— Катюш, прошло семь лет. Ты должна начать жить для себя, для Антошки. Жизнь не закончилась. Хватит себя хоронить вместе с ним.

Моя рука потянулась за бутылью с апельсиновым соком, и я поставила ее в тележку. Прошло семь лет… а мне кажется, что семь дней. И совсем недавно я падала на кладбище у могилы и цеплялась руками за деревянный крест, а потом громко кричала, пока военные давали залп в честь майора Огнева. Мертвого майора Огнева. Моего мужа…

— Я давно живу для нас с Тошкой. И у меня все прекрасно.

Ответила машинально и постаралась отогнать воспоминания. Ларка взяла меня за руку и заставила обернуться.

— Не прекрасно. Тошке нужен отец, а тебе нужен мужчина, который будет заботиться о вас, оберегать. Денис прекрасно подходит на эту роль. И он тебе нравится.

Да, Денис мне нравился. Точнее, он меня не раздражал, мне было с ним интересно, он хорошо относился к моему особенному мальчику, и он был единственным, кому Маркиз не гадил в тапки. А еще Денис не знал Сергея, не смотрел на меня с вечным сочувствием и не говорил на эту тему.

— Кать… праздники на носу, прими предложение Кондратьева, сделай вам обоим новогодний подарок, и в следующем году сыграем свадьбу. Нарожаешь еще малышей.

Мысль о том, чтобы нарожать еще малышей, показалась мне ужасней, чем мысли о свадьбе. Как будто я предаю Антона и меняю его на других, лучших, чем он. Я потянулась за банкой с зеленым горошком. Как у Ларки все просто. Приняла предложение, сыграли свадьбу, нарожали детей. Болезненная тема, как будто надо бы родить еще, чтобы исправить предыдущую ошибку.

— Как думаешь, в этом году приготовить оливье или уже надоело? Я думала, оставить только из крабовых, но Сергей так любил…

— Вот именно, Катя, любил. Ключевое здесь окончание «ил». Поэтому, если надоело оливье, ну его к черту. Приготовь селедку под шубой и не парься.

Но я все же поставила банку с горошком в тележку. Тошка тоже ест оливье, а вдруг он захочет в этом году, а его не окажется.

— Знаешь… я вот понимаю тебя. Ты особенная, ты героическая, верная, преданная. Но кому это на фиг надо в наше время? У тебя куча денег уходит на развитие Тошки, ты постоянно в этом варишься одна. Работаешь на двух работах и еще третью пытаешься взвалить, эта фирма, которая на последнем издыхании, как чемодан без ручки, одни расходы и долги. Пора опереться на сильное плечо… начать все с чистого листа. И долги эти… они тебя скоро задушат, а Дэн… он может тебе помочь финансово и поможет. Я с ним об этом говорила.

Меня раздражал и нервировал этот разговор, и я повернулась к низенькой, рыжеволосой Лариске, сунула ей в руки упаковку с крабовыми палочками.

— Вот крабовые, приготовишь салат сама. И еще… хватит об этом, ладно? Хватит. Я подумаю. Я не отказала Денису. Я просто пока не уверена, что хочу опять настолько серьезные отношения, что хочу в своем доме чужого мужчину и…

— Вот и станет родным. Дай этому шанс. Дэн классный, добрый, своя компания, машина, квартира. Твою могут скоро оттяпать, и куда пойдешь? На улицу? Что тебе еще надо, Снегова? Не мужик, а сказка!

— Огнева… — автоматом поправила ее я.

— Ну знаешь, я тебя с трех лет называю Снеговой и дальше буду, хоть тыщу раз замуж выйди. Для меня ты Ледышка, как в детстве, и руки у тебя до сих пор, как рыба, холодные. И вообще, мужнину фамилию можно менять вместе с мужиком, а своя девичья — навсегда. Вот я, когда вышла замуж, не меняла, и Филька молчит.

«Надо разогреть тебя, Снегова… поджечь, да так, чтобы искры из глаз посыпались. Поэтому Огневой будешь, поняла? И точка! Отказы не принимаются!»

Голос покойного мужа раздался эхом в голове, и я даже увидела его силуэт в военной форме.

«Есть, майор Огнев»

Отдала ему честь, и он подхватил меня на руки…

Силуэты растаяли и исчезли так же стремительно, как и появились.

— Угу. Можно подумать, он мог сказать хоть слово тебе поперек.

— Да. Не мог. Потому что вот он у меня где! Я бы ему никогда не позволила с собой как… — она показала маленький кулачок и потрясла им у меня перед носом. Но мы обе поняли, на кого она намекнула. Я уже давно не обижалась. Все знали, что Сергей был сложным человеком.

— Ты лучше скажи, что нам Антону подарить? Чтоб играл, чтоб пригодилось. Мы с Филькой голову сломали. Я вот думаю, мяч или лыжи, а он заладил, что надо машинки или развивашки какие-то.

Я улыбнулась и посмотрела на полку с мягкими игрушками, конструкторами и детскими играми. Ничего из этого можно не покупать. Мой сын не оценит. Но ужасно хочется, и поэтому я все равно куплю вон того огромного тигра и поставлю под елку. И Ларке скажу, чтоб купила ему конструктор, и буду сама его собирать.

«— Екатерина Олеговна, вот в полноценных семьях, где есть общение с матерью и с отцом, где ребенок слышит много чужой речи, развитие происходит быстрее. Понимаете? Результат наступает намного раньше.

— Понимаю.

— Вам нужно приглашать друзей, других детей и… возможно начать устраивать личную жизнь, чтобы в доме появился мужчина, как пример для подражания. Мальчику это необходимо.

— Да, я знаю. И работаю над этим.

— Вот и хорошо. Продолжайте заниматься по обычной методике, а через месяц…»

— Кать… обещай, что ты, и правда, подумаешь. Обещай.

Ларка обхватила мое лицо ладонями и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Хочу увидеть тебя снова счастливой, понимаешь? Очень хочу! И чтобы проблемы с деньгами закончились!

Я вдруг подумала о том, как мне ужасно повезло с Лариской, какая она у меня классная, и червяк сомнения начал сдыхать, корчиться в агонии. Нужно задавить его окончательно. Да, она права. Мне нужна помощь, нужны деньги и… да, хватит хранить верность тому, кого больше нет.

— Я подумала.

— И?

— Я приму его предложение.

— Правда? — Ларка взвизгнула и даже несколько раз подпрыгнула. — Это охрененная новость. Уиииии. Я сейчас сдохну от счастья.

— Только попробуй разболтать раньше времени или позвонить Дэну, я тебя побью, Свиридова. Я сама ему скажу.

— Хорошо. Я молчок. Я могила. Ты ж знаешь. Я даже Фильке не скажу.

Врет. Конечно, скажет. Сейчас прибежит домой, швырнет сумки и первым делом начнет верезжать о том, что я согласна выйти за Кондратьева.

— На Новый Год мы же у тебя, да? Как всегда? Мама приедет?

— Да, мама приедет, и мы все у меня.

Единственное, что мне осталось после гибели Сергея и не было продано за долги — это трехкомнатная квартира, которую ему дали за заслуги перед Отечеством. Но и это ненадолго, скоро и ее могут забрать.

Праздники чаще всего отмечали у меня. Ларка с Филиппом живут в однушке, Кондратьев тоже в «студии» в центре, а мама приедет из другого города… А вообще, кому я вру. Мы никуда не пойдем, потому что Тошка будет чувствовать себя ужасно в другой обстановке, и нам все равно придется вернуться домой.

— Кстати, все время забываю спросить, а как ключи отыскались?

— Особо и не искали. Может быть, Антошка их вынес из дома и уронил на лестничной площадке. Консьержка нашла и вернула мне.

— Замки не хочешь сменить?

— Зачем? У меня и взять нечего. Разве что письма от кредиторов и обманутых покупателей, которые так и не получили свой товар.

— Ну мало ли. Сейчас и просто так людей убивают.

— Кому мы нужны?

Усмехнулась я и подумала о том, что продала все, даже ноутбук, когда на нас посыпались судебные иски по невыполненным обязательствам.

— Я бы сменила.

— Может быть, и сменю, но сейчас мне точно не до этого. Ладно, Ларис, спасибо тебе. Я завезу все это домой и за Тошкой побегу в сад.

— Давай мы с Филей завтра на машине закинем тебе продукты? А ты поезжай за Антоном и заодно деньги на такси не потратишь. Я еще поброжу здесь. Филипп меня через час заберет из центра. Ты, кстати, так и не сказала, что купить мелкому.

— Купи ему конструктор. Лего. С домиками.

— Он сможет собирать?

— Сможет.

— Ооо, у вас прогресс?

— Да, у нас прогресс.

Соврала я и чмокнула ее в щеку.

Первый снег падал и тут же таял, превращался в грязь под ногами, но запах праздника уже витал в воздухе, поблескивал огоньками из витрин и из окон домов. Праздник. Какое обычное слово, как и любое другое, но мы сами придаем ему смысл и радужную окраску. Каждый человек сам себе создает праздник. В магазине, где я работала кассиром, моя сменщица ворчала, что Новый Год — это разорительство, и кому он нужен, она даже елку покупать не будет.

А я смотрела на нее и думала, что не хочу такой стать, не хочу, чтобы меня больше ничего не радовало, чтобы все стало серым, чтобы все раздражало и вызывало злобу. Праздник живет в самом человеке и создается человеком. А у меня сын. Мне есть ради кого радоваться жизни.

Сегодня же надо нарядить елку и повесить любимую гирлянду Тошки в коридоре. Посмотрела на часы и потерла замерзшие руки. Забыла перчатки дома. Снова подумала о словах Ларисы насчет оливье, и больно кольнуло в районе сердца, где-то глубоко под ребрами привычно заныло. Сергей любил оливье. Он любил его всегда и по любому случаю, и я готовила для него по-особенному, так же, как и его покойная мама — с ложечкой сметаны и с отварной морковью. Это будет восьмой Новый Год без него. А мне иногда кажется, что вся моя жизнь после его ухода ненастоящая. Что я живу во сне, и когда открою глаза, то увижу рядом его небритое лицо, взъерошенные русые волосы и нос с горбинкой, он потянется ко мне и сгребет в охапку своими большими руками, а потом залезет под ночнушку и по-хозяйски сожмет грудь, зарываясь носом в мою шею. Мы займемся любовью, и я буду громко стонать и кричать, а на самом деле думать о том, что хочу в туалет и нам нужно почистить зубы. Изображу оргазм, потом мы ляжем рядом друг с другом, и я все равно буду думать о том, как мне с ним хорошо. Даже вот так. Когда мне не особо хочется секса и когда я не кончила. Хорошо, потому что хорошо ему. Потому что я люблю его.

А чуть позже зазвонит будильник, Сергей вскочит с постели, оденется за две минуты, как в своей армии, и с бутербродом в зубах выскочит за дверь. Внизу его будет ждать машина, и он снова уедет на неизвестное количество времени. Туда, где страшно, туда, где смерть…

Вот и сейчас мне все еще кажется, что он тоже уехал… просто еще не вернулся назад… Так странно. Я вроде помню каждую мелочь, помню слова, помню его запах… но почему-то не получается отчетливо представить его лицо. Оно выскальзывает из темноты или из тумана. Я его вижу, но не могу ухватить целиком, не могу рассмотреть, удержать. Оно снова расплывается и исчезает. Мой психолог говорила, что это нормально, что именно так наш мозг пытается притупить сильную боль. Она сказала, что нормально спрятать все фотографии и вещи, сказала, что нормально убрать подальше видеозаписи и не хотеть лишний раз случайно увидеть кадр, где мой муж живой. Что это тоже защитный механизм, и рано или поздно, когда я буду готова — то я смогу спокойно смотреть наши старые альбомы с легкой грустью. Каждый год я думала, что это время настало, спускалась в подвал, доставала коробки и… долго не сводила с них взгляд, не решаясь открыть. И чувствовала, как по щекам текут слезы. Ставила их обратно и уходила. С психологами для себя было покончено через три года… когда забота о сыне заставила забыть о своих проблемах.

Пока ехала в трамвае и смотрела в окно сквозь свое отражение почему-то вспомнила наш последний разговор с мужем. Как же я ненавижу слово «покойный».

Сергей стоит у двери, на нем джинсы, черный свитер и теплая куртка. Но это не зима, а ранняя весна, и за окном тает лед, капает вода с тающих сосулек. Я ужасно не хочу, чтобы он уезжал, мои глаза опухли от слез, а он равнодушно закидывает спортивную сумку с красными полосками по бокам через плечо и говорит мне:

— Твои истерики осточертели. Ты знала, за кого выходила. Не нравится — разводись!

У меня в кармане тест на беременность, он ярко-полосатый, и я не знаю, сказать ли ему о ребенке… особенно после слов о разводе. И разве что-то можно удержать именно этим? Что-то можно склеить? Мне невыносимо больно, и я не хочу расставанья на такой ноте. Мне очень хочется все исправить.

— Ты обещал… ты же обещал, и фирма приносит прибыль, Сергей!

— Что она приносит? Пока только вкладываемся! Пойми, Катя, это все, что я умею. А там много денег! Много, понимаешь? Я не привык жить в этой серости, в этой вечной гонке! Я только и умею — воевать! Даже бизнес этот… ради тебя затеял, и толка никакого. Не торгаш я! Ясно? Не за того ты вышла! И вообще… думаю, нам надо пожить отдельно. Вернусь, и поговорим об этом.

Сколько раз потом я хотела забыть эти слова. Стереть из памяти. Чтобы их не стало. Хотела помнить только, как мы любили друг друга.

— Сергей!

— Хватит! Мне пора!

— Сергей!

Я побежала за ним, чтобы поймать у двери, чтобы схватить, обнять, чтобы сгладить вот эти ужасные последние слова, но он отстранился. Словно я была ему неприятна, словно мы теперь совершенно чужие.

— Прости… я все не то говорю, я просто боюсь, каждый раз ужасно боюсь, и я хотела сказать, что я…

— Мне пора! Понимаешь? Все! Прощай!

Отодвинул меня в сторону и быстро пошел вниз по ступенькам. И я даже не успела ему сказать, что беременна, что у нас будет ребенок. Я рыдала за приоткрытой дверью, стоя на коленях и прислушиваясь к его удаляющимся шагам. А через месяц… через месяц ко мне пришел груз двести. И этот ужасный разговор оказался нашим последним.

Объявили мою остановку, я спрыгнула с подножки вниз и быстрым шагом пошла в сторону садика.

Мимо меня пробегали ребятишки, радующиеся первому снегу, кто-то шел за руку с родителями и рассказывал новогодние стишки, громко смеялся, кто-то с криком встречал маму на пороге. Я сняла пальто, повесила на вешалку и, надев бахилы, зашла в группу.

— Добрый вечер, Алиса Дмитриевна, а где Антон?

— Добрый вечер, Екатерина Олеговна. Он на своем любимом месте. Где ж ему еще быть?

Прозвучало с нескрываемым раздражением. У нас с педагогом была «легкая» неприязнь, и мы практически не общались.

Воспитательница поправила рыжую прядь волос за ухо и показала рукой в сторону. В игровом уголке я увидела своего сына, склонившегося над аккуратно выстроенными в один ряд маленькими машинками. Он как раз закончил строительство и теперь пристально рассматривал свои ручки. Подносил их к лицу и двигал пальчиками у самых глаз, как будто нашел в них что-то очень интересное. Какой же он красивый малыш, кукольный, со светлыми волосиками, огромными, как озера, глазищами, с ресничками, как у девочки, и пухлым ртом. Мой маленький принц. Я бы жизнь отдала, чтобы у тебя было будущее, как у всех. Но этого не случится. Твое будущее будет особенным… если только не случится чуда.

— Тошкааа! — окликнула я сына с привычной надеждой в душе, что он вот сейчас отреагирует и обернется, обнимет меня, закричит радостно «мама». Но этого не произошло. Как и всегда. Тошка продолжил рассматривать свои руки. Когда я обнимала его и целовала, он делал то же самое и лишь возмущенно замычал, когда я прервала его занятие и увела в раздевалку.

— Как прошел день? — спросила у воспитательницы.

— Как всегда. В углу с кубиками и с машинками. А вы… не думали, может быть, о специализированном садике или развивающем центре для отсталых детей?

Повернулась к ней и, судорожно сглотнув, тихо ответила.

— Антон не отсталый. У него аутизм, и он может и должен находиться с обычными детьми. Если вас этому не учили, то думаю, что не ему нужно сменить сад, а вам место работы.

Антон потрогал мое лицо, и я повернулась к нему, чтобы одеть его дальше. Малыш не смотрел мне в глаза, но он выглядел грустным, как будто понимал, что именно сказала воспитательница, и от этого мне стало еще больнее. Издалека донесся голос Алисы Дмитриевны, возмущенно беседующей с нянечкой. Она не особо старалась понизить тон, прекрасно понимая, что я ее слышу.

— Водит его сюда. Ему уже почти семь. Пусть в школу ведет специализированную или куда там положено таким вот. Портит мне статистику. А он сядет в углу и в лучшем случае мычит. Не накормишь, не уложишь. Сама не понимает, что ее сын с придурью, и других оскорбляет. Видите ли, я не знаю, что такое аутизм. Это она не знает, что с этим ничего не сделать, и что ее сын действительно умственно отсталый.

Антон снова тронул мою щеку, а я сильно прижала его к себе и расцеловала мягкие тонкие волосики светло-русого цвета. От щемящей любви к сыну сдавило грудь и стало нечем дышать. Я могла поскандалить с воспитательницей, но Тоша очень боялся ссор и плакал, когда рядом с ним ругались или повышали голос. Спокойствие моего ребенка мне было дороже.

Когда вышли на улицу, я выдохнула и повела Антошку к остановке. Но он упирался и не хотел идти, его привлек снег. Он трогал его ногами, а потом начал крутиться вокруг себя и смеяться, ловить снежинки раскрытыми ладошками.

— Дааа, Тошенька, снежок выпал. Красиво очень. И мы поедем домой, нарядим елочку. И к нам в гости приедет дядя Денис. Идем. Давай маме ручку.

При мысли о Денисе возникло странное чувство… какое-то ощущение, что что-то не так. Точнее, вот все хорошо, вот он хороший, внимательный мужчина, симпатичный, смотрящий на меня влюбленными глазами… а внутри не покидает ощущение, что это все не то, не так и не с тем.

Вдалеке посигналили, и я увидела темно-синюю машину Кондратьева. Легок на помине. Наверное, Лариска доложила, что я побежала за Антоном, и он решил нас забрать.

Денис шел мне навстречу. Высокий, крупный, с широким лицом и с этим вечным хорошим настроением. Он улыбался, и я даже подумала, что, наверное, каждая женщина может мечтать о таком парне. И мне надо «дать этому шанс», кажется так сказала Лара.

Денис поправил вязаную шапку, его широкий нос покраснел, со рта шел пар, и теперь он напоминал мне Деда Мороза. Не хватало только бороды. Да, Ларка права. Он красивый, сильный, надежный, и я должна отбросить все сомнения. Тошке нужен отец, а мне пора начать жить по-настоящему.

— Привет! — он чмокнул меня в щеку, потрепал Антошку по бубону, припорошенному снегом. — Ты чего не позвонила? Снег метет, а вы пешком собрались?

Пока говорил, отобрал у меня рюкзачок сына и снова улыбнулся.

— Я все равно раньше закончил и к вам. Продукты уже забрал у Ларки твоей.

— Привет, — ответила я, когда он закончил, — не хотела беспокоить по пустякам. Мы бы и сами доехали, здесь всего четыре остановки.

— Тоже мне беспокойство.

Он хотел взять Антона за руку, но тот одернул ее и спрятался за моими ногами.

— Ладно. Идемте в машину. Холодно.

Уйти сразу не получилось, Антону нравилось на улице, и его сильно забавлял снег. Ловить его в ладонь и наблюдать, как он тает на варежке. Поэтому он сильно воспротивился, когда я попробовала увести его к машине. Закатил истерику.

— Я подожду внутри, пока Антон успокоится.

Сказал Денис и сел за руль. Он никогда не лез с советами и не вмешивался, когда Тошка истерил, и мне это нравилось. Терпеть не могла, когда ко мне лезли с советами или пытались помочь, а иногда просто орали, что я чокнутая мать и потакаю сыну истеричке. Объяснять всем и каждому, что Тошка особенный, я не собиралась.

Я опустилась перед малышом на корточки и взяла его за руки, пытаясь безуспешно поймать его взгляд. Как же это больно, когда твой ребенок на тебя не смотрит, когда не говорит слово «мама», когда все, что ты делаешь, кажется… кажется ему ненужным, как и ты сама. Но я верила, что он меня любит. Я чувствовала это всем сердцем. Мой мальчик нуждается во мне очень сильно.

— Тошенька, хороший мой. Пойдем домой. Денис отвезет нас. Ты будешь смотреть на дорогу, а дома мы повесим гирлянду и будем играть. Гирлянду с огоньками. Так-так, так-так, так-так.

Пока говорила, показывала пальцами огоньки, сжимая и разжимая кулаки. Антон улыбнулся в никуда, слабо повторил пальчиками «так-так» и наконец-то позволил усадить себя в машину.

Мы весь вечер наряжали елку, затем вешали гирлянду в гостиной, и Тошка долго смотрел на мигающие лампочки и делал пальчиками свои привычные движения-стимы. Денис спустился со стула, а я вспомнила, как эту же гирлянду вешал Сергей. Мы купили ее вместе в торговом центре. Я придерживала его за ноги, так как у нас в квартире из мебели была кровать, тумба и колченогий табурет. И на этом табурете он балансировал с молотком в руках и гвоздем в зубах. Ножка все же сломалась, он упал, я на него… мы забыли о гирлянде и целовались, как сумасшедшие.

У Тошки такие же серо-зеленые глаза, как и у отца, и волосы такие же… только он сам не такой. И я не знаю, принял бы его Сергей и что было бы, если бы он вернулся. Мы бы развелись или все же сумели начать все сначала? Но этого я никогда не узнаю.

— Ему нравится гирлянда. Кать, Антон радуется, да? Он реагирует на нее.

Денис подошел ко мне сзади и обнял за плечи. Картинка с Сергеем поблекла и растворилась в воздухе. Чужие руки оказались совсем другими, и запах сладковатого парфюма забился в ноздри.

— Да, ему нравится все яркое и мигающее. Пойду отведу его в душ и в кровать. Подожди меня на кухне. Я постараюсь побыстрее.

— Конечно. Чайник уже закипел.

Я укладывала Антона нарочито долго, читала ему сказку, зная, что Денис ждет на кухне, помешивая сахар в чае, а мне страшно, что сейчас состоится этот разговор, и что мне придется сказать ему «да», а потом позволить все то, что происходит после этого «да». Пока что дальше поцелуев не заходило, и то мы поцеловались всего пару раз. Оба раза мне показалось, что это не так плохо, как я себе представляла. Но и не так хорошо, как я помнила. А шарящие по моему телу руки… к этому я пока не готова. Нас с Кондратьевым познакомила Ларка. Случайно. Он работал с Филиппом. Поставлял им какой-то товар. Я не вникала, что именно. Меня мало занимала чужая деятельность и чужие доходы. Мы вместе отметили какие-то праздники, потом он взял меня в свой кол-центр администратором, и я перестала работать в магазине в две смены. Зарплата стала намного лучше, и появилось свободное время. Пока кредиторы не начали давить с новой силой, и не пришлось начать думать о третьей подработке. Денис хотел, чтобы я работала только у него… но я не могла ему рассказать, сколько денег трачу на логопедов-дефектологов, психиатров, развивающие центры, и сколько из меня тянут кредиторы мужа, который взял деньги, а товар так и не прибыл.

Денис, и правда, ждал меня на кухне только не за столом, а у окна. Когда я вошла, он снова улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. Его светлые волосы примялись от шапки, глаза блестели, и он явно предвкушал все, что должно сейчас произойти. А мне вдруг подумалось, что все семь лет у меня не было мужчины, и я забыла, что значит впустить кого-то в свою постель и в свое тело. И не была уверена, что готова к этому именно сегодня.

— А я пока помыл посуду.

«Сказка, а не мужик» — прозвучал голос Лариски в голове, и подумалось о том, что Сергей никогда посуду не мыл, «бабское это дело» говорил он, чмокал меня в макушку и заваливался в кресло со смартфоном.

— Спасибо.

— Кать… я хотел спросить…

Он приблизился ко мне и взял меня за руки. Красиво и приторно до тошноты. Но, наверное, вот так и должно быть. А не как у меня с Сергеем, который мне даже кольцо не дарил, а притащил в ЗАГС, и мы просто поставили свои подписи, а потом он укатил снова куда-то в неведомые дали. Где нет телефонов, нет интернета и вообще ничего нет.

«Ты вечно находишь себе проблемы, дочка. Тебе не нужны хорошие парни, тебе не нужно спокойствие. Тебя тянет к таким вот, как твой Огнев. К бешеным и чокнутым психам… А Валентин слишком хороший для тебя. Только потом не жалуйся… когда твой майор променяет тебя на очередную войнушку».

Валентин… мой первый ухажер-американец, которого так любила моя мама. Пришло время выбирать хороших. Теперь я все сделаю правильно. Кондратьев достал из кармана заветную бархатную коробочку. Надеюсь, он не встанет на одно колено, иначе у меня сведет скулы от сладости.

— Кать, ты не сказала «нет», и я взял на себя смелость купить вот это…

Он открыл коробочку и протянул мне.

— Теперь уже официально и… Вот. Я люблю тебя, Катя. Выходи за меня замуж.

Я смотрела на красивое золотое кольцо с дорогим камнем и чувствовала, как пылают мои щеки, как сильно колотится сердце. Не от счастья, а от непонимания, чего я, и правда, хочу. От непонимания — нужно ли мне это кольцо, этот мужчина и новая жизнь. Что-то внутри подсказывало, что так надо, что так правильно, и я должна согласиться, и едва я собралась произнести «да», зазвонил домашний телефон. От неожиданности я вздрогнула и выронила коробочку, кольцо покатилось по полу в сторону холодильника и исчезло под ним. С радостным «мяу» неизвестно откуда появился Маркиз и проскакал следом за кольцом.

— Я достану. Ответь. — сказал Денис.

Стационарный телефон звонил так редко, что я с опаской подошла к аппарату, не имея представления, кто бы это мог быть. Сняла трубку и поднесла к уху.

— Да… Алло.

— Екатерина Олеговна Огнева?

— Дда…

— Это генерал Павлов Алексей Эдуардович. Помните меня?

— Здравствуйте, — очень тихо произнесла я… Последний раз этот человек звонил, чтобы сообщить о смети Сергея. Отчего-то сердце очень сильно сжалось, и мне стало трудно дышать. Эффект дежавю, и как будто меня сейчас снова разорвет от адской боли. Даже перед глазами потемнело и пульс забился в висках.

— Добрый вечер. У меня для вас важная новость — ваш муж Сергей Антонович Огнев жив.

Я ощутила, как подкашиваются ноги и как сдавливает грудь, облокотилась о стену, ловя воздух пересохшими губами.

— Слышите? Ваш муж жив. В ходе секретной операции нам удалось освободить его из плена. Сейчас майора везут к нам, если вы хотите и можете, я пришлю за вами машину. Вас доставят в штаб.

Я медленно сползала по стене, сильно сдавливая трубку и глядя на то, как старательно Денис пытается достать из-под холодильника укатившееся кольцо. Наконец-то ему это удалось, и он с победным видом обернулся ко мне, сжимая перстень указательным и большим пальцами, и тут же перестал улыбаться.

— В чем дело?

— Сергей… мой муж… он… жив… — пробормотала я одними губами и села на пол.

У меня не было времени подумать, принять, осознать. За мной уже ехала машина генерала, а я стояла в ванной и испуганно смотрела на свое отражение, пытаясь отдышаться. Но кислород не поступал в легкие. Сейчас приедет Лариса, посидеть с Антоном… За дверью Денис, который шокирован новостью не меньше, чем я. Где-то на столе на кухне осталась коробочка с кольцом. И умерло в раскаленном воздухе так и не произнесенное «да».

Но все это стало каким-то мелким, отошло на десятый план. У меня в голове звучали только слова Павлова «ваш муж жив». Они повторялись и повторялись. Били по венам, по нервам и заставляли тяжело дышать.

Я помнила тот день, когда мне сказали о его смерти, очень смутно. Как будто он прошел в жутком сне, как будто часть всего, что происходило, стерлась и размазалась от моих слез. Все эти дни в ожидании тела, подготовка к похоронам и поминкам. Свидетельство о смерти, доклад о том, как это произошло. Жуткое понимание, что моего любимого мужчину разорвало на части снарядом.

Я не могла его опознать лично, гроб не открыли… Мне лишь показали фото фрагментов тела и одежды. Щадящие фото, от которых я постоянно теряла сознание, и меня приводил в чувство их военный врач, подносил к моему носу ватку с нашатырем. Опознать было трудно… но я узнала татуировку, узнала кривые лунки ногтей, нашитые инициалы на футболке. Не помню, что именно… но помню, что сомнений не осталось, и помню, что мне тоже хотелось умереть.

Антошка не дал. Осознание, что он растет во мне, что это часть Сережи, что это его прощальный подарок для меня, не дали мне сойти с ума.

«Что ты так по нему страдаешь? Козлом был твой Сережа! И ты прекрасно об этом знаешь!»

Потом, спустя время я много думала о наших отношениях и понимала, что она права. Скорее всего, мы бы развелись. Он бы ушел от нас с Тошкой. И… мужем Сергей был таким себе. Я все это понимала, и любовь моя казалась детской, неправильной. Сейчас бы мне было сложно ужиться с Сергеем. Наверное. Я привыкла одна.

«Он тебя не любил, и его любить тоже особо было не за что!»

Маме он очень не нравился. Они не поладили сразу после нашей свадьбы, и ездила я к маме потом одна. У Сергея всегда было тысячу причин не поехать к ней, а мама выдумывала такие же причины не навещать нас. Для мамы все мужчины были козлами и мой отец в том числе. Он нас бросил, когда мне исполнился год, ушел к другой, а потом погиб в аварии. Мама говорила, что это его Бог наказал. Теперь у нее завелся ухажер, и все свое свободное время она уделяла ему. Помогала финансово нам с Тошкой и постоянно злилась на то, что фирма Сергея доставляет столько неприятностей, но приезжать не торопилась. У нее работа и своя личная жизнь. В няньки она не записывалась. Примерно так высказалась Ирина Владимировна, когда родился Антон, и я вернулась из роддома домой.

«Он оставил тебе кучу проблем, включая своего сына!».

Мама давала мне деньги на аборт после смерти Сергея. Она считала, что мне одной ребенка не поднять, особенно с его долгами. Потом, когда проявилась особенность Антона, она сказала мне ту фразу, которая воздвигла между нами стену: «Если бы ты сделала аборт, Катя, то сейчас не возилась бы с этим инвалидом, а устраивала свою личную жизнь. Кому нужен такой довесок? Со здоровыми не берут, а у тебя такой… проблемный. У меня сил и времени на возню с ним нет!».

Пиликнул сотовый.

«Машина внизу. Вас ждет шофер».

Начало немного подташнивать от волнения. Как будто все в тумане. Я собрала непослушные очень светлые волосы в хвост на затылке, покусала бледные губы, тронула пальцами синяки под глазами. Наводить макияж времени нет. В коридоре послышалась возня и шепот. Лариска приехала. Когда вышла из ванны и посмотрела на нее, она выглядела так же испуганно и встревоженно, как и я. Кусала губы. Я быстрым шагом подошла к ней, и она меня крепко обняла.

— Ладно… я пойду. Потом созвонимся.

Голос Дениса донесся как сквозь вату. Я кивнула и схватила его за руку. Мне было очень стыдно. И совсем нечего сказать. Но я понимала, что и ему сейчас плохо.

— Прости…

— Нет, я все понимаю. Ты здесь не при чем. Разберись со всем и поговорим.

— Да… поговорим.

Согласилась я, не зная, что еще сказать. Когда он вышел, Ларка вцепилась мне в плечи.

— Как жив? Как это вообще может быть? Что именно тебе сказали? Может, это ошибка?

— Что жив, был в плену… что везут в штаб. Лар… мне страшно.

Я сдавила ее руки и судорожно выдохнула.

— Так. Успокойся. Хочешь, я тебе успокоительного дам? Будешь как удав!

— Не надо. Я соберусь и… и… О Боже! Лараааа… это же он. Сергей. Понимаешь? Он вернулся. Выжил!

Истерически прохрипела я, впиваясь в ее пальцы.

— Тихо… тихо. Давай, соберись. Встретишь его. Увидишь и… решишь, надо тебе это или нет. Семь лет не один день. Он тоже должен это понимать. Может, посмотрите друг на друга и в разные стороны разбежитесь.

Но для меня ее слова были далеки от реальности и как-то ужасно жестоки, неправильны. Я не хотела, чтобы так случилось или… я не знаю, чего бы я хотела. Мужчина, которого я думала, что люблю, жив.

— Я не знаю, что надеть, я так растерялась… у меня голова кружится и тошнит. Не знаю, куда себя деть.

— Так… выдохни. Надень бордовое платье, волосы заплетем, припудрись и румяна нанеси, а то ты бледная как смерть. За Антошку не переживай. Я с ним до утра буду. Мало ли, может, задержишься там.

К машине я вышла, как на шарнирах. Руки ватные, ноги ватные, в голове гудит. Шофер в военной форме, честь отдал, представился. Открыл дверцу служебной машины, вежливо помог сесть.

Из-за нервов я не могла перестать задыхаться. Я буквально слышала, как вдыхаю и выдыхаю воздух. В машине тихо, и мне кажется, что мое сердце колотится так громко, что этот звук раздается эхом по салону.

Семь лет. Семь. Я, наверное, очень изменилась за это время. Я, наверное, стала похожа на… старуху. Он помнил меня двадцатидвухлетней. А теперь мне почти тридцать.

Никогда времени на себя нет. Все для Тошки. В парикмахерской не была все эти годы, вместо маникюра — ногти под корень, без лака, брови сама выщипываю. Педикюр и все остальное тоже сама. Из косметики только то, что дарят по праздникам или мама купила. Посмотрела на свои руки и сжала в кулаки. Зимой кожа сохнет, ногти, как у школьницы, я вечно забываю перчатки. Стыдно. Не так должна выглядеть жена майора Огнева. Не в этом старом зимнем пальто без меха, не в этих сапогах старых, начищенных до блеска, но старых.

Господи, о чем я думаю? О чем? Он же жив. ЖИВ! Это же чудо. Это что-то непередаваемо-прекрасное. Я должна радоваться, я должна… а мне мысли лезут о том, что не понравлюсь. О том, что и домой поехать не захочет, и прямо там разведемся. Как же страшно. Как же немыслимо страшно.

Машина подъехала к высокому зданию с большими окнами и колоннами на ступенях. Стало еще волнительней, стало настолько невыносимо, что у меня дрожали руки и подгибались колени. Шофер провел меня по ступеням вверх, открыл передо мной массивную дверь, и я поняла, что прямо сейчас могу увидеть ЕГО…

Точно так же семь лет назад я приезжала в это место… и точно так же меня трясло.

Стук моих каблуков раздался очень громко и разнесся под высокими потолками. Я постаралась идти тише, следом за водителем. В горле невыносимо пересохло. Меня бросало то в жар, то в холод. Навстречу вышел генерал Павлов. В красивой форме, стройный, подтянутый. Он за это время совершенно не изменился.

— Екатерина Олеговна… а вы стали еще красивее.

Вяло улыбнулась явно преувеличенной лести.

— Придется подождать. Машина в пути. Хотите кофе или чай?

— Кофе, если можно.

Обычно я пила чай, но сейчас мне хотелось взбодриться, хотелось немного ожить. Потому что я вся тряслась, и в голове по-прежнему ужасно шумело.

— Миша, сделай кофе для жены майора Огнева. Для жены героя майора Огнева.

Я снова судорожно выдохнула и сцепила пальцы.

— Присаживайтесь. Вот здесь возле батареи тепло, и с окон не дует.

Села на высокий стул с деревянной спинкой и сдавила сумочку, чтобы унять дрожь в руках.

— Мы еще ничего не знаем, — начал он сам, хотя я и не задавала вопросов, — его нашли наши ребята, ему удалось бежать из плена. Сутки провел в больнице. Потом идентификация личности… сами понимаете, как все серьезно в таких случаях, особенно, если человек официально в списках погибших.

— Понимаю…

— Я слышал, у вас сын… будет чем порадовать майора.

Да… будет чем порадовать. Если только он вообще обрадуется и мне, и Антошке. Огнев был скуп на радости, на объятия. А каким он стал сейчас, никто не знает.

— Катя… простите, что я по имени, но вы мне в дочки годитесь.

— Да… ничего, конечно. Можно по имени.

— Вы понимаете, семь лет плена — это очень много. И оставляет свой отпечаток на психике человека, вы должны быть готовы ко всему.

— Я не знаю, к чему я готова. Мне всего несколько часов назад сообщили, что он жив. Я вообще не готова. Мне страшно. Мне не по себе. И… я безумно рада. Очень рада. Все смешалось.

Генерал понимающе кивнул.

— Так бывает. Жизнь настолько удивительна и непредсказуема. Иногда в ней случаются вещи похлеще, чем в самом неправдоподобном бульварном романе.

Зашел водитель с чашкой кофе и с сахарницей.

— Простите, все по-спартански. Вам сегодня нужен отдых. Мы сделали все, чтобы не пронюхали журналисты, сдержали прессу. Официальная встреча будет другой. Мы подготовили для вас номер в гостинице. Остановитесь там на сутки. Завтра будет тяжелый день.

— Я… я не могу так надолго, у меня сын и…

— Ну он же большой мальчик, ему уже почти семь, да?

— Большой… но он особенный ребенок, понимаете? За ним нужен уход и присмотр.

Я отпила кофе, обожгла язык и поставила чашку. Мне вдруг ужасно захотелось сбежать, уехать, забиться в угол, и тут же стало стыдно за свои мысли.

— Сама не знаю, что говорю. Через семь лет вернулся мой муж… а я…

— Я все понимаю. Это неожиданно, это шок, это паника. Договоритесь с кем-то, чтобы побыли с мальчиком. Вы будете нужны майору эти дни и нам тоже. А… вот и машина подъехала.

Я вскочила, опрокинула чашку. Сердце начало колотиться с такой адской силой, что казалось, оно разорвет мне грудную клетку. Со двора слышно, как подъехал автомобиль. Бросилась к окну, не в силах удержаться.

Внизу несколько человек, встречают машину. Я впилась пальцами в холодный подоконник, до боли всматриваясь в полумрак, в подъездную дорожку, освещенную фонарями.

Большая военная машина остановилась неподалеку от входа в здание. Вначале вышли еще военные, затем открыли дверь. Я перестала дышать, мое сердце остановилось, пока он выходил. Вначале увидела ногу в солдатском ботинке и… сумку с красными полосками. В груди все сдавило, оцарапало, как до крови. Я всхлипнула, узнавая эти полоски. Мужчина спрыгнул на асфальт. Свет фонаря выхватил русые волосы, заросшее щетиной лицо, темный свитер и куртку, припорошенную снегом. И мне вдруг стало очень плохо, перед глазами потемнело, и я, кажется, начала падать.

— Сейчас ваш муж войдет сюда, и мы оставим вас наедине. Минут на десять. Потом мы должны с ним поговорить, и вас отвезут в гостиницу. Думаю, мы справимся меньше, чем за час.

Я кивнула, не в силах ответить. Сдавила подоконник ледяными пальцами. Тяжело дыша и пытаясь справиться со слабостью.

— Офицерские жены не падают в обморок, Огнева. Даже по таким случаям.

Дыхание перехватило окончательно. Голова закружилась, и я начала мысленно считать до десяти только в обратном порядке. Так меня учила психолог. Это ведь его голос, да? Был бы не его, я бы так не дрожала. Я бы не чувствовала, как сейчас разорвется мое сердце и будет драть горло от невырвавшихся рыданий. Он подошел ко мне сзади. А мне было страшно взглянуть в его отражение в окне, и я крепко зажмурилась. Это не может быть правдой. Мой муж там… на том военном кладбище, с красивым памятником и выбитой фотографией. А это… иллюзия. Я сплю. Мне снится сон. Хороший, красивый сон, где он вернулся ко мне и… хочет остаться со мной. В его голосе тоска и боль. Она мне близка и невыносимо дорога.

— Страшно, правда? — спросил и коснулся моих волос, заплетенных в косу. Провел рукой по макушке, потом по бокам, сжимая голову над ушами, как делал всегда, и наклонился, втягивая мой запах. — Мне самому было страшно… я боялся, что ты начала пахнуть иначе, но это все та же «Черная орхидея». Посмотри на меня, Котенок. Это же яяяя…

Я тоже чувствую его запах. Это аромат дешевого мыла, мужского тела и сигарет. Котенок… так он называл меня еще до свадьбы. Сказал, что по-английски Катя — это Кэт, а Кэт — это кошка. Но я еще не выросла в большую кошку, я маленький котенок. Его котенок. Потом… он перестал меня так называть. Где-то через месяц-два после свадьбы я снова стала просто Катей.

— Посмотри, и станет легче… Помнишь, я говорил тебе, что страхам нужно смотреть прямо в глаза? Я не красавец… это да.

Я оборачивалась очень медленно. Так медленно, что мне самой стало стыдно. Обернулась… а глаза не открыла. Ощутила, как он взял меня за руки. Какой едкий контраст с прощанием… и от этого больно втройне. Я ведь хотела, я мечтала, чтобы эта встреча стала именно такой. Его пальцы горячие, сильные и шершавые, они трогают мои скулы, гладят мою шею и плечи, а потом снова мои щеки. Ощущаются неровности на коже. И я понимаю, что это, наверное, шрамы… следы от ожогов.

— А ты… красивая. Уже не девочка совсем, а взрослая женщина. Но все равно Котенок. Мой маленький, нежный Котенок.

Голос обволакивает и заставляет трястись еще сильнее, всхлипывать и давиться этими всхлипами.

— Открой глаза, Катя.

И я открыла. Серо-зеленые радужки совсем близко, зрачки расширены. Широкие брови, светлые ресницы… нос с горбинкой. Красивое, мужественное, но изможденное лицо поросло густой щетиной. Губы чувственные, мягкие. Да, он красивый.

Но я пячусь назад, отхожу шаг за шагом к окну. Обратно. Меня трясет еще сильнее. Взгляд мечется от лица к широкой груди с выглядывающей тельняшкой из-под выреза свитера, к длинным ногам, к рукам, с закатанными до локтя рукавами и снова к лицу.

Я шумно выдохнула, быстрым шагом обошла его и бросилась прочь из кабинета туда, где слышны голоса, туда, где разговаривает генерал с какими-то людьми. Влетела в кабинет, запыхавшись, облокотившись о дверь. Мужчины дружно обернулись ко мне. В комнате холодно, открыто окно, и они все курят, сбрасывая пепел в массивную железную пепельницу, а меня бросает в жар, и все тело обжигает пожаром.

— Что случилось, Екатерина Олеговна, вам нужна помощь?

— Это не он! Это не мой муж! Это не Сергей! — закричала, лихорадочно, отрицательно дергая головой и глядя сумасшедшим взглядом на мужчин. — Не МОЙ Сергей!

Генерал сделал несколько шагов ко мне и взял меня за плечи.

— Я понимаю, что вам тяжело. Что прошло семь лет и… люди меняются. Особенно в плену. Давайте я вас усажу и принесу холодной воды. Марков, закрой окно, давай сюда стул. А вы разойдитесь пока. Оставьте нас.

Меня усадили на стул, кто-то накинул мне на плечи свой китель. Я смотрела перед собой и… не знаю, что со мной творилось. Я, кажется, сходила с ума.

— Мы все нервничаем. Все. Поверьте. И всем нам тяжело.

— Вы… вы знали моего мужа лично? — спросила я, чувствуя, как катятся слезы по щекам.

— Лично не знал. Но я поднял дело, ознакомился. И я помню, как занимался им и семь лет назад. Вы сильно перенервничали, вы просто в шоке, и это нормально. Завтра утром здесь будет психолог и врач. Мы все решим. Я обещаю. Давайте, сделайте глоток.

К моим губам поднесли стакан, и я судорожно глотнула. Потом прикрыла глаза, представляя лицо… этого Сергея, и снова дернулась всем телом. От неузнавания.

— Посидите здесь, хорошо. Попейте воды и отдохните. Успокойтесь немного.

Они оставили меня одну в холодном кабинете, а сами пошли к нему. Я слышала, как доносятся голоса и обрывки фраз, даже смех.

— Шок… так бывает. Держись, дружище.

— Держусь. И не в таком дерьме держался. Узнает, куда денется.

— Конечно, узнает. Вот в гостиницу вас отвезем, и напомнишь, как положено.

От ужаса перехватило дыхание, и я впилась в стакан. Нет, нет. Ни в какую гостиницу я с этим человеком не поеду. Мне нужно уехать. Нужно срочно бежать отсюда. Какие-то деньги мне дала с собой Ларка. Я вызову такси и помчусь на автовокзал. Там есть ночной автобус обратно в мой город. Я ни секунды не останусь здесь.

Вскочила со стула и бросилась к двери, но на пороге возник генерал с какой-то папкой в руке.

— Екатерина Олеговна, давайте немного успокоимся, а? Давайте будем рассуждать трезво и включим благоразумие. Вы же понимаете, что его проверяли, идентифицировали, брали отпечатки пальцев. Что никто не привезет чужого человека и не назовет просто так вашим мужем.

Я быстро кивала и чувствовала, что вот-вот сорвусь в истерику.

— Вот смотрите — личное дело майора Огнева. Давайте, пройдемте к столу.

Он взял меня под локоть и провел вперед. Развязал тесемки папки и открыл ее. Первое, что я увидела, это титульный лист с маленькой фотографией в углу. И… на ней был этот человек. Который назвал себя моим мужем и… говорил, как он. Человек, который находился в той комнате за стеной. Человек с голосом, пробравшимся в самое сердце, и с чужим лицом.

— Вот видите. Папка старая. Я взял ее из архива. Здесь стоят даты и печати. Здесь и биоматериал, и отпечатки. Здесь все.

Я продолжала кивать, потом вдруг мне пришла в голову мысль, и я выхватила сотовый из кармана, быстро набрала номер.

— Сейчас… сейчас вы увидите, что я права. И он… он не Сергей. — заверила в истерике я, едва удерживая мобильный в сильно трясущихся руках, в трубке слышались гудки, пока не ответила сонная Лариса.

— Да…

— Лара!

— Ой, как быстро ты позвонила. Ну что там?

— Лар! Лара!

— Что случилось? Ты чего?

— Лар. Открой ящик нижний в столе. В письменном. Там альбом. Найди фото Сергея, сфотографируй на сотовый и пришли мне. Сейчас. Сделай несколько снимков. Разных. Со свадьбы и еще какие-то.

— Кать, ты чего? Все плохо?

— Сделай это прямо сейчас! — буквально прокричала я.

— Хорошо — хорошо. Я сейчас сфотокаю. Ты только так не нервничай.

— Тошка…

— Он спит. Все хорошо с ним. Я сейчас все сделаю.

Я отключила телефон и осела на стул, выдыхая и чувствуя, что скоро наступит облегчение. Ларка пришлет фото, они увидят, что это не Сергей, и мы все разберемся в этом недоразумении.

Генерал говорил по внутреннему телефону, чуть прикрыв трубку.

— Та не знаю. Тут… есть некоторые проблемы. Нет, она не готова говорить с прессой. С утра точно нет. — бросил на меня взгляд с явным укором и снова отвернулся. — Ты придержи ребят своих, чтоб не налетели, как стервятники. Пусть снимают, но вопросы не задают.

Я тронула лицо руками, вытерла слезы. Дышать было все так же трудно, но я надеялась, что совсем скоро все разрешится. Пару минут.

— Ну что? Вы как?

— Чуть полегче… сейчас моя подруга пришлет фотографии с нашего семейного альбома, и вы увидите, что я права.

Как раз пиликнул сотовый, и я, не глядя, сотрясаясь, включила его и протянула генералу.

— Вот. Смотрите сами. Вы же видите. ЭТО НЕ ОН!

Генерал шумно выдохнул и нервно провел ладонью по подбородку. Пролистал несколько фотографий и бросил сотовый на стол. Он отошел к окну и снова закурил.

— Вы все же возьмите себя в руки, Катя. Человек отсидел семь лет в плену. Чего с ним там только не делали. Он ехал домой. К себе домой! К своей жене! К своему сыну! И уж точно не заслужил вот такого! Вы бы… вы бы хоть немного притворились, что рады… а не придумывали все это.

Я взяла телефон, развернула к себе и чуть не закричала… со свадебной фотографии на меня смотрел… ЭТОТ НЕ МОЙ СЕРГЕЙ… и со второй тоже, и с третьей. Везде был ОН.

Я так и сидела в отдельной комнате, пока они там разговаривали между собой, что-то у него спрашивали, записывали. А я рассматривала фотографии, листала их одну за другой и не могла понять, что со мной происходит. Голова болит в висках, дышать тяжело. Я пытаюсь вспомнить… пытаюсь представить ТО лицо. Но мозг вытворяет страшные вещи. Нет, вместо того, чтобы помочь мне, вместо того, чтобы дать хотя бы смазанную картинку, я начинаю и в своей памяти видеть именно ЭТОГО Сергея.

Но… ведь этого не может быть. Ведь моя реакция, все мое существо противится. Как только увидела, я же поняла, что что-то не так.

Взволнованно пишет Ларка.

«Что там у тебя? Я уснуть теперь не могу. Зачем тебе понадобились фотки?

— Лар… ты же видишь, что на фотках другой человек.

— В смысле? Я… особо не рассматривала.

— Рассмотри. Это ведь не Сергей. Скажи мне, что ты его не узнаешь.

— Кать, нуууу, время прошло, понятно, что там он молодой, зеленый, счастливый.

— Лар… это же не он. Как ты не видишь?

— Не он? В смысле не он? Это же фото с вашего альбома. Я начинаю нервничать. Хоть все бросай и беги к тебе.

— Фото могли подменить.

— Кать, кому это надо? Ты что миллионерша? Или у тебя хата в центре города? Ты, наверное, перенервничала. Вот я была на твоей свадьбе, и я со всей ответственностью говорю, что все с фотками в порядке. Ты… может, попроси у них с врачом поговорить. Прими те таблетки, что я дала. Домой когда?

— Они просят, чтоб завтра еще там побыла. Нужно интервью давать, и что-то у него спрашивать должны.

— Ну это ясно. Мало ли. Может, перевербовали его. Семь лет плена. За это время мог стокгольмский синдром появиться, веру мог сменить вообще.

— Ужас, что тебе в голову лезет.

— Реальность лезет, не то, что тебе. Ладно. Ты не торопись. Я с Антошкой побуду сколько нужно. Филька завтра купит краски всякие, будем пальцами рисовать. Ты расслабься. Скажи себе, что много лет прошло, он изменился, а твой мозг может выдавать какие угодно сюрпризы. Ты в шоке. Тебе время нужно. Тебе нужно присмотреться к нему, пообщаться. Тогда ты все поймешь. А сейчас это нормально, что он кажется тебе чужим. Он и есть чужой. Люди за месяц отдаляются друг от друга, а тут семь лет.

— Ты права… Скорее всего, так и есть. Прости, мне пора. Идут сюда».

Отключилась и сунула сотовый в карман. Как-то после беседы с ней стало немного легче. Наверное, это, и правда, шок. Наверное, я… слишком перенервничала. Она права. Нужно время.

Мужчины зашли в кабинет, и я сильнее сжала в руках стакан с водой, увидев Сергея. Высокий, широкие плечи, взъерошенные русые волосы свисают на лоб. Он худее, чем я помнила, но все такой же крупный и сильный. Только отчего-то кажется мне… немного ниже ростом. Или ЭТОТ Сергей и есть ниже ростом!

Он сразу же прямо посмотрел на меня, и я вздрогнула. Теперь мне уже казалось, что, возможно, Лариса права. И он изменился. Глаза, и правда, похожи. И нос, сломанный когда-то. В левой руке у него чашка с дымящимся кофе, и я чуть не вскрикнула, увидев, что на двух пальцах кожа перекорежена, перерыта сильным ожогом. И словно опять услыхала слова генерала: «Человек отсидел семь лет в плену. Чего с ним там только не делали. Он ехал домой. К себе домой! К своей жене! К своему сыну!»

Сергей поймал мой взгляд и отпил из чашки. Как же сильно я пыталась вспомнить, как именно из чашки пил мой муж. И не могла. У меня настала амнезия. От собственного бессилия хотелось кричать.

— Огнев, значит так. Пока что это все. Сейчас можете ехать в гостиницу, отдыхать, мыться, ужинать. Все за наш счет. Заказывай, что хочешь. Выпивать не желательно. Завтра в десять утра тебя осмотрит врач, затем психиатр. После этого будет еще несколько допросов. Так надо. Ты уж прости. Но сам понимаешь. В плену ты у нас не в соседнем доме сидел.

— Понимаю, товарищ генерал. Сколько нужно допросов, столько и проводите!

Я нервно прислушиваюсь к голосу. И хочу поймать фальшь, хочу вот где-нибудь зацепиться и… И ничего. Голос мне кажется знакомым. Черт. Надо искать видеозаписи. Там никто и ничего не подделает. Но я вдруг вспомнила, что все старое видео было в коробке и… я сожгла эту коробку. В один из дней, когда у меня была истерика, я сожгла, потому что так сильно боялась их посмотреть.

— Знаю-знаю. Исполнительный, честный, прямой. Не хватает сейчас в армии таких, как ты. Ох, как не хватает. Но, думаю, вернешься и еще послужишь Отечеству. Все. Идемте. Вас отвезут к отелю, и завтра без пятнадцати десять прибудет машина.

Может быть, автоответчик на его сотовом. Там записано его голосом. Надо найти и послушать.

— Пошли, я взял твое пальто из кабинета.

Подал мне руку, и я увидела, что обгорела вся ладонь и подушечки пальцев. И как они хотели проверить отпечатки, если их нет?

— Можешь не браться, не настаиваю! — одернул руку и, набросив пальто мне на плечи, пошел вперед по ступенькам. Только сейчас я заметила, что он хромает. Сильно хромает на левую ногу. Пошла следом, выдыхая и чувствуя, как сильно пылают щеки. Внутри меня не было ясного ответа, кто этот человек. Я не могла ни признать его, ни окончательно сказать, что это самозванец. Ничего более ужасного я в своей жизни не испытывала.

В машине он сел рядом со мной. Заговорить больше не пытался. Смотрел куда-то впереди себя.

А я украдкой смотрела на него и судорожно сжимала руки, пока вдруг не заметила, как он щелкает пальцами. Быстро-быстро. Как будто перебирает ими.

— Что ты делаешь?

— В смысле?

— Вот это пальцами…

— Вот так?

Показал, перебирая у меня перед носом и усмехаясь.

— Да.

— Я так делаю, когда нервничаю. Еще с детства. А ты глазастая!

— Ты нервничаешь?

— Нервничаю.

— Почему?

— Потому что собираюсь прямо сейчас поцеловать тебя.

Мы были знакомы всего лишь час. Час, но я уже знала, что схожу от него с ума. Весь остаток ночи мы до одури целовались на скамейке, а утром он уехал в часть, и я думала, мы никогда больше не увидимся. Я ошибалась. Он приехал через неделю и ждал меня весь день на улице, потому что не знал в какой квартире я живу.

Обожженные пальцы продолжали двигаться в одном и том же повторяющемся жесте. Знакомом мне жесте. Я тяжело выдохнула и отвернулась к окну.

Даже в своих самых диких мечтах о том, что было бы, если бы он воскрес, я не представляла настолько ужасной встречи.

В номер мы поднялись сами. Там все было украшено свечами и лепестками роз. И от неловкости мне хотелось провалиться сквозь землю. А еще мне было дико оставаться с ним наедине. И от страха у меня перехватывало дыхание.

Когда дверь за нами закрылась, он вдруг швырнул сумку на пол, схватил меня за плечи и придавил к стене. Нависая надо мной и почти касаясь лбом моего лба.

— Ну, что, Огнева? Ждала меня? Или уже нашла себе замену? Я, случайно, не испортил тебе жизнь своим появлением?

Вблизи его глаза кажутся яркими, блестящими и очень глубокими. Как будто я в них ныряю, как в океан, и не могу выплыть. Меня тянет ко дну. Хочется оттолкнуть и в то же время не хочется. Если… а если я ошибаюсь, и это мой Сергей… как я его вот так по-скотски? Сколько сомнений. Они меня раздирают на куски, смешиваются с осколками воспоминаний и режут меня до мяса. Мне больно. Мне ужасно больно от каждого жеста, слова, взгляда. Потому что я не знаю — настоящие ли они… Как же мне хочется поверить, что да, но… что-то не дает, что-то держит и сдавливает горло, нашептывая жутким и хриплым голосом «это не ОН… не верь. Ты же чувствуешь, что это не ОН».

— Семь лет назад… я похоронила своего мужа. Я не ждала. Я оплакивала. А жизнь мою… наверное… уже трудно чем-то испортить.

Хотела поднырнуть под его рукой, но он удержал за плечи. Жест знакомый, порывистый, сильный. Так что током по венам ударило. Так бывает, когда тебя твой мужчина трогает. Но я не готова и не могу признать его своим. Все еще живо то ощущение чужого… оно вкралось холодом в мозги и не дает сердцу зайтись от радости. «Первое ощущение самое верное… и ты об этом знаешь».

— Хватит оплакивать. Живой я. Не видишь? Присмотрись хорошенько. Живой. Нравится или нет, но факт остается фактом. Не признала… или не захотела признать, потом разберемся. Время еще будет. До хрена времени.

А внутри все больнее и больнее, как будто узнаю его, слова, голос, интонацию. Напор этот Огневский, яростный. Сердце колотится болезненно и отрывисто. Как будто обрывается с каждым ударом.

— Отворачиваешься… отворачивайся.

Руки разжал и отошел от меня, несколько шагов вглубь комнаты сделал. На стол бросил пачку сигарет, зажигалку. Стянул через голову свитер, принялся рубашку расстегивать. А я так и стою у двери. Хочется удрать, распахнуть ее и сломя голову броситься прочь. Но ноги вросли в пол.

Как завороженная жду, когда рубашку снимет. Там ведь… его тело. Татуировки, родинки… Я их помню. Они ведь там есть. Вот сейчас увижу, и все на свои места встанет. Стянул рубашку, а у меня горло перехватило, я даже за него рукой схватилась. Вся спина — жуткое месиво. Места живого нет. Одни шрамы. Громоздятся друг на друге разной степени давности. Какие там родинки… там молекулы не видно. От одной мысли, что кто-то вот так глумился над живым человеком, меня затошнило. Я даже представить себе не могла, что его били. Не просто били… с него кожу живьем сдирали.

Обернулся с рубашкой в руках. А у меня вся краска к лицу прилила. Стыдно стало, что вот так отталкиваю его. Обожгло этим стыдом щеки, и они зарделись.

— Мне сказали, сын у нас…

Дышать стало еще тяжелее. Согласиться, значит признать его… значит сказать, что Антон наш сын. То есть его. То есть ЭТОГО Сергея.

— Да, у меня есть сын.

Хмыкнул с горечью. Отвернулся, аккуратно сложил рубашку на стул рядом со свитером.

— Как назвала?

— Как хотел мой муж…

— Антошка, значит. Тоныч Огнев… Тебе ж не нравилось… Переступала через себя. Молодец.

Наклонился, ботинки стянул. А я смотрю на его тело вроде такое же сильное, поджарое. Но очень худое. Мышцы выделяются и сухожилия. Кажется, мяса совсем нет. А на плече… там должна быть татуировка. Ласточка над морем, и кусочек крыла слегка смазан. Сергей ее еще в армии сделал. Рассказывал, что пацан-салага, который татуху бил, по шее от одного из «дедов» как раз получил, и рука съехала, а у ласточки крыло смазалось. Я его… я по этой татуировке его опознавала. Господи! Как же с ума не сойти сегодня! Только плечо в тени, и мне ничего не видно.

— Я пойду помоюсь, вещи мне приготовь переодеться. Пожалуйста. Если не трудно.

Сказал, как отрезал, и в ванну пошел. Стало немного легче. Как будто он своим присутствием давил мне на мозги. И тесно с ним было, воздух спертый, наэлектризованный и, кажется, вот-вот рванет от этого напряжения. На сумку посмотрела. Она очень похожа на ту, с которой он уехал. Но где она тогда хранилась столько лет? Может быть, ее привезли… осталась в части? В любом случае он разрешил достать его вещи. Я с любопытством ринулась к сумке. Как будто именно там могла найти какие-то ответы на свои вопросы. А там тельняшка, пара трусов, носки, джинсы ношенные и полотенце. В кармашке змейку дернула, сунула руку и выдернула оттуда записную книжку, быстро открыла, а из середины выпала фотография, плавно приземлилась на пол.

Мне не нужно было ее переворачивать. Я знала, что это моя. Мною подписанная. Я в карман куртки положила, перед тем как он уехал. Тайком положила. Чтоб он не знал. Боялась — выбросит.

— Все семь лет прятал ее. Затер так, что лица твоего почти не видно.

От неожиданности вздрогнула и обернулась. Стоит возле ванной в полотенце на бедрах. Волосы мокрые свисают на лицо, и по груди капли воды стекают. Кожа у него смуглая, как у человека, который проводил почти все время на улице. Слева три шрама круглых, один такой же возле плеча. Из-за полумрака и ракурса мне все еще не видно есть ли там татуировка.

Поднял фото и провел по нему большим пальцем. Я даже слегка вздрогнула, как будто он лица моего коснулся.

— Однажды нас из ямы вытащили. Велели все вещи снять и им отдать. Чтобы в руках ничего не было, иначе пристрелят. Я снял и твою фотку в зубах держал, это ж не руки. Голый, босой на земле мерзлой стою и смотрю, как падлы эти вещи наши перебирают, чтобы себе забрать. Они меня тогда били ремнем по спине, чтоб зубы разжал. Не разжал… но фотку испортил.

Мне протянул, и я инстинктивно взяла. На краю фото три потертости-вмятины. Следы от зубов. Спустила взгляд в пол. А он полотенце снял, переоделся в чистое белье и к окну отошел, распахнул форточку, закурил.

— Что, так сильно не похож на себя?

— Не похож… — ответила очень тихо и прокрутила фото, придерживая большим и указательным пальцами.

— И что делать будем?

— Не знаю.

— Ладно. Спать пошли. Завтра тяжелый день будет. Меня снова по допросам, а тебя прессе на растерзание.

Я все еще на фото свое смотрю, сидя на гостиничном красном ковре возле сумки.

— И что я им скажу?

— Правду. Что так, мол, и так. Вернулся супруг мой на себя после семи лет плена не похожий, я его не признала и обратно не приму. На хер он мне такой сдался.

Вскинула голову, посмотрела, как лежит поверх покрывала, ногу на ногу положил и руки за голову закинул… Точно, как Сергей когда-то. Издалека в сумраке так похож, что дух захватывает, и руки снова дрожать начинают. Боже, что, если я ошиблась? Что, если это он… а я его вот так швыряю. Смогу ли простить себя… а он… он простит? И Тошка… вдруг когда-нибудь станет все с ним по-другому. Узнает, как я отца его не приняла…

— Иди ложись. Утром понятнее станет все. Говорят, при дневном свете черные кошки становятся серыми.

Даже эта фразочка его любимая. И куда мне ложиться? С ним на одну постель?

— Не трону. Ложись. — словно мысли мои прочел и в потолок уставился. — Может, я и перестал там быть человеком… но насильником еще никогда не был.

Я встала с ковра, положила фотографию на стол и обошла кровать с другой стороны. Села на краешек, потом прилегла спиной к нему. На стене размеренно тикают часы, гаснет пламя в романтических свечах, и в комнате становится все темнее. Мы молчали. Потом его дыхание стало размеренным и спокойным, я тоже прикрыла глаза. Мне не спалось, но пошевелиться и разбудить его не хотелось. Какое-то время лежала, боясь даже громче вздохнуть. Думала о том, как приедем домой, как все отреагируют на него… узнают ли другие? Что скажет моя мама?

Внезапно послышалось бормотание, потом оно перешло в хрип и в дикий крик. Я подскочила, обернулась и увидела, как он мечется по подушке и кричит… на чужом языке. Воздух хватает. Я включила ночник и склонилась над ним. Весь потный, лицо перекошено, как от боли. Выгибается, стонет.

— Сергей! — я схватила его за руки, и он резко открыл глаза, вздернулся вверх. Тяжело дыша, долго смотрел на меня, как будто пытаясь понять, кто я и где он. Мои руки сдавливали его плечи. Я перевела взгляд на правое, туда, где должна была быть татуировка, и чуть не закричала во все горло…

Она была там. Точно на своем месте. Ласточка со смазанным крылом, волны и кусочек солнца. Как на детском рисунке. Примитив. Все линии синие, простые. Не такие, как сейчас бьют в модных салонах. Ведь все можно повторить… такие же татухи могут быть у многих военных. Но разве у многих может смазаться крыло?

Посмотрела ему в глаза — они сильно блестят вблизи, и я вижу в них тоску. Ту самую, которую так хотелось бы видеть. Ту, что сжирала меня саму все эти годы.

Вижу, как он переводит взгляд на мои губы, спускаясь ниже к моей шее, к груди, сильнее сжимая мои плечи, подаваясь вперед. Как судорожно глотает слюну. Голодный взгляд. Так зверь смотрит на свою жертву, мечтая ее разорвать. Он красив, по-животному, грубо. У меня сильно колотится сердце, и захватывает дух. Как никогда раньше… И это пугает, заставляет отпрянуть назад. Я разжала пальцы и снова легла рядом, спиной к нему.

Не помню, когда мой муж смотрел на меня так же. Очень хочу вспомнить и не могу… Но ведь смотрел, в начале отношений.

Так и не смогла уснуть до самого утра, только на рассвете задремала, а когда проснулась, то заметила, что меня укрыли одеялом, а рядом никого нет.

Осторожно встала с постели, прошла на носочках к ванной, прислушалась, но там никого не оказалось. Юркнула за дверь, быстро умылась, прополоскала рот, потерла зубы краешком полотенца и снова прополоскала. Зубной пасты и одноразовых щеток в номере не оказалось. Гостиница была довольно бедной. Это ночью. Украшенная свечами и лепестками, она показалась мне шикарной, сейчас я видела старую мебель, отсутствие ремонта и потертый ковер. Отечество разоряться не торопилось.

Послышался шум открывающейся двери. И я снова посмотрела на себя в зеркало. Изможденная, вымученная, без капли косметики я походила на привидение. Покусала губы, пощипала себя за щеки. Волосы закрутила в узел и заколола заколкой. Платье после сна кое-где примялось, и я искренне надеялась, что все эти допросы журналистами пройдут очень быстро.

Закрутила кран и вышла из ванной. Сергей сидел за столом с подносом, на котором красовались одноразовые картонные стаканчики и пакеты с жирной коричневой надписью: «Кондитерская Пейзаж».

— Доброе утро! — поприветствовал он. — Я тут похозяйничал, в чудо-гостинице нет даже ресторана, только буфет. Я взял тебе мятный чай, бутерброд с «докторской», как ты любишь, и пирожок с яблоками.

Он сидел за этим столом как-то так по-домашнему, по-родному, как-то так… щемяще по-близкому, что у меня задрожал подбородок и захотелось что-то сказать, а голос пропал. Эта его рука большая, сильная на стаканчике, обхватил его всей своей мощной пятерней. Он всегда так чашки держал. Не за ручку, а полностью ладонью, даже если там был кипяток. Сколько раз я заходила на кухню и представляла себе, что вот сейчас он окажется там за столом, повернется ко мне… Но на кухне никого не было. Его место всегда оставалось пустым.

Прислонилась головой к косяку двери, чувствуя, как меня знобит, как мурашки снова бегут по коже, как больно сжимается сердце.

— Вкусы изменились?

Отрицательно качнула головой, и по щекам покатились слезы… Он резко встал из-за стола, зацепил ножку так, что стол весь дернулся, стаканчики упали, а он шагнул ко мне и рывком прижал к себе. Чай полился по столешнице на красный ковер, а я изо всех сил прижалась к нему.

Лицо у него на груди спрятала и разрыдалась. Громко. Настолько громко, что кажется, меня всю сотрясало от этих рыданий. А он по голове меня гладил. Сильно прижимая волосы и тыкаясь в них губами.

— Тшш… тихо, Катенок (намеренно с А., прим. автора), тихо…

Как будто понял, что именно сейчас я вдруг его узнала. И я не знаю, узнала ли до конца… но что-то хрустнуло и надломилось, что-то перевернулось, и у моего погибшего мужа вдруг появилось лицо. Именно это. Именно с этим носом, с этими цепкими ястребиными глазами, с этими взъерошенными светлыми волосами. От него даже пахло… по-родному, по-Огневски. Мужиком, войной, сигаретами, мылом.

— Все хорошо теперь будет. Вот увидишь. Все хорошо…

Шепчет очень страстно, глухо, целуя мою голову, сдавливая плечи, пока не обхватил лицо двумя руками и не прижался губами к моим губам.

Соленые у него губы, мягкие, наглые. Я забыла их вкус… но я так изголодалась по ним. Не просто впился в мой рот, а сожрал его, смял с гортанным стоном, вызывая дрожь, заражая этим исступлением. С такой силой целовал, что у меня в глазах потемнело и подогнулись колени. Все годы дикой тоски, все годы опустошающей скорби сжались внутри меня в сгусток сумасшествия, Сергей жадно, задыхаясь терзал мой рот, врываясь в него языком, сплетаясь с моим. Никакой красоты. Глубоко, страстно, голодно, захватывая широко открытым ртом и мой подбородок, выбиваясь из ритма на щеки, на скулы, и снова впиваясь в мой рот. Его дыхание рваное, резкое.

— Моя девочка… все годы только о тебе. Все годы только тобой.

Ерошит мои волосы, путаясь и дергая их, зарываясь всеми ладонями. И никогда так не было раньше… ни с кем. Никогда меня так не подбрасывало и не лихорадило, так, чтобы дрожа впиваться в его затылок и отвечать невпопад, захлебываясь, сходя с ума, вжимаясь всем телом в него всего… пока не пронизывает осознанием… что никогда раньше ОН так меня не целовал. НИКОГДА. И никогда я… вот так не отвечала.

Наглые руки легли мне на грудь, и я оттолкнула его изо всех сил. Мы остановились друг напротив друга, тяжело дыша.

В дверь постучали.

— Товарищ майор, за вами приехала машина!

— Расскажи мне о сыне. На кого похож? Какого цвета у него глаза?

Мы уже час ехали в машине обратно домой. Его долго держали в штабе, потом я краем уха услышала, что опять допрашивали. Голос Сергея из-за дверей донесся прежде, чем она захлопнулась и стало тихо:

— Вы меня после плена три дня держали в карцере. Три долбаных дня меня, как преступника, в наручниках и на баланде, с допросами, как собаку последнюю…

Сердце болезненно сжалось, когда представила его заросшего, в рваной одежде на допросе в каком-то подвале. И вспомнились слова генерала о тщательной проверке. Так вот значит, как они проверяют.

После конференции с прессой, на которой я смотрела на своего мужа в красивом парадном костюме, принимающего какие-то грамоты из рук генерала, нас наконец-то отпустили домой. Я все еще не верила, что это он… не просто не верила, а не могла поверить. Но постепенно яростный протест превращался в странный непередаваемый тихий шепот отрицания… но его уже заглушали доводы рассудка, всеобщая реакция и… своя собственная. Со мой произошло нечто необъяснимое. Нечто совершенно не похожее на меня саму, нечто пугающее своей новизной, потому что я никогда ничего подобного не испытывала — внутри меня порхали бабочки. Впервые в жизни. Даже когда я встретила Огнева впервые, со мной этого не произошло, а сейчас…

Когда вам семнадцать, когда жизнь еще не пинала вас под ребра, не трепала так, что потом сшить лоскуты не представлялось возможным, вот это чувство… вы его помните? От первой встречи с НИМ. Когда увидели, и внутри что-то вспорхнуло и полетело быстро-быстро вместе с вашим сердцем куда-то вверх, а в животе поднялся ошеломительный трепет. И… стало радостно. Очень и по-глупому радостно. Все вокруг засияло, изменило краски, стало ярче, сочнее. Только в семнадцать это естественно и правильно… а вот почти в тридцать весьма странно. Особенно если память не рисует картинки из прошлого, в которых к этому же человеку ты испытываешь нечто подобное. Память подбрасывает совсем иное… серое, беспросветное, с мыслями о расставании, с мыслями о том, что никогда вот такого радостного в нас не будет. И его подбрасывает… другим. И почему-то жутко становится. Вот приедем домой, Ларка дверь откроет и как заорет, как испугается чужого человека, и мама моя не узнает, и никто другой. Соседи там, знакомые. И что тогда? Что мне с этими дурацкими бабочками делать придется?

И я смотрела на Сергея, отдающего честь генералу, с гордостью, с каким-то героическим великолепием, и у меня замирало сердце. И вспоминалось, как вот эти губы, произносящие слова благодарности, жадно терзали мои в обшарпанном номере гостиницы, и я чуть с ума не сошла от этого поцелуя. Как девчонка хватала его рот своими губами и хотела еще и еще, до изнеможения, так, чтоб губы опухли. У меня ведь никогда не опухали губы от поцелуев, как в книгах. Я даже не верила, что так бывает.

— Расскажи мне о сыне. На кого похож? Какого цвета у него глаза?

И бабочки тут же сдохли. Их крылья скукожились, иссохли, и они пеплом с тяжестью осели на сердце. Ну вот и все. Радостное очень быстро закончилось.

— Антон — аутист. У него расстройство аутического спектра.

И замерла. Ожидая реакции. Пусть сразу знает. Может, вот машину попросит остановить и уйдет вместе с сумкой своей.

— Разве я спросил о диагнозах? Я спросил — какой он, наш сын?

Удивленно посмотрела на Сергея, а он на меня, и наши взгляды встретились. У него очень прямой и открытый взгляд, пробирающийся прямо в душу. Не поверхностный, сильный, властный. Он подавляет своей пристальностью и остротой.

— Красивый… у него серо-зеленые глаза, как…

— Как у меня?

— Да… как у тебя.

Ответила и вдруг поняла, что так и есть. У Тошки похожий цвет глаз. Чуть более яркий, скорее, серый, но очень похож, и сейчас кажется похожим еще больше. Сергей улыбнулся уголком рта.

— А волосы?

— Светлые, непослушные…

— Покажи фото. У тебя же есть.

Я кивнула, схватилась за сотовый, полистала, нашла один из самых удачных снимков и протянула Сергею. Он взял телефон, долго рассматривал.

— У него еще и волосы, как у деда. Вьются на концах. Вылитый Антон Сергеевич, аааа, и отчество такое же. Вырастет настоящим полковником!

Впервые кто-то говорил об Антоне, как о здоровом человеке, нормальном человеке, восторгался им. Обычно я видела взгляды, полные сочувствия и сожаления, даже стыда. Мамочки торопились увести своих чад, как будто я вот-вот начну истерить от того, что их дети более развиты чем мой, а отцы отводили глаза и так же пытались оградиться от моего мальчика.

— Он… может воспринять тебя не так, как обычные дети и…

— Ничего. Мы поладим. Мы же Огневы. Разберемся, не боИсь, Катенок.

Пролистал несколько фотографий и вдруг резко изменился в лице. И я сама насторожилась, выпрямилась, как струна.

— А это что за тип?

Повернул сотовый ко мне и ткнул мне в лицо фото, где Денис держит Антона на руках. Я молча отобрала сотовый и положила его обратно в сумочку.

— Ясно… значит, замену таки нашла. Та ладно, расслабься. Я ж понимаю, что за столько лет мужик нужен.

Отвернулась к окну. Мне не хотелось сейчас обсуждать Дениса, а еще больше не хотелось оправдываться.

— Жизнь ведь продолжается, да, Кать?

— Продолжается.

Ответила очень тихо.

— Ладно. Потом с этим разберемся. Чего я еще не знаю? Квартиру продала? Или все там же живете?

— Там же.

— А этот… с вами живет?

— Нет! — взвилась от возмущения, а встретившись с горящим взглядом Сергея, тут же отпрянула назад. Какие страшные у него глаза сейчас. Злые, безжалостные, звериные.

— Иногда ночевать приходит? М?

Раньше он никогда так не злился. Я бы сказала, что он был… равнодушнее. Но все изменилось. Человек после семи лет плена вряд ли останется спокойным и равнодушным.

— Денис с нами не живет.

— Ну уже хорошо, с лестницы спускать не придется.

Зато мне много всего придется… И с Денисом говорить, и с Антоном как-то пытаться наладить. Присутствие другого человека он сразу заметит и начнет нервничать и истерить. Я вообще не представляю, что и как теперь будет. И злит… злит, что я не могу сейчас закричать, что это его не было семь лет, что это он уехал на свою войну и бросил меня одну, что я живу и еле концы с концами свожу, что у меня есть нечего, и все деньги на Тошку уходят и… что фирма его развалилась, и я теперь разгребаю судебные иски.

— Что? Думаешь о том, что неплохо бы спустить с лестницы меня самого?

— Я ни о чем таком не думаю.

— Врешь. А врать ты не умеешь.

И замолчал, тоже к окну отвернулся, и я физически ощутила, как между нами стена выстроилась. Машина свернула на близлежащую улицу, и я вдруг подумала о том, что через день праздник и что надо докупить в магазине всякое… на салаты, и что мама завтра приедет помогать готовить. А здесь ОН… и я не уверена, что готова снова жить в одной квартире с мужчиной. Мне страшно.

Вот откроет Лариска дверь и…

— Охренеть! Огнев живой! Просто Ох-ре-не-ть!

Ларка не скупилась на эмоции, она прижала руку ко рту и обходила Сергея со всех сторон, выпучив глаза и покачивая головой.

— Он самый, Пятнистая, а ты совсем не изменилась.

Пятнистая… так Сергей называл Ларку, и не потому что на ней были пятна, не потому что она от природы черноволосая и кареглазая, напоминала ему пантеру, а потому что ее Филька торговал спортивными вещами и обувью всемирно известной фирмы «Пантера». Точнее, ее прекрасной подделкой. И Ларка с ног до головы была раньше одета в эти китайские шмотки.

«А чего й то пятнистая? Пантеры черные!

Это заблуждения, Пятнистая. Нет черных пантер, все они имеют пятна, а вот совершенно черной может быть американская пума»

— Зато ты изменился.

А сама смеется, и я понимаю, что ни черта он в ее глазах не изменился. Она его узнала. С первого взгляда. В отличие от меня.

— Схуднул?

— Конкретно так схуднул. Паршивенько выглядишь. Постарел.

— Ну не на курорте загорал. Ты мне лучше скажи, как Пыжик поживает? Жив еще? Так и ворует котлеты из холодильника, или вы уже новый прикупили?

Ларка рывком обняла Сергея, а я притаилась где-то у косяка двери и чувствовала себя мерзко-паршиво. Что со мной не так? Почему они — да, а я… а я так сильно сомневаюсь.

— Пыжик умер год назад. Прилег под столом и заснул, а утром так и нашли его… ох, не спрашивай, до сих пор болит. А котлеты воровал до последнего. Открывал лапой холодильник.

Пыжик — любимый двортерьер Ларки. Конечно, она утверждала, что это помесь лабрадора и добермана, но все остальные видели просто коричневую морду с одним висячим ухом и совершенно добродушными глазами. Пыжика они безумно любили, и после его смерти Ларка очень сильно переживала. Пыжика нашел Сергей возле нашего дома, но так как у нас тогда не было своей квартиры, мы отдали его Ларке. Хотя… мне казалось, что даже и будь у нас квартира, он бы пса домой не взял. Я и Маркиза взяла уже через несколько лет после его… после того, как мне сказали, что он погиб.

— А где Антон? — спросил Сергей и поискал глазами сына.

— Он не выйдет к чужим. — сказала я и повесила пальто на вешалку, а Ларка там уже бодро пристраивала куртку Сергея.

— Так, давайте за стол. Я картошечки отварила, селедочки порезала. Ждала вас.

Но я вначале хотела увидеть Тошку. Соскучилась ужасно. Никогда так надолго не оставляла. Зашла в комнату, а он стоит на подоконнике и смотрит в окно. Из-за его этой привычки Филя сделал нам решетки. Он у Ларки на все руки мастер. Антон смотрел, как падает снег, приложив обе руки к стеклу, и потирал о него всей ладошкой, как будто показывал кому-то «до свидания». На самом деле просто трогал таким образом холодное стекло.

Я подошла сзади и, чтобы не испугать, тихо сказала:

— Тошенька, мама вернулась. Очень соскучилась по тебе.

Ладошки на стекле задвигались быстрее. Услышал, но конечно же не обернется и не обнимет. Но он рад. Я точно знаю. Чувствую.

— Пошли на кухню, Лара приготовила нам поесть.

Обняла сзади, но он нервно задергал ногами, отказываясь слазить.

— Идем. Давай я спущу тебя вниз.

Снова дернул ногой и прижался лицом к стеклу. Обернулась и увидела Сергея. Он стоял в проеме двери и смотрел на сына. Потом молча кивнул мне, чтобы шла на кухню. Да, и это правильно. Лучше сейчас на Антошку не давить. Когда он слышит чужие голоса, его это пугает.

Мы сели за стол, который накрыла Лариса. Меня посадила рядом с Сергеем. А сама поглядывает с любопытством то на меня, то на него. На меня особо пристально и с нажимом, приподнимая брови, мол «ты чего прицепилась, это же он».

Сергей быстро и очень жадно ел… Руками. К вилке не прикоснулся. Мы снова переглянулись с Ларисой, но обе промолчали.

— Спрашивать, где был и что делал тупо, да?

— Бестактно и беспардонно, я бы сказал. Но ты спроси. Вижу ж, как интересно.

Они всегда так общались. Поддевали друг друга. Я привыкла еще раньше. Хотя иногда доходило и до ссор. Бывало, они месяцами не общались. Сергей умел так ответить, чтобы задеть до самых печенок.

— Ну я не такая воспитанная, как ты. Мы не местные, не столичные. Быдло мы деревенское, так что спрошу. И где ваше величество носило все семь лет?

— Наше величество свои телеса прятало в подвале без окон и дверей, сидело на цепи, жрало похлебку собачью и сцало в ведро.

Ларка поперхнулась и опустила вилку.

— Черт… прости.

— Та ладно. И ты прости. В плену был. Рассказывать особо не хочется, сама понимаешь.

— Понимаю… ты сбежал? Или наши тебя спасли?

Я хотела налить Сергею в рюмку водку, но он протянул руку и накрыл ее ладонью. Не давая наполнить. И я поставила бутылку обратно на стол.

— Мне налей, — попросила Лариса, и я налила, — и себе.

— Катя не пьет!

И мою рюмку отставил в сторону. Ларка вздернула одну бровь.

— А с каких пор вы у нас непьющие? Веру сменил или больной?

И взгляд Сергея вдруг сделался нехорошим, страшным, исподлобья. У меня от него мороз по коже прошел.

— Мать и жена трезвой быть должна. Пьяная баба своему языку и пилотке не хозяйка. А я просто не хочу. Такой ответ устроит?

— Устроит.

Видно, что Ларка обиделась. Это уже была не колкость их обычная, а явная грубость со стороны Сергея. Сбоку что-то зашуршало, и я обернулась. Антон стоял у двери. Он смотрел в пол и переминался с ноги на ногу.

Вдруг Сергей взял со стола апельсин и бросил его по полу в сторону Тошки, как мяч. Как будто знал, что сыну очень нравятся круглые вещи, особенно красные и оранжевые. Апельсин подкатился к ногам мальчика, а Сергей посмотрел на Ларку.

— Не дуй губы, Пятнистая. Семь лет прошло, многое изменилось. Я не пью и выбор мой прошу уважать. Насчет того, как выбрался, военная тайна. Ты мне лучше расскажи, как жена моя без меня жила.

В этот момент по полу обратно прикатился апельсин под ноги Сергея, и тот невозмутимо покатил его обратно сыну.

— А херово жила. Впроголодь. На трех работах впахивала!

— Лара!

— А что Лара?! — она явно разозлилась, и ее понесло. — Он по своим войнушкам прыгал, и он герой, но пусть знает, что и ты тут не жировала. Все деньги на развитие сына, есть нечего, сраная фирма прогорела, и товар людям отправлен не был. Катьку по судам таскают, и коллекторы названивают.

Апельсин снова прикатился к ногам Сергея.

— Разберемся.

Мрачно ответил Сергей и взял апельсин в руки.

— Разберешься? Там долгов столько, что разбираться годами придется!

— Разберусь. Не переживай.

— А я, знаешь, переживаю. На мне висело это время. Мы Катюхе помогали. Пока тебя здесь не было, я о твоей жене заботилась и о сыне и…

В этот момент Сергей вдруг достал кошелек и начал отсчитывать деньги, потом выложил пачку на стол перед Лариской.

— Этого достаточно?

— Что?

— Ну ты заботилась, вот тебе оплата за заботу! Хватит? Если что, я добавлю!

— Мудак неблагодарный!

— Ну так и скажи — каков размер благодарности должен быть?

Ларка вскочила из-за стола, помчалась в коридор, я за ней. Сергей и с места не сдвинулся, принялся доедать руками картошку.

— Лар, Ларочка. Ты это… не злись. Сама понимаешь. Он нервный и… ну плен и… прости. Черт… ну почему вы не сдержанные такие?

— Мудак он. Как был козлом, так и остался. Ничего не изменилось. А ты еще его и не узнавала. Да он это. Разве не видишь? Ноги моей здесь не будет.

Шваркнула дверью, а я растерянно повернула ключ в замке. Да, раньше тоже так бывало, но сегодня прям очень они сцепились… точнее, Сергей стал совсем нетерпимым. В прихожей Маркиз обнюхивал обувь Огнева. Я шикнула на пушистого негодяя, иначе тот может и напакостить, но он и не сдвинулся с места. Нюхал-нюхал, а потом взял и потерся о ботинки. Я шумно выдохнула и пошла обратно на кухню. Но так у порога и застыла.

Сергей и Антон друг напротив друга. Муж сидит на стуле, а Антошка по апельсину у него в руке водит ладонью и за своей ладонью следит, а сам не отходит. И я вижу, как Сергей его по голове потрепал, по щеке погладил, а сын не отшатнулся, не убежал. Никогда раньше Антон не подходил так близко к чужим людям… А может, дело все в том, что Сергей не чужой?

Тошку уложила не сразу. Он перевозбудился из-за присутствия гостей и от того, что меня долго не было. Мыслей в голове тысяча, и впереди все страшно и непонятно. Как теперь будет? Завтра еще и мама приехать должна, послезавтра праздник… А я ей ничего не сказала. Надо сказать, но не знаю как. Она тоже уже надеялась, что с Денисом буду… От мысли о Денисе стало неприятно. Я с ним все еще не поговорила и ни разу не позвонила. Он тоже не звонил. И, наверное, это правильно. Денис всегда был тактичным. С ним спокойно, с ним как-то уверенно и очень тихо.

Песню сыну напеваю и в окно смотрю — там снег кружит, падает на стекло, мои пальцы перебирают волосы Тошки, а думаю я о том, кто сейчас на кухне сидит, картошку доедает или курит возле форточки. И присутствие его волнует очень сильно, дух захватывает. С Денисом никогда так не было. Скорее наоборот, хотелось поскорее чтобы ушел, или говорить было не о чем. А здесь даже мысли об этом не возникает. И почему-то постоянно вспоминается наш последний разговор, когда он сказал, что нам нужно пожить отдельно. Как будто вчера это было… И лицо теперь в воспоминаниях именно это, пусть и вызывает диссонанс, но все больше и больше кажется, что именно таким оно и было.

Внезапно показалось, что кто-то смотрит на меня, резко обернулась и увидела Сергея в дверях. Облокотился о косяк и глаз с меня не сводит. Какой же у него взгляд невыносимый. Бунтарский, яростный, пронзительный. От него спрятаться хочется, а еще просыпается внутри вот это женское, примитивное волнение. Когда взгляд мужской откровенный слишком, когда взгляд чувствуется кожей и пробуждает ответный трепет. Я приподнялась на локте, встала с кроватки, поправила одеяло, укрывая Тошку. Даже в свитере и юбке до колен я ощутила себя раздетой, пока он наблюдал, как я шторы закрываю. Выключаю ночник.

Надо на кухне убрать, посуду помыть и… ему постелить в нашей бывшей спальне. Я там давно не сплю. С Тошкой в детской всегда. Прошла мимо мужа, то глядя на него, то тут же отводя глаза. А на кухне уже убрано. Посуда сложена, стол без крошек.

«Мужик — он не для того, чтобы посуду мыть. Это ваше бабское дело. Мое дело — на кухню войти к накрытому столу и выйти из-за все еще накрытого».

Образ его же, как ложится на диван с пультом в руках, а я когда посуду уже помыла и в спальню пришла — спит. Кажется, это был мой День Рождения. Гости разошлись под утро, у меня ноги зудят от усталости. На мне под халатом новое белье кружевное. Копила на него несколько месяцев, чтобы после того, как все разойдутся, раздеться перед ним и… ничего.

— Красивое кольцо.

Вздрогнула от звука голоса и обернулась — в руке Сергея та самая бархатная коробочка, которую принес недавно Денис.

— И как? Предложение приняла?

Попыталась взять из его руки коробочку, но он не отдал. Поднял выше так, чтоб я не достала.

— Приняла, спрашиваю?

— Не успела. Отдай мне, пожалуйста.

— Зачем? Нравится? Решила поносить?

Он не кричал, но интонация голоса, его тембр почему-то заставил сердце забиться тревожней и сильно занервничать.

— Кто он?

— Хороший человек. Я у него работаю. Отдай!

— РаботаЛА!

Подчеркнул окончание, и я вскинула голову. Злость поднималась откуда-то издалека, но она появилась, и я уже ничего с ней не могла сделать. Может, стоит ее отпустить? Хватит щадить его? Он явно нас щадить не собирается.

— Работаю! И завтра пойду на работу! Потому что мне коммунальные платить и Антона к частному дефектологу вести! И много всего, понимаешь?

— Не пойдешь. Отработала уже.

Сказал, как отрезал.

— А жить за что будем? Ты там клад откопал у себя в плену? Или банк успел ограбить?

Усмехнулся и глаза свои наглые прищурил.

— Не твое бабское дело, где я денег возьму! Дома сиди, за сыном смотри! Наработалась, я слышал. Пришло время в отпуске побывать. В декретном!

— Да нет — мое это дело! В прошлый раз ты меня с долгами оставил!

— Я разберусь!

— Вот разберись, а потом и поговорим. Отдай кольцо!

За локоть схватил и к себе дернул.

— Что такое? Моего слова недостаточно, что денег хватит?

— Недостаточно!

Попыталась высвободить руку, но он не выпускал.

— С ним увидеться хочешь? Потому так работать приспичило? Что такое, не звонит, как про мужа узнал? Не приходит? Соскучилась?

— Нет. Я там работаю. У меня план, и кипа бумаг ждет. И… отпусти меня. Ты делаешь мне больно!

Пальцы ослабили хватку, а глаза так и сверкают очень близко. Злые, бешеные.

— Отдай кольцо, Сергей!

Но вдруг резко открыл окно и вышвырнул коробочку на улицу. От неожиданности я закричала, подбежала к окну, посмотрела в снег внизу. Выскочила из комнаты, схватила пальто, накинула на плечи и к лифту метнулась. Если кто-то видел, могут забрать кольцо. А это золото и камень дорогой. Нужно вернуть его Денису. И так все очень некрасиво. А еще воздуха холодного глотнуть хотелось, чтобы успокоиться. Из лифта выскочила, а он меня перехватил и обратно в кабинку затолкал.

— Спала с ним? Здесь? В нашей спальне? При нашем сыне?

— Отпусти! — тяжело дыша, упираясь руками в его сильные плечи.

— Отвечай — спала?

— Не твое дело!

— Мое! Еще как мое! — вдавил в стену и, шумно выдыхая, схватил за лицо, набрасываясь на мой рот. — Все здесь мое, слышишь, Огнева? Все мое!

Рот мой теребит, кусает за губы, ломая сопротивление.

— Я об этом каждый день, — жадно обгладывает мои скулы, нос, шею, — каждую ночь, бл*дь… семь лет, Катяяя, семь лет тебя хотел! А сейчас не просто хочу, я… п*здец, какой голодный, Катя! По тебе!

Сопротивляюсь, бью его по плечам, по рукам… а его слова с ума сводят, под кожу впрыскиваются сладким ядом, вызывая взрывную волну сумасшествия. На последнем слове ответила на поцелуй. Обхватила за затылок руками… чувствуя, как его руки скользят по талии вниз, по бедрам, обхватывают ягодицы. Сильно, крепко, так, что дух захватило…

Это был голод. Настоящий, неприкрытый, первобытный. Так человека трясет, когда он умирает от жажды и не видел еды долгими месяцами. Меня трясло. Я потеряла контроль. Он так целовал меня, как будто завтра не наступит, как будто сейчас произойдет конец света, и единственное, что я могу делать, это глотать его рваное дыхание. Дышать им. Иначе я сама не выживу.

Горячие мужские руки разводят полы пальто, скользят по свитеру, обхватывая обе груди и вдавливая напряженные соски большими пальцами, и у меня подгибаются колени. Я не думала, что от страсти можно плакать, но я всхлипывала и плакала, дрожала от нетерпения, как в истерике. Шершавые ладони сдернули чашки лифчика вниз, смяли грудь, заставляя меня закатить глаза и, запрокинув голову, протяжно застонать. Сейчас… хочу, чтобы задрал мне юбку и взял прямо сейчас. Просто чтобы ощутить его внутри себя. Понять, что он настоящий. Но вместо этого его рука скользит за пояс юбки, в колготки, под резинку трусиков.

Зачем? Мне хочется кричать «зачем»? Пусть стянет колготки и просто войдет. Он вошел. Пальцами. От неожиданности я широко раскрыла глаза, но он не дал опомниться, перехватил мой рот своим широко открытым ртом, глубоко проталкивая язык. И меня ведет от его дыхания, как от первой тяги сигареты… как в юности, когда впервые попробовал. И голова стала тяжелой, дурной, пьяной. И ощущать его руки… там… это порочно, это так грязно.

Когда-то он тоже любил шарить у меня между ног, просовывать в меня мокрые от его же слюны пальцы, но обычно вслед за ними сразу следовал член… Мне всегда не хватало естественной влаги. А сейчас эти пальцы делали что-то ужасное… ужасное настолько, что я, задыхаясь, выгнулась в спине, задрав голову, и ощутила, как тело стянуло от напряжения, как некрасиво раздвинулись бедра, пропуская его руку, как хлюпает моя мокрость… да, там ужасно мокро, и как что-то яростно пульсирует между складками, сжимается, набухает. Иначе… не так, как когда-то. Как-то по-особенному. Мои ногти впились Огневу в плечи, и он оторвался от моих губ, впился взглядом в мои глаза своими сумасшедшими. Они у него пьяные, с поволокой, с тяжелыми полуприкрытыми веками. Подушка пальца раздвинула складки и слегка надавила на пульсацию. Я замерла, втянув воздух, а он наклонился ниже, как будто считывая мое безумие, впитывая потемневшим взглядом, и быстро задвигал пальцем. Уверенно, умело, безошибочно там, где… там, где это было нужно, там, где адская пульсация требовала, чтобы ее уняли. Я широко открыла рот. В немом сумасшествии, не понимая, что это… откуда взялось. Как боль. Так ярко. Там на кончике его пальца и на самой вершинке клитора, где трепещет лаской. Так сильно. Так сладко больно… Не дал закричать, набросился на мой рот и жестким толчком вошел пальцами внутрь. Так, что мышцы влагалища сильно сдавили их судорожными сокращениями. Я бы кричала. Но он заглушал эти крики поцелуями.

Я вздрагивала, целовала невпопад его губы, или это он терзал мои, глухо стонами выдыхая и вздрагивая вместе со мной. Потом рывком привлек к себе, так, что я зарылась лицом в его шею. Все еще насаженная на его пальцы, с выглядывающими из-под свитера голыми грудями, трущимися о змейку его куртки. Он держит меня за волосы на затылке, мнет их и целует мой лоб. Пока я все еще дрожу, все еще с его пальцами внутри. Они совершают легкие толчки, продлевая агонию… и только сейчас я понимаю, что никогда раньше не испытывала оргазм.

То, что я считала оргазмом, было лишь преддверие к нему или чем-то отдаленно похожим, и никогда им не кончалось. Вся краска прилила к щекам, пока он достал руку, поправил мою юбку, одернул свитер. Другой рукой все еще поглаживая мои волосы. Наклонился к моим губам.

— Я успел забыть, как сладко ты умеешь кончать… это было так охерительно… что я кончил вместе с тобой… и мне п**дец как надо в ванную.

Пьяно усмехнулся.

— Семь лет без женщины… это трееееш, катенок, треееш.

Хотела сказать, что раньше и не было так, и не стала, опустила взгляд, но он схватил меня за подбородок.

— Мы только начали… это даже не прелюдия.

— Я… я пока не готова к большему…

Прошептала и выскользнула из лифта. Но он удержал за локоть.

— Ты еще как была готова… Мммм… как же пахнут мои пальцы твоей готовностью.

Поднес их к лицу и втянул запах. Я покраснела еще больше. Раньше он никогда не был таким… таким откровенным, таким пошлым, что ли. Но мне это нравилось, дух захватывало, щеки пылали, а сердце колотится, как бешеное. И именно от этой пошлости внизу снова становилось мокро. Опустила взгляд и открыла дверь.

— Твоя очередь заваривать чай. А я пойду принесу кольцо. Надо вернуть его владельцу за ненадобностью.

— Я верну.

— Я! — (он сделал ударение на «Я») — Сам верну!

Пока я заново грела чайник. Сергей пошел в ванную. Какое-то время раздавался шум воды, потом что-то треснуло, и как будто упало на пол стекло. Сергей крикнул из-за двери:

— Кать, у нас здесь плитка треснула недалеко от умывальника, и кран в этом месте подтекает. Есть круглосуточные хозяйственные?

— СТБ работает. Но это далеко. В центре.

Вышел из ванной, взял куртку с вешалки.

— Я смотаюсь по-быстрому.

— Куда? Сейчас десять вечера!

— В СТБ. Я быстро на такси. Надо плитку взять, раствор и прокладки. Мужик в доме и текущий кран несовместимы. Притом завтра теща приезжает.

И ушел. Действительно поехал за плиткой и какими-то прокладками? Я вошла в ванну и увидела отколовшийся кусок плитки, еще две упали следом, в образовавшемся проеме видна труба. На вид влажная. Я в этом ничего не понимаю. Но если хочет починить — пусть чинит.

Я его ждала. Сидела на кухне, обхватив чашку двумя ладонями, и ждала. Стало без него не по себе. Как все стремительно. Его не было семь лет. Я привыкла жить одна. Мне даже казалось, что это правильно, и одной намного лучше. Бывало, представляла себе, что если бы он не умер, а ушел от меня… Как бы я жила сама? Становилось страшно, что какая-то часть меня могла жестоко подумать о том, что лучше смерть, а другая зайтись от боли… нет, лучше жизнь. Пусть живет. Пусть даже вдали от меня. Сколько раз я винила себя за эти мысли, и мне казалось, что я могла притянуть к нему смерть.

И вдруг за какие-то считанные дни он снова заполняет всю мою жизнь, и она становится без него пустой. Всего лишь час… тикают часы. А у меня ощущение пустоты. Неужели я настолько сильно нуждалась в нем? Любила его?

Память подкидывает сумасшедшие жаркие сцены в лифте, между ног слегка саднит, и тело помнит проникновение его пальцев. Они были другими… все его ласки. Страстными, грубо-наглыми, умелыми. И воспоминания обрывками из прошлого…

«— Кончай, Катенок! Давай! Я после тебя!

— Сейчас… наверное.

Двигается во мне быстро, яростно.

— Давай… а то я тебя не дождусь. Вот так… нравится?

Просунул пальцы между нами и начал сильно тереть клитор. От чувствительности я вздернулась, Сергей задвигал рукой еще быстрее, меня било словно током. Больно и неприятно. От каждого прикосновения слегка подбрасывало и хотелось, чтоб он поскорее прекратил это делать.

— Вот дааа. И я… я тоже… Покричи.

Я интуитивно поняла, что, если покричать, вот эти ужасные растирания прекратятся, и протяжно крикнула. Он задвигался быстрее, и внутри растеклась его сперма.

— Как же… круто, когда ты так кончаешь».

Кончать мне не понравилось. Потом такое бывало, и не раз. Я чувствовала вот эти удары, как током, кричала, чтоб быстрее перестал там трогать, и он кончал следом. Я решила, что это и есть оргазм. Вот эта невыносимость. Поэтому спокойно обходилась и без него, и любила… тоже без него.

В интернете вычитала, что так бывает. Есть такой процент женщин. Наверное, я в их числе… Я так и считала. До сегодняшнего оргазма в лифте.

И от воспоминаний о нем у меня сводило судорогой живот, и снова там пульсировало… хотелось почувствовать снова. Я закрыла лицо руками и шумно выдохнула. Губы припухли от поцелуев, кончики грудей сладко ныли. Раньше он их сдавливал и выкручивал… а сейчас… О боже, сейчас все было иначе. Или… или во мне что-то изменилось. Я стала взрослее… родила. Про это тоже читала. Что после родов все может стать по-другому. Мне показалось, что его долго нет, и я посмотрела на часы. Прошло полтора часа. Что-то тревожно екнуло внутри. А вдруг… вдруг не вернется?

К дому подъехала машина. Я бросилась к окну. Не удержалась. Одернула шторку и увидела, как Сергей вышел из машины, как подхватил какой-то ящик и пакет. Сунул водиле деньги и направился в подъезд. Распахнула дверь, встречая на пороге.

— Не совсем похожа на нашу, но я подбирал в тон. Ничего, весной сделаем ремонт.

«На нашу», мне почему-то невыносимо нравилось, как он это говорил. Нашу.

— На ремонт денег нет.

— Ничего. Будут.

Сказал уверенно и прошел в ванную. Сунул мне в руки куртку, стянул через голову свитер. Я смотрела, как он ловко орудует каким-то странным ключом, как что-то устанавливает между трубами.

— Ничего. Сейчас быстро положу плитку, и за сутки высохнет. Мама приедет и не заметит. Жарко как.

Расстегнул рубашку, и я взяла ее у него, стоя в проеме и не в силах оторвать взгляд от его рельефной, испещренной шрамами спины.

— Рассматриваешь иероглифы?

— Это… это ожоги?

Он на меня не смотрел, а возился с раствором, который замешивал в пластиковом тазу.

— Там и ожоги, и следы от плети, и порезы.

— За что?

— За что угодно. Не так посмотрел, отказался жрать гнилую картошку… отказался резать голову одному из своих на камеру.

От его слов к горлу подступила тошнота, и я схватилась за стену. Какие дикие кошмары он пережил. Как человек вообще может выдержать такое. Семь лет ужаса…

Я винила его в том, что он нас бросил, в том, что уехал на свою войну, в том, что мне пришлось его похоронить и… в том, что он никогда меня не любил. Да, я была уверена в том, что он меня не любил. Может, поэтому мне было так больно и так горько от каждого воспоминания о нас. Я всегда видела себя со стороны побитой, скучающей за хозяином собачкой. Которая скулит возле двери, виляет хвостиком и очень ждет ласки. Хочет, чтоб ее любили. Радуется малому.

Наверное, поэтому мне так страшно, что он вернулся. Я боюсь опять стать собачкой. Я научилась не ждать, я научилась быть гордой, я прекратила искать в себе недостатки… А вместе с его возвращением вернулось и это чувство. Дикое желание быть им любимой и так же дикий страх, что он даст мне надежду и… опять скажет, что нам нужно пожить раздельно.

Но в то же время взгляд скользит по его шрамам, по его вздувающимся на руках мышцам, по сильному затылку. Заросшему и требующему стрижки. И мне до боли в костяшках хочется к нему прикоснуться.

— Подержи вот здесь.

Взял мою руку и приложил к плитке, слегка балансирующей на зыбком, скрепляющем материале. Посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ты словно дьявола увидала. Такой жуткий?

Отрицательно качнула головой, а он ловко замешивал еще раствор в тазу, волосы упали ему на лицо, мешая смотреть, и я невольно убрала их назад. Он тут же вскинул голову, глядя на меня снизу вверх. Приподнялся на колени и вдруг рывком обнял меня, пряча лицо на моем животе, сильно сдавливая меня руками. Потом молча потянул вниз, к себе…

Какие-то доли секунд, и я просто потеряла разум. Нет сил оттолкнуть, нет сил сказать ему «нет». Я просто сдалась. Так безжалостно обреченно. И застонала, когда его губы нашли мой рот. Внутри меня разлетелось на осколки желание сопротивляться, дать отпор, отвергнуть. Я зарылась руками в его волосы и со стоном ответила на поцелуй. Яростно и жадно обхватывая своими пересохшими губами его губы, притягивая к себе.

Его руки срывают с меня домашнее платье, стягивают с плеч, вниз, обнажая мою спину. Схватил меня за талию и усадил на себя. Чувствуя промежностью его вздыбленный член, жесткую ткань штанов.

— Всеее… не отпущу… не могу, понимаешь? — шепчет страстно мне в рот и сдирает платье еще ниже. Я больше не я. Не могу себя взять в руки. Я сдавливаю его бедра коленями, и сама ищу его наглый язык, чтобы сплести с ним свой. Боже… я на себя не похожа. Я как наркоманка, которая трясется от его шепота, от его порывистых движений. Какими-то призрачными оттенками сомнений… а что, если это не он…

— Я не могу… — с отчаянной мольбой, надеясь, что отпустит.

— Можешь… — так многозначительно пошло, и снова эти наглые пальцы, которые знают, что творить с моим телом. И оно запомнило… оно откликается адским жаром.

— Не могу…

— Тогда скажи мне нет…

Хрипло шепчет и ласкает. Так умело… и под его пальцами рвутся все те тросы-сомнения. Его голос и это сладкое, быстрое проникновение внутрь, ожидаемое и желанное.

— Скажи, — толчком посильнее, поглубже, — мне, — губы обхватывают сосок и втягивают сильнее в рот, — нет!

Но вместо нет я так развратно насаживаюсь на его пальцы, трусь о них, улавливая знакомое уже томление и начинающуюся пульсацию. Выдохнула его имя, безотчетно впиваясь своим задыхающимся ртом в его губы.

— Не могу…

— Сказать нет?

Переспрашивает, но я его не слышу. Я вся превратилась в комок оголенных нервов. Бесстыжая, развратная. Мне хочется сильно насаживаться влагалищем на его пальцы, хочется самой потираться о них клитором. Ведь он так остро пульсирует от одной мысли, что мой муж так сильно меня хочет. И его язык у меня во рту, с запахом слюны, дыхания. Это же его запах. Я бы так не сошла с ума, будь он чужой. И я хочу его. Я так адски его хочу, что у меня нет сил оттолкнуть.

— Да… — шепчу и закатываю глаза.

— Да?

— Дааааа, — со стоном и нетерпеливыми движениями бедрами. Оргазм приближается, он, как прилив, подбирается легкими зыбкими волнами, заставляя содрогаться все тело. Остановился, и оргазм завис где-то далеко… наверное, так и должно быть. Теперь он… Сейчас будет сильно толкаться внутри и… вместо этого горячие руки потянули мои волосы назад, заставляя прогнуться, и его рот жадно терзает мои соски. Он не двигается, весь дрожит, но не двигается. Целует мою шею, плечи, снова губы. Я начинаю двигаться сама, но ладони сдавливают мою талию, и он не дает.

— Еще один оргазм… для меня, — шепчет мне в губы.

Дааа… да, конечно. Как раньше. Я все помню. Снова пытаюсь извиваться и громко стонать, он смотрит на меня, как я двигаюсь, изгибаюсь, но вдруг сильно сдавливает мои бедра и дергает к себе так, что штаны сильно трутся о клитор, и я замираю на секунду.

— Не так… по-настоящему.

Вся кровь приливает к щекам, но он не дает думать, приподнимает и снова опускает на себя, берет мои пальцы в рот и тянет туда, где мой лобок соприкасается с его пахом.

— Почувствуй нас… даааа, здесь. Хочешь?

Высовывает язык и цепляет мой напряженный сосок, и вместе с этим сам касается меня там, раздвигает плоть, потирая напряженный узелок. И подносит свои пальцы ко рту, облизывает их, глядя мне в глаза. И меня бросает в дрожь.

— Ты кончишь по-настоящему… ты будешь плакать и кончать, обещаю.

И низ живота сильно тянет от его слов, сокращаются мышцы. Никогда раньше слова так не сводили меня с ума. И вдруг одним сильным толчком заполняет меня собой. И у меня перехватывает дыхание. От его разрывающего размера. Во мне так долго не было мужчины, что мне кажется, я сейчас разорвусь.

Голодно смотрит мне в лицо. Дышит очень тяжело, со свистом. И мне в эту секунду кажется, что невероятно красив, ослепительно обжигающе красив. Каким никогда для меня не был. Меня сводят с ума его стоны, его похоть, его страсть.

Он похож на возбужденное и опасное животное. Очень сексуальное животное. Толкнулся внутри первым сильным толчком, и я застонала. Толкнулся еще раз, глубоко, так чувствительно, так сильно. Не переставая ласкать пальцами, впиваясь голодным ртом в мою шею, подбородок и снова отстраняя меня назад.

— Внутри тебя так тесно… ты… маленькая моя девочка. Я сейчас спущу туда, как пацан, слышишь?

Он говорит, а меня начинает трясти. Где-то внутри его член задевает какие-то точки и толкается все сильнее, быстрее. И его лицо… оно исказилось, как от страдания, и это подхлестывает меня сильнее. Я не знаю… мне хочется вырваться и хочется еще чего-то… Наверное, вот этого хаотичного насаживания, сильного неумолимого. Когда он быстро двигает моим телом. Как глубоко, так непривычно глубоко вонзается его плоть… трется и вонзается. О боже… мне кажется, я умираю. Пульсация теперь нарастает не только между нижними губами, но и внутри. Глубоко внутри, соединяясь паутинкой, охватывая огненными клубами наслаждения. Мы издаем звуки. Наши тела так бьются друг о друга, что мне становится стыдно… но мыслей нет. Он выбивает их этим темпом. И я становлюсь дикой, мне надо еще. Надо, чтоб двигался, чтоб вбивался. Там… внутри. Туда, где все зудит.

— Дааа… по-настоящему. Вот так, — пьяно выстанывает мне в губы, — чувствуешь? Как оно… чувствуешь, как ты приближаешься? Я чувствую. Вот так сжимай меня. Сильнее…

И я не понимаю, что происходит. Я ослепленная, я сама не своя. Мне, и правда, хочется кричать от невыносимости и впиваться в него ногтями. Закрывает мне рот своим ртом, чтобы не дать слишком громко. И все, и меня срывает в какую-то оглушительно адскую бездну. Ослепительно яркую. Все мое тело сотрясается, сжимается вкруг члена, и эти спазмы усиливают удовольствие… оно похоже на боль… но это и близко не боль. Насаживает сильнее, мощнее, жестче, пока не рванул к себе, зарываясь лицом между моих грудей. И я почувствовала, как каменеет его член еще сильнее, как дергается во мне, орошая горячим. Сжимает меня очень сильно, хватая за затылок и вдавливая лицом в свою взмокшую грудь.

А я вдруг поняла… что устала быть несчастной, сомневаться, бояться жить. Я не хочу сравнивать, не хочу искать прошлое. Мне хорошо. Мне никогда не было так хорошо. Если это иллюзия, то пусть она будет… пусть. Я до боли хочу, чтобы обман длился нескончаемо долго, а если это правда, то пусть она будет сладкой, как обман. Обхватила его руками и выдохнула судорожно в его потную грудь, не понимая, как целую там, где бьется его сердце.

Я проснулась после того, как щеки запылали, потому что вспомнила… Тихо приподнялась на постели и тут же окончательно проснулась — Сергея не было. Не знаю, во сколько он ушел. Притом так тихо, что я, которая чутко спит, не услышала.

Впервые я спала в спальне. А не с Тошкой на диване в его комнате. Тут же побежала к сыну. Конечно же, проснулся. Сидит в пижамке, рисует. Тошка рисовал не так, как все дети. Он мог начать рисунок с ног, дом с окна. Вот сейчас он рисовал нечто, не поддающееся определению, и я не могла понять, что это.

— Доброе утро, мой сладкий. — несколько раз нацеловала его мягкую макушку. — Ты хорошо спал? Что тебе снилось?

Знала, что не ответит, но все равно задавала ему вопросы и отвечала на них сама. Наш психолог говорила, что это обязательно нужно делать. Тоша все слышит и рано или поздно может начать повторять. Хотелось бы в это верить. Аутизм ведь и болезнью не назовешь, и как поведет себя, не знаешь. Кому-то лучше становится, кто-то вообще избавляется от расстройства, а у кого-то идут заметные ухудшения. Я до дикости боялась, чтобы Тоше не стало хуже.

— Ты встал раньше папы или после него?

Спросила, продолжая чмокать вкусно пахнущую макушечку.

— Наверное, позже. Интересно, куда наш папа ушел? И даже не предупредил.

Антон вдруг резко встал и побежал на кухню. Вернулся с апельсином в руках, понес его к подоконнику и положил. Я встала и подошла к окну.

— Ты видел, как он ушел, да?

Видел. А апельсин принес, чтобы играть. Это было проявлением эмоции. Невероятно, но факт. Тоша показал эмоцию. Желание играть и ожидание.

Когда умывалась, рассматривала свое лицо, следы поцелуев на шее, на груди, и сердце дико колотилось. Что же он творил со мной этой ночью. Какое-то сумасшествие… И хочется этого сумасшествия еще, хочется, чтоб вот так каждое утро саднило между ног и соски больно соприкасались с материей, потому что искусаны, истрепаны поцелуями.

Взяла из корзины грязные вещи Сергея. Какие они старые… еще те самые, которые он забирал из дома. Я помнила каждую из них. Спортивную кофту, джинсы, футболку с длинными рукавами. Надо все перестирать… Нет, надо купить ему все новое.

Я достала из шкафа кубышку с этническим орнаментом. Ее когда-то подарила моя мама. В кубышке трубочками свернуты деньги. Пересчитала. Это на лечение Тошки. Рассчитано на каждый месяц. Я всегда сюда откладывала с зарплаты. Но… если я немного возьму, потом можно доложить. Завтра праздник, а у Сергея ни одной новой вещи.

Вспомнила, как складывала его одежду… после похорон. Что-то отдала знакомым, многое отнесла к церкви. У себя ничего не оставила. Люди по-разному переживают горе. Кто-то спит с вещами в обнимку и не может расстаться… мне же было больно видеть все, что принадлежало ему. Я должна была убрать с глаз. Иначе при каждом взгляде на все, что принадлежало мужу, я начинала плакать. А Тошке нельзя видеть мои слезы. Ему вообще нужно все положительное.

Ну и хорошо, что ничего не осталось. Мы купим все новое. Я достала два маленьких свертка, распределенных на два месяца, и положила деньги в кошелек. Вернется Сергей, и поедем по магазинам. Перед маминым приездом надо его переодеть.

Вывернула наизнанку старую спортивную кофту, и взгляд зацепился за бирку. Она выглядела довольно новой. Пощупала карманы, тряхнула несколько раз, но все же опять посмотрела на бирку. Пятидесятый размер.

«— У Сергея твоего плечи худые. Я б ему сорок восьмой взяла.

— Не знаю. Думаешь?

— Да. Он, конечно, подкачанный, но кость мелкая.

— Ну как знаешь, Тань. Тебе виднее. Ты у нас продавец. Только заверни покрасивее.

— Балуешь мужика. Это он должен тебе подарки дарить.

— Ну чего сразу — балую. Двадцать третье февраля, а он военный. Надо что-то подарить.

— Зажигалку и хватит. А то ползарплаты ему на костюм спустила. Ладно, пойду посмотрю его размер, у меня на складе остался. Вот, последний… Ну что там? Когда детей рожать думаешь? Бабий век короткий, и мужика держать за яйца нужно.

— Вот… как командировки закончатся у Сергея, так и подумаем о ребеночке. НЕ хотим пока.

— Ты не хочешь или он? Ой, Катька, я тебе так скажу — мужик, который от своей бабы сына не хочет ну или дочь, говнистый мужик, и гнать его в шею надо. Не любит, значит. Они ж свое всегда пометить и помножить хотят.

— Ну почему сразу — не хочет! Я же сказала, командировки у него. Все. Давай костюм, и пойду я.

— Не злись… Огнев твой видный мужик. Тот еще… ну сама понимаешь. Таких надо сразу к юбке привязывать

— А что, ребенком привязать можно?

— Ну… нельзя, конечно, но все же шанс, что никуда не слиняет, повышается. На, держи свой костюм. И рожай давай. Я такие милые вещички на младенцев из Турции привожу. Загляденье. Скоро из Китая товар попрет. Будет и дешево, и красиво. Забегай, если что».

Еще раз на размер посмотрела. Кофта та же. Я хорошо ее помнила. Наверное, все же ошиблась Танька. И принесла другой размер, а я и не заметила. Закинула вещи в машинку и еще раз вспомнила наш разговор. Потом я часто покупала у нее. Она размер запомнила… Только было это давно, и после «смерти» Сергея я больше с Танькой не общалась. Я ни с кем не общалась почти.

Пока готовила на кухне, мысль не давала покоя… мысль насчет размера. Я снова и снова вспоминала наш разговор, и мне почему-то начало казаться, что я могу ошибаться. Не окончив резать оливье, я пошла быстрым шагом в комнату. Открыла последний ящик со старыми бумагами и нашла записную книжку. Было время, когда я записывала все в блокнот. Потом появился дешевенький сотовый, и номера хранились в нем, но по старинке я все же выписывала их на бумагу.

Полистала блокнот, нашла номер. «Танька Турция». Набрала… Черт, семь лет прошло. Может, у нее и нет домашнего номера уже. У многих теперь его нет. Оставалась надежда, что Таня с бабушкой жила, и бабушка точно могла еще пользоваться телефоном. Как моя соседка Глафира Аркадьевна.

Мне ответили почти сразу. Старческий голос произнес: «Алло».

— Алевтина Ивановна?

— Да. Слушаю.

— Это… это Екатерина вас беспокоит. Катя — одноклассница Тани, если помните.

— Аааа, Катюша. Конечно, помню. Такая девочка хорошая с русой косой. Помню. За военного вышла… Ох, прости. Слышала про горе твое. Упокой Господи…

— Нет, нет. Он… он жив. Вернулся. Сергей.

— Ох ты ж… Счастье то какое. Поздравляю. Новость чудесная. Как приятно знать, что кто-то жив, и ошиблись. А то все в новостях плохое и плохое. Как ни включишь, одни ужасы.

— А Таня… я бы хотела с ней поговорить.

— Таня… так я номер дам. Новый у ней. Она на рынке сегодня. Перед праздниками ажиотаж. Ты ручку приготовь, а я пока посмотрю. У меня тут на холодильнике номер ее. Так, чтоб видно было. Пиши.

Записала и… стою с номером этим. Звонить или нет. Столько лет прошло, а я ей… только сейчас размер спросить. Глупо и так по-идиотски. На кухне замычал Тошка, и я бросилась к нему, выронив бумажку. Он мычал и прислонялся лбом к стеклу. Не бился, а тыкался в него. Снова и снова. И апельсин крутил, катал по стеклу.

— Давай, хватит тут стоять. Пойдем за стол. Посидим, чаю попьем. Бабушка сегодня ночью приедет.

К дому машина подъехала. Большая, красивая. Джип. Я по волосикам его погладила и на джип смотрю… а потом сама прижалась лицом к стеклу. Из джипа вышел мой Сергей, направил пульт на машину, и та несколько раз пикнула. У меня так рот открытым и остался, а Тошка начал быстро-быстро тыкаться в стекло и мычать… И… я глазам своим не поверила — он узнал Сергея, и он радуется. РАДУЕТСЯ! Мой сын впервые чему-то радуется. И это не мыльные пузыри… это не рассыпавшиеся кубики и не дурацкий стук по батарее. Антон радуется человеку.

И снова взгляд на джип. И сердце колотится быстрее… а еще я сама до безумия рада, что он вернулся.

— Откуда машина?

Спросила с порога, но он подхватил меня за талию, буквально внес в прихожую и тут же жадно поцеловал в губы.

— Потом расскажу.

— Взял у кого-то?

— Потоооом. Вы с Антошкой уже поели?

Кивнула, а сама ловлю себя на мысли, что на лицо его насмотреться не могу. Вот же оно — счастье. Вот. Потрогать можно, запах с мороза втянуть вместе с табаком, свежевыбритостью и… его личным, терпким ароматом.

— Тогда в город. За подарками шагом марш!

— Подарками? — и на губы его смотрю. Божеее, неужели я могу целовать эти губы, сколько захочу и когда хочу.

— Подарками. Новый Год уже завтра ночью. Одевай Антошку, и поехали.

И вдруг сам резко вниз голову склонил. Тошка к нему подошел и за ногу обнял. Вцепился, можно сказать.

— О, настоящий папкин сын. Правильно, батю встречать надо. Вместе с мамкой.

На корточки присел и лицо Тошки обхватил руками. Я хотела крикнуть, чтоб не делал так, что Тошка в глаза все равно смотреть не будет, но промолчала, потому что увидела, как зрительный контакт наладился ненадолго, Антон глаза отвел и начал высвобождаться, но Сергей его и не держал. Как будто на расстоянии чувствовал своего сына.

— Давай, боец, одеваться с мамкой марш.

Он поразительно влиял на Антона. Как-то невероятно все просто у него выходило. Будь я посторонним человеком, я бы совершенно забыла про Тошкин диагноз. Потому что сам Сергей обращался с ним, как с самым обычным ребенком. В отличие от Дениса, который общения с Антоном избегал. Но это было лучшее, что он мог сделать. Все эти причитания и сюсюканья других людей меня страшно раздражали. Боже! Денис! От одной мысли о том, как все ужасно получилось, меня бросало в дрожь от стыда. Не поговорила с ним, ничего не объяснила, даже кольцо не вернула и элементарно не извинилась. Поступила, как последняя дрянь.

— Иии мы поедем на этой машине?

С опаской спросила я, стоя на улице и держа за руку Тошку, второй рукой он вцепился в куртку Сергея снизу и не выпускал.

— Да, мы поедем на этой машине. Давай садись с Сергеичем сзади. Там удобно, я и пледик прикупил, и подуху для шеи.

Он открыл дверцу, и я шумно втянула воздух.

Она не может быть новой… ну не может. Это же не просто деньги… это же деньжищи. У нас таких отродясь не было и не будет. Разве что мы все втроем почки продадим.

— Я на флэшку записал для мелкого мульты.

Помог усесться мне на сиденье, пристегнул ремнем безопасности, не преминул провести ладонью по груди и многообещающе посмотреть в глаза.

— Сегодня у вас будет персональный Диснейленд с подарками. Ну, говори, куда ехать за покупками.

— На Россошанскую выезжай, там много магазинчиков и рынок. Мы обычно там с Тошкой покупаем все.

В машине было удобно и не просто удобно, а невероятно удобно. Я пригрелась на кожаном кресле, а сын смотрел мультики и даже несколько раз восторженно хрюкнул. Только за одно это я готова была упасть на колени и целовать своему мужу руки. За эти два дня у Антона прогресс больше, чем за долгие годы. Наш психолог не поверит в такой скачок в развитии.

— А что, это и все… все магазины?

— Ну ты разве не помнишь? Здесь всегда можно было вещи подешевле найти, и вещевой рядом. Тем более перед праздниками скидки.

— Да помню я. Конечно, за столько лет в голове каша одна, но… КАтенок, это ж не магазины, это одно расстройство. А торговый центр, что-то покруче есть?

— Там… там дорого!

— Ну давай я решу, что для нас дорого, а что нет, ок?

Я была настолько сбита с толку, что кивнула снова и подумала про свою дурацкую сумму в кошельке и про цены в ТЦ. Мне там хватит разве что на трусы.

Вначале мы пошли в детский и… полностью переодели Антона. Это был какой-то невообразимый ворох вещей.

— А колготы? Теплые?

— Ну есть две пары.

— Две? Должно быть семь. На каждый день. Так… дайте нам семь пар колгот. Вон тот свитер с белым медведем и с бэтманом. Джинсы и вельветовые штаны, три рубашки. В клетку, в кругах и вон ту, с дурацкими разводами.

— Сережа!

— Что Сережа? Так ты иди вон туда к игрушкам, пусть сам выберет то, что ему нравится.

— Он… не выберет.

— Ну и хорошо. Пусть просто посмотрит. Так, девушка, на меня смотрите, я не закончил. Трусики с тиграми и с Симбой, пуховик вон тот светоотражающий, шапку и шарф серые. Кать, размер обуви у Сергеича какой?

— 31–31,5

— И вон те сапожки с опушкой и кроссы на меху.

Меня всю трясло. Мне было страшно от того количества, что он покупал, вообще от его познаний в детской одежде, в том, с какой легкостью он полностью приодел Антона и… больше всего умиляло, как он называл его Сергеичем. Как будто подчеркивал, что он принадлежит ему. Что он — ЕГО сын. Как и меня всегда называл Огневой. Это как клеймо — МОЯ ЖЕНЩИНА!

Антон на игрушки внимание обратил, точнее, он выбрал ярко-красный мяч и вцепился в него мертвой хваткой.

— Ты иди с ним вон туда!

Показал на магазин с меховыми изделиями.

— А я все это в машину отнесу.

— Сереж… а… а откуда деньги такие? Это же дорого, это же… черт, это целое состояние.

— Катенок, есть вещи, в которые женщинам совать свой очаровательный носик не нужно. Есть деньги, и отлично. Я, знаешь ли, семь лет просидел в яме и заслужил.

— Это премия от государства?

Усмехнулся.

— Скажем так. Да, это такая премия мне за выстраданные годы плена.

В меховой я не пошла. Мы с Тошкой ходили возле детских аттракционов с самолетиками, машинками и каруселями. Нет, он не желал кататься, но он очень любил смотреть, как катаются другие. Его завораживало, когда что-то качалось и кружилось.

— Куда! Я сейчас охрану позову! Вы сдурели!

Бешено звенит датчик, через который выскочил мой муж вместе с шубой.

— У вас мой бумажник! Там сумма, что весь ваш магаз купить можно!

Обернулась, а точнее, не успела обернуться, как мне на плечи лег мягкий мех и защекотал щеку.

— Пошли в зеркало смотреться, Снегурочка. Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе.

Тошку по-хозяйски за руку и в магазин. Продавщица ругается, что-то бубнит, но уже не по-злому, уже на нас посматривает и довольно подсчитывает свои проценты. Когда-то и я так работала на проценты, и каждый клиент был моим потенциальным заработком. Как только она реально не вызвала охрану, и Сережку не утащили менты.

— Охренеть… как же ты шикарно смотришься в белом. Королева!

У меня никогда в жизни не было белой шубы. Вообще не было шубы.

— Красиво, но… я не ношу натуральный мех, ты же знаешь, ту кроличью шубу я не захотела тогда, еще и… и…

— Это не натуральный, девушка, это шикарная новая модель из Парижа. От Сортье! Единственный экземпляр!

Потом наклонился к моему уху.

— Мы приедем домой, ты наденешь эту шубу на голое тело, и я зверски тебя в ней оттрахаю.

Вся краска прилила к лицу.

— А потом ты станешь на колени и будешь жадно сосать мой член… вот в этой самой шубе и… знаешь, и в белой шапке. Вон в той, со стразами сбоку. А потом… — как же дико у меня запульсировало между ног, — а потом я обмотаю твою шею вон тем мягким шарфиком и буду тянуть за концы, пока ты будешь кончать с моими пальцами в твоем влагалище.

Пока он говорил, я поплыла, и мне показалось, что кончить я могу прямо сейчас.

— Даааа, маленькая, вот этот взгляд я хотел увидеть. Девушка, нам еще вон ту шапочку, шарфик и перчатки, и где у вас здесь магазин женской обуви?

Теперь мне было стыдно сунуть свои копейки после всего того, что он купил нам. А он сам пошел в мужской магазин и выбирал только то, что нравилось мне. Когда выходили из торгового центра, то из-за вороха пакетов видны были только ноги Сергея, а я хохотала и везде открывала двери. Мне вслед смотрели с дичайшей завистью, и даже шептались за спиной. И я впервые в жизни чувствовала себя, как Красотка из фильма с Джулией Робертс.

Дома он выполнил свое обещание, и после того, как я уложила Антона, он заставил меня надеть белые сапоги, шубу, шапку, и мы зверски трахались прямо на полу в прихожей. Когда я выстанывала, что мне жалко шубу, а сама выгибалась, подставляя промежность под яростные удары его члена.

— Хер с ней! Я хочу тебя! В этой шубе! Сейчас! Даже если она к дьяволу облезет!

Потом он оставил меня убирать все покупки по шкафам и после полуночи… он поехал встречать мою маму сам.

А я осталась дома, и в какой-то момент мне вдруг стало до дикости страшно — а вдруг мама его не узнает и… Боже… я больше не хочу знать правду!!! Не хочу! И мне опять очень страшно!

Я ждала их у окна. Долго. Наверное, все это время я простояла, прижавшись лицом к стеклу, застыла и задубела от холода и страха. Вдруг приедет и… все, и на этом все мое счастье взорвется, как мыльный пузырь. Мне постоянно было страшно именно поэтому узнать, что Сергей это… это подделка, и потерять его навсегда. Потерять вновь обретенную радость, смысл жизни, отца для Антошки и попросту причину вставать утром и улыбаться. Боже, как давно я не улыбалась с утра. А ведь это так важно — открыть глаза, потянуться и ощутить, как дышишь полной грудью, потому что рядом, совсем рядом твое счастье.

Пока выходили из машины, я губы до крови искусала. На первый взгляд все хорошо. Он сумку из багажника достал, маме выйти помог… Скорее, догадываюсь, чем вижу — мама рассматривает машину и задает вопросы — откуда такая роскошь. Он что-то отвечает, и я вся сжалась, вся скукожилась в ожидании ссоры. Мама все это время тихо ненавидела даже мертвого Сергея за то, что тот нас с долгами оставил, и никогда ничего хорошего о нем не сказала, даже поминала с упреками и злостью.

— Мог бы о жене подумать. О ком-то кроме себя любимого. В войнушки он игрался. На всех и на все насрать ему, Катя. Только о себе и думал.

Вот и сейчас вполне могли повздорить еще в машине… но… мне кажется или у меня галлюцинации — мама улыбается, нет, она смеется. Сергей несет ее сумку, предложил опереться о его локоть на подъездной дорожке, где очень скользко, и она с явным удовольствием воспользовалась помощью. Мне стало полегче, и я выдохнула. Шумно и резко, как делают после большого глотка водки.

— Тише, Тошка спит! Шикнула, открывая дверь, впуская маму и целуя ее в обе щеки, поглядывая довольным взглядом на Сергея, который повесил дубленку тещи в шкаф и принялся снимать куртку.

— А я тортик привезла Киевский. Давайте чаю попьем и спать, а то с дороги голодная. В поезде почти ничего не ела. Только на Тоныча взгляну одним глазком.

Прокралась к спальне, а Сергей тем временем меня сцапал и успел прихватить за ягодицы, и шепнуть на ухо, что ему сегодня было мало. Мама вернулась как раз тогда, когда он жадно поцеловал меня в шею, и я не успела его отпихнуть.

— Ладно, вы пока чай ставьте, а я в душ. Замерз, пока по перрону шастал.

— И… что скажешь, мам?

— А что скажу. Вернулся и вроде уже не такой мудачеЛЛо, каким был.

— Мама!

— Что мама? Ну был ведь козлом, что ты споришь. А сейчас вроде ничего, и смотрит на тебя, как кот на масло. Раньше так не смотрел. Я мать, мне все видно.

Говорит и тортик аккуратно разрезает на кусочки.

— Ааа… тебе не показалось, что это… ну что это не он?

— В смысле?

— В прямом, — прошептала я и включила воду в кране посильнее, — ну, что это не Сергей, а кто-то другой!

— Ты в своем уме? Как это не Сергей?

— Ну… не знаю. Мне иногда моментами кажется, что не он это, что… похож, да, но не он.

— Ты, мать… того, попринимай валерианочки. Когда кажется — креститься надо.

Вдруг зазвонил мой сотовый. Так поздно? Кто бы это мог быть? На дисплей взглянула и вздрогнула — Денис. Выдохнула и ответила.

— Да, привет.

— Привет. — хмуро поздоровался.

— Чего ты так поздно?

— Ну ты ж не спишь. Свет горит, я вижу. Я здесь внизу. Выйди — поговорим.

Стало не по себе, я на маму взглянула и тихо ответила.

— Давай завтра. Давай договоримся днем и встретимся и…

— Нет. Я ждал. Правда, ждал сколько дней, а от тебя ни слова. Это… неправильно. Я поговорить хочу, понять. Я же человек, в конце концов. Выйди и поговорим, Катя. Так с людьми не поступают!

— Хорошо… хорошо, я выйду. Только ненадолго.

Глянула на дверь ванной, схватила куртку и вышла в коридор, вызвала лифт, когда он подъехал, меня мягко отшвырнули в сторону.

— Домой пошла. Я сам с ним поговорю.

— Сергей!

— Домой, я сказал!

— Не надо!

Наши взгляды встретились, и мне стало не по себе.

— Я сказал — ты делаешь. Домой. И не сметь выходить. С сыном сиди и маму чаем пои. Нечего объяснять никому. Я сам объясню, если он тупой, не понимает, что твой муж вернулся, придется ему этот момент популярно объяснить.

— Сергей… только не бей его, прошу.

— Посмотрим, если не напросится, не буду.

Потом вдруг привлек к себе и сильно в губы поцеловал.

— Моя ты. И твоему хахалю пора это уяснить.

Я тут же к окну обратно бросилась. Мама со мной.

— Что такое? Это Денис? Твой, как ненормальный, с душа выскочил, на мокрое тело натянул свитер, волосы мокрые. Я говорю, что простудится, он меня и не слышит. Ревнивый чертяка.

Мать говорит, а я вижу, что довольна она, что нравится ей все, что происходит, и Сергей нравится таким. Внизу фонари ярко светят, и мне два мужских силуэта видно. Близко стоят разговаривают. Сергей курит, а Денис от дыма отклоняется. А потом вдруг как сцепились. Неожиданно резко. По снегу покатились, и мне видно, как сильно Сергей бьет Дениса. Стало страшно… нет, не за Дениса… а за Сергея. Что изобьет, и его посадят. Да, какой же я ужасный человек, о чем я вообще думаю… Не о том, что он убить человека может, а о том, что не переживу еще одну разлуку с ним. С ума сойду. Я шубу схватила, она первая под руку попалась, и вниз. Несусь что есть силы по лестнице через ступеньку. Выскочила на улицу.

А они уже лица от крови утирают. Я к Сергею бросилась и между ним и Денисом стала.

— Хватит! Совсем сдурели?

Денис на меня смотрит, за переносицу держится, носом кровь тянет.

— Красивая шуба, — пробормотал.

— У нее теперь все красивое.

— Надеюсь… а то как-то с ее долгами на красоту денег не хватало.

— А ты тратился? Долг вернуть?

Набычился и снова на Дениса пошел, но я удержала за плечи, потом обернулась к Денису.

— Ты… прости меня и иди. Я с мужем, понимаешь? Я с Сергеем. Он вернулся и…

— Любишь его?

Спросил нагло, впервые так нагло и так открыто. Спросил, и я растерялась.

— Отвечай! Любишь? Вот что самое главное, а муж или не муж — значение не имеет!

— Я те щас как дам не имеет! Не унесешь!

— ЛЮБЛЮ! Я его очень сильно люблю! Уходи, Денис и… прости меня!

— Да, и безделушку свою не забудь!

Крикнул Сергей и бросил Денису коробочку с кольцом. Тот ее поймал на лету и спрятал в карман. Больше не обернулся, пошел к машине. А Сергей меня за руку схватил и потянул обратно в подъезд, а потом вдруг к стене прижал и за лицо схватил обеими руками.

— Правда любишь или наврала, чтоб не поубивали друг друга?

— Не знаю… тебя слишком долго не было. Отпусти.

Но он не отпустил. Наклонился ниже, прижался лбом к моему лбу.

— А я люблю. Люблю тебя, Катенок. Так люблю, что трясет самого от одной мысли о тебе, о нас, о нашем сыне. Понимаешь? Я хер тебя кому уступлю, и хер ты от меня избавишься.

Сказал, а мне заорать от счастья захотелось. Никогда раньше не говорил, о любви. Ни одного слова.

— Ты… ты же говорил, что признаваться в любви — удел слабаков. Сильные любят молча.

— Так я слабак, Кать. Я чертов слабак.

Прошептал и потерся носом о мой нос.

— Когда без тебя семь лет в темнице гнил, я понял, какой я слабак… а еще какой идиот, что ни разу не сказал тебе, как безумно… слышишь? Как безумно тебя люблю.

Не выдержала, взмахнула руками и обняла его за шею, прижалась к нему всем телом.

— Правда?

— Правда! Пи***ц, как люблю, Кать! С первого взгляда!

Отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— С самого первого? Еще тогда? Там… на той скамейке?

— Просто с самого первого. Увидел, и все, и на хрен понял, что хочу получить тебя себе, что будешь моей.

Мы отмечали сами. Я, мама, Сергей и Тошка. Лариска не пришла, и мы все прекрасно знали почему. Она поздравила меня по телефону и намекнула, что теперь наше общение будет происходить на нейтральной территории или по сотовому. Общаться с «этим» она не намерена.

Защищать Сергея я не стала, но внутри что-то мерзко царапнуло. Когда говорят плохо о вашем мужчине, кажется, что говорят плохо и о вас самих. Это вас окунают в грязь, вас мешают с дерьмом, потому что именно вы выбрали себе такого человека.

Скажи мне, кто твой друг…

Очень часто, когда мне говорят «жена не знала» или «муж был не в курсе», мне кажется все это ложью. Мы прекрасно знаем наших вторых половинок, и если какая-либо часть их жизни остается для нас за завесой — это значит лишь то, что мы позволили, чтобы от нас что-то скрывали.

И я твердо намеревалась вытрясли из Сергея — откуда у него эта машина.

Но позже… после праздника, после того, как мы вместе выпьем шампанское, а он накинет на плечи мамы шаль из мягкой норковой шерсти нежно-голубого цвета, и я умиляюсь, потому что он запомнил, что мама любит именно этот цвет, а еще, что она неравнодушна ко всякого рода шалям и платкам, бактусам. Это был довольно трогательный момент — запомнить через семь лет, что именно любит человек, с которым они не просто не нашли общий язык, а постоянно ссорились.

«— Ты не можешь вечно бросать ее одну и уезжать. Это не брак — это какое-то издевательство.

— А вам не кажется, Ирина Владимировна, что это не ваше дело?!

— Нет, не кажется. Это мое дело и моя дочь.

— Которую вы бросили и уехали с очередным хахалем устраивать личную жизнь?

— А вот это, сопляк, уже точно не твое дело!

— Отчего же. Это моя жена. А вы с ней по телефону общаетесь раз в неделю.»

Тогда она уехала и не приезжала очень долго, а я обиделась на них обоих. Нет ничего отвратительней, чем когда твои любимые люди начинают оскорблять и ненавидеть друг друга, а ты как между двух огней между ними.

Но сейчас Сергей после того, как часы двенадцать пробили, сказал тост.

— Ирина Владимировна, мы с вами раньше не особо ладили. Я много всякого говорил, делал. Но у меня было много времени подумать. Достаточно для того, чтобы осознать одно — я должен быть благодарен вам. Вы подарили мне счастье, подарили мне женщину, которая родила мне сына, которая прождала меня семь лет и без которой я не представляю своего существования. Спасибо вам за нее.

— Ну ладно тебе. Растрогал до слез. Умеешь же сказать так, чтоб ух.

Умеет… а раньше не умел. Сам себя называл косноязычным. И тосты у него были короткие и лаконичные. Но мама правильно говорит — людей меняет какой-то месяц или год, а тут целый кусок жизни. Да еще какой жизни.

Спать легли около трех ночи. Мама с Тошкой, а мы с Сергеем. Любил он меня очень тихо, накрыв рот рукой и методично вдалбливаясь в мое тело, доводя до безумия выписыванием кругов на моих сосках, их жадным всасыванием поглубже, покусыванием самых кончиков. И мне казалось, что я могла бы кончить только от этих ласк. Уснула на нем счастливая, уставшая, изнуренная несколькими оргазмами.

Меня разбудила возня на полу.

Я приоткрыла глаза, увидела, как Сергей встал с постели и перебрался на пол, лег под стеной, подтянув ноги к груди и накрыв голову руками. Он уже не впервые так делал, и я не тревожила его, понимая, что такое может быть после многих лет проведенных вне постели. Я начиталась умных форумов и статей специалистов.

Через час я услыхала сдавленные крики.

— Нет! Нееееееет! Я не стану этого делать! Не стану! Нет, мать вашу, гребные сраные ублюдки… я не буду его резать! Нееет! Ааааааааа!

Я встала с постели и осторожно подошла к нему, чтобы растормошить и забрать обратно на постель, но он вдруг резко развернулся, подмял меня под себя и, сдавив горло, что-то зарычал на чужом языке. Его лицо при этом было жутким и искаженным злобой и звериной жестокой гримасой.

— Сер… гей… это я… я, — шептала и не могла схватить воздух губами, пока его взгляд вдруг не стал осмысленным, и он не разжал руки. Отшатнулся от меня, метнулся к стене и так и застыл на коленях, потом застонал:

— Прости… Боже, прости… я не хотел… я… твою ж мать! Не хотел! О Боже… Катенок, я мог задушить тебя!

Бросилась к нему, поглаживая по исковерканной спине.

— Тшшшш… я знаю, что не хотел, знаю. Ты же ничего не сделал… а это был просто сон.

Повернула к себе, обняла, давая зарыться лицом в моих волосах. Мы так и простояли на коленях вдвоем, вцепившись друг в друга, а потом он любил меня снова. Резко и очень быстро там на полу, поставив на четвереньки и закрыв рот обеими руками. Ожесточенно любил, по-звериному, а мне нравилось. Мне оказывается нравилось теперь все, что он со мной делал… и я соврала ему там. Все я прекрасно знаю. Я его люблю. Вот этого вернувшегося Сергея. Люблю и ужасно боюсь, что все растает, боюсь проснуться и не найти его рядом.

А утром его снова не оказалось рядом. Нигде не оказалось. Он уехал.

Я убрала с пола одеяло и вдруг заметила на паркете следы от ногтей, как будто он царапал этот пол, ломая ногти… один из обломков со следами крови я увидела неподалеку от плинтуса.

Набрала номер Сергея, но его сотовый был отключен. Волнение перышком коснулось где-то в области груди и затихло. Я пошла в ванную и, когда открутила кран и посмотрела на себя в зеркало — волна краски прилила к щекам. Каждый раз, когда я видела свое отражение, мне не верилось, что он может вот так меня любить и хотеть. Я же самая обычная, самая среднестатистическая. Что он нашел во мне? Да и время прошло. Семь лет. Я точно моложе и красивее не стала.

Но его страсть сводила меня с ума.

Какой бесстыжей и жадной до удовольствий я стала. Самой не верится, что испытываю все эти дикие эмоции по отношению к нему. Можно подумать, что раньше я и не любила его так, как сейчас. Словно страсть пробудилась и захлестнула меня с новой огненной силой.

Вымылась под душем, вспоминая, как руки Сергея ласкали мое тело, а потом, встав перед зеркалом с зубной щеткой в руках, вдруг заметила обручальное кольцо.

Кажется, Сергей рассказывал, что все драгоценности они отдавали перед каким-либо заданием. Оставляли где-то. И это кольцо он потом забрал вместе с вещами. Я протянула руку, покрутила кольцо, продолжая чистить зубы, и вдруг замерла, закусив щетку и впившись в кольцо обезумевшим взглядом.

«— Что с пальцем?

Схватила его за руку, увидев забинтованный безымянный палец и запястье.

— Опух. Я его чуть не оторвал. Сегодня с грузовика спрыгнул и зацепился за гвоздь. Бл*дское кольцо. Думал, останусь без руки.

— Дай посмотрю.

Рука и вся сама припухла. Дотронуться не давал.

— Не трогай, болит. До локтя вся болит. Еле снял его. Поцарапалось, сука, изнутри.

Швырнул кольцо мне в ладонь, и я увидела, как на внутренней части тянется глубокая царапина. Рывком обняла его.

— Главное, что палец уцелел. А царапина ерунда.

— Да уж. Пальцы поглавнее железяки будут.»

Кольцо покупала ему я. Мама переплавила бабушкины сережки, цепочку, а я свой тоненький браслет, купленный на собранные несколько лет деньги, и мы сделали ему кольцо, а мое он купил мне сам. Да, ведь правда, палец ценнее «железяки»… но обидно почему-то стало. И обида эта вместе с другими обидами на сердце осталась маленькой зарубочкой. Так бывает, вроде прощаешь или даже не обращаешь внимание, а осадок остался и сидит на дне души черной каемкой, и никуда не девается. Только наслаивается и наслаивается. Со временем вся душа затопится черным осадком… Когда я узнала о гибели Сергея, я очень себя винила за эти мелкие обиды. Мне за них было стыдно, и осадок прошел. А теперь вернулся… только с диссонансом. Как будто это осадок от ТОГО Сергея. А этот совсем не такой.

Так вот, это кольцо в моих руках было аккуратненьким и целехоньким. Без единой царапины.

Я сжала его в ладони и пошла на кухню. Где мама кормила Тошку манной кашей.

— Доброе утро.

Попыталась улыбнуться, но вышло коряво. Очень сильно волновала проклятая царапина, и диалог из прошлого крутился в голове.

— Что такое? Чего бледная такая? А где твой муж?

— Не знаю… уехал рано утром. Наверное, по делам.

Соврала я. Понятия не имею, куда он уехал, и очень нервничаю… я почему-то теперь постоянно нервничаю, когда он уезжает, и дико боюсь, что он не вернется.

— Что за дела такие первого января? У всех же выходной.

— А мне откуда знать, ма? Он передо мной не отчитался.

Прозвучало с обидой. Я и сама понимала, что и выглядит, и звучит это все не очень.

— Угу… все, как и раньше.

— Что как раньше?

А пальцы крутят кольцо, и я нервничаю все сильнее.

— Как раньше. Уходим, уезжаем и жену в известность не ставим.

— Мам… помнишь, когда-то Сергей руку поранил… о борт грузовика. Еще палец зашивали, и он потом долго кольцо не носил.

— Нет, не помню. Меня пальцы твоего мужа тогда волновали меньше всего. Тошенька, открывай ротик. Ааааа. Вот так, ложечку за бабушку.

Антон на удивление прекрасно ладил с моей мамой. А я… а я не могла ей простить того, что она когда-то настаивала от него избавиться.

— Тогда на кольце царапина осталась очень глубокая от того гвоздя.

— И что?

Я протянула ей кольцо.

— Вот это утром Сергей забыл в ванной, и никакой царапины там нет.

Мама взяла у меня кольцо и внимательно, надев очки, посмотрела его со всех сторон.

— Отдал в ювелирку, и там починили. Тоже мне, чудо природы.

— Мам, какая ювелирка? Он ведь оттуда сразу домой и…

— Послушай. Вот я тебе точно говорю. Это твой Сергей. Как был козлом, так и остался. Правда, с некоторыми улучшениями, а тебе из-за этих улучшений кажется, что это кто-то другой. Так вот запомни: хорошие мужики — ЭТО НОРМАЛЬНО. А плен… ну, может, из него там всю дурь повыбивали.

— Мам!

— Что мам?

— Забери кольцо и не морочь голову. Это твой придурок, просто дури в нем теперь меньше. Хотя… еще не вечер.

Пока она говорила, я вдруг вспомнила про ноготь, побежала в комнату, подняла обрывок и положила на кусок туалетной бумаги. Потом взяла ножницы и пришла на кухню. Срезала прядь волос у Тошки.

— Ты что творишь? Совсем с ума сошла? Зачем волосы срезаешь у внука?

— Поеду в центр и сделаю тест ДНК. Вот. Так все станет на свои места.

— Совсем у тебя башню сносит, дочка. Ты просто в счастье свое не можешь поверить. Любишь его и рада, что вернулся, и страшно тебе, что все может рухнуть. Ну какой тест? Откуда у тебя денег столько?

— Надо сделать и успокоиться. Я устала сомневаться. А так буду точно знать.

— Ну сделай, только за какие «ши-ши» ты его делать будешь?

— Не знаю… У Ларки займу. Мы с ней сегодня встречаемся в кафе. Она Тошку поздравить хочет. Ты же посидишь с ним, да?

— Посижу, конечно. Я и приехала, чтобы помочь тебе. Ладно, сделай и успокойся. А то ты сама не своя. На сумасшедшую похожа, вроде и счастлива, а радости от этого счастья в тебе нет.

— Па… па

Вначале мы обе не поняли, что это было, и резко замолчали, потом повернули головы в сторону Антона, а тот стоял на подоконнике и прижимался к стеклу всем лицом и раскрытыми ладонями.

— Па… па… па… па… па… па

— Просто звуки повторяет, — махнула я, но мама подошла к окну и хотела снять с него Тошку, а тот забрыкался и закричал еще громче.

— Папапапапа.

— Просто или нет… а твой вон из машины вышел и домой идет.

И мама поставила Антона обратно на подоконник.

— Радуется дитинка. Отца увидел. Вот тебе и все тесты ДНК.

— Ну то, что размер не совпал, ерунда. Сама знаешь, как они там шьют. Тащит дерьмо всякое с Китая и с Турции. То маломерят, то большое. Когда она должна вернуться из поездки?

Ларка потягивала свой латте из трубочки и смотрела на меня красиво подведенными озорными глазами. Я понимала, как сильно по ней скучала. Столько лет каждый день вместе и тут… вот так из-за мужика, а она еще меня и утешает. Стыдно.

— Я сегодня снова наберу. Переспрошу. Черт, чувствую себя сумасшедшей. Я еще кольцо нашла обручальное. Когда-то Сергей спрыгивал с военного грузовика и палец чуть не оторвал. На старом кольце царапины остались… а тут нету. Мне кажется, я с ума схожу, Лар…

Подруга взяла меня за руку и сильно сжала.

— Ну вот и я, и мама твоя узнали его. Неужели ты думаешь, всех можно обмануть? Ты посмотри на него. Он же каким был циничным уродом, таким и остался. Это все не сыграешь. Это нутро человеческое. Это тебе не размер перепутать и не кольцо в ювелирку на шлифовку отнести. А ты ему про размер и кольцо сама говорила?

Выдохнула и отпила свой кофе.

— Нет…

— Почему ты так сопротивляешься, что именно тебя настораживает? Все хуже, чем было? Ты ничего к нему не чувствуешь?

— Наоборот. Все лучше, чем было, и я… я влюблена в него. Словно заново, словно впервые увидела и голову потеряла. Никогда раньше такого не было. Я никогда его так не любила.

— Ну семь лет без мужика, я б тоже голову потеряла, если б меня качественно трахали.

— Лара!

— Что?

Мы засмеялись.

— Трахает ведь, я вижу. Шейку шарфом прикрыла, а там засос, и глаза у тебя превосходно отполированной самцом самки. Ну хорошо. А секс? Вот ты с ним спишь, неужели ты не можешь по сексу понять — он это или нет?

— Не могу… не знаю. Мне сейчас намного лучше. Но я могла измениться, стать взрослее. В общем, я позавчера сделала тест ДНК. Поэтому встретиться с тобой не могла…

— Серьезно? Круто. А деньги откуда взяла? Это ж не пару копеек.

— Сергей дал… не на тест, конечно, но дал. Вот это тоже настораживает. У него есть деньги, Лара. Много денег. Не просто там на еду и на жизнь, а до хрена денег. Он машину новую купил, меня с Тошкой одел. Это немыслимые деньги. Домой деликатесы покупает, маму мою подарками задарил.

— Ну так радуйся. Наконец-то из нищеты вылезешь. Я б от счастья плясала.

— А откуда у него деньги? Сказал, что государство компенсацию выплатило, но мне с трудом верится. Сдались мы тому государству, та даже если и выплатили, то не миллионы же. А он ничего не говорит. Уезжает по утрам, приезжает вечером. Кто-то звонит ему, и он с сотовым запирается и говорит так тихо, что я расслышать не могу.

По фирме все выплатил. Все долги. Принес мне бумагу о том, что мы ничего не должны, а там пол-ляма долга было, Лара. Пол-ляма. Он просто так отлистал? А где взял? Аж страшно становится. Как начну обо всем этом думать, и голова раскалывается на части.

Ларка кофе свой отпила еще раз и закурила, отодвигаясь назад, чтоб на меня не дымить.

— Не знаю… Мужики они вообще нас редко посвящают в свои финансовые махинации. Филька тоже сам все крутит вертит. Ладно, сделала тест, может, и успокоишься как раз. Иногда лучше проверить и потом не трепать себе нервы. Помнишь, как я с УЗИ. Все мне болячки мерещились и до обморока боялась идти на маммографию? Но сходила и ржала с себя потом. Лучше перебздеть, если нервам так спокойнее.

Но я сдавила ее руку.

— Мне страшно. Я боюсь… боюсь узнать, что это не он. У меня тогда весь мир рухнет. Я не знаю, как смогу пережить. Мне так страшно, что аж дух захватывает.

На какие-то мгновения мы долго смотрели друг другу в глаза.

— А ты, и правда, влюбилась. Совсем взгляд другой стал. Ну знаешь, если без правды покоя нет, то лучше ее знать. А проблемы решать по мере их поступления. Как Тошка?

— Хорошо… разговаривать начал. Точнее, «папа» сказал. Конкретно и осознанно именно Сергею. Ждет его всегда у окна. Раньше думала, он так за снегом и за машинами следит, а оказывается он его ждет. Радуется, когда приходит.

— Ну вот видишь, положительная динамика все больше и больше. Может, и нет у твоего Тошки никакого аутизма, а может, проскочил этап развития. Человеческий мозг не изучен, как и океан. Черт его знает, может, все вдруг начнет налаживаться…

— Спасибо тебе, Лар… ты прости, что он с тобой так. И что я на его сторону.

— Ну знаешь. Муж и жена — одна сатана. Я тоже за Фильку на одну сторону. Ты ж меня с лестницы не спустила.

И рассмеялась, а я вместе с ней.

— Еще чего.

— Ну вот… А вообще, я тоже неправа была. Потом думала об этом, взвешивала, с Филей говорила. Человек только из плена приехал, черт знает сколько лет жил в ужасе, в боли, в пытках, и тут я со своими дурацкими вопросами, допросами, наездами. Психанул. Кто угодно психанул бы. В общем, я тут собираюсь на трубку мира напроситься… На Рождество приду, виски его любимый притащу, и мириться будем.

— Ларкаааааааа, — я тихо запищала и сдавила обе ее руки, — я люблю тебя! Ты самая… ты невероятная!

— Я тоже тебя люблю. Ближе и нет никого. Вы мне с Тошкой, как семья родная. Набери Легкоступову, переспроси про размер. У меня ее сотовый есть. Щас дам. Я в прошлом году у нее джинсы Филиппу брала.

Лариска начала ковыряться в сотовом. Потом радостно взвизгнула.

— Ооо. Вот. Давай, набирай ее.

Продиктовала номер, а я набрала.

— Приветик.

— Привет… Ничоси, сколько лет, сколько зим. Я тебя по голосу узнала. Снеговаааа.

— Ага, она самая. А ты уже вернулась? А то я звонила тебе домой…

— Оставь, бабушка не в своем уме, я для нее каждый раз уехала, когда из дома вышла. Здесь я. Что? Надо прикупить чего-то? Мужика себе нового нашла?

— Нет… Сергей вернулся.

— Что? Та ладно!

— Вернулся, да. Он в плену много лет был, и вот так получилось.

— Охренеть… вот это реально охренеть. Ну я тебя поздравляю. Надо же, чудо какое. Офигеть просто.

— Слушай… тут такое дело. Ты, может, помнишь… ты говорила, память у тебя хорошая на клиентов и размеры. Мне кажется, ты когда-то Сережке моему сорок восьмой брала.

— Та нет. Я тогда ошиблась. Пятидесятый или пятьдесят второй. В сорок восьмом плечи были бы узкие.

Я посмотрела на Ларку, и та мне подмигнула.

— Хм… а я все время думала, что у него сорок восьмой.

— То ж я тебе сказала, ты так и думала. Неее, больше у него. Как сейчас помню, плечи о, какие, а бедра узкие. Так что, брать что-то будешь возвращенцу своему? Подарочек али как?

— Да, буду. Отложи для него спортивный костюм и свитера какие-нибудь симпатичные с жаккардом, зимние.

— Будет сделано. Как получу товар, наберу тебя. И встретимся, покалякаем, чаю попьем или кофе, а может, и чего покрепче… Это ж надо, вернулся. Охренеть не встать.

Я сотовый отключила и на Ларку посмотрела.

— Ну вот видишь!

— Странно… а мне кажется, на вещах был сорок восьмой. Вот прям перед глазами стоит.

— Ой, Кать. Мне вон казалось, я ножницы в тумбочку положила. Я прям видела, как они там с метровой лентой лежат и с булавками, и руку свою, опускающуюся в ящик, тоже видела. А на самом деле я их оставила возле швейной машинки в стакане для ручек и карандашей. Вот тебе и память, и игра этой чертовой памяти. Так то прям у меня под носом было, а у тебя годы прошли.

— Ладно… убедила… оооой… оооох.

— Что там?

— Результаты теста на мейл пришли.

— Так открывай.

— Божеееее, я ужасно боюсь.

— Открывай, грю! Я щас сама умру от любопытства.

Я медленно дрожащими руками нажала на окошко электронной почты, открыла письмо и выронила сотовый из рук, когда увидела ответ…

Тест был положительный. Сергей — отец Антошки. Я буквально с рыданием выдохнула все сомнения и сдавила Ларкину руку. Это было невероятно, это известие поднимало меня на такую острую вершину радости, что я, кажется, балансировала на самом пике и вот-вот сгорю от переполняющих меня эмоций.

— Дура я… как стыдно… ужас. Вот дура.

Ларка кивает и руку мою продолжает жать. А мне хочется схватить сотовый, набрать Сергею или, не знаю… или сейчас же броситься к нему, найти и сдавить его в объятиях. И извиняться долго-долго.

— Ну вот, а теперь спокойно живи и не сходи с ума. А то и я уже сомневаться начала. Всех заразила своим психозом. И даже просто подумай: кому на фиг надо притвориться твоим Сергеем, приехать в твою задрипанную квартиру без ремонта и жить с тобой и чужим ребенком? С долгами вдобавок? Никакой логики, согласна? На такое разве что по уши влюбленный дурак согласится… а чужой мужик точно нет!

Я быстро кивала и улыбалась, как последняя идиотка.

От отхлынувшего напряжения от страхов, которые вдруг испарились, захотелось зареветь, и я с трудом глотала слезы. Просто, наверное, когда с нами случается плохое, мы воспринимаем как должное, верим плохому, принимаем его, считаем, что заслужили… А вот хорошее происходит так редко и обычно с кем угодно, но не с нами, что и поверить не просто трудно, а практически невозможно. Вот и ищешь зацепки, чтобы не верить… иначе потом будет очень больно разочароваться.

— Я на Рождество забегу с шотландским виски, нашла один крутой магазин со спиртным, там и выдержка, ммммм, не устоит твой. Помнишь, как он раньше за этим виски в столицу гонял? Ему с Германии какой-то чел привозил. Вот, а я здесь нашла. Все наладится. Все теперь будет у тебя хорошо.

Вот в это и сложно было поверить. Что теперь у меня. У нас все будет хорошо. Снова зазвонил сотовый. Сергей. Я схватила, тут же ответила.

— Где ты?

— С Ларой в центре. Болтаем и кофе пьем.

— Где именно? И почему мне не сказала?

Прозвучало неприветливо и очень настойчиво.

— Во львах. Если помнишь, на Ученической есть такое кафе. Там головы львов на входе. Называется «У Льва». А мы всегда его Львами обзывали.

— Скоро буду.

Отключила звонок и посмотрела на Лару.

— Чей-то он нервный такой? Ревнует, что ли? Можно подумать, ты его обманывала.

— Не знаю… у него много странностей. Я думаю, это из-за плена. Просто недавно еще и… Денис приходил. Они повздорили, чуть не подрались.

— Так скажи своему Отелло, что ты с Денисом не трахалась, он и успокоится.

— Скажу.

— Вот и скажи, а то, наверное, картинки в голове рисует и с ума сходит. А ты у нас святая, семь лет без мужика от звоночка до звоночка. Даже вибратор не купила, хоть я и советовала.

— Ларка!

— Чтооо…

— Хватит, блин.

Вся краска к щекам прилила. Вот же дурочка. Скажет тоже. Я б, может, и купила себе что угодно, да только зачем, если секс раньше никаких особых радостей мне не приносил. Но такие подробности я с Ларкой не обсуждала. Это она мне вечно рассказывала о своей насыщенной сексуальной жизни с Филей.

Сергея скорее почувствовала, чем услыхала или увидела. Резко обернулась и вздрогнула от радости. Идет к столу, на ходу стряхивает с волос снег. Лариска тут же напряглась. Я увидела, как она нервно чашку пальцами сжала. Побаивается его. Да, есть что-то в Сергее такое, что людей заставляет тушеваться, теряться. Он слишком сильный. Не только физически. Эта сила живет даже во взгляде. Его взгляд ломает и заставляет человека ощутить себя слабым и маленьким.

— Привет, сплетницы.

Идет, улыбается. В уголках глаз морщинки. Он явно чем-то невероятно доволен. Уселся возле меня и под столом нашел мою руку. Несмотря на холод пальцы у него горячие, а у меня холодные, и он тут же мою ладонь внутри своей ладони спрятал, сжав мою руку в кулачок.

— Привет, вояка. Я уже уходить собиралась… и…

— Лар. Я тут пронюхал, что ты крестная Антона Сергеича, давай на Рождество стол накрывай. Кутю принесем.

Ларка выдохнула.

— Правда? Ну давайте. Тащите свою кутю. А то Катя всегда мухлевала.

— А с тебя вискарик.

— А то… я и так хотела с ним нагрянуть и мировую с тобой распить.

— Какая на хрен мировая. Мы и не ссорились, так, пособачились по-родственному.

Подмигнул Ларке, и я совершенно расслабилась, бросила взгляд на Сергея, на его волосы, влажные от снега, на глаза такие яркие, добрые. Сейчас они были именно добрыми. Мне до безумия нравилось в них смотреть.

— Ладно, поеду я. Виски еще купить надо.

— Ирландский ядовитый махровый…

А сам мою руку сильнее сжал и в глаза мне смотрит.

— Шотландский. Я нашла того поставщика… не верю, что ты перепутал виски.

Резко обернулся.

— Лар, какие виски? Я семь лет пил вонючую воду. Там… меня алкоголем не угощали.

— Ладно… не ерепенься. Просто я того самого поставщика нашла.

— Аааа, француза, что ли?

— Немца… — еще более удрученно подсказала Ларка и явно расстроилась. Судя по всему, она придала виски намного большее значение, чем придавал Сергей.

— Да хоть африканца. Главное, не что пить, а с кем.

А сам уже только на меня смотрит. Ларка ушла, а он тут же поцеловал меня в губы, потом достал из-за пазухи бумаги.

— Все. Нет никаких долгов больше. Бизнес вот-вот снова заработает.

— Что?

— Долгов больше нет, говорю. Выплатил я их. До копеечки и о новых поставках договорился. Так что живем.

— Сереж… а… а откуда деньги?

— Какая разница? Банк я точно не грабил. Успокойся. Все честным трудом. Были у меня сбережения еще до того, как уехал. Не успел ими воспользоваться.

— Сбережения? Мы… мы у Лариски занимали и у мамы моей, а у тебя сбережения были? И ты скрывал?

Я попыталась вырваться, но он сдавил мои плечи.

— Послушай, я сделал много ошибок в прошлом и был тем еще мудаком. Я изменился, понимаешь? Все. Нет того Сергея. Есть я. И мы. И мы начнем все сначала.

Под столом по ноге моей вверх повел, и я сдавила его запястье.

— Детей мне еще родишь, Огнева? Девочку хочу, маленькую… крошечную девочку!

А сам за ушком кожу мою покусывает, целует.

— Говорят… и со вторым риск велик… что это генетика.

— Кто говорит? — не переставая целовать и гладить мое колено.

— Врачи…

— Я нового врача нашел. Тестировать будем Сергеича в центре специализированном по новой системе АДОС. Потом там же займемся коррекцией. Хватит по бездарям районным ходить…

Впилась в его плечи и в глаза смотрю… не верю, что говорит это.

— Да… я сделал домашнее задание. Так что готовься к борьбе. Заговорит наш Тошка. Вот увидишь.

Я нежилась с ним утром в постели. Это такое время блаженства, когда страсть утихла, отплескавшись ураганом, сметая все на своем пути, и настал тот самый штиль, которого так боишься и в то же время радуешься ему. Когда тихо, кажется, что-то прямо сейчас все испортит, и я ужасно боялась даже легкого дуновения ветерка. Лежу рядом с Сергеем, наслаждаясь этим спокойным утром. Умиротворенная, расслабленная, уставшая и одновременно взбодренная. У нас есть время… пока мама возится на кухне и кормит Тошку. Потом начнется день, суета, потом Сергей уедет по своим по мужским делам, потом все закрутится и замелькает в течении времени. А сейчас у меня свой кусочек счастья вне пространства. Я глажу и трогаю пальцами его кожу, прижавшись всем телом к его спине, и чувствую животом упругие мужские ягодицы, дотрагиваюсь грудью сильной спины. Его кожа… Она такая гладкая на ощупь, такая горячая и шелковистая, и мне нравится ее касаться кончиками пальцев. Провести по сильному плечу, по груди, на которой почти нет волос, вокруг коричневой ореолы соска, по мускулистому телу вниз, ощущая под мышцами ребра, по животу к бедру… пальцы нежно гладят мужскую плоть и наслаждаются прикосновением, пока рука вдруг невольно не проглаживает вниз и вверх словно ищет…

«— Огнев… у тебя кожа, как у девчонки, так не честно. На тебе и родинок почти нет.

— Ничего, когда сдохну, по татухе опознаешь.

— Тьфу на тебя! Дурак! Ну ты и дурак!

— Или по шраму. Вот здесь…

Мы только вылезли из речки и лежали на полотенце на теплом песке. До нашей свадьбы оставалось несколько дней. Я была счастлива, и мне казалось, что солнце светит только для нас.

Он взял мою руку и положил к себе на правое бедро. Мои пальцы нащупали шероховатый длинный шрам.

— Что это?

— Упал на консервную банку. Кровищи было море. В прошлом году мы с пацанами пьяные были вдрызг. Гуляли по набережной, я сцепился с каким-то козлом. Нас разнимали, но мы все равно успели друг другу начистить морды. Я тогда упал и боком на банку. Какой-то придурок рыбак оставил с прикормкой. Думали, вообще вену распорол, ан нет — пронесло. Зато остался боевой шрам. Только ты никому не говори, что от банки… пусть думают, что меня ножом пырнули.»

Пальцы шрам не нашли. Они трогали кожу, искали, скользили и… не находили. У меня дух перехватило, и сердце гулко забилось в груди. Наверное, я сильно напряглась. Настолько сильно, что он почувствовал и, перехватив мою руку, придавил к груди.

— В чем дело? Что такое?

Полуповернул ко мне голову, и мне стали видны его длинные ресницы и острая скула, покрытая аккуратной щетиной. А меня колотит, сводит скулы от панического ощущения разрушающегося спокойствия.

— Твой шрам… я… я точно помню, что у тебя на этом бедре был шрам, а теперь его нет.

Резко развернулся ко мне, и наши взгляды встретились, схлестнулись, и мне вдруг показалось, что на дне его глаз я увидела тень смятения, что-то похожее на испуг, и сама испугалась намного больше. Но он вдруг схватил мою руку и прижал к другому бедру.

— Он на своем месте… ты просто не там искала.

От сердца отлегло, аж слегка затошнило, настолько резко отлегло. Я усмехнулась и зажала губы с виноватым выражением лица. Как я могла забыть и перепутать… а ведь казалось, что мы тогда на пляже лежали точно так же, как и сейчас, казалось, что я прижималась к нему именно с этой стороны.

— Да… не там искала, прости.

— И что подумала, когда не нашла? М? Какие мысли тебя посетили?

Теперь в глазах напористая, едва скрываемая и смешанная с любопытством ярость.

— Не знаю… просто не нашла шрам и удивилась. А оказывается, я перепутала стороны.

— Если бы ты трогала четко посередине, то ничего бы не перепутала. — и положил мою ладонь к себе на член. — Вот здесь.

Вся краска бросилась мне в лицо, и я сжала пальцами мгновенно восставшую плоть, меня тут же подмяли под себя, разводя ноги широко в стороны и врезаясь в мое тело.

— Мама… ооох, скоро завтракать позовет.

— Ты успеешь кончить, обещаю.

Прохрипел мне на ухо и накрыл мой рот своей большой ладонью, делая глубокий и сильный толчок, заставляя меня забыть обо всем.

После завтрака мы вместе с Тошей поехали в новый центр. Сергей был прав, раньше я не возила сына по платным специалистам, у меня бы на это не хватило денег. Я и так оставляла энные суммы условно бесплатным. Ведь на самом деле, как таковой бесплатной медицины у нас, увы, нет. Это только одно название, а на самом деле нужно платить чуть ли не за аренду воздуха в районной больнице, а в поликлинике даже за анализ хотя бы что-то дать, иначе иглой могут и вену проколоть. Да, не все такие. И нам с Антошкой разные врачи попадались, были и доктора от бога, как Светлана Михайловна — наш педиатр. Она обожала Тошку и помогала мне, часто приезжала к нам домой осмотреть его, чтоб я не тащила Антона в поликлинику с температурой. Потому что в вызове на дом могли и отказать. Центр находился на главной улице города, красивая вывеска, уютные кабинеты. Сразу видно уровень клиники. Я даже ощутила себя в таком месте немного неловко, а Сергей сильнее сжал мою руку. Тошка шел с ним с другой стороны. Теперь у нас мама отошла на второй план, и Антон буквально прирос к своему отцу, он словно все это время ждал, когда тот появится, и настолько успел привязаться, что я не переставала удивляться… а еще я не ожидала, что Сергей может быть настолько хорошим отцом нашему особенному сыночку. Как же я боялась именно его реакции на Антона, до дрожи и боли в сердце. А оказалось… оказалось, что это была любовь с первого взгляда. Сын даже позволял себя купать, а мне всегда устраивал истерики.

И меня сводило с ума, что этот человек, истерзанный жизнью, не видевший нас долгих семь лет, нашел в своем сердце столько любви для Антона и раскрыл его целиком, а вместе с тем и отобрал мое собственное себе. Ведь так трудно не полюбить человека, который любит твоего ребенка. Искренне и по-настоящему. Не просто хорошо относится. Не просто пытается завоевать расположение, потому что с моим сыном это не прокатит, а по-настоящему вкладывает в свое отношение душу.

Ожидание результатов теста, который прошел Антон, заставляло меня все равно нервничать, и Сергей крепко держал меня за руку, пока Тошка рассматривал в большой клетке белого кролика. Раньше он особо не интересовался животными, он их как будто не замечал, словно их на самом деле не существует, ему не нравилось трогать их мех, он тут же одергивал руку, а сейчас наклонился и смотрел на маленького белого пушистика с явным интересом.

— Кажется, наш сын любит кроликов.

— У нашего сына вообще были проблемы с «любит».

— Но он явно ему нравится.

— Да… вроде бы он ему нравится.

Очень странно употреблять глагол нравится в отношении Тошки. Я привыкла к его полному равнодушию или агрессии. То есть нам либо все равно, либо НЕ нравится. Положительные эмоции мы испытывали довольно редко.

— Вы родители Антона Огнева?

Кивнули оба.

— Идемте в кабинет, я уже расшифровала результаты теста и собрала общие баллы.

Держась за руки, мы вошли в просторную светлую комнату, и Сергей вдруг совершенно обыденно сказал:

— Антон, иди сюда.

И ребенок совершенно неожиданно подошел, положил руку к Сергею на колено и прислонился к нему боком, чуть склонив голову. Это уже и проявление чувств… Я невольно улыбнулась, а потом с настороженностью посмотрела на диагноста.

— Ну смотрите, нам есть, с чем работать. Антон набрал четырнадцать баллов, пограничное число — двенадцать. То есть проблема у нас есть, и нам нужно ее решать. Наша с вами задача — сокращать количество баллов. Например, обыкновенный ребенок должен набирать не более шести баллов. Мы будем к этому стремиться. Конечно, очень жаль, что столько времени потеряно… лучше бы начать работать в два года, в три… но наши специалисты сделают все, что в их силах, чтобы Антон заговорил и начал с вами общаться.

— Это возможно?

— Да, это возможно. Я бы не сказала, что его состояние настолько тяжелое. Он реагирует, он отзывается на свое имя, он хочет общаться и проявляет интерес.

— Раньше этого не было…

— Что-то спровоцировало рывок вперед. Так бывает. Некоторые жизненные ситуации вытаскивают ребенка из зоны комфорта, чаще это, к сожалению, шаги назад. Так называемые откаты, но бывают и шаги вперед. У вас случилось именно это. Не регресс, а прогресс. Вам нужно будет обсудить план действий с нашим администратором и записать малыша к нашему психологу, логопеду и на уроки сенсорики. Начнем прогрессировать дальше.

Она говорила все это с огромным оптимизмом, с какой-то совершенной уверенностью в том, что именно так и будет. А я привыкла, что у нас все наоборот. Что врачи говорят мне, что все потеряно, что мой сын инвалид, что у него нет шансов. Наш невролог, психиатр в один голос в районной поликлинике твердят о том, что остается лишь научиться с этим жить. Мы ходили к логопеду, но за несколько лет не достигли никаких результатов.

— Начнем с психолога и сенсорики. Мы пока не говорим о речи. Мы будем учиться языку жестов, мы будем учиться коммуницировать, будем учиться вербальному контакту.

Это была огромная надежда, подаренная мне так неожиданно, так невероятно быстро, что я не могла поверить, что на самом деле слышу вот этот оптимизм в отношении моего ребенка.

— Мне говорили, что у нас тяжелая форма и…

— Нет такого понятия — тяжелая форма, есть такое понятие, как аутический спектр и набранные баллы. С этим мы и начинаем работать. Притом здесь в вашем случае нам есть с чем. Ваш Тошка вот такой пацан, — он подняла большие пальцы обеих рук вверх. — И перестаньте нервничать. Я дам вам задание для себя… Для дома. Во-первых, перестать винить себя и корить. В особенности вашего мальчика нет вашей вины. Никто совершенно не застрахован от данного отклонения от нормы.

— Да… я постараюсь, просто этот диагноз…

— Диагноз просто произнесен вслух. Он где-то там в цифрах, а вы сейчас здесь, и ваш мальчик тоже здесь. Вместе мы будем учиться и стремиться к прогрессу.

Всю обратную дорогу я ехала с приподнятым настроением, сжимала ладошку Тошки, и впервые на душе пели птицы, впервые наше будущее, будущее моего ребенка не казалось мне ужасным. Я была безумно благодарна Сергею за то, что он нашел этот центр для нас.

Вечером мы проводили маму на поезд. На прощание, перед тем как спуститься вниз в машину к Сергею. Она крепко сжала мою руку и сказала:

— Держись за него. Впервые я могу со спокойной душой ехать домой. Я вижу, что этому мужчине ты на самом деле нужна. Ты и Тошка. Весной приеду к вам снова… и перестань выдумывать всякую ерунду. Не ищи лихо, не то найдешь.

— Не ищу… правда.

— Вот и правильно. Ты заслужила счастье. Ты его выстрадала.

К специалистам мы записались на три раза в неделю, для сенсорики нужно было принести справку от педиатра, и я собралась в поликлинику, Тошку оставила с Ларкой. Она приехала к нам, пока Сергея не было дома.

После вместе отмеченного Рождества они окончательно помирились и с Филькой намылились на рыбалку вместе на зимнюю. Полвечера обсуждали прикормку и удочки свои, по весне вообще решили какой-то кораблик купить с исследованием дна и навигатором. И еще мне нравилось, что Сережка не пил почти. Он думал, я не замечаю, а я все видела. Видела, как он виски плеснул в раковину, а себе вместо коньяка чай в бокал налил. И так раза два или три. Но Фильке подыгрывал и даже песни с ним пел. Если б не видела, как виски подменил, решила бы, что тоже напился… Ларка Фильку на себе домой утащила, еле в такси загрузили, а я до утра не спала, потому что с Сергеем спать можно только после оргазма. Он мне так и сказал.

— Огнева, правило у нас такое. Вначале ты кончаешь, потом спишь.

— Тихо… не шуми.

А сама пунцовая, стыдно.

— Главное, чтобы ты не шумела. — и стиснул мои ягодицы, притягивая меня к себе.

В поликлинику я поехала одна, такси не взяла, хотя Сергей и оставил мне деньги. Не могла я еще привыкнуть ко всей этой роскоши, к такси, к деликатесам. Блажью казалось вместо трех остановок такси вызывать. Я деньги спрятала, а сама пешочком до троллейбуса, а потом, стоя в давке, добралась до поликлиники, и ничего от меня не отвалилось. Вместо такси лучше Тошке куплю пирожные заварные, как он любит.

Районная педиатр справку не сразу хотела давать.

— Вы не привезли ребенка, как я вам справку дам?

— Ну вы же знаете, Светлана Альбертовна, с ним тяжело в транспорте.

— Это черт знает, что такое.

— Пожалуйста…

И деньги ей под карточку Антона положила. Она заглянула, очки поправила и тут же мило, но в то же время удивленно улыбнулась (обычно я ей ничего не давала… да у меня и дать было нечего).

Потом кивнула на медсестру.

— Ну так бы и сказали, что у вас сейчас занятия… откуда я знала. Конечно, справку надо подписать у главврача, но я сейчас сама туда схожу и все сделаю. Вы в коридоре подождите.

Через десять минут я уже шла обратно к троллейбусной остановке со справкой в сумочке и была безумно довольна собой. А вот если б на такси поехала, то денег бы не было.

— Эй… эй вы! Подождите!

Обернулась, услышав резкий женский голос, и увидела, как за мной бежит какая-то женщина в темно-бордовой «парке» и тащит за руку с мальчика лет семи-восьми. Она в теплом шарфе, но из-под него развеваются тяжелые рыжие кудри.

— Екатерина Огнева?

Она запыхалась и сдула со лба рыжий локон. ЕЕ лицо покрыто веснушками, но они с трудом проглядывают под слоем яркого макияжа.

— Ддааа… а вы кто?

— Я? Вы лучше спросите, кто он… — и подтолкнула ко мне мальчишку с веснушчатым лицом и рыжеватой челкой. Он очень похож на свою мать, и ему явно не нравится, что его так грубо держат за руку.

— Не понимаю, что вы от меня хотите.

— А чего я еще могу хотеть… Мы прозябаем в нищете! Это Василий — сын вашего мужа, а вы разве о нас не знали?

У меня резко потемнело перед глазами.

Домой я шла, как под гипнозом, и в голове голос ее писклявый слышен, как на повторе.

«Так он давно со мной… Какого черта на тебе женился, не знаю. Он со мной еще до тебя таскался. Ночевал, дочка моя старшая папой его называла. Я тогда на проходной на заводе работала, а он металл вывозил. Завод то авиационный, военный. Греби — не хочу. Они с братками своими, друганами, тоннами вывозили на КРАЗах и на УАЗике умудрялись. Нагрузят полными багажниками и тянут.

Откуда, думаешь, у него деньги были? Воровал он, а я его машину с территории без досмотра выпускала. А ночью ко мне приезжал. Борщи жрал, трахались… дочке моей шоколадки носил. Потом тебя встретил и за пару дней жениться решил. Со мной три года проваландался и ни черта, а с тобой… говорит, на таких, как ты, Ленка, не женятся. Таких дерут. А она чистая, нетронутая. Ушел. Я на луну выла. Дочка спрашивает, где папа Сергей? А я ей что скажу, что моложе нашел и бросил меня. Я ему тогда на заводе жизнь веселую устроила. И шантажировала, и домой к вам звонила молчала, и к начальнику пошла… Хотела настучать на него, про металл рассказать, а Петровна… вахтерша наша сказала, что я сама себе могилу вырою, если его потяну. Сядем вместе… Он уволился тогда быстренько и контрактником пошел. Смылся в горячие точки от греха подальше. Только ушел, а их всех накрыли, пересажали, кто-то откупился, а кто-то до сих пор срок мотает. Я тогда, Слава Богу, тоже ушла. Чтоб его, проклятого, не видеть! Нас и отмазали, потому что напарник Сергея был сыном брата директора завода. Вот и обошлось все…

Как не старалась я, не вернулся ко мне тогда. С тобой счастья захотел. Я ревновала адски, до истерик, до дикого пьянства. Дочку матери своей отвозила в деревню и пила до зеленых чертей. Потом он все же пришел. Спустя год. По борщу, грит, твоему, Ленка, соскучился и по сиськам. У моей, сказал, не такие, маленькие, и не кончает она со мной, как ты. Так и начал приезжать. И Васеньку мы вместе ждали. По началу, правда, деньги на аборт тыкал. А мне куда. Срок большой. Я долго не знала. Сказали, могу и помереть от аборта. Оставила. Тоже полгода не ходил ко мне, а потом вернулся, живот целовал… все развестись обещал. Говорит, вернусь с последнего дела и женюсь на тебе, Ленка. Все равно у меня с Катькой своих нет. Не свезло мне с ней, не понимает она меня. Чужая мне, холодная… И не вернулся. Я сама Ваську растила! А теперь что? Думаешь, я вам дам в золоте купаться? Сына моего кто содержать будет? На вот… отдай ему, пусть видит, каким Василь Сергеевич вырос, как на него похож!»

С фото на меня смотрит рыжий, конопатый Васька, и она с распущенными волосами в зеленом сарафане стоит у речки какой-то. Мальчик на Сергея не похож… скорее на мать свою, как две капли воды. Только я ей почему-то верю, и от веры той больно до сумасшествия, так больно, что я еле на ногах стою. И сил нет сказать, что и у меня сын, что я тоже в золоте не купаюсь. И вообще, заорать хочется — пусть забирает его себе… потому что я уже не смогу с ним быть, ни простить, ни принять не смогу. Мерзко все это, отвратительно.

— Отдай и скажи, мы с сыном ждем. У него… у него даже куртки зимней нет… Мне ничего и не надо уже, пусть Ваське поможет. Он же сын его родной, он же кровинка его. И… не сказал, что вернулся. Скрыл от нас. Люди чужие донесли. Как не стыдно…

— Вы… вы мне номер свой дайте, я с вами свяжусь.

— Вот визитка моя. Я ногти наращиваю в салоне «Вегас». На Паровозной на углу. Приходи, и тебе наращу. Скидку сделаю. Ты не сердись… мне он не нужен уже мужик твой. Козел он… хочешь, себе оставь. Мне вот Ваську на ноги ставить надо. А денег нет. Я только начала работать… а зима. Видишь, он в пальто тонком, на пуховик не хватает.

Пока шла домой, сердце в камень превратилось. И мысли терзают, душат. Что такое любовь? Из чего она состоит? На чем держится и из чего пускает ростки? Ведь я ему доверяла, я любила его. Пусть раньше не так, пусть глупая и молодая была и так любить не умела, но ведь единственным у меня был. Душу всю ему отдавала. Считала первый и навсегда… даже с Денисом не могла и не хотела. Казалось диким, что кто-то другой тронет. Как красиво все у нас было, волшебно. Не так, как у других. Сергей с завода уволился и в армию пошел на контракт, я в бухгалтерию. Он с работы меня встречает… первые полгода каждый день. Потом с вечерней смены.

Как я раньше думала, что изменяют тем, кто сами виноваты, тем, кто сами заслужили. Они ведь мужу не угождали, у них секса неделями не было. А у меня ведь не так все. Мы же с Сережей счастливы.

Сейчас вспоминаю, как по ночам не приходил и говорил, что бизнес и в город другой ездить надо… а сам к ней ездил. Теперь я точно знаю, что к ней, и когда о разводе сказал, тоже к ней собрался.

И перед глазами лицо ее белокожее, с золотистыми крапинками, с глазами зелеными. Как я столько времени не знала, не чувствовала. Как такое может быть, что живешь с человеком, любишь его, доверяешь, а на самом деле ни черта о нем не знаешь. На самом деле он тебе совершенно чужой. Говорит тебе ласковые слова, покупает подарки, а в тот же момент все то же самое говорит кому-то еще, ночует где-то, ест борщи, и чьи-то дети называют его папой.

«Васенька недоношенным родился. Я тогда сильно нанервничалась. Это был период, когда Сергей опять к тебе вернулся… Месяцами к нам не приходил. Я с животом огромным, Ксюшка помогает мне девятилетняя, а он… он телефон отключил и дома сидит. Сын родился, а он и знать не хочет… Дозвонилась тогда только через неделю. А он… он не приехал. Поздравил и все. По телефону. На сына пришел смотреть только через три месяца, когда вы с ним поссорились».

Вернулся ко мне? Так то он от меня и не уходил. У нас вроде как все хорошо было. Мы и не ссорились почти никогда.

А теперь я узнаю, что у нас все было плохо и что мне регулярно изменяли… да еще и жили на две семьи. Это смешно. До истерики, до судорожных, панических слез. Как в плохом анекдоте или в каком-то идиотском сериальном мыле. Слепая, тупая жена и несчастная, вечно ждущая от этой суки, бедная любовница еще и с дитем на руках.

Я думала об этом, и внутри просыпался торнадо, адский вулкан, дикая смесь боли, ярости и ненависти. Вперемешку с неверием. Мое счастье, мое бывшее такое идеальное и красивое счастье развалилось, и вдруг из щелей полезли черви. А не были мы счастливы. Это я была, я верила, я, как дура хотела быть счастливой и жила в этой дурацкой иллюзии.

И если вначале я ей не верила, если вначале я думала, что эта женщина врет, что она нарочно появилась, чтобы разрушить мою жизнь, то сейчас, отматывая все назад, открывая заново каждое событие, каждый жест, каждое опоздание, грубость, исчезновение и внезапные поездки, я вдруг начала понимать, что это на самом деле правда. У Сергея была любовница…

Домой пришла, шатаясь, как пьяная, а он мне дверь открыл, в прихожую тянет, шубу снимает.

— Замерзла? Бледная такая…

А я в карман руку сунула и фото ему в лицо ткнула.

— Ты знаешь кто это, Сергей? Это твой сын. Его Васей зовут!

— Кто это?

Переспросил, прищурив глаза, пристально глядя на фото.

— Я уже сказала, твой сын — Вася. От некой Лены Веретенковой, с которой ты…

— С которой я встречался до тебя!

Сказал с нажимом, перебивая, посмотрел многозначительно на соседскую дверь и втащил меня в квартиру.

— Мы теперь отношения выясняем в коридоре?

— Мы теперь с тобой вообще ничего выяснять не будем. Я все знаю. Я хочу, чтобы ты собрал свои вещи и убрался отсюда.

Мой голос предательски дрожал, я не могла держать себя в руках, меня всю трясло только от одной мысли, что он с ней… все то время, когда я, как идиотка любила его, пыталась угодить, пыталась быть хорошей женой. Все то время он был с ней!

— Повторяю еще раз — с Ленкой я был до тебя!

— Ложь!

Толкнула его в плечи изо всех сил.

— Зачем ей тогда выслеживать меня и… и говорить о ребенке. Я видела ее мальчика, видела! И ее видела. Не врет она. У тебя было с ней. Ты… ты ходил к ней до самого отъезда… последнего. Ждал с ней ребенка! Зачем ты так мерзко лжешь?

Я говорила и толкала его в плечи, не могла остановиться.

— Зачем мне лгать?! Я сказал — не было ничего и ребенок не мой! Ясно? Видеть ее не видел после нашей свадьбы, а если и видел, то не общался так точно!

Говорит отрывисто, убедительно, четко. Мне хочется ему верить… так сильно хочется верить, но я не могу. Это война с самой собой, непрекращающаяся с самого его возвращения, этот бой насмерть с собственной гордостью, с воспоминаниями, что он хотел уйти от меня и не скрывал этого. Шагнул ко мне, чтобы стать совершенно вплотную и сдавить мои плечи горячими руками.

— Катенок, ты меня слышишь? Понимаешь, что я тебе говорю? ОНА — ПУСТОЕ МЕСТО, НИЧЕГО ДЛЯ МЕНЯ НЕ ЗНАЧАЩЕЕ! Так понятно?

— Нет… я не верю тебе. Перед твоим уходом… ты хотел расстаться со мной. Это было из-за нее, да? И что изменилось с тех пор? Соскучился? Решил замолить грехи? Решил, что я никогда не узнаю о тебе с ней? Захотел вернуть свое, да? Ты ведь всегда был таким и даже говорил, что предпочитаешь сломать, сжечь, уничтожить то, что принадлежит тебе, нежели кому-то отдать.

— Кажется… я еще говорил тебе, что люблю тебя.

Не отрывая от меня взгляда.

— Вот именно — кажется, говорил. Сказать и сделать — две разные вещи. Знаешь, а ведь я ничего не забыла. Я хотела. Я пробовала забыть, каким ты был со мной все это время, и не могу.

Он вдруг рывком прижал меня к себе и схватил обеими руками за затылок. Это было грубо и даже больно, из его цепкой хватки я не смогла бы вырваться, как и отвести взгляд от его ярких, сверкающих глаз.

— Катя, — шепотом мне в самые губы, приоткрытые и дрожащие от всплеска боли, душевной, не физической, — разве ты сейчас хотя бы одной своей молекулой чувствуешь, что не нужна мне? Разве я хотя бы чем-то заставил тебя в себе усомниться?

— Сейчас…

— Да, бл*дь, сейчас. Я с тобой здесь и сейчас, а не в прошлом. Я бы мог найти себе тысячи других. Хорошо, не тысячи, но с десяток так точно, и ту же Ленку мог бы. Щелкнуть пальцами, и они вот здесь стоят на коленях с широко открытыми ртами. Не важно ради чего. Ради меня, ради денег, но стояли бы. Но я с тобой! Понимаешь? Не с ней, не еще с кем-то, а с тобой! Я трахаю тебя по три раза в сутки! Ты что думаешь, я гребаный энерджайзер, и у меня стоит еще на кого-то?

Оттянул мою голову назад и прижался щекой к моей щеке, повел ею по моей шее, заставляя задрожать от этого прикосновения.

— Я никогда и никому не говорил, что люблю… только тебе, слышишь? Только тебе. И мне нужно не только трахать твое тело… мне нужно от тебя все. Вся ты с твоими недостатками, с твоими тараканами и даже с этими сценами ревности. Сын наш нужен. Каждая твоя проблема, чтоб моей стала.

Прикусил мочку моего уха, и я снова вздрогнула.

— Много всего было когда-то… но не тогда, когда я был с тобой! Запомни это… а говорить можно что угодно. Я вернулся, вернулся не с пустыми руками, и кое-кто, возможно, хочет на этом заработать. Почему она пришла к тебе, а не ко мне?

— Я… я тебе не верю. Ты меня слышишь? НЕ ВЕРЮ!

Стиснул мои волосы на затылке, прижимаясь щекой к моей голове.

— Слышу! Я не глухой! Все, что ты сказала, я услышал… Но мне кажется, оглохла именно ты. И не слышишь ни одного моего слова! — его челюсти хрустнули от того, что он их с силой сжал. — И… и чего ты хочешь, чтобы я ушел от тебя? Хочешь разрушить все, что есть между нами, прямо сейчас?

Я хотела вырваться, но он сдавил меня сильнее.

— Десятки… сотни… откуда мне знать, что их не было раньше, что их нет и не будет потом, почему я должна тебе доверять?

— Пусть сотни и десятки были когда-то… но сейчас ты — моя жена. Я выбрал из всех именно тебя. Никто из них не стал, а ты стала. Я мог давно оставить тебя. Я мог не вернуться именно к тебе. Зачем мне ты? Не первой свежести, с прицепом? Нашедшая себе любовника и собирающаяся выйти замуж, а? Зачем ты мне на хер была нужна, если бы я не любил тебя?

— А может быть, так удобно. Удобно иметь место, куда вернуться и кого трахать без поисков замены. Все те годы, что мы были вместе, ты… ты унижал меня, ты был со мной груб, ты… никогда не ставил меня в приоритеты. Знаешь… я тогда терпела. Много терпела и старалась быть хорошей женой, но я тоже изменилась! И теперь терпеть не намерена! И… знаешь — да! Я хочу, чтобы ты ушел!

Отступил от меня на шаг назад. Мне стало до безумия больно, в горле застрял каменный ком, не сглотнуть и не выдохнуть, мне не верилось, что я действительно это говорю. Ему. Сейчас. В эту секунду. Отрываю от себя с мясом. Разрушаю свое безмерное счастье, которое до неверия было прекрасным. Как же это адски больно — осознать, что вся твоя жизнь оказалась не настоящей.

— Это действительно то, чего ты хочешь? Чтобы я ушел?

— Я… не вынесу ложь, я больше не могу смотреть на тебя и думать, когда и где ты солгал мне раньше и не солжешь ли сейчас. Я устала. Я… я, правда, не знаю больше, кто ты на самом деле. Что еще откроется мне со временем. Что еще я о тебе узнаю. И… почему я не должна слушать эту женщину? По какой причине я должна слышать только тебя?

Сергей изо всех сил ударил кулаком по стене, и я дернулась всем телом. Хорошо, что Ларка забрала Тошку… хорошо, что успела это сделать до моего приезда домой, и малыш не услышит этой ужасной ругани.

— Твою мать, Катенок… мы женаты чертовые десять лет… Да, семь из них меня рядом с тобой не было, но… я прошу тебя, не надо. Не разрушай, не ломай все то, что есть между нами. Поверь, мне нет смысла лгать. Мне нет в этом никакого смысла! Я просто люблю тебя и хочу, чтобы мы начали жизнь с чистого листа…

Я глотнула воздух, и в горле все равно обожгло кипятком.

— А она?… Эта женщина, Сергей? Она начнет с чистого листа? Как ей одной растить твоего ребенка?! Я тоже мать… я знаю, что такое нищета! Скажи мне… скажи мне честно, что было между вами. Только не лги!

Он сжал переносицу двумя пальцами и отвернулся.

— Хорошо… было. Было пару раз уже после свадьбы. Мы тогда с тобой разругались, и мать твоя приехала, повздорила со мной. Я ее в супермаркете встретил. За водкой пришел, чтобы нажраться на лавке. Это было через полгода после свадьбы. Бухой вдрызг к ней пошел. Проснулся под утро… Ни хрена не помню. Может, и не было ничего. Оделся и ушел… Потом выследила меня вечером, когда возвращался, стояла таксовала. Подобрал, чтобы отвезти. Плакалась, что денег нет. Дал ей пару сотен. Она мне там в машине… по-быстрому. И все. Понимаешь! Все! Мы тогда с тобой разводиться собрались, ты еще к матери на неделю уехала… Наши первые ссоры! Потом ни разу не видел ее! Не мой пацан это!

— МОЛЧИ! НЕ ВЕРЮ! Я ни одному твоему слову не верю!

Крикнула и толкнула его изо всех сил.

— МОЛЧИ! Я верила тебе ТОГДА. Я настолько верила тебе, что у меня и в мыслях не было… что ты с кем-то еще. Боже… мне кажется, я сейчас с ума сойду! Просто уходи!

— Бл*дь, Катя!

Сдавил мои плечи, а мне кажется, что пол из-под ног уходит, что меня шатает на месте.

— Катенок, родная… это было давно. Может, я тогда еще не был так повернут на тебе, не осознавал, как сильно люблю тебя. Я… я, и правда, не осознавал. У меня время взяло, и сейчас все эти семь лет. Только о тебе! Я не дам сойти с ума… только один шанс для нас. Слышишь?

Я схватила его за щеки и притянула к себе.

— Какие шансы? Зачем? У меня внутри выжженная пустыня, я о мальчике этом думать буду, он мне сниться начнет. Я… тебя с ней представлять буду. Не могу, понимаешь, я так не могу!

А он волосы мои трогает, сжимает руками, тянет к себе.

— Забудь о ней. Не мой он. Клянусь, не мой! Жизнью клянусь!

— Не клянись! Боже… не клянись! Это ужасно слышать! Просто убирайся!

— Похоронить меня хочешь? Наконец-то избавиться? Нашла причину? Схватилась за нее и теперь к этому своему побежишь?

Перехватил мои руки и сдавил запястья. Как будто пощечин надавал, как будто ударил в солнечное сплетение.

— Жалеешь, что выжил, и способ нашла?

— Убирайся!

Он расхохотался, развел руки в стороны.

— Уберусь! Конечно, я уберусь! А ты… ты теперь к нему, да?

— Просто уйди!

— Ответь мне сейчас! Ты пойдешь к нему?

— Какой же ты… идиот. Не могу видеть тебя, слышать не могу. Все эти годы я не жила без тебя, я выживала, я искала, в чем была виновата перед тобой. Я не понимала почему… А теперь я все понимаю, Сергей… и нет, я не ты. Я никуда не побегу! Мне есть, чем заняться… у меня особенный ребенок, и все свое время я хочу провести с ним.

А он вдруг схватил меня за руки и рванул к себе, но я уперлась ладонями ему в грудь.

— А я хочу быть с вами.

— У.хо.ди! Пожалуйстаааа!

Когда говорю эти слова, понимаю, что выношу приговор нашим отношениям. Выношу приговор нам обоим. И мне больно. Как будто наживую ампутируют что-то внутри. Я больше не верила в нас, я больше не видела для нас ни единого шанса. У меня враз закончились все силы, я как будто превратилась в сдувшийся шарик без воздуха, тряпочкой валяющийся у его ног.

Стало противно от себя самой. Стоит напротив такой сильный, красивый, такой… по-мужски правый. Потому что мужчинам все позволено, потому что они… почему-то всегда имеют право «налево», а женщина должна терпеть и делать вид, что не замечает, ведь иначе это она разваливает семью… Я помню загул Филиппа. Когда он нашел себе какую-то молодую студентку, а Ларка изо всех сил делала вид, что ничего не происходит. Мирилась с этим.

«Перебесится. Особенно если дома всегда будет лучше. От хороших жен не уходят». Может, она и права, тогда я — не хорошая жена… я смириться не могу.

Он отступает, но не уходит, загораживает вход в квартиру, впрочем, и выход тоже. Криво усмехается и в этот момент кажется мне отвратительно красивым. Таким, каким никогда не видела его раньше. Они всегда красивы в такие моменты почему-то. Филипп тогда тоже был по-особенному красивым. Как кобель на случке. Я его возненавидела вместо Ларки. Потом, конечно, вернулся в семью, бросил студенточку, которая занялась выкачкой денег, а еще и надумала на бесплодного Фильку навесить беременность.

— А знаешь… я не уйду. Почему я вдруг должен уходить. Это и мой дом тоже. Или нет?

Сказал, как выстрелил прямо в сердце. У меня внутри все скрутило в узел. Этого я никак не ожидала. Вроде несколько минут тому назад соглашался уйти…

— Твой… да, конечно, и твой тоже. Но дом — это не только стены. Это то место, где тебя ждут и любят. Так вот, здесь тебя больше не ждут!

— И не любят? — спросил очень тихо, даже как-то обреченно.

Я очень медленно вздохнула.

— Любовь, к сожалению, нельзя выключить словно телевизор… Как бы сильно не хотелось.

И это вдохнуло в него новые силы и выкачало их из меня. Шагнул опять ко мне, снова его руки на моих плечах, снова лицо совсем рядом, снова это горячее дыхание, эти глаза. И я неспособна противиться, неспособна сопротивляться. Почему так происходит всегда с тех пор, как он вернулся.

— Катенок… просто послушай, просто поверь, что ничего особо не было и никогда ничего не значило, и ребенок это не мой. Она — пустое место. Была, есть и будет пустым местом. Столько лет прошло. Я весь твой, с тобой.

Как убедительно, как красиво, как желанно. Кто бы не мечтал всего этого услышать, и лишь поэтому тошнотворно неприятно.

— Я не могу, понимаешь, я не могу через это переступить, не могу не думать о том, что ты с ней. Господи, это невыносимо больно. Как и видеть тебя сейчас.

— Бл*дь! Просто прекрати все разрушать! Что с тобой! Прошло время! Годы! Почему я должен отвечать за то, что было в прошлой жизни! Черт подери! Я даже не помню, как она выглядела!

Снова ударил кулаком по стене, а я зажмурилась.

— Для тебя годы, а для меня, как вчера, понимаешь? Я… увидела вас вместе не семь лет назад, а вчера… когда встретила ее и… этого мальчика. И… я, я отлично помню, как она выглядит. Рыжая, высокая, красивая. И сын у нее тоже рыжий и красивый.

— Я сейчас. Я, как на войне, Катя. Я, как на долбаной передовой. Не могу справиться со всем, привыкаю к этой жизни, из которой совершенно выпал. У меня тоже все не в прошлом. Для меня эти семь лет остановились. Я пришел домой… с войны, а она, бл*дь, продолжается и здесь. Только беспощаднее, злее, потому что здесь стреляют близкие люди. Но… ты не знаешь, какой я, когда воюю, ты не хочешь увидеть зверя, правда, Кать? Не хочешь довести меня до крайности?

От неожиданности я широко распахнула глаза. Когда-то в порыве гнева Огнев чуть не убил человека у меня на глазах. Да, я знала, на что он способен, но насколько его мог изменить плен… я читала, что такие жуткие травмы не проходят даром.

— Когда я вернулся… я снова завоевывал твое доверие, я по крупицам шел в наступление, и я… я был счастлив, что у нас получается, что ты… все еще моя. Страшно было ехать домой, страшно было думать о том, что, скорее всего, тебя здесь уже никто не ждет.

Он словно инстинктивно прижал меня к себе, и я не смогла сопротивляться, прильнула к его груди, склонила на нее голову и закрыла глаза, слушая, как гулко бьется его сердце. Ведь я ждала… даже несмотря на то, что узнала о его смерти, все равно ждала.

— Неужели ты все это зачеркнешь из-за ерунды.

— Ерунды?

Я вздернула голову вверх, оттолкнула его от себя изо всех сил. Больно резанула меня эта его «ерунда».

— Своего ребенка ты называешь ерундой? Ко мне подходит женщина с малышом и говорит, что это твой сын. Ты знаешь… ничего хуже в этой жизни я не слышала, даже твоя…

И запнулась.

— Даже моя смерть тебя настолько не поразила, верно? Ты ведь это хотела сказать?

Снова потянулся ко мне, но я отрицательно закачала головой, выставляя руки вперед.

— Нет… не надо. Не трогай меня. Не сейчас. Я хочу… хочу, чтобы ты ушел. Хочу, чтобы забрал вещи и уехал. Пока. Мне надо подумать, надо побыть одной. И… вообще решить. Мне кажется, между нами, все кончено, Сергей.

Сцепил зубы, сжимая руки в кулаки:

— Катя, — севшим, осиплым голосом, — запомни, я никогда и никуда не уйду. Даже если переступлю порог этого дома, из твоей жизни я не уйду, поняла? И я буду решать — все кончено между нами или нет!

Сдавил мои плечи теперь уже до боли. У меня не получилось высвободиться или оттолкнуть его, он вдавил меня в стену и прохрипел мне в лицо.

— Никогда не говори мне, что я должен уйти и что между нами все кончено, поняла? Никогда не смей мне этого говорить!

Сейчас его глаза горели дьявольским огнем и казались страшными, звериными. Таких глаз я у него никогда не видела. Не знала, что способен на такой нечеловеческий взгляд. Отпустил меня, и я, выдохнув, стиснула пальцы, стараясь побороть приступ паники.

— Я… я сейчас уйду, а ты подумай, побудь наедине с собой. А вечером я вернусь! И никуда отсюда не денусь, так и знай. Кроме тебя в этом доме есть мой сын, и я хочу с ним быть!

— Ты не можешь здесь сейчас оставаться!

— Я не спрашивал твоего мнения!

И шваркнул со всей дури дверью. Внутри меня мое сердце дернулось так же сильно.

И все же семь лет не прошли просто так. Оказывается, я таки его не знала. Вообще не знала, на что способен, каким человеком был и каким стал за это время. Мне вообще просто хотелось вернуться обратно. В позавчера, или в неделю назад, когда всего этого еще не было, когда я была счастлива и забыла о проблемах.

Да, мне хочется не думать о прошлом, мне хочется, чтобы той женщины не было. Забыть о ней, стереть ее из памяти, но я не могу. Она сидит в моей голове, в моих мозгах. Она и ее ребенок. Вася. ЕГО СЫН. Еще один. Совершенно здоровый, нормальный ребенок… И тут же возненавидела себя за то, что сравнила с Тошкой. Зачем? Чтобы сделать себе еще больнее? Чтобы ощутить себя виноватой во всем. Ведь с другой женщиной у него родился нормальный малыш, а со мной вот так. Это моя вина.

Сергей не приходил до самого вечера. Не знаю, где он пропадал, и думать не хотелось о том, что нашел ее или она опять его встретила «случайно», как когда-то. Оказалось, что в его отсутствие мне не легче, а наоборот, в голову лезет еще больше мыслей, я начинаю сходить с ума и ревновать сильнее. Как будто сейчас он с кем-то еще. Я разочаровалась сама в себе. Начала казаться еще ничтожней, еще презреннее. Я — плохая мать, я… оказалась плохой женой, и сейчас я не могу сохранить отношения даже ради нашего сына. Я просто грызу себя поедом.

А вообще, это моя вина. Действительно моя. В прошлом, да и сейчас. Это я позволяю с собой так поступать и раньше всегда все прощала и терпела. Со мной можно было вот так. Это же Катька. Она простит, забудет, сожрет.

И с Огневым так было изначально. Я принимала его таким, какой он есть, я приняла его бешеный характер, его профессию, его спонтанность и эмоциональность. И я, только я позволяла относиться к себе, как к ничтожеству.

Сергей доминировал, он подавлял меня, он был главным в наших отношениях и решал все за меня. Он даже на кухне говорил мне, что готовить, и я приняла формат таких отношений. Но теперь, спустя семь лет одиночества я больше не готова терпеть. Я изменилась. Я больше не могу позволить… и еще я разучилась прощать. Наверное, с возрастом кто-то становится терпимее, но точно не я.

Поэтому, когда он вернулся… уйти решила я. Слышала, как ходит на кухне, ставит чайник, как льется вода из кулера. С Лариской я уже поговорила, и Тошка второй день у нее. Сейчас вот оденусь, соберу волосы и поеду. Буду там красивая, нарядная и… и никто не узнает, насколько мне паршиво внутри.

С ним я здесь наедине больше не останусь. Со мной больше нельзя вот так… прошло то время. Это у него оно остановилось, а у меня бежало. И я научилась жить одна. Больше я не придаток Сергея Огнева.

Только бы Антошка не почувствовал, что мне плохо. Он очень чувствительный малыш, очень ранимый. И меня ощущает, как барометр. Особенные детки очень привязаны к маме. Тошка именно такой. Привязанный ко мне. А еще он любит Ларису. И она единственный человек, с которым он без проблем остается.

Как бы сейчас выйти и не столкнуться с ним нос к носу. Выбежать и не увидеть, не ощутить себя снова беспомощной, чтобы не нахлынула волна панического страха все разрушить и потерять… Потерять того, кто никогда не боялся потерять меня. Вышла из комнаты Тошки, поправила волосы и, набрав в легкие побольше воздуха, прошла в коридор. Когда шла мимо кухни, старалась не смотреть, а все тело содрогалось и ныло, как в приступе боли. Ужасно захотелось, чтобы удержал, чтобы схватил за руку и не позволил уйти, чтобы умолял остаться.

Но я лишь увидела боковым зрением, как он вышел из кухни, почувствовала, как стоит позади меня. И я ощущаю, как смотрит мне в спину. Ощущаю каждой молекулой моего существа, и так хочется обернуться, выронить сумку, закричать. Но я держу себя в руках, проклинаю за слабость, за вернувшуюся ничтожность и за то, что спустя семь лет не просто не разлюбила его, а полюбила намного сильнее.

Гордо вздернула голову и прошла к двери, толкнула ее, удерживая сумку… На секунду внутри все замерло. А вдруг окликнет, вдруг позовет меня и… И не позвал. Стало еще больнее, а слова «я не позволю тебе уйти» смешными и нелепыми. Позволил.

Мой сотовый завибрировал в сумочке, увидев, кто это, я невольно вздрогнула. Как же это обычно бывает — ждешь одного, а в этот момент тебе звонит совсем другой человек. Я не ожидала звонка от Дениса. Я его не хотела и была совершенно к нему не готова, особенно сейчас, когда чувствую себя настолько уязвимой. И вряд ли этот человек звонит мне посочувствовать. Несколько секунд думала ответить или нет и все же ответила. Меня и так слишком мучили угрызения совести. Я с ним некрасиво поступила. Но как же не хотелось сейчас лгать, что-то придумывать, пытаться угодить. Мне бы себя собрать по кусочкам.

— Да, Денис. Очень рада тебя слышать.

Солгала и ощутила, как покраснели мои щеки. Никогда не могла нормально врать. Скажу неправду, и сразу уши горят, и щеки становятся пунцовыми. С детства. А правду нельзя, я человека обижу.

— И я рад тебя слышать. Я тут… в общем, с праздниками тебя хотел поздравить, узнал, что ты сейчас у Ларисы, и заехал. Спустишься?

А вот этого мне совсем не хотелось. Разговоров с Денисом, его поздравлений и уж точно его знания того, что мы сейчас с Сергеем не вместе. Вопросов и, конечно же, злорадства. Зыркнула на Лариску — она сидит себе невозмутимо чистит картошку. А ведь это она ему сказала, где я. Больше некому. Ничего, я с ней потом разберусь. Сводня. Ничего она не прониклась к Сергею, только вид сделала для меня.

— Да, спущусь. Только Тошке обедать пора, и я ненадолго.

— Хорошо. Ненадолго. Пару минут поговорим, и все.

Спустилась по лестнице вниз. Не сразу вышла. Вначале глубоко вдохнула и резко выдохнула. Наша последняя встреча прошла совсем не радужно. Увидела Дениса и ощутила, как внутри поднялась волна протеста. Против него и против всего, что с ним связано. Как будто я съела много-много шоколада до тошноты и вдруг увидела его снова. Наверное, я была бы счастлива, если бы он просто исчез из моей жизни. Без разборок, без вот этих разговоров ни о чем и моего ощущения неловкости и вины. Как же жестока невзаимность, и вроде нет вины человека в том, что он вас любит, а вы нет, но своей этой любовью он вызывает глубокую неприязнь.

Денис стоит с тортом, обвязанным бечевкой. Явно домашним из какой-то супердорогой кондитерской и с пакетом от известного бренда.

— Мне показалось, что нам уже можно поговорить.

Улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой, сказал он и пошел ко мне навстречу. Погода прекрасная, как назло. Я не могу сослаться на нее и убежать прочь. Светит солнце, искрится снег и небо голубое-голубое без единого облачка.

— Да, конечно, нужно, Денис. Ты прав. Только я не знаю, что именно я могу тебе сказать.

— Для начала поздравляю тебя с прошедшими. И ты меня поздравь.

Протянул мне пакет и торт.

— Денис, с праздников прошло много времени. Уже февраль. Точнее, конец февраля. Но, да, прости, я тоже тебя поздравляю.

— Ну вот я и День всех влюбленных пропустил.

— Денис… — стало неловко, и я поставила тортик на капот его автомобиля, — я знаю, что должна была сама тебе все сказать, но… но я не могла. Прости. Я думаю, и так все понятно, правда.

— Думала, Кать. Ты думала. Но теперь ты ведь понимаешь, насколько ошиблась? Я ждал этого момента, когда ты поймешь. Нарочно не трогал тебя и не появлялся!

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, и резко подняла голову, чтобы посмотреть в его темно-зеленые глаза.

— Ты ведь не собираешься ему это прощать?

— Что? — в недоумении спросила и стиснула руками пакет с подарком.

— Ну… его связь с другой женщиной. Я месяц потратил на то, чтобы найти для тебя доказательства, что этот человек недостоин того, чтобы ты к нему возвращалась, и нашел эту женщину! Сам в шоке был, когда узнал обо всем. И мальчишка этот…

— Так… ее нашел ты? — разочарование, боль, ненависть и злость нахлынули с такой силой, что меня аж пошатнуло.

— Да, я. Я хотел, чтобы ты узнала… узнала, кого впускаешь в свою жизнь.

И как часто это бывает — вся ярость и боль обрушиваются на самого вестника, на того, кто принес проклятую новость и разбил твой мир на осколки.

— Зачем? — сделала шаг к нему, — Ты думал, это что-то изменит, и я вернусь к тебе? Денис… ты никогда не нравился мне, как мужчина. Ты… ты был хорошим другом, не больше. И ты знаешь, я бы не приняла твое предложение, потому что никогда тебя не любила!

