Заболоцк – провинциальный городишко, забытый всеми богами. А значит, тут раздолье для тех, кто прячется в тени и любит человеческий страх. И кровь тоже. Будьте начеку, не говорите с незнакомцами и помните, что приезжие здесь исчезают. А их истории остаются лишь на ненайденных пленках.

   После такого отвратительного дня Дина и не удивилась, когда мотор заглох. Она с досадой хлопнула рукой по рулю, а потом вышла наружу. Попытка растянуть над головой кожаную курточку ни к чему не привела: ливень мгновенно намочил волосы. Под ногами зачавкала густая грязь. Колеса низенькой дамской машинки, похоже, увязли в ней намертво.

   Включив фонарик на телефоне, Дина осмотрелась. Луч света выхватил покосившийся указатель на дороге, ответвившейся вбок.

   Заболоцк.

   Пискнул короткий сигнал, и аккумулятор телефона тут же сдох. Прищурившись, Дина увидела огоньки окон вдали. Пришлось, обругав все и вся, пойти на свет.

   Когда она добралась до города, одежда промокла до нитки. Тусклые диоды вывески мигнули зеленым, зазывая в бар.

   Внутри оказалось относительно тепло. Правда, среди веселых мужиков с пивом, рыбкой и сальными историями Дина почувствовала себя белой вороной. Залетной столичной птичкой с промокшей пепельной пикси и брендовыми шмотками.

   – Виски, – голос уже начал сипнуть.

   «Какая гадость», – мелькнуло в голове, стоило опрокинуть в себя дешевое спиртное. Морщась, Дина прижала к губам тыльную сторону ладони. По телу пробежало спасительное тепло.

   – Плохой день, красавица?

   Незнакомец подсел на соседний стул, как из ниоткуда. Дина вздрогнула. А от его глаз, туманно-белесых, пробежали мурашки.

   – Не Ваше дело, – огрызнулась она.

   – Не мое, – кивнул он, – но если ты расскажешь, станет гораздо лучше. И может, не придется глушить дрянной вискарь.

   Легкая улыбка, плавные жесты, завораживающий голос – незнакомец вдруг показался идеальным собеседником. А может, просто алкоголь вскружил голову.

   Дина и сама не поняла, как начала рассказывать. Как плакать – тем более.

   Выложила все. И про мужа-дармоеда из несостоявшихся художников, и про прыгнувшую к нему в постель подружку-предательницу. И про коллег-змеюк, и про начальника-извращенца. И про то, как плюнула на все, села в машину и рванула на выходные в родительский дом за две области, но так и не доехала…

   – А двигатель заглох, – шмыгнув, Дина потянулась за очередным виски. – Теперь застряла в этой дыре.

   Незнакомец накрыл ее ладонь, останавливая.

   – Тебе уже хватит, красавица. И плакать тоже. Все наладится, вот увидишь. Потом еще поблагодаришь меня, – он подозрительно улыбнулся.

   Захотелось возмутиться на банальщину и тупой флирт, но мужчина уже направился к выходу. Сквозь муть в голове Дина посмотрела вслед.

   «Что-то с ним не то», – вяло подумала она.

   Дверь за незнакомцем закрылась. И только тогда Дина поняла, в чем дело.

   Тень. У него не было тени. Даже, когда проходил прямиком под лампой.

   Спустя минут пять и еще один стакан в кармане зазвонил телефон. Дина отупело посмотрела на светящийся экран.

   – Ты же сдох… – пробормотала она.

   Палец не с первой попытки попал в зеленую трубку. А в динамике раздался голос медсестры, сообщающей, что муж Дины – в реанимации. Внезапная кома. Причина неизвестна.

   Телефон выпал из ослабевших пальцев на стойку. Экран стал таким же мертвым, как и прежде. А Дина мигом протрезвела, и собственный рассказ пронесся в голове.

   Муж. Подруга. Коллеги. Начальник.

   Незнакомец без тени решил начать по порядку.‌‍

   С рыбалки Петрович привез ядреный перегар и большую щуку. С товарищами уже сто раз прокляли завод. Мало того, что у каждого забрал лет тридцать жизни, так еще и рыба в озерах почти передохла.

   Даже эта щука – и та попалась мелкая и чахлая, почти почерневшая, с налитыми кровью вытаращенными глазами. В открытой пасти показались кривые и грязные шипы-зубы.

   Зато хоть что-то предъявил жене, когда она выскочила в прихожую, всплеснув руками:

   – Да ты на ногах не стоишь! Это ж надо было так надраться!

   Петