под любопытными, восхищенными, раздраженными взглядами сотен людей, чем здесь, в непротопленной комнатке, где помимо меня и Жени находилось всего три женщины. Мне вдруг вспомнился случай, произошедший со мной в прошлом июле, — сейчас мне казалось, что это было нереально давно. Мое первое сольное выступление в закрытом загородном клубе. То был день рождения какого-то дальневосточного олигарха. Бюджет вечеринки перевалил за сотню тысяч долларов. Были приглашены только звезды самой первой величины, ну и я заодно. Понятия не имею, где олигарх откопал моего агента и зачем ему понадобилось разбавить моим присутствием феерический звездный коктейль. Одно время я тешила себя надеждой, что он, может быть, заочно в меня влюбился. Было бы здорово — любовь олигарха решила бы многие мои нехитрые проблемы. Но версия оказалась ошибочной, потому что за весь вечер именинник даже не подошел ко мне поздороваться. Впрочем, сейчас речь не об этом.
Сияющая, с ворохом концертных платьев под мышкой, я ввалилась в гримерную. Там уже кое-кто был. Популярная девичья группа (загорелые миниатюрные статуэтки, красиво открывающие под фонограмму силиконовые рты), поп-певец сомнительной сексуальной ориентации и знаменитая манекенщица, которую пригласили в качестве ведущей мероприятия (позволю себе мимоходом съязвить, та высоченная девица прославилась главным образом не на подиуме, а в загсе, сочетавшись браком с седовласым скандальным политиком, над их союзом потешалась вся Москва). Я приветливо со всеми поздоровалась, плюхнулась на свободный стул, достала косметичку и фен и приготовилась к священному обряду — превращению из лягушки в принцессу (это не самоуничижение, вы просто не видели, что делает со мною красивая укладка да пара накладных ресниц. К черту всех фотомоделей мира, если я не становлюсь первой красавицей бала!!). И тут услышала за своей спиной разговор, который с большой натяжкой можно было отнести к категории «звенящий шепот». «Что это за уродина?» — спросила одна силиконовая певичка другую. «Не знаю. Может быть, костюмерша?» — «Вполне вероятно, — согласился эстрадный представитель секс-меньшинств. — Только вот чья?» — «Уж точно не моя», — басовито заржала фотомодель. — У нее же совсем нет вкуса!»
Я опешила. Мне хотелось обернуться и спросить — вы что? Не понимаете, что я все слышу?! Или виртуозно нахамить в ответ. Жаль, я никогда не умела отвечать хамством на хамство. Каждый раз, когда я слышала подобные обращенные ко мне слова, я чувствовала себя обиженным ребенком. Во мне неизменно просыпалась некрасивая девочка, которая тщетно мечтала быть королевой выпускного бала.
И я просто промолчала. Максимум, на что меня хватило, — не расплакаться, не доставить им такого удовольствия.
И вот теперь, в убогой провинциальной учительской я вдруг испытала похожие ощущения. Три дамы рассматривали меня препарирующими взглядами. Я не понимала, почему вызываю у них неприязнь — ведь мы даже не успели познакомиться. Потом до меня, конечно, дошло — я была моложе, может быть, красивее, лучше одета. У меня была хорошая кожа, и от меня пахло тонкими пряными духами. Я могла отбить у них единственный сексуальный объект — вышеупомянутого учителя физкультуры. Они же не знали, эти дамы, что меня едва ли мог заинтересовать плешивый полуалкоголик в грязноватом спортивном костюме. Я была для них соперницей. Поэтому они меня заранее ненавидели.
— Что ж, добро пожаловать, — растянула губы в улыбке женщина, сидящая в кресле в самом углу. У нее было несвежее лицо в некрасивых пигментных пятнах. А через плечо кокетливо перекинут накладной хвост. Она неторопливо вязала нелепейшего вида полосатый носок. Интересно, кому предназначен сей рукотворный шедевр? Неужели мужчине?
— Нонна Андреевна, — представила Женя даму с вязанием. — Математика, информатика.
Ах, это та самая математичка, влюбленная в преподавателя физкультуры! Женя рассказывала мне об этом по дороге в школу. Интересно все же будет взглянуть на этого Ромео. Кстати, уж не ему ли будет принесено в дар вязание?
— О, у вас и информатика есть, — мне хотелось польстить будущим коллегам, произвести на них приятное впечатление.
— Информатика-то есть, только вот компьютера нетуньки, — пропела Нонна Андреевна, — изучаем теоретическую часть.
— Прямо как я, — я заставила себя улыбнуться, несмотря на то что все три учительницы вызвали во мне ответную неприязнь. — Буду рассказывать детишкам о сексе. Но только в теории.
Я ждала, что хоть кто-нибудь рассмеется, но ответом мне стала напряженная тишина. Нонна Андреевна с преувеличенным вниманием принялась пересчитывать петли на своем уродском недовязанном носке. Софа отвернулась к окну, но я успела заметить, что ее лошадиное лицо перекосила неприятная ухмылка. И только медсестра тетя Нюша простодушно заметила:
— Да какие они вам детишки! Эти все сами о сексе расскажут, только попросите. И покажут, и, если что, дадут попробовать!
Вот теперь все три женщины расхохотались. Тетя Нюша смеялась звонко. А вот у «русички» Софы был неприятный смех — отрывистый, как у робота. Создавалось впечатление, что на самом деле ей совсем не смешно.
— Ладно, девочки. Через десять минут начинается первый урок. Аня, и у тебя тоже.
— Как? — вытаращила глаза я. — Ты же меня не предупредила!
— А зачем? — прищурилась Женя. Ее глаза улыбались. — Тебе не привыкать. И потом, я сама не знала. Просто учительница труда болеет, вот ее и заменишь. Одиннадцатый «Б».
— Но…
— Какие-то проблемы?
— Нет, но…
— Вот и славно. Ладно, ты тут пока освойся. Можешь чайку попить. А мне надо по делам. Встретимся после урока.
Женя ушла, не дав мне опомниться. Оставила меня наедине с тремя неприветливыми бабами, которым я тоже явно пришлась не по душе.
— Что ж, успеха, — процедила Нонна Андреевна, оторвав взгляд от носка. — Только учтите, что в одиннадцатом «Б» у нас — самые отпетые. Если что, кричите, зовите на помощь.
— Что, так все плохо? — я сделала вид, что мне не страшно.
— Сами увидите, — загадочно улыбнулась математичка.
— Глянь, у нее на плече татуировка!
— Да не, не может быть.
— Точно тебе говорю. Смотри, просвечивает сквозь блузку. Какой-то таракан.
— Прикол! С чего это ей вздумалось наколочку сделать? Такая жуткая баба и с татушкой?
— Может, сидела?
— Да не, гляди, таракан-то цветной! На зоне таких не делают.
— Она просто модница.
— Прикол! Мало того что глаза у нее разные, так еще и тату сделать не постеснялась!
Мои новые ученицы довольно захихикали. Их, похоже, совсем не смущал тот факт, что я прекрасно слышу этот экспрессивный диалог. Пришлось сделать вид, что я с головой ушла в изучение классного журнала. Не начинать же знакомство со скандала. Хотя, возможно, это была проверка на вшивость. Как поведет себя новенькая училка, сможет ли за себя постоять? Что ж, если так, то я им еще покажу. Если уж я смогла всадить обидевшему меня мужчине в спину нож, то с бунтующими малолетками точно справлюсь.
И все же мне было немножко обидно. Во-первых, за «таракана». Потому что никакой не таракан это был, а Скорпион, знак, под которым я родилась. Я сделала татуировку четыре года назад, тогда вся Москва по ним с ума сходила. Скорпион на моем плече был чем-то вроде талисмана — мне казалось, что он придает мне уверенности.
А во-вторых, почему это я «жуткая баба»?! Конечно, самодельная химия и дешевая бесформенная одежда отнюдь не придавали мне шарма, скорее наоборот. Но и уродиной я себя не считала. За несколько недель на новом месте я успела привыкнуть к своей новой внешности и перестала вскрикивать от ужаса, встретившись со своим отражением в зеркале над стареньким умывальником. Им, шестнадцатилетним, наглым и юным, я, понятное дело, казалась почти старухой. Но на «жуткую бабу» я, извините, явно не тянула.
Тем более что высмеивающие меня девушки и сами выглядели довольно странно. Одна из них была маленькая и коренастая, с полненькими ногами, похожими на немецкие колбаски, — это, впрочем, не помешало ей обтянуть круглую филейную часть кургузой мини-юбкой и выставить «колбаски» на всеобщее обозрение. У нее было плоское круглое лицо — наверное, в семье не обошлось без татар. Глазки ее были узкими, нос — широким и плоским, как у жительницы Центральной Африки. Ее кожа имела нездоровый бледный вид, низкий лоб был изъеден уродливыми «оспинками». Ее собеседница выглядела не лучше. Остренькое злое лицо, редкие белесые брови, маленькие глаза, бегающий взгляд. Добавьте к этой безрадостной картине нос такой длины, что на него полотенце можно было вешать. И эти особы еще смеют обсуждать меня! Смешно.
— Здравствуйте, ребята, — откашлявшись, я встала из-за учительского стола. Никто не обратил на меня никакого внимания. В классе было много народу — предмет с таким заманчивым названием не прогулял никто. Я повысила голос: — Здравствуйте!!
Девушка с ногами-колбасками и ее остроносая соседка злорадно рассмеялись. Им нравилось наблюдать за тем, как на моем лице появляется растерянное выражение. Если я расплачусь, им понравится.
Что ж, не дождутся.
Ну я вам сейчас покажу! Я схватила толстый классный журнал и с размаху треснула им о край учительского стола. Все замолчали и недоуменно на меня уставились. В полной тишине я произнесла:
— Здравствуйте! Меня зовут Анна… Анна Геннадьевна, я ваш новый преподаватель.
Кто-то прыснул в кулачок, кто-то принялся увлеченно перешептываться. Из одного угла класса в другой со свистом пролетела линейка. Я решила не обращать на такие мелочи внимания. С первого взгляда на класс мне стало ясно, что будет непросто. Они были совсем не такими, какой я запомнила себя саму в шестнадцать лет. В день шестнадцатилетия мама подарила мне первую тушь для ресниц — до того дня пользоваться косметикой мне не разрешали. А мои новые ученицы все, как одна, были раскрашены, как водевильные актрисы. Откуда эта страсть к ярким цветам, блесткам? Природная розовая мякоть еще по-детски пухлых губ спрятана под устрашающе толстым слоем красной или темно-коричневой помады. Нежные мордашки замазаны дешевым тональным кремом.
Я стояла у учительского стола и молча их рассматривала. А они в свою очередь смотрели на меня — в их взглядах были и любопытство, и вызов. Так вот, значит, какие вы, «самые отпетые», одиннадцатый «Б» класс. Двенадцать человек. Одни девчонки. Все крупные, взрослые, хоть сейчас замуж выдавай. Ни одной красавицы или даже хотя бы хорошенькой. Скучные лица. Но глаза блестят.
Я улыбнулась:
— Вы, конечно, уже в курсе, что новый предмет называется «Этика и психология семейной жизни». Это необычный урок. Вам понравится, потому что заданий на дом я давать не буду. Мы будем собираться здесь и говорить… об отношениях между мужчиной и женщиной.
— О трахании? — интеллигентно переспросила девчонка с первой парты, жиденькие волосы которой были заплетены в две кривоватые косички.
— Что ты имеешь в виду, прости? — холодно поинтересовалась я. — Если хочешь задать вопрос, поднимай руку. Так, кажется, в школах принято.
Она лениво подняла руку:
— Так о чем пойдет речь? О перепихоне, что ли?
Класс грохнул от смеха.
— Предпочитаю называть это действо словом «секс», — сказала я. — Да, в том числе и об этом. Но сначала я хочу убедиться, что вы правильно понимаете устройство женского и мужского организмов, потом мы поговорим о гигиене. Немного времени посвятим размножению растений и животных…
— Тычинки и пестики, что ли? — хохотнула остроносая девчонка с первой парты. — Так мы это на биологии проходили. Растительный трах.
Я тяжело вздохнула и на минутку пожалела о том, что представилась Жене учительницей. Кто меня за язык тянул? Надо было наплести, что я специалист по веб-дизайну, журналист, физик-ядерщик, в конце концов. Какая из меня училка, черт возьми! Меня же дети раздражают до зубовного скрежета. Нет, может быть, с интеллигентными детьми я бы и смогла работать, но с этими… Они же меня в грош не ставят, они специально стараются меня унизить, они… Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. И сказала себе — стоп. Разве у меня есть другой выход? И потом — разве я из тех, кто отвергает брошенный вызов? Усмирить горсть невесть что возомнивших о себе малолеток — неужели я сломаюсь на этом? После того, через что мне пришлось пройти?
— Так, — я понизила голос, и они инстинктивно прекратили разговоры, чтобы ко мне прислушаться. Они еще не решили для себя, что я за птица, и не знали, как со мною следует держаться. — Предупреждаю сразу. Всем нарушающим дисциплину я буду делать замечания. Тот, кто получит три замечания, лишается права присутствовать на моем уроке.
— То же мне, напугала! — пробормотала обладательница ног-колбасок: — Да я, может, сама больше на твой поганый урок — ни ногой.
Класс одобрительно загудел. Я выдержала паузу и улыбнулась:
— Немного ознакомлю вас с программой. Вижу, тычинки и пестики не вызывают у вас ровно никакого энтузиазма. Что ж, это только начало курса. Впоследствии я расскажу вам о том, что такое сексуальность. Я расскажу вам, как надо вести себя с мужчинами, чтобы вызвать в них желание. Мы поговорим о сексуальных позициях и технике орального секса. Конечно, много будет сказано о способах контрацепции. Но также я расскажу вам о Камасутре и ее практическом применении. Пообещать не могу, но думаю, что у тех, кто прослушает весь мой курс, будет больше шансов найти себе подходящего мужчину. Мужа или просто любовника.
Наверное, Женя убила бы меня, если бы услышала, что я тут говорю. Разве школьная учительница имеет право вслух произносить словосочетание «оральный секс»? Скорее всего, меня наняли именно для того, чтобы я с профессиональным занудством вещала о пестиках и тычинках. Но что можно поделать, если «растительным сексом» эти так называемые милые детки, мягко говоря, не интересуются?.. Остается надеяться, что мой урок никогда не посетит какая-нибудь государственная комиссия. А то привлекут еще и за попытку совращения малолетних. Я уже вижу газетные заголовки — из звезд в рецидивисты! И так далее.
Грохот отодвигаемых стульев вернул меня к реальности. Девчонки, не говоря ни слова, складывали тетрадки в портфели.
— Эй, урок еще не окончен, — сказала я и сама удивилась, осознав, насколько жалко прозвучали мои слова.
Никто не обратил на них никакого внимания. Я беспомощно смотрела на то, как мои новые ученицы молча покидают класс. В мою сторону они даже не смотрели. Как будто бы я была пустым местом. Пять минут — и в помещении осталась я одна.
Чтобы потушить пожар румянца на моих щеках, я открыла окно. Просторный школьный двор был пуст. Интересно, куда они все делись? Неужели им ничего не будет за то, что они без разрешения покинули класс?
Я достала из сумки сигареты и закурила. По привычке я купила дорогие. Надо приучать себя к дешевым сортам, провинциальным учительницам не пристало курить «Собрание». Но ничего поделать с собой не могу — эти разноцветные яркие сигаретки доставляют мне настоящее эстетическое наслаждение.
За моей спиной кто-то громко кашлянул. Я вздрогнула и обернулась. На пороге класса стояла самая невыносимая из учениц одиннадцатого «Б» — хамоватая девочка с ногами-«колбасками».
— Чего тебе? — грубовато спросила я.
— Меня зовут Люся. Люся Синицына, — без улыбки представилась она.
— Я очень рада. Ты что-то хотела сказать?
Она зашла внутрь и прикрыла за собой дверь.
— Хотела сказать, что ваши дурацкие уроки не имеют смысла.
— Спасибо, это я уже и без тебя поняла, — криво усмехнулась я.
Она присела на краешек парты.
Люся Синицына была некрасива до карикатурности. Ее волосы были сожжены дешевой краской и имели неприятно-рыжий цвет. Ее кожа была бледной и рыхловатой, брови — выщипаны «в ниточку», а ресницы, казалось, и вовсе отсутствовали. Ее манеру одеваться никак нельзя было соотнести с понятием «хороший вкус». Юбочка, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении из кожзаменителя, некрасиво обтягивала крепкий низкий задик, растянутая кофта с люрексом подчеркивала мощные плечи и небольшую грудь. Такая одежда подошла бы субтильной тростинке. Приземистая Люся выглядела в ней воплощением некрасивости.
— Моя соседка по парте, Ирка Козлова, делала аборт четыре раза, — светски улыбаясь, доложила Люся. — Ей делали операцию в Архангельске. У нее был перитонит… или как это там… неважно. Ей удалили матку, и у нее больше нет дурацких месячных.
Я молчала. К чему она клонит? Почему я чувствую себя неловко рядом с ней? Она на десять лет меня моложе, но кажется цепкой и взрослой. А я сама кажусь себе рохлей. Рохля — по-другому и не скажешь. Рохля с розовой сигаретиной в руках. Учительница, дымящая прямо в классе, на глазах у своей ученицы.
— Аську Волчкову прошлым летом изнасиловали. Она сама виновата. Шлялась за гаражами в сомнительной компании. Все знают, что за гаражами тусуются отморозки… Послушайте, дайте закурить, что ли?
Я молча протянула ей открытую пачку. Наверное, с педагогической точки зрения это был в корне неверный ход. Люся восхищенно уставилась на разноцветные сигаретки.
— Ух ты! Что это? Вы их фломастерами разукрасили, что ли?
— Нет, это сигареты такие, — добродушно объяснила я, — бери любую.
— А можно две? — быстро сориентировалась она.
Я пожала плечами.
Люся, подумав, схватила целых три разноцветные сигаретки. Одну тут же прикурила, а две отточенным жестом отправила за ухо.
— Так вот, о чем я?.. Да, у Катьки есть ребенок. Мать не разрешила ей аборт делать. Она его, ребенка своего, терпеть не может. А вы тут со своими россказнями. Так что мы подумали и решили. Лучше про тычинки и пестики давайте, чем про мужиков, — юная мужененавистница глубоко затянулась. — Все равно за коллективный прогул директриса нам «втык» устроит.
— А ты? — спросила я, усаживаясь на парту рядом с ней.
— Что я?
— Ты, Люся? Ты тоже делала аборт? У тебя есть дети? Почему именно ты ко мне пришла?
— А, может быть, я староста!.. Нет, у меня с мужиками все в порядке, — вздернув подбородок, гордо ответила она. Потом задрала рукав и продемонстрировала мне мельхиоровый браслет с подвеской из нежно-розового сердолика. — Видали? Это мне на прошлой неделе Юрка подарил. Я с ним гуляла.
— У вас все серьезно? — Я сделала вид, что заинтересованно рассматриваю браслет. На самом деле не выношу дешевые цацки.
— С Юркой-то? — расхохоталась она. — Да так, пару раз встретились, я сейчас с Вовкой хожу. Он мне обещал новые сапоги купить.
По ее нарочито ленивой интонации я поняла, что она ждет моего резкого осуждения — чтобы возненавидеть меня окончательно. Слушать малолетнюю Люсю Синицыну было, откровенно говоря, противно. В очередной раз я убедилась, что педагог из меня никудышный. Тем не менее я попыталась придать своему лицу понимающее выражение.
Синицына заговорила быстрее:
— Девчонки меня шлюхой называют, а сами завидуют. В прошлом году Васька мне серьги подарил, серебряные. А Леха с автостанции — духи.
— Тебе они нравились?
— Духи? Ничего, ванильные.
— Да нет, все эти… Лехи и Васьки.
— Не знаю, — после паузы ответила Люся, — хрен меня разберет. Но мне хотя бы что-то перепадает. А эти дуры… С теми же самыми Васьками якшаются. Но за просто так. — Щелчком она отправила окурок в открытое окно.
Кого-то она мне напоминает, эта отчаянно некрасивая Люся Синицына со всеми ее копеечными мельхиоровыми браслетами и ванильными духами. Где-то я уже слышала эти слова. Дежа вю…
— Девчонки называют меня шлюхой, а сами завидуют. — Рыжеволосая манекенщица с острым подбородком и слегка раскосыми темными глазами невозмутимо поправляла макияж перед увеличительным зеркалом. — В прошлом году Серега подарил мне «опель». У девок из агентства чуть глаза от зависти не повылазили… все как одна сказали, что «опель» — немодная машина и мне не идет. А мне-то что?.. А Костик сводил меня на Неделю прет-а-порте, и мы покупали для меня шмотки прямо с подиума. Я чувствовала себя настоящей леди… А сейчас я с Борькой из «Бизнес-банка». Он обещал отправить меня в круиз по Средиземному морю.
Ей было лет восемнадцать, не больше, этой рыжей любительнице прет-а-порте. Этой леди так называемой. Она была одной из участниц конкурса красоты «Мисс Телевидение», несмотря на то что не имела ровно никакого отношения к журналистике. Влада с досадой подумала, что половина заявленных участниц — просто манекенщицы. Журналисток, соответствующих международным стандартам красоты, не так-то и много — вот организаторы конкурса и разбавили их профессиональными моделями. Конечно, на груди каждой «вешалки» красовался бейджик с названием какой-нибудь газеты.
— Сплошная профанация, — пробормотала Влада, откидывая волосы назад.
Она была не в духе. Половина из присутствующих за кулисами девочек на репетициях не появлялись, что давало основание заподозрить их в наличии крепкого блата в жюри. Самое обидное — многие из них были гораздо красивее Влады и намного ее моложе.
А ведь она так рассчитывала на победу. В зрительном зале сидела вся ее семья плюс человек, взгляд которого был жарче самого крупного софита. Телеоператор Гоша Кудрин. Он пришел разделить с Владой ее триумф — каково же будет ей, если вместо этого он окажется свидетелем ее позора?
Влада никому не говорила, в том числе и Гоше, что она заранее сняла номер с видом на Красную площадь в гостинице «Националь». Бешеные деньги отвалила. По ее желанию номер украсили красными тюльпанами, ее любимыми цветами. Первая Владина ночь с мужчиной, в которого она так давно влюблена, будет нежно пахнуть тюльпанами. Разве можно будет забыть такую ночь? Разве можно будет не влюбиться в такую девушку?
Ну и пусть на эту волшебную ночь ушел весь ее гонорар. Иногда надо позволять себе расслабиться. Ей немного досаждала навязчивая мысль — ведь по-хорошему, всем этим должен бы заниматься мужчина. Это он должен бы охотиться за ней и потратить последние деньги на шикарный гостиничный номер.
Она успокаивала себя, повторяя снова и снова: «Эмансипация». Как эмансипированная женщина, современная феминистка, она имеет полное право на инициативу. Да, именно так. И точка.
«Пусть только попробует не влюбиться!» Карандашиком для бровей Влада подрисовала над верхней губой родинку, как у топ-модели Синди Кроуфорд.
Родинка сделала ее лицо еще старше и грубее. Она досадливо стерла ее — но теперь вместо аккуратной черной точки над губой расползлось уродливое неряшливое пятно.
— Черт! Черт! Почему мне так сегодня не везет?!
— Это предменструальный синдром, милочка, — улыбнулась рыжеволосая манекенщица. — Хочешь, ношпы дам?
— Да пошла ты вместе со своей ношпой!
— Как хочешь, — ничуть не обиделась красавица. — На твоем месте я бы не хмурилась. С морщинками ты выглядишь еще старше, чем есть на самом деле.
Она отошла, веселая, красивая и невозмутимая. В отличие от Влады она была в прекрасном расположении духа. На ней было шелковое красное платье на тоненьких бретельках. Она была почти на целую голову выше Влады и смотрелась куда эффектнее. «Блатная, что ли?» — уныло подумала она.
— Владочка! — в гримерную заглянула Ольга.
Влада нахмурилась, словно у нее разболелся зуб. У ее сестры был настоящий талант выглядеть нелепо. На этот раз Ольга решила принарядиться — но лучше бы она этого не делала. Почему-то она решила, что ей пойдут расклешенные бархатные штаны, тогда как на самом деле Олины и так не худые ноги в данных брючках выглядели мощными колоннами. В штаны была заправлена просторная блуза в крупный белый горох. Оля была похожа на клоунессу, которая надела костюм, а загримироваться пока не успела.
И Влада в очередной раз подумала: «Как странно, что мы сестры». Нет, она искренне любила младшую сестренку-неудачницу. Но иногда, по ее мнению, было бы неплохо, если бы Олечка оставалась за кадром. Ну зачем, скажите на милость, ей понадобилось лезть в гримерную?
— Ольгуша, я занята, — Влада попробовала оттеснить сестренку к двери. — Поговорим после конкурса. Через пятнадцать минут первый выход.
— Владочка, какая ты красивая!.. Тебе нравятся мои новые брюки?
— Конечно, нравятся, — дежурно улыбнулась она. — Но, Оль, давай поговорим о твоих брюках потом. Нельзя же быть такой эгоисткой.
— Ты просто не понимаешь! Владка,
— Гошка? Так он уже здесь. Можешь с ним поздороваться, разрешаю, — принужденно пошутила Влада. Сестра начинала ее раздражать. И чего она лезет перед конкурсом? Владе и так трудно сосредоточиться в компании безупречных фотомоделей, цинично рассуждающих о мужиках и средиземноморских круизах.
— Да при чем тут Гошка? Эдуард!.. Я имею в виду моего Эдика!
Влада устало вздохнула:
— Ольчик, ну честное слово, не время, — она раздраженно нахмурилась, но вовремя спохватилась и потрепала Олю по плечу. Ненормальная сестричка может обидеться, она ведь ранима, как и все уродливые люди. Как же все-таки хорошо, что Влада не такая. Как это здорово — быть красавицей!
— Да, я знаю, ты мне не веришь. Но можешь выглянуть в зал. Он скоро придет. Он настоящий. У меня правда с ним роман, Владка. — Олины глаза сияли, как у красавицы из прошлого, накапавшей в них беладонны. — Ладно, вижу, тебе и правда не до меня. Я пойду. Владка, желаю, чтобы ты победила! Мы все в тебя верим. Ты здесь самая красивая!
Последнюю фразу Оля произнесла, пожалуй, чересчур громко. Оказавшаяся поблизости соперница Влады — та самая рыжая обладательница «опеля» — скривила хорошенькие губки в слащавой улыбке.
— А вы что, сестры? — елейным тоном спросила она.
— Да, — дружелюбно улыбнулась Оля, а Влада прикусила губу и отвернулась к зеркалу.
— Я это сразу поняла, — хмыкнула рыжая, — вы так похожи.
— Спасибо, — пробормотала Оля. — Мне всегда хотелось быть похожей на нее.
— А ей — на вас! — подытожила манекенщица. — Я уверена.
Влада оттеснила Ольгу к выходу.
— Все, Ольчик, бегом в зал. Не до тебя здесь.
— Ни пуха ни пера.
— К черту! — с чувством отозвалась Влада, нервно выталкивая младшую сестру из гримерной.
Эдуард опаздывал.
Мама, тетя Жанна и Гоша Кудрин уже заняли свои места в зрительном зале. А Оля топталась в фойе, беспомощно озираясь вокруг.
— Девушка, пройдите в зал, — обратилась к ней хмурая пожилая женщина, продающая программки. Конкурс красоты проходил в здании театра. Сразу становилось понятно, что даме с программками, интеллигентной, с едва заметно подкрашенными синькой завитыми волосами, с ниточками поблескивающих от бледной помады губ претит участвовать в подобном мероприятии. И наверняка ей противно держать в своих унизанных недорогими перстнями руках программки не с аннотацией классических пьес, а с именами и объемами бедер нагло улыбающихся манекенщиц.
— Да, да, я сейчас, — ободряюще улыбнулась Ольга, — я молодого человека жду.
— И не побоялись привести своего молодого человека сюда, — буркнула женщина, — я бы постыдилась.
— В этом конкурсе участвует моя сестра, — добродушно объяснила она.
— Что может быть интересного, на чужие прелести смотреть. Глядите, уведут из-под носа молодого человека вашего, — не унималась служительница театра. — Мужчины ведь они как дети. Покажешь им голую коленку, и они уже готовы рваться в бой.
— Этот не такой, — рассмеялась Оля.
И в тот момент она заметила его. Запыхавшийся Эдуард ворвался в театр, в его темных волосах поблескивали снежинки. А на его руке… что за чертовщина?.. На его руке повисла смеющаяся девушка, на вид Олина ровесница. Только она, естественно, была, мягко говоря, стройнее Ольги. Невысокая, с примятыми белой шапкой каштановыми волосами ниже плеч, румяная. Из-под растрепанной розовой шубки выглядывает подол нарядного платья в тон. Девушка эта сразу привлекала к себе внимание, она не боялась быть ярким пятном на фоне по-зимнему унылых черно-коричнево-серых горожан.
«Интересно, кто это такая? Почему он меня не предупредил? Может быть, встретились случайно на пороге театра? Старая знакомая? Ага, а почему тогда он ее за руку держит? Как я выгляжу?» — обо всем этом она последовательно подумала, пока они к ней шли.
— Оленька! — Эдуард расцеловал ее в обе щеки, не обратив внимания на то, что для приветственного поцелуя ему были храбро подставлены губы. — Какая ты сегодня хорошенькая! Извини, ради бога! Опоздали мы, пробки страшные!
— Привет. Идемте быстрее, все уже в зале, — она старалась казаться невозмутимой, хотя миллион вопросов и пессимистичных догадок кружились над ней, как стая голодных хищных птиц.
Эдик помог своей спутнице освободиться от розовой шубки. Она была еще более тощая и хорошенькая, чем Оле показалось изначально. Ко всему прочему ее белозубую улыбку обрамляли ямочки на щеках — как мило и сексуально! Какой кошмар!
— Познакомьтесь, девочки. Ольга, моя лучшая подруга… А это Даша, моя невеста.
— Что?! — выдохнула Оля, мигом позабыв о конкурсе, о трепещущей от волнения сестре и маме, которая надеялась познакомиться с Олиным кавалером. Что он несет? Какая еще невеста? Это розыгрыш?
— Невеста, — терпеливо повторила улыбчивая Даша.
— Ну… это… приятно познакомиться, — выдавила она. В голове пульсировало возмущенное: «Как он мог?» — Эдуард почему-то ничего о вас не рассказывал.
— Зато о вас он рассказывал много, — Даша схватила ее за руку.
Оля заметила, что у нее были длиннющие ногти, загибающиеся вовнутрь, как когти какой-нибудь птицы феникс. Тоже, естественно, розовые. Оля решила, что от этого изобилия розового цвета у нее вот-вот разболится голова. Или радужный цвет здесь ни при чем? Да какая, к чертям, разница, главное, что ей срочно требуется аспирин. А еще лучше — крысиный яд. Чтобы отравить Дашу, а потом отравиться самой… Но почему он столько времени молчал? Почему нельзя было рассказать ей по-хорошему… И потом, она же собиралась представить его семье! Он же сам говорил — они увидят, что у тебя есть поклонник, и успокоятся.
Наверное, череда этих безрадостных мыслей четко отразилась на ее позеленевшим лице. Эдик потрепал ее по плечу.
— Ты не волнуйся, Оль, я о нашем уговоре помню. Просто у Дашки совершенно случайно тоже оказался билет на этот конкурс. Но она будет сидеть в другом конце зала, а мы с тобой рядом, как и договаривались…
— Я в курсе! — Даша вновь продемонстрировала свои умопомрачительные ямочки. — Эдик должен сыграть роль вашего поклонника. Я не против. Я даже на него не взгляну… А после конкурса можно завалиться куда-нибудь и отпраздновать! Ох, я обожаю розыгрыши!
— Котенок ты мой, — умилился Эдик. Романтичное присюсюкивание придавало ему идиотический вид. Или, может быть, Оле так показалось потому, что котенком назвали не ее? Может быть, она всю жизнь только о том и мечтала, чтобы хриплый и дрожащий от нежности мужской голос мимоходом причислил ее к семейству кошачьих?
Она боролась с желанием громко нахамить и быстро убежать. Выплакаться где-нибудь в уголке. К черту конкурс, к черту все на свете!.. Но если она убежит, то так ничего и не узнает. Может быть, это все же дурная шутка. Не может быть, что длинные телефонные разговоры, и его внимательный взгляд, и вкуснейшая кесадилья из курицы — не может быть, чтобы все это оказалось вымыслом полной надежд психопатки. Это было, было!.. Но что же тогда делает здесь эта Даша?
— Ладно, надо идти в зал, — потухшим голосом объявила она. Там, в зале, она обо всем Эдика и расспросит.
— Увидимся после конкурса! — прокричала ей в спину ослепительная Даша. Оля не видела ее, но почему-то была уверена, что внезапно появившаяся из ниоткуда
И вот вместо того чтобы внимательно следить за ходом конкурса красоты, Оля сидит в зале и еле сдерживается, чтобы не разреветься. Она хочет расспросить обо всем Эдуарда, но не может выговорить ни слова, потому что слезы подступают к ее глазам. То отхлынут, и тогда она успокаивается и пытается смотреть на сцену (где Владочка в золотом купальнике пытается доказать всему миру в лице двух сотен зрителей и десятка членов жюри свое превосходство), то подступят неожиданно — и тогда она смотрит в потолок, на огромную хрустальную люстру. Прилив, отлив. Прилив, отлив. А Эдуард сидит рядом и приветствует каждую появляющуюся на сцене красавицу жизнерадостными аплодисментами. Весело ему, видите ли. Хмырь болотный.
Но что же все-таки произошло?
А как глаза-то саднит! Неужели подводка потекла все-таки? Она украдкой провела по щеке рукой. Щека была сухая, как качественный памперс.
А справа от Ольги сидела тетя Жанна, разодетая в пух и прах. Желтое длинное платье (как же старит ее этот цвет, да разве можно тетю Жанну переубедить?), серьги, свисающие чуть ли не до пояса.
Тетя Жанна сжала Олину руку.
— Деточка, почему же ты нас не познакомила? — горячо зашептала она. — Такой красавец. Я даже не ожидала…
— Тетя Жанна, смотрите на сцену! — отрезала Оля.
— Брюнет, — как ни в чем не бывало констатировала она, — я тоже больше темненьких люблю. Недавно мы с твоей мамой проводили социологический опрос…
Только не это! Нравоучительных сентенций о сексе Оля не выдержит! Ее просто стошнит — прямо на лысину сидящего впереди мужчины. Он-то чем, бедолага, виноват? Хотя… наверное, он как и все мужики, предатель. Поделом ему будет.
— …и выяснилось, что большинство женщин предпочитают именно брюнетов. Считается, что брюнеты сексуальнее. Но на самом деле сексуальность можно определить не по цвету волос, а по степени волосатости…
Нет, ее точно стошнит.
— Слушай, а он… твой кавалер… он волосатый? — Тетя Жанна по-птичьи наклонила голову набок и вытянула мощную шею вперед. Да еще и подмигнула заговорщицки. Как же ненавидела Ольга этот озорной тон!
— Да отстаньте вы от меня, наконец! — взмолилась она.
Она закрыла глаза. Фоновая музыка показалась ей излишне громкой. Все это словно не с ней происходило. Смешно, но обиды, над которыми она в свое время рыдала ночи напролет, вдруг показались ей недостойными внимания мелочами. Все неприятности померкли на фоне улыбчивой Даши в розовой шубке и невозмутимого жениха — Эдуарда, которого Оля зачем-то привыкла считать своим. Она еще не знала толком, что произошло, но уже понимала смутно, что это горе не надуманное, а настоящее.
А он как ни в чем не бывало смотрел на красавиц. Теперь они по очереди выходили на сцену в пышных вечерних платьях. Кстати, ни одной по-настоящему красивой девушки среди конкурсанток не было. Оля отметила это с некоторым злорадством. Даже Влада выглядела не ахти. Не выспалась она, что ли? Или глаза неудачно накрасила? А может быть, Оля просто придирается? С педантичностью озлобленной старой девы выискивает недостатки во внешности молоденьких успешных особ?
Молоденьких, хмыкнула Оля. А ведь Владка-то ее старше, на целых два года.
— Оль, с тобой все в порядке? — шепнул Эдик.
Она вздрогнула.
— Да, а почему ты спрашиваешь?
— У тебя глаза закрыты… Хочешь, я схожу в машину, принесу панадол?
— Не стоит. Слушай, а правда, почему ты мне не рассказывал про эту Дашу?
— Ты обиделась? — захлопал глазами он.
— Неважно. Но почему нельзя было сразу сказать? Зачем надо было морочить мне голову?
— Я? — он выглядел изумленным. — Морочил голову?.. Оля, но я думал, что ты понимаешь… Или… О нет!
Он схватил ее за руку. А ладошки-то у нас потные, не без удовольствия отметила она. Нервничаем, значит.
— А что я должна была подумать? — еле слышно шептала она. Ей не хотелось, чтобы до вездесущей тети Жанны долетел смысл их разговора. А тетя Жанна уже до предела вытянула голову вбок, как исполнительница индийских танцев.
— Но я не давал повода… Мы же просто общались.
— Ты звонил мне каждый день! Говорил, что я красивая. Говорил, что зависишь от телефонных разговоров со мной, — обвинения посыпались из нее, как крупа из дырявого пакета, — в рестораны приглашал. Кесадильей из курицы кормил, а я, идиотка, и размякла! Меня несложно было очаровать. Я же сразу честно предупредила, что желающих мало. А ты… Говорил, что у меня совершенной формы запястья, — она посмотрела на свои руки. Пальцы жирные, как свиные купаты из мясного ларька. — Ты сказал, что хотел пригласить меня в Питер на свадьбу друга. До дома провожал… Рассказывал о бывших невестах. И что после всего этого я должна была подумать?!
Он потрясенно молчал. Вперился взглядом в сцену. Кстати, на сцене в тот момент Влада была. Она говорила в микрофон: «Дорогие друзья! В этом зале находится мужчина, который очень много для меня значит. И мне всегда хотелось, чтобы он видел во мне королеву. Эта корона для меня не символ тщеславия, а символ любви!»
Зал грохнул аплодисментами. Гоша Кудрин встал и несколько раз крикнул: «Браво!» — хотя данное восклицание скорее уместно было бы на оперной премьере, а не на соревновании длинных ног. «Во дает Владка!» — подумала Оля. Ей бы столько смелости… На освещенной сцене сестра казалась такой маленькой и хрупкой. Что она должна была чувствовать в тот момент — признаваясь в любви на глазах у сотен зрителей. Оля сидела отнюдь не в первом ряду и все же заметила, что микрофон в руках сестры дрожит. И у нее тоже дрожали руки. Она тоже была вынуждена выяснять отношения в зрительской толпе. Только Оля говорила не звенящим от волнения сопрано, а возбужденным шепотом.
— Оля… — потная ладошка Эдуарда вновь завладела ее рукой. — Оля, прости. У меня много друзей, и среди женщин тоже… Я никогда не мог подумать, что ты…
— Я помню, ты рассказывал. Странные личности. Тебя интересуют люди не такие, как все. Ты же у нас книгу пишешь, Достоевский недоделанный.
— Ну зачем ты так…
— Значит, я была всего лишь очередным образом в твоем карманном цирке уродов. Тебе было интересно понять, что чувствует толстая тетка. Чем она живет. Поэтому ты и заинтересовался мной. Поэтому и подошел ко мне в ГУМе. А вовсе не потому, что я тебе понравилась.
— Но ты мне правда понравилась, — слабо сопротивлялся он. — И до сих пор нравишься. Я же не виноват, что Дашка…
— Только не надо напоминать о ней.
— Но мы встречаемся уже полгода, я собираюсь на ней жениться.
— Хорошо, что рассказал мне об этом своевременно. А теперь будь добр, позволь мне посмотреть конкурс. Моя сестра выступает.
— Оль, ты что?
Она взглянула на сцену. Там как раз опускался занавес. Краем глаза Оля успела увидеть улыбающуюся девушку в огромной позолоченной короне. На девушке было шелковое сиреневое платье, у нее были длинные светлые волосы. Кажется, это была Влада, но наверняка она сказать бы не смогла. Какой нехороший симптом. Из-за этого горе-разбивателя сердец Оля просмотрела конкурс. И даже не поняла, кто победил.
Оля украдкой взглянула в сторону своих родственников, которые оживленно о чем-то переговаривались. Гоша Кудрин (еще один разбиватель сердец, только теперь его бархатный взгляд почему-то совершенно ее не трогал) сиял, как лакированный башмак. До нее долетела фраза: «А все-таки наша девочка молодец!» Значит ли это, что победила Влада?
— Пойдемте в фойе! — возбужденно воскликнула мама. — Оля, ты с нами?
— Да, тем более что нас с Эдиком там ждет знакомая, — язвительно улыбнулась она.
Эдуард опустил плечи и укоризненно на нее взглянул. Гоша засуетился, вспомнив, что в его автомобиле мерзнет специально приобретенный для Влады букет. Тетя Жанна шумно восхищалась вечерними платьями, в которых появлялись на сцене конкурсантки, и прикидывала, не получится ли у нее скроить себе такое же. Никто из них не обращал внимания ни на Олю, ни на ее так называемого кавалера. С одной стороны, она почувствовала облегчение — никому не надо ничего объяснять. С другой — легкую колючую обиду, потому что ее опять «задвинули» на второй план. Выступление Влады в каком-то дешевом конкурсе красоты для семьи важнее, чем появление у Ольги жениха. Ведь они должны были думать, что Эдик им и является, по крайней мере, сама Оля им на это неоднократно намекала.
Все оживленно болтали, Ольга угрюмо молчала. В фойе ее догнал Эдуард. И чего он к ней пристал? Не знает, что ли, о том, что есть такое стопроцентное лекарство — одиночество?
— Ну что, отошла немного? — весело спросил он.
— Допустим. Ищи свою Дашу, ей, наверное, скучно.
— Но мы же собирались… Ты что, не помнишь, ради чего все это затевалось? Ты же собиралась познакомить меня с сестрой.
— Знаешь, я передумала, — Оля выдавила блеклую улыбку. — Я непостоянна, как и все красотки. Ты ведь считаешь меня красоткой? Сам же говорил!
— Конечно, считаю, — неуверенно подтвердил он.
— Ну вот видишь, — она приосанилась и вдруг довольно громко запела: — Сердце краса-а-авицы склонно к изме-ене!
Эдик затравленно оглянулся по сторонам.
— Оль, ты что, выпила? Прекрати сейчас же, люди смотрят.
— А мне плевать. И потом, ты же писатель. Тебе должны быть интересны небанальные человеческие реакции. Я еще и сплясать могу. Хочешь?
— Не надо! — перепугался он. — Оля, если ты так будешь себя вести, я сейчас уйду.
— Ой, напугал! — весело воскликнула она. — Может быть, именно этого я и добиваюсь.
— Оля… Мне неприятно, что все так у нас получилось.
— Ничего не получилось! У нас. Не получилось. Ничего.
— Если захочешь, позвони, — он отступил на шаг назад. На них начали оборачиваться люди. Эдик явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Не волнуйся, звонить не буду. Проваливай. Тебя Дашенька заждалась. Смотри, а то из-под носа уведут! Такая девушка, в такой шубке! — разошлась Ольга. Она знала, что потом сто раз пожалеет об истеричной выходке, но в тот момент ей все было нипочем.
Бормоча: «Мне очень жаль», он пятился назад, как китайский мандарин. Так и пятился, пока не скрылся за поворотом. Смешно, право.
— Оля, все в порядке?
Перед ней стояла Влада. Она переоделась в джинсы и декольтированную белоснежную блузу, а грим снять не успела. Ее загримированное лицо было грубее природного. Ненакрашенная Владочка выглядела максимум на двадцать три, а напудренной можно было и все тридцать дать.
— Все в порядке, а что?.. Поздравляю!
— С чем это?
— С победой!
— Издеваешься? — В голосе Влады появились плаксивые нотки. — Мне дали третий приз. Третий! Даже короны не полагается.
— Да? — искренне удивилась Оля. — А кто же выиграл? Мне показалось, что ты.
— Чем ты смотрела, интересно! — разозлилась сестра. — Глазами или задницей?
— Почти угадала, — весело подтвердила Ольга. — Может быть, я занималась кое-чем поинтереснее… В самом дальнем ряду.
Лицо Влады просветлело.
— Да ты что?!
— Именно так, — Оля улыбнулась. Блефовать так блефовать.
— Ну ты даешь! Никогда бы не подумала, что ты на такое способна! А люди?.. Как реагировали?
— Да никто не заметил ничего, — махнула рукой Оля. — Хочешь сказать, что никогда не занималась сексом в кинотеатре?
— Вообще-то нет, — после паузы призналась Влада. — Но в кинотеатре хотя бы темно… А здесь не очень.
— Когда любишь, преград не существует, — пожала плечами Оля.
— А где он?
— Кто?
— Фаллоимитатор! — расхохоталась сестра. — Твой любовник, кто же еще? Так любопытно посмотреть!
— Да он в туалет пошел!.. Тетя Жанна его видела, можешь у нее спросить.
— Зачем же, надеюсь, что он все-таки появится… Оль, я так за тебя рада! И за себя, кстати, тоже, — понизив голос, добавила она. — Мы с Гошкой едем в отель.
— Он пригласил?
Влада помялась, прежде чем ответить:
— Да… Эту ночь я запомню на всю жизнь.
— И я тоже, — вздохнула Оля. Проклятые слезы опять подступили к глазам. Она слишком долго с ними боролась. Похоже, на этот раз катастрофа неминуема.
— Я выйду на минуточку, — Оля попробовала улыбнуться оптимистично. Но Влада все равно заметила мокроту в ее глазах.
— Плачешь, что ли? Может, пойти с тобой?
— Не надо, — возразила она. Голос сорвался. Оля почувствовала, как крупная горячая слезинка выкатилась из уголка глаза.
Подошедший Гоша Кудрин смотрел на нее во все глаза.
— А из-за чего весь сыр-бор? — недоуменно спросил он. — Эй, хорош рыдать, Борец Сумо! Будь настоящим мужчиной.
Он приобнял Владу за талию.
Шутка, на которую она давно научилась не обращать внимания, на этот раз добила ее окончательно. Оля коротко всхлипнула и поморгала, надеясь, что данные манипуляции помогут ей не выпустить на волю слезный ливень. Но ничего не вышло. Что там ливень — это был Ниагарский водопад!
— У меня просто… зуб… режется, — наспех объяснила она, перед тем как подхватить бархатный ридикюль и на всех парах рвануть в дамскую комнату.
По закону подлости все туалетные кабинки оказались заняты. Оля бросила короткий взгляд в зеркало и чуть не взвыла от ужаса — и это чудовище только что преспокойно общалось с Гошей Кудриным?! Распухшее от слез лицо казалось еще более толстым. Подбородок почему-то был перепачкан губной помадой. Прическа растрепалась.
Она нетерпеливо подергала ручку одной из кабинок.
— Пожалуйста, быстрее!
— Да кому там неймется? — отозвались из туалета.
— Мне очень надо!
Дверь кабинки приоткрылась, и Оля увидела крупную блондинку, с сосредоточенным видом склонившуюся над раковиной.
— Из-за вас я контактную линзу выронила. — Блондинка повернула к ней лицо и прищурилась. Она была молода, довольно хороша собой и ярко накрашена.
Был в ней один-единственный, зато весьма существенный недостаток. Ее хорошенькое лицо с огромными глазами и ямочками на щеках казалось приклеенным к чужому туловищу. Лицо было красивым, а тело… Незнакомая блондинка была на несколько размеров полнее Оли Бормотухиной. Только вот, в отличие от Оли, она, кажется, ничуть не стеснялась своей, мягко говоря, полноты. Ее необъятные телеса не были трогательно спрятаны в просторной одежде. Нет, блондинка гордо обтянула их фиолетовым платьем-чехлом. Вдоль полной ноги змеился откровенный вырез.
— А у вас что? Маленькая катастрофа? — она прищурилась, разглядывая Олино зареванное лицо.
— Вроде того. Можно войти? Не хочу, чтобы меня увидели с таким лицом.
— Заходи уж, — разрешила блондинка. — У меня вот тоже катастрофа. Зрение минус семь, без линз не вижу ни хрена. С одной линзой вижу худо-бедно, но тогда получается, что у меня глаза разные. Линзы-то цветные.
Ольга пригляделась — и правда, один глаз ее новой знакомой был ярко-голубым, другой — пронзительно-карим. Эта пикантная странность придавала ее лицу какое-то демоническое выражение. Определенно, эта женщина была ослепительно красива. Только в первый момент ее габариты бросались в глаза, только в самую первую минуту ее зад казался непростительно толстым. Но стоило перекинуться с ней парой слов, как становилось понятно, что перед вами красавица. Ее голос, ее кожа, ее скульптурный нос и четко очерченные губы — все это было совершенным, как у девушки, рекламирующей клинику пластической хирургии.
Оля вдруг поймала себя на том, что неприлично долго разглядывает случайную знакомую. Но та не обращала на это никакого внимания — наверное, она просто привыкла к подобной реакции на свою необычную внешность.
— Знаете, а в этом даже что-то есть, — вежливо сказала она, — разные глаза сразу привлекают внимание.
Блондинка с грохотом опустила крышку унитаза и уселась сверху. Оля поняла, что она и не собирается уходить. С одной стороны, это раздражало — ну как можно быть такой невежливой? Неужели непонятно, что человеку необходимо выплакаться, а плакать лучше всего в гордом одиночестве? С другой стороны, Оля ведь сама довольно бесцеремонно вломилась в занятую кабинку.
— Меня зовут Эльвира. Можно просто Эля.
— Оля, — пришлось представиться ей.
— И что же у тебя, Оль, стряслось? — добродушно спросила Эльвира, прикуривая ярко-розовую, сигаретку.
— Долго рассказывать, — Ольга отвернулась к раковине.
— А я никуда не спешу. Ты лицо-то умой, а я тебе потом косметику дам.
Дежа вю, подумала Ольга. Несколько дней назад Влада точно так же утешала ее в туалете телецентра Останкино.
— Ничего особенного, — Оля шумно высморкалась, — вы скажете, что ерунда. В этом конкурсе красоты участвует моя сестра. Я пригласила сюда мужчину, который мне нравится, чтобы вместе поболеть за нее. Я была уверена, что тоже нравлюсь ему, — Оля нервно терла щеки мыльными руками.
— И что? Он не пришел?
— Если бы. Явился. Но не один. С ним была девушка. Он сказал, что это его невеста.
— О-па! Вот козел.
— В том-то и дело, что нет, — усмехнулась Оля. — Это я себе невесть что напридумывала. Понимаете, я его видела всего два раза в жизни. Зато мы каждый день разговаривали по телефону. Он мне делал столько комплиментов… И вдруг выясняется, что ничего такого он даже не имел в виду. Когда он понял, что я обиделась, он… смутился даже.
— Смешно, — неуверенно улыбнулась Эльвира. — А из-за чего плачешь-то? Подумаешь, недопоняли друг друга, всего и делов.
— Мои родственники тоже так говорят… Ты обещала косметику.
Эля порылась в сумке и протянула ей объемистую косметичку. Ольга отметила, что вся ее косметика была дорогой и что Эльвира предпочитала марку «Ланком».
— Одна моя подруга говорит: «Мужчина — как трамвай. Не стоит бежать за ним, потому что через десять минут подойдет следующий».
— Может быть, к твоей подруге и подойдет, — Оля попробовала на ладошке тональный крем, который показался ей чересчур темным. Но она все равно решила рискнуть — вот будет забавно, если из туалета она появится загорелой. — Только вот ко мне что-то не спешат трамваи… Да ладно, что я тебя своими проблемами гружу.
Эля внимательно смотрела на ее зеркальное отражение.
— Ты неправильно красишься, — помолчав, улыбнулась она. — Нельзя таким темным тоном сразу всю физиономию мазать. Только по краям, чтобы лицо казалось более… худым. Так я не поняла, что там у тебя с мужчинами? Почему они к тебе не спешат? С внешностью у тебя вроде бы все в порядке, человек ты, сразу видно, легкий… Или в тебе есть какой-то тайный изъян?
— Только явный, — Оля ущипнула себя за складку жира на талии. — Еще один мужчина, который мне нравится, называет меня Борцом Сумо. Потому что мужчинам нравятся манекенщицы, такие, как моя сестра. А слонопотамы… — Оля вдруг осеклась на полуслове. Что она говорит, ведь Эльвира, пожалуй, еще толще ее! Как она может быть такой бестактной, ведь знает же, как больно ранит иногда случайно оброненное слово.
— Продолжай уж, — расхохоталась Эля. — Что там про слонопотамов?
— Слонопотамы, такие как я, никому не нужны, — почти прошептала Ольга.
Эльвира помолчала.
— А я?
— Что ты?
— Я тоже слонопотам?
— Нет! — быстро сказала Оля. — Ты красивая.
— Знаешь, я вешу сто сорок восемь килограммов. Мне всего двадцать семь. Ничего не могу с этим поделать, такая комплекция. На диете сидеть у меня не получается, от этого портится характер.
— Мне двадцать пять… Похожая история. Люблю «сникерсы» и жареную картошечку. Время от времени голодаю, но потом срываюсь.
— Если бы я точно знала, что счастье зависит от веса, я бы вытерпела, — серьезно сказала Эльвира. — Но если и так все в порядке, то зачем стараться? В первый раз я вышла замуж в восемнадцать лет. Я уже тогда была… не худышкой. Под сотню весила… Это был детский брак, необдуманный. Неудивительно, что скоро я влюбилась в другого мужчину и развелась. Но он меня обманул, и ничего у нас не вышло. Второй раз я вышла замуж только через три года. Но опять все не сложилось. И тогда я подумала — к черту семейную жизнь. Буду жить как хочу. Развлекаться, встречаться с разными мужчинами, — Эля развела руками, — так и получилось. А уже потом я поступила в балет, начались концерты, поклонники. Сейчас у меня мужиков — хоть отбавляй, — приосанилась она.
«Уж не ослышалась ли я? — подумала Оля. — Какой еще балет? Она, верно, шутит… Или ненормальная. Глаза что-то слишком блестят».
— Ладно, спасибо за косметику. Мне пора.
— Постой, а как же губы? Давай помогу… Слушай, Оль, а ты танцами никогда не занималась?
Оля взглянула на нее укоризненно.
— Шутишь? С моим-то весом! — развеселилась она.
— Да что ты так зациклилась на своем весе! — повысила голос Эльвира. — Знаешь, моя жизнь изменилась, когда я пришла в балет. Может быть, и тебе…
— Послушай, извини, но я больше не желаю слушать эту чепуху. Спасибо за косметику, было приятно познакомиться и все такое, но мне и правда пора. Мои уже волнуются.
Эля молниеносно переместилась к двери, загородив своим мощным телом выход. Вот тут-то Оле и стало по-настоящему страшно. И почему с ней постоянно такое случается? Почему Влада живет себе и живет, а Ольга вечно попадает в нелепые ситуации? Сейчас вот оказалась запертой в тесной туалетной кабинке на пару с разгоряченной толстенной теткой. Разноцветные глаза придавали Эльвире безумный вид.
— Это не чепуха. Балет толстушек «Вива, Рубенс!». Не слышала про такой? Мы собираем тысячи зрителей.
Название показалось Оле знакомым. Кажется, не так давно в «Культурной контрреволюции» был сюжет об этой шоу-группе. Танцующие толстушки, балерины весом в центнер.
— Как только я тебя увидела, сразу поняла, что ты нам подходишь. У тебя лицо хорошее, и твоя полнота не бесформенная. В смысле, талия у тебя есть.
— Ага, сто двадцать сантиметров, — улыбнулась Оля. — Эля, я знаю ваш балет. Ты меня извини, но это клоунада. Люди приходят посмотреть на то, как толстые тетки трясут жирами. Они не восхищаются вами, они над вами смеются. Это не искусство.
Эля сдвинула красивые темные брови к переносице:
— Это ты так думаешь. А посмотри на это! — Она вытянула вперед холеную загорелую руку. На указательном пальце поблескивало кольцо с крупным камнем неправильной формы. — Как по-твоему, это искусство? Между прочим, это алмаз в платине. Поклонник подарил. Поклонник, а не любовник, заметь. И таких поклонников у меня, да и у любой девушки из нашего балета, десятки. У нас нет ни одной неустроенной бабы. Все вертят мужиками, как только хотят.
— Эля, мне кажется, я не подхожу… и вообще, ты перегибаешь палку. Мы только познакомились, и…
— И слушать ничего не желаю. Как ты можешь говорить «нет», если даже ни разу не была на нашей репетиции? — энергично возразила Эльвира. — Вот что. Разве тебе никогда не хотелось утереть им всем нос?
— Им — это кому? — усмехнулась Оля. Ненормальная Эля больше ее не пугала. Наоборот — Ольга симпатизировала ее энергии, оптимизму и умению перетянуть оппонента на свою сторону.
— Худым! Твоей сестре, например. Ты говоришь, она участвует в этом конкурсе красоты. Наверное, мнит о себе бог знает что. И мужчинам, которые не обращают на тебя внимания. Только потому, что им были искусственно навязаны неправильные представления о красоте.
— Ну… Это, конечно, было бы здорово… — у Оли вдруг сильнее забилось сердце. — Только у меня не получится. Я совсем не такая, как ты.
— Не получится, но ты хотела бы? Хотела? — Разноцветные Элины глаза сияли, как будто бы она выпила огромную кружку крепчайшего кофе. — Можешь не отвечать, я и так знаю, что да. Поэтому будем считать, что мы договорились. Одна репетиция, в понедельник вечером. Идет?
Оля мельком посмотрела на себя в зеркало. Красная физиономия, слезы еще стоят в глазах, нос распух… приятно, конечно, что эта ненормальная Эльвира с горящими глазами обратилась именно к ней. И вот бы было здорово, если бы все, о чем она так уверенно говорит, сбылось. Тогда бы, возможно, у Ольги появилось то, о чем она побаивалась мечтать, — череда влюбленных в нее мужчин, успех, возможность рвать в клочья чужие сердца и смеяться над чужими чувствами так же легкомысленно, как Гоша Кудрин посмеивался над ее убогой привязанностью. Но это невозможно… Оле отчаянно хотелось поверить в то, что она и правда может стать звездой эстрады, и все-таки…
— Я… Я в понедельник занята, у меня работа… Очень жаль, — она заставила себя сказать эти слова.
— Слова «жаль» я не знаю. Работа не волк, в лес не убежит. Слушать ничего не желаю. Ты нам нужна. У нас как раз не хватает танцовщиц, а ты подходишь по всем параметрам. И ты мне нравишься… Так что вечером в понедельник жду, записывай адрес… Не дрейфь, мы с тобой им всем еще покажем!
Моя жизнь неслась по накатанной колее. Хотя в данном случае более уместен глагол «плелась», уж больно вялой и лишенной событий она казалась. Была она, как мексиканский сериал, до оскомины предсказуемой. С одной стороны, эта предопределенность успокаивала, с другой — от нее выть хотелось.
Два раза в неделю у меня были занятия в школе. По понедельникам я рассказывала о пестиках и тычинках одиннадцатому «А», по вторникам — одиннадцатому «Б». О взаимопонимании с ученицами можно было только мечтать. Они меня в грош не ставили, но угрюмо терпели.
Особенно невыносимой была та самая Людмила Синицына, девушка с ногами, похожими на немецкие колбаски. За что она так меня невзлюбила, ума не приложу. Но я ее побаивалась. Взгляд у этой, с позволения сказать, девушки был совершенно не детский — тяжелый, нехороший взгляд. Я всегда отводила глаза первой, как слабый хищник, случайно встретивший тигра.
В перерывах я сидела в учительской, в самом углу, и слушала, как мои коллеги перемывают косточки единственному школьному мужчине — физкультурнику. Вот не повезло мужику — стать объектом любви сразу трех баб с серьезными намерениями! Если верить народным приметам, бедолага давно должен был скончаться от затяжных приступов икоты — так часто разговаривали о нем за глаза.
Меня так и не приняли в коллектив по-настоящему. Мне позволялось прислушиваться к их разговорам, но не позволялось в них участвовать. Поначалу я еще пробовала образумить их, заявляя что-нибудь вроде:
— Да что вы, бабы, совсем ополоумели? Вы бы посмотрели повнимательнее, за кем ухлестываете? Вы интересные женщины, а он плешивый кандидат в алкоголики. Зачем вам все это нужно? Он уже и так чувствует себя подарком жизни.
Но меня одарили такими красноречивыми взглядами, что я сразу поняла — надо заткнуться. И больше реплик сомнительного содержания не подавала. Я знала — меня здесь недолюбливают. Ненавидящие друг друга учительницы иногда нехотя объединялись — против меня. Их раздражала моя новая одежда, и моя прическа, и моя косметика.
Женя мне однажды сказала:
— Да плюнь ты на них. Их ведь только пожалеть можно. Неустроенные бабы. Сколько нас таких! — она вздохнула.
За последний месяц Женя моя поправилась на пять килограммов. Ее лицо округлилось, про прочие части тела и говорить нечего — брюки трещали на ней по швам.
— Может, не будем больше печь блинчики? — как-то интеллигентно предложила я. — Обойдемся салатиком или вареной картошкой?
— А смысл? Для кого мне стараться, я женщина одинокая. Одна радость и осталась — пожрать.
…У Жени началась предновогодняя депрессия. Она часто вспоминала мужа, от которого ушла, — только теперь она почему-то запамятовала о том, что он ее унижал и поколачивал. Теперь в ее воспоминаниях он выглядел страдальцем, а она — вероломной и ветреной особой, испортившей бедному мужику жизнь. Я ушам своим поверить не могла. Почему нам, женщинам, так легко начать новую жизнь, но так сложно удержаться на пике самостоятельности?
Я пыталась хоть как-то ее развлечь.
Крошили в огромную миску салат. Картошка, оранжевые морковные кубики, соленые огурчики, которые Женя ловко извлекала из тесной банки. Кухня, безусловно, была ее, Жениной, территорией. Она — шеф-повар, а я — так, убогий подмастерье. Ее руки порхали над разделочной доской, она умудрялась одновременно кромсать капусту и обжаривать на сковороде лучок…
— Слушай, Женя, а давай заведем себе любовников! — предложила я, мелко нарезая петрушку. От напряжения я высунула кончик языка.
— С ума сошла? — не отрываясь от работы, усмехнулась она.
— А что? Не понимаю, как ты обходишься без секса.
— А кому он нужен? — угрюмо пожала плечами моя единственная подруга. — Всегда обходилась, обойдусь и сейчас.
— Что значит «всегда обходилась»? — удивилась я. — Ты же замужем была!
— А толку? Ну набрасывался он иногда на меня, пьяный. Я только о том и думала, чтобы все поскорее закончилось. А он, к счастью, долго и не мог.
— Но так же не всегда было. Ты ведь согласилась выйти замуж-то. Значит, он тебе нравился в постели.
— Слушай, Ань, ты и правда такая наивная или притворяешься? — подбоченилась Женя.
— Хочешь сказать, что вышла замуж по расчету? — недоумевала я.
— Не по расчету, а по залету! — выкрикнула Женя.
В тот же момент чистая тарелка выскользнула из ее рук и разлетелась на мелкие кусочки. Некоторое время она, раскрыв рот, изучала осколки, а потом опустилась на неказистый, заляпанный побелкой табурет и расплакалась.
— Женя! Ты что? — перепугалась я. — Из-за тарелки? Прекрати сейчас же. А ну подними голову, сейчас твои волосы в петрушку попадут!
— Ну откуда я могла знать, что так получится, откуда? — всхлипнула она. — Он же красивый был, светленький! Пригласил к себе домой Новый год встречать. Там все и произошло. Мне не понравилось. Я не сразу сообразила, что ребенок будет, а потом поздно было. Да и возраст, мне тогда уж двадцать шесть исполнилось. Старая дева!
— Женечка! — я погладила ее по свалявшимся волосам. — Получается, что он у тебя один был? Так, что ли?
— Нет, а ты как думала? Что я с ротой солдат жила?.. Нет, что ни говори, Анька, а лучше хоть какой-нибудь мужик, чем никакого… Ладно, я пойду умоюсь…
— Вот и мама моя так говорит, — вырвалось у меня, — лучше какой-нибудь мужик, чем никакого.
Я тут же прикусила язык. Да что же это такое, опять я едва не проговорилась! Сто раз ведь давала себе самой обещания не упоминать в разговорах с Женей мою прошлую жизнь. Не ссылаться ни на родственников, ни на воспоминания, ни на впечатления.
Но она не обратила на мою оговорку никакого внимания. Ей в тот момент было не до меня. Женя плакала и отворачивала от меня распухшее лицо, чтобы я ничего не заметила.
В дверях она обернулась и посмотрела на меня. Как ни странно, слезы не изуродовали ее. Большинство женщин те еще красотки, когда пускают слезу. Большинство — но не моя Женя. В тот момент ее глаза были космически прозрачными. Несколько пастельных мазков румянца освежили обычно бледное лицо. И без всяких преувеличений я сказала:
— Женя, какая же ты у меня красивая!
Она смущенно улыбнулась:
— Да брось. Как кобыла сивая… Знаешь, Анюта, чего я решила-то? Схожу-ка я к своему… на недельке… Мы ведь и не развелись еще…
— С ума сошла? Он же тебя бил! Женька! Послушай меня! Мы тебе нового найдем!
— Вроде взрослая ты баба, Анька, а все равно какая-то дурная. Ну скажи, где мы его искать будем?
— Да это же проще простого! — горячо воскликнула я. — Мы две молодые, красивые женщины! Свободные, умные! У нас это как дважды два получится.
Женя покачала головой:
— Ладно, свободная, умная женщина. Начинай резать лук.
Итак, Женя моя хандрила, пытаясь глушить меланхолию калориями, а я чувствовала себя виноватой, хотя, откровенно говоря, ну при чем здесь была я? Но так уж вышло, что кроме меня возле нее никого не было. А значит, ее душевный покой напрямую зависел именно от меня.
Мне совсем не хотелось, чтобы она шла с повинной к бывшему мужу. Естественно, тот с радостью примет беглянку обратно. Женя — отличная хозяйка и кулинар, наверняка он соскучился по домашним борщам, пирожкам с картошкой и вареникам с вишневой подливкой (это просто чудо, особенно вареники!).
Мне не верилось — неужели все и правда так безнадежно, как думает Женя? Неужели в городке с населением в четыреста тысяч человек невозможно встретить хотя бы одного нормального мужика? (Вообще-то лучше двух, но, в крайнем случае, и одного хватило бы). Один-единственный мужчина мечты на четыреста тысяч голов населения!
И вот однажды я решила проверить это опытным путем. За последние несколько лет я твердо усвоила, что под лежачий камень вода не течет. Любой человек, который промаялся в шоу-бизнесе хотя бы несколько месяцев, охотно вам это подтвердит.
В тот день мы с Женей вместе возвращались из школы домой. Такое бывало редко — обычно я освобождалась сразу после своей лекции, а Женя засиживалась в кабинете допоздна.
Был прозрачный зимний день — достаточно холодный для того, чтобы с улиц исчезла хлипкая слякоть, но в то же время не такой морозный, чтобы галопом нестись домой, пряча окоченевший нос в воротник. Мы медленно шли вдоль припорошенных снежной сединой деревьев и в десятый раз обсуждали единственного школьного мужчину, которого с натяжкой можно было считать сексуальным объектом, — преподавателя физкультуры.
В тот момент, когда Женя рассказывала, как она однажды застала его в спортзале в компании полуобнаженной математички, я вдруг заметила весьма интересного мужчину, задумчиво изучавшего ассортимент табачного ларька.
Я сразу обратила на него внимание. Он отличался от прочих обитателей городка, куда услужливо занесла меня первая попавшаяся электричка. Честно говоря, я и в Москве не так часто встречала таких красивых и ухоженных мужчин. Он был похож на слегка постаревшего героя-любовника из голливудского фильма. Роль романтического героя ему, конечно, уже не получить, зато он вполне мог бы сыграть Джеймса Бонда. Хотя на роль Бонда почему-то обычно берут брюнетов, а этот — светлый шатен, к тому же его волосы мягко кудрявятся, как у открыточного херувима. Короче, я замедлила шаг и залюбовалась.
— Аня! Что с тобой? Куда ты так уставилась?
Я дернула Женю за рукав:
— Посмотри вон туда.
— Ну и что? — удивленно воскликнула она, проследив за моим взглядом. — Мужик курево покупает. Подумаешь, какая редкость!
— Да ты на мужика посмотри! — перешла на шепот я.
Женя равнодушно пожала плечами:
— Мужик как мужик. Видала я и получше. А этот… женственный какой-то.
— Если на нем брюки со стрелками, это не значит, что он женственный, — вступилась я за незнакомого «Джеймса Бонда».
— Понимаю. Но это значит, что у него жена хорошая, — съязвила Женя. — Хозяйственная. Видишь, как брючки-то нагладила. Пойдем. Нам еще картошку жарить, договаривались же.
Но мне почему-то расхотелось жарить картошку. К тому же за несколько месяцев, проведенных в Женином доме, я и так поправилась на три килограмма.
Как давно у меня не было секса?.. Кажется, уже больше четырех месяцев. Но это же неправильно!
— Я молодая здоровая женщина и имею право на секс! — задумчиво сказала я.
— Что-о?! — протянула Женя, воровато озираясь по сторонам. — Милая, ты бы меня не позорила. Меня же здесь все знают, я директор школы. А ты лезешь со своими лозунгами.
— Извини, вырвалось… Как ты думаешь, я ему понравлюсь? Хочу с ним познакомиться.
Она тянула меня за рукав пальто, но я застыла на месте, как соляной столб.
— Идем, глупая. Идем отсюда. Это неприлично.
— Женька… Ты иди, а я немножко задержусь. Давай, иди, иди, — я подтолкнула ее в спину, — да не волнуйся ты. Все со мной будет нормально.
Только когда Женя скрылась за поворотом, я рискнула к нему приблизиться. Он по-прежнему стоял у табачного киоска и пересчитывал мелочь. Вблизи он понравился мне еще больше. Брови и ресницы у него были пшеничные, а щетина на подбородке — почти совершенно седая. Очередной пикантный штрих к его мужественности.
Задумчиво нахмурившись, я принялась рассматривать выставленные в витрине сигаретные пачки. Он и ухом не повел. Пересчитывал свои монетки, сосредоточенно шевеля губами. Как будто бы ему было наплевать, что на расстоянии вытянутой руки вхолостую бушует настоящий «вулкан страсти», то есть я. Плавно, как профессиональная танцовщица, я выставила бедро в сторону. Против этой выверенной лености не устоит ни один мужик, я точно знаю. Потом, подумав, сняла уродский свалявшийся берет, одолженный Женей. Тряхнула волосами. На меня не обратили никакого внимания. Даже обидно стало.
— Мне, пожалуйста, две пачки «Примы». — Он склонился над крошечным окошком.
Я кашлянула. Надо что-то делать.
— Простите, вы местный?
Он удивленно на меня посмотрел:
— Это вы мне?
— А кроме нас с вами здесь больше никого нет. — Всю свою сексуальность я вложила в медленную приглашающую улыбку. Эх, жаль у меня губы не накрашены.
— Ну местный. А что?
— А я приезжая, — еще более томно улыбнулась я, — мне здесь так скучно.
— И что? — нахмурился он.
Я прикусила нижнюю губу. Вообще-то я рассчитывала на совершенно другую реакцию. Согласно моему плану незнакомец должен был приобнять меня за плечи и предложить как минимум совместный осмотр достопримечательностей. Но он смотрел на меня так настороженно и неприветливо, что я смутилась.
— Ну… я подумала… если у вас есть время, вы могли бы показать мне достопримечательности… Наверняка же в этом красивейшем городе есть что-то интересное. Я видела у станции красивую церковь, — к концу фразы у меня сел голос.
— Знаете, у меня времени нет, — хмуро ответил он. Сунул в карман свои сигареты и поднял воротник, видимо давая понять, что разговор окончен.
Я растерянно оглянулась по сторонам. Неужели теряю квалификацию? Неужели я больше не способна жонглировать горящими сердцами соблазненных мною мужчин? А может быть, все дело в моих испорченных химией вороньих волосах… Я смотрела на его удаляющуюся спину, и мне было обидно до слез.
— Послушайте, почему позволяете себе так себя вести? — В три прыжка я догнала нахала и засеменила рядом с ним. — Я же ничего такого вам не предложила. Может быть, вы решили, что я знакомлюсь с мужчинами на улицах, но, поверьте, это не так.
Он ничего не ответил, только ускорил шаг.
— Я в некотором роде ваш гость! Ведь я приехала в этот город, а вы здесь живете. И вы должны проявить гостеприимство.
Он резко остановился, а я по инерции пробежала еще несколько метров вперед.
— Послушай, может, наконец отстанешь от меня? Чего тебе надо? Денег на выпивку не хватает? Так у меня у самого нет.
— Да как вы…
— Сейчас позову милицию тебе этого надо? — пригрозил он.
Я проглотила смачное ругательство, уже вертевшееся на языке. Милицию. Только милиции мне здесь и не хватало. Только я могу быть такой легкомысленной. Приставать к симпатичным незнакомцам у табачных ларьков, находясь при этом во всероссийском розыске.
Перед тем как уйти, он наградил меня кривой понимающей ухмылкой — милиции, мол, испугалась, пьянчужка? Я прислонилась спиной к обледеневшему столбу и нахлобучила берет. Глаза щипало — то ли из-за подступивших едких слез, то ли из-за проклятой единственной линзы, которую я была вынуждена носить.
— Что, обломилось свидание? — раздался рядом со мной молодой нагловатый голос.
А я и не заметила, как к табачному ларьку подошла самая невыносимая из всех моих учениц — Люся Синицына. Совершенно не смущаясь моего присутствия, она приобрела пачку папирос «Пегас» и коробок спичек.
— Девочкам твоего возраста неприлично курить, — вяло отчитала ее я.
— А тетенькам вашего возраста неприлично клеить на улицах мужиков, — заржала Люся и прикурила, лихо чиркнув спичкой о башмак.
За углом меня ждала Женя. Она жалась к забору, пытаясь остаться незамеченной.
— А я думала, что ты ушла.
— Ну как я могла тебя бросить? — вздохнула она. — А вдруг он оказался бы маньяком.
— Он оказался идиотом.
— Я все видела. Не расстраивайся. — Сняв засаленную перчатку, она погладила меня по щеке тыльной стороной ладони. — Все равно ты молодец. У меня никогда бы не хватило смелости.
Я оценила ее врожденную деликатность. Если бы она со смешком сказала: «Я же тебя предупреждала!» — я бы не выдержала и расплакалась.
Но она сказала другое:
— Слушай, пойдем скорее домой, я замерзла уже. Ты не забыла, что у нас сегодня на ужин жареная картошечка?
— Картошечка! — обрадовалась я. — Женька, а давай устроим маленький праздник? Купим вина, тортик! Деньги у меня есть.
— Ты же должна экономить.
— Да к черту эту экономию! Пойдем, а то магазин закроется. Зачем нам мужчины, если вокруг столько восхитительной еды!
«Маленький» праздник удался. А если быть совсем откровенной, мы сильно перебрали. Мы еще не доели пахнущую салом и луком золотистую картошечку, а первая бутылка вина уже закончилась. Я растерянно перевернула ее вверх дном и с разочарованием заправского алкоголика потрясла бутылью над стаканом. Женя рассмеялась. Она, как и я, была совсем трезвая, только очень румяная.
— Анька, прекрати доить бутылку. Больше нету. Сейчас чайник поставлю.
— Не хочу чай, — возмутилась я, — надо было две брать. Пожалуй, сбегаю в магазин, недалеко же.
Я потянулась к тумбочке, на которой валялся мой берет, но Женя хлопнула меня по руке.
— Никуда ты не пойдешь, искательница приключений. Это тебе не Москва. Здесь опасно по ночам шастать.
— Еще как пойду. И не надо строить из себя строгую мамашу.
— Как ты меня замучила. Ладно, уговорила. Нам никуда не придется идти. Смотри, что у меня есть. — Она подвела меня к старенькому буфету с резными дубовыми дверцами.
Мы редко открывали этот шкаф. Внутри хранился хлам, которому было сложно найти хозяйственное применение. Но у Жени рука не поднималась выносить все это на помойку. Старые платья, сломанные инструменты, жестяные коробки с разномастными пуговицами. Она принялась вынимать из буфета коробки и аккуратно складывать их на полу. Вот тебе и праздник!
— Жень, ты чего, — удивилась я. — Генеральная уборка на ночь глядя?
— Сюрприз! — пропела она, извлекая последнюю пыльную коробку. — Смотри, что у меня есть.
Я заглянула в шкаф и глазам своим не поверила. Буфет напоминал винный погребок. Вся полка сплошь была уставлена бутылками. Чего здесь только не было — и прозрачная водка, и крепленое вино, и даже густой ликер подозрительного ярко-зеленого цвета.
— Женя, что это? — ахнула я. — Откуда все это у тебя?
— Секрет фирмы, — подмигнула она. — Я же директор школы, иногда мне дарят бутылки и конфеты. Не так часто.
— Судя по всему, каждый день, — я вытащила одну из бутылок и удивленно констатировала, что держу в руках красное вино пятнадцатилетней выдержки. Никогда бы не подумала, что скромной директрисе провинциальной школы вручают такие королевские подарки. — Женька, да ты взяточница!
— Да брось, — усмехнулась она, — вот эту давай и распечатаем.
— Ты что, она же дорогая, ее надо бы для особого случая! Пятнадцатилетняя выдержка. Кто же тебе ее подарил?
— Не волнуйся, когда мне ее подарили, она стоила совсем недорого. Потому что это случилось… дай подумать… ну да, двенадцать лет назад.
— И ты хранила вино двенадцать лет?!
— Не хранила, а прятала, — мягко поправила она. — От мужа. Он и тогда уже закладывал за воротник. Мне нельзя было приносить домой спиртное. Вот я и устроила здесь тайник… Так что особый случай уже наступил. Открывай!
…После вина мы храбро расправились с портвейном. Потом настала очередь ярко-зеленого ликера. Будь я трезвая, даже и не взглянула бы в сторону этого, с позволения сказать, напитка, сильно смахивающего на жидкость для мытья стекол. Но в завершение нашего «праздника» ликерчик с трогательным названием «Божественный киви» пошел очень даже неплохо.
Женя разрумянилась, повеселела и принялась вспоминать молодость. Причем ее лучшие воспоминания были связаны с мужем Степаном.
— А как он меня на руках носил, — мечтательно протянула она. — Если бы ты видела, как носил…
— А зачем? — осторожно поинтересовалась я. — У тебя была травма и ты не могла ходить?
— Дурочка, я имею в виду, когда мы возвращались из загса. Всю дорогу нес. Правда, один раз уронил. Платье испачкалось… Анька, расскажи про свою свадьбу.
— Жень, не сейчас.
— А я хочу сейчас, — капризно настаивала она. — А твой муж красивый?
— Еще какой, — вздохнула я, — темненький, высокий. Похож на испанца. Он любил носить черное. Знал, что ему, подлецу, черный цвет идет, — я вдруг поняла, что говорю не о мифическом муже, а о вполне конкретном человеке, оставленном мною истекать кровью в пустом подмосковном поселке. От этой мысли меня передернуло, и я плотнее закуталась в уродливую кофту.
Но Женя ничего не заметила.
— И мой красавец, — тоскливо вздохнула она. — Я вот каждую ночь себя ругаю. Вот дура! Ушла от мужика. А он и зарабатывал неплохо.
— И синяки ставил филигранные!
— Да при чем здесь синяки… Такой романтичный. Ой, меня сейчас, кажется, стошнит.
— Держись, подруга. Здорово мы с тобой набрались.
— Наверное, ликер лишний был… Хотяяя… вкусный ликер! — ее язык заплетался. — Эх, гитару бы сюда… Хотя что толку, все равно бренчать не умею. Вот Степка…
— Давай без гитары споем!
— Начинай, — Женя попыталась принять сосредоточенный вид. Она сидела на полу, прислонившись спиной к буфету. При попытке встать ее ноги разъезжались, как конечности теленка, оказавшегося на льду.
— Отцвели-и-и уж давно-о-о-о, — заголосила я и испугалась собственного голоса, уж больно басовито он прозвучал.
— Попробуй джага-джага! — в унисон завела Женя. — Мне это надо-надо!
— Подожди, ты же не то поешь.
— Да какая разница, — отмахнулась она, — главное, что мы вместе и нам весело. И не надо никаких мужиков!
Утром моя голова болела так, как будто бы всю ночь ее использовали в качестве подставки для колки орехов. Глаза не открывались, губы слиплись намертво, во рту, судя по вкусовым ощущениям, разлагалась непонятно как попавшая туда дохлая мышь.
— Женя, — прохрипела я, но никто мне не ответил.
Я сползла с кровати и обнаружила, что умудрилась уснуть одетой и обутой — на моих ногах красовались уличные сапоги. Честно говоря, я вообще не помнила, при каких обстоятельствах уснула.
Когда-то давно была у меня знакомая манекенщица по имени Диана, большая любительница загульной жизни. Считается, что работницы подиума должны вести здоровый образ жизни, ведь они же внешность свою продают. Но Диана никогда не отказывалась от возможности заложить за воротник. Просыпалась она часа в три дня, ложилась под утро. К семи вечера Дианка всегда была в стельку. Одно время я умудрялась с ней дружить — конечно, в те редкие моменты, когда красавица была трезва. И вот она частенько жаловалась — мол, никогда не могу вспомнить, что происходило со мной в конце вечера. Как в заколдованном королевстве живу. До полуночи все помнится отчетливо, а дальше — провал, хоть режьте.
Причем в часы, покрытые пеленою мрака, Диана вовсе не мирно спала на диванчике в VIP-зале какого-нибудь ночного клуба. Нет, она вела активную светско-алкогольную жизнь. Она переезжала с одной вечеринки на другую, с кем-то знакомилась, с кем-то выпивала, с кем-то целовалась, а с кем-то даже умудрялась переспать. Финал всегда был одним — проснувшись, Диана не понимала, где она находится, кому принадлежит мирно дремлющее рядом тело и откуда в ее сумочке столько незнакомых визитных карточек.
Я с трудом ей верила. Почему-то мне казалось, что все это милое кокетство особы, которая хочет считаться девушкой без тормозов.
И вот теперь я оказалась в такой же ситуации. Я не помнила, как прошел остаток моего вечера и как я умудрилась улечься спать в жутких неудобных сапогах!
— Аня, — раздался из кухни слабый голос. — Ты жива?
— Жива, — эхом отозвалась я. — А ты?
— И я жива. Кажется, — простонала Женя. — Я уже испугалась, что ты коньки отбросила. Зову тебя, зову, а ты не откликаешься… Сейчас помру.
— Хочешь, водички принесу и чайник поставлю? — предложила я и тут же пожалела о своем альтруизме.
— Хочу, — обрадовалась Женя, — будь другом, сходи, и правда, к колодцу.
Обеими руками держась за голову, я прямо в халате выплыла на улицу. На свежем воздухе мне стало намного легче. На несколько секунд я остановилась на крыльце. Самое главное в моем положении — не навернуться со скрипящих прогнивших ступенек. Хотя нет — упасть в колодец было бы, пожалуй, еще хуже.
Медленно-медленно я побрела по заледеневшей дорожке к колодцу, который находился прямо в нашем палисаднике. Ноги я старалась ставить в одну линию, как профессиональная манекенщица. Дойдя до колодца, я поняла, что забыла дома ведро.
Пришлось развернуться и с такой же осторожностью проделать обратный путь. Я уже собиралась нырнуть в дом, когда меня окликнули:
— Анна!
От неожиданности я потеряла равновесие и шлепнулась в сугроб.
— Что же вы так… осторожнее! — Через наш забор ловко перемахнул какой-то мужчина. В один прыжок он оказался возле меня и протянул мне руку. Я потрясенно на него смотрела. В первый момент в голове промелькнула нехорошая мысль: а вдруг это грабитель? Хотя нет, не сходится, откуда он тогда знает, как меня зовут. Догадка ожгла меня, как укол пчелиного жала. Да это же наверняка следователь из Москвы! За мной приехал! Все кончено, меня наконец нашли. Машинально я отползла назад и окончательно застряла в сугробе.
— Я вам помогу. Давайте руку, — дружелюбно предложил следователь, если это, конечно, был он. Постойте, но если он из милиции, тогда почему назвал меня Анной? Ему ведь должно быть известно мое настоящее имя.
Держась за его руку, я поднялась с земли и, прищурившись, посмотрела на него повнимательнее. Какое знакомое лицо. Мои глаза никак не могли привыкнуть к яркому солнечному свету.
— Надо же, у вас глаза разные, — удивился он.
— Знаю. Патология… Мы знакомы? — спросила я и в тот же самый момент вдруг поняла, кто передо мной. Никакой это не следователь из Москвы, это же вчерашний «Джеймс Бонд» из табачного ларька! Но как он здесь оказался? И откуда знает мое имя? Он что, следил за мной? Маньяк?!
— Не совсем так, — смутился он. — Послушайте, а вам не холодно?
На мне был домашний ситцевый халат и грязные сапоги — странноватое, скажу вам, сочетание.
— А вам-то что? Вы зачем пришли?
— Извиниться… Я вчера вам нагрубил, я не должен был. Простите меня, пожалуйста.
— И с чего вы вдруг усовестились? — я скрестила руки на груди, предварительно поправив волосы.
— Понимаете, но вы же тоже странно себя повели… А я просто не знал, что вы учительница… А потом мне дочка сказала, и мне так стыдно стало…
— Но откуда ваша дочка узнала о вчерашнем? — удивилась я. — Вы, наверное, врете! Вы что, следили за нами? Откуда вам известен мой адрес?
— Дело нехитрое, — он приподнял уголки губ в усмешке. Он и до сих пор казался мне красивым. Еще больше оброс щетиной, и это его не портило, скорее даже наоборот… — Всем известно, где живет Евгения Викторовна. А вы ее сестра. Об этом мне тоже рассказала дочка… Она вчера все видела. Ее зовут Люся, и она ваша ученица, — терпеливо объяснил «Джеймс Бонд».
— Люся Синицына?! — ахнула я.
— Я же еще не представился. Юрий Синицын.
— Анна, — я вяло пожала его руку. — Но как же так…
— Что?
Я осеклась. Ему было совсем необязательно знать то, о чем я в тот момент подумала. А подумала я вот о чем: как же могло так получиться, что у распущенной, страшненькой, хамоватой, прыщавой, приземистой Люси такой отец? Что за ошибка природы? Конечно, Люсе могла достаться внешность мамы, но сложно поверить в то, что такой мужик женился на гибриде крокодила и лошади Пржевальского.
— Да нет, ничего… Что ж, извинения приняты.
— Я честное слово, совсем не хотел…
— Да верю я, верю. Ладно, пойду в дом, и правда холодновато здесь стоять, — заторопилась я.
— Да и мне пора, на работу… Вы, кажется, интересовались нашими достопримечательностями?
— Именно так, — надменно подтвердила я.
— А у нас их нет, — улыбнулся Юрий Синицын. — Вернее, есть, но только одна.
— Церковь? — вежливо уточнила я.
— Нет, Вахтанг Теймуразович Гагадзе.
— Кто-о?
— Вахтанг Теймуразович Гагадзе, — терпеливо повторил Синицын, — хозяин ресторанчика, где готовят самые вкусные в России чахохбили. Этот ресторанчик находится у нас в городе. Завтра вечером я вас туда приглашаю.
— Меня?
— В качестве извинения, естественно. Семь часов вас устроит?
«А как говорит, как говорит-то! — насмешливо подумала я. — Можно подумать, что не в глухой провинции живет, а в английском поместье со слугами! Где же он, любопытно, таких речевых оборотов набрался? Вроде бы простой мужик…»
— Семь часов? — нахмурилась я. В голове было пусто.
— Рановато? Тогда в восемь.
Чахохбили… Мужик с манерами великосветского лорда и внешностью стареющего ловеласа приглашает меня на чахохбили. Как давно у меня не было секса? Кажется, накануне шутки ради я производила подсчет.
— Ладно, в восемь часов я могу.
— Вот и договорились! — весело подытожил Юрий Синицын. — Тогда зайду за вами завтра. А сейчас идите в дом, а то простудитесь и мне будет не с кем завтра ужинать.
У калитки он обернулся:
— Послушайте, неудобно, конечно, вам это говорить. Но вы в курсе, что у вас язык зеленый?
И, не дожидаясь ответа, он скрылся за забором.
А я, зевая, лениво поплелась к зеркалу. С добродушной улыбкой взглянула на физиономию той, которой только что назначил свидание первосортный мужик, коротко вскрикнула и мгновенно протрезвела окончательно. Мое лицо было широким, бледным и рыхлым, как полная луна в горах. Обескровленные губы были похожи на совок для сборки мусора. Глаза заплыли, в тот момент меня запросто можно было причислить к монголоидной расе. И как ему только удалось разглядеть, что они разные? И что это он там говорил про язык?
Приготовившись к худшему, я вывалила язык, и только тогда мне стало страшно по-настоящему. Я заверещала, как брезгливая неженка, обнаружившая в своей постели таракана.
— Помогите!
На мой зов тотчас же примчалась Женя, которая выглядела, как мой однояйцевый близнец, — те же глазки жительницы Страны восходящего солнца, тот же рот-совок.
— Что случилось?
— Кажется, я мутировала, — сообщила я, продемонстрировав ей ярко-зеленый язык.
Перекрестившись, Женя отступила назад.
— Что с тобой? Почему он зеленый?
— Сама не пойму. Слушай, а что мы вчера делали?
— Пили, — неуверенно сказала Женя. — Потом пели. Надеюсь, у меня с языком все в порядке… Ой! Мамочки!
Стоит ли говорить, что Женин язык колором ненамного отличался от моего.
— Я поняла, — вздохнула Женя, — это же ликер.
— Какой еще ликер?
— «Божественный киви», — усмехнулась она. — Помнишь? Я еще вчера говорила, что ликер был лишним… Да ладно, Анюта, не расстраивайся, сейчас языки щеточкой потрем и как новенькие будем. Не на свидание же тебе с таким языком.
— И то верно! — обрадовалась я. И вдруг вспомнила о том, кто проинформировал меня о зеленом языке. — Черт!
— Что-то еще?
— Только обещай, что не будешь смеяться.
— А что такое? — насторожилась Женя.
Я рассказала ей про неожиданное появление «Джеймса Бонда» по имени Юрий Синицын. Женя всплеснула руками. Под конец моей душещипательной истории у нее заблестели глаза.
— Ну ты даешь, Анюта! Прямо как в сериале! — бесхитростно восхитилась она. — Он увидел тебя и влюбился с первого взгляда.
Я скромно улыбнулась. Приятно, конечно, когда тебя считают роковой женщиной, но, кажется, Женя чего-то недопоняла. Наверное, рассказчик из меня никудышный.
— Все было не совсем так, — мягко поправила я. — Он увидел меня и послал куда подальше. А потом его дочка сказала, что я — учительница. Наверное, он испугался, что я могу устроить его дочке проблемы в школе. Вот и все.
— Какая ты прозаичная, — нахмурилась Женя. — Постой, но ты бы никогда не узнала, что Люся — его дочка. Он же сам тебе сказал. Я, например, этого мужика никогда не видела. А я работаю в этой школе уже двенадцать лет. Сначала учительницей была… И Синицыну с первого класса помню. На родительских собраниях он не появлялся, все время ее мать приходила. А потом и она куда-то делась.
— Да, не сходится… Но неужели я могла ему понравиться? В халате, с похмельной рожей, да еще с зеленым языком?! Это невероятно!
— Невероятно, но факт! — бодро воскликнула Женя. — А что, ты совсем неплохо смотришься в халате. И язык забавный. А завтра, когда мы тебя нарядим и причешем, вообще будешь, как конфета.
Я мельком взглянула в зеркало. Раздалась, ох раздалась! А все малоподвижный образ жизни плюс жареная картошечка. Впрочем, халат и правда мне идет. Вырез выгодно подчеркивает грудь — уж если я чем-то и могу гордиться, так это бюстом.
— Так ты думаешь, я должна пойти?
— Конечно!
— Подожди! Ты сказала, что на собрания приходила мать Синицыной. — Мне отчетливо представились аккуратные стрелки на его тщательно отглаженных брюках. — Выходит, он все-таки женат?
Женя нахмурилась:
— Наверняка сказать не могу… Но мы можем посмотреть в журнале! В журнале записаны все данные об учениках и их семьях. У тебя как раз завтра утром урок, вот и глянем.
— Женька! — я схватила ее за руку. — До завтра я не выдержу. Давай сегодня посмотрим. Давай! Я очень тебя прошу!
Через час с небольшим я выяснила, что Юрий Синицын давно разведен. А его бывшая супруга… вряд ли она может воспротивиться моему свиданию. Потому что вот уже четыре года Юлия Синицына находится в местах не столь отдаленных. Подробностей в школьном журнале не нашлось, а жаль.
Убедившись в том, что территория, на которую я собиралась посягнуть, не занята аборигенами, я приступила к ускоренной подготовке к свиданию. Признаться, за несколько месяцев жизни в крошечном провинциальном городе я здорово себя запустила. Душ с холодной водой не располагал к долгим омовениям. Около трех месяцев я не брила ноги, не красила ногти и не выщипывала брови. И вот теперь у меня было всего несколько часов на то, чтобы привести в порядок этот заросший сорной травой райский сад.
Зато когда следующим вечером Женя увидела меня, она даже отшатнулась от неожиданности. Хотя никаких радикальных перемен во мне не произошло. Просто я гладко зачесала назад волосы, намазала тональным кремом лицо и надела новое черное платье, купленное впопыхах на рынке специально для такого случая (похоже, я начала привыкать к рыночным вещам, потому что платье казалось мне красивым).
— Ну ты даешь! — присвистнула она. — Кинозвезда!
— Скажешь тоже, — я вылила на голову остатки духов «Темпоре Донна», привезенных из Москвы. На голову — потому что волосы дольше сохранят аромат. — Нет, а правда? Как я?
— Говорю же тебе, глаз не оторвать.
— Хорошо, если так, — вздохнула я. — Жень, сколько мужиков у меня было, не сосчитать. Я их отшвыривала от себя, как старые калоши, если что-то было не по мне. А сейчас, представляешь, нервничаю.
— А чего нервничаешь-то? Ну, не получится так не получится. Подумаешь.
— Ничего ты не понимаешь. Женька, на других мне наплевать было, но этого мужика я хочу. По-настоящему хочу! Не знаю, что со мной происходит, но я никого так, кажется, не хотела. Никогда.
— Ишь, завелась как! — звонко расхохоталась Женя. — Сама говоришь, что у тебя просто никого давно не было. Да тебе этот Синицын надоест через два часа.
— Может быть. Через два часа, может быть, и надоест. Но сейчас я его хочу. Хочу, и все тут!
Юрий Синицын с детства мечтал стать геологом. Или путешественником. Кем угодно, лишь бы уехать из заштатного городишки, который однажды (было ему тогда лет тринадцать) вдруг показался ему тесным. Он вырос из маленького городка, как другие вырастают из старых ботинок. Вместо того чтобы ночи напролет прожигать горячую молодость в дворовых компаниях, он часами просиживал над атласами и картами. Он мечтал в один прекрасный день уехать в Питер или Москву и поступить на географический факультет.
Когда Юре было пятнадцать лет, погибли его родители. Он остался один с бабушкой-пенсионеркой. Бросить бабушку одну он, естественно, не мог, так что мечты о полном приключений бегстве в большой город пришлось отложить до лучших времен. Школу Юра бросил, поступил в строительный техникум. К счастью, руки у него росли откуда надо, да и голова хорошо работала. К последнему году обучения он собрал мини-бригаду, которая строила дачи и сараи горожанам. Ему было уже девятнадцать лет, когда умерла бабушка, и он остался совсем один. Тут бы ему и рвануть в Москву, но, как водится, других дел было невпроворот. И потом, если после школы, на свежую голову, он мог бы с горем пополам выдержать вступительные экзамены, то через столько лет знания сами собой выветрились из головы. Зато теперь Юра неплохо зарабатывал. В конце концов он к этой размеренной провинциальной жизни привык, и она даже начала ему нравиться. Он подумывал о том, что все сложилось даже лучше, чем могло бы. Ведь по натуре он человек спокойный, ему претит суета. Еще неизвестно, выжил ли бы он в мельтешне и суматохе мегаполиса. Правда, и до сих пор иногда ему снятся страны, в которых он никогда не бывал, да скорее всего, и не побывает уже. Выжженные солнцем прерии и влажные тропические леса, в которых душно пахнет эвкалиптом и постоянно идет теплый дождь, океаны с бескрайними золотыми пляжами и выдыхающие тонкие струйки дыма вулканы — все то, от чего он поневоле отказался ради спокойной жизни «как у всех».
Обо всем этом он рассказал мне за ужином. Местная достопримечательность — Вахтанг Теймуразович Гагадзе — и правда стоила того, чтобы на нее (то есть него) взглянуть. Это был невысокий грузин, который за одну минуту сделал мне столько комплиментов, сколько я не слышала, наверное, за всю свою жизнь.
Юрий уверенно заказывал блюда, названия которых ни о чем мне не говорили. Ко мне он обратился только один раз с сакраментальным вопросом: что будем пить?
— Может быть, вино? — неуверенно предложила я, хотя от слова «пить» у меня начинала кружиться голова. Все-таки здорово мы с Женей перебрали «Божественного киви».
— У Вахтанга двенадцать сортов вин, — с гордостью пояснил Юра. Ему было приятно, что он пригласил меня в такой шикарный, по местным меркам, ресторан.
— Я люблю полусладкое.
— Тогда возьмем «Изабеллу», — решил он. — Кстати, я вам говорил, что вы сегодня отлично выглядите?
— Можно на «ты», — улыбнулась я, подавшись вперед. — Нет, еще не сказал.
— Считай, что сказал уже… Странная ты женщина. То появляешься с разными глазами и зеленым языком, а то выглядишь, как Мерилин Монро.
— У меня и сейчас глаза разные, — улыбнулась я. Пока все шло как по маслу. Он явно на меня запал. Так и ел глазами, как будто бы это я — его любимые чахохбили!
— Зато язык, к счастью, розовый, — пошутил он, а я смутилась. — Странно, но ты совсем не похожа на Евгению Викторовну.
— А с чего это я должна быть на нее похожа? — вырвалось у меня.
Он удивился:
— Ну как же, разве вы не сестры? Люся вроде бы говорила, что ты приехала из Архангельска. Кстати, а в какой школе ты там преподавала? Я неплохо знаю город.
Я уставилась в тарелку. Надо же, а как хорошо все начиналось! Если я промолчу или резко переведу разговор на другую тему, он почувствует во мне фальшь. Конечно, он сделает вид, что ничего не произошло, в конце концов, кто я такая? Так, учительница его дочери. Но хрупкая, хрустальная близость будет нарушена.
Я вскинула на него глаза. Он ждал ответа, немного смущенный затянувшейся паузой. В приглушенном ресторанном свете он выглядел красивее и моложе. И с каждой минутой он мне все больше нравился. Может быть, виной тому длительное воздержание, а может быть, и правда этот Синицын был особенным, но я, едва познакомившись с ним, уже поняла, что в такого мужика я вполне могу влюбиться. Конечно, дело не только во внешности. У него был особенный взгляд, и особенный голос, и интонация. Особенные руки — пальцы длинные и нервные, как у музыканта. В нем чувствовались одновременно незащищенность и сила.
— Знаешь, Юра, это вообще-то мой секрет, — вздохнула я, — но на самом деле никакая я не сестра Жене.
— Как это?
— Я и правда учительница, — быстро оговорилась я, — за воспитание своей дочери можешь быть спокоен. Но я приехала не из Архангельска, а из Москвы.
И я изложила ему ту версию моего появления в городке, которую я удачно скормила и Жене. Мол, я сбежала от терроризировавшего меня мужа и даже паспорт с собой не прихватила. Он слушал меня молча, даже есть перестал. И когда я закончила рассказ, заговорил он не сразу.
— Так что я обманщица, — с грустной улыбкой подытожила я. Если бы он только знал, что ко всему прочему я еще и убийца.
— А ты смелая, — наконец сказал он. — Вот уж не ожидал такой решительности от слабой на вид женщины… Хотя стоит только вспомнить о том, как ты на меня набросилась. Когда подошла на улице.
Я потупилась.
— Я не набросилась, просто ты неверно все истолковал.
— Ну, может быть, — рассмеялся он. — Аня, неужели твой муж тебя не ищет? И что ты собираешься делать? Нельзя же вот так вечно. В чужом городе, без документов.
Улыбка покинула мое разрумянившееся от вина лицо.
— Прости, но мне неприятно об этом разговаривать.
Он схватил меня за руку:
— Что ты! Это ты меня прости. Тогда давай поговорим о чем-нибудь другом. Ты когда-нибудь была за границей?
В его взгляде была и жадность, и легкая зависть. На самом деле я полмира объездила, но ему почему-то ответила:
— Нет.
— Вот и я не был, — вздохнул он, — откладываю деньги уже второй год. Мечтаю полететь в Японию.
— Но почему в Японию? — удивилась я.
— Не знаю. Просто мечта такая. С детства еще.
В ресторане мы просидели полтора часа. Немного пили, зато много ели — впрочем, от приготовленных Вахтангом Теймуразовичем блюд нельзя было отказаться. В итоге мне даже пришлось тайком от Юры распустить пояс на платье.
К концу нашего ужина я чувствовала себя так, словно знала его с детства. Хотя, вообще-то, я не очень хорошо схожусь с людьми. «Интересно, где он захочет продолжить вечер? — подумала я. — Пригласит в ночной клуб?» И поморщилась — да в этом городке ведь даже клубов ночных нет. И это, должно быть, значительно упрощает жизнь местным мужикам. Вот, например, обаятельному Синицыну ничего не остается, как позвать меня к себе домой. Такой благородный предлог — расставаться не хочется, а пойти здесь больше некуда.
— Что ж, Анюта, спасибо, что согласилась поужинать со мной. Может, пойдем? Вахтанг через полчаса все равно закрывается.
— Да, пожалуй.
Мы вышли на улицу. Синицын поддерживал меня под локоть — было скользко, а я нацепила неудобные сапоги на каблуках (тоже с привокзального рынка — кажется, из брезгливой покупательницы, которая морщит нос при слове «рынок» я незаметно превратилась в отчаянную шмоточницу, которой надо бы перестать тратить столько денег на туалеты).
— Провожу тебя до дома. У нас здесь опасно ходить одной по вечерам.
Я разочарованно взглянула на него. Синицын улыбался. И тут до меня дошло — так он же, наверное, не один живет, а вместе с Люсей! Она ведь несовершеннолетняя. Дочка дома, вот он и не может привести туда меня. Хотя ему хочется — по глазам вижу, что хочется.
Почти всю дорогу шли молча. Я сосредоточенно перешагивала через обледеневшие кочки.
— Анечка, еще раз большое спасибо. Классный был вечер.
— Да, — отозвалась я и выжидательно на него посмотрела. Вспомнилось стихотворение Велимира Хлебникова «Русь — поцелуй на морозе». Сейчас проверим, так сказать, эмпирическим путем, прав ли один из моих любимых поэтов.
— Ну, я пошел, — улыбнулся Синицын. — Спокойной ночи.
Я затравленно огляделась по сторонам. Мы стояли возле нашего с Женей палисадника. В комнате Жени горел свет. Читает, наверное. В последнее время Женька «подсела» на любовные романы — яркие книжечки в тонких обложках она скупает десятками. А добравшись до финальной сцены, тоскливо вздыхает и подолгу задумчиво смотрит в окно…
— Да, и мне пора уже, — пролепетала я и на всякий случай добавила: — Телефона у меня нет.
— У меня тоже нет, — рассмеялся Синицын. — Зачем нужен телефон, если проще прийти в гости, если понадобится.
Что значит, если понадобится…
— Тогда давай прощаться, — я шагнула вперед и подставила ему щеку. Синицын выглядел удивленным — наверное, у них так не принято. Может быть, я должна была просто руку ему пожать или задорно поднять ладошку вверх — на манер «Панки, хой!». Его губы показались мне неправдоподобно горячими — наверное, потому что обманчивый солнечный морозец к ночи совсем одичал. И тогда я решилась на отчаянный поступок — скользнув влажной щекой по его щеке, я впилась в его губы, как вампир из фильма ужасов. Синицын как-то странно дернулся и попытался отстраниться, но я обвила руками его шею и слегка прикусила его нижнюю губу. Я целовала его с агрессивностью голодающего, которого привели в «Макдональдс». Несмотря на то что его губы оказались довольно вялыми.
— Аня! — двумя руками он довольно грубо отстранил меня. — Что вы делаете?!
— Прощаюсь, — невозмутимо улыбнулась я.
— Но это же… — он выглядел растерянным, — никогда бы не подумал, что вы… такая. Ладно, пошел я.
Круто развернувшись на каблуках, он без лишних слов быстро нырнул в один из боковых переулков. А я, как дура, осталась в желтом кружочке фонарного света одна. Я была расстроена, разочарована и бесконечно несчастна. Вот тебе и Русь — поцелуй на морозе.
…— Женя! Женечка! — растрепанная и готовая расплакаться, я ворвалась в дом. — Женя! Ты не представляешь, что сейчас случилось!
В боковой комнате началась какая-то молчаливая, сосредоточенная возня. Я почувствовала тонкий укол совести — наверное, подруга задремала над очередным любовным романом и ей приснился благородный миллионер с волевым подбородком, из тех, которыми кишмя кишат такие книжки. А я бесцеремонно ворвалась в ее сладкий розовый сон — и теперь, вместо того чтобы любоваться миллионером, она будет вынуждена любоваться моей румяной встревоженной рожей.
Дверь открылась, и навстречу мне вырулил незнакомый рослый мужик в джинсах и расстегнутой рубахе. Я вскрикнула и попятилась назад.
— Кто вы? Учтите, меня провожал мужчина, если я закричу, он услышит. — Я уткнулась спиной в кухонный стол.
— Да не ори ты, дура, — лениво зевнул мужик. — Степа я.
— Кто?
— Степа, — миролюбиво повторил он, и тут из-за его спины выглянула Женя. На ней была тонкая ночнушка из прозрачных синтетических кружев, больше открывающая, чем скрывающая.
— Аня… — смутилась она, — я не думала, что ты так рано…
Подумать только, какая святая невинность! Я не думала, что ты так рано — хорошенькое объяснение. Значит, пока я ела чахохбили в обществе Синицына, Женька умудрилась склеить какого-то Степу. Где она, интересно, его откопала? Между прочим, Степа этот был не так уж и плох.
— Познакомьтесь… Анна, моя подруга. Степан, мой муж…
— Кто?!
— Муж, — гаркнул он. — Она что, про меня не рассказывала?
— Рассказывала, — кивнула я.
— Тогда что тебя так удивляет?
— Анечка, мы со Степой помирились, — завиляла хвостом Женя. — Как-то все само собой получилось… Я пошла в магазин и случайно встретила его на улице… И вот теперь я переезжаю к нему обратно… Но ты здесь можешь жить, ты не волнуйся!
— За отдельную плату, — пробормотал Степа, который нравился мне все меньше.
— Разумеется… Ладно, Жень, извини, что помешала…
— Да уж, не вовремя ворвалась! — оскалился Степан.
— Я пойду спать.
— У тебя-то как все прошло? — спохватилась Женя. — Ничего не хочешь мне рассказать?
Я посмотрела на нее. Глаза горят, у тоненькой рубашки измят подол.
— Все отлично прошло. — Я протиснулась мимо нее в свою тесную комнатку.
Пробовали ли вы когда-нибудь уснуть в гордом одиночестве, если за тонкой стеной кто-то самозабвенно занимается любовью? Надрывно скрипит диван, то и дело кто-то из предающихся любви не может сдержать гортанного крика. Сопение, перешептывания, расклеивающийся звук поцелуя. И так всю ночь — до самого рассвета.
Я лежала поверх одеяла, полностью одетая, в своем новом черном платье. А ведь и я могла сейчас заставить диван издавать душераздирающий скрип. И я могла, блаженно прикрыв глаза, принимать поцелуи. Если бы Синицын не оказался таким… таким… А ведь я даже не поняла, что с ним произошло. Я не могла найти объяснения этой загадочной метаморфозе. Вроде бы все как по маслу шло. Он смотрел на меня, как гурман на сыр рокфор, он несколько раз накрывал мою руку своей. Он шутил и не скупился на восхваления моей внешности. Он вел себя так, что у меня и сомнений не возникло в собственной желанности! Неужели я все неправильно поняла? Неужели наше убогое свидание и правда было просто жестом вежливости? Скорее всего, я его просто напугала… Черт бы побрал мою решительность! В Москве, где всех локтями расталкивать надо, чтобы получить свой лакомый кусочек, отчаянность мне только помогала. А теперь из-за нее такой мужчина сорвался с крючка!
— Аааааа! — раздалось из-за стены. — Ооооо!
Я накрыла голову подушкой. Вот и Женя меня бросает. Ну конечно, я всегда знала, что качественное «аааа!» и «оооо!» гораздо важнее женской дружбы. Мне даже почти не было обидно.
Единственное маленькое «но» — через неделю вся страна будет праздновать Новый год. Вся страна, кроме одного человека. Этот человек, а именно я, ляжет пораньше спать и не услышит телевизионный бой курантов.
Я отвернулась к стене и попробовала уснуть.
…А утром Женя лихорадочно складывала вещи в матерчатые сумки.
— Так, серую юбку пока здесь оставлю, сапоги тоже… Ань, запасы мои винные тебе остаются, любую бутылку открывай — для тебя ничего не жалко.
— Ну спасибо, — криво усмехнулась я. — Не хватало еще, чтобы я превратилась в хроническую алкоголичку…
— Слушай, ты на меня не обижаешься?
— А чего на тебя обижаться?
— Пойми, я, наверное, все еще люблю его.
Я вспомнила ее синее от гематом лицо. Такой я увидела Женю впервые, она была похожа на убогую скиталицу. И вот, пожалуйста, любит она его.
— Понимаю.
— А почему ты ничего не рассказываешь про Синицына? Я была права? Он тебе через два часа опостылел?
Я выдавила улыбку:
— Именно так. Он оказался занудой.
— Вот видишь! Ань, — она понизила голос, — если ты захочешь сюда кого-нибудь привести, ты не стесняйся. Теперь тебе свободнее будет. Я не против.
— Что ты имеешь в виду? — Мои брови поползли вверх.
— Ну ты же понимаешь… — хихикнула Женя, — мужчину. Женщина ты взрослая. Вдруг Синицын к тебе в гости прийти захочет?
— Не захочет!.. То есть кто его пустит?
— Анюта, ты моя лучшая подруга! Ты знаешь об этом? — весело воскликнула Женя.
А я подумала о том, что лучших подруг не бросают в одиночестве под Новый год. Хотя, может быть, она собирается пригласить меня в гости?
— А на Новый год мы со Степкой поедем в Архангельск! У нас будет второй медовый месяц! Вернее, первого-то у нас не было.
— Рада за вас, — вздохнула я.
— Ну ладно! Присядем на дорожку, — она села на колченогий стул и тут же вскочила. — Все. Побежала я. Я обещала Степке щи сварить.
— Смотри не превратись в забитую домохозяйку.
— Шутишь? Если честно, мне бы этого хотелось.
Мы расцеловались, и отягощенная сумками Женя убежала, счастливая. А этот Степан так называемый даже вещи ей перетащить не помог — тоже мне брутальный мужчина.
До вечера я не выходила из дома. Читала забытый Женей измятый любовный роман. Где ходишь ты, мой принц с мускулистым торсом и волевым подбородком? Почему я до сих пор тебя не встретила? Каждая Золушка должна рано или поздно встретить своего миллионера, по крайней мере, так авторитетно утверждает Барбара Картленд. А я типичная Золушка, и только попробуйте с этим поспорить. Золушка. Несмотря на то, что у меня сорок первый размер ноги.
Только под вечер я выбралась из дома. Всем известно, что лучшее лекарство от любовных неудач — шоколад. Желательно молочный, с трюфельной прослойкой, изюмом и орехами. Я накинула на плечи пальто. Добегу до ларька, куплю сразу четыре плитки, и жизнь расцветет новыми красками.
На крыльце я чуть не поскользнулась. На нижней ступеньке стояла трехлитровая банка, а в ней — пышный букет из еловых веток. На каждой ветке висела миниатюрная стеклянная игрушечка, а сверху новогодний букет украшал бумажный самолетик. Что это? Неужели Женя решила сделать мне прощальный сюрприз? Я осторожно приблизилась к букету и присела перед ним на корточки. Кажется, на борту самолетика есть какая-то надпись. Я взяла его в руки.
«Дорогая Анна! Извините за вчерашнее, никак не могу привыкнуть к вашей смелости. Если у вас нет других планов, может быть, вместе встретим Новый год?»
— Девочки! Выше колени! Бодрее!.. Раз, два, три! Улыбаемся!
Десять полураздетых танцовщиц изо всех сил старались угодить женщине-режиссеру, которая по-свойски покрикивала на них в сложенные на манер рупора ладошки.
Оля Бормотухина чувствовала себя посетительницей комнаты кривых зеркал. Она сидела в первом ряду пустого зрительного зала, а на сцене происходило действо, которое одновременно пугало ее и завораживало.
Десять молодых женщин, одетых в стиле бразильского карнавала — блестящие бикини и разноцветные страусиные перья на голове — пытались исполнить зажигательную самбу. Проблема состояла в том, что самая субтильная участница доморощенного карнавала весом превосходила годовалого слоненка. А совокупный вес самозабвенно отплясывающих дам явно перевалил за тонну. Между тем все они были довольно подвижными — высоко задирали ноги, размашисто вертели необъятными задами и задорно потрясали вислыми животиками. Когда девушки танцевали, вся их плоть колыхалась, точно потревоженное сливочное желе.
Все танцовщицы были молоды, у всех были правильные интересные лица и роскошные ухоженные волосы, все излучали энергию жизнелюбия.
А режиссером была та самая Эльвира, с которой Ольге повезло познакомиться в туалетной кабинке несколько дней назад. И снова она была одета с экстравагантностью стопроцентно уверенного в себе человека — красные кожаные брючки в обтяжку с бабочкой из сверкающих стразов на колене и черный кружевной топ, плотно обтягивающий грудь, похожую на два кабачка породы цуккини-великан, уложенные бок о бок в корзинке.
— Ну как тебе мои девочки? — она подсела к Оле, не отрывая глаз от сцены.
— Супер, — вежливо улыбнулась Ольга. А что еще она могла сказать? Что считает данное действо нарушением прав человека? Современной модификацией популярного в начале века цирка уродов? С тем отличием, что раньше людей смешили бородатые женщины и лилипуты, теперь же зрители веселятся при виде пляшущих толстух? — А сама ты почему не танцуешь?
— Танцую, но не в этом номере. Я много лет была в первом составе ансамбля, все перетанцевала. А потом нас покинул худрук. И так получилось, что его место заняла я. А совмещать сложно… Мне вот что сейчас, Оль, интересно. Почему бы тебе не примерить костюм?
Оля тревожно посмотрела сначала на толстую попу ближайшей к ней танцовщицы — крошечные трусики, казалось, подчеркивали безобразные складки и целлюлит — а потом на свои замаскированные просторными брюками бедра.
— Что ты, я не могу! Я же предупредила, что только посмотреть пришла, — она почувствовала, как дрожит голос. «И что я так нервничаю? Не заставит же она меня силой!»
— Да я тебя не прошу плясать. Просто примерь. Неужели тебе самой не интересно?
— А какой смысл? — заупрямилась Оля. — Если я не буду выступать в этом шоу, если я не готова, то зачем мне отнимать твое время и мерить костюм?
— Ты не отнимаешь мое время, — добродушно возразила Эля, — ты же видишь, у меня репетиция. Но раз уж ты пришла… Надо же развлечься. Ты производишь впечатление авантюрного человека.
— Это только впечатление…
— Только не говори, что я ошиблась. Я никогда не ошибаюсь в людях… Солнышко, ну нельзя же быть такой упрямой. Никто тебя не берет в шоу. Я же просто повеселиться предлагаю.
Эльвира была из породы людей, спорить с которыми невозможно. Она немедленно соглашалась со всеми Олиными аргументами и в ту же секунду умудрялась вывернуть их наизнанку — мол, а я что тебе говорю? То же самое и говорю… Она была прирожденным руководителем с редким талантом к деликатной ликвидации сомнений собеседника.
Через десять минуть пререканий Оля взмокла так, словно все это время вместе с ансамблем танцевала на сцене самбу.
— Ладно, — наконец сдалась она. — Я согласна это примерить. Самой любопытно увидеть себя в костюме арабской наложницы. Но учти, я примерю и тут же переоденусь обратно!
— Конечно-конечно! — медоточиво заулыбалась Эльвира, вручая ей пакет, из которого нахально высовывались оранжевые перья.
Оля взяла пакет и поплелась в комнатку, оборудованную под гримерку.
А Эльвира с улыбкой смотрела ей вслед. Что за чудесная непосредственная девчонка эта Оля Бормотухина! В ней столько огня — да вот только сама счастливая обладательница опасного внутреннего вулкана даже не подозревает о его наличии. Но ничего — уж Эля-то сумеет подобрать к ней правильный ключик. Из этой девочки может получиться настоящая звезда — при правильной эксплуатации ее обаяния.
Пока в шоу-балете «Вива, Рубенс!» была только одна звезда — сама Эльвира. Она танцевала уже почти семь лет, с самого основания «Рубенса». Тогда, в девяностых, москвичи еще не привыкли к столь шокирующим танцам, и шоу-балет производил настоящий фуррор, где бы ни появлялся. Это сейчас пресыщенных россиян ничем не удивишь. А были времена, когда Эле предлагали двадцать тысяч долларов за выступление на частной вечеринке. Она молодая была, осторожная — отказывалась, дура. Сейчас бы не отказалась. Что ей сейчас терять — не невинность же! Хотя и тогда никто не обвинил бы ее в излишней трусости. Именно она первая придумала танцевать в ночных клубах «Fat-стриптиз». Многим девочкам из ансамбля эта работа казалась сомнительной, но Эля не видела ничего крамольного в том, чтобы продемонстрировать свой гигантский бюст разгоряченным невиданным зрелищем мужчинам. Кучу денег на этом заработала.
Эля была полненькой с детства. В школе ее неизменно дразнили «кадушкой», а сарказм институтских одногруппников был куда изворотливее и злее. Но она приучила себя не реагировать на сомнительные остроты, она всегда считала себя особенной, исключительной («Я не только толстая, но и толстокожая. Можете говорить обо мне все что угодно. Мне все равно»).
Она всем утерла нос, когда ей исполнилось восемнадцать. Вышла замуж за самого красивого аспиранта, по которому сохла половина девочек с ее курса. Как они убивались — любо-дорого посмотреть! И что он нашел в этой уродине, перешептывались они в курилке. И как он может с ней спать? И что это за женщина, поднять на руки которую под силу лишь чемпиону мира по тяжелой атлетике?.. Ой, девчонки, а после родов ее, наверное, еще больше разнесет…
Когда до Эли доходили подобные сплетни, она чувствовала не обиду, а злорадство.
Детей у нее так и не появилось — сначала было недосуг, а потом врач поставил неутешительный диагноз — непроходимость труб. Ее это не расстроило — она была слишком молода и взбалмошна, чтобы всерьез задуматься о детях. К тому же сразу после свадьбы ей на глаза попалось объявление — в шоу-балет толстяков требуются красивые крупные девушки…
Как же орал на нее муж, когда она ненароком похвасталась, что стала примой. Немедленно уходи из этого притона! Ты же меня позоришь! Хорошо, что ты не стесняешься своей полноты, но нельзя же ее так выпячивать!!
В итоге Эле было сказано — либо я, либо балет.
Она, не сомневаясь, выбрала второе. Все силы танцам отдала, всю энергию — и была вознаграждена по заслугам — постоянными гастролями, высокими гонорарами, известностью в узких кругах и новым, без памяти влюбленным в нее, мужчиной.
У Эльвиры были сотни поклонников. Но сама она считала, что с мужчинами ей не везет. Большинство из них западало на ее экзотическую внешность, ее нестандартную броскую красоту. Удивительный парадокс — почти со всеми мужчинами она знакомилась во время выступлений. И все они через какое-то время требовали, чтобы она покинула балет.
Но Эля была по натуре оптимисткой и даже сейчас, когда ей было под тридцать и за ее мощными белыми плечами остались сотни отношений без хэппи-энда, даже сейчас она верила в романтических героев.
Таких, как, например, Гришуня, их звукорежиссер. Эля давно ловит на себе его восхищенный взгляд. Гришуня молод, холост и тоже работает в шоу-бизнесе. У него отменное чувство юмора, и он ласково называет Элю «старушкой». Так нежно у него получается — старушка…
Из гримерной выглянула Ольга, красная, как перезрелый томат.
— Переоделась? — крикнула ей Эльвира.
— Да. Если хочешь посмотреть, иди сюда. А то я сейчас сниму эти жуткие тряпки.
— Ну почему же жуткие? — устало возразила она. — Они обошлись нам в целое состояние. Выходи, не бойся, здесь же одни девушки. И все одеты точно так же.
— Но я почему-то выгляжу глупее всех. — Оля все же рискнула приоткрыть дверь.
Эльвира критично осмотрела ее с ног до головы. Хорошее тело — будто бы с картины Рубенса сошедшее. Ольга была большой, но не рыхлой. Ее бедра выглядели довольно плотными, и живот не смотрелся отталкивающе дряблым. Именно таких девушек и набирали в шоу-балет. Симпатичных толстушек, полнота которых была скорее притягательной, нежели вызывающей.
Но Ольга совершенно не умела себя подать. Оно и понятно — даже длинноногая худышка застесняется, впервые примерив бразильский костюм. Но Оля в тот момент выглядела и вовсе как загнанный в угол зверек. Ее поза — скрещенные на мощной груди руки, плотно сомкнутые круглые колени, шея, боязливо спрятавшаяся в плечах… ее взгляд — затравленный и неуверенный. Ее улыбка… Да, такой девушкой не хотелось любоваться, ее хотелось дразнить и высмеивать. Она словно сама безмолвно об этом просила.
— Что, ужасно? Я же говорила… Ладно, я пошла.
— Постой! — Эля в три прыжка оказалась рядом. — Ничего не ужасно. Ну-ка повертись.
Оля послушно повернулась к ней задом. Потом потопталась на месте несколько секунд и вновь скрестила руки на груди.
— Почему-то во всем этом я чувствую себя проституткой, — несмело улыбнувшись, призналась она.
— По тебе не скажешь, — хмыкнула Эля, — выглядишь, как девственница.
— Я и есть девственница. Почти.
— Почти? — удивилась она.
— Это долгая история. Но с мужиками мне не везет.
— Это легко поправимо. Знаешь, многие девочки приходили к нам в плачевном психологическом состоянии. А сейчас все они — звезды.
— Не надо меня уговаривать. Я и так жалею, что согласилась напялить это. — Оля подцепила двумя пальцами бретельку миниатюрного лифчика, из которого ее грудь выпирала, как поспевшее тесто из тесноватой кастрюльки.
— Никто тебя не уговаривает. Ладно, можешь переодеться обратно… Я просто хочу попросить тебя об одолжении, — улыбнулась Эльвира. — У нас одна девочка лежит в больнице. Ничего серьезного, плановое обследование. А нам надо репетировать концерт. Через два месяца состоится наш бенефис… Может быть, ты заменишь ее на репетициях?.. Просто на репетициях, никто тебя не увидит… — Эля внимательно следила за тем, как меняется Ольгино выражение лица. — Мы тебе заплатим, естественно. Это хорошие деньги.
— Да при чем тут деньги! — в отчаянии воскликнула Ольга. — Я и сама неплохо зарабатываю. Я просто… Я буду смотреться неорганично…
— Милая, это же просто репетиция. На тебя никто и внимание не обратит. Если один человек отсутствует, то девочки начинают путаться… Не волнуйся, тебе не придется надевать этот костюм. Подберем тебе что-нибудь целомудренное… Девственница ты наша.
Оля вздохнула. Она чувствовала себя неопытным шахматистом, которому безжалостный тренер объявляет шах за шахом.
— Ты не оставляешь мне выбора, Эль… Ладно, давай попробуем. Но если ты думаешь, что таким маневром меня можно заманить на сцену, то этот номер у тебя не пройдет.
Жесткость ее тона была нейтрализована мягкой улыбкой Эльвиры.
— Вот дурочка. Да большинство девушек рады оказаться на сцене! Что только ни делают — лишь бы показать себя. А ты… Никто тебя никуда заманивать не собирается. Значит, по рукам? — Эля протянула загорелую руку ладошкой вверх. Ее полные гладкие пальцы были унизаны золотыми кольцами.
— По рукам! — Оля легонько хлопнула по ее ладошке своей рукой.
— Твоя первая репетиция завтра. В половине седьмого. Не опаздывай, смотри!
Так всегда бывает — брошенная женщина вдруг обретает статус больной. Вся семья вокруг нее вертится, лица у всех скорбные и понимающие, и каждый норовит снабдить дурацким советом. В то время как объекту повышенного внимания хочется одного — остаться наконец в блаженном одиночестве.
Ольга собиралась запереться дома на несколько дней. Наплевать на диету, устроить «праздник непослушания» с пиццей, заказанной по телефону, шоколадным мороженым в ведерке, литрами кока-колы, красным вином и видеокассетами с любимыми кинофильмами. Но не тут-то было.
— Оленька, а можно мне у тебя пару дней пожить? — интеллигентно попросила Влада.
Проблема в том, что этот вежливый вопрос был задан, когда сестра с двумя объемистыми сумками уже переступила порог Олиной квартиры. И что? Не выгонять же ее теперь, хотя видеть неудавшуюся королеву, честно говоря, не очень-то и хотелось.
— Конечно, — вяло кивнула Оля, — я тут как раз вкусного накупила.
— И правильно! — горячо поддержала сестра.
Трудно было поверить, что та самая Влада, которая с маниакальным упорством ведет дневник калорийности, теперь активно голосует за пиццу и мороженое. Это свидетельствовало об одном — Влада Олю жалеет. Как же это противно — вновь оказаться объектом снисходительной жалости, думала Ольга. Особенного невыносимо, когда тебя жалеет сестра-красавица.
— Мне так сложно после этого конкурса, — принималась ныть Влада, пытаясь отвлечь внимание Оли-брошенки, — я так надеялась показаться Гошке королевой. Он бы совсем по-другому ко мне относился.
— Если так, значит, он полный идиот, — отрезала Оля.
— Верно! И вообще, все мужчины — сволочи! — радостно подытожила Влада, отсалютовав сестре бокалом с калорийной и вредной кока-колой.
— Ну зачем ты так. Нельзя говорить, что все мужчины сволочи, только потому, что я не умею правильно себя с ними вести.
— Ты все делаешь правильно! — Влада присела возле Оли, готовая утешить непутевую сестру. — Прекрати думать об этом идиотском Эдике. Он и мизинчика твоего не стоит!
Оля промолчала. Ей не хотелось доказывать красавице сестре очевидное — то, что она, Ольга Бормотухина, ни на что не годна. Потому что в глубине души Влада именно так и думала, и это было написано на ее прехорошеньком лице. В семье не без урода. Обидно быть этим самым уродом, конечно, но ничего не поделаешь. Не травиться же — из-за какого-то Эдика. Пусть он даже был бы красивее всех Иглесиасов подлунного мира.
— Неприятность эту мы переживем! — весело пропела Оля.
— Точно! — радостно согласилась Влада. — Послушай, сестренка, а не устроить ли нам маленький сабантуй?
— Разве мы его уже не устроили? — Оля обвела глазами стол. Начинающая остывать пицца была живописно разложена по тарелкам, пузырилась в огромных стаканах ледяная кока-кола.
— Нет, я имею в виду не детскую вечеринку, — поморщилась Влада, — а настоящий праздник. Винцо, текилка. Ты что предпочитаешь?
— Обычно пью сухое вино… От него не толстеют.
— Сегодня же праздник, глупенькая. Можно позволить себе все, что хочешь. Я вот, например, обожаю сладкие ликеры. Давай схожу в «Ароматный мир» за «Бейлисом»? — Влада подскочила и потрясла Олю за плечи. — Давай, соглашайся!
— Ну, если ты считаешь, что так будет лучше…
— Вот это другой разговор! — сестра уже помчалась в прихожую за курткой. — Жди меня, никуда не уходи!
Как будто бы допускала мысль, что Ольга может куда-то уйти. Да кому она нужна? Куда ей идти, к кому? Самое обидное, что коварная Влада прекрасно это понимала.
С «маленьким праздником» сестры немного переборщили. Обе были непривычные к алкоголю. К покупке спиртного Влада отнеслась творчески — кроме огромной бутыли приторного ликера «Бейлис» она еще приобрела бутылку другого — черносмородинового «Мари Бризар», а также два вида текилы — золотую и серебряную. Заглянув в принесенные ею сумки, Оля сначала ужаснулась, потом развеселилась. Может быть, ей и правда станет легче, если она напьется? Хотя бы один-единственный раз в жизни зальет глухую печаль веселящей текилой.
— Разливай, сестренка, — между тем деловито командовала Влада.
— Как скажешь, — Оля протерла бумажным полотенцем бокалы. — В конце концов, ты права. Праздник есть праздник. Но мы ведь не будем много пить?
— Конечно, нет! Посидим часок и отправимся спать, — клятвенно пообещала Влада.
Ранним утром Владу разбудил телефонный звонок — казалось, он звучал громче обычного. Она с трудом разлепила глаза, которые открываться почему-то категорически не хотели. «Зачем, зачем я так вчера надралась?» — тоскливо подумала она. Опустила руку под диван и нашарила трубку радиотелефона.
— Слушаю. — Неужели это она говорит таким прокуренным басом?
— Добрый день. Будьте добры Ольгу, — вежливо попросил незнакомый мелодичный женский голос.
— Она еще спит.
— Спит? — удивились на том конце телефонной трубки.
— А вы что хотели? — взвилась Влада. — Вы в следующий раз вообще на рассвете позвоните, а потом удивляйтесь.
— Извините… Но я не знала, что вам нельзя звонить в половине третьего дня.
— Во сколько?! — ужаснулась Влада.
— Сейчас половина третьего, — усмехнулась собеседница. — Вы там не пьянствовали всю ночь случайно?
— А вам-то что? — Спросонья Влада всегда была чуть грубоватой.
— Ничего. Просто я сегодня жду ее на репетиции. Через четыре часа. Успеете ее откачать?
— Вы, наверное, не туда попали. Вам какая Оля нужна?
— Оля Бормотухина. А вы ей кто?
— Интересное кино. Я ей сестра родная. А вы вот кто?
— Меня зовут Эльвира. Я художественный руководитель шоу-балета «Вива, Рубенс!», — с достоинством представилась незнакомка.
Влада встряхнула головой и энергично потерла ладонями уши — говорят, данные манипуляции необходимо проделать, чтобы проснуться окончательно.
— Бред какой-то. Что за балет? И зачем Ольге приходить на вашу репетицию?
— Она вам еще ничего не рассказала? — В трубке мелодично рассмеялись. — Наверное, Оля хотела сделать сюрприз, а я ее выдала. Она теперь у нас танцует.
— Что-о?! Вы шутите? Моя Ольга? В балете?
— А что такого? Девушка, у вас очень талантливая и пластичная сестра… Я поняла, вы, наверное, и есть та самая участница конкурса красоты?
— Да, — растерянно подтвердила Влада. — Это что, радиорозыгрыш?
— Объясняю же вам, все правда! Вы Ольге передайте, чтобы не опоздала на репетицию. Скажу вам по секрету, я мечтаю сделать из нее приму. Я считаю, что она прирожденная звезда.
— Знаете что, вы как хотите, а я вешаю трубку. Надоело выслушивать глупости. А если вы хотели поиздеваться над моей сестрой, то учтите, у нее и так нервы слабые, — и Влада решительно отсоединилась.
Ольгу она нашла на кухне. Младшая сестра спала, уронив голову на стол. Как ни странно, ей, кажется, было вполне удобно почивать среди груды пустых бутылок и тарелок с черствыми огрызками пиццы. На ее лице теплилась безмятежная улыбка человека, тревожиться которому не о чем.
Влада легонько стукнула кулаком по столу. Зазвенели стаканы, Оля вздрогнула и открыла глаза.
— Что случилось?!
— Ничего, — дружелюбно улыбнулась Влада. — Половина третьего уже, вставать пора.
— Ох, шея болит, — поморщилась Оля. — Что мы наделали? Зачем я столько выпила?
— Ты у меня спрашиваешь? Вставай быстрее, надо тут убраться, бутылки выбросить. Ненавижу грязь.
Оля огляделась по сторонам.
— Да уж, видели бы нас родители… Как я могла здесь уснуть? И сны такие хорошие снились…
— Мне тоже. Пока меня не разбудила одна твоя знакомая.
— Знакомая? — испугалась Оля. — Кто-то пришел?
— Имя Эльвира тебе о чем-нибудь говорит?
— А, Элька.
— Она сказала, что у тебя сегодня какая-то репетиция. Я бросила трубку.
— Ты что? Черт, а до репетиции не так много времени осталось! — засуетилась Оля. — Как же меня мутит. Как я на сцене выдержу!
— Так, значит, это все правда?! — округлила глаза Влада. — То, что она говорила про какой-то шоу-балет?
— А что она говорила? — удивилась Оля.
— То, что ты станешь примой какого-то шоу, — Влада смотрела на нее так, словно у Оли вдруг выросла вторая голова. — Оль, это двойной розыгрыш? Сегодня, кажется, не первое апреля.
— Но я не собиралась становиться примой, — растерялась Оля. — Меня просто попросили заменить кого-то на репетиции… Ты же ничего еще не знаешь. Эльвира — художественный руководитель балета толстушек «Вива, Рубенс!». Она приглашает меня… Не знаю, согласиться или нет. Я сначала решила отказаться, но потом посмотрела, как они танцуют… И сегодня мне как раз снилось, что я одна на сцене, и все на меня восхищенно смотрят. Глупо, да?.. Ты думаешь, мне согласиться?
— Конечно, — Влада даже захлебнулась от возбуждения, — конечно нет! Это же позор!
— Но почему? — опешила Оля.
— Потому что… Потому что это извращение!
— Считаешь? — У Оли был разочарованный вид. Она схватила со стола первый попавшийся стакан и допила остатки выдохшейся колы. — Ох, какая противная, а пить хочется… Ладно, посмотрим. В любом случае на репетицию мне пойти придется. Я же обещала Эльке.
— Скажи, что болеешь, — посоветовала Влада.
— Да ладно. От меня не убудет. К тому же сегодня мне все равно делать нечего. Тебе-то хорошо, тебя, наверное, пригласили на сотню свиданий. А нам, одиноким девушкам, приходится развлекать себя, как умеем.
Это было ужасно. Оля сама не могла поверить, что она это делает. Она стояла на сцене, в самом центре, и на ней был ужасный, почти ничего не скрывающий костюм. Миниатюрный кожаный плащ распахивался на каждом шагу, Оля всячески пыталась его застегнуть, и это вызывало кривые ухмылки у других танцовщиц.
— Оленька, под плащом у тебя будет комбинезон. Обтягивающий комбинезон, так что можешь сейчас плащ не одергивать, — сказала Эльвира. — Просто комбинезоны нам сшить еще не успели, а плащи уже привезли.
— Эль, но я не буду выступать, я же тебе говорила. Я просто согласилась порепетировать!
— Ну ладно, ладно, потом посмотрим, — сдалась она.
Только к концу репетиции Оле удалось немного расслабиться. Как ни странно, ей косвенно помогла Влада — Оля представляла, что красавица сестра сидит в зрительном зале и презрительно кривит бантикообразные губки. А ей, Оле, нужно суметь доказать надменной стервочке, что балет «Вива, Рубенс!» — это красиво и сексуально.
И вот Оля выкладывалась на все сто. Эльвира, которая наблюдала за ней из первого ряда, только головой качала от удивления — кто бы мог подумать, что эта серая мышка, эта молодая глупая девчонка, которая с уверенным мазохизмом давно записала себя в старые девы, кто бы мог подумать, что она так быстро всему научится? В прошлый раз она топталась по сцене, и грации в ней было не больше, чем в испуганной слонихе. А сейчас создается впечатление, что эта девчонка на сцене родилась. Откуда взялась эта уверенная улыбка, этот дерзкий, вызывающий взгляд?! Такое впечатление, что в Ольге Бормотухиной мирно уживались два взаимоисключающих персонажа — милая стеснительная домохозяйка и роковая прожженная стерва.
«Эта девушка мне еще покажет, — подумала Эльвира, — она пока сама не понимает, на что способна. С ней у нас определенно будут проблемы… С другой стороны… Я сделаю из нее звезду!»
А Оля тем временем с удивлением поняла, что танцевать в компании энергичных красивых толстушек ей нравится. Жалко, что она никогда не сможет заставить себя выйти на сцену. Хотя она была бы не прочь стать в один прекрасный день такой же лишенной комплексов, как, например, солистка шоу-балета — бывшая учительница начальных классов по имени Вероника. Или как знойная зеленоглазая Марина, бывший звукорежиссер. Или как Яна, которая весила еще больше самой Оли, а держалась так, словно была блистательной примой Большого театра.
— Оль, а у тебя совсем неплохо получается, — сказала ей после репетиции Эля. — Остальные привыкали к сцене куда дольше.
— Издеваешься, что ли? Я смотрюсь, как тумба. Вот если бы мне удалось немножечко похудеть…
— Не забывай, где находишься. В нашем деле похудеть — катастрофа. За прошедший год мне пришлось уволить пятерых. Они похудели и перестали соответствовать требованиям жанра. А ты… ты просто красотка.
— Да ладно, — смутилась Оля.
— Нет, правда. Ты смотришься лучше всех. А если с тобой еще поработать… Ну в солярий там пару раз сходить. То от тебя вообще невозможно будет глаз оторвать!
— Но у меня никогда не получится…
— Видишь Веронику, нашу солистку? — перебила Эля.
— Да, она так держится, как мне никогда не смочь. Я и в подметки ей не гожусь.
— Когда она появилась у нас полтора года назад, это было забитое зажатое существо. Она работала учительницей, носила жуткие шмотки, и от нее ушел муж. Она могла разреветься прямо посреди репетиции. А теперь она стала почти звездой. А в тебе изначально больше потенциала.
— Элечка, мне здесь очень нравится, но ты пойми… у меня, в конце концов, еще и своя работа есть!
— Что ты называешь работой? — презрительно фыркнула Эльвира. — Беготню с микрофоном, за которую тебе копейки платят?
— Не такие уж и копейки. — Оля обиделась за любимую профессию. — Я с детства мечтала журналистом стать.
— Эта работа тебе не подходит. Ты ведь совсем не любишь общаться с людьми.
Оля вздохнула. Здесь проницательная руководительница шоу-балета толстушек была права на сто процентов.
— Вот видишь. А знаешь, сколько зарабатывают мои девочки? — прищурилась Эля.
Оля робко улыбнулась:
— Я же сталкивалась с шоу-бизнесом. На самом деле высокие гонорары у единиц. Остальные копейки зарабатывают.
— В основном да. Но наш балет — исключение. Понимаешь, мы уникальны. А уникальные люди зарабатывают уникальные деньги. Это очевидно. Вот танцоров много, певцов — еще больше. Фокусников — толпы. Даже каскадеров развелось больше, чем нужно. А мы — единственные в своем роде. Ну, почти. И работаем почти каждый день, график расписан на месяцы вперед. Часто выступаем на частных вечеринках. Иногда у нас по три-четыре выступления в день. В худшем случае у каждой девушки выходит полторы тысячи долларов в месяц.
— Сколько? — недоверчиво переспросила Оля.
— Но это в самом худшем случае. А теперь сравни эту зарплату со своей.
— Моя меньше, — грустно улыбнулась она, — намного.
— Знаешь, как мы сделаем? Я придумала. Ты пока не будешь подписывать постоянный контракт. Сначала отработаешь несколько концертов по разовым договорам. Такое у нас иногда практикуется. Если тебе не понравится, всегда сможешь бросить все.
— Ну я не знаю…
— А что тут думать? Тебе что, деньги лишние не нужны? — мастерски искушала Эля.
— Нужны вообще-то. Я собиралась купить ноутбук. И мне бы ремонт давно пора сделать…
— Ну вот, поработаешь недельку, и будет тебе ноутбук! А еще через пару недель начнешь ремонт. Да я из тебя такую звезду сделаю, что ты у меня через полгода на гоночную машину заработаешь!
Рано или поздно это должно было случиться (причем в моем возрасте скорее рано, чем поздно). Я имею в виду первый секс с мужчиной, который на протяжении недели встречал меня на школьном дворе. С Юрием Синицыным, отцом самой вздорной из моих учениц. Вообще-то я думала, что это произойдет в новогоднюю ночь. Как это было бы романтично — в новый год начать жизнь с чистого листа в накрахмаленной постели нового мужчины. Но сначала с нами сидела Люся, которая сверлила меня недобрым взглядом. Этот взгляд, тяжелый и колючий, напрочь пресекал любые эротические порывы. Я сидела, закутавшись в старый Юрин свитер (мое новое платье с голыми плечами оказалось чересчур легким для его нетопленой квартиры) и молча ела приготовленный совместно с Юрой салат. Люся тоже молчала. Она сидела во главе стола и тихо меня ненавидела. Она не понимала, что здесь делает эта чужая страшная старая тетка и почему на ней папин свитер. Юра как-то пытался спасти положение, найти общую тему для разговора, но все без толку.
В половине одиннадцатого, когда Люся ушла, у меня началась истерика. На комоде стояла фотография его бывшей жены Юли — когда-то я надеялась, что она представляет собою гибрид крокодила и лошади Пржевальского, но на самом деле она была похожа на Бриджит Бардо, только немного полнее, ниже, и волосы у нее были темные. Фотографию показала мне Люся. В тот момент я поняла, что навсегда останусь в этой квартире чужой. Если они в разводе почти пять лет, почему он не убрал ее фотографию с комода? Юра мрачно объяснил, что фотография принадлежит Люсе, и я немного успокоилась. Но Новый год был испорчен. Я пыталась залить грусть дешевым сладким шампанским. Ненавижу шампанское. Грусть оказалась плавучей. Я все пила и пила, но веселее мне не становилось. Все закончилось тем, что я уснула на диване в гостиной — прилегла на минутку и тут же провалилась в сон. А он всю ночь просидел возле меня на полу. Утром я сказала ему: «Так я и знала. Я неудачница. Это конец». Но он рассмеялся и сказал, что я ошибаюсь и это только начало.
Я чувствовала себя влюбленной семиклашкой, когда бежала к нему через двор. Я знала, что обо мне сплетничают. Мне было прекрасно известно, что в окне учительской торчат мои любопытные коллеги. С немым укором они смотрят на нас, жадно целующихся. А потом начинают вяло и зло обсуждать увиденное. Негоже, мол, солидной учительнице нестись по двору, перепрыгивая через лужи на глазах у детей! Хотя какая она солидная учительница, с язвительным смешком добавлял кто-нибудь из них. Какой предмет ведет — срам да и только.