Удар достиг своей цели, и он побледнел, а потом схватил меня за плечи.

— Зато его любила, да? Подлеца! Неизвестно, что именно он делал там в своем плену! Может быть, он предатель! Это я еще не все узнал! Но я узнаю! Я для тебя землю буду рыть, Катя! Может быть, он вернулся… чтобы использовать тебя. А потом найдет себе еще одну бабу и будет тебе изменять!

— Даже если и так, я не вернусь к тебе! Между нами все кончено. Я не выйду за тебя никогда!

— Почему? — тряхнул меня и приблизил свое лицо к моему, — Я же так давно люблю тебя, я столько всего сделал для тебя и твоего сына! Я даже смог его принять, несмотря на то, что он у тебя ненормальный!

Влепила со всей дури пощечину, но он заломил мою руку назад и притянул меня к себе еще ближе. Вдруг послышался сухой щелчок.

— Знаешь, Дениска, мне мозгоправы справочку дали, что я невменяемый. Так что я сейчас курок спущу и дырочку в твоей тупой башке сделаю, или ты свои поганые руки уберешь, на хрен, от моей женщины.

Когда увидела Сергея с пистолетом в руке, перед глазами потемнело, и я назад отшатнулась. А Денис тут же разжал пальцы и попятился в сторону. У меня сердце как бешеное в горле колотится. Не знаю, что делать — то ли за телефон хвататься, то ли кричать.

— Ты! Ты больной! — взвизгнул Денис и вытянул руки вперед, как бы защищаясь.

— Именно это я и пытаюсь тебе сказать. Я больной. Прострелю тебе сейчас башку, посижу в психушке месяц другой и выйду.

— Сергей! Опусти пистолет. Ты с ума сошел?!

— Это еще раз доказывает, что тебе нечего делать рядом с этим психом, который тебе все эти годы изменял! Что если он и в тебя прицелится однажды?! Или в твоего сына?!

Резкий выпад в сторону, и кулак Сергея врезался в голову Дениса, тот отлетел на несколько метров и упал в снег.

— Не смей! — крикнула я и бросилась к мужу, а он направил пистолет на валяющегося в снегу Дениса.

— Вставай и вали отсюда на своей долбаной говнотачке! Давай! Да пошустрее! Встал и пошел, не то щас коленку прострелю!

Денис отполз назад, подтирая разбитый нос.

— Больной ублюдок!

— Именно. Больной ублюдок. Так что давай уноси отсюда свою жирную задницу!

— Сергей! Убери пистолет! Не наставляй его на людей! Прошу тебя!

Денис поднялся из снега, отряхнул пуховик и залез в машину, но успел крикнуть.

— Если ты простишь его, будешь последней идиоткой, Катя! Беги от него!

Машина заскрипела покрышками и сорвалась с места. Из-под колес брызгами полетел снег.

— Ты! Ты, правда, ты! — шептала и задыхалась от пережитого ужаса и напряжения, переводя взгляд с лица Огнева на пистолет и обратно.

В этот момент Огнев поднес пистолет к сигарете, щелкнул, и появился огонек. Он прикурил и, демонстративно дунув в дуло зажигалки, положил ее в карман.

Тяжело дыша, я смотрела на него, потом заорала и несколько раз ударила его в грудь.

— Сволочь! Ненавижу! Ненавижуу!

А он смотрит мне в лицо, в глаза, и вдруг спокойно надевает мне на голову капюшон, погладив при этом мои холодные щеки своими шершавыми горячими пальцами.

— Холодно, Катенок, ты чего без шапки вышла? Простудишься.

Сказал и улыбнулся, а я на секунду оторопела, на секунду зависла от его взгляда, утопая в зелено-серой глубине, сходя с ума от его близости и от желания броситься ему на грудь, ощутить, как сильные руки сжимают меня за плечи.

— Уходи!

— Уйду… только ты вначале ознакомься, и я уйду.

Сергей протянул мне бумагу, спрятанную в прозрачный файлик.

И снова невыносимый взгляд серо-зеленых глаз. Очень тяжелый и пронизывающий.

— Спасибо, что приехал уделить мне свое время, Сергей.

— Я приехал, чтобы ты наконец-то прозрела. Открой конверт и прочти.

— То… то что написано там, зачеркнет факт твоей измены мне?

А дышать опять все труднее. Как же он близко ко мне. Пару шагов и я снова окажусь в его объятиях.

— То, что скрывается там, многое расставит по своим местам. И… насчет времени. У меня есть вся жизнь для тебя. Каждая моя секунда всегда была только твоей.

— Тогда как ты небрежно раздаривал мои секунды ей?

— Открой!

Настойчиво приказал и нахмурил свои густые брови. Я осторожно раскрыла конверт, разрывая бумагу дрожащими пальцами. Не знаю, что там спрятано, но я очень хочу это увидеть. Очень хочу хотя бы одну хорошую новость. Я очень устала от плохих известий. Достала лист бумаги и несколько раз пробежалась по тексту глазами. Там черным по белому было написано, что Василий не его сын. Только что именно это даст мне? Разве это отменит то, что Сергей изменял мне с ней. И то, что для него ничего не значащий минет в машине — для меня самая настоящая грязная измена.

— Я хочу поговорить!

— Здесь?

Осмотрелась по сторонам.

— Давай поговорим в моей машине.

Кивнул назад и прищурился, покручивая в руке брелок от ключей.

— Хорошо, давай поговорим в машине.

Согласилась я, понимая, что обсуждать все это на лестничной площадке Ларкиного дома совсем не к месту. Пропустил меня вперед, давая выйти на улицу, и я точно знаю, что он смотрит на меня сзади. Нет, не просто смотрит. А нагло. Как он умеет. Раздевая взглядом. На мои волосы, на спину, на ягодицы. Я буквально увидела этот взгляд, ощутила его ментально. И вся моя решительность, все мои намерения не прощать, держаться, не дать поставить себя на колени разбивались к чертовой матери о его обаяние и сексуальность.

Не уверена, что оставаться с ним наедине в машине — это хорошая идея.

Когда распахнул передо мной дверцу и дал пройти мимо себя, чтобы я села на переднее сиденье, вдруг наклонился и демонстративно шумно втянул мой запах.

— Как же охеренно от тебя пахнет, Катенок. У меня крышу сносит.

Произнес с придыханием, и у меня мурашки побежали по коже. Подлец. Почему он на меня так действует, и самое подлое, он прекрасно об этом знает. Я судорожно глотнула воздух и стиснула пальцами сумочку у себя на коленях. Мне казалось, что за эти пару дней, что я его не видела, он поменялся. Словно стал… еще красивее, словно с него все больше отшелушивался этот налет нерешительности, неуверенности, как тогда, когда мой муж только вернулся из плена. «Ты решила просить развод, вот и проси, а не роняй на него слюни!» Прикрикнул внутренний голос, и я отстранилась подальше, облокачиваясь о стекло и стараясь отодвинуться подальше. Сергей не приближался и не пытался сократить расстояние меду нами. Как мне перестать смотреть на него так отчаянно и перестать желать броситься ему на шею и простонать о том, как сильно я успела соскучиться.

— Херово без тебя, Катя. Даже один день херово. Не знаю, как я жил без тебя все эти семь лет… Хотя нет… ты всегда была со мной.

Да, на фотографии, той самой фотографии, что положила ему тайком. Потертой, затасканной, смятой. Где была я. Свадебное фото. Портрет. На мне нет фаты, только венок, волосы распущены по голым плечам, я счастливо смеюсь, держа в руке одну белую розу, и на моем пальце сверкает обручальное кольцо.

Быстро посмотрела ему в глаза и чуть не вскрикнула от той бездны боли, которую в них увидела. И я не могу смотреть на него спокойно. Без содрогания, без этого унизительного желания к черту сломаться и просто снова быть с ним счастливой. Сколько времени может потребоваться? Семи лет мне не хватило.

— И я мечтать не мог, что ты меня дождешься…

Нервно поправила край пальто, там, где выглядывали мои острые коленки, затянутые в капрон. Сергей скользнул взглядом по моему лицу, затем по моим губам и намеренно задержался на них, кусая свои.

— И… ты ничего не скажешь?

— А что ты хочешь, чтобы я сказала? Обрадовалась? Да, я рада, что этот малыш не твой. Но проблема ведь не в этом. Проблема в том, ЧТО ОН МОГ БЫТЬ ТВОИМ, СЕРГЕЙ! Ты был с ней! Был, понимаешь? Кто сотрет это у меня из памяти?

— И… что теперь?

— Я хочу развестись, Сергей. И… и продать квартиру. Мы поделим деньги пополам, и я с Антошкой уеду жить в столицу. Там хорошие врачи и…

Слабо кивнул и теперь отшатнулся от меня уже он, открыл окно, закурил. Я видела, как потемнели его глаза и как слегка подрагивают пальцы. А я ощутила, как все мое тело закаменело.

— Ну допустим, я соглашусь, и мы разведемся. — выпустил дым в окно и затянулся снова сигаретой, очень сильно и снова выпустил дым. — Уверена, что в самом деле этого хочешь?

Мне показалось, что я еще никогда не видела его настолько красивым и не ощущала настолько родным, как сейчас. Вот эти жесты, то, как выпускает дым из окна, как сжимает рукой руль. Как же я невыносимо соскучилась по всему этому.

— А Антон? О нем ты подумала?

— Я… я не против, чтобы ты приезжал к нему или забирал его к себе. Разводимся мы между собой, а не мы с Антоном.

Вышвырнул сигарету и вдруг резко наклонился ко мне.

— Мы еще не разводимся! И никто никуда не уехал!

Наши взгляды встретились, и я снова ощутила, как по коже пробежал табун мурашек. Этот взгляд… нельзя вот так смотреть на женщину, нельзя вот так продираться ей в вены этим наглым и самоуверенным, тяжелым взглядом. Полным упрека. Как будто это я виновата и… черт меня раздери, я начинаю чувствовать себя именно так.

— Это вопрос времени. Я все решила.

— А я ни черта еще не решил!

И склонился еще ниже, а я вдруг увидела этот блеск в его зрачках, этот знакомый влажный блеск голода и похоти, уже выученный мною наизусть за все эти дни. Стало тесно и очень жарко. Мое сердце бешено забилось у меня прямо в горле.

— Я лучше пойду.

Хотела распахнуть дверь, но он наклонился и захлопнул ее обратно.

— Никуда ты не пойдешь. Я еще не договорил!

Судорожно глотая воздух, начала отстраняться назад, но в машине это довольно сложно — держаться от него подальше.

— Давай… давай договорим в другой раз.

— Почему? Боишься оставаться со мной наедине?

— Да… хочу просто держаться от тебя как можно дальше!

Нежно обнял мое лицо ладонью, погладил большим пальцем по скуле, заставляя задрожать всем телом.

— И думаешь, это поможет? Думаешь, сбежав от меня в другой город, ты сбежишь и от себя тоже?

Губы начало покалывать, и я провела по ним языком, чувствуя, как они пересохли. Нет, только пусть не сидит ко мне настолько близко, не наклоняется вот так, чтоб я сходила с ума от его запаха, чтобы голова шла кругом и становилось нечем дышать. Протянул руку и тронул костяшками пальцев мою скулу, а я вздрогнула, и по телу прошел разряд электрического тока. И стало неприятно, стало не по себе от этой предательской реакции на него, от того, что мое тело дрожит, едва я посмотрю на этого мужчину, едва я услышу свое имя его голосом. И я всегда реагирую на него, безумно сильно. Потому что каждая молекула моего естества помнит, какое дикое удовольствие он умеет дарить моему телу. Оно хочет порочной, примитивной разрядки, корчится от жажды его прикосновений, помнит каждое сказанное в безумии страсти пошлое и такое прекрасное слово. И от его прикосновения невольно прикрываются веки, потому что мне нравится, как он нежно касается моей щеки, но я все же отчаянно хочу сбежать. Рука находит ручку на двери машины, тянет ее, но ничего не происходит. Дверь заблокирована.

А Сергей улыбается мне краешком рта и наклоняется все ниже. Самоуверенная, наглая ухмылка, от которой я лечу в пропасть на бешеной скорости. И, мне кажется, я чувствую, как горит мое тело под одеждой, чувствую, потому что мне передается и жар его тела тоже. Наклонился очень близко, упираясь рукой в сиденье. Дыхание щекочет мое лицо, и я невольно втягиваю этот аромат, невольно всей грудью вдыхаю его и слышу свое собственное рваное дыхание. Его рука преграждает мне пути к отступлению, и меня начинает бить мелкой дрожью, потому что я перевожу взгляд на его губы, и в эту секунду он жадно целует меня. Набрасываясь на мой рот без предупреждения. Так алчно и нахально, что у меня нет сил сопротивляться. Меня всю подбрасывает, как от удара плетью, и пальцы впиваются в воротник его куртки, и я рвано выдыхаю ему в рот коротким стоном. И в ту же секунду я вспоминаю лицо этой рыжей… как стояла там за руку со своим сыном… а ее он тоже вот так целовал? Вот так же соблазнял ее, смотрел вот этим взглядом, от которого тянет низ живота и набухают соски. Он говорил… как она с ним в машине. О боже! Уперлась руками ему в плечи и изо всех сил оттолкнула.

— Не надо! Нет! — задыхаясь прошептала, отодвигаясь назад.

Но он меня не слышит, хватает за затылок и тянет к себе властным, уверенным жестом, и мне мучительно хочется обнять его рывком за шею. Мое сердце колотится прямо в горле, а тело напряжено до предела. Эта неистовая страсть, этот грубый напор, его первобытная сексуальность сводила меня с ума. Как же чувственно у него получается заглушить все возгласы сомнений, сломать сопротивление. Сильно рванул к себе и опять набросился на мои губы. Грубо, жадно, сминая их, вдавливаясь в них свои ртом, раздвигая языком и врываясь им глубоко внутрь, толкаясь в мой язык и не давая мне вздохнуть от этого яростного напора. Как будто уже взял меня… только одним поцелуем.

— Твое тело… оно орет мне «да»… ты слышишь, как оно кричит, Катенок? — оторвался от моих губ и смотрит пьяным взглядом мне в глаза, пробуждая ответную волну сумасшествия и во мне. — Изголодался, соскучился, адски хочу тебя!

Шепчет страстно и прижимается к моей шее ртом, всасывая кожу, обжигая ее укусами.

— А я нет… нет!

— Лжеееешшшь!

Хватая мои руки, не давая отпихивать себя, заламывая их назад, поднимая другой рукой пальто, скользя по капрону шершавой ладонью, под подол юбки, по бедру вверх, к внутренней стороне, раздвигая мне ноги. Если не остановится, я больше не смогу сказать нет, я окончательно сломаюсь… Ласкает, сжимает кожу, мнет ее, пальцы другой руки быстро расстегивают пуговицы у меня на груди, и мужская ладонь накрывает грудь, сдавливает ее одновременно грубо и властно, тут же щипая сосок через ткань свитера. О боже… я такая жалкая, я совершенно бессильная и глупая… я не могу противиться, я не могу ничего сделать. Это ужасно… так же ужасно, как и невероятно чувственно прекрасна его голая, животная страсть. Снова припал к моей шее, а я впилась пальцами ему в волосы и чувствую, что еще несколько секунд и я больше не буду владеть собой никогда.

— Пусть я лгу… пусть… но я не могу так, не могу там внутри, понимаешь? Там, где мое сердце… если тебе нужно только тело, то бери и делай, что хочешь.

— Твою мать! — выдохнул мне за ухом и медленно разжал руки, — Катя… — заглядывая мне в глаза, тяжело дыша, как будто только что долго бежал и не может успокоиться. И когда этот напор становится слабее, мне уже легче, я готова снова собраться и взять себя в руки. Если начнет снова целовать, от меня ничего не останется. Как же ловко у него получается соблазнить и лишить силы воли, как будто оттачивал свое мастерство годами. Не помню, чтобы раньше он был таким… со мной. Наверное, он был таким с другими. И эти мысли о других отрезвили окончательно, отрезвили так, что я смогла оттолкнуть его от себя и запахнуть пальто на груди. Серо-зеленые глаза пристально смотрели в мои исподлобья, как будто считывал эту борьбу с моего лица.

— Ты права… мне мало твоего тела. Ничтожно мало.

Сказал и отстранился сам, откинулся на свое кресло, начал быстро выбивать из пачки сигарету дрожащими пальцами. А я вздохнула полной грудью, стараясь успокоиться.

— Открой машину, я хочу уйти.

— Я еще не закончил с тобой говорить.

— Мы не разговариваем… дай я уйду.

— Значит, будем снова разговаривать.

— Хорошо, только не долго. Тошке пора есть.

— Лара покормит его.

— Ларе нужно уходить.

Соврала я и опять выдохнула постепенно успокаиваясь.

— Значит, развод? Значит, другой город и снова станем чужими? И что ты будешь там делать одна? Там даже Ларки не будет помочь!

— Я справлюсь.

Постаралась, чтоб это звучало уверенно.

— Мы продадим квартиру, поделим деньги. Я найду там работу, отдам Тошку в специализированный садик, туда, где его никто не назовет ненормальным. Я разрешу вам видеться столько, сколько ты захочешь. Обещаю.

— Зачем, м? Зачем ты все сейчас ломаешь, Катя? Зачем эта война спустя семь лет?! Зачем эти наказания, приговоры, казни. Всем троим. Мне, тебе, нашему сыну.

Когда он говорил НАШЕМУ, у меня сжималось сердце.

— Потому что я не могу тебе доверять. Потому что ты предал меня… а у предательства нет срока давности. Понимаешь? Его нет! Не важно — семь лет, год, день. Ничего не важно! Важно, что ты это сделал!

— Катя! Семь лет прошли для тебя здесь… а для меня они стали вечностью. Переосознанием самого себя. Для меня эти семь лет были тем самым временем, когда я мог понять, чего именно я хочу от этой жизни, кого люблю, как сильно люблю. И я изменился. Эти годы сделали из меня совсем другого человека, это отпечаталось даже на моей внешности, когда ты меня не узнала.

И как… как мне воевать с ним, если он отбирает у меня оружие и ломает на моих глазах. Если ни одно его слово не подпитывает меня яростью, как хотелось бы. Словно назло, когда я рассчитывала, что мы сцепимся и мне будет легко его ненавидеть, выходило совсем по-другому.

— Сергей… я понимаю, что ты все переосознал, а как все это переосознать мне. Понимаю, что прошли годы, но ведь мне больно именно сейчас, я чувствую себя преданной именно сейчас, и мне еще больнее от того, что я якобы не имею право на эту боль. Именно потому, что прошло время. Как будто я должна закрыть на это глаза. Я хочу уехать, чтобы это время было у меня. На переосознание, на то, чтобы понять, как жить дальше.

Увидела, как дернулся его кадык.

— Без меня жить дальше, да? Самой! Начинать новую жизнь! Новые мужики, да?

— Боже! Какие мужики!

— Я не Боже, а твой муж, хотя, да, в какой-то мере я твой Боже! Потому что в библии так сказано: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, потому что муж есть глава жены»!

Вот она, эта злость в его глазах, эта ярость, которая, как пощечина, обжигает мне лицо.

— Как вовремя ты вспомнил библию. Ты учил ее в плену у исламистов?

Ухмыльнулся, как оскалился.

— Да, там я вспоминал писание. Там я научился молиться. Потому что мне ничего не оставалось, как орать долбаные молитвы и просить Бога вытерпеть то, что со мной делали! А иногда проклинать его, потому что сил терпеть не оставалось! И все это время я… жил только тобой и нашей встречей. У меня была ты… я намного чаще молился тебе, чем Богу!

И моя ярость тут же погасла… ее выключили. Я с ужасом подумала о том, что он пережил, и ни разу, никогда не упомянул, только сейчас, когда я вынудила. Сколько боли, издевательств, сколько всего самого ужасного мог вытерпеть мой мужчина там, в плену у зверей. И он выжил… Он семь лет выживал. Чтобы я… чтобы я сейчас отталкивала его и ненавидела за прошлое.

— Прости… я просто хочу побыть одна. Просто хочу уехать и… принять решение, когда на меня никто не давит.

Прошептала неуверенно и вздрогнула, когда увидела, что в его глазах стоят слезы. Слезы! В глазах самого сильного мужчины из всех, кого я знала.

— Разве я давлю на тебя, любимая? Я просто говорю, что прошли годы, и из моей памяти стерлось все, кроме тебя, что я осознал свои ошибки, что я молился Богу о том, чтобы мы снова были вместе. А ты говоришь, что тебе надо решить и подумать… а я не могу больше решать, думать, ничего не могу. Жить хочу с тобой, забыть все хочу, стать нормальным человеком.

Как отчаянно он все это говорил, как искренне, как глубоко доставая до самого сердца, заставляя его корежиться в муках.

— Скажи мне только одно, Катя. Пожалуйста. Честно скажи прямо сейчас… Ты больше не любишь меня? Ты когда-нибудь вообще любила меня?

Никогда не говорил такого, никогда не смотрел с такой болью. С таким страданием. Как будто снова возникло сомнение… разве Сергей способен на такую открытость и искренность? И это его чувственное «пожалуйста» в сочетании с привычной отрывистостью и грубостью обескураживало. Я разлетелась на миллионы осколков. Вся моя решимость, все то, чем я дышала последние дни, превратилось в прах.

— Скажи, Катя! Скажи мне правду! Ты меня любишь?

Не выдержала и рывком обняла его за шею, вжимаясь в него всем телом, с рыданием выдохнула свой приговор и поняла, что не смогла бы никогда от него уехать.

— Люблю, Сергей! Я люблю тебя!

Сама нашла его губы губами, но поцеловать не успела. В окно постучали, и мы отпрянули друг от друга. Я увидела взволнованное лицо Ларки.

— Тошка с вами?

— Нет! — ответила я и вся похолодела.

— Я с соседкой говорила, и дверь была приоткрыта, а когда вернулась, Антона не оказалось дома…

Его нашла не я. Как не старалась, как не кричала во все горло его имя, как не падала, поскальзываясь на замерзших дорожках. Он ко мне не выходил.

А Сергею отозвался. Сидел на крыше подъезда, свесив ноги. Как только забрался туда, никто не знает. Дом старый, хрущевка, с козырьком и бетонными узорами с левой стороны, на которые можно взобраться, как на ступени.

Муж даже не побежал, как я, искать за домом, между машинами. Он оглядывался по сторонам и пробежался по всему подъезду сверху до низу, а когда вышел, громко крикнул:

— Антон Сергеич, я знаю, что ты где-то здесь! Отзовись, не то уши надеру!

— Пап.

Мы это услышали оба и вместе подняли головы. Я чуть не разрыдалась от радости, а Сергей усмехнулся и руки вверх протянул.

— Прыгай — я поймаю.

А ведь наш сын всегда высоты боялся, то, что он залез на козырек, уже было чем-то из ряда вон. Даже не знаю, зачем он это сделал. Почему именно там спрятался. Да он и не прятался. Просто залез туда и смотрел, как мы его ищем.

— Он высоты боится… — тихо сказала мужу, но тот на меня внимание не обратил.

— Прыгай, малой. Я ловлю. Папка свое сокровище не упустит. Так что давай. На раз-два-три. Раз! Два! И… трииии!

Я зажмурилась, когда Антошка спрыгнул прямо в руки Сергея и крепко обнял его за шею.

— Умница! Ты смелый герой!

На полном серьезе заявил Сергей, а потом вполне серьезно спросил.

— Зачем туда залез? Было страшно?

Кивнул… О БОЖЕ! ОН КИВНУЛ! Это… это невероятно… это что-то совершенно сумасшедшее. Это же поддержание диалога, это полноценный ответ на вопрос. С ума сойти.

— Домой…

Сказал очень отчетливо и посмотрел Сергею прямо в глаза.

А я то на Ларку смотрю, то на сына. И не могу. Мне хорошо и плохо одновременно. Хочется закричать, но голос отнялся. Это же первые слова моего сына. За долгие годы лечения, тренировок, ожидания и отчаяния.

— Ну домой, значит домой. Да, Кать. Едем домой?

Спросил у меня и улыбнулся так искренне, так душевно. Я не смогла ответить нет. Снова посмотрела на Ларку, и та ободряюще мне кивнула.

— Да, едем домой.

Едва я успела уложить Антошку спать и хотела незаметно проскользнуть в ванну, как мне преградили дорогу.

— Домой — это значит ко мне… Или я неправильно тебя понял.

Приблизился вплотную, а я хотела попятиться назад, но не смогла, так как наткнулась на стену и впилась пальцами в полотенце, а он притянул меня к себе за шиворот и склонился ко мне.

— Значит ко мне! А если ко мне… то я слишком голоден, чтобы о чем-то тебя спрашивать… я хочу тебя трахать. До безумия, до сумасшествия хочу тебя отыметь!

Выдохнул в лицо и, подняв на руки, понес в ванну.

Я не могла сопротивляться, чтобы не разбудить Тошку, но все же побила его кулаками по груди, но на меня даже внимание не обратили. Внес в узкие двери, поставил на пол и принялся лихорадочно сдирать с меня одежду.

— Нет… — слабо возмутилась и сама себя прокляла за эту радостную неуверенность в голосе.

— Поздно «нет»! Ты уже здесь, со мной, полуголая. Какое, на хрен, «нет»?

Вздернул мои руки вверх к батарее, фиксируя ремнем и жадно целуя меня в губы.

— О боже… ты что творишь?

Дрожа всем телом, прошептала ему в губы.

— Ты сейчас стала такой маленькой и беспомощной… раскрытой для меня… вывернутой наизнанку.

Повел носом у моей шеи, шумно втягивая запах кожи и волос, потираясь вздыбленным членом о мое бедро, заставляя вздрогнуть от возбуждения.

Поставил мою ногу на край ванной и, сдернув трусики, провел пальцами по мокрым складкам и выпирающему между губами уже налитому желанием клитору. Я вздрогнула от наслаждения и закатила глаза… Как же это невыносимо бесстыдно — возбудиться лишь от одного его прикосновения.

— Мааленькая хочет кончить?..

Легким шлепком по промежности, недостаточно сильным, чтобы не сорвал в оргазм, и глаза тут же раскрываются. Какие дикие сейчас его серо-зеленые омуты, бешеная бездна голода и похоти. Никогда он не был таким, никогда не смотрел вот так и не творил со мной такое. Его трясет от возбуждения, и эта дрожь передается и мне.

Очень нежно растирает вкруговую двумя пальцами вокруг клитора, и снова легкий удар, едва я начинаю стонать, рывком проникает пальцами внутрь влагалища, скалясь от возбуждения, когда мой рот открывается в стоне.

— На грани… на самом кончике лезвия… — вкрадчиво и сжимая пальцами твердую бусинку. — Держать тебя и знать, что ты в моей власти.

Резко открыл душ на всю мощность, и направил колючие струи на мои соски, и тут же вгрызся в них зубами, кусая самые кончики, и я дрожу, так сладко дрожу от напряжения и предвкушения.

Взял пятерней за лицо, продолжая сосать сосок сильнее, болезненно сильно.

— Сладкая, когда вот так сходишь с ума. Ты даже не представляешь, какая ты сейчас красивая.

Головкой душа ведет по животу, по бедрам, вниз к промежности и, сжав пальцами одной руки клитор, направил другой рукой тонкую струю на самую вершинку и дико посмотрел мне в глаза, сильно сжимая пульсирующую набухшую бусину.

— Кончай и кричи. Громко кричи. Сейчас!

Сильно перекатывая клитор между пальцами, не переставая водит по моему лону струями воды и жадно всматриваться в мое раскрасневшееся лицо с широко открытым ртом.

— Кричи! Мне в горло! Кричи!

Хочууу… хочу безумно, кончить хочу. Тебя хочу. В себе. Всеми способами, которыми ты любишь меня доводить вот до такого состояния абсолютного исступления. До состояния абсолютного растворения меня в себе. Тебе нравится чувствовать меня под своей кожей? Потому что ты давно уже в моей, и меня трясет от этого ощущения. Меня скручивает и одновременно меня разматывает словно тряпичную куклу в разные стороны. Он не касается… неееет… он взрывает меня. Жаждущую… пульсирующую. Готовую… дааа, готовую кончить. Потому что каждое такое касание — это ядерный взрыв.

— Сергеееей!

Срываясь на шипение.

Глотая открытым ртом воздух. Убивает, продолжать убивать меня. Со стонами, с криками, когда впивается в сосок зубами. И струи воды словно раскаленная лава на коже заставляют содрогнуться снова. Заставляют глотать обжигающие слезы. Смотреть то на его стиснутые челюсти, то на сильное запястье на фоне стального душа. Как водит им, дразнит. Терзает им, ожесточенно терзает клитор… И безжалостно сталкивает с обрыва. Когда невозможно больше держаться. Невозможно терпеть удары струй по чувствительной словно обнаженные нервы коже… и эти умелые пальцы…

И Приказ. Словно толчок двумя руками вниз. Полет в бездну. С громким криком, как он хотел. Взрываясь на сотни тысяч раскаленных капель оглушительного, сшибающего с ног оргазма.

Я думала, дальше уже некуда… зная его, я посмела подумать о том, что он удовлетворится моим взрывом, расщеплением на молекулы неистового наслаждения. Наивная… уже через мгновения я начинаю корчиться в его намыленных ладонях, глядя широко открытыми глазами в его глаза. Чувствуя, что, если отведу взгляд, исчезну. Растворюсь окончательно в этом продолжающемся безумии. Божеееее… Боже. Божееееее…

Неистово… Одно слово. Словно мантра. Обессиленная произнести что-то еще. Глотая слоги вместе с остатками слез от мощнейшего оргазма. Заблудилась. Да. Заблудилась в этой паутине его прикосновений. Стискивающие пальцы, нагло врывающиеся в мое сокращающееся естество.

— Сергееей.

Его имя, прокусывая свои губы до крови. Вздрагивая даже когда его дыхание касается кожи… а он начинает вбивать свои пальцы сильнее. Больно? Боооольно. Но я снова и снова кусаю губы, потому что это его боль… и за ней последует освобождение наслаждением. Я знаю. Я жажду его. Стягивая руки, злясь за невозможность схватиться за его плечи, впиться в них ногтями… и в то же время изнывая от его власти над собой. Выдыхая рвано, тяжело, вскрикивая от укусов. От тембра его голоса. И затем громко, выгибаясь, подставляя грудь его губам. Это ненормально. Это неправильно вот так хотеть его… хотеть, чтобы делал со мной все что угодно… и прощать. даааа… хотеть, чтобы сожрал всю. Насытить его собой хочу и себя им. За все эти семь лет неистового голода. Хочу в нем всеми способами. И он во мне. Закатывая глаза от быстрых, от уничтожающих толчков. Дааа… он уничтожает меня. Он превращает меня в жалкую озабоченную им одним, его пальцами, его губами, зубами и членом самку. И я извиваюсь, я дергаюсь, корчусь этой самой самкой под его языком и длинными пальцами, пока меня не накрывает вторым оргазмом. Мощной инъекцией чистейшего кайфа прямо в кровь. В позвоночник. В каждый позвонок. В каждую вену, окрасившуюся ярким черным цветом наслаждения.

Обессиленно шепча его имя, содрогаться от этого яда, снова и снова, растворяясь в его руках. Для него.

Освободил мои руки и резко развернул к себе спиной, впечатывая мокрой грудью в кафель.

Впилась зубами в кожу своего запястья, пропитавшуюся его собственным запахом, и закрыла глаза, отдаваясь полностью его молчаливым приказам. Движениям требовательных рук. Всхлипывая в его губы, когда повернул мою голову за подбородок вбок и накрыл рот своими губами, в ожесточенном безумии ломая ногти о стену, когда врывается в меня одним мощным толчком. А я, вбиваясь грудью в кафель, ноющими сосками, пока он вбивается в меня. Так яростно, так сильно и глубоко, что мне кажется, я задыхаюсь под этим напором. Как же я хотела этого, как же представляла тебя в себе и умирала от желания ощутить твою мощную плоть изнутри. Каждую вену. Каждый сильный толчок, от которого накрывает волнами удовольствия. Все глубже и глубже. Спустя столько лет я узнала, что это такое, и превратилась в жадное животное.

Интересно, он слышит, как у меня сердце рвется в истерическом припадке? Как сильно бьется о ребра только от его запаха, который вдохнула вместе с кислородом. Вместо кислорода и сорвалась в адское пламя его близости еще там, в машине. И снова выходит, разворачивает к себе, подхватывает под колени и насаживает на свой член, так, что я взвиваюсь вверх и, закатив глаза, хватаю ртом струи воды и раскаленный воздух. Жадно рассматриваю его пьяным взглядом, впитывая в себя каждую черту лица. Мне кажется, он изменился. Изменился за эту вечность, что я не видела его. Вечность длиной в несколько дней смерти. В которой до ужаса, до дикого ужаса соскучилась, нет, истосковалась по нему.

Едва не рассыпаться на молекулы голодного счастья, когда коснулся лица горячими пальцами… и тут же задохнулась от бешеного удовольствия ощущать этот же голод в нем, когда рванул с силой к себе и впился в губы, не прекращая на адской скорости врезаться в мое тело. Застонала обессиленно и в то же время радостно. Дорвавшаяся до своей дозы его. Впиваясь пальцами в его волосы и чувствуя, как пробегают судороги удовольствия по всему телу от жара его прикосновений. Сплетать с ним язык, прогибаясь и уступая, и тут же снова срываться на стоны, прижимаясь все теснее.

— Люблю тебя… маленькая ты сучка… как же дико я люблю тебя, ты знаешь?

Его слова… Божеее… его признание. Такое яростное. Такое голодное. И едва не кончить только от этих слов. Только от осознания того, как рвет моего мужчину этот голод.

Вскрикнула, прижимаясь грудью к его груди, когда дернул на себя за волосы. Даааа… да, любимый… вот так, только еще сильнее. Врывайся в меня. Бери меня. Бери жестко. Уступи свой контроль своему же голоду. Хочу его чувствовать внутри. Бесконечно и очень глубоко. И закричать, когда ворвался резким толчком снова.

Всхлипнуть, царапая стену и стараясь не заорать, когда сильная ладонь сжала грудь и начала терзать сосок.

Выгибаясь навстречу его толчкам, хватая открытым ртом раскаленный воздух. Воздух, обжигающий небо, стекающий в гортань жидкой лавой безумия по нему.

А потом едва не закричать от триумфа, почувствовав, как содрогается, как выстреливает в меня своим наслаждением… И с протяжными стонами облегчения, адского облегчения, притягивая к себе и жадно накрывая рот своим ртом, поедая свой вкус и запах на моих губах, оторвался на мгновение, чтобы прошептать:

— Таким голодным я не был уже давно… мне было вкусно. Мне было так вкусно, что все еще трясет всего… моя девочка, любимая девочка. Ты больше никогда от меня не уйдешь! Слышишь? Никогда!

И мне… мне казалось, что я больше никогда не смогу от него уйти. Потому что так отчаянно и безумно я никогда в своей жизни не любила. Даже его.

И наступила светлая полоса в моей жизни. Несколько недель полнейшего безоблачного счастья. Бизнес принес первые солидные доходы, и мы спланировали начать ремонт весной, а еще Сергей собрался строить дачу, и я уже представила себе, как мы выезжаем за город, как у меня цветут цветы, как у нас спеет черешня, и я собираю клубнику в июне, а в июле малину и смородину. Как Антошка купается в речке, а мы с Сергеем по утрам ловим рыбу. И больше ничего не нужно для радости. Мы все втроем. Мы просто вместе и от этого счастливы. На самом деле, когда по-настоящему любишь, нужно совсем немного, нужно совершенно ничтожно мало. Всего лишь, чтобы любимый был рядом. Не важно где, не важно как. Просто был рядом, держал за руку, улыбался. Не нужны миллионы, заграничные пляжи, дорогие подарки. Достаточно ромашек, запаха травы и дождя и присутствия родного человека.

Я потеряла долгих семь лет жизни, семь лет счастья и любви и больше не собиралась дарить ни дня никому, ни собственным сомнениям, ни прошлым ошибкам.

Но, когда ты становишься абсолютно счастливым, обязательно найдется что-то, что разнесет твое счастье вдребезги. Ударит с такой силой, чтобы ты упал на колени и долго не мог с них подняться. А ведь я уже не ожидала ударов. Я расслабилась, я позволила себе полностью отдаться минутам радости и не ждать боли…

В тот день мы поехали на каток. Конец февраля, скоро весна. Я бы назвала это самым счастливым днем за все время, что мы вместе после возвращения Сергея. Наконец-то все мои сомнения исчезли, они испарились, они наконец-то были погребены мною под землю, чтобы никогда больше не появляться. Хватит мучить себя, его. Надо начать с чистого листа. Жить сегодня и сейчас. Мы даже вместе татуировку сделали на тыльной стороне руки «Быть здесь и сейчас».

Помню, как я боялась и тряслась всем телом, когда к моей коже впервые прикоснулась эта жужжащая штука, а муж смеялся и корчил мне рожи. Но я стойко выдержала всю процедуру и гордилась своей смелостью, а еще меня ужасно радовало, что мы теперь с ним носим одинаковые символы. И ведем себя, как глупые подростки.

У Сергея получалось заставить меня смеяться до истерики и радоваться самым дурацким глупостям. Я чувствовала себя ребенком, старшеклассницей после выпускного на своих первых свиданиях, и все это делал человек, который является моим мужем уже столько лет.

— Катькааа, ты же светишься от счастья! Посмотри на себя! Ты как заново родилась! Помолодела!

— Я влюблена, Лар… я просто безумно влюблена.

— И кому сказать — в собственного мужа…

— Даааа!

— Завидую тебе белой завистью. Давно с Филькой не дурачились. Может, тоже пойти татухи набить…

— Почему бы и нет?

— Филька скажет, что я кукухой поехала.

В итоге мы вместе с Сергеем вышли с этими татушками. Потом целовались, как ненормальные, до синяков на губах, занимались любовью в машине и вернулись домой далеко за полночь. Лариска посидела с Тошкой, потом у двери рассмеялась и покрутила у виска, рассмотрев мою татушку. А я была невыносимо и до неприличия счастлива. Даже не знаю, чтоб делала без моей Ларки и без ее неоценимой помощи.

Но на каток они с Филей с нами не поехали. Филя приболел ангиной, и Ларка, как истинная жена декабриста, осталась за ним ухаживать.

На катке я очень переживала, что Антон не захочет надевать коньки, не захочет кататься вместе с другими детьми, но все прошло очень гладко. Конечно, ведь коньки ему завязывал Сергей, а также вывел за руку на лед тоже он. И Тошке вдруг ужасно понравилось. Он трогал лед руками, держался за бортик и пытался ехать, засматривался на профессиональных фигуристов. А мы катились следом за ним и просто молчали.

— Ну и кто тебе сказал, что наш сын не сможет коммуницировать с другими людьми и его нельзя брать в толпу? Смотри, как ему нравится! Он даже пытается ехать, и у него неплохо получается.

Уверенность Сергея в том, что Антон сумеет сделать скачки в развитии, передавалась и мне. Ему вообще удавалось убедить человека в чем угодно. Его харизма и сила слова заставляли уступать, соглашаться и даже менять свое мнение. Иногда я за это ужасно на него злилась. Потому что мне совершенно не хотелось менять свою точку зрения, а я знала, что мой муж и мертвого уговорит, и тогда закрывала ему рот ладонью…

— Тошка действительно сильно продвинулся за эти месяцы. Намного больше, чем за предыдущие годы с логопедами и психологами.

— Потому что он молодец и настоящий мужик. Он борется. И у него все получится. Смотри… он уже не спотыкается и скользит по льду.

Тошка, и правда, умудрился проехать несколько метров и не схватиться за бортик. В эту минуту он обернулся к нам и улыбнулся во весь рот. Таким счастливым я его никогда раньше не видела. И так, чтоб улыбался, чтобы смотрел, чтобы искал нашу реакцию. Когда я говорила об этих успехах с нашим психологом, она сказала, что возвращение отца благоприятно сказалось на эмоциональном состоянии Тоши.

— Вы понимаете, такой диагноз, как аутизм, до конца не изучен. Даже мозг человека изучен всего на десяток процентов. Поэтому мы основываемся только на статистике, а статистика и проведенные исследования они ведь не могут быть индивидуальны. У нас есть примеры, как тяжелые невербальные аутисты развивались и адаптировались к жизни, как почти исчезали все признаки их особенности, и как вроде бы нетяжелые случаи оканчивались серьезными откатами. Поэтому мне вам нечего сказать кроме того, что Тошка молодец! Вы молодец! Ваш муж молодец! Вы двигаетесь в верном направлении. Я верю, что скоро Антон сделает серьезные скачки в развитии и начнет говорить… А самое главное, что вы в это тоже верите.

Да, я верила. Начала верить. Сергей научил. Я даже на Тошку смотрела теперь по-другому.

— Кать, ты присмотри за Антоном, мне важный звонок сделать нужно, я выйду с катка, но скоро вернусь. Куплю тебе и Сергеичу по шоколадке.

— Мне с миндальными орехами.

— Помню. А Тошке Никерс?

— Да.

Запомнил. Как же приятно, когда понимаешь, что он помнит вот такие мелочи, ведь истинное отношение к человеку — оно состоит их, вот таких мелочей. Я могла забыть, когда у человека День рождения, не потому что этот человек был для меня не важен, не потому что он был отодвинут мною на второй план, а потому что я плохо помню числа и дни недели, потому что не веду календарь, потому что именно в этот день могу забыть, какое сегодня число. Но я помню, что дорогой мне человек любит кофе со сливками и одной ложкой сахара или не ест лук в салате, или не любит сладкий запах. Какой цвет ему нравится, почему он не ест изюм и очень любит мармелад… все вот такие мелочи, не привязанные к цифрам, а привязанные к самому человеку и моему отношению к нему.

Поэтому для меня было важно, что Сергей помнит, какую шоколадку любит наш сын. Ведь у него не было много времени это выучить, а он запомнил…

Я ее увидела не сразу, я вообще не смотрела по сторонам, а шла следом за Тошкой и подстраховывала его, чтобы не упал. Он категорически отказывался уходить со льда. Ему здесь нравилось, а я устала и успела сменить коньки на свои сапоги. Сергей все еще не вернулся. Наверное, поставщики звонят. Мы ожидали большую партию товара, которую предполагалось распродать к весне. Точнее, ожидал мой муж. Я больше бизнесом не занималась. Я была всецело занята Тошкой. Теперь у меня появилась такая великолепная возможность — посвятить свое время сыну. Эта женщина подскочила ко мне неожиданно. Она схватила меня за руку и прижала к бортику.

— Ах вот ты где! Наконец-то я тебя встретила! Месяцы вас искала! Месяцы! По соседям ходила, машину высматривала! Пока добрые люди не помогли! Мошенники! Ты и твой муж проклятые мошенники!