…У моего нового ухажера не было денег на ежедневные букеты, зато изобретательностью его природа не обделила. Он дарил мне засушенные кленовые листья, перевязанные нарядным бумажным бантом. Если мы проходили мимо ларька с мороженым, он непременно покупал для меня эскимо.
Женя понять не могла, почему этот факт кажется мне столь умилительным.
— Ты чего, Ань, это же эскимо три копейки стоит. Вот если бы он пригласил тебя на рынок да платье купил. Это я понимаю.
Для моей подруги поход на рынок за одеждой был одним из самых приятных и значительных развлечений. Время от времени она принималась вспоминать, как муж водил ее на рынок — то за сапогами, то за кошельком, то за перчатками. Меня так и подмывало разменять несколько стодолларовых купюр и устроить для Жени, привыкшей экономить, праздник. Привести ее в торговые ряды и сказать — покупай, что хочешь. На что глаз ляжет, то и покупай. Но я понимала, что делать этого нельзя. Во-первых, Женя была слишком интеллигентной, чтобы принять от меня такой подарок, а во-вторых, мои сбережения таяли с пугающей скоростью.
Я отговаривалась банальными фразами, вроде того, что главное — не подарок, а внимание. Но в действительности самым главным для меня была его реакция на мою благодарность. Самое главное — он понимал, что его скромные подарки делают меня счастливой.
…Конечно, Люська сразу все просекла. Она была девушкой прожженной, не то что я в ее возрасте. Не знаю, как она узнала, что мы стали любовниками. Произошло это на втором месяце нашего знакомства. Люся сразу почувствовала, что наши отношения перешли на другой уровень. И принялась ненавидеть меня с утроенной силой. Однажды я забыла в Юриной ванной расческу, копеечную пластмассовую расческу из ларька «Союзпечать». Так Люся ее разломала на две части и так и оставила на полочке под зеркалом. Она перестала ходить на мои уроки. Вместо того чтобы объявить ей войну, я, как могла, ее покрывала. Не отмечала ее прогулы в журнале и даже пару раз писала ей липовые справки.
А по ночам мне снились кошмары.
Мне снился дом, пустой и светлый. В моем сне сентябрьский солнечный вечер не был холодным, несмотря на то что деревья за окном в пояс кланялись порывистому ветру. В доме уютно пахло свежесваренным кофе. Желтел огонек торшера, о чем-то тихо и весело болтал телевизор.
На дощатом полу, раскинув руки в стороны, лежал темноволосый мужчина. Он лежал лицом вниз, и в спину его был воткнут нож.
Я тихонько звала его по имени — стояла рядом, как идиотка, и звала, несмотря на то что заведомо знала — он мертв. Я потрясла его за плечо — плечо было теплым. Он не шелохнулся. И тогда я решилась перевернуть его на спину. Его тело было легким, словно он был не живым человеком, а муляжом из крашеного пенопласта. Я заглянула в его лицо и закричала — это был Юра. Его глаза были широко раскрыты, а губы почему-то улыбались. И этот космически пустой взгляд не сочетался с улыбкой, вкрадчивой, еле заметной.
— Что случилось, Анечка? Ну успокойся, что такое?
Я сидела на кровати и визжала, как героиня ужастика, нос к носу столкнувшаяся с главным монстром. Юра был рядом, сонный и испуганный, он гладил меня по голове.
— Аня! Проснись!
— Я уже проснулась, — хрипло сказала я. Мои губы дрожали.
— Кошмар приснился? — заботливо спросил он.
— Вроде того.
— Может, водички принести?
— Ага. Принеси.
Он послушно выскользнул из-под одеяла. На нем были застиранные трусы в бело-синюю полоску. Когда он успел одеться? Я была уверена, что засыпали мы голыми. Засыпая, я водила ладонью по его ягодице.
Юра вернулся со стаканом воды. Я сделала несколько огромных шумных глотков и вернула ему стакан. Юрины светлые волосы были растрепаны, на щеке остался отпечаток шерстяного одеяла.
— Спим? — спросил он.
— Да.
Я прилегла с ним рядом, положив голову на его плечо. Мне было страшно закрывать глаза. Я много раз слышала о том, что неспокойная совесть подкрадывается безмятежной ночью. За эти недели, проведенные в незнакомом маленьком городке, я почти ни разу не вспомнила о мужчине, оставленном мною в подмосковном поселке. И вот теперь мое подсознание швырнуло его образ мне в лицо. Господи, надеюсь, что его хотя бы нашли. Наверное, я должна была позвонить в милицию. Каким бы подлецом он ни был, все же он недостоин месяцами лежать в остывшем доме.
— Ты почему не спишь?
— Я сплю, Юр.
— Да, с открытыми глазами.
— Не обращай на меня внимания. Спи.
— Ты мне чем-то Люську напоминаешь. Она тоже кричит во сне иногда. И тогда я с ней рядом сижу, пока она не уснет.
— Люся — славная девочка, — пробормотала я. — Она просто растеряна и сама не понимает, чего хочет.
— Разве в таком возрасте кто-то из нас что-нибудь понимает? Я в ее возрасте вообще мечтал стать великим путешественником. Колесить по миру с рюкзаком, взбираться на горы.
— Мой отец этим занимается, — вырвалось у меня.
— Правда? Анюта, расскажи. Ты никогда ничего не рассказывала о своей семье.
Я мысленно казнила себя за неосторожные слова. Чем меньше окружающим будет известно о моем прошлом, тем лучше. У придуманной мною Анны прошлого нет. Ее будущее — и то вызывает сомнение. Только соблюдая осторожность, я смогу остаться в относительной безопасности… А что же делать, если рядом находится человек, которому так хочется довериться? Гнать, гнать от себя прочь опасные порывы. Замкнуться на замок, предоставив ему, Юре, возможность топтаться за моей внутренней калиткой.
— Что-то не так? Тебе неприятно говорить о семье? — встрепенулся он.
Мне стало жаль его. Он выглядел взволнованным, а ведь ему завтра на работу в половине седьмого утра вставать.
— Что ты! — Я поцеловала его солоноватое плечо. — Все в порядке. Спи.
— Я тебя понимаю. Я тоже никому не рассказываю… О Юльке.
— О твоей жене?
— Бывшей жене, — мягко поправил он, — ничего не могу с собой поделать. Но я чувствую себя виноватым за то, что с ней случилось.
— Глупости!
— Сам знаю. Она бы в любом случае сорвалась… Но это произошло сразу после того, как мы развелись.
— А долго ей… сидеть?
— Еще три года. Я ее не бросаю, ты не думай. Посылки, взятки — все на мне. Но мне не хочется, чтобы она общалась с Люськой. Я боюсь.
— Почему? — прошептала я.
— Ты же знаешь Люську. Она тоже взбалмошная. Тоже может сорваться в любой момент. Мне не хочется, чтобы Юлька оказывала на нее… влияние. Не хочу, чтобы Люся общалась с преступницей.
Его слова мне были хуже пощечины. А ведь я чуть было не проболталась. Дура. Он же первый меня и сдаст. И будет прав. Я взглянула на него — Юра лежал на спине, глаза его были закрыты. В темноте он почему-то казался старше, и мне вдруг стало его жаль. Он не знает еще — и даст бог, не узнает, — с кем связался. Мое место — рядом с его экс-благоверной Юлией, от которой он так трогательно пытается защитить свою семью.
— Спи, Анечка, — он прикоснулся губами к спутанным волосам на моем виске.
Но в ту ночь я так и не смогла уснуть.
По утрам ночные кошмары казались мне глупыми. Утром у меня были другие проблемы.
— Юр, почему ты не поговоришь с Люськой? — однажды рискнула спросить я.
— О чем с ней говорить? — нахмурился он. — Пойми, у нее возраст такой.
— Да нормальный у нее возраст. Она просто переживает.
Почему-то Юра злился, когда я заговаривала о его дочери. То ли чувствовал себя виноватым перед ней, то ли не хотел подпускать меня ближе безопасного расстояния. Я же впервые почувствовала, что нашла человека, в которого готова врасти со всеми корешками.
— Мне тоже было шестнадцать лет, когда папа начал странствовать, — задумчиво сказала я.
— Что? — удивился Юра. — Что начал делать?
— Прости, оговорилась, — холодный пот выступил на моей спине, — я имею в виду, когда папа ушел от нас. Я помню, что мне было непросто.
— Но от Люси папа никуда не уходил.
— От нее ушла мама.
— Разве это мама была? Если бы ты Юльку видела! Из нее такая же мама, как из тебя рок-звезда.
— А с чего ты взял, что из меня не получилось бы звезды? — Я притворилась обиженной.
Он неизменно сводил наши мелкие ссоры к шутке.
А я пыталась наладить отношения с Люсей за его спиной. Однажды я купила для нее чудесную кофточку из ярко-красных синтетических кружев. То есть, на мой взгляд, кофточка была отвратительная, но я точно знала, что одежка придется Людмиле по душе. Так оно и вышло. Люся взглянула на обновку, и у нее загорелись глаза.
— Это правда мне? — недоверчиво спросила она.
— Конечно. Можешь примерить.
— А с чего это вы делаете мне подарок?
— Просто так. Я же ничего не подарила тебе на Новый год.
— Так и я вам ничего не дарила.
— Тебе и необязательно. Ты пока не зарабатываешь.
Люся стянула свою заношенную водолазку и примерила подаренную мной кофточку. Со всех сторон придирчиво оглядела себя в настенном зеркальце. Ее щеки раскраснелись, и она даже сказала мне: «Спасибо». Я удивилась, что завоевать сердце вздорной девчонки оказалось так просто.
Но на следующий день я обнаружила кофточку в баке с грязным бельем. Лежала она на самом видном месте, а на груди красовалось огромное чернильное пятно.
— В школе испортила? — спросила я. У меня упало сердце.
— Не я, — спокойно улыбнулась Люся, — дала подружке поносить, а она испачкала. Чернила не отстирываются, вот жалость-то. Ничего, на тряпки пустим. У нас как раз половая тряпка сгнила.
— Да не пытайся ты с ней подружиться, — сказал Юра, когда узнал об истории с испорченной кофточкой, — дохлый номер. Что я, Люську не знаю, что ли?
— Но если так и будет продолжаться… Как же тогда мы с тобой…
— Мы с тобой — это мы с тобой, — перебил он, — Люся никак не может нам помешать. И вообще, после школы она уедет к родственникам в Архангельск.
— Учиться?
— Куда ее, такую, примут? Работать будет. Я вообще жалею, что оставил ее в школе. Надо было после девятого класса отдать ее учиться на парикмахершу или повара… Аня, а по-моему, не только Люськин дурной характер нам с тобой мешает.
— Что же еще? — изумилась я.
— А то, что я ничего о тебе не знаю!
— Но я же рассказывала тебе…
— Можешь не повторять, — перебил Юра. — Ты сбежала от мужа. Но все это выглядит как-то странно… Ты вчера всю ночь разговаривала во сне.
— И о чем же была речь? — как можно более легкомысленно улыбнулась я, в то время как внутри все похолодело.
Юра внимательно следил за моей реакцией.
— Да так.
— А все-таки?
— А что это ты так занервничала?
— Тебе просто показалось, — пожала плечами я, — не хочешь, не говори.
— Да нет, ничего особенного… Ты болтала про какую-то сцену, поклонников, гримерную… И про то, что не хотела убивать.
Я нервно хохотнула:
— Да уж, чего только не приснится… А что я еще говорила?
— Да в общем ничего… Ты что, Анька, актрисой была, что ли, в Москве?
— Какая из меня актриса! — натянуто рассмеялась я.
— А что, я слышал, как ты пела в душе. Голос у тебя хороший, звонкий. И внешность. — Он игриво ущипнул меня за бок и поцеловал в плечо. Но мне было не до веселья.
— Я не запоминаю своих снов.
— Наверное, телевизор на ночь пересмотрела, — предположил Юра.
И я радостно с ним согласилась.
— Хотя я ни разу не видел, чтобы ты смотрела телевизор, разноглазая ты моя.
Он был прав. Телевизор я не смотрела вовсе. Безобидный на первый взгляд просмотр воскресного концерта или телесериала был для меня весьма болезненной процедурой. Во-первых, слишком часто я видела на телеэкране знакомых. Их жизнь была, ясно дело, поинтереснее моей. Не поймите меня превратно, я была по-настоящему счастлива рядом с Синицыным. Но в то же время я была уже отравлена успехом, легкими деньгами, вниманием толпы, искрящимся обаянием красивой жизни. Иногда я смотрела на себя в зеркало, и мне хотелось плакать. Во что я умудрилась превратиться? Получится ли у меня хоть когда-нибудь стать такой, как раньше? Непринужденно носить тысячедолларовые туалеты, быть гвоздем программы на лучших вечеринках.
С другой стороны… Так уж ли мне это нужно? Кажется, я наелась этим досыта. Шоу-бизнес — это гнилая жизнь, хочется ли мне в нее вернуться?
Вот если бы можно было найти золотую середину. Свить уютное гнездо, построить тихое семейное счастье. Но не в этом захолустье, не в городке из нескольких улиц. Если бы можно было увезти Юру с собой в Москву. Я даже согласна, если с нами отправится вредная Люська. Но это, увы, невозможно.
Невозможно.
И все же иногда я скучала по прошлому.
Раньше для меня были открыты двери в самые модные московские клубы, а теперь… Теперь меня не пустили бы и в предбанник одного из них. Думать об этом было невыносимо. Я и старалась не думать, но получалось не всегда. В конце концов, мне не было и тридцати лет, и иногда, одолеваемая душной скукой, я мечтала о том, как в один прекрасный день я появлюсь на пороге закрытого клуба «Адвокат» и на мне будет алое шелковое платье…
— Посторонитесь! — Эльвира обладала голосом, который мог бы прославить ее на оперной сцене, если бы она только этого захотела. — Отойдите, дайте пройти.
Охранник, карауливший вход модного закрытого клуба «Адвокат», встретил ее как родную и пропустил в обход очереди. Эля выглядела сногсшибательно — на ней было шелковое платье-миди цвета пожара и туфли «Джимми Шу» на огромных металлических каблуках.
— Куда она прет? — возмутился кто-то из длинной очереди, выстроившейся перед входом. — Мы здесь уже полчаса стоим!
— Можете не стоять, — мрачно усмехнулся охранник, — все равно сегодня в клубе частная вечеринка.
Эля наградила недовольную толпу снисходительной вялой улыбкой и взяла Олю за руку. Оля чувствовала себя немного не в своей тарелке. Она танцевала в кордебалете-шоу «Вива, Рубенс!» уже несколько месяцев и постепенно привыкла к новой работе. Хотя первый концерт был ужасным — лучше о нем и не вспоминать. С непривычки она зацепилась одним каблуком за другой и рухнула прямо на сцене. Дело было в ночном клубе. Вместо того чтобы поддержать ее, зрители начали смеяться и свистеть. А у нее ко всему прочему еще и не сразу получилось встать — запуталась в одежде. В общем, опозорилась по полной программе. Оля думала, что после такого инцидента она никогда в жизни на сцену больше не выйдет. Но Эля только посмеялась над ней. И рассказала, как одна из нынешних солисток однажды свалилась в оркестровую яму. Представьте себе весь ужас музыкантов, на которых сверху падает стокилограммовая туша. Все разбежались кто куда. Хорошо еще, что никто не пострадал, иначе на «Вива, Рубенс!» подали бы в суд. В итоге Эля уговорила ее попробовать еще раз. Оля и сама не заметила, как втянулась.
И вот теперь Эльвира на правах духовной наставницы активно приобщала ее к московской светской жизни.
— Пойдем, не отставай.
— Я чувствую себя неловко, — призналась Оля. — Нас провели мимо всех этих людей… Мне Влада столько раз жаловалась, что ее не пустили в «Адвокат», а мы так просто прошли. Представляю, что они теперь про нас говорят.
— Сейчас же прекрати комплексовать. Мы прошли сюда, потому что мы — звезды! И не стоит жалеть этих людей. В конце концов, они не за колбасой в очередь выстроились.
— И то верно! Сколько здесь народу.
Олина непосредственность и восторженность умиляли Эльвиру. Она и себя такой помнила. Когда-то и Эле не верилось, что все это происходит именно с ней. А сейчас каждый ди-джей и клубный арт-директор этого города мечтали с ней подружиться.
— Элечка, радость моя! Ты, как всегда, божественна. — К ней подскочил ведущий популярного ток-шоу, который почему-то любил придавать себе «голубоватый» вид, несмотря на то что был стопроцентным натуралом.
Эля знала об этом не понаслышке — когда-то, пару лет назад, у нее был с этим телеведущим короткий, но бурный роман. Он, кажется, был в нее влюблен, и они собирались отправиться в кругосветное путешествие. А потом она ушла от него к мастеру спорта по фигурному катанию — субтильному херувимчику, который был моложе ее на четыре года. Она тогда была на пике популярности, считала, что ей позволено все, и была недалека от истины. Телеведущий забросал ее гневными электронными письмами, ни на одно из которых она так и не потрудилась ответить. С тех пор она видела его только на телеэкране. И вот надо же, какое «везение» — встретить его на вечеринке в клубе «Адвокат».
— Привет, Андрюшенька, — она расцеловала его в обе небритые щеки, отметив про себя, что сейчас он стал еще больше походить на «голубого», чем раньше.
Ну зачем он обтянул свой тощий зад ярко-красными брючками с заплаткой-сердечком на левой ягодице? И эта прозрачная рубашка — бесспорно, она подчеркивает безупречную мускулатуру, но у Андрюши в ней такой дурацкий вид!
— Рад тебя видеть, — он улыбался, но Эля знала, что на самом деле он злится. Слишком уж хорошо она его знала. У него даже одно веко нервно подергивалось.
— Я тоже рада. Слежу за твоими успехами. Ты молодец.
— Это точно. А вот ты… честно говоря, выглядишь не очень хорошо, — он озабоченно нахмурился. — Болеешь? Может быть, нужны деньги на лечение? Если так, я мог бы дать. А то я заметил, ты больше не появляешься на сцене…
Эльвира рассмеялась. Какой талант — уместить столько гадостей, замаскированных под доброжелательность, в одну недлинную реплику. Видать, здорово она тогда его достала, раз он даже через столько лет не может ей этого простить. Почему-то ей совсем не было жаль этого немолодого пижона в прозрачной рубашке, мучимого застарелой обидой и нервным тиком.
Сейчас ему мало не покажется.
— Да, действительно, со сцены пришлось уйти, — вздохнула она, — я ведь теперь художественный руководитель… А что, я похожа на человека, которому нужно помочь деньгами? — она изящно выставила вперед ножку, обутую в туфельку, которая стоила больше, чем десять таких вульгарных рубах. — А что касается усталого вида… Ты прав, не высыпаюсь. У меня новый роман. Вся в любви, сам понимаешь… Ладно, мне пора. Была очень рада вновь тебя увидеть.
Она подмигнула ему и скрылась в толпе, увлекая за собой Ольгу. Остановились они только у барной стойки.
— Здорово ты его! — восхитилась Оля. — Неужели это был сам Андрей Самошин?
— Точно… Нам, пожалуйста, два «мохитос», — Эльвира облокотилась грудью на барную стойку. Молоденький бармен, раскрыв рот, гипнотизировал ложбинку на ее груди. Ей пришлось громко щелкнуть пальцами перед его носом, чтобы вывести паренька из транса.
— А чего это Самошин так на тебя взъелся? Даже побледнел от злости!
— Да я его бросила… Давно.
— У тебя был роман с самим Самошиным?!
— Не ори мне в ухо, — поморщилась Эля. — Ну был. И что такого-то?
— Как я тебе все-таки завидую! — помолчав, воскликнула Оля.
— Это еще что за глупости? Я же доказала тебе, что ты тоже можешь пользоваться успехом.
— Могу, но ведь… романа с Самошиным у меня не было.
— Господи, тебе что, так нравится Самошин?
— Да, в принципе, нет… Но ни с кем другим у меня тоже не было серьезного романа…
— Оля! Отставить! — Эля грохнула бокал о стойку так, что кубики льда посыпались на пол. — Ты можешь получить любого мужика, какого только захочешь!
В тот момент Эля в своем алом платье, с ярко накрашенными глазами была похожа на ведьму.
— Ну вот какого ты хочешь? Выбирай!
— Прямо здесь? — испугалась Оля.
— А чем тебе здесь не нравится? В «Адвокате» собираются самые симпатичные мужики Москвы. Вот почему твоя сестренка так рвется сюда попасть.
— Я не думаю, что Влада…
— Да ладно тебе, — весело перебила Эльвира, — у твоей Влады все на лбу написано. Посмотри направо! Видишь, у стены стоит блондинчик в джинсовом костюме?
Оля завертела головой.
— Эль… Я вообще-то блондинов не люблю, — несмело улыбнулась она.
— Хорошо, значит, этого не трогаем… А что ты скажешь насчет того хмыря за столиком в нише? Эй, он на нас смотрит! — Эльвира азартно хлопнула в ладоши. — Олька, да он уже готов!
Оля близоруко прищурилась. Эльвира кивала в сторону столика, уединенно расположенного на отшибе, на значительном расстоянии от пританцовывающей толпы. За столом скучал загорелый брюнет средних лет в яркой полосатой рубашке.
— Этот ничего… Но такой холеный мужик в мою сторону и не посмотрит… Владка любит таких, — вздохнула Оля, — сразу видно, что он какой-то большой начальник.
— Внешность обманчива, — усмехнулась Эльвира. — Может быть, большой начальник, может быть, большой бандит, а может быть, прибарахлившийся официант.
— Нет, официанты такими не бывают.
— Какими?
—
— Вижу, что ты на него уже запала. Чего стоишь тогда? Один раз живем! — Эльвира залпом допила коктейль. — Вперед! — И она довольно сильно подтолкнула Олю в спину.
— Я не могу, что ты, — Оля попятилась обратно к барной стойке. — Не позорь меня. Мы же просто развлечься пришли, а не с мужиками знакомиться.
— Знакомство с мужиками входит в обязательное меню наших развлечений, — промурлыкала Эля. — Бормотухина, между прочим, ты мне всю малину портишь.
— Почему? — опешила Оля.
— Потому что себе я тоже приглядела кавалера.
— Где он? — оживилась она.
— Это бармен, — еле слышно прошептала Эля. — Заметила, как он на меня отреагировал?
— Но этому бармену лет восемнадцать…
— А мне-то что? Но он ни за что не заговорит со мной, пока здесь ты.
— Тогда я в туалет схожу. — Оля схватила сумочку.
— Никаких туалетов! — отрезала Эльвира. — Ты подсядешь к тому брюнету и познакомишься с ним.
— Но я не умею…
— Вот горе-то с тобой! Да что тут уметь? — рассердилась Эля. — Просто подходишь и говоришь, у вас, мол, свободно? Могу я присесть? Он отвечает, что свободно. Ты садишься рядом, улыбаешься ему и продолжаешь пить коктейль. Дальше он все сделает сам.
— А если он ответит, что занято? — нервно хихикнула Оля. Ее сердце билось так, словно ей предложили выпрыгнуть из самолета без парашюта. С одной стороны, та самая легкомысленная жизнь, о которой она стеснялась мечтать, была совсем рядом — только руку протяни. С другой стороны, ей было страшно.
— Так, Бормотухина, не спорить! Он ответит, что свободно. Могу поспорить на сто баксов.
— Но у меня ста баксов нет.
— Тогда тем более. Все, иди! А то мой бармен вот-вот переметнется к кому-нибудь еще.
…Брюнет ответил: свободно. Оля ушам своим не поверила. Хотя, может быть, он сказал так из вежливости. С чего это ему говорить, что за столиком занято, если он сидит за ним в гордом одиночестве? Вспомнив категоричную инструкцию Эльвиры, Оля улыбнулась — правда, улыбка вышла несколько вымученная — и занялась коктейлем. Не успела она сделать и глоток, как он пересел к ней поближе и спросил:
— А вы что, одна сюда пришли?
Оля поперхнулась. Неужели эта тактика и правда работает? Но она не сделала ничего особенного. И выглядит сегодня не лучшим образом… Правда, Элька одолжила ей одно из своих платьев — и она выбрала самое скромное, черное, закрытое, но все равно Оля была уверена, что она выглядит толстой.
— Не совсем. С подругой.
— И подруга вас бросила, — расхохотался он. — Что ж, мне повезло.
Оля недоверчиво на него посмотрела. Шутит он, что ли?
— Меня зовут Руслан.
— Оля. — Она пожала протянутую ей загорелую руку. У него была мягкая, как у молодой девушки, кожа, розовые ладони, а на мизинце тускло поблескивал массивный перстень. Обручального кольца не было, хотя в наше время это не значит ровным счетом ничего. «А ну перестать об этом думать! — строго одернула она себя. — Только что узнала его имя и уже прикидываю, а не сгодится ли он в женихи. Так только серые мышки делают. Кстати, а в женихи он, пожалуй, сгодился бы…»
— А вы часто здесь бываете?
— Первый раз. А вы?
— Почти каждую субботу. Это лучшее место в городе. К тому же я им, в некотором роде, владею.
— Да вы что? — жизнерадостно удивилась Оля. — Вы хозяин «Адвоката»?
— Как вы смешно говорите — хозяин… Нет, скорее совладелец. Кстати, вы выбрали не самый лучший коктейль. Позвольте заказать для вас наш фирменный.
— А я не очень сильно опьянею? — кокетливо поинтересовалась она. Оля сама на себя удивлялась — болтать с ним было совсем легко.
— Если и так, обещаю не бросить вас в беде, — он усмехнулся уголками губ. Очень красивых губ, позвольте заметить!
Весь вечер они провели вместе. Начали с осторожной светской беседы — Ольга рассказала ему о «Культурной контрреволюции» и о том, как она попала в балет толстушек. Это его позабавило, он даже взял с нее обещание пригласить его на следующий концерт. Он рассказывал о своем отдыхе на Мальдивах, где он открыл для себя новомодный вид спорта — кайтинг. Фирменный коктейль оказался таким вкусным, что Оля выпила его практически залпом, и Руслан тут же заказал еще.
— А этот коктейль что, безалкогольный? — удивилась Оля. — Градус совсем не чувствуется.
— Ну почти, — усмехнулся Руслан.
После четвертого коктейля она поняла, что градус там все же присутствовал, причем, видимо, немаленький. Иначе с чего бы это потолок вдруг весело закружился над ней, а люди вдруг стали казаться бестелесными призраками. И еще — будь она трезвой, ни за что бы не полезла целоваться к симпатичному немногословному Руслану. И уж конечно же не согласилась бы поехать к нему домой. Но поскольку все это она проделала с жизнерадостной легкостью человека, которому нечего терять, то все-таки, наверное, Оля Бормотухина была не на шутку пьяна.
В такси целовались. И Оля вдруг вспомнила Милку, соседку свою, ту самую «разбитную разведенку», которой она когда-то завидовала. Теперь казалось, что это было нереально давно, в прошлой жизни. Оля рассмеялась.
— Ты что? — удивился Руслан.
— Да так, — она неопределенно махнула рукой. — Что об этом говорить? Лучше поцелуй меня еще.
Его не надо было долго упрашивать.
Проснулась она в чужой квартире. Она даже испугалась сначала, когда открыла глаза и увидела не привычный потолок в желтых разводах, а изящную лепнину и авангардную литую люстру. Кровать была огромной и круглой, а соседняя подушка пахла мужской туалетной водой.
— Опаньки! — пробормотала Оля и села в кровати. Она позвала Руслана, но никто ей не ответил. В квартире она была одна.
Нашарив под кроватью тапочки и закутавшись в предусмотрительно оставленный на спинке стула махровый халат (он оказался ей мал), она отправилась исследовать территорию. Пять комнат, шикарный санузел с огромным окном (вид на набережную), отделанная деревом сауна. «Нехилая квартирка, — подумала она. — Только вот где сам хозяин? Может, с собакой гуляет?»
На кухонном столе она нашла записку. «Дорогая Оля, ночь была чудесной. Уехал на работу, не стал тебя будить. В холодильнике полно продуктов, поешь чего-нибудь. Когда будешь уходить, захлопни дверь. Целую тебя, моя сладкая».
Когда Оля прочитала это в первый раз, она улыбнулась. Как давно никто не говорил ей, что она сладкая. Если быть совсем точной, то ей такого не говорили никогда (ну разве что во сне). Но когда до Оли дошел смысл послания, улыбка медленно сползла с ее лица. Руслан не попросил ее оставить телефон и не оставил свой. А это может значить только одно — она, Ольга, для него всего лишь мимолетное приятное приключение. Наверное, у него каждую ночь новая девушка.
У нее вдруг защемило сердце. Оля и сама не поняла почему. Она ведь даже не была влюблена в этого Руслана. А если честно — она не очень хорошо помнила его лицо. Пьяная ночь, быстрый секс, короткий и беспокойный совместный сон — вот что их объединяло. Много это или мало?
Ольга Бормотухина получила то, чего хотела. Но почему-то не могла отделаться от ощущения, что ее использовали.
Но все равно это был огромный шаг вперед. У нее получилось! Она захотела мужчину, и вот он уже у ее ног! (Вернее, она у его, потому что, когда они поднимались по лестнице, нетрезвая Оля все время спотыкалась и падала к его ногам, обутым в бежевые замшевые мокасины.)
На репетиции на нее накинулась Эля, у которой накопился миллион вопросов: ну как он? Какая у него квартира? Какой у него член? Сколько раз они занимались любовью? Как именно? И собирается ли Оля встретиться с ним еще? Она рассказала все, как есть.
— Не переживай, — Эля потрепала ее по щеке, — все, что ни делается, все к лучшему. Мы тебе нового найдем! А сейчас — марш на сцену. Зал арендован всего на два часа, мы не имеем права простаивать.
Сначала Оля участвовала только в одном номере «Вива, Рубенс!» — самом простом. Условно девушки называли его «Танец с зонтиками». Хореография была элементарной, сногсшибательный эффект достигался за счет костюмов — во время танца лаковые черные плащи то и дело распахивались, демонстрируя пышную розовую плоть. И зрителям казалось, что под плащами толстушки голые. Мужчины в первых рядах шею вытягивали, чтобы все получше рассмотреть. Но на последних аккордах танцовщицы сбрасывали плащи, и становилось ясно, что на них надеты обтягивающие эластичные комбинезоны телесного цвета.
Когда Оля исполняла танец с зонтиками уже месяц, Эльвира решила, что пора бы ей привыкать и к танцам посложнее. Для начала выбрали ламбаду. Конечно, у нее ничего не получалось, и Ольга с завистью смотрела на других танцовщиц, которые так задорно вертели задами, словно все как одна были коренными бразильянками. Она часами репетировала дома. Однажды за этим занятием ее застала Влада. Несколько минут сестра потрясенно смотрела на то, как Ольга быстро-быстро вертит бедрами (Эля называла это движение «растрясти целлюлит»). И только потом деликатным кашлем обнаружила свое присутствие. Оля выключила музыку и смущенно улыбнулась.
— Что это ты здесь делаешь?
— Ламбаду танцую. Хорошо получается?
— Ужасно! Оля, неужели ты хочешь сказать, что ты серьезно… участвуешь в этом жалком зрелище?!
— Но откуда ты можешь знать, что зрелище жалкое, — спокойно улыбнулась Оля, — если сама ни разу его не наблюдала?
— Да видела я балет толстушек, мы ведь даже делали про это сюжет. Оля, я тебя не понимаю… Ты совсем перестала появляться на работе.
— Я уволилась.
— Ты так изменилась…
— Причем к лучшему!
— А вот в этом я не уверена, — возразила Влада. — Неужели ты думаешь, что яркие тряпки и жуткие танцы сделают тебя лучше?
— Считаю, что да, — слышала бы ее сейчас Эля. Она бы гордилась тем, как спокойно Оля парирует. — Влад, а ты-то что так переживаешь?
— Ну как же… — растерялась сестра. — Мы ведь одна семья, ты и меня позоришь.
— Знаешь что? У меня через неделю будет концерт, где я задействована в двух номерах, в одном из которых солирую. Приходи, посмотришь и сама убедишься, что это все здорово.
— Даже и не подумаю! — отрезала Влада.
…Но на концерт она все-таки пришла. И не только она — Оля пригласила и маму, и тетю Жанну. Папу позвать не получилось, как раз в эти дни он отчалил в очередное затяжное странствие.
Когда до выхода на сцену оставалось пять минут, Эля вдруг решила внести небольшие изменения в номер с ламбадой.
— Оля! Здесь тоже будешь солировать ты. Что-то в Веронике сегодня драйва маловато, а в зале находится известный немецкий продюсер. Если он нами заинтересуется, поедем на гастроли, денег заработаем.
— Как это — солировать? — перепугалась Оля. Она была уже одета и загримирована. Короткая пышная юбочка солнце-клеш в крупный горох, кружевной топ, в волосах — белая искусственная лилия.
— Ничего страшного, справишься. Это совсем несложно. Солистка делает почти те же движения, только она стоит впереди.
— Почему это она должна стоять впереди? — возмутилась Вероника. — Это на репетиции во мне драйва мало, а на концертах я всегда зажигала, ты же знаешь!
Эльвира вздохнула. Все девушки были для нее родными. У них был замечательный коллектив с атмосферой, не характерной для шоу-бизнеса. Никто никому не завидовал, ссорились редко. Звездной болезнью тоже никто пока не страдал, хотя одних девушек фотографировали для журналов, а других почему-то нет.
— Никочка, все вопросы потом. Сейчас делаем, как я говорю.
Поджав губы, Вероника поменялась местами с Олей. Которая сама была не рада подобной рокировке. У нее дрожали колени. Ведь она должна была появиться на сцене самой первой. И она не может позволить себе опозориться, ведь в зале сидит не только продюсер, на внимание которого так рассчитывает Эля, но и вся ее семья.
И вот прозвучали первые аккорды ламбады. Широко улыбаясь, Оля выступила вперед. За ней потянулись девушки. Обычно во время выступления она старалась не смотреть в зал. Но здесь почему-то не удержалась. Взглянула — и чуть не растянулась во весь рост. Первая, кого она заметила в зале, была тетя Жанна — тетка нацепила на голову шляпу размером с автомобильное колесо. Оля так засмотрелась на тетин наряд, что перепутала все движения. Хорошо еще, что она солировала, — солистке позволительно не попадать в такт.
Под конец танца знакомая с детства мелодия ламбады утонула в грохоте аплодисментов. Балет «Вива, Рубенс!» всегда принимали хорошо.
На сцену выбегали какие-то люди с корзинами цветов. Оля всегда удивлялась, когда цветы доставались именно ей. Это казалось невероятным — незнакомые люди специально пришли сюда, чтобы посмотреть именно на нее, да еще и на розы не поскупились!
За кулисами Эльвира обняла ее.
— Ты просто молодец. Думаю, продюсер у нас в кармане.
— Ты ведь специально сегодня сделала меня солисткой? — вдруг догадалась Оля. — Знала заранее, что я все перепутаю?
— Можно, я не буду отвечать на этот вопрос? — подмигнула Эля.
А на следующий день Влада объявила, что она тоже намерена начать сценическую карьеру. Видимо, неподъемные корзины цветов произвели на Бормотухину-старшую неизгладимое впечатление. Вот и решила Влада стать певицей. Она взяла дорогого репетитора по вокалу и купила пять платьев, которые, на ее взгляд, подходили для эстрадных выступлений. Она даже умудрилась попасть на несколько кастингов — выбирали солисток каких-то новых групп. Но Владу никуда не приняли. Оле было ее искренне жаль. Влада была такой трогательной в своем упрямом стремлении ни на шаг не отставать от сестры, которая вечно плелась в хвосте и вдруг нежданно-негаданно выбилась в лидеры.
У Оли не было времени, чтобы следить за тем, как складывается карьера завистницы-сестры. Потому что немецкий продюсер все-таки предложил толстушкам подписать контракт на весьма солидную сумму. Не прошло и нескольких недель после «ламбадного» выступления, как шоу-балет «Вива, Рубенс!» в полном составе погрузился в самолет компании «Люфтганза», летевший в Берлин.
Русскому ансамблю толстушек во главе с новой солисткой — Ольгой Бормотухиной — предстояло покорить Европу.
Вооруженная опасной бритвой, Люся Синицына стояла у раковины в запертой ванной и бездумно смотрела на текущую из крана воду, желтоватую от ржавчины. Позавчера ей исполнилось шестнадцать лет. Люся казалась себе старой. Ну уж, по крайней мере, взрослой. Это только такие идиотки, как папина любовница Анна, наивно полагают, что шестнадцать лет — это легкомысленное ничто. Эта Аня — три ха-ха! — смеет считать Люсю ребенком. Знала бы она все подробности Люсиной недлинной, но бурной жизни!
К своим шестнадцати годам Людмила Синицына умудрилась переспать с двадцатью тремя мужчинами. Ее легкодоступность пользовалась феерическим успехом — красавицей-то Люся никогда не была. Скорее наоборот — спасибо мамочке, которая наградила ее столь нелепым экстерьером. Ноги короткие и толстые, плохая кожа, желтоватые зубы — вся в родительницу. Только маме хотя бы досталась смазливая мордашка, так что в целом она смотрелась неплохо, а бедной Люсе и с этим не повезло. Вот и приходилось возбуждать мужской интерес другим, беспроигрышным, способом.
Когда Люсе было тринадцать, она, как и положено взрослеющей девчонке, мечтала о возвышенной любви. И о первой ночи с любимым-единственным, для нее, для Люси, предназначенным. Ей казалось, что ночное свидание с первым и самым важным в жизни мужчиной должно непременно состояться в соответствующем антураже, например на морском берегу. Неважно, будет ли это буржуазная Испания (с картинки в туристическом каталоге, который однажды кто-то подбросил в их почтовый ящик) или милый сердцу Крым (где она была два раза в пионерлагере). Главное, чтобы был теплый песок, и круглая луна, и терпкое красное вино — ну, вы понимаете…
«Дурочка, секс на песке негигиеничен!» — рассмеялась мама Юля, когда Люся рискнула поделиться с ней тайной фантазией. Людмила сначала обиделась, а потом просто-напросто запретила себе думать о песке и море со всеми вытекающими последствиями.
Когда Люсе было четырнадцать, родители развелись. У нее спросили: «С кем ты будешь теперь жить?» В глубине души Люсе хотелось жить с мамой Юлей. Пусть мама неопрятная, пусть она выпивает и матерится, как матрос, — зато она веселая, зато она не интересуется невыполненными уроками, зато с ней можно свободно мальчиков обсуждать. А папа Юра, конечно, человек хороший — но как же неприятно он кривит губы, когда видит накрашенные Люськины глаза! Прямо назло ему хочется накрасить их еще ярче!
Но мама Юля сказала: «На кой мне она нужна?» Это она так про Люсю, про дочку свою единственную. Люся пожала плечами и сделала вид, что ей все равно. Что она сама так хотела. С папой Юрой, по крайней мере, спокойнее, и он не ударит ее ладонью по затылку просто так, ни за что. К тому же у него гораздо проще выпрашивать карманные деньги.
А к маме она в гости приходила. Они вместе пили вино и обсуждали маминых кавалеров. Вернее, мама обсуждала их вслух, а Люся молча слушала. Мама надеялась, наверное, что Люся все папе Юре передаст. Папа Юра послушает о Юлиных романтических похождениях и схватится за голову — какую же женщину я упустил! Ему станет грустно и обидно, именно этого маме Юле и хотелось. Но Люся папе никогда ничего не рассказывала.
Люсе еще не исполнилось пятнадцати, когда мама Юля отбыла в неизвестном направлении. Сначала Люсе сообщали, что мама вышла замуж и переехала в другой город, но потом она, конечно, узнала правду.
Примерно в то же время в ее жизни наконец появился первый мужчина. Тогда ей уже было наплевать на романтику. Расплывчатые мечты о море и песке казались пережитками детства. Это было так же дико, как мечтать, например, о том, чтобы стать знаменитой балериной. Четырнадцатилетней Люсе было все равно, в какой именно обстановке произойдет ее ознакомительное свидание с фаллосом. И кто будет хозяином этого самого фаллоса — тоже не важно.
Думаете, это так просто — лишиться девственности? Почему-то мужчины девственниц боятся. Во всяком случае, от нее сбежало четверо — стоило им узнать о ее невинности. Наверное, то были охотники за очаровательной легкомысленностью, которых пугала сама формулировка «серьезные отношения». Они справедливо полагали, что любая девица хочет, чтобы ее первый мужчина был неисправимым романтиком, дарящим цветы, нашептывающим о любви в телефонную трубку и мечтающим о знакомстве с родителями потенциальной невесты. Ее-то ничего из вышеперечисленного не интересовало, но откуда им было это знать? Девственность была для нее как клеймо, как черная метка.
Так что она подарила свою невинность первому же человеку, который осмелился на нее посягнуть. Собственно, может, он и не осмелился бы, если не был так безнадежно пьян. Люся даже имени его не запомнила. Была какая-то «теплая» компания — полусгоревшие шашлыки, дешевый портвейн, водка, берег Волги, запах сена, небо, которое кружится над головой, — и чем больше она пила, тем быстрее становились обороты неба. Чьи-то горячие руки на Люсиной талии, а ей щекотно, и она смеется. А потом они лежали в мокрой траве, чье-то винное дыхание согревало ее разрумянившееся лицо, и она смотрела на угасающий костер. Нельзя сказать, чтобы ей было хорошо. Но с земли Люся Синицына поднялась с чувством отличницы, с достоинством выдержавшей экзамен в академию женственности.
Что потом началось! Она со смехом вспоминала те времена, когда она мечтала хоть о каком-нибудь мужчине, а представители противоположного пола упорно ее игнорировали. Теперь у Люси было столько мужчин, сколько она хотела, и даже чуточку больше. Своего единственного она, правда, так и не встретила — ну, да и Бог с ним. Зачем он нужен, если один из «неединственных» не поскупился подарить ей духи, другой возил ее в школу на новеньком красном мотоцикле, а третий однажды пригласил ее в привокзальный ресторан и угостил бутербродами с красной икрой? Люся считала себя роковой женщиной — кем-то вроде Марлен Дитрих, черно-белое изображение которой висело над ее небрежно заправленной кроватью. Ни одного фильма с участием Дитрих она не видела, зато умела так же красить брови и выпускать сигаретный дым томным ментоловым облачком.
Люся зажмурилась и с размаху полоснула бритвой по своей руке. По молочно-белой коже застенчиво заструился тоненький кровавый ручеек. Ладошке стало горячо, но ощущение было приятным. Боли Люся почему-то не чувствовала.
Она открыла глаза и отругала себя за малодушие. Ей уже шестнадцать лет, скоро семнадцать стукнет, а она режет вены так же бестолково, как бы это сделала романтичная шестиклассница-дилетантка в надежде, что ее найдут и откачают. Быть спасенной при попытке самоубийства — можно ли вообразить больший позор?
Опытная девушка ее возраста должна знать, что вены стоит резать не вдоль, а поперек, кровь должна быть не алой, а темной и густой. Высунув кончик языка, она старательно сделала еще один надрез, длинный и глубокий. Вот теперь — полный порядок. Надо только забраться в ванну, иначе кровь свернется. Люся скинула драный халат, в котором она ходила дома, и критически посмотрела на себя в зеркало. И зачем ей жить, скажите на милость, с такой фигурой и с таким, с позволения сказать, лицом? Разве некрасивые люди бывают счастливыми? Хорошо еще, что она довольно рано это поняла…
…Любовь, как подлый драчун со снежком в руке, подкралась к ней исподтишка. Люся всегда считала себя особой, далекой от ненужных сантиментов. Мама Юля часто говорила ей — лучше не влюбляться. Гораздо выгоднее быть любимой, чем любить. Мама Юля, несмотря на все ее многочисленные недостатки, иногда могла быть очень мудрой. Люся и не влюблялась, любовь представлялась ей понятием абстрактным, лишенным смысла. И что вы думаете? В один прекрасный день абстрактное понятие обрело конкретную форму. Оказалось, что любовь — это загорелый долговязый Валерка из соседнего подъезда, который был моложе Люси на целый год. И что она в нем нашла? Впрочем, Люся где-то слышала о том, что любовь и логика — понятия несовместимые.
Она не сразу поняла, что влюблена, сначала решила было, что это какая-то незнакомая болезнь. Стоило Люсе увидеть Валерку этого, как у нее начинало саднить сердце, слабели коленки, а голос становился неприятным и тонким. И только спустя некоторое время до нее дошло — все симптомы безнадежной влюбленности налицо.
Валерку, между прочим, она с детства знала. И никогда не воспринимала его всерьез — да и стоит ли девчонке, у которой столько ухажеров, обращать внимание на какую-то мелюзгу? Кто же знал, что за последний год Валерка вытянется, начнет говорить прокуренным басом и щеголять в камуфляжных штанах, по последней моде приспущенных на тощие бедра? Валерка был ярким блондином, а глаза у него были такие синие, что дух захватывало. Причем не только у Люси. Валерка пользовался, если можно так выразиться, повышенным спросом. В основном, правда, вокруг него ошивались восторженные малолетки с подведенными черным карандашом бесстыжими глазами и щедро оголенными конечностями. Но были и достойные соперницы — например, Люсина одноклассница Саша Старостина, обладательница копны светло-русых волос и зеленых глаз, немного, правда, навыкате. В школе Сашу считали красавицей. Тоже мне красавица, фыркала Люся. Ничего особенного в этой Старостиной не было, гонор один.
Люся не умела вести тонкую игру, хитростью заманивать понравившегося мужчину в тщательно замаскированный капкан. Нет, она не постеснялась подойти к Валерке и, улыбнувшись, просто спросить: «Хочешь быть со мной?» И он улыбнулся в ответ и ответил своим баском: «Хочу». Потом взял ее за руку, и они отправились на чердак недостроенного дома — целоваться. Люся была счастлива, как никогда. Целую неделю они были вместе, Валера встречал ее после школьных занятий, они покупали в ларьке пиво «Балтика № 9», выпивали одну бутылку на двоих, а потом шли на тот самый чердак. Его губы были горьковатыми, потому что Валера злоупотреблял пивком, и одновременно сладкими, потому что Люся была в него влюблена.
И вот однажды он не пришел, как обычно, к школьному крыльцу. Люся напрасно прождала его полтора часа, не обращая внимания на насмешки окружающих. Не появился Валера и на следующий день. А еще через день до нее дошла ужасная сплетня — теперь он водит на чердак Сашу Старостину…
Классическая история. Две девушки воюют за внимание пресыщенного мужика. Одна побеждает, вторая какое-то время сопротивляется, а потом понуро бредет в ванную комнату с опасной бритвой в руке.
Люся не считала, что она покорно плывет по течению. Разве она не пыталась переиграть все в свою пользу? Разве она не потребовала от Валерки объяснений? И что услышала в ответ? Вспоминать противно. «Между нами ничего особенного не было. Мы не пара. Заруби это на своем носу!» Так и сказал, слово в слово, — вот унижение! Люся чуть не разрыдалась прямо при нем. Но в последний момент сумела взять себя в руки. Сплюнула ему под ноги и презрительно протянула: «Не больно-то и надо».
А потом, гремя мелочью в кармане, пошла бритву покупать.
Мне нравилось на него смотреть. Просто смотреть. Мысленно разбирать его внешность на крошечные детали и стараться запомнить каждую. Это была своеобразная игра. Потом, оставшись в одиночестве, я устраивала самой себе экзамен. Надо было представить себе мочки его ушей, его затылок, его щиколотку, его живот. Многие ли женщины смогут ответить на вопрос: сколько родинок на лице их любовника. Я точно знаю сколько. Тем более что их не так уж и много — восемь всего.
— Почему ты так на меня смотришь? — спрашивал Юра.
— Запоминаю, — честно отвечала я. Я вообще решила никогда ему не врать. Юра — не тот человек, с кем надо играть в коварные и смешные игры. В моей прошлой жизни, когда меня еще звали не Анной, я столько мужикам наврала — на сто лет вперед, наверное.
— Запоминаешь? Что, решила уйти? Вернуться к мужу?
— Что ты, как же я… Ни за что!
Это его пугало больше всего. Он боялся, что в один прекрасный день я соберу вещички и отчалю обратно в Москву, не оставив ни адреса, ни телефона. Он постоянно расспрашивал меня о моем муже. О том, какой он, как выглядит, где работает и не хочу ли я ему позвонить, чтобы потребовать обратно украденный паспорт. Я отвечала лаконично, боялась завраться. Мне не нравилось об этом говорить. В такие моменты мое иллюзорное счастье рассеивалось, как летний туман. Я вспоминала вдруг мужчину с ножом в спине и свое бегство из Москвы, я вспоминала, что на самом деле я не имею ничего общего с той женщиной, в которую Юрий так трепетно влюблен. Он любит скромную учительницу по имени Анна, черноволосую, с разными глазами. Один глаз голубой, другой — карий. «В средние века тебя с глазами твоими точно сожгли бы на костре», — часто говорит он. «А тебе нравятся демонические женщины?» — поддразниваю его я. «Еще как!» — смеется Юра в ответ.
Он влюблен вовсе не в меня, а в образ, придуманный мной из соображений безопасности. Ясно, что долго это продолжаться не будет. Я не смогу всю оставшуюся жизнь находиться в этой шкуре. Иногда черт внутри меня подначивал: а почему бы, собственно, и нет, если это удобно? Но я знала, что этому не бывать. И когда я об этом думала, мне становилось грустно — и то была не приятная подкрашенная серой акварелью меланхолия, а настоящая, тяжелая, черная печаль.
Тем не менее с каждым днем я заходила все дальше и дальше. Иногда на меня что-то находило, и я принималась рассказывать новые подробности из своей прошлой лжежизни. Это тоже была игра — я сочиняла сказку про учительницу Анну, а Юра мне верил.
И вот однажды я поняла, что наконец-то зашла в тупик и надо что-то делать. Об этом даже подумать было страшно, но, похоже, настал тот момент, когда я должна была, собрав остатки мужества в кулак, разрубить этот узел. Я не знала, как именно это должно было произойти. Расстаться с Юрой и продолжать учительствовать? Или решиться на радикальный поступок — собрать вещи и переехать в другой городок, где меня никто не знает и никто не ждет.
Ясно было одно — пора что-то решать. Потому что однажды Юра сказал:
— Вот что, Аннушка. Я долго думал о нас с тобой. И пришел к выводу, что пора развивать наши отношения.
— Что? — растерялась я. Я сразу уловила сигнал опасности. Сердце влажной жабой плюхнулось в желудок…
— Сколько это может продолжаться? Я так больше не могу. Я тебя люблю.
— И я. Я тоже тебя люблю.
— Дорогая моя, — он прижал мою голову к своей груди. Рост у меня немаленький. Но Юра все равно выше на полторы головы. И целый час можно рассказывать о том, как же это здорово — стоять, прислонившись к нему, почесывая кончик носа о его свитер грубой вязки. Я бы миллион лет вот так простояла, честное слово.
— Юрочка, может быть, не будем сейчас об этом?
— Нет. Будем. Аня, переезжай ко мне.
Он напряженно ждал моего ответа. А я закрыла глаза и считала секунды. Я умоляла время остановиться.
— А разве нам сейчас плохо?.. Я боюсь, что быстро тебе надоем, если мы будем жить вместе.
«Ага, ври больше, Аннушка так называемая! Скажи лучше, что боишься проговориться во сне. Боишься, что врастешь в него так сильно, что не сможешь не признаться».
— Никогда. Я это чувствую. Ты мой человек. Я сразу понял. Такое раз в жизни бывает.
— А твоя жена?
— Бывшая жена, — раздраженно уточнил он. — Юлька баба неплохая. Но это совсем не то… Анечка, выходи за меня замуж…
Ну вот и все. Приговор прозвучал. Он назвал пароль, услышав который я должна была немедленно покинуть его город и его жизнь. Я могла обманывать кого угодно, хоть саму себя. Но я не имела права обманывать человека, который смотрит на меня вот так, голос которого дрожит от концентрированной нежности.
— Юрочка, ты же знаешь, мой паспорт…
— Слушать больше ничего не хочу про твой паспорт! — нетерпеливо перебил он. — Это не проблема. Поедем в Москву и сделаем тебе новый паспорт, в конце концов. Это неделю займет.
— Здесь все гораздо сложнее…
Его лицо окаменело.
— Ты не хочешь разводиться?
— Нет! — вот дернул меня черт наврать про мужа. Не могла придумать что-нибудь другое… Хотя откуда мне было знать, что так все получится. — То есть хочу! Конечно, хочу. Но здесь все гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить…
— Иногда мне кажется, что ты пудришь мне мозги.
Он внимательно смотрел на меня, и кто бы знал, чего мне стоило выдержать этот взгляд. Глаза отводит виноватый, так что я упорно играла с Юрой в «гляделки».
— Юрочка, поверь мне, я тебя люблю. Но обстоятельства…
— Да я слышать не хочу ни про какие обстоятельства! — вскипел он.
В тот день Юра выглядел плохо. Небритый, заспанный, бледный — работа в ночную смену оставила на его лице свои следы. И вот, вместо того, чтобы спокойно отсыпаться дома, он пригласил меня в кафе-мороженое. Кафе это считалось самым модным и романтичным местом в городе, оно открылось недавно и было оформлено в стиле «дешевый хай-тек». Металлическая барная стойка, неудобные трехногие табуретки и низкие черные столики. Мне всегда было интересно взглянуть на хозяина этого заведения. Интересно, чем руководствовался сей эстет, открывая подобное местечко в крошечном провинциальном городе? Хотя в любом случае он своего добился — местная молодежь быстро сделала кафе привилегированным местом для свиданий — благо, и цены позволяли.
И вот мы сидели друг напротив друга, и я смаковала бананово-клубничное мороженое, а Юра пытался взбодриться с помощью чашечки растворимого кофе. Передо мной на столе лежал букет хризантем — Юра купил его на станции. Он вообще был не похож на местных мужиков, которые считали, что ухаживания за женщиной могут вполне ограничиться парочкой сальных, щедро сдобренных матерком острот и хлопком пониже поясницы. Юра же иногда дарил мне цветы, ему нравилось смотреть, как я зарываюсь лицом в пышные букеты.
— Анечка, я не понимаю, что происходит? Что ты за человек? Появилась из ниоткуда…
Как он был прав. Появилась из ниоткуда и вынуждена сбежать в никуда. Если он, конечно, не замолчит немедленно…
— Когда-нибудь я все объясню…
— Нет, не когда-нибудь, а прямо сейчас! — настаивал он.
— Юра…
— Что Юра? — он говорил спокойно, но на его лице проступили красные кляксы. — Думаешь, я не понимаю, что происходит? Совсем я дурак, да?
— Да что ты можешь понимать?!
— У тебя другой мужик, вот что! — выпалил он, ударив ладонью по столу.
В нашу сторону лениво посмотрел официант, которому к ресторанным дракам было не привыкать. Оценив ситуацию, он пришел к выводу, что здесь можно обойтись и без охраны. Подумаешь, какое дело — сейчас баба огребет от своего любовника. Ясно ведь, что эта парочка в загсе не зарегистрирована, иначе с чего он привел ее в кафе, да еще и букетище такой притащил?
— Но это же смешно… Я просто не знаю, что на это сказать.
— Скажи, как есть. Так будет лучше, — он напряженно смотрел на меня, приготовившись к самому худшему.
— Юрочка, какие глупости. Конечно, никого, кроме тебя, у меня нет.
— Ну хорошо. Будем считать, что я тебе поверил. Здесь, — он хлопнул меня чуть повыше колена, — здесь у тебя, может быть, никого нет. А здесь? — он прижал ладонь к сердцу.
— И здесь тоже, — улыбнулась я, — здесь вообще было пусто. Пока не появился ты.
Это я, конечно, немного слукавила. Там, куда указывала его рука, еще совсем недавно обитал тот, кто был оставлен мной на дощатом полу скромной подмосковной дачки. Сейчас это, правда, уже казалось нереальным.
— Аня… О чем ты думаешь? У тебя такое лицо вдруг стало странное?
— Что?.. А, да не обращай внимания, зуб разболелся…
— Господи, ну что ты за человек? Почему я никак не могу тебя понять?.. Вроде бы считается, что все бабы хотят одного — удачно выйти замуж. Так почему же… — он замолчал, озаренный внезапной догадкой. — Или я кажусь тебе неподходящим вариантом? Принца ждем?
— Какой же ты дурак, Синицын! — не выдержала я.
— Так в чем же дело? Ты же учительница, твоя профессия — объяснять. Так объясни мне наконец так, чтобы я понял.
У меня совсем другая профессия, подумала я. Если бы ты, дорогой Синицын, увидел бы меня на сцене, в короткой юбке и блестках на голых плечах, ты бы в мою сторону и не взглянул. Я знаю, что ты не любишь показуху во всех ее проявлениях. А что такое сцена? Показуха и есть. Правда, я сама поняла это только недавно. И не без твоего, между прочим, косвенного участия.
— Аня!
— Юр, я не знаю, как это объяснить, — устало сказала я.
— Тогда соглашайся, — он обошел столик кругом и присел возле моего стула на корточки, — я, кажется, минут пятнадцать назад предложил тебе… как там говорится… руку и сердце.
— По-моему, в такие минуты принято становиться на одно колено, — попыталась отшутиться я.
— Да хоть на оба, мы люди негордые! Ань… Соглашайся, а?
Ну что я могла ему ответить? Только то, что ответила, а именно:
— Да. Хорошо, Синицын. Я согласна.
Он вскочил и поцеловал меня в макушку. В этом поцелуе, лаконичном и теплом, было что-то отеческое. И я подумала о том, как мне повезло и не повезло одновременно. Повезло, потому что далеко не всем доводится пережить такой вот момент. А не повезло потому, что минут через пятнадцать, когда я доем свое бананово-клубничное мороженое, Юра проводит меня домой, где я тотчас же начну складывать вещи в дорожную сумку. На следующей неделе гостеприимной Жене придется искать нового преподавателя по этике и психологии семейной жизни. Потому что сегодняшним же вечером меня в этом городе не будет.
Но все получилось не так, как я запланировала.
Вместо того чтобы проводить меня домой, Синицын игриво предложил:
— А может быть, лучше ко мне? Люськи дома нет, она в такое время еще где-то шляется.
И я подумала: а почему бы и нет? В любом случае это ничего не изменит, только поможет скоротать время до вечернего поезда. Приняв решение уехать по-английски, я сразу успокоилась. У меня даже приподнялось настроение, всю дорогу я шутила и то и дело останавливалась, чтобы поцеловать Синицына. Эх, Синицын… Хотя бы один день идиллии ты заслужил. Одно меня мучило — правильно ли я поступила, пойдя на поводу у собственной слабости? Может быть, в ответ на его дурацкие ревнивые предположения надо было скорбно кивнуть и сказать — ты прав, у меня другой мужчина, не знала, как тебе сказать. И все бы разрешилось, и мне не надо было бы никуда уезжать… Да, но пришлось бы встречаться с ним время от времени, городок-то крошечный. И он при таких случайных встречах упорно отводил бы глаза. Нет, я бы все равно не выдержала. В любом случае переигрывать было уже поздно.
…Люси и правда не было дома. Хотя в прихожей стояли ее ужасные клеенчатые туфли ярко-красного цвета. Если бы я только могла повлиять на нее и убедить, что броская грубая обувь ей совершенно не идет. Туфли с тупыми носами годны для тонконогих статуэточных девчонок, а ей надо носить что-нибудь изящное. Да разве она станет меня слушать? Еще и назло сделает. С самого начала меня невзлюбила, словно что-то предчувствовала.
— Анечка, ты будешь чай или кофе? — крикнул из кухни Юра.
— Ничего не надо!.. Кроме тебя, разумеется.
— Тогда мой руки и иди сюда. Сначала покормлю тебя Люськиными блинами, а потом… потом сама увидишь, что произойдет!
Я улыбнулась, скинула туфли и прошла в ванную. Щелкнула выключателем.
И остолбенела.
В наполненной ванне сидела Люся. Ее голова была откинута назад, она уютно покоилась на резиновой надувной подушке. Глаза ее были закрыты, одна рука безвольно свесилась через край. А вода в ванне почему-то была красной, как будто бы в ней вымыли по крайней мере сотню испачканных акварелью рисовальных кисточек.
— Анечка, чего ты там так долго?
Я поняла, что сейчас в ванную зайдет Юра — зайдет и увидит вот это.
— Я сейчас, подожди, — я решительно закрыла за собой дверь и повернула вверх ручку, чтобы ее было невозможно открыть снаружи. Наверное, более логичным было бы заорать дурниной, хлопнуться в обморок или, на худой конец, броситься к Люсе и проверить, жива ли она. Но вместо всего этого я инстинктивно оберегала Юрино спокойствие. Забавно — еще одна медвежья услуга Синицыну. На несколько секунд задержать счастье, которое грозится навсегда выскользнуть из рук.
И только после этого я схватила Люсину руку и попыталась вспомнить, как прощупывается пульс. Пульс был слабеньким, но он
Я завернула дуреху в огромную махровую простыню и только потом открыла дверь и позвала Юру.
— Иди, пожалуйста, сюда. У нас проблема! Только ты не волнуйся.
— Что случилось? — Он втиснулся в ванную и удивленно уставился на Люсю, с закрытыми глазами лежавшую в пустой ванне. — Что с ней? Господи, Люська!
— Я побуду с ней, а ты беги ловить машину, — скомандовала я, — ей надо в больницу. Не волнуйся, она жива.
Юра молча кивнул и выбежал из ванной.
А я похлопала Люсю по щекам. Если она все же при смерти, то почему у нее такие румяные щеки? Человек на грани жизни и смерти не может выглядеть, как купеческая дочь во время вечернего чаепития.
Я впервые видела Люсю без косметики. Все же она была еще совсем ребенком. На нежный возраст намекала и приятная припухлость щек, и яркий цвет губ, и млечный путь мелких прыщиков на лбу. Я погладила ее по спутанным волосам. И в этот момент она вдруг распахнула глаза — резко, как кукла, которую быстро привели в вертикальное положение.
— Ты? — ясным, совсем не обморочным голосом спросила она. — Что ты здесь делаешь? Куда делась вода?
— Это
— Не твоя забота, — она попробовала встать, но я удержала ее за плечо. — Моя ванная. Что хочу, то и делаю.
— Сиди уж. Отец твой за машиной побежал. В больницу поедем.
— Не хочу в больницу, — расширила глаза Люся. — И вообще, ты, как всегда, не вовремя.
— Дура ты, Люська, — вздохнула я, — и сволочь к тому же.
— Я?! Что я сделала?
— Об отце бы хоть подумала… Хорошо еще, что мы сразу тебя нашли.
— А отцу на меня наплевать, — пробурчала Люся. — С тех пор, как ты появилась, он только о тебе и говорит. Свалилась на нашу голову. И зачем тебя только черти принесли?
— Люся, я сегодня же уеду из этого города. Договорились? Только это будет наш с тобой секрет.
Она недоверчиво на меня посмотрела:
— Правда, что ли? И никогда не вернешься?
— Никогда, — сжав губы, кивнула я.
Юра вернулся через пять минут, запыхавшийся.
— Где она? Люся! Не умерла?
— Типун тебе на язык. Жива и здорова доченька твоя. И в больницу ехать отказывается. Но я бы советовала все равно ее туда отвезти, на всякий случай.
— Ага, а они меня в психушку отправят! — подала голос Люся, но Юра посмотрел на нее так, что она тут же замолчала.
— Юр… Знаешь, я пойду. В больнице я буду лишняя.
— Что за глупости! — Лицо у него было совершенно серое.
— Поверь мне, так будет лучше. У Люси стресс. Пусть все, кажется, обошлось, но ей сейчас нелегко. Ей не хочется, чтобы рядом была чужая тетка.
— Ты думаешь? — растерялся он.
— Уверена. А я зайду к вам вечером.
— Ну, если ты так считаешь… наверное, и правда так будет лучше. А ты точно вечером придешь?
Мое сердце сжалось до крохотной точки. Я не имею права бросать его в таком состоянии. И остаться тоже не могу. Черт, как же я запуталась! В любом случае, загляну к нему перед электричкой. Наплету что-нибудь о том, что мое временное отсутствие пойдет на пользу Люсе… Или скажу, что поехала в Москву за паспортом. Да, это лучшее решение. Из Москвы я напишу ему письмо, в котором все объясню.
— Аня! Так ты вечером придешь?
— Конечно приду! Ну куда ж я от вас денусь?
— Тогда мы побежали, такси ждет.
— Счастливо!
— До вечера.
По дороге домой я зарулила в церковь. В ту самую, где почти год назад я познакомилась с Женей. Да, Жене надо будет тоже написать письмо. С ней я вряд ли успею даже попрощаться.
Я купила несколько свечей.
В церкви было много народу. В основном все лица были мне знакомы. Но один человек — мужчина в запылившейся грязной одежде — сразу привлек мое внимание. Он стоял ко мне спиной и смотрел на мою любимую икону. Не молился — просто смотрел. Что-то в его фигуре показалось мне знакомым. «Да ну, померещилось, — подумала я. — И потом, может, я и правда его когда-нибудь здесь видела. Городок-то маленький, сплошь знакомые лица…»
Я подошла к иконе, зажгла свечу и на несколько секунд закрыла глаза. Молиться я не умею, но всегда перед тем, как поставить свечку, шепчу беззвучное «прости» единственному человеку, которому я причинила вред.
Когда я открыла глаза, то сразу заметила, что человек в пыльной одежде смотрит на меня. Я обернулась к нему и хотела уже недовольным полушепотом напомнить, что неприлично разглядывать людей, которые молятся, но слова застряли у меня в горле.
Потому что передо мной стоял мой отец.
Все было у Оли Бормотухиной. И сто двадцать девять килограммов живого веса — только вот теперь ни одна жировая складочка не казалась ей лишней. И нерушимая вера в свою красоту. И десятки заинтересованных мужчин. И затаенная зависть окружающих. Был у нее шкаф, забитый доверху дорогими нарядами, — Оле не подходили вещи из стандартных магазинов, зато в ателье ей шили копии новинок известнейших европейских домов моды.
У нее был автомобиль, ярко-красная «мазда». Правда, права она получить не успела и за руль садиться опасалась, несмотря на наличие опытного инструктора.
Только вот того самого, одного-единственного, кто сделает мир ярким, обезжиренный творог — вкусным, а время — торопливым, у нее не было. Не везло Ольге в любви, ох как не везло, и ничего с этим поделать она не могла. Мужчин вокруг было — море. Казалось бы, только выбирай. Именно этим она почти полгода и занималась. Взялась за дело с энтузиазмом перевоплотившейся Золушки.
Но все как-то не так складывалось. Хотя каждый раз Оле казалось, что наконец-то она нашла положенного ей «белоконного» принца.
Несколько историй запомнились ей особенно отчетливо.
В одной из них фигурировал знаменитый бодибилдер по фамилии Колосков. У него было загорелое литое тело с буграми железных мускулов, холодные голубые глаза и теплая застенчивая улыбка. Колоскова привечали в московской тусовке. Он снялся в рекламном ролике низкокалорийного йогурта, открыл свой небольшой фитнес-клуб и с тех пор стал желанным гостем на любой светской вечеринке.
Они познакомились на модном горнолыжном курорте Куршевель. Оба попали туда совершенно случайно — по приглашению компании, производящей элитную спортивную одежду. Это была шикарная выездная вечеринка. На арендованном самолете в горы отправился топ-менеджмент фирмы и любимчики светских хроник — эстрадные кумиры, несколько спортсменов, популярных в широких кругах, ди-джеи музыкальных каналов, манекенщицы (как же без них!).
Большинство из них уверенно «рассекали» на горных лыжах, а то и на сноубордах. Здоровый образ жизни в самых экстремальных его проявлениях как раз вошел в моду в Москве.
Не у дел остались только Ольга Бормотухина, потому что с ее комплекцией весьма проблематично лихо съезжать с заснеженных гор (грубо говоря, падение такой туши может спровоцировать опасную лавину — так сказал об Ольге телеведущий-комик, а она обаятельно улыбнулась в ответ и изобразила понимание, хотя больше всего ей хотелось отхлестать наглеца по щекам), ну и Колосков. У него-то с комплекцией было все в порядке, но на носу были европейские соревнования по бодибилдингу, и он опасался травмировать одну из своих безупречных загорелых конечностей.
Вот так и вышло, что пока вся честная компания пыталась перещеголять друг друга на залитых солнцем снежных склонах, Ольга с Колосковым убивали время за кружкой глинтвейна в гостиничном кафе. В конце концов им пришлось познакомиться, хотя изначально оба не испытывали энтузиазма. Колосков, видимо, привык иметь дело с культуристками, у которых не живот, а сплошные кубики мышц. А Оля в кои-то веки наслаждалась одиночеством. Одинокий солнечный денек в горах посреди череды бессонных ночей, проведенных в прокуренных клубах, и утомительных дневных репетиций.
Но… кружка глинтвейна следовала за кружкой, градус, а вместе с ним и настроение повышались. И вот уже румяный от горного воздуха и крепленого вина спортсмен задорно хохочет над Олиными шутками. А она кладет голову на его плечо, и ее мягкие светлые волосы приятно щекочут лицо культуриста Колоскова.
Он не спрашивал о ней и ничего не рассказывал о себе. Они интеллигентно кружили вокруг нейтральных, безопасных тем — диеты, ночные клубы, шоппинг, премьерные кинофильмы. Обычно обо всем этом беседуют женатые мужчины с молоденькими любовницами — чтобы и разговор оживленный поддержать, и дистанцию должную соблюсти. Но Колосков был холост, Оля точно это знала. Газеты называли его самым красивым холостяком России. Ей было все равно, о чем с ним разговаривать. С каждой пьянящей кружкой он казался ей все красивее и красивее.
— Слушай, а почему ты не похудеешь?
— Это еще зачем? Моя полнота приносит мне столько денег! Что бы я делала, если бы была, как все? Работала бы в паршивой телепрограммке?
— Ну не знаю… У тебя такое интересное лицо, а фигура портит впечатление.
— А ты парень простой, как я погляжу! — Оля не обиделась. Колосков говорил одно, но в глазах его она прочла совсем другое. И это другое сильно смахивало на вожделение. — Для меня похудеть, все равно что для тебя обрасти жирком.
— Это была бы катастрофа, — серьезно подтвердил он. — Мне бы пришлось работать на шоколадной фабрике своих родителей… У нас небольшой семейный бизнес — шоколадная фабрика.
— А я тоже шоколадная, — она плотнее прижалась к нему и положила его руку на свое бедро, — еще какая шоколадная! Пальчики оближешь.
— Хочешь, я свожу тебя на экскурсию на фабрику? Сам я шоколад не ем, но мне будет приятно посмотреть, как это делаешь ты. — Улучив момент, он ухватил ее за ягодицу.
— Я съем столько шоколада, что сбой в производстве будет обеспечен! — подмигнула она.
Он поил ее вином «рот в рот». То есть набирал вино в свой рот, а потом крепко прижимал свои губы к Олиным и направлял струйку разбавленного слюной вина между ее напряженных губ.
А потом они поднялись в его люкс. Забрались в джакузи, прихватив с собой бутылку «Джека Дэниэлса» и упаковку презервативов. Впервые увидев Ольгу обнаженной, Колосков присвистнул: «Да в тебе тела на пятерых баб!» Оля хохотала и пила виски прямо из горлышка бутылки.