Ее рыжие волосы развевались из-под шапки, она кричала и размахивала руками так, что на нас начали оборачиваться люди.

— Думаете, откупились от меня? Подослали своего адвокатишку с копейками и смогли купить мое молчание? Так вот засуньте свои деньги в одно место! Вам не купить ни меня, ни моего ребенка! Бумажки они мне подсовывают!

— Вы о чем? Я вас не понимаю!

— А том, что Вася сын Сергея! И нечего мне швырять в лицо ваши фальшивые анализы! Я сама точно знаю, чей он сын. Давайте сделаем еще один анализ! А ваши копейки оставьте себе! Моему сыну положено намного больше! Алименты, например! Сами в коньках новых… а у моего ношенные от дяди двоюродного! И не стыдно?! Откупились они от ребенка! Анализы подделали и думали я молчать буду? Сын он родной! Богом клянусь! Хоть сейчас анализы переделывайте!

Я ее не понимала и отказывалась понимать. Ни одного слова из того, что она кричала, я совершенно не могла понять и осознать.

— Кто откупился? — еле ворочая языком, переспросила у нее и меня затошнило.

— Муж твой! Этот кобель, который мне обещал… обещал жениться и сына воспитывать нашего! НОРМАЛЬНОГО сына, не то, что твой! Письма писал, звонил! А потом исчез! А он к тебе, оказывается, вернулся! Скотина! Тварь бездушная! Проклятый лжец и лицемер!

Пусть лучше твоего проверит… может, твой чужой!

Она кричит, а у меня снова земля из-под ног уходит. Какие письма? Откуда писал? О чем она? Что за бред?

— Когда писал? — хрипло спросила и невольно схватила Антона за руку, притягивая к себе и чувствуя, как совсем дышать становится нечем и кровь пульсирует в висках.

— Год назад писал! Фото присылал с Кавказа своего! Деньги! А потом перестал и чистеньким решил остаться! К семье вернулся! Пусть в глаза мне посмотрит и скажет, что от Васьки отказался! Сволочь! Тварь! Теперь, видите ли, Васька не его!

— Вы… вы говорили, что не видели его и…

— Мало ли, что я говорила! Я что, обязана тебе все рассказывать?! Он просил не говорить! Ты ж его мертвым считала! Так и должно было быть! А теперь домой его принесло! Где он? Отвечай! Я в глаза ему посмотреть хочу!

Я увидела, как к нам приближается Сергей, и мне стало совсем нехорошо. Даже перед глазами потемнело. Кажется, сейчас разверзнется земля и я полечу в пропасть…

— Что здесь происходит?

Громко спросил он, и женщина резко обернулась. Но мне показалось, что она оборачивается целую вечность. Вот я увидела, как она перевела свой взгляд, потом откинулись назад рыжие локоны, вместе с медленным поворотом лица вбок. А потом ее глаза расширились, и она гневно спросила:

— А это кто такой? Где Сергей? — глядя в упор на Сергея, и я вцепилась намертво в бортик катка. Мои ноги стали ватными. Я, кажется, вот-вот упаду.

— Ты что, завела себе хахаля? Охренеть!

Это были секунды, за время которых мне казалось, что я умираю, казалось, что земля уходит у меня из-под ног и весь мир крутится перед глазами. Я видела только лицо Сергея. Я смотрела ему в глаза и ничего не понимала. Я ждала, что он ей скажет… Он должен ответить, должен все сейчас же поставить на свои места, как он обычно это делает. Он же умеет. Одним словом прекращать панику и недоразумения. Это же мой Сергей. Он все может. Он умный, сильный, он… самый лучший. И эта женщина, она просто хочет нас разлучить. Просто хочет встать, между нами.

— Вы — Сергей Антонович Огнев?

Все резко обернулись — позади моего мужа стояли люди в форме. Их было человек шесть. Как будто они собирались устроить бойню или боялись, что он сбежит. От одного их вида у меня все похолодело внутри, и от неприятного предчувствия по спине побежали мурашки. Такое можно было увидеть только в кино. И я сейчас смотрела дурной фильм с собой в главной роли и не могла понять, что происходит. У меня возникло ощущение нереальности происходящего. Как будто я нахожусь в вакууме и даже вижу себя со стороны.

— Да, я — Сергей Антонович Огнев… — ответил Сергей, и на какие-то мгновения мне стало легче, я словно отрезвела от того онемения, которое на меня накатило после слов Елены. Быстро посмотрела на рыжеволосую, но ее на месте не оказалось, а где-то вдалеке мелькнули пряди ярких локонов и ее серое пальто. Сбежала. Очень быстро и совершенно незаметно. Но и мне уже стало не до нее, потому что люди в военной форме сказали то, от чего я снова чуть не пошатнулась и не упала от неожиданности.

— Пройдемте с нами, майор. Вы арестованы по подозрению в государственной измене и связях с террористической организацией. И без глупостей, мы имеем право стрелять на поражение! Протяните руки!

Сергей посмотрел сначала на меня, потом на Антона и молча протянул две сведенные вместе руки, на которые надели наручники. Я смотрела, как щелкают железные браслеты, как они опоясывают его сильные запястья, и у меня перехватило дыхание от накатывающей паники.

— Что вы такое говорите? Подождите! Какая измена? — закричала я, увидев, как они берут его под руки и ведут в сторону двух военных машин. Это что-то невероятное, что-то чудовищно ужасное. Ошибка. Это ведь сто процентов ошибка. По-другому и быть не может. Они ошиблись, спутали Сергея с кем-то другим. Он семь лет сидел в плену и не может быть предателем. Все это какой-то бред, какой-то кошмар. Хуже, чем то, что говорила эта женщина, хуже всего, что вообще могло произойти. Меня снова ужасно сильно затошнило, и я схватилась за бортик катка, чувствуя, как начинает вести от испуга и от страшных переживаний.

— Мама! — Антон робко тронул меня за руку, и я не сразу поняла, что он впервые назвал меня мамой… я его даже не услышала. Мне сейчас было не до него и так чудовищно, так невыносимо чудовищно. Сжала ладошку сына и тут же отпустила, потому что увидела, как моего мужа уводят.

— Сергей! СЕРГЕЙ! — громко окликнула его, и он обернулся ко мне бледный, как смерть… Я не заметила на его лице привычной уверенности в себе, не заметила того огня, с которым он всегда умел смотреть и убеждать в том, что ничего плохого не произошло. И мне стало на самом деле очень страшно. Происходит нечто непоправимое, нечто такое, после чего наша с ним жизнь никогда не станет прежней.

— Все будет хорошо! — сказал мне одними губами и пошел с ними.

— Куда вы его везете? Где мне его искать? Кому звонить, Сергей?

Мне никто не ответил. Они просто уводили его прочь, под конвоем, как опасного преступника, со скованными руками, на глазах у всех. На глазах у людей, которые теперь обходили нас с Тошкой десятой дорогой и показывали пальцами.

Как будет хорошо? Разве может что-то быть хорошо? Если его увозят, и я даже не знаю куда! Побежала за ними, потом спохватилась и вернулась за Тошкой, который затаился на месте и смотрел на лед, на то, как скользят коньки других людей. Черт! И не с кем его оставить.

Надо срочно ехать домой и звонить генералу. Да, только он может объяснить, что происходит и что мне дальше делать. Господи, что же мне делать? Искать адвоката? Но где? К кому обратиться?

У меня голова раскалывалась от растерянности и непонимания, как теперь поступить. Я позвонила Ларке, и приехал Филипп. Он сел за руль автомобиля Сергея и повез нас к себе. У меня были вторые ключи от машины. Так захотел Огнев. Он говорил, что после плена часто забывает куда что положил, и пусть запасные ключи всегда будут у меня. Сейчас это очень пригодилось, иначе мне пришлось бы бросить машину прямо здесь.

— Что случилось? Только по порядку.

Спросил Фил, выкручивая руль и выезжая со стоянки катка. В его присутствии стало чуть-чуть спокойнее, но я с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться от отчаяния и чувства безысходности. Останавливало и давало сил только то, что Антон рядом и, если я разрыдаюсь, он может очень сильно испугаться. А сейчас не время для откатов, особенно когда у него такие прорывы в развитии. Ради него я должна держаться, должна собраться и попытаться не сорваться.

— Не знаю, мы стояли разговаривали… мы… о Боже!

Вспомнилась эта рыжая… Елена, Ленка. И то, что она сказала, когда увидела Сергея. Ее реакция очень была похожа на ту, какая была у меня, когда я его впервые увидела через семь лет. Но сейчас невозможно об этом думать, сейчас не время. Потому что тогда я окончательно сойду с ума. Мне нужно забыть ненадолго, нужно отключить мысли, не дать себе погрузиться в панику.

— Разговаривали, а дальше? Они просто подошли? Они были в военной форме?

— Да, в форме. Шесть человек. Боже, почему их было так много. Словно он… словно он какое-то чудовище. Они подошли, спросили его имя, потом сказали, что арестовывают его по подозрению в государственной измене и пособничестве террористам или связях с ними. И все… и нет, они пригрозили ему, что будут стрелять… Господи, я ничего не понимаю. Его же объявили героем и наградили. Как же так?

— Упокойся. Нужно со всем разобраться и подумать. Значит, у них были причины так поступить. Сейчас важно понять — куда его отвезли и что собираются делать.

— Нужно ехать в отделение, наверное…

— Это военная полиция, и его не повезли в обычное СИЗО, его повезли в военную тюрьму, и, насколько мне известно, в нашем городе ее нет.

— Нужно ехать к генералу Павлову. Да, нужно ехать к нему, он скажет, что делать, и знает, что именно происходит.

— Оставляй Тоныча у нас и поезжай. Обвинение очень серьезное. Очень. Ему будет нужен хороший адвокат. Я посмотрю, кто у меня есть из знакомых… впервые с таким сталкиваюсь. Но мой двоюродный брат служит в погранвойсках, он там на очень хорошем счету. Наверняка есть связи. Он женат на дочери полковника Мязева. Важная персона и известная.

— Спасибо, огромное и тебе, и Ларисе. Что б я без вас делала.

— Ну, мы друзья. Мы тебя как родную любим… притом Ларка… в общем, мы пока еще никому не говорили, но она собиралась сказать тебе сегодня. Мы с Ларкой беременны. Вот. И ты будешь крестной…

— Ооох, мои ж вы золотые. Как же я рада! Ужасно рада! Почему именно сейчас на меня все это свалилось… Я бы так хотела искренне порадоваться вместе с Ларисой. Боже мой, сколько лет ожиданий. Я вас поздравляю. Это чудо. Как же я сейчас со своими проблемами не вовремя.

— Ничего… прорвемся. И вы прорветесь. Вы ж Огневы.

Да… мы Огневы. Мы были Огневы… Так он любил говорить. До плена.

Теперь меня не везли на машине. Я ехала сама на поезде. Генерал не отвечал на мои звонки. Точнее, меня с ним не соединяли, а говорили, что со мной свяжутся, когда у него появится для этого время. А у меня не было времени этого ждать.

Из головы не выходило удивленное лицо рыжей, ее глаза, которые округлились в злом недоумении, даже в яростном. И то, что она сказала, заставило меня оторопеть и вспоминать снова и снова… Может, она тоже его не узнала? Но, по ее словам, она видела его фото всего лишь год назад… она не могла ошибиться. Это я не видела его семь лет.

А как же альбом с фотографиями? Там ведь его фото… я точно помню. Я пересматривала. О боже… так можно сойти с ума. Скорее всего, эта женщина специально так себя повела, нарочно притворилась, что не узнает его. Может, она вообще сумасшедшая, ведь Сергей показал мне анализ ДНК, и это не его сын. Кроме того, был и анализ ДНК с Тошкой… где ответ положительный. Так что мне не в чем сомневаться. Совсем не в чем. Ведь так? А слова этой женщины — это просто слова, и ничего не значат.

С поезда я сошла рано утром и дальше добиралась общественным транспортом до того здания, в котором увидела впервые Сергея после плена. На дорогу ушло много времени, но я все равно приехала раньше, и пришлось ждать под дверью, пока меня впустят.

— Вы кто такая и к кому?

— Я — Екатерина Огнева, жена майора Сергея Антоновича Огнева, мне срочно нужно попасть к генералу Павлову.

— Вам назначено?

— Нет… но это очень срочно.

— Приемный день в порядке живой очереди только по четвергам, а сегодня понедельник. Приходите в четверг.

— У меня нет времени до четверга. Пожалуйста, я вас прошу. Ну поймите. Моего мужа арестовали, и только Алексей Эдуардович может мне помочь.

— Я не имею права вас пропускать, у меня приказ. Приходите в четверг.

Охранник отвернулся от меня и начал что-то набирать на своем ноутбуке. Я видела через стекло, как он усмехнулся чему-то увиденному на экране.

Постучала по стеклянной перегородке.

— Прошу вас, мне очень надо. Я никуда не уйду.

— Можете стоять снаружи сколько угодно.

Человеческое равнодушие — самое страшное преступление на самом деле. Нет ничего отвратительней тех, кто никогда не задумывается о других, а если и задумывается, гонит эти мысли прочь, чтобы не выйти из зоны личного комфорта.

И пожал плечами, но в этот момент со второго входа в здание вошел сам генерал с охраной, и я бросилась к нему сломя голову, меня успели перехватить, а я громко закричала.

— Алексей Эдуардович! Это я! Екатерина Огнева! Прошу вас! Пожалуйста! Сережу арестовали!

Он обернулся и махнул охране рукой, чтоб меня отпустили. Я подбежала к нему и с отчаянием заглянула в глаза. Они у него такие светлые, такие искренние и добрые. Я помнила, как он утешал и уговаривал меня несколько месяцев назад. Тогда я доверилась ему, тогда именно он убедил меня посмотреть на Сергея другими глазами. Посмотреть на героя, на победителя, на человека, который вернулся после страшного плена и выжил.

— Мне некуда пойти, не к кому обратиться. Его арестовали вчера и куда-то увезли. Помогите, заклинаю вас.

— Идемте со мной. Сделайте пропуск Огневой, внесите, что она по записи.

По одному его сочувствующему взгляду я поняла, что все очень серьезно.

— Но… но как же так? Вы же… он же недавно вернулся, и все говорили, что он герой. Вы же сами… сами говорили мне. Как такое может быть? Я не могу в это поверить! Я не хочу в это верить. Все, что вы говорите, настолько ужасно, что…

— Выпейте воды, Катенька. Присядьте. В ногах правды нет. Я понимаю, как вам сейчас плохо, но и нам всем не лучше. Есть доказательства… есть свидетели, есть жертвы. Много жертв. И то, что мы приняли преступника за героя, обернется и для нас огромной проблемой.

— Какие доказательства? Откуда они взялись именно сейчас?

Я в слезах заломила руки, а потом закрыла ими лицо. Это что-то ужасное, что-то настолько чудовищное, что у меня нет сил это воспринять. Мне кажется, в мою кожу впиваются тысячи мелких лезвий, и каждое наносит маленькие, отвратительно тонкие порезы. Они начинают болеть и кровоточить, и я ничего не могу сделать. Меня всю… всю режет этими лезвиями.

— На самом деле ваш муж… он не был все эти годы в плену. Он давно принял ислам, перешел на сторону террористов, тренировал боевиков и расстреливал наших солдат, устраивал диверсии и готовил масштабный теракт. У меня есть список тех, кого он убил. Его будут судить… и, скорее всего, приговор будет — пожизненное заключение. Будь это несколькими годами ранее, могли и расстрелять.

От его слов я пошатнулась, и он подхватил меня под руки, заставил выпить воды и сесть на стул. Мое тело отказывалось меня слушаться, меня всю лихорадило, как при высокой температуре.

— Все это время майор Огнев вел активную бандитскую деятельность, участвовал в подрыве КПП, захватил несколько автобусов с нашими военными. Резал людей, как скот! Я не стану посвящать вас в подробности… но, думаю, вы и сами услышите их на суде. Вы должны быть к ним готовы.

— Это неправда… этого не может быть. Он не мог. Он же патриот, он же любит свою Родину.

— Я тоже так думал… все мы так думали, все мы шокированы. Но есть запись с его присягой террористам, есть свидетели, которые точно знают, что он стал членом организации.

Я ничего не видела от слез. Они застилали мне глаза, и казалось, что я ослепла, что я больше не могу видеть, мои зрачки словно колет иголками, а все, что я слышу — это жуткая галлюцинация или кошмарный сон. Господи, пусть я проснусь.

«— Муж твой! Этот кобель, который мне обещал… обещал жениться и сына воспитывать нашего! НОРМАЛЬНОГО сына, не то, что твой! Письма писал, звонил! А потом исчез! А он к тебе, оказывается, вернулся! Скотина! Тварь бездушная! Проклятый лжец и лицемер! Пусть лучше твоего проверит… может, твой чужой!

Она кричит, а у меня снова земля из-под ног уходит. Какие письма? Откуда писал? О чем она? Что за бред?

— Когда писал? — хрипло спросила и невольно схватила Антона за руку, притягивая к себе и чувствуя, как совсем дышать становится нечем и кровь пульсирует в висках.

— Год назад писал! Фото присылал с Кавказа своего! Деньги! А потом перестал и чистеньким решил остаться! К семье вернулся! Пусть в глаза мне посмотрит и скажет, что от Васьки отказался! Сволочь! Тварь! Теперь, видите ли, Васька не его!

— Вы… вы говорили, что не видели его и…

— Мало ли, что я говорила! Я что, обязана тебе все рассказывать?! Он просил не говорить! Ты ж его мертвым считала! Так и должно было быть! А теперь домой его принесло! Где он? Отвечай! Я в глаза ему посмотреть хочу!»

Фото присылал и деньги… фото и деньги. Нееет, это не может быть правдой.

— Он исчез из поля зрения где-то год назад, а вот теперь объявился. Как герой. И мы так ничего и не узнали, если бы не случай… Если бы не изъятые у одного из террористов важные документы с именами и фамилиями членов организации.

Я всхлипывала и держала стакан обеими руками. Я не хотела верить в весь этот ужас, что он мне рассказывал. Сергей не может быть убийцей. Не может. Только не он. Я же видела его глаза, смотрела в них. Это не глаза убийцы.

— После суда вам лучше будет переехать вместе с сыном. Я помогу найти съемное жилье. Пока продадите квартиру.

— Зззачем?

— Семьи убитых… вам могут начать мстить. У вас ребенок, оно вам надо?

— Я… я не верю, что Сергей это сделал! Не верю!

Я бросилась к нему, цепляясь за руку, сдавливая локоть мужчины и ловя его взгляд своими ослепшими глазами, из которых непрерывно текли слезы.

— Конечно, вы не верите…

Павлов кивнул головой и тяжело вздохнул.

— Я найму адвоката, и мы будем бороться.

— Да, ему нужен хороший адвокат. Поищите, кто возьмется за это дело. Наши… не станут марать руки. Предателей мало кто хочет защищать. Я искренне вам сочувствую и понимаю, что вы ни в чем не виноваты. Я очень хочу вам помочь.

— А я хочу помочь моему мужу! Я уверена — он ни в чем не виноват! Он же был в плену! Он герой! Слышите?!

Сотовый генерала зазвонил, и он приподнял указательный палец, словно прося у меня минутку.

— Да! Я слышу! Понял! Сейчас приду!

Потом повернулся ко мне.

— Да, он был в плену. Там не курорт. Там страшно, голодно и очень больно, и многие ломаются. Это не оправдание. Это просто голый факт. Простите, Катенька. Мне нужно срочно отойти на полчасика-час. Подождите меня в кабинете, подумаем насчет жилья и чем я еще смогу вам помочь… У меня дочка такая возрастом, как вы, и ее тоже зовут Катя.

Я кивнула и сделала глоток воды, ударяясь зубами о край стакана.

Все, что он сказал, не может быть о моем Сергее. Это кто-то другой. Кто-то, похожий на него, кто-то… притворился им и…

Только внутри все орало, что, скорее всего, так и есть, что, скорее всего, это я не хочу верить.

Поставила стакан на стол, вздрагивая всем телом от невозможности успокоиться. Ноги ватные, руки как плети и пальцы не слушаются. На столе у генерала лежат папки с личными делами военных. Не знаю почему, я как в тумане потянулась к ним. Листая страницы, просматривая фотографии. Наверное, чтобы чем-то себя занять. Глаза автоматически читают личную информацию. Вес, рост, имя, особые приметы…

Пока вдруг не прочла «тонкий шрам на левом бедре в виде полутреугольника от пореза ножом»

И перед глазами бедро Сергея. Шрам… полутреугольник, слева, такой застарелый, белесый. И мои сомнения. Я ведь помнила, что он… он должен был быть справа. И… немного другой. Более вдавленный, длинный и полукруглый…

«— Огнев… у тебя кожа, как у девчонки, так не честно. На тебе и родинок почти нет.

— Ничего, когда сдохну, по татухе опознаешь.

— Тьфу на тебя! Дурак! Ну ты и дурак!

— Или по шраму. Вот здесь…

Мы только вылезли из речки и лежали на полотенце на теплом песке. До нашей свадьбы оставалось несколько дней. Я была счастлива, и мне казалось, что солнце светит только для нас.

Он взял мою руку и положил к себе на правое бедро. Мои пальцы нащупали шероховатый длинный шрам.

— Что это?

— Упал на консервную банку. Кровищи было море. В прошлом году мы с пацанами пьяные были вдрызг. Гуляли по набережной, я сцепился с каким-то козлом. Нас разнимали, но мы все равно успели друг другу начистить морды. Я тогда упал и боком на банку. Какой-то придурок рыбак оставил с прикормкой. Думали, вообще вену распорол, ан нет — пронесло. Зато остался боевой шрам. Только ты никому не говори, что от банки… пусть думают, что меня ножом пырнули.

Пальцы шрам не нашли. Они трогали кожу, искали, скользили и… не находили. У меня дух перехватило, и сердце гулко забилось в груди. Наверное, я сильно напряглась. Настолько сильно, что он почувствовал и, перехватив мою руку, придавил к груди.

— В чем дело? Что такое?

Полуповернул ко мне голову, и мне стали видны его длинные ресницы и острая скула, покрытая аккуратной щетиной. А меня колотит, сводит скулы от панического ощущения разрушающегося спокойствия.

— Твой шрам… я… я точно помню, что у тебя на этом бедре был шрам, а теперь его нет».

Тряхнула головой и посмотрела в начало анкеты. Фото отсутствует. Его словно вырвали оттуда, и видны остатки фотобумаги и клея. Анкету заполняли от руки. Виден чей-то отрывистый, корявый почерк. Мне представился молодой человек с нервными длинными пальцами, заполняющий бумажки с равнодушным видом. Некто, наподобие того охранника внизу, которому на все плевать.

Пробежалась взглядом по анкете. Не знаю зачем. Как будто что-то толкнуло прочесть внимательно именно ее.

Имя: Сергей Николаевич Орлов

Рост: 187 сантиметров

Вес: 85 килограммов

Учился в военном училище номер **** по адресу: улица Свердлова 55/2

Я резко захлопнула папку и схватилась за стол, наклонилась вперед, борясь с приступом едкой тошноты и потемнения в глазах. Рост метр восемьдесят семь сантиметров? А… а у Сергея рост был метр девяносто два. Я точно помню. Ему штаны со свадебного костюма не могли подобрать. Все короткие были. Из-за этого костюм взяли не светло-серый, как нравился мне, а черный. Потому что покупали готовый, на отшив у нас денег не было. Я тогда еще отпарывала снизу и заново подшивала штанины, чтоб длиннее казались, и утюжила, чтоб полоска загиба на осталась.

И тошнит все сильнее, до холодного пота и звона в ушах. С трудом на ногах стою. Тут и размер костюма вспомнился, и виски… Холодно мне и очень страшно. По коже расползлись мурашки, и пальцы мелко дрожат. Правда, оказывается, может пугать намного сильнее лжи. А я была обязана услышать правду.

Схватила сумочку и, шатаясь, вышла из кабинета, потом вниз по ступенькам, как пьяная. Поймала такси и сказала, не узнавая свой голос:

— Мне на Свердлова пятьдесят пять дробь два.

— Запрыгивайте. Вмиг домчу. Это недалеко.

— Скажите, пожалуйста, у вас учился Орлов Сергей Николаевич? В ***году?

Женщина подняла голову от большой общей тетради и поправила указательным пальцем очки. У нее было неприятное лицо с рыбьими глазами, тонкими губами и носом картошкой, на кончике которого свисала небольшая серая родинка. Если смыть косметику и разлохматить ее аккуратно причесанные сиреневые волосы, будет настоящая Баба Яга. На табличке на столе написано «Нелля Осиповна Кузнецова. Администратор».

Пока я попала к ней, пришлось обойти все училище и опросить преподавателей, которые весьма неохотно вообще обсуждали со мной вопрос о парне, выпустившемся отсюда более десяти лет назад. Да и преподавателей, которые тогда еще были здесь, теперь практически и не найти. Помогла секретарь ректора. Немолодая, но очень шустрая, юркая, маленького роста с каштановой гулькой на макушке, она вихрем носилась по кабинету и что-то искала, пока я мялась возле двери.

— А вы в отдел кадров к администратору загляните. Она здесь уже больше двадцати лет работает. Все вам расскажет. И память у нее феноменальная. Всех помнит. Даже по именам. Не удивлюсь, если она имена домашних питомцев соседей учеников запомнила.

Только со мной Нелля Осиповна ничего вспоминать не хотела и смотрела на меня с явным раздражением. Я помешала ей пить чай и есть конфеты из большой бордовой коробки с яркой надписью «Ассорти». Она цепляла их коротенькими толстыми пальчиками и отправляла в узкий, накрашенный сиреневой помадой рот.

— Что ж я упомню всех, кто учился? Я вам не справочная. А вы не из полиции. У нас середина года, и у меня куча работы. Мне не до вас. Покиньте служебное помещение! Кто вас впустил?

Я растерялась от такой явной агрессии. Но уходить все равно никуда не собиралась. Если я здесь, если что-то меня сюда привело, значит, я не уйду, пока не узнаю все, что хотела.

— Посмотрите, пожалуйста, если не трудно? Буду вам очень благодарна. Просто безмерно…

И деньги положила под ее общую тетрадь. Она снова голову подняла и очки свои поправила, тщательнее всматриваясь в мое лицо. Уже с интересом и без раздражения. Деньги всегда меняют людей и их отношение к тебе. И не важно — присутствием или своим отсутствием. Когда-то я не умела вот так их давать, но мама научила, когда нужно было Тошку по врачам водить, а к специалистам очереди на месяцы вперед. В нашей стране, увы, по-другому ничего не решается. И в одних случаях это плохо, а в других… в других молишься Богу, чтобы было кому «дать», лишь бы получить необходимое. Всегда с ужасом думала о тех странах, где такое не работает, где очереди, и правда, ждут месяцами, где бюрократы боятся наказания, но качество и время работы у них точно такое же, где все лекарства продаются строго по рецепту, где у врача нельзя попросить справку для ребенка, если он пропустил садик просто потому, что ты безумно устала и два дня не могла содрать себя с постели в семь утра.

На самом деле это и ужасно, отвратительно, а с другой стороны все же какой-то, но выход из ситуации. Люди борются против коррупции, но продолжают пользоваться ее «благами». Это часть нашего менталитета. Как и привычка унести все, что плохо приколочено или лежит не на своем месте. Сергей когда-то подрабатывал на разных работах и часто приносил с работы то сахар, если разгружал машины, то упаковку полотенец, то еще что-то, и мы все к этому привыкли, и никто не считает это воровством, как и взять тапочки из отеля или шампуни, если отдыхаешь на курорте. Мне всегда это не нравилось, и я просила Сергея не таскать домой ворованное, а в одном из отелей на море мы с ним поругались, когда он спрятал шампуни и несколько полотенец в дорожную сумку. Мне было до безумия стыдно. «Ты что, КАтенок? Все так делают!». В том-то и весь ужас, что все так делают. Но ведь я не делала никогда, и полотенца эти потом маме отдала на дачу. Мне неприятно было ими пользоваться. Когда-то моя бабушка говорила, что если брать чужое, то своего никогда не будет. И тот, кто ворует, никогда не станет богат, потому что ворованное — не свое. И как пришло, так и уйдет. Мне всегда казалось, что бабушка всецело права.

И знаете, что меня сейчас сильно настораживало и не давало успокоиться — ЭТОТ Сергей не был на такое способен. Не был, и все. Я точно видела. Не представляю себе, как он уносит полотенце или прячет мыло. Мелочно как-то. Не про него совсем. Не про того, кто вернулся ко мне спустя семь лет.

— Да, был такой. Отличник, вечно на доске почета висел. Запевала, заводила. Оторви и выбрось. Но учился на отлично. Все дисциплины сдавал. А вам он зачем? Сколько лет прошло. Про него никогда и никто не спрашивал. Детдомовских редко кто-то ищет. Они появляются и исчезают. Странно, что спустя столько лет вы спрашиваете именно о нем, а самое главное зачем?

Тактичностью она не отличалась. И правда, мне он зачем? Просто увидела его дело у генерала в кабинете. Шрамы есть у многих. Имя Сергей уж точно не экзотическое. Зачем я приехала в это училище и что мне нужно? Что именно я ищу… Но внутри уже все дрожит, внутри все сомнения начинают в картинки складываться, в ответы на вопросы, в огромный пазл из кусков калейдоскопа. Они нахлынули и захлестнули с головой, как гигантский водоворот потянули меня в воронку неизвестности. И до дикости хотела выплыть, я хотела узнать правду. Сегодня, сейчас.

— С мужем моим покойным когда-то дружил, и тот попросил ему кое-что передать. Вот ищу его. Даже не знаю, как выглядит. А просьбы мертвецов выполнять надо… Хотелось бы найти, в глаза посмотреть, рассказать о друге.

ДА! Мне нужно знать, как он выглядит. Обязательно. Именно сейчас. У меня почему-то внутри все в узел сжимается. Как будто предчувствие накатывает и покоя не дает.

— Мои соболезнования.

— Спасибо.

Ждет, чего мне еще надо. А мне надо. Мне ее слов ничтожно мало.

— А у вас его адрес, фото, что-то осталось? Как его можно найти?

— Девушка… я вам уже сказала — мы не справочное. Может, вам еще номер телефона найти?

Еще купюру под тетрадь, и она поджала губы.

— Адреса точно нет. Да даже если бы и был, лет-то сколько прошло. Он все равно в общежитии жил. Сирота. После девятого класса к нам поступил. Ни кола, ни двора. Квартиры в его время уже сиротам не выдавали. Так что, куда после окончания подался, одному Богу известно. Поэтому и помочь особо нечем. И он вроде, как и дружелюбный, и душа компании, а друзей близких у него не было. По выходным многие разъезжались по домам, по друзьям, а он один оставался. Девок не водил… я с комендантшей в хороших отношениях, она мне все и про всех рассказывает.

Прям собственное СМИ или частный детектив.

— А фото? У вас хотя бы фото сохранилось?

— Фото — да. Есть старые фото выпуска. У меня в архиве несколько плакатов стоят. Он же на доске висел. Тот еще был. Девки так и бегали к училищу. Красавец, юморной, разбитной. Хорошо его помню. Просто Неллей меня называл. Говорил, что для имени отчества я слишком молодая и красивая. Тот еще болтун. Любую мог уговорить. Песни распевал, на гитаре играл. Но такой, чтоб все по-честному. Окно когда-то разбил в актовом зале, когда с ребятами в футбол играли во дворе, пришел к ректору сам, сознался, потом, насколько знаю, за свои деньги стекло ставил.

Я иду за ней и как-то трудно идти… она мне как будто про Сергея рассказывает, именно его описывает. К моему ужасу, ЭТОГО, а не МОЕГО.

— Кота с помойки подобрал полумертвого, машина сбила, спрятал в подсобке для инвентаря и три месяца выхаживал. Выходил.

Я в этом почему-то не сомневалась… что выходил. Странное ощущение внутри. Страх зарождается в глубине души. Наверное, сегодня меня ждет удар, от которого я вряд ли оправлюсь…

Она вела меня по ступенькам вниз куда-то по коридору в самый конец к выкрашенной в темно-зеленый цвет двери. Потом звенела ключами, которых у нее оказалась целая связка, выуженная из небольшой круглой сумочки. Она шустро нашла нужный, дверь мерзко скрипнула, и мне подумалось о том, что в училище столько мужчин, а дверь некому смазать, но она тут же словно мысли мои прочла.

— Матвей Игнатьич, наш сторож, болеет сейчас, вот и некому дверь с петель снять. У нас он всем этим занимается. Проходите. Сейчас свет включу. Здесь и проводка паршивая. Раз через раз включается. Училище старое, здание еще довоенное. Реставрацию никто не проводил. Здесь раньше бомбоубежище было.

Включила где-то сбоку свет. В нос пахнуло старьем, плесенью, прохладой. Куча всего навалено у стен, полки ломятся от старых вещей. Где-то вдалеке видно красное знамя и бюст Ленина. Кажется, здесь вообще ничего не выбрасывают. Нелля залезла за стол, заваленный папками и рулонами «ватманов». С победным видом достала большой снимок, приклеенный на картон, и вручила мне. На нем несколько фотографий вокруг с изображением учеников, а в середине общая фотография всего выпуска. Я быстро всматривалась в фото, пока вся не помертвела и не почувствовала, как все заплясало перед глазами, отнялись ноги и закатились глаза.

Скорая отвезла в больницу, хотя я и сопротивлялась, и говорила, что у меня нет времени и мне на поезд надо, но никто не слушал. Мне тут же на месте измеряли давление, температуру, трогали живот и шею.

— Лучше госпитализировать или хотя бы консультация с врачом.

— У нас нет каталки! — сказал второй врач, явно интерн.

— Ничего, и так отнесем. В ней весу килограмм сорок пять от силы.

— Вы что? Быстро в больницу. Мало ли, что это может быть. У моей знакомой так нашли опухоль мозга!

Причитала Нелля Осиповна и крутилась вокруг меня, сжимая руки в корзинку, пока молодой врач на руках нес меня в машину скорой помощи. Она бежала следом и ойкала, айкала, трясла головой.

— Не знаю… я ей фото это показала, и она хлоп на пол. Я даже подхватить не успела. По щекам била, а она не приходит в себя. В медпункте нашатырь кончился. Я же не виновата, да?

— Не виноваты, — слабо сказала я и позволила уложить себя внутри машины и прикрыть одеялом.

— Может быть, позвонить кому-то? — заботливо спросил врач, но я отрицательно качнула головой.

Некому… единственный, кому я могла бы и хотела бы позвонить, теперь… теперь испарился. Нет его больше, и я понятия не имею, что за человек выдавал себя за моего мужа, и что мне теперь делать с моими знаниями.

— Вас осмотрят в приемном покое, возьмут анализы.

— Не надо. Я не нуждаюсь…

— Нас вызвали, и мы обязаны. У вас же не просто температура тридцать семь и пять. У вас был обморок. Это может быть чем угодно. В таких случаях нужна помощь врачей, диагностика. Мы вас отпустим, а вы опять сознание потеряете, и нам снова ехать? Это же наша ответственность! Что за халатное отношение к здоровью?

Он так искренне возмущался, что я и спорить не стала. Выдохнула и попыталась хотя бы немного успокоиться. На поезд я все равно опоздала.

Все это было лишним, конечно. Ничего особенного со мной не происходит. Я в жутком стрессе, я не спала несколько дней нормально, и я только что узнала, что приняла в своем доме и подпустила к своему сыну самозванца, и неизвестно — какие цели он преследовал.

Потому что на самом деле ко мне вернулся не Сергей Огнев, а Сергей Орлов… детдомовский сирота, который учился в училище на Свердлова и служил вместе с моим мужем. Который был на него очень похож внешне. Но все же это не он… Только как этот мужчина смог настолько подобраться к моей семье, как мог знать столько всего обо мне, почему ДНК моего сына совпало с его ДНК… Хотя чему я удивляюсь, если только что сама красиво подкладывала деньги под общую тетрадь. Думаю, он делал то же самое. Но в других масштабах. Может быть, этот человек опасный преступник и убийца!

Меня постоянно трясло от понимания, что… я в какой-то ловушке, я жертва чьей-то ужасной игры, и зачем все это понадобилось человеку, назвавшемуся именем моего мужа, присвоившим его фамилию, я не знала… Меня то окутывало адской яростью, то трясло от ужасной боли и обиды, от страха и от разочарования и отчаяния. А еще я не сошла с ума… и я сразу же безошибочно поняла, что передо мной чужой человек, так же это поняла и Елена, когда увидела его.

И самое… самое ужасное из всего этого то, что я полюбила этого человека. Беззаветно, безумно, страстно…

— Екатерина Олеговна!

Приподнялась на кровати, заметив, как в палату вошел врач в сопровождении медсестры. Ну вот и все. Сейчас они меня наконец-то отпустят. Я смогу уехать домой. Смогу все обдумать… мне нужно время зализать раны, нужно время осознать. Господи, я совсем не знаю, что мне нужно. Я как будто просто в паническом состоянии, и у меня до боли сжимается сердце при одной мысли о мужчине, который столько ночей обнимал меня, накрывал своим телом и называл… БОЖЕ! Называл меня КАтенком.

— Мы можем оставить вас у нас на несколько дней, последить за вашим самочувствием, но в принципе я не вижу поводов для серьезных беспокойств. На вашем сроке женщины иногда так себя чувствуют. У вас немного повышенное давление, за ним обязательно нужно наблюдать, есть некоторые проблемы со свертываемостью, но это вас уже проконсультирует гинеколог. Или наш, или ваш районный врач. Как хотите. Я бы рекомендовал сделать УЗИ. Если останетесь в больнице, то уже сегодня вечером вас посмотрит наш специалист. Еще мне не понравился низковатый гемоглобин. Так что нужно наладить питание, начать принимать витаминный комплекс и не нервничать.

Он говорил, а я его слушала, как в тумане. Что он вообще имеет в виду про сроки? Какие такие еще сроки? Зачем мне гинеколог и УЗИ? Этот мужчина в огромных очках, с лысиной на макушке, невысокого роста, больше похожий на гнома в своем белом колпаке.

— О каких сроках вы говорите, я вас не понимаю?

Он вздернул бровь и усмехнулся, что сделало его еще больше похожим на какого-то диковинного персонажа.

— Ну да. На таком сроке в принципе можно и не знать о своем положении. Вы беременны. С чем вас и поздравляю. Потому что именно это и стало причиной вашего обморока.

Если бы я стояла, то точно бы сейчас упала в обморок еще раз.

— Беременна?

— Да. Вы беременны. Обычно это происходит после того, как мужчина и женщина очень тесно общаются. Думаю… у вас такое общение было. Конечно, есть шансы, что это может быть и нечто не особо хорошее… но они минимальны. Так как другие ваши показатели в норме. Но именно поэтому я рекомендую сделать УЗИ.

— Давайте сделаем… Когда можно?

— Если частным образом, то можно в нашей клинике на втором этаже, а если вы собираетесь госпитализироваться и предоставить ваш полис, то вечером.

— Нет. Я не буду госпитализироваться, у меня ребенок с РАС остался дома с подругой. Я не могу лечь в больницу. Мне нужно вернуться домой.

— Я понял. Светлана Валерьевна проведет вас к нашему специалисту, и если он свободен, то обследует вас на месте.

Пока что я не могла осознать то, что он мне сказал. Это было слишком чудовищно — именно сейчас узнать об этом. Как будто моя жизнь насмехается надо мной самым жестоким образом.

Специалистом оказалась миловидная женщина лет пятидесяти, с аккуратной короткой стрижкой. Она уложила меня на кушетку.

— Дата первого дня последней менструации?

Я назвала ей дату и тут же сама чуть привстала. Господи. Прошло почти два месяца. Как я могла не обращать внимание, как могла вообще забыть про задержку и не посмотреть в календарь. У меня столько времени не было мужчины… что и в мыслях не было беременности. Совершенно.

— На таком сроке лучше смотреть вагинально. Расслабьтесь больно не будет.

Я несколько раз кивнула и прикрыла глаза. Пусть это окажется ошибкой. Пусть доктор где-то перепутал анализ.

— Так вот оно. Плодный мешочек и в нем эмбриончик. Иди сюда, малыш. КТР одиннадцать миллиметров, что соответствует сроку семь недель. Прикреплен по задней стенке матки. Вот… уловила пульсацию сердечка. Хотите послушать, мамочка?

Я всхлипнула и зажмурилась, сжимая руки в кулаки.

— Нет, не хочу, спасибо.

— Ага… понятно. Ну что я могу сказать. Эмбрион визуализируется, размеры соответствуют срокам. Нет отслойки, матка тоже соответствует. Если решите делать аборт, на этом сроке еще можно медикаментозно. Протянете пару недель, и придется чистить. Вставайте, одевайтесь. У меня все. С вас ****тысяч. Вы можете оплатить мне.

— Спасибо.

Я вышла из кабинета, как в тумане, тяжело уселась на сиденье скамейки в парке возле больницы и прикрыла глаза снова. Мое сердце бешено колотилось прямо в горле и руки вспотели от напряжения.

Сотовый разрывался от звонков. Это были и мама, и Лариска. Я выпила воды из маленькой пластиковой бутылки и ответила подруге.

— Уф. Наконец-то. Ты чего не отвечаешь? Ты меня ужасно напугала!

— Что-то с Тошей?

— НЕТ! С ним все хорошо! Я хочу знать, что с тобой! Как? Ты что-то узнала?

— Пока нет…

Соврала и сама не поняла почему.

— Мы ищем адвоката. Филе перезвонят сегодня вечером из столицы. Если нужно будет, этот человек приедет к тебе. Хороший адвокат. Нам его рекомендовал Толик. Но… и стоит он тоже хорошо. Правда, там стопроцентная гарантия, что он поможет. Арсен Тигранович — самый лучший в своем деле.

— Да, спасибо, Ларис… прости, мне еще нужно с генералом поговорить. Я потом тебе перезвоню.

Адвокат? Какой к черту адвокат? Кому? Самозванцу? Чудовищу, влезшему в ее семью? Этого человека мой сын называл папой! Зачем он это сделал? Зачееем? Я понять не могу. Что ему дал этот ужасный обман? Я должна с ним поговорить и понять, иначе я с ума сойду.

— Хорошо. Ты не волнуйся. С Антоном все хорошо. Мы кубики складываем по цветам. И он… он говорит мне Лала. Представляешь? С ума сойти!

— Да… он заговорил.

Я должна поговорить с этим Сергеем и понять, что происходит. Я хочу посмотреть ему в глаза и сказать, что все знаю… я хочу понять и принять решение об аборте. Хотя, я его уже приняла. Он мне никто, не муж. Он лжец и лицемер, который воспользовался моей доверчивостью. Он змея, которая пролезла в мой дом, и он для чего-то это сделал. Я хочу знать — для чего!