Вечером они были не разлей вода. Колосков наполнял ее фуршетную тарелку сладостями и во весь голос приговаривал: «Кушай побольше, жирненькая ты моя». Остальные гости удивленно переглядывались. Мужчины смотрели на эту колоритную парочку с усмешкой, а женщины — с отвращением: мол, как эта девица может позволять так с собой обращаться? Хотя с ее весом выбирать не приходится…
Оле было все равно. Она-то знала, что Колоскову не так просто будет отделаться от воспоминаний об их гостиничной любви, насквозь пропахшей ванильной пеной для ванн.
Они вернулись в Москву.
У культуриста Колоскова была девушка.
Ярко мелированная тренерша по фитнесу с бриллиантиком в пупке. Она встречала его в аэропорту. Они были красивой, гармоничной парой — таким впору сниматься в рекламе полуфабрикатных котлет. Колосков вяло ответил на ее поцелуй, но тренерша списала его апатию на тривиальную самолетную усталость. Оля молча прошла мимо. Она знала, что Колосков ей позвонит, несмотря на то что телефонного номера ему не оставляла. У них были общие знакомые, и узнать Олин телефон — проще простого.
Он позвонил через неделю и с ходу начал жаловаться на жизнь. Оказалось, что эту неделю он потратил на то, чтобы интеллигентно избавиться от своей фитнесистки. В конце разговора он признался Оле в любви.
Они встретились субботним утром, и Колосков повез ее на маленькую шоколадную фабрику, как и обещал. На ней был нежно-голубой сарафан в горошек, светлые густые волосы забраны в пышный хвост. Будь она чуть стройнее, считалась бы мужским идеалом. Колосков расцвел, когда она ему улыбнулась. В машине он держал ее за руку, выпуская Олину ладошку только для того, чтобы переключать скорости. У него был темно-зеленый «лендровер». Оле всегда нравились большие машины, ей казалось, что такой автомобиль может принадлежать только серьезному и взрослому мужчине. Она с опаской относилась к пижонам, раскатывающим на приземистых гоночных авто. Она не могла отделаться от впечатления, что в мужчине, купившем яркий гоночный автомобиль, есть что-то гомосексуальное.
Культурист Колосков был мужчиной на все сто. У него был квадратный волевой подбородок, как у голливудского секс-символа шестидесятых, — да, он вполне мог бы сниматься в паре, например, с Одри Хепберн. Его светлые волосы немного выгорели на солнце, его литые мускулы четко вырисовывались под черной футболкой «Хьюго Босс».
— Я в тебя влюбилась, — сказала Оля, чтобы не молчать.
— Я в тебя давно влюбился, — обрадовался Колосков. — Выйдешь за меня замуж?
— Посмотрим, — сказала Оля, подумав: «А почему бы и нет?»
На фабрике она объелась шоколадом так, что Колоскову пришлось вызывать «скорую». Пожилой врач с отвращением смотрел на толстую тетку в дорогом сарафане, скрючившуюся на кожаном диване в кабинете директора. Испуганный Колосков держал ее за руку. Все обошлось. Ей сделали промывание желудка, и через несколько часов культурист уже вез ее обратно в Москву.
Он был таким внимательным и нежным, что Оля растрогалась и подумала, что из него и впрямь получился бы неплохой супруг. К тому же ей недавно исполнилось двадцать шесть лет, да и перед родственниками оправдываться надоело. Феминисткой она не была никогда. Ей всегда хотелось, что называется, хлопать крыльями — создавать уют, готовить для любимого, воспитывать детей, гладить рубашки (правда, рубашек культурист не носил, но для него она могла бы прогладить и спортивные штаны) — короче, вращаться малой планетой вокруг раз и навсегда избранного солнца.
Было это в субботу, а в воскресенье утром он подарил ей золотое кольцо со скромным фианитом. Оля рассчитывала, что свадебный подарок будет более шикарным. Колосков мог себе позволить и настоящий бриллиант. «Наверное, мы еще слишком чужие, для того чтобы он мог вкладывать в меня деньги», — решила она.
В понедельник она вдруг с ужасом поняла, что не знает, как его зовут. Потому что с самого начала она так и называла его — Колосков. Его все так называли. Она собиралась выйти замуж за человека, имени которого не знала.
Оля позвонила Колоскову на мобильный и поделилась своим неожиданным открытием. Он рассмеялся и сказал, что его зовут Егор. Она немного разочаровалась — по ее мнению, это имя ему не подходило. Она повторила несколько раз: Егор, Егор… А потом по старинке стала называть его Колосковым.
Через месяц они отнесли паспорта в загс. А потом Колосков пригласил ее в ресторан «Краб-Хаус» и подарил еще одно кольцо — на этот раз с натуральным камнем и гравировкой «О. от Е.». Ольга расслабилась и подумала, что неплохо бы познакомить Е. с семьей О. Это будет своеобразный тест. Если Колосков выдержит пространный монолог тети Жанны о методах контрацепции или редких сексуальных извращениях, значит — он точно свой человек.
В ресторане «Краб-Хаус» оказался какой-то ушлый фотограф из светской хроники, который умудрился запечатлеть момент дарения кольца. На следующее утро их фотография появилась в одной из отдающих желтизной газет. Оля купила газету и ужаснулась: про нее написали: «жирная истеричная звезда эстрады умудрилась заарканить красавчика». Колосков тоже купил газеты. И тоже ужаснулся — ему показалось, что на фотографии он выглядит располневшим. А на носу — европейские соревнования по бодибилдингу.
Оля так и не познакомила его со своими колоритными родственниками. Потому что у них едва хватало времени друг на друга. Они виделись все реже. Ольга выматывалась на репетициях, Колосков тренировался целыми днями. Он стал больше внимания уделять своей внешности. Два раза в неделю посещал солярий, купил антивозрастной крем и прошел курс омолаживающего иглоукалывания. В итоге он выглядел, как стареющая фотомодель, Оля же больше была похожа на запущенную домохозяйку. От плотного грима у нее испортилась кожа, от хронического недосыпания под глазами залегли темные тени. Она выглядела гораздо старше своих лет, несмотря на то что бархатная маска дорогой косметики по-прежнему превращала ее в красавицу, которой завидовало полстраны.
Но Егор Колосков ничего этого не замечал, их редкие встречи были, как и раньше, маленькими внеплановыми праздниками со всеми полагающимися атрибутами — дорогое шампанское лилось рекой, букеты любимых ею лилий не успевали увядать до того, как им на смену приходили новые.
Это случилось за две недели до европейских соревнований. На репетиции Оля растянула ногу. В тот день она забыла специальные танцевальные туфли дома и вышла на паркет в обычных, как ей казалось, устойчивых уличных босоножках на невысоком каблуке. И вот результат — поскользнулась и упала, щиколотку прострелила острая боль. Вокруг нее столпились остальные танцовщицы. Кто-то сочувственно качал головой, кто-то заставил ее проглотить аспирин, а иные и посмеивались одобрительно — ведь теперь у них был шанс занять ее, Олино, место.
Эльвира была в ужасе:
— Не дай бог, перелом! У нас же вся неделя расписана, и народ хочет видеть именно тебя. Ты солистка.
Оля так и сидела на сцене, на полу, неловко подвернув под себя ногу. Она не обиделась на Элю за то, что та, вместо того чтобы посочувствовать ее боли, сокрушалась по поводу нарушения графика выступлений. Ольга знала, что для Эльвиры нет на свете ничего важнее балета «Вива, Рубенс!».
— Это не перелом, — неуверенно выдавила Оля. — Уже, кажется, поменьше болит.
— Точно? А где болит-то? — Эля несильно сдавила ее ступню. — Здесь?
Ольга коротко вскрикнула.
— Плохо дело, — весело заметила одна из танцовщиц, Вероника. Она давно хотела вернуть себе лавры солистки. Она не скрывала обиды на Элю за то, что та настояла, чтобы Оля заняла это место. Ведь выглядела Вероника не менее колоритно, чем «эта выскочка Бормотухина», — мелкие, как у негритянки, кудряшки обрамляли ангелоподобное лицо с огромными голубыми глазищами. Но Эля, как и прежде, считала, что в Веронике маловато огонька. Но теперь, когда у «выскочки» начались такие проблемы со здоровьем, у нее, Вероники, есть все шансы стать солисткой вновь.
— Вижу, — серьезно кивнула Эля. — Вот что, я сейчас вызову врача, а ты позвони своему Колоскову… Или как там его. Даже если перелома нет, тебе все равно надо домой.
— А если перелом есть? — возразила Оля. — Получится, что я зря его вызвала. А у него сейчас тренировка.
— Какая, к черту, тренировка, если здесь такое!
Врач констатировал растяжение. К разочарованию Вероники, Оле был рекомендован всего лишь двухнедельный покой. Конечно, побыть примой две недели — это лучше, чем ничего, но за такой короткий срок зрители не успеют полюбить новую примадонну, какой бы талантливой и огнеопасной она ни была.
Оля все же позвонила Колоскову. Никто из девушек не мог подбросить ее до дома — все были заняты на репетиции. Конечно, можно было вызвать такси, но как справиться с огромной сумкой, в которой аккуратно сложены концертные платья?
Она боялась, что Колосков пошлет ее куда подальше, — беспокоить знаменитого культуриста во время тренировок было опасно. Но Егор живо отреагировал на ее маленькую просьбу, ей даже показалось, что его голос дрожит от нежного сочувствия (а может быть, он просто переутомился на тренировке или и вовсе разговаривал с ней в позе «жим штанги лежа», зажав мобильник между плечом и щекой).
Он прибыл через двадцать минут, на нем были спортивные шорты, футболка и белоснежные кроссовки — несмотря на десятиградусный мороз. Танцовщицы уставились на него с любопытством и едва уловимой завистью. Еще бы — такой мужик! Как же повезло «этой выскочке» Оле Бормотухиной.
Тем вечером Оля впервые полностью расслабилась в обществе культуриста Колоскова. Она лежала с пакетом льда на щиколотке, а он варил компот из шиповника и каждые пять минут спрашивал: «Как самочувствие?» Он наотрез отказался спать с ней в одной кровати, чтобы во сне не задеть нечаянно ее ноющую ногу. Скрючившись на неудобном кресле, он вслух читал газету, пока она не уснула.
Катастрофа случилась утром.
Первое, что увидела проснувшаяся с улыбкой Оля, была недовольная физиономия культуриста Колоскова. У него затекла шея, не поворачивалась голова и саднило горло — обо всем этом он объявил ей обвиняющим тоном. Кое-как она сползла с кровати и, стараясь не наступать на больную ногу, отправилась на поиски градусника. Когда Колосков взглянул на ртутную линию — тридцать семь и семь — он закричал, что во всем виновата Ольга.
— Но при чем здесь я? — опешила она. — Ты же сам…
— А кто позвонил мне на ночь глядя? Как будто бы ты не могла вызвать такси!
— Но у меня были тяжелые вещи…
— Заставила меня прервать тренировку. Изобразила смертельно больную, а сама как огурчик. А я даже не успел переодеться.
— Но никто не заставлял тебя так спешить! — разозлилась она. — Я бы и подождать могла.
Колосков ее не слушал.
— Уложила на неудобное кресло!
— Но я предлагала…
— Между прочим, я не какой-то стриптизер, как некоторые. У меня через две недели европейские соревнования.
— Я не стриптизерка.
— Давай, рассказывай.
— Что-то я не понимаю. Вчера ты был таким услужливым, а сегодня как будто бы другой человек. И все из-за какой-то температуры… Это не так уж и много — тридцать семь и семь.
— Ты должна была войти в мое положение! Перед тренировкой мне делают витаминные уколы. Жизненный тонус повышается, ты видишь мир в розовом цвете.
— Господи, он еще и колется.
— В таком состоянии меня нельзя было трогать! А ты… ты все испортила… Где мои брюки?
— Ты же в шортах пришел.
— Вот именно! — вскричал он. — Могла бы хоть предложить мне свитер. А может быть, ты сделала это специально? Может быть, тебе не хочется, чтобы я выиграл соревнования?
— Слушай, свитер можешь взять в шкафу. — Она обессиленно опустилась на диван.
— Ты просто толстуха, которая вообразила о себе неизвестно что, — сказал он, перед тем как уйти в ее просторном свитере от «Дольче и Габбана».
Когда он ушел, Оля заплакала. Не от обиды — от боли. Ногу словно ножом резали. Если дело так пойдет, она и через две недели не сможет выйти на сцену.
Вечером Колосков позвонил как ни в чем не бывало. Спросил, как она себя чувствует, и немногословно извинился за утренний инцидент.
— Понимаешь, так бывает всегда. Депрессивный отходняк от витаминного укола.
— Ты хотя бы понимаешь, что это наркотик? — вяло поинтересовалась она.
— Ты что, спятила? Это просто витаминная добавка! Все так делают. У меня слишком большие нагрузки.
Оле было грустно. Она подумала: «Только такая дура, как я, может спутать нежность и наркотический кайф». На следующий день она сменила номер мобильного телефона и обзавелась автоответчиком. Ей больше не хотелось разговаривать с Колосковым.
Через две недели из спортивных теленовостей она узнала, что культурист Егор Колосков выиграл европейские соревнования.
Вторая история, которую Оля век не забудет, имела еще более впечатляющее начало.
Ольга смывала грим после какого-то клубного концерта, когда в гримерную втиснулась женщина арт-директор.
— Милочка, Оля Бормотухина — это ведь вы?
— Я. А что?
— Там вас какой-то тип добивается. Мы прямо не знаем, что делать.
Оля удивленно на нее взглянула. Разве охранять ее безопасность — это не забота клуба? Каждый вечер в гримерную пытались проникнуть мужчины, которых впечатлила красота какой-нибудь из «балерин». Больше всех поклонников было у Оли, она и сама не могла понять почему.
— Скажите, что я уже уехала.
— Но он говорит, что он ваш старый друг.
— Вы что, сегодня на свет появились? — раздраженно воскликнула Оля. — Все они так говорят. Вам ли не знать.
— Но он так убедителен, он упоминал вашу семью. Говорил о вашей сестре Владе.
— Моя сестра — телеведущая. Многие ее знают.
— …и о каком-то конкурсе красоты. Он велел передать, что он давно расстался с Дашей. И что он никогда не забудет вашу встречу в ГУМе. Наверное, вы правы, мне не стоило в голову брать, но я подумала… Впрочем, скажу охранникам, чтобы вышвырнули его из клуба.
— Постойте! — Она уронила на пол баночку тоника для лица. — Как он представился?
— Эдуард, кажется, — пожала плечами женщина. — Так что ему сказать?
— Передайте, пусть пройдет сюда… Нет, лучше пусть ждет меня у служебного входа.
— Хорошо.
— Нет! Слушайте, пусть все-таки идет сюда, но не прямо сейчас, а через десять минут.
— Ладно, я передам.
— Подождите!.. Лучше не через десять, а через пятнадцать!
И Оля принялась снова накладывать грим.
Эдик совсем не изменился, если, конечно, не считать за изменение дорогой костюм-тройку от «Хуго Босс». Раньше он предпочитал спортивный стиль — джинсы, скромные черные кроссовки. А теперь поглядите-ка, обулся в остроносые лаковые туфли из кожи питона, как какой-нибудь пижон! Такую обувь носят прорвавшиеся на самый верх музыкальные продюсеры, бандиты и кокаинисты из клуба «Априори».
Оля медленно отвернулась от зеркала и улыбнулась:
— Привет. Вот уж кого не ожидала увидеть.
Он топтался в дверях. Его трогательная нерешительность никак не сочеталась с кричаще дорогими ботинками.
— Оля… Неужели это ты?
Она небрежным жестом поправила волосы.
— А кого ты ожидал здесь увидеть?
— Признаться честно, я сначала не поверил… Я давно слежу за твоей… карьерой, — он нервно сглотнул. — Я звонил тебе домой, но никто не брал трубку. Ты переехала, да?
— Просто сменила номер.
— Поклонники достают? — понимающе улыбнулся он.
— Бывает.
— А ты совсем другая стала. Появилось в тебе что-то… — Эдик прищурился, подбирая верное определение, — какой-то шик.
— Да и ты изменился, — Оля насмешливо взглянула на его ботинки. — Что, так хорошо идут дела в типографии?
— Неплохо, — просиял он. — Я немного расширил производство. Теперь печатаю еще и рекламные листовки.
— Что ж, рада за тебя.
— Оль… А что ты сегодня делаешь?
— Еду домой и отсыпаюсь, — вздохнула она, — непростая у меня работа… Была очень рада тебя увидеть. Передавай всем привет. Хотя… У нас вроде бы нет общих знакомых. Не считая, конечно, той девушки… не помню, как ее звали. Но она еще носила розовую шубу.
— Ты имеешь в виду Дашку? Мы с ней расстались давно! У меня сейчас никого нет.
— Поверь, меня это не интересует, — примирительно улыбнулась Оля. — Впрочем, могу познакомить тебя с кем-нибудь из моих подруг. А хочешь, с сестрой сведу, с Владой. А то она сейчас тоже одна.
— Все издеваешься, — поскучнел он. — Слушай, а может, я тебя домой отвезу? Я вообще-то хотел пригласить тебя на ужин, но раз уж ты так хочешь спать… Хоть чем-то буду тебе полезен.
— Ну, не знаю, — задумчиво протянула Оля. Она не успела вызвать такси и надеялась договориться о машине с дирекцией клуба. Ловить частника казалось ей опасным — времени половина второго ночи, а на ней ярко-фиолетовая юбка и дубленка в тон. Москвичка, одетая чуть ярче окружающих, рискует нарваться на серьезные неприятности, особенно если дело происходит ночью.
— Да ладно тебе, соглашайся! Я тебя вмиг домчу. Заодно и поболтаем.
— Ну хорошо, — решилась она.
— Здорово! Полчаса назад я думал, что меня и близко к тебе не подпустят. И вот теперь повезу тебя домой.
— Повезло тебе, — усмехнулась Оля.
С одной стороны, ей было лестно взять реванш. С другой — почему-то от его радостного внимания к щекам приливал румянец, а в животе порхали бабочки. Нехороший симптом, опасный. К тому же она вдруг поняла, что ее обида давно прошла. Она прекрасно помнила, как весело было ей поедать в его компании кесадилью. Она помнила, как выбирали они духи для его мамы. И долгие телефонные разговоры — как она когда-то ждала его звонка! А вот тот вечер, когда она горько рыдала в туалете театра, узнав о существовании Даши, ей почему-то вспоминать не хотелось. Сейчас ей казалось, что это мелочь, не достойная того, чтобы о ней задумываться.
«Он же просто до дома меня проводит, — успокоила она себя. — Что в этом такого? Оставлю ему неправильный номер телефона, и больше мы никогда не увидимся. А если так, то и сомневаться нечего!»
А на улице ее ждал очередной культурный шок. Он подвел ее не к раздолбанным «Жигулям», а к новенькой блестящей приземистой «хонде» цвета «мокрый асфальт». Картинным жестом распахнул перед Ольгой дверцу:
— Прошу, мадам!
— Красиво жить не запретишь?
Оля не слишком уютно чувствовала себя в гоночных машинах. Ей было тесно. К ее габаритам больше подошел бы квадратный вальяжный джип, как у культуриста Колоскова. Но Эдуард ничего не заметил. Он явно гордился своим авто. Перед тем как тронуться с места, он показал ей, как можно изменить положение кресла. При этом Эдику пришлось через нее перегнуться, и в какой-то момент Оля решила, что это повод для поцелуя. Но он всего лишь демонстрировал ей возможности своей машины. А она разнервничалась и даже пожалела, что согласилась поехать с ним. Вызвала бы такси, как обычно. Конечно, пришлось бы подождать минут сорок в душной опостылевшей гримерной, зато никто не посягнул бы на ее внутреннее спокойствие.
— О чем задумалась?
Она ненавидела этот вопрос. Если человек замолчал, это вовсе не значит, что он о чем-то задумался. Оле уже во второй раз за этот вечер вспомнился культурист Колосков. «О чем ты думаешь?» — это был его фирменный постельный вопрос. После секса она лежала на смятых простынях, расслабленная, с закрытыми глазами, а этот идиот напряженно всматривался в ее лицо и интересовался, о чем она думает. Наверное, Колоскову казалось, что она думает не о том, о чем надо было бы.
— Ни о чем, — пожала плечами она, — я просто устала.
— Тяжело тебе приходится?
— Вот еще! — фыркнула Оля. Не хватало, чтобы он ее жалел. — У меня замечательная жизнь. Концерты, вечеринки. Но работаю я и правда много.
— Честно говоря, я удивлен, что ты выбрала, — он замялся, подбирая правильное слово, — сцену.
— Это еще почему? — насторожилась она.
— Ты всегда была такой… скромной.
— Ты просто плохо меня знаешь. И потом, я изменилась.
— В таком возрасте люди не меняются, — мягко возразил он.
— Меняются. Вот ты раньше выглядел как деревенщина, а теперь у тебя ботинки из кожи питона.
— Это подделка, — застенчиво признался Эдик. — И что, правда?
— Ты о чем?
— О том, что я выглядел, как деревенщина?
— Конечно правда! В тебе и сейчас есть… что-то не то! — она уже не могла сдержать улыбки.
— Вот и здорово! А то я уже испугался, что выгляжу, как гангстер.
Немного помолчали. Его молчание было задумчивым, Олино — осторожным. На самом деле ей хотелось о многом его расспросить и о многом ему рассказать — ведь у нее совсем не было старых друзей. Единственный близкий человек — Влада — стал невозможно далеким, и все из-за глупой бабской зависти. Кстати, этим ей тоже не с кем было поделиться. Но она боялась подпускать Эдика ближе.
— А я о тебе часто вспоминал, — наконец выдал он.
— И по какому же поводу?
— Просто так. Как-то нехорошо все получилось. Тогда, в театре… Я тебе много раз звонил, хотел все объяснить.
— Может быть, сейчас не стоит об этом вспоминать? Все-таки целый год прошел, это уже не актуально.
— Для тебя, может быть, и не актуально. А для меня — еще как.
— Я помню, тогда, год назад, ты тоже мозги запудривать умел, — вырвалось у нее.
Но Оля тут же себя одернула. Ну что она говорит? Если она будет его обвинять и показывать, что обижена, то он быстро почувствует себя хозяином положения. Хотя ей должно быть все равно, что он почувствует. Ведь она всего лишь согласилась на то, чтобы он подвез ее до дома. Она же собиралась оставить ему неправильный номер.
Но уже тогда что-то подсказывало ей, что все будет по-другому.
Ту ночь он провел у нее. Все как-то получилось само собой. Он расспрашивал о том, как вышло так, что Оля подалась в танцовщицы. Она увлеченно рассказывала. Он восторженно ахал, и ей это нравилось. Когда они подъехали к ее дому, она не рассказала и половины. Замолчала на полуслове, подумала и все же рискнула пригласить его на легкий поздний ужин. «Мы просто поговорим, — успокаивала она саму себя. — Поговорим, как старые хорошие друзья».
Их разговор начался за тарелкой салата, продолжился за кофе с амаретто. И закончился в постели, под еле слышный фортепьянный джаз. То, что случилось, казалось ей абсолютно естественным. Они ведь и правда были когда-то близкими друзьями, во всяком случае, она на это надеялась. Эдик так много значил для нее, можно даже сказать, она была в него влюблена.
И вот утром, когда она готовила для него омлет, он вдруг признался, что тоже влюбился в нее — тогда, год назад.
— Я не знал, что мне делать. С Дашей я встречался несколько лет. А потом встретил тебя.
— Ты же говорил, что ничего не имел в виду. Что я была для тебя просто… интересным человеком.
— Но ты же понимала, что это не так. Мне просто хотелось смягчить удар… Я решил остаться с Дашей, потому что у меня были обязательства…
— Почему-то все бабники любят строить из себя мучеников. — Оля плюхнула омлет на его тарелку. — Непонятых, сложных натур, которые пострадали от женского коварства.
— Не надо так говорить. — Он поймал ее руку и поцеловал изгиб локтя. — Только не про меня.
— Но ты же первый начал. Приятного аппетита.
— Оль, а можно я тебя отвезу на репетицию?
Она улыбнулась и подцепила вилкой большой кусок жирного омлета с зеленью и аппетитно расплавившимся сыром. Как хорошо, что ей, в отличие от других актрис, не надо сидеть на диете. И даже наоборот — ей возбраняется худеть.
— Посмотрим.
— Ты так поздно заканчиваешь работать. И все время вызываешь такси?
— Иногда кто-нибудь из девчонок подвозит, сама я права так и не получила. А что?
— А можно теперь я тебя буду забирать?
— А выдержишь? — усмехнулась она.
— Гарантирую.
И вот он действительно стал приезжать за ней каждый день. Ждал ее в гримерной, почитывая газеты. Постепенно к нему привыкли остальные девушки. Оля знала, что некоторые из них ей даже завидуют — каких мужчин она умудряется соблазнять! И культурист Колосков был парень что надо — хоть сейчас на обложку «Men’s Health». А этот вообще красавец — на Энрике Иглесиаса похож.
А Эдик Олиных подруг побаивался. Первое время он чувствовал себя ох как неуютно в компании стокилограммовых вульгарно разодетых теток, которые вдобавок дружно с ним заигрывали. Потом привык, конечно. И даже научился с ними кокетничать. Однажды он едва не поссорился с Олей из-за «балерин». Эдик сказал:
— И все-таки я этого не понимаю. Твои подруги… они совершенно беззастенчивые. Как можно так выпячивать свое уродство и чувствовать себя при этом совершенно нормально?
Она посмотрела на него, не веря своим ушам:
— Что? Уродство? Значит, то же самое ты думаешь и обо мне?
— Прекрати, ты же знаешь, что нет. Ты одна кажешься мне привлекательной. Но когда вас много… Поверь мне, это душераздирающее зрелище.
— Останови машину, — холодно попросила Оля.
Он машинально послушался, наверное, подумал, что она собирается выбежать к ларьку за какой-нибудь кока-колой. Но она, хлопнув дверцей и поправив ремень стильной сумки на плече, быстро скрылась во дворах. Эдуард минут пятнадцать ждал ее, растерянный, но потом понял, что возвращаться Оля и не собирается. Он попробовал найти ее, но безуспешно. В центре Москвы большинство дворов — проходные.
Они помирились только через неделю. Эдик чувствовал себя виноватым и талантливо играл романтического героя. Посыльные в форменной одежде доставляли ей цветы в корзинках, снабженных открытками «прости». Однажды она проснулась и увидела за окном связку воздушных шариков. На каждом было написано «Прости дурака!». В тот день впервые после ссоры она улыбнулась, подумав об Эдике. Вечером, когда он позвонил, Оля не стала бросать трубку.
— Я так по тебе скучал! — воскликнул он.
— Я тоже, — призналась Оля.
— Наверное, хорошо, что именно так все и произошло.
— Почему? — насторожилась она.
— Я смог понять, насколько ты мне дорога. Оль, давай жить вместе.
В самый первый момент она обрадовалась, но потом приуныла. Он ведь предложил не пожениться, а просто переехать к нему. Ольга вспомнила рассуждения Эли о гражданском браке. «Мужики, — со знанием дела говорила Элька, — чувствуют себя свободными. А мы, как идиотки, считаем, что практически вышли замуж. В итоге у него есть бесплатная домработница до тех пор, пока он не приглядит кого-нибудь посексуальнее тебя. А ты оказываешься у разбитого корыта!»
— Я не готова, — твердо сказала она, — не думаю, что вообще этого хочу. Это так несерьезно.
Он помолчал и через несколько минут предложил пожениться. Так просто это прозвучало — раз не хочешь жить вместе, может быть, поженимся? Оля подумала, что многим девушкам не хватает твердости. Вот она проявила характер, и Эдик сразу же стал как шелковый. И еще она подумала, что это уже второе брачное предложение в этом году. То густо, то пусто.
Естественно, она ответила «да».
Пришлось рассказать обо всем Владе и родителям. Мама обрадовалась, папа пожал плечами, а тетя Жанна достала где-то старую швейную машинку и принялась кроить жутчайшее свадебное платье. По ее замыслу, Олино платье должно было быть пышным и многослойным. «Тетя Жанна, я же в нем буду похожа на торт! — возмущалась Оля. — На огромный кремовый торт! Я даже в машину не влезу!»
А Влада, услышав радостную новость, только поджала напомаженные губки.
— Ты уже один раз собиралась за него замуж, кажется, — услужливо напомнила она, — и еще один раз — не за него. И что из этого вышло?
— На этот раз все будет не так, — Оля решила не обижаться, — у нас все серьезно.
— Ну-ну. Посмотрим. Хотя я думаю, что ты делаешь это для того, чтобы устроить вокруг себя шумиху.
— Зачем мне это нужно? — удивилась Оля.
— А кто тебя знает, — процедила старшая сестра, которая всего год назад горячо убеждала ее, что зависть — самая непродуктивная из существующих эмоций. — Думаю, что ничего у тебя не получится.
Как в воду глядела. Документы они подали, а свадьба так и не состоялась.
А ведь Оля этого так хотела. Пожалуй, ни к кому она не относилась так, как к Эдуарду. Тайком от тети Жанны она купила в дорогом салоне скромное свадебное платье. Атласный балахон в средневековом стиле, с сильно завышенной талией — платье стоило баснословных денег и напоминало роскошную ночнушку, зато она не казалась в нем шокирующе толстой.
Каждый вечер они придумывали все новые детали предстоящей свадьбы. Это была их семейная игра — обоим хотелось, чтобы свадебный день был не таким, как у всех. Никаких прогулок по Красной площади и смотровой площадке. Никакого свадебного путешествия в город влюбленных — Венецию.
— Я всегда мечтала поехать в Марокко! — весело планировала Ольга. — На настоящий восточный базар.
— Тебе бы все только о шоппинге думать. Даже свадебное путешествие планируешь так, чтобы отовариться, — после задумчивой паузы он добавлял: — Марокко так Марокко. Как скажешь, жена.
— Еще не жена. Может быть, я сбегу из-под венца в последний момент.
— Не надо так шутить.
Как водится, распределяли по друзьям и родственникам подарки. Каждый день Оля переделывала списки. То ей хотелось огромную пальму в керамической кадке. То приспичило заиметь складной столик для завтраков в постель. То она мечтала о том, что они заведут белую персидскую кошку — грациозную и злую. То, нахмурившись, говорила, что в ее возрасте можно задуматься и о первом ребенке. Эдик, кстати, ничего против не имел.
— Но тогда мне придется бросить работу!
— Ну и что? Я, по-твоему, не зарабатываю? В моей типографии замечательно дела идут!
— Моя работа — это совсем другое. Она мне, можно сказать, жизнь спасла. И там мои подруги, и Эля.
— Разве твои подруги бросят тебя, если ты уйдешь из группы?
— У них просто не будет времени со мной дружить, — вздохнула она.
— Значит, это не настоящая дружба.
Эдику очень хотелось, чтобы она бросила шоу-бизнес. Оля понять этого не могла — если он так стесняется ее профессии, то зачем вообще возобновил с ней общение? Ведь в самом начале он делал вид, что его восхищает новая Оля, красивая и раскованная. Зачем?
А тут еще и Эльвира, которую Оля считала чуть ли не ангелом-хранителем, подлила масла в огонь.
— Он тебе не подходит, — мягко сказала она.
— Почему? — нервно вопрошала Оля.
Нервничала она потому, что убедительных аргументов «за» у нее не было. А значит… значит, Эля, как всегда, права. Ну, может быть, права не безоговорочно, но изрядная доля правды в ее безапелляционном заявлении уж точно была.
— Потому что вы разные. Когда-то давно он тебе понравился только потому, что обратил на тебя внимание. Ты же сама говорила.
— Да, — со вздохом подтвердила Оля, — но это было давно. И как будто не со мной. А теперь я всем нравлюсь, — она тряхнула осветленными волосами; жест, украденный у Влады.
Оля была блондинкой от природы, но стилист шоу-балета решил, что немного благородной платины в ее волосах сделает образ примы более ярким, объемным и гламурным. Стилист воспользовался краской «нордический блондин» — и вот Оля превратилась в Снежную королеву; правда, шелковистые волосы стали сухими и неприятными на ощупь — но то была жертва, принесенная на алтарь красоты.
— Любой мужик будет моим, — добавила Оля, словно саму себя уговаривая.
— Будет, — улыбнулась Эля, — если ты не сделаешь эту глупость.
— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурилась она.
— То, что ты могла бы стать настоящей звездой, понимаешь? Звездой! А твой так называемый Эдичка не даст тебе спокойно работать.
— Мы с ним уже выяснили этот вопрос. Сначала он и правда был против. Он сказал, что денег в семье и так будет предостаточно. И потом, ему не хотелось, чтобы я… Оля слегка запнулась, — позорила его перед партнерами по бизнесу. Но потом я его переубедила!
— Ох, Ольга, — покачала головой Эльвира, — я тебя не понимаю. Как у тебя может быть что-то общее с мужчиной, который тебя стесняется? Он ведь тебя не уважает. Да и ты… — Эля замолчала, не договорив.
— Что я? — вскинулась Ольга.
— Ты его совсем не любишь, — мрачно констатировала Эля, — ни капельки.
…Любишь, не любишь… Ольга зябко куталась в старую вязаную кофту, немодную, невнятного цвета, заношенную. Оставшуюся с тех времен, когда она ничего другого и не носила — только вот такие безразмерные вещи, словно специально созданные для старых дев.
Она и сама не могла понять, есть ли в сердце ее любовь. Если да, то почему она так спокойна, когда думает о мужчине, который скоро (месяц остался!) станет ее мужем? Если она не любит его, то почему ей так нравится спать, прижавшись к его плечу? Привычка? Страх опять остаться наедине с собой? А может быть, любовь — это и есть коктейль из этих двух составляющих, просто кто-то ее глупо романтизирует?
Да, скорее всего, так оно и есть.
Оля понимала, что, если Эдик вдруг исчезнет из ее жизни, одна она не останется. Она всегда сможет окунуться в ту загульную жизнь, полную новых впечатлений и новых мужчин, от которой она, честно говоря, успела уже устать. Об этом ли она мечтала, когда с замиранием сердца впервые выходила на сцену? Или когда зачарованно млела, просматривая эротические сны, а потом плакала, обнаружив себя в привычной своей стародевической спаленке? Когда по-детски отчаянно завидовала Владе, ее стройности, ее успеху, ее энергии?
Да, ей всегда хотелось быть легкомысленной. Она завидовала легкомысленным женщинам и мечтала стать одной из них. Она мечтала менять мужчин, как перчатки, жить в свое удовольствие, порхать, веселиться, знакомиться и расставаться. Но вблизи эта жизнь в стиле «калейдоскоп» показалась ей не такой уж интересной и очень, очень утомительной.
Оля устала.
Она все чаще прогуливала репетиции и все реже выходила «в свет». Лучшие московские вечеринки обходились без толстушки-веселушки Оли Бормотухиной. Новые туфли от «Гуччи» пылились в шкафу. Она наигралась в светскую львицу и решила, что пора начать новую игру — игру в хозяйку, жену, а возможно (чем черт не шутит?), и мать. Оля неумело готовила, утюгом прожигала дыры на Эдиковых дизайнерских рубашках, влажной шваброй размазывала по полу грязь.
Она лихорадочно пыталась создать уют — купила новую скатерть, вызвала мастеров для побелки потолка в ванной, заменила немодную хрустальную люстру на модную металлическую. Бесполезно — все валилось из рук.
А Эдик был доволен. Он наивно решил, что Ольга наконец угомонилась. Фальшиво улыбаясь, он с преувеличенным энтузиазмом нахваливал приготовленные горе-хозяюшкой пригоревшие котлеты. Переигрывал немного. Видеть его радостное лицо ей было невмоготу. Неужели он не понимает, как ей трудно?
Прошло несколько недель, день свадьбы неумолимо приближался. Оля Бормотухина наконец рискнула признаться самой себе: она запуталась. Заблудилась, как грибник-дилетант. Да, ей больше не хотелось «порхать». Когда-то она мечтала о череде ничего не значащих любовников, и вот ее мечта сбылась. Теперь Ольга возжелала домашнего уюта с любимым мужчиной. Мужчина у нее был, но он был…
…Он был нелюбим.
Когда Оля это осознала, ей сразу же стало легче.
Их разрыв не был болезненным.
Они поговорили, как друзья. Эдик, казалось, даже не очень расстроился — признаться честно, это ее немного задело. Почему-то Оля думала, что он будет угрожать ей немедленной физической расправой, а она — печально вздыхать и мудро улыбаться в ответ. Но это Эдик мудро улыбался, а Оля невнятно бормотала что-то о том, что она, мол, не готова к семейной жизни, что она еще не до конца повзрослела, что замужество нынче не в моде…
И вот он ушел, пообещав звонить (естественно, впоследствии они так ни разу и не созвонились). А Ольга, приободрившись, накупила новой одежды на пять тысяч долларов и вновь стала посещать репетиции и вечеринки.
Она пыталась встряхнуться, но все равно это было уже не то…
И вот тогда, только тогда Оля вдруг осознала, что яркий глянцевый мир, в который ей таким невероятным способом удалось попасть, на самом деле является галлюцинацией. Пластмассовым домиком для Барби, бездушно усредненным, как мебель из ИКЕА, удивительно похожим на настоящий дом, но все-таки надуманным и неживым.
Если бы год назад ей продемонстрировали ее сегодняшнюю, Оля задохнулась бы от счастья. Она бы самой себе завидовала — сильнее даже, чем завидовала тогда успешной сестренке Владе. И теперь такая вот ирония судьбы — получив все, остаться ни с чем.
Ей хотелось влюбиться. Только подходящей кандидатуры не было. Но как бы это было здорово — вновь ощутить полузабытую радость усмирения сердца, которое так и норовит выскочить из груди.
И тогда Оля решилась на отчаянный поступок. И то была вторая попытка повернуть время вспять.
Она позвонила еще одному человеку из прошлого. Если он не сможет ее встряхнуть, значит, не сможет никто.
Она звонила ему из телефона-автомата, несмотря на то, что в ее распоряжении было целых два безлимитных мобильника. Но уличный телефон, во-первых, гарантировал анонимность (на тот случай, если у нее окажется кишка тонка и она покорно бросит трубку, так и не начав разговор). А во-вторых, там, в тесной стеклянной будке, она почему-то чувствовала себя в безопасности.
Она набирала его номер, а сама надеялась, что он не возьмет трубку. Или что механический бесстрастный голос ответит — абонент, мол, временно недоступен. А еще лучше — что телефонный номер заблокирован в связи со сменой владельца. И тогда она сможет спокойно забыть о своей безумной затее.
Но он сразу же взял трубку. И голос его совсем не изменился.
— Алло! Говорите.
Она кашлянула.
— Алло! Кто это?
Бросить трубку? Нет, если она бросит трубку сейчас, то никогда больше не решится набрать этот номер.
— Это я, — решительно сказала она.
— Кто я? — насмешливо переспросил он. Услышав женский взволнованный голос, он тотчас же взял кокетливую интонацию.
«Бабником был, бабником и остался», — досадливо подумала Оля.
— Я. Оля Бормотухина.
— Борец Сумо? — ахнул Гоша Кудрин. — Какими судьбами? Я так тебе рад!
— Вот, решила позвонить, — промямлила она, — узнать, как твои дела… И вообще… не виделись давно…
— Это точно! Но я сейчас не работаю, знаешь?
— Откуда мне знать. Ты же ни со мной, ни с Владой не общаешься.
— С Владой общаюсь иногда, — нехотя признался он.
— Странно, — удивилась Оля, — она мне ничего не рассказывала.
— Ну и ладно. Как твои-то дела?
— Ты разве ничего обо мне не знаешь? — растерялась она.
Почему-то Оля была уверена, что Гоша накинется на нее с вопросами о том, как ей живется в жестоком, густо присыпанном конфетти мире шоу-бизнеса. Но оказалось, что он даже ничего не слышал ни о ее новой работе, ни о ее внезапном успехе на сцене. Надо же, неужели Владка ему ничего не рассказывала? Но почему, ведь сплетня-то замечательная!
И тут до Оли дошло — да она же просто ревновала! Ревновала младшую сестру не только к успеху, но и к мужчине, которым когда-то они обе интересовались. Влада боялась, что Кудрин проявит интерес к новоявленной «звездочке».
И наверное, правильно делала, потому что, когда Оля торопливо рассказала ему о своей карьере, он немедленно предложил встретиться.
— Не терпится тебя увидеть, мой Борец Сумо!
— Не надо меня так называть, — мягко попросила она.
— Но почему? — искренне удивился Гоша. — Тебе же всегда нравилось!
— Нет, не нравилось. Я притворялась. Знаешь, Кудрин, я красивая сексапильная женщина. Придумай мне, пожалуйста, более подходящее прозвище. А пока можешь называть меня Олей — для разнообразия.
Гоша молчал так долго, что она уже собиралась повесить трубку, решив, что их разъединили, и только потом поняла — это был перерыв на мыслительный процесс, Кудрин никак не мог сообразить, что на такое ответить.
Наконец он выдал:
— Вот теперь ты похожа на Владку!
И с его точки зрения, это наверняка был комплимент.
Когда-то она действительно мечтала, чтобы ее сравнивали с сестрой, и обижалась, если кто-то авторитетно заявлял, что они совсем разные. Но теперь она совсем не уверена в том, что Влада — лучший пример для подражания.
— Ошибаешься. Мы совсем не похожи.
— Ну, может быть… Так мы увидимся?
— Конечно! — сказала она и подумала: «Есть! Он сам приглашает меня на свидание! Сам! Я ни словом об этом не заикнулась!»
— Когда тебе удобно?
— Дай подумать… Так. Сегодня я работаю, завтра тоже… На выходных я хотела выспаться…
— Слушай, а приезжай высыпаться ко мне! — с наивной наглостью предложил Гоша.
— Ты что? С ума сошел? Столько лет не обращал на меня внимания, и вот приехали…
— Остынь, старушка, — рассмеялся он, — я просто неправильно выразился. В последнее время я провожу выходные на даче. Недалеко, пятьдесят километров от Москвы по Дмитровке. Свежий воздух, красота. Приезжай ко мне!
— Но я без машины… — замялась она.
— Ну ты и неженка! Я тоже без машины, если хочешь знать. Ничего, сядешь на автобус, через полтора часа уже у меня. Я тебе подробно объясню, как ехать.
Она осторожно поинтересовалась:
— А что, у тебя соберется большая компания? Гости?
— Да какая компания, этого только не хватало! Только мы с тобой. Пожарим шашлычков, пообщаемся. Речка близко.
— Спятил, Кудрин? Сентябрь на дворе, какая, к черту, речка?
— Рыбу половим… Ах да, ты же девушка и такими делами не интересуешься.
— И тут он вдруг вспомнил, что я девушка, — мрачно пошутила она.
— Да ладно тебе, не обижайся, Борец Сумо! То есть Оля. Никак не могу привыкнуть называть тебя по имени.
«Тебе еще ко многому предстоит привыкнуть, Кудрин, — улыбнувшись, подумала она. — К тому, что по утрам я люблю кофе с четырьмя ложками сахара, желательно тростникового, например. К тому, что я ворочаюсь во сне, словно каждую ночь меня мучат кошмары. В то время как на самом деле я вообще не вижу снов. К тому, что иногда мне бывает беспричинно грустно, особенно если идет дождь. Понимаю, что это глупо — зависеть от погоды, но измениться не могу».
— Оль, ты чего замолчала? Обиделась, что ли?
— Нет. У меня тут карточка кончается, я из автомата звоню. Ладно, Кудрин, диктуй адрес. Нагряну к тебе в субботу к обеду. Так и быть.
Вот так все и вернулось на круги своя. Оля знала, что в субботу ее ожидает самое важное свидание в ее жизни. Сумасшедшие поклонники ее странного таланта, Эдик, культурист Колосков — все это были закуски. И вот теперь, через столько лет ожидания ей повезло добраться до десерта от шеф-повара — Гоши Кудрина.
Она купила синее шелковое платье в стиле японского кимоно и сходила к косметологу на чистку лица. Заранее предупредила Элю, что на воскресной репетиции она появляться не собирается, потому что будет отсыпаться после бурной ночи с единственным любимым мужчиной. Она так и сказала. А если Эля и удивилась, то виду не подала.
В субботу в половине четвертого вечера она села в автобус, следующий по маршруту Москва — Дмитров. Где-то там, на сорок восьмом километре от Москвы, в пахнущем деревом и кофе доме, ждал ее мужчина, о котором когда-то она запрещала себе мечтать.
Отец стоял перед иконой Георгия Победоносца. Сколько раз приходила я именно к этой иконе — помолиться о другом Георгии, отправленном мною в лучшие (или не существующие?) миры. Я никогда не была религиозной и молиться не умела. Но уже почти привыкла к этому действу — бормотать бесконечное «прости», рассматривая потрескавшееся лицо Победоносца.
Папа тоже сразу заметил меня. Я остановилась как вкопанная. Моим первым инстинктивным желанием было развернуться и убежать прочь. Это было бы вполне в моем духе — броситься от опасности наутек. Но он меня опередил. Подошел ко мне и, прищурившись, улыбнулся:
— Дочка? Ты, что ли?
Прошла добрая сотня лет, перед тем как я пробормотала: «Да». Папа опустил ладони на мои плечи. Руки у него были тяжелые и грязные.
— Олька! Я всегда знал. Про тебя.
Я похолодела:
— Что ты знал? Как ты догадался?
— Ты же дочь моя. Влада — она совсем другая. А ты вся в меня. Я всегда знал, что ты тоже будешь… странствовать. И эта церковь. Я совсем не удивлен, что вижу тебя здесь, — он притянул меня к себе, я не сопротивлялась. — Ты тоже приехала к иконе… Знаешь, все наши на тебя обиделись. Мать сказала, что после всего она тебя видеть не хочет. Владка сказала, что ты сошла с ума. Тетя Жанна вообще о тебе говорить отказывается. И только я… Я объяснил им, что это наследственность. Ты тоже больна этим странным вирусом… который вечно тянет куда-то.
Я потрясенно молчала. Что он несет? От отца пахло дешевым табаком. Он постарел, или это иллюзия? Наверное, просто пыль забилась в загорелые морщинки. Не может человек так состариться меньше чем за год.
— Расскажи, Оль.
— Что рассказывать, папа?
— Где ты была все это время? Я жил в монастыре на Валааме. Сейчас вот собираюсь в Гималаи. Может, махнем со мной?
— Я… Я не могу. Когда ты в последний раз был в Москве?
— Пару месяцев назад, — нахмурился папа. — А что?
Я украдкой осмотрелась по сторонам. Так и есть — вокруг нас с самым независимым видом топтались местные сплетницы. Одна делала вид, что хочет поставить свечку Георгию Победоносцу. Другая истово крестилась, скосив глаза в нашу сторону и напряженно прислушиваясь. В маленьких городах всегда так — сарафанное радио работает оперативнее новостей «НТВ».
Я решительно потянула отца за рукав грязной штормовки.
— Пойдем, пап. Здесь за углом есть кладбище. Посидим на лавочке, поговорим спокойно.
…Там, на кладбище, отец вдруг обратил внимание на мой внешний вид.
— Оль, а что с твоими волосами? — деликатно кашлянув, поинтересовался он.
— Только что заметил? — хмыкнула я, взбив ладошкой смоляные кудряшки. — Новая прическа. Что, не нравится?
— Ну почему… — замялся он. — Просто мне кажется, блондинкой тебе лучше было.
Раньше я бы обиделась, услышав такое. Теперь мне было все равно. Долог был мой путь. Сначала я поняла, что быть красавицей просто, даже если весишь сто двадцать девять килограммов. Потом до меня дошло, что красота — это необязательно. Ну уж по крайней мере, это не самое важное. Так что зря все носятся вокруг этой так называемой красоты. Сколько нервов я когда-то потеряла, переживая из-за неправильно улегшихся волос или неудачно выбранной помады. И только теперь я поняла, что красота — это не волосы, глаза и губы, а черта характера.
— Брюнеткой я чувствую себя увереннее, — рассмеялась я.
— А почему у тебя разные глаза?
— Как у Воланда, — усмехнулась я. — Не переживай, линза выпала.
— Так почему ты не вытащишь вторую?
Вот уж никогда бы не подумала, что мой родитель такое внимание уделяет мелочам! Он мне всегда казался немного малахольным человеком, интересующимся только своим внутренним миром и новыми впечатлениями, способными этот мир обогатить.
— Неважно, папа. Мне так больше нравится. Лучше расскажи мне, меня давно ищут?
— Тебя? — растерялся он. — Первое время мама звонила по турфирмам. Пыталась понять, куда тебя понесло. Но потом она это дело забросила. Поняла, что ты просто… странствуешь. Как я. Она так и сказала — вся в папочку! — В этом месте папин голос зазвенел от гордости.
— Постой… И больше меня никто не искал?
— А кто тебя интересует? — отец казался удивленным. — Никто… С работы, кажется, звонили. Но с ними все Влада уладила. Ей пришлось что-то наврать, не знаю уж, что именно.
— А как, кстати, у нее дела? Как продвигается карьера поп-певицы?
— Да какая из Владки певица, — улыбнулся папа. — Она почти сразу после твоего отъезда это дело забросила… Да, ты же не знаешь. Владочка замуж выходит.
— Да ты что?! — выдохнула я. Не могу, не могу представить свою взбалмошную сестренку в белом подвенечном платье. Хотя она, с ее тягой к экстравагантности, скорее всего, выберет более экстремальный вариант. Весь загс будет шокирован, когда она появится в красном мини. Эх, жаль, я не смогу наблюдать эту картину. Я даже на минуту забыла о собственных проблемах.
— Точно. Через две недели свадьба, ты можешь успеть. У нее будет ребенок.
— Ребенок?! У Владки? Пап, да ты меня разыгрываешь!.. Кто же отец?
— Да ты его знаешь, — папа нахмурился, пытаясь вспомнить, — ты же знаешь, я редко бываю дома… Но он работает вместе с Владой. Он оператор. И она еще радовалась, что сменит фамилию. Ей, оказывается, никогда не нравилось быть Владой Бормотухиной… Вспомнил! — радостно воскликнул он. — Кудрина! Она будет Владой Кудриной! А ее молодого человека Гошей звать.
Я шумно втянула в себя воздух, как астматик перед приступом.
— С тобой все в порядке? Оля?! — забеспокоился отец.
— Что ты говоришь? — Я сама не узнавала свой голос, он был каким-то странно писклявым. — Что ты несешь? Этого не может быть!
— Ты о чем? — Папа на всякий случай отодвинулся от меня подальше.
— Гоша Кудрин мертв! — выпалила я.
— Что ты говоришь такое, Оля? — Папина прохладная ладонь опустилась мне на лоб. — Да у тебя температура. Ты где живешь-то? В гостинице?
— В частном секторе, — пробормотала я. Не рассказывать же ему про Женю и Юру. — Папа, я не сошла с ума. Расскажи мне. Ты уверен, что не ошибаешься? Я о Гоше Кудрине говорю. Георгий Кудрин, оператор. Темненький такой, высокий…
— Да, такой. А в чем дело? Только не говори, что… Оля, как же я сразу не сообразил, — его лицо прояснилось, — кажется, он тебе самой когда-то нравился. Ведь так?
— Нет, — строптиво возразила я. — Папа, когда ты его видел? Когда ты его видел в последний раз?
— Ты меня пугаешь… Дай подумать… Недели две назад. Они с Владой пили у нас чай.
— Две недели назад? — прохрипела я. Что же это происходит с моим голосом — то визжу, как скандальная жительница коммунальной квартиры, то хриплю, как заправский алкаш во время похмелья. — Ты уверен? Две недели?
— Да. Оля, может быть, тебе нужно в постель?
— Нет! Расскажи мне! Рассказывай с начала до конца.
— Ну… Я толком не знаю ничего, — папа принялся с преувеличенным вниманием изучать собственные драные пыльные кеды. — Ты же знаешь, они мне ничего не докладывают… Но там была какая-то сложная история. На этого Гошу напали бандиты, когда он был на даче. Обокрали, а его ударили ножом. Но не убили, а ранили… Потому что на нем был толстый радикулитный пояс… Вот судьба, а?
— Радикулитный пояс? — нервно хохотнула я. Так герой-любовник Гоша Кудрин был жестоко мучим радикулитом? Настолько сильно страдал, что не стеснялся носить пояс при свидетелях? Ведь тогда, на даче, он ждал меня, и я думала, что это свидание… Хотя он меня никогда за человека-то не считал.
— Да. Нож в пояс и воткнулся, — терпеливо повторил отец. — Его только слегка задело. Но его все равно забрали в больницу. И Влада его выхаживала. Как раз тогда она и бросила все свои песни-танцы. Целыми днями торчала в больнице. Мы ее не узнавали. Она так изменилась, даже перестала краситься.
— Влада? — поразилась я. — Ненакрашенная?
— Именно. А когда он выписался из больницы, сразу же сделал ей предложение. Она платье купила. Белое, пышное. Наша Влада в нем как принцесса.
Я улыбнулась. Значит, никакого красного мини на свадьбе не будет. Я представила Владу в белом пышном платье. Она будет самой красивой невестой, а кто бы сомневался. Длинные белые волосы развеваются — если только эта балда не соберет их в какую-нибудь замысловатую прическу, которая сделает ее лицо старше. Нет, такие волосы, как у Влады, надо носить только распущенными… Боже, о чем я думаю? Концентрируюсь на мелочах, потому что боюсь спросить о самом главном.
Я глубоко вдохнула.
— Пап… Пап, а нашли тех, кто напал на Гошу? — рискнула спросить я после ощутимой паузы.
— Нет. Да и как найдешь, если он ничего не помнит. Он сказал, что был на даче один. Когда постучали в дверь, он не удивился, думал, что соседи. Уж больно доверчивый этот ее Гоша. Открыл дверь, а там — двое. С ножом. Что тут скажешь? Милиция даже толком не разбиралась, сразу понятно — дело гиблое. Ни на кого не повесишь… Жаль, что ты не сможешь приехать на свадьбу.
— А разве я сказала, что не смогу? Папа! Ты только никуда не уходи! Жди меня здесь! — я вскочила со скамейки.
— Куда ты?
— Сказала же, жди здесь! Надо предупредить одного человека. Скажу ему, что отправилась в Москву за паспортом. Или… — я замешкалась, — пап, а что если я приеду не одна?
— За каким еще паспортом? — недоумевал отец. — И с кем ты приедешь?
— Ладно, неважно! Главное, ты меня обязательно дождись!
…За круглым обеденным столом собралась вся семья. Меня не было в Москве почти год, а здесь ничего не изменилось. Мама ухитрилась пересолить фаршированных цыплят. Тетя Жанна напялила длинную красную юбку и традиционную бандану в стиле исполнительницы «цыганочки». Влада щебетала о новом салоне красоты, там делают особенный французский маникюр, кончики ногтей красят красным цветом, и получается так здорово, так свежо… Папа изучал атлас России, кажется, он задумал податься на Байкал — так вышло, что он ни разу там не был.
Я, как водится, молчала. Молчал и тот, кто рискнул вписаться в нашу ненормальную семейку, сочетавшись браком с моей сестрой. Гоша Кудрин. Моего взгляда он старательно избегал, за что ему большое спасибо. Я и так чувствовала себя в высшей степени неловко. Я посматривала в его сторону украдкой. Он тоже не изменился — оленьи глаза, длиннющие бархатные ресницы, взъерошенные кудрявые волосы. Он был прекрасным, но его недосягаемость меня больше не волновала. Я смотрела на него и сама себе удивлялась. Странно все-таки устроен человек. Еще год назад я готова была пойти за ним в Сибирь, съесть его на ужин, прожить с ним сто лет и скончаться, как в финале средневековой сказки, в один день. Он был для меня идеалом. А сейчас… сейчас я видела его таким, каким он и был на самом деле, — не очень молодой, довольно смазливый мужчина с пробивающейся сединой на висках, который тщательно жует маминого цыпленка и делает вид, что тот вовсе не пересолен, а очень даже ничего…
— Вчера мы с тетей Жанной писали интересный обзор, — мама решила стать инициатором оживленной светской беседы. — К нам в журнал пришло письмо от девушки, которая любит заниматься сексом в общественных местах. И мы решили составить рейтинг мест, где любители острых ощущений могут…
— Потрахаться! — весело закончила Влада, рот которой был набит диетическими овощами.
— Владочка! — смутилась тетя Жанна. — Нельзя говорить «потрахаться». Надо говорить «заняться любовью».
— На худой конец «перепихнуться». — Я решила поддразнить тетю Жанну.
— Так вот, — невозмутимо продолжила мама, — самое банальное место — это конечно же кинотеатр. Задний ряд, ну вы понимаете, — она пошловато подмигнула Гоше. Тот подавился оливкой. — На втором месте лесопарк. На третьем автомобиль. Больше ничего интересного мы придумать не смогли.
— Гардероб ресторана, — сказала Влада, покраснев.
— Туалет ресторана, — добавил Гоша, деликатно кашлянув.
— Примерочная. В магазине, — заметила я.
— Ночной клуб. VIP-комната, — почти прошептала моя сестра.
— Телефонная будка.
— Подъезд.
— Тогда уж и чердак.
— Кабинка на колесе обозрения.
— Лифт.
— Аудитория института.
— Бассейн.
— Сауна.
— Раздевалка в тренажерном зале.
— Солярий. У нее загорит спина, а у него… ой, тоже спина, — расхохоталась я. А все-таки я по ним соскучилась.
— Ты, Оля, консервативна, — фыркнула Влада. — Почему обязательно спина? Можно еще вот как, — она нахмурилась. — Нет, так не получится… Хотя если солярий вертикальный, то почему бы и нет. Между прочим, была я тут в одной студии загара. Это я так, к слову. Так вот, там продается замечательная косметика для солярия…
— А еще можно на крыше! — с торжествующим видом выдала тетя Жанна. — Секс на крыше, как романтично! И экстремально!
— …косметика просто супер. Мажешь лицо и за один сеанс становишься бронзовой, как Джанет Джексон…
— …Или ночном супермаркете в неурочный час… когда мало народу. Хотя там, наверное, все на камеру снимается, потом арестовать могут…
— …на газоне. Или это не считается, ведь у нас уже был лесопарк?..
— …и совсем не обгораешь! А то пару месяцев назад у меня в солярии плечи сгорели. Кошмар!
Папа вдруг оторвал голову от атласа и зычно объявил:
— Знаете ли вы, что зимой лед на Байкале прозрачный! Толстенный слой льда, метр толщиной. И абсолютно прозрачный, как стекло. Можно разглядеть рыб.
Мама задумчиво посмотрела на него:
— Да, а про озеро-то мы и забыли. На некоторых озерах можно арендовать лодку. Чем не эротическое приключение?
Вооружившись сигаретами и зажигалкой, я ретировалась на балкон. От громкого многоголосья разболелась голова, но все равно я чувствовала себя умиротворенной. Я глубоко затягивалась, перегнувшись через перила.
А во дворе кипела своя жизнь. Соседка с нижнего этажа орала на своего супруга, который посмел заменить поход в химчистку за ковром на поход с друзьями за пивом. Голос у нее был пронзительным, так что весь двор был в курсе их проблем. Что связывает этих людей, что заставляет их быть вместе? Засыпать рядом и видеть друг друга, едва проснувшись? Бок о бок стареть, стервенеть, разочаровываться? Иногда я думаю — как могло получиться, что мои родители полюбили друг друга? И почему они стали такими чужими — у них даже нет общих тем для разговора… Я люблю смотреть их свадебный фотоальбом. Черно-белые фотографии, слегка пожелтевшие. На снимках моя мама молода и нелепо причесана, зато ее глаза смеются! И она кокетливо улыбается, и на ней белое платье с оборочками. Папа серьезен и высок. У него усы и морщинка меж бровей. Он обнимает маму за плечи. Есть фотография, где он пьет шампанское (думаю, это было именно шампанское) из ее белой туфельки. А сейчас они спят на разных кроватях. Мама в спальне, а отец — в коридоре на раскладушке.
— О чем задумалась?
Вздрогнула, обернулась. От неожиданности едва не выронила сигарету. Гоша Кудрин собственной персоной. Тоже вышел покурить.
— О превратностях судьбы.
— Веселая у вас семья, — усмехнулся он.
— Ты привыкнешь. Со временем. Я как раз о них думала. Мама с папой давно не любят друг друга, и все равно они вместе. Кажется, я поняла, что делает чужих людей родными. Я знаю, что такое любовь. Но теперь меня волнует другой вопрос. Что делает родных людей чужими? Почему так всегда получается?
— Философское настроение, старушка?
— Вроде того. Меня, Гоша, замуж пригласили.
— О, мои поздравления, Борец Сумо. Пойдешь?
— Не знаю.
— Не любишь его?
— Люблю, — вздохнула я и стряхнула пепел на нижний балкон.
— Тогда в чем же дело? Иди, не раздумывай. Пора тебе уже. Заведешь ребеночка, растолстеешь, — он пихнул меня локтем в бок. Вы подумайте, он еще и дразнится!
— Дело в том, что он не знает, как меня зовут. Не знает, чем я занимаюсь. Ничего про меня не знает.
— Не понял. Это что, любовь с первого взгляда?
— Нет, но это очень сложная история… Кстати, она началась год назад, когда… Когда я тебя убила, — я виновато улыбнулась. — Гош, я тебе не сказала еще спасибо. Спасибо за то, что не выдал меня.
Он смутился:
— Да я вообще тогда не врубился, что произошло. Налетела на меня, ударила, я свалился. Открываю глаза, спина болит, а тебя и след простыл. Хорошо, что у меня был мобильник.
— Ты вызвал «скорую»?
— Которая добиралась до меня полтора часа. К тому времени я уже понял, что не истекаю кровью. Смешно, Борец Сумо, но ты попала в мой радикулитный пояс.
— Да, мне папа рассказал уже, — я схватила его за руку. — Спасибо, Гош. Если бы ты знал, что я пережила за этот год.
— Догадываюсь, — хмыкнул он, — и тебе спасибо. Если бы не ты, я бы не понял, что Влада — сокровище. Раньше она мне казалась хорошенькой пустышкой.
— Рада за вас.
— Да ладно тебе, Борец Сумо. Я знаю, что ты всегда ей завидовала.
Вместо того чтобы обидеться, я вполне искренне улыбнулась. Гошины глаза смеялись. Кажется, только он один понял, насколько сильно я изменилась.
— Ладно, мне пора. Скажешь моим, что я — в милицию, восстанавливать паспорт?
— Хорошо. Но, думаю, они твоего отсутствия и не заметят. Интересная у тебя семейка… Да, я еще хотел сказать тебе. Только ты, Оль, не обижайся.
— Что?
— Тебе совершенно не идут темные волосы, — помявшись, признался он. — Я тебя даже не сразу узнал, думал, приехала какая-то старая тетка. Если ты действительно собираешься замуж, то ради бога, перекрась их. А то он передумает.
Первый этаж маминого дома занимала какая-то заштатная парикмахерская. Раньше я брезгливо кривилась, проходя мимо этого сомнительного заведения. Но сейчас мне было все равно. В хорошие салоны надо записываться как минимум за неделю. А мне не хотелось терять ни одного драгоценного денечка.
Я влетела в парикмахерскую со скоростью человека, который опаздывает на собственную свадьбу.
— Девушка! Мне срочно нужен самый лучший ваш мастер!
Администраторша удивленно уставилась на немолодую (да, черный цвет волос меня старит и уродует) запыхавшуюся тетку, с таким похвальным рвением устремившуюся к красоте.
— У нас как раз есть один свободный мастер, — неуверенно протянула она. — Не желаете ли сначала ознакомиться с прейскурантом?
Черт, неужели я так выгляжу, что эта тетка посмела усомниться в моей платежеспособности? Я уже приготовилась сказать ей что-то грубое в ответ, но потом решила, что она здесь ни при чем. Если кто-то виноват, то это я. На пике своей привлекательности я сама выбрала себе внешность неприбранной цыганистой бабы.
— Не волнуйтесь, деньги у меня есть. А если мне понравится результат, то и двойную цену заплачу.
Она провела меня в зал и подвела к свободному креслу, возле которого суетилась хорошенькая блондинка-парикмахерша. Девушка была занята весьма важным делом — перекладыванием расчесок с одного конца стола на другой. Впрочем, и остальные парикмахерши весьма профессионально изображали занятость. Администраторша явно погорячилась, утверждая, что по счастливому совпадению для меня нашелся единственный свободный мастер. Потому что других клиентов в зале не было вовсе.
Парикмахерша обрадовалась мне так, словно я была должна ей тысячу долларов и вот наконец пришла, чтобы рассчитаться.
— Садитесь! Что будем делать? Стрижка, химия? Как вы обросли! Может быть, колорирование?
— Я хотела бы просто покрасить волосы.
— Замечательно! — с энтузиазмом воскликнула она. — Сейчас я принесу каталог с цветами.
— Не стоит. Я и так знаю, чего хочу. Хочу стать платиновой блондинкой.
Она с сомнением уставилась на мои темные кудри.
— Боюсь, что это будет сложновато…
— Почему? Надо всего лишь смыть краску и наложить тон.
— Но это с одного раза не делается, — настаивала девчонка, — могу предложить мелирование. В следующий раз мы его сделаем гуще, потом — еще гуще… А вообще-то… вы уверены, что вам пойдет светлый цвет?
— Вообще-то я натуральная блондинка, — с гордостью сказала я.
— Да? — растерялась она. — Но как же… Обычно натуральные блондинки не красят волосы.
— А я вот покрасила.
— Что ж, можно попробовать… А вы уверены…
— В том, что я натуральная блондинка? — рассмеялась я. — Разумеется. Конечно, в последнее время я наделала много глупостей, но окончательно из ума еще не выжила!
Она вздохнула и накинула мне на плечи цветастую клеенку.
…Вернувшись домой, я достала с антресолей чемодан от «Луи Витон». Долой дешевые клеенчатые сумки, долой немодные тупоносые ботинки с неудобными колодками. Я больше не собираюсь все это носить. Я решила взять с собой совсем немного вещей — джинсы, удобные мокасины от «Гуччи», пару футболок, свитер и конечно же комплект тончайшего белья «Банана Репаблик». По пути на вокзал надо будет заехать в универмаг «Московский» и накупить для Жени первоклассной одежды. Представляю, как она завизжит от восторга, обнаружив в похрустывающих фирменных пакетах шелково-сатиново-вельветовое счастье.
Выходя из дома, я взглянула на себя в зеркало. В последнее время я делала это так редко. Наверное, мне просто не нравилось, что из зеркальной глубины смотрит на меня чужой человек — угрюмая брюнетистая учительница по имени Анна. И вот теперь я наконец увидела саму себя. Признаться честно, я по себе соскучилась.
Светлые мягкие волосы свободно падали на мои плечи, голубые глаза выглядели мультипликационно синими на припорошенном пудрой цвета загара лице.
Перед тем, как покинуть квартиру, я оставила короткую записку на кухонном столе. «Дорогие мама, папа, Влада, тетя Жанна и, пожалуй, Гоша тоже! Я вас всех люблю и буду скучать. Но мое место в другом городе, там я встретила человека, которого люблю. На всякий случай оставляю свой адрес. И обещаю пригласить всех на свадьбу. Если она, конечно, состоится. Мне вас будет не хватать, приезжайте в гости. Ваша Оля».
…Я всегда любила вокзалы. Не знаю уж почему. Может быть, из-за того, что нас с Владой в самом детстве на поезде возили в Крым? А потом, когда мы стали постарше, мама отправляла нас в пионерлагерь, и туда тоже надо было ехать на поезде, целых шесть часов. На перроне она вручала нам сверток с едой и спешно целовала в макушки. И еще просила Владу за мной приглядывать, все же я младшая сестра. Хотя если за кем-то и надо было приглядывать в пионерском лагере, так это за Владой. Она была невыносимой — курила дешевые папироски, а когда объявляли отбой, выбиралась через окно, чтобы отправиться прямиком на деревенскую дискотеку, и которое лето подряд мечтала расстаться с девичьей честью.
Когда я училась на первом курсе, наша группа часто выезжала за город на шашлыки. Мы легкомысленно садились в первую попавшуюся электричку, чтобы зайцем добраться до первой попавшейся симпатичной полянки. Там мы пили дешевый сладкий портвейн и пели под гитару. Я ждала этих дней, как праздника, хотя сейчас не понимаю, как я могла всерьез наслаждаться такими глупостями. За мной ведь даже никто не ухаживал…
Вот за что люблю я вокзалы — здесь у меня всегда настроение праздничное, здесь моя кровь бурлит, как только что открытое шампанское.
Я купила два песочных пирожных (одно съем прямо сейчас, другое в поезде), газетку со сканвордами и только потом направилась к билетной кассе.
— Мне, пожалуйста, один билет до N-ска.
Пальцы кассирши порхали над клавиатурой. Она довольно долго таращилась в монитор, сверяя какие-то цифры, и я испугалась даже, что билетов нет.
— Вам только туда билет? — вежливо уточнила она. — Или обратный тоже покупать будете?
Я улыбнулась.
— Нет, мне билет в один конец.
До отправления поезда оставалось целых полчаса. Я присела на лавочку на перроне и подставила лицо несмелому солнцу. Эх, надо было сходить в солярий, тогда бы меня вообще никто не узнал — ни Женя, ни Юра, ни Люська. Мне было и весело, и страшно. А что, если никто из них не будет мне рад? Все они любили меня другой, они любили меня, жалея. Сочувствовать страшненькой, брошенной мужем женщине — это же совсем нетрудно. Иное дело — попробуйте полюбить симпатичную, дорого одетую блондинку. Является ли моя выходка предательством? И если так, то сможет ли Юра мое невольное предательство простить?
И самое главное — смогу ли я уговорить его перебраться в Москву? Этого мне хотелось больше всего — жить с любимым человеком в привычной атмосфере.
Втайне я, естественно, надеялась на финал в духе хэппи-энд. Я сидела на грязной лавочке возле заплеванной вокзальной урны и, млея, представляла, как постучусь в дверь депрессивного хмурого Юры. Откроет, наверное, любопытная Люська. Она вытаращит свои вульгарно накрашенные глаза и спросит: «Девушка, вам кого?» А я улыбнусь и отвечу: «Детка, позови, пожалуйста, папу». В моей улыбке ей почудится нечто знакомое. Тем не менее она не впустит меня в прихожую, эта подозрительная Люська, а скажет: «Подождите минуточку» — и плотно прикроет дверь. А потом я услышу в коридоре его шаги. Дверь вновь распахнется, я поставлю на пол легкий чемодан. Он выдохнет: «Ты?!» На нем — нестираная рубаха, седая щетина на щеках. А я первым делом скажу, что меня зовут Оля. И только потом расскажу ему все. А он… ему ничего не останется, кроме того, как принять меня такой, какая я есть.
Я так размечталась, что чуть не пропустила свой поезд.
Заняла местечко у самого окна. Разгадывать сканворды не хотелось. Я смотрела в окошко, на пропылившиеся деревья, безрадостные блочные дома и одинаковые полустаночки.
Поезд уносил меня все дальше от Москвы.
KOSMODROM
Мужчины любят топ-моделей? Красавиц? Дурочек с длиннющими ногами? Ерунда! Мужчины любят уверенных в себе — вот эта истина верна на все сто!
Но откуда взяться уверенности и счастливому блеску в глазах (пусть даже это очень красивые глаза), если ты весишь больше центнера?! Если в двадцать шесть лет лишь мечтаешь о любви, потому что предмет твоих грез воротит от тебя нос, а красивые обновки так и остаются висеть без дела в шкафу?.. Да все поправимо! Нужно только по-другому взглянуть на себя и на мир вокруг — и сразу жизнь преподнесет массу сюрпризов. Подарит любовь. И радость. И счастье. Такое долгожданное и выстраданное счастье — быть рядом с единственным и желанным мужчиной…
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.