Не выдержала и разрыдалась, закрывая лицо руками и чувствуя, как больно давит в груди, как разрывает ребра от сдерживаемого крика. Только что мое счастье, моя вера, моя жизнь превратились в ничто. В пепел. Лучше бы он никогда не возвращался! Лучше бы никогда не переступал порог моего дома!

Хочу посмотреть на его лицо и плюнуть в него, вцепиться когтями! Сволочь проклятая… Сволочь!

И перед глазами быстрыми кадрами. Первая встреча…

«— Посмотри, и станет легче… Помнишь, я говорил тебе, что страхам нужно смотреть прямо в глаза? Я не красавец… это да.

Я оборачивалась очень медленно. Так медленно, что мне самой стало стыдно. Обернулась… а глаза не открыла. Ощутила, как он взял меня за руки. Какой едкий контраст с прощанием… и от этого больно втройне. Я ведь хотела, я мечтала, чтобы эта встреча стала именно такой. Его пальцы горячие, сильные и шершавые, они трогают мои скулы, гладят мою шею и плечи, а потом снова мои щеки. Ощущаются неровности на коже. И я понимаю, что это, наверное, шрамы… следы от ожогов.

— А ты… красивая. Уже не девочка совсем, а взрослая женщина. Но все равно Котенок. Мой маленький, нежный Котенок.

Голос обволакивает и заставляет трястись еще сильнее, всхлипывать и давиться этими всхлипами.

— Открой глаза, Катя.

И я открыла. Серо-зеленые радужки совсем близко, зрачки расширены. Широкие брови, светлые ресницы… нос с горбинкой. Красивое, мужественное, но изможденное лицо поросло густой щетиной. Губы чувственные, мягкие. Да, он красивый.

Но я пячусь назад, отхожу шаг за шагом к окну. Обратно. Меня трясет еще сильнее. Взгляд мечется от лица к широкой груди с выглядывающей тельняшкой из-под выреза свитера, к длинным ногам, к рукам, с закатанными до локтя рукавами и снова к лицу.

Я шумно выдохнула, быстрым шагом обошла его и бросилась прочь из кабинета туда, где слышны голоса, туда, где разговаривает генерал с какими-то людьми. Влетела в кабинет, запыхавшись, облокотившись о дверь. Мужчины дружно обернулись ко мне. В комнате холодно, открыто окно, и они все курят, сбрасывая пепел в массивную железную пепельницу, а меня бросает в жар, и все тело обжигает пожаром.

— Что случилось, Екатерина Олеговна, вам нужна помощь?

— Это не он! Это не мой муж! Это не Сергей! — закричала, лихорадочно, отрицательно дергая головой и глядя сумасшедшим взглядом на мужчин. — Не МОЙ Сергей!»

Сама не помню, как снова приехала к генералу и как настояла на том, чтобы меня впустили к нему немедленно. Когда задыхаясь ворвалась в его кабинет, я срывающимся голосом попросила:

— Вы сказали, что очень хотите мне помочь. Так помогите. Я хочу с ним встретиться! Организуйте мне свидание с моим мужем. Сегодня.

Посмотрел на меня долгим взглядом из-под седых, косматых бровей.

— Хорошо… единственную встречу. Потом вы уедете, и я уже больше ничем не смогу и не стану вам помогать.

— Договорились. Только одна встреча.

Меня отвезли на служебной машине генерала. Все было сделано очень быстро. Он куда-то позвонил, и уже через пятнадцать минут меня забрал его водитель на личной машине Павлова.

Когда приехали к высокому забору, обнесенному кольцами колючей проволоки, стало не по себе. От понимания, что того человека, которого я еще совсем недавно обнимала, называла своим, клала голову ему на грудь, заперли в этом сером здании с вышками по периметру и… возможно, больше никогда не выпустят. Человек всегда пытается найти равновесие с самим собой, договаривается со своим разумом, с сердцем, ищет компромиссы. Я пока не знала, что мне искать… Я была полностью дезориентирована. Как будто землю выбили из-под ног, и я бесконечно падаю вниз.

Да… здесь навсегда закроют человека, которого я назвала своим мужем…

Мошенника. Лжеца и преступника. Этот человек втерся к тебе в доверие и врал несколько месяцев подряд, выдавая себя за другого. Это не просто ужасно — это сюр какой-то, полнейший трэш.

Мне помогли выйти из машины. Двое людей генерала проводили меня внутрь здания. Нам не препятствовали, а все переговоры вел один из сопровождающих. И спасибо ему за это, потому что я была в таком состоянии, когда и двух слов связать не можешь. Меня обыскали, отняли шариковую ручку, сотовый телефон и ключи от квартиры. Сказали — вернут, когда буду выходить обратно.

Я шла по узкому коридору с выкрашенными до половины в темно-зеленый цвет стенами. Это сочетание белого и зеленого вызывало адскую тоску внутри. Невыносимую боль во всем теле и какое-то осознание, что я на краю жизни, что по-прежнему никогда не будет, и я никогда не узнаю, что значит счастье. Передо мной открыли комнату, лязгнули замком и впустили внутрь помещения с узкой кроватью, застеленной серым одеялом, с подушкой треугольником в изголовье, тумбочкой, невысоким столиком и двумя стульями. На окнах решетки.

— Заключенного сейчас приведут. У вас будет три часа на свидание. Так распорядился генерал. Если что, стучите в дверь.

Я кивнула и попятилась назад к стулу, но так и не села.

— Ожидайте.

Самое страшное ожидание в моей жизни. Ведь когда я с ним прощалась, это был МОЙ Сергей. Мой Огнев. Мой муж. Отец моего сына. А сейчас… сейчас сюда войдет совершенно чужой человек. Человек, обманувший меня, человек, неизвестно зачем сломавший мне жизнь и разбивший мое сердце. А что я скажу Тошке… как дальше буду жить с этой правдой. Как собрать себя теперь по осколкам, как вообще понять ЗА ЧТО?

Я подошла к зарешеченному окну и посмотрела вниз. На прямоугольном пятачке несколько конвоиров вели заключенных. Эти люди мало чем напоминали людей на воле. Их ссутулившиеся фигуры, шапочки, их поношенные и скукоженые ботинки внушали сожаление и какую-то презрительную жалость. Они словно срослись с этим местом и напоминали мне ощипанных ворон, загнанных в клетку.

Представила там среди них Сергея и вздрогнула всем телом. Раздались шаги по коридору, щелкнул замок, и дверь со скрипом открылась. Я втянула побольше воздуха в легкие и медленно обернулась.

Сергей стоял у двери и смотрел на меня, наклонив голову, как-то исподлобья. Горящий взгляд, живой, яркий. Такой взгляд чувствуется кожей, такой взгляд умеет кричать и больно ранить. И я вижу, как в серо-зеленой заводи плещутся боль и какой-то отчаянный надлом. И я тону, иду ко дну в этих глазах… Он так смотрит на меня. Так жадно, так обреченно, что я не могу выдержать этот взгляд. Голодный, лихорадочный. Да… только ОН умел так на меня смотреть. Мой Сергей никогда не умел вот так испепелять меня взглядом. Как же сильно и болезненно отозвалась моя душа и мое сердце на этот взгляд, словно переполнило огненной лавой, неподвластным мне ураганом. И между мной и этим человеком… между нами есть нечто огромное, всепоглощающее, мощное и тем ужасное. Никогда меня не сжирала такая страсть… и от этого горечь разъедает глаза. Страсть к кому? К этому неизвестному мне человеку, которого я никогда по-настоящему не знала. Только мне адски хочется, чтобы он ко мне прикоснулся, хочется подбежать и сдавить его шею руками, прижаться к нему всем телом, хочется услышать от него, что я все это придумала.

Но вместо этого я смотрю на него и понимаю, что он — это иллюзия и самая огромная ложь в моей жизни. Стоит напротив, не шевелится, только в глаза мне смотрит, и брови сошлись на переносице, как от боли. Но я больше ему не верю и никогда не поверю… Мое доверие испепелилось и превратилось в тлен. От него ничего не осталось. Смотрю на него и вижу, какой он красивый, какой… какой все же родной, ведь я привыкла считать его СВОИМ. Я научилась любить каждую черту его лица, я научилась обожать его жесты, его голос. Безумно любить, до ломоты, до боли. И эти лживые глаза блестят сейчас голодным тоскливым блеском… И я помню, я знаю этот взгляд. Я уже выучила его за эти месяцы… стала частью всего, что являлось им, и считала его частью себя. Только он не моя часть… Чужой он.

Сергей сделал шаг ко мне, и пол начал уходить из-под ног. Отшатнулась назад, опираясь о стену и выставляя руки вперед в предостерегающем жесте.

— Я… я знаю, кто ты!

Остановился, помедлил и сделал еще один шаг.

— Не смей! Не подходи! Я знаю, кто ты… Ты — Сергей Орлов, а не Огнев!

Взгляд совершенно не изменился, все так же горит, так же сверкает тоскливой болью и голодом. Шагнул ко мне, и его слегка подрагивающие пальцы убрали прядь моих волос с моего лица.

— Узнала, значит?

Спросил и провел ладонью по моей щеке, шее. Но я перехватила его запястье и отшвырнула руку.

— Не прикасайся ко мне. Я здесь затем, чтобы узнать, кто ты и зачем ты это сделал? И… и где мой настоящий муж?

— Он мертв!

Резко ответил, отвернулся от меня и прошелся к окну, на ходу доставая из кармана штанов пачку сигарет, выбивая из нее одну папиросу и вставляя в рот. Чиркнул спичкой и затушил ее о подоконник.

— Я его убил!

Нас взяли возле села. По глупости взяли, потому что часовой уснул. Взяли меня, Огнева, Руденко и Скворцова, остальных убили, точнее, добили. После перестрелки мало кто мог выжить. Нас всего семеро, а их человек пятьдесят. Два отряда окружили нас со всех сторон. Мы тоже немало этой падали постреляли. Но бой был неравным. Притащили нас в какой-то аул с завязанными глазами. Тянули на веревке за машиной, связанных в цепочку. Руденко мы с Огневым на себе волокли, ему ногу прострелили, и он еле шел. А ЭТИ сказали, если идти не сможет, голову ему отрежут, как барану.

Бросили в яму всех четверых, повязки сняли. Первые сутки никто не трогал. Потом пытали. Где наши части, как подойти к КПП, где охрана и часовые. Пытали обычно по отдельности. Зверски. Били до полусмерти, засовывали иглы под ногти, зажимали пальцы в дверном проеме, прижигали тело сигаретами и паяльником.

Очень умелые ребята, умеют разговорить. Офицеры только мы с Огневым, остальные — рядовые. У них информации нет, они особой ценности из себя не представляют. Потом избитых, окровавленных обратно в яму.

Там и разговорились… Каждый о себе рассказывал. О родителях, о семьях, детях.

Огнев о тебе рассказал и о любовнице. Сказал, развестись собирается, надоела ему. Правильная, святая, глаза от этой святости режет. А он жить хочет, гореть, страсти ему не хватает. Первое время так говорил. Фото показал.

Я тогда это фото увидел и встрял. Знаешь, что такое встрял? Это значит по самые гланды, по самое «нехочу», так, что чердак снесло. Говорят, не бывает такого. И я бы никогда не поверил, если бы кто сказал.

На фото смотрел, и в дрожь бросало. Он этот снимок на полу оставил, когда на очередной допрос повели, а я подобрал и долго лицо рассматривал, в глаза вглядывался. Красивая до безумия, и во взгляде небо прячется или море. Часами мог любоваться. Он так ее у стены и бросил, а я смотрел и на место потом возвращал. Так, чтоб стонущий от развивающейся гангрены Руденко не видел, и Скворцов, который сидел на коленях, раскачивался и постоянно плакал, и маму звал. Совсем пацан.

Плен и пытки многих ломают, когда ЭТИ приходили, пацан на четвереньках к ногам полз и лизал их ботинки, а они ржали и кусок мяса ему швыряли, как собаке.

Он много рассказывал… мне не о чем было, а твой часами болтал. О тебе. Недостатки, достоинства. Все выкладывал, и как готовишь, и чем волосы пахнут, и как в постели притворяешься, а на самом деле ни хрена не испытываешь, а он видит и сравнивает с Ленкой со своей… У Ленки сын, а ты никак не родишь ему.

Если выживет, к тебе не вернется. А я думал, что кретин он, потому что счастья своего не видит. Нас продолжали пытать… Потом как-то увели обоих — Скворцова и Огнева. Я с Руденко остался, воняющим гнилью, которому мы перевязки делали из своих рубашек, а нас за это потом плетью хлестали и оставляли без ужина. Той ночью они оба не вернулись. Я несчастному ведро подносил, испарину вытирал, слушал, как он про жену бывшую бредит, как с кем-то говорит в лихорадке. Не жилец он. Это уже всем понятно было и ИМ тоже. ОНИ его на допросы не таскали и еду для него не приносили. Только воду. По четыре пластиковые двухсот пятидесяти граммовые бутылки швыряли нам. Жарко, задыхаемся от вони, жары. Воды едва хватает. Стонет Иван, корчится. Мы часто воду ему свою отдавали, его лихорадило.

Огнев вернулся следующим вечером. Один. На вопрос о том, где Скворцов, ничего не ответил. В угол забился и всю ночь смотрел в стену. Утром ему завтрак принесли — лаваш с колбасой и помидор свежий. Это был царский завтрак в сравнении с похлебкой, которую давали мне, сваренную из шкурок картошки и свеклы.

Он ел жадно, по-звериному. Со мной не поделился. Сказал, запрещено ему. Если увидят, лишат привилегии.

— А за что привилегия такая?

— Не твое дело, Орел. Понял? Много знать будешь — скоро состаришься!

— Ну и на хер пошел. Жри. Подавись. Сука жадная.

Потом помирились. Жизнь в яме заставляет людей пытаться контактировать, и говорить не с кем. Меня с Руденко увели через день… Камеру поставили, обоих на колени. Вокруг ЭТИ стоят человек десять. Двое нас держат под прицелом, остальные жрут и смеются. Главный что-то в сотовом своем смотрит, потом кивает на Руденко.

— Что с этим гнилым русским?

— Скоро сдохнет!

Он стоять не может, падает, стонет. Они его ногами пинают, а он не встает.

— Жить хочешь, сука?

Киваю. Жить хочу… Кто не хочет?

— Сейчас нож возьмешь и горло этому перережешь от уха до уха! Понял, русская свинья?

Со мной говорит их главный. Лицо до половины завязано, одни глаза видно. Злые глаза, равнодушно фанатичные. Такие глаза я когда-то уже видел. У смертников. Там не живет жалость, любовь и сострадание. Только звериная злоба и жестокость.

— Да пошел ты! — и заржал, тут же получил носком ботинка по ребрам, согнулся. Они меня били и предлагали взять нож. Хотели, чтоб на камеру зарезал Руденко. Били беспощадно, потом опускали головой в ведро с водой и держали там, пока не начинал захлебываться.

— Ну! Давай! Прирежь его! Он и так не жилец! Давай! Облегчи ему страдания!

Я бы, может, и прирезал именно для того, чтобы облегчить страдания, но не так. Не на камеру. Как только я это сделаю, суки меня на крючок возьмут, и с этого момента я стану их марионеткой. Одно мое неверное слово, и эти кадры отошлют нашим.

— Ты, свинья, отвечай, тот второй — твой брат?

— Нет!

— Так вы похожи с ним, как братья! Или вы все, суки русские, похожи!

Ржут, Руденко пинают полумертвого, наступают ногами на рану, и тот орет от боли, а я уши руками закрываю и плачу. Да, бл*дь, я плачу, как ребенок, потому что мне жалко Руденко, потому что я беспомощен и потому что понимаю, что рано или поздно они меня сломают. Они зарезали его сами, а меня обратно швырнули в яму.

Сказали, что, если мы с Огневым жить хотим, должны выкуп заплатить. Можем родственникам сумму назвать, и пусть заплатят за нас. За меня платить некому, у меня нет родственников, я детдомовский. Мать меня в мусорный бак выкинула в целлофановом пакете, думала — сдохну, а дворник услыхал, как пищу и верчусь, и вытащил. Я выжил. Кто мои родители, не знаю и знать не хочу. Тварь, которая могла выбросить умирать собственного ребенка, мне точно не мать. Так, просто животное, родившее после случки с таким же животным.

Тогда мне твой муж рассказал о деньгах… Рассказал, что спрятал много денег в ванной за плиткой. Собирал. Хотел развестись и машину новую купить, уехать в Польшу или Болгарию, там дом купить. Но деньги эти им не отдаст. Самому нужны.

— На хрена тебе деньги, если расстреляют?

Спросил, глядя на звездное небо. Из ямы звезды хорошо видно.

— Не расстреляют… если одним из них стану.

— Что? Сломался?

Я о стену облокотился, ребра болят, нос кровоточит, пальцы рук ноют, потому что суки на них сапогами наступали и давили.

— А кто не сломается… я жить хочу. Родине своей я достаточно отдал. Ничего никому не должен.

— Мразота ты, Огнев. Родина стоит намного больше, чем баки твои и даже твоя жизнь. Ты присягу давал.

— Заткнись. Не лечи меня. Сдохнешь сраным патриотом. А я повоюю, а потом к своим перескочу. И никто, на хрен, не узнает. Героем буду.

Его из ямы через пару дней забрали. Руки развязали, потрепали по затылку. Фото твое он так и оставил на полу валяться, а я спрятал.

Дрочил потом на него. Я женщин годами не видел, не мылся, не брился. Ты стала мне любовницей, шлюхой, женой. Да кем угодно. Я с тобой разговаривал, когда один остался. Мне Руденко мерещился без ноги, Скворцов по ночам скулил в углу… мертвый Скворцов. Я потом узнал, что ему Огнев горло перерезал. За завтрак. За тот кусок лаваша с колбасой.

Меня не выпускали. Периодически били и снова в яму. Не знаю, почему держали в живых. Однажды слышал, что пленных офицеров брать не получалось, и каждый из нас на вес золота стал. Особенно офицер. Обменять можно, денег запросить, продать. Однажды ко мне какой-то их командир зашел и воскликнул:

— Какого хрена Огнемета в яму посадили?

— Это не Огнемет… но да, чем-то похожи, хотя и не братья.

— Пиз**ц, как похожи. Я думал, русский упырь провинился.

— Неее, он у нас теперь в главных ходит, самому Шамилю советует и помогает. Ислам принял, присягу дал. Самиром его теперь зовут, а не Сергеем. Наш он. А это свинья… продам его Мараду. Он сказал, что, может быть, обменяет его, когда случай подвернется.

Меня продали через какое-то время. У второго хозяина держали в хлеву на привязи. Через дырки в досках сарая я весь двор видел. Мужа твоего узнал среди боевиков.

Он молодняк тренировал, учил русскому рукопашному, показывал, как противника валить, говорил, где у наших припрятан нож, где пистолет держат.

Они его Огнемет прозвали. Видел, как жрали, пили вместе, как у костра сидели. Женщин как-то притащили то ли американок, то ли англичанок… Они их там по кругу. Бутылками, палками насиловали… орали женщины как резаные. Я уши закрывал и сам орал. Твой среди них был. В горло водку заливал, потом на колени ставил и… Черт! Сука! Вспоминаю и убить падлу хочу! Снова! Много раз! Бесконечно много раз!

Много чего видел… глаза бы выдрал себе, чтобы забыть. По ночам снятся… и он снится. Часто. Как наших убивает… Как Скворцову горло режет за кусок хлеба.

Я случайно сбежал. Не планировал. Потому что сбежать оттуда нереально. Они автобус военный взяли, пленных новых привели. Пытали. Я слышал крики и стоны, звуки ударов. Голос мужа твоего. Он у них главным инквизитором был. Пытки новые сам придумывал…

Уснули у костра. Меня закрыть забыли. Впервые. Не до меня им было. Тела растерзанных солдат свалили в кучу под деревом. Друг на друга. Я и ушел. Вот так просто. На четвереньках на брюхе прополз между ними… до Огнева когда дополз, нож у него из-за пояса вытащил и глотку ему от уха до уха перерезал.

Потом долго бежал. Они за мной с собаками. Я в воде прятался, в грязь зарывался. К нашим потом, когда вышел… Огневым назвался. Мне были нужны деньги, начать новую жизнь.

А я про него все знал. До мелочи, до молекулы. Он очень любил о себе. А я молча слушал. Хорошо слушал и запоминал. О тебе… о тебе не думал. Фото как фото, а живой человек… даже не знаю, как все сложится.

Пока вживую не увидел. Там, в кабинете генерала… И не сравнить с фото, меня как током шибануло, пронизало до печенок. В глаза посмотрел и сдох, реально сдох.

Им захотел стать. Им стать и попробовать, как это тебя не в фантазиях грязных, а по-настоящему. Недолго. Пока не найду деньги и не свалю…

Он не сказал, где за плиткой… Могло где угодно быть. В туалете, на кухне, в ванной. Мне все простучать надо было, найти. А я чем дольше оставался с тобой, тем сильнее в тебя погружался, тем отчаяннее понимал, что не просто денег хочу. Тебя хочу, пацана твоего, жизнь рядом с тобой.

Когда взял… впервые окончательно свихнулся. Деньги нашел, помню, случайно. Брился и уронил бритву. Она как-то глухо о стену ударилась, и я простучал, а там пусто. Отодрал плитку и нашел сверток.

Уехал я тогда. С концами. А пока ехал, тебя вспоминал… глаза твои, руки, стоны подо мной, тело твое красивое, и как кричала, и кончала подо мной, как сладко целовала. И пацана глаза… как на меня посмотрел, словно в душу взглядом своим космическим. Вернулся. Машину купил… и к тебе. Думаю, а была не была. Никто и нигде не ждет меня. Может, вот он шанс — жить начать сначала, любить и быть любимым, обрести семью, которой не было никогда. И ты с глазами своими влажными, с недоверием вечным и в то же время со страстью этой бешеной… вспоминаю, как твой тебя бревном называл, и понять не могу — об одной и той же мы женщине… или…

Украл я у него тебя, сына его, деньги, бизнес. Все украл. Решил бабки в дело вложить, вытянуть его со дна… И ты рядом, и получаться начало, и счастье свое в глаза твоих каждым утром видел. Им стал… сросся с ним и уже почти сам поверил, что я — это он.

Слышишь? Сам поверил! Полюбил я тебя, Катя. До безумия, до боли, до костей и до мяса. Пророс в тебя, моей ты стала. И сына твоего… и его полюбил, как своего. Мысли допустить не мог, что он чужой, понять не мог только, как… как, бл*дь, он такое сокровище бросить хотел, как изменял тебе с этой шлюхой. Ты же мечта, Катяяя… ты мечта. Моя мечта, моя женщина, моя…

Руки его отшвырнула и отшатнулась, вжимаясь в стену.

— Не твоя… не твоя, слышишь?

Головой трясу и саму все колотит так, что зуб на зуб на попадает. Поверить не могу во всю эту чудовищность, в этот бред.

— Ты лжец! Ты… Господи! Как ты мог так со мной, с Тошкой! Ради денег… и не ври теперь! Не ври!

И голова кружится, так кружится, что хочется сползти по этой стенке и упасть на пол.

— Я не вру. Слышишь, Катенок… я не вру!

— Не смей! Не смей меня так называть… каждое слово лживое! Каждое!

— А как тебя называть? Скажи — как, и я назову… все, как ты хочешь, малышка, девочка моя. Я же сейчас сяду… на много лет, возможно, до конца моих дней.

— Сядешь! Ты должен сесть! Ты… ты должен!

В отчаянии ударила его по груди кулаками и разрыдалась, а он лицо мое руками хватает.

— Сяду! Сяду и за него отсижу, как и за него тебя полюбил и мальчику нашего. Сяду, Катя… я за тебя даже сдохнуть согласен.

— Лучше бы ты не возвращался! Слышишь? Никогда не возвращался!

А он меня к себе за плечи тянет, испепеляя горящим взглядом.

— Если захочешь, никогда не вернусь… только сейчас будь моей. Один раз, Катя. Последний.

И юбку мою тянет наверх по бедру. Его слова, как тонкие иглы впиваются в вены, его дыхание обжигает шею, скулы, ключицы, и я плыву, как от инъекции наркотика, сердце бешено бьется в груди, и, мне кажется, я пьянею. Меня шатает.

— Не надо… не здесь, не сейчас…

— А когда? Когда… Катя? Когда? У меня не будет завтра и не будет через несколько лет. Дай запомнить, дай унести с собой твой запах. Не гони. Потом возненавидишь… потом.

Пытаюсь оттолкнуть, чувствуя, как он задыхается, как бешено колотится его сердце.

— Хочу тебя. Дико. До безумия. Здесь, сейчас, пожалуйстаааа…

Впечатал в стену и щекой к моей щеке прижался, колючей, шершавой. Сжимает челюсти, скрежещет ими и смотрит так безумно, так жадно, что меня саму бросает в лихорадку.

— Я с этой фотографией жил… слышишь? Я тебя люблю давно, давно, маленькая! Я благодаря тебе сбежал оттуда, я… дышу благодаря тебе!

— А я… из-за тебя задыхаюсь!

Простонала и ударила со всей дури по щеке, а он руку перехватил и к губам ладонь прижал.

— Прости меня… я же подыхал по тебе, Катя… не мог я иначе, увидел… и все! И ни копейки себе не взял… сама знаешь!

Ласкает мои скулы, мой затылок, и я с ума схожу от какой-то идиотской радости, от неконтролируемого счастья… такого глупого и неуместного сейчас. Он так тоскливо просит, и я не могу устоять, еще никогда он так не просил, так отчаянно не шептал мне на ухо. Я застонала и почувствовала, как мой мир рассыпается на осколки снова, и я вижу только его глаза. Такие глубокие, темные сейчас, горящие страстью.

А я такая слабая, такая безвольная. Я не могу устоять. Я так сильно хочу ощутить его руки, его объятия, его запах.

Больше нет лжи, нет ничего, что стояло бы между нами… кроме будущего, которого теперь тоже нет. И я такая голая перед ним, такая беззащитная. Меня сейчас можно так легко уничтожить… потому что задыхаюсь, и сама ищу губами его губы, чтобы найти и сойти с ума от мучительного ощущения близости, в отрицании реальности. Замкнутые в этом маленьком грязном мирке, где я все еще принадлежу ему, а он мне. Сколько страсти в его глазах, и внутри меня закручивается по спирали торнадо. И кажется, в горле пустыня Сахара, а низ живота тянет в привычном огненном мареве похоти. Я хочу его. И не важно — кто мы. Сейчас это совершенно не важно, как и то, что будет завтра, как и то, что было вчера.

Когда выйду отсюда, я сильно об этом пожалею… но ведь это будет потом. После.

Ощутила вкус его рта и, застонав, изогнулась сама, кусая его губы, вцепилась в волосы пальцами обеих рук, притягивая к себе, всхлипывая и чувствуя в нашем поцелуе горечь моих слез. И этот запах его тела, от которого меня всю трясет и, кажется, я сейчас начну кричать от нетерпения. Наверное, вот так хотят жить, именно так ищут глоток воздуха, именно так пьют в невыносимую засуху.

Чувствую, как ладони жадно мнут мою грудь, как сжимает сильно соски, как тыкается голодным ртом мне в губы, в щеки, в глаза, а я льну к нему и сама обхватываю его бедра руками, притягивая к себе.

Поднял вверх, удерживая за талию, так, чтобы обхватила его обеими ногами, вжимая в себя настолько сильно, что захрустели кости.

Я целовала его лицо, нос, скулы, щеки, губы, я сжимала зубами его волосы, пока он поднимал выше мою юбку и отодвигал в сторону мои трусики, чтобы одним сильным движением насадить на себя и громко застонать мне в губы, запрокинуть голову и стиснуть челюсти, сдерживая крик.

— Бл******дь!

Рычит шепотом мне в ухо и делает первый толчок. И я двигаюсь вместе с ним, извиваясь, насаживаясь на его член, хватая широко открытым ртом воздух и чувствуя, как по щекам все еще катятся слезы.

— Посмотри на меня… — попросила, хватаясь за его лицо, притягивая к себе, заставляя посмотреть себе в глаза и сходя с ума от этого мрачно-голодного взгляда, затянутого поволокой страсти.

— Смотрю, — шепчет и, облокачиваясь ладонью о стену, делает глубокий толчок, от которого у меня закатываются глаза.

— Смотри и ты!

Хватает за лицо и к себе.

— Смотри, как я тебя трахаю… смотри… как я трахаю тебя в последний раз!

И толкается все сильнее, распахивая мою кофту, сдирая вниз чашечки лифчика так, чтобы обнажились соски, которые он тут же хватает голодным ртом и жадно кусает.

Проникает в меня быстро, резко, глубоко, а я сжимаю его лицо, отрывая от груди и заставляя смотреть на себя…

— Любишь меня?

Спрашивает и сжимает ладонью мои щеки.

— Скажи! Любишь?

— Ненавижу тебя, проклятый… лжец!

Чувствуя, как приближается адский взрыв, как колотит все тело.

— Ненавидь… вот так, как сейчас, ненавидь меня всегда. Будешь?

— Да! Дааааа!

И мое тело уже не мое… оно целиком и полностью его, оно расплавилось и срослось с ним. И он дерет его безжалостно, быстро, сильно, рвано, так, что я бьюсь головой о стену, а он не отпускает мой взгляд, пока меня не накрывает оргазмом. Я просто молча, широко открыв рот, выгибаюсь, впиваясь в его плечи, закрывая глаза и содрогаясь всем телом в болезненно-сладких судорогах, чувствуя, как он с хриплым рыком кусает мою шею, засасывая кожу, и изливается внутри, толкаясь сильно и глубоко. Его плоть пульсирует и дергается в такт моим конвульсиям. Пока оба не затихли, впившись друг в друга. Хотел поцеловать, но я отпихнула его от себя и отвернулась, поправляя лифчик, кофту и юбку.

— Мне пора.

Кивнул, поправляя волосы дрожащей ладонью и не сводя с меня затуманенного взгляда, пока я приводила одежду и прическу в порядок.

Перед тем как уйти, я тихо спросила:

— Как так получилось, что тест ДНК оказался положительным?

— Я купил результат…

— А фото… фото в альбомах?

— Я нанял человека, и он влез в твою квартиру и подменил фото. Еще до нашей встречи.

Так вот куда пропадал мой ключ…

Подошла к двери и несколько раз постучала, давая понять, что свидание окончено.

— Я люблю тебя, Катя!

Не отвечаю ему, по щекам снова катятся слезы.

— Люблю тебя, слышишь? Пришли мне свое фото!

Мне открывают, выводят наружу.

— Люблю тебя! Я тебя безумно люблю!

Арсен Тигранович был невысокого роста, примерно на голову ниже меня, лет пятидесяти пяти, с седыми висками и очень густыми волосами. У него приятное лицо с ухоженной щетиной, красивые бархатные глаза, мясистый нос и тяжелый подбородок. Он довольно тучный мужчина с округлым животом, но на нем настолько безупречный костюм, что все недостатки скрыты удачно подобранным фасоном.

— Я помогу вашему мужу… точнее, вашему не мужу. Ему, кстати, очень повезло в этом плане. Ну не в том, что он не ваш муж, а в том, что именно по этой причине мне будет легко вытащить его из этой большой проблемы.

— Да, я буду вам безмерно благодарна.

— А вот это сумма гонорара.

Он подвинул ко мне листик, и я… я громко выдохнула и зажмурилась.

— Здесь залог и мои услуги.

Когда я вышла из офиса, пошел дождь, и первые капли упали мне за шиворот. Для того, чтобы он помог, мне нужно почку продать. Нет у меня таких денег и не будет никогда.

— Катя!

Обернулась и вздрогнула, увидев Дениса.

— Ты… откуда здесь?

— Привет! Дождь начался! Весна!

Господи, какая весна. О чем он?

— Привет. Ты следил за мной?

— Нет, конечно, нет. Я просто искал тебя, и Лариса сказала, куда ты поехала. Давай отвезу. Тебе домой?

— Нет… не надо. Я сама доберусь.

— Да брось. Давай. Ты теперь женщина свободная… оказывается.

Посмотрела на него, и вдруг такая ярость накрыла.

— То, что свободная, не значит, что я буду с тобой, понял? И вообще, я беременная. Ребенка жду от не Огнева. Третий месяц уже. Так что иди… тебе пора, Денис. С двумя чужими не возьмешь уже.

Я говорю, а он смотрит на меня и дергается так, будто я ему пощечины отвешиваю.

— А если возьму?

— Я не пойду. Не люблю тебя и не полюблю никогда.

— Этого любишь? Самозванца! Адвоката ему искала, да? И как, нашла? Саакян — самый дорогой адвокат в области. Ради его услуг квартиру продать придется!

Развернулся, сунул букет в урну и к машине пошел. Только процедил так, чтоб я услышала.

— Дура!

А я остановилась и перед собой смотрю… долго смотрела, и в ушах его слова пульсировали. Потом Филиппу позвонила.

— Привет, Фил. Помоги мне квартиру продать…

Не было мне счастья в этой квартире. Всегда не покидало ощущение, что я не на своем месте. Как будто живешь в гостях.

Может, потому что не я выбирала и покупала, а Сергей. У меня вообще с правом выбора не все гладко было. Он любил говорить: «Мы подумали, и я решил». Это про него…

Не знаю, почему я не удивилась всему, что узнала. Как будто изначально могла поверить, что Огнев на все это способен. И чем больше рассказывал Сергей, тем сильнее я ощущала это едкое разочарование, это отторжение и тихую ненависть. Они отделялись друг от друга — этот Сергей и тот. Переставали быть единым целым и делились на две части. Одна — черная и вторая — белая… черной оказался прошлый Сергей. Черной, сгнившей, провонявшейся падалью. Теперь я отчетливо видела его лицо. Оно вернулось. То самое лицо, которое спокойно говорило мне, что нам нужно пожить раздельно, когда он вернется… То самое лицо, которое спокойно изменяло мне с любовницей несколько лет. А ведь он был жив… Наверняка подстроил так, чтоб я считала его мертвым, чтобы забрать деньги и уйти к своей Лене. И он знал, что у нас Тошка родился, я в этом уверена. Ей писал, ей слал фото, а про меня и своего сына не вспоминал… а ведь точно понимал, что нам деньги нужны. Деньги, которые лежали у меня в ванной в тайнике, а я недоедала и все на лечение сына тратила.

И нет, я не сожалела о его смерти, для меня он уже давно умер. Я его похоронила и отплакала. И только сейчас я поняла, что я его на самом деле не любила. Это была зависимость, привычка, страх остаться одной. Что угодно, но не любовь. По-настоящему я полюбила только одного мужчину — Орлова. Самозванца, лжеца и сволочь. Невиновную сволочь. Ведь он не предавал, не связывался с террористами и до последнего оставался верным своей Родине… а обманул он, по большому счету, только меня. И себя. Ведь героем мог вернуться Сергей Николаевич Орлов… а вернулся тот, кто этого звания не заслуживал.

Квартиру купила пара молодоженов. Друг Фила помог все быстро оформить. До суда успела продать и даже деньги получить, чтобы Саакяну заплатить.

— Вам придется давать показания и быть свидетелем защиты.

Сказал адвокат, пересчитав и положив передо мной две купюры.

— Это лишнее, а чаевые я не беру.

Взяла деньги и спрятала в кошелек. Меня одновременно восхищал и в то же время отталкивал этот человек.

— Я не готова к этому. Не готова отвечать в суде.

— Вы и есть его путь на свободу. Если вы откажетесь, то вряд ли у меня что-либо получится. Основной козырь — это вы. Сергея будут обвинять и во лжи, и в присвоении другой личности, будут обвинять в воровстве денег. Это уже после того, как оправдают в отношении измены Родине и пособничестве террористам, а также массовых убийствах. Мы снимем все обвинения, но без вас у меня, если и получится это сделать, то с огромными трудностями.

Никогда в жизни не выступала в суде. Для меня это было похоже на маленькую смерть. Как будто меня сейчас вытаскивают голую на площадь, и вся толпа будет рассматривать части моего тела под микроскопом. Но я все же вышла. Хотела довести это дело до конца, хотела, чтобы он не сидел в тюрьме за то, чего не совершал. Его вина была только в том, что он лгал мне и моему сыну. За это мы уже расплатились с ним вдвоем. Нас больше нет и никогда на самом деле не было.

— Сергей… не мой муж. И я поняла это с первого взгляда. В заблуждение ввело время и их сильная схожесть с моим супругом.

— Почему вы настолько уверены в этом даже прежде, чем проведен тест на ДНК, который я, несомненно, предоставлю следствию.

Арсен Тигранович выхаживал перед трибуной и задавал вопрос за вопросом.

— Потому что он… он не был таким, как мой муж. Этот человек добр, отзывчив, он любил моего сына, он заботился о нас за эти три месяца намного больше, чем мой муж за все годы в браке и… я никогда не любила… не любила моего мужа так, как любила этого Сергея… и мой сын его полюбил.

Я видела довольный взгляд адвоката, он уже предвидел наш триумф, предвидел победу, а я чувствовала свое поражение, чувствовала, как я вдруг стала очень маленькой и жалкой. На Сергея я не смотрела совсем, чтобы хватило сил исполнить то, что задумала, хватило сил взять Тошку и уехать… Я еще не решила, что буду делать с ребенком в своем животе. Приехала в поликлинику к своему врачу после назначенной даты аборта… а войти туда не смогла, хотя и приготовилась, и взяла с собой одноразовый набор в аптеке и деньги на анестезию. Как будто что-то остановило.

И сон приснился накануне, как я с двумя мальчиками возле озера рыбу ловлю. У нас длинные удочки с красными поплавками. Ветра нет совершенно, очень тепло, и наши ноги по колено в воде. Я знаю. Что где-то рядом Сергей, и он скоро к нам придет. Мне хорошо… я счастлива. А потом маленький мальчик поднял голову и посмотрел на меня. Он тихо спросил.

— Мам, а ты хотела, чтоб я родился? Ждала меня так же, как и Тошку?

Проснулась вся в слезах, подскочила на постели и руки к животу прижала. Стало страшно. Как будто на убийство иду, как будто сама своего сына убить решила. Ведь он прежде всего мой, частичка моего тела и моей души.

Не знаю, что не в порядке со мной, с головой. Куда мне ребенка еще одного? Куда мне рожать? Я этого толком не могу на ноги поставить? А если опять генетика? Я одна, без мужа, без денег. В другом городе все заново начинать, но там школа есть специализированная для Тошки. А я… я как-нибудь протяну. Квартиру снимем, а там посмотрим. Не все так ужасно, как кажется. Наверное.

Перед тем как выйти из зала суда, все же посмотрела на Сергея. Он к решетке лицом прижался и глаз с меня не сводит. Руками вцепился в прутья, и брови, как всегда, на переносице сошлись.

Как же сильно, до хруста в костях, до адской боли в груди я хотела, чтобы он оказался мне родным… но я ошиблась, меня горько обманули, и как жить с этой ложью, я не знаю. Как поверить этому человеку. Я должна бежать как можно дальше…

Развернулась и вышла из зала. Быстро спустилась по ступенькам, поспешила на автобус. Через час у нас поезд. Провожать никто не будет. Филя нас на вокзал отвезет, а у Лариски сегодня собеседование, и она не успеет. Ничего, мы с ней еще увидимся, она в гости летом обещала приехать.

— Зачем уезжать, Кать?

— Я должна. Там и школа специализированная, и я квартиру по объявлению нашла. Мы справимся.

— А с беременностью что решила? Время то идет.

— Оставлю. Справимся как-нибудь. На две работы опять пойду. На дом возьму.

— Я помогу. Алексеевич обещал новый офис открыть и людей взять на удаленку. Скажу, чтоб тебя имел в виду. А рожать нам с тобой почти в одно время. Сюда с Тошкой приедешь, и вместе родим. Может, мама твоя поможет…

— Может…

На маму я не надеялась и ничего ей рассказывать пока не стала. А то она снова мне деньги на аборт давать начнет или давить меня своим авторитетом. Она очень любила навязывать мне свое мнение, и часто у нее это получалось. Мы с Ларисой обнялись, она поцеловала меня в обе щеки, расцеловала Тошку, который отпихивал ее от себя, но хихикал. Последнее время он начал позволять себя трогать и не закатывал от этого истерик.

— Как будешь на месте — звони, хорошо?

Я кивнула и выдохнула. На душе тоскливо, мерзко. На душе потеря и боль. Может быть, в другом городе мне станет легче. Как говорят — «с глаз долой, из сердца вон».

Филипп провел нас до самой платформы, посадил на поезд, помог донести вещи в купе и сложить чемоданы.

Тошка сел возле окна за столик и рассматривал книжки, которые я купила ему в дорогу, а я выдохнула и села напротив него. Уже середина апреля… весна. Появляются почки на деревьях, потом зацветут сады, и все изменится. Обязательно. Я смогу жить дальше без него.

Из-за туч вышло солнце и скользнуло лучами по моему лицу, как бы соглашаясь с моими мыслями. Ведь и для нас с Антоном, и для моего второго малыша когда-нибудь снова выйдет солнце.

Дверь в купе открылась, но я даже не оглянулась. Я смотрела на людей, снующих по перрону. На то, как тронулся поезд и медленно поехал по рельсам. Застучали колеса, и сердце болезненно и сильно сжалось. Ну вот и все…

— Девушка, можно с вами познакомиться? Меня Сергеем зовут, а вас?

Подскочила, обернулась и чуть не закричала, на глаза навернулись слезы. А он рядом сидит, улыбается. Только глаза серьезные… такие светлые, такие любимые. Смотрит на меня и цветы на стол кладет — светло-розовые пионовые розы… но я их вижу только краем глаза, я на его лицо смотрю и чувствую, как градом катятся слезы по щекам.

— Папапапапа…

Тошка бросил книжку и к нему, прильнул к плечу, головой в него уткнулся, и я вижу, как сильная мужская рука прижала его к себе и потрепала по волосам.

— Куда собралась моих детей увезти без моего ведома? М?

Молчу и продолжаю плакать, насмотреться на него не могу, и внутри все сжимает и бешено орет «люблю его… как же я его люблю!»…

— И вообще, мне кажется, Огнева — это дурацкая фамилия. Тебе пора давно стать Орловой! А? Как считаешь?

Не знаю… как считаю. Я вообще ничего не знаю. Мне страшно и радостно, мне больно, и я захлебываюсь адскими эмоциями. Мне хочется верить, и я так боюсь, что мне снова солгут.

— Дай мне второй шанс. Дай мне, Сергею Орлову, еще один шанс стать тебе настоящим мужем. Выходи за меня, Кать!

Кивнула и, всхлипнув, рывком обняла его за шею, а горячие ладони прижали меня к груди и сдавили до хруста.

— Ненавидишь? Как и обещала?

Закивала и прижалась к нему сильнее.

— Очень ненавижу, до безумия, как же я тебя ненавижу.

И лицом зарылась в сильную шею, вдыхая любимый запах и понимая, что, если не дам нам шанс, сама без него умру. Потому что именно этот Сергей МОЙ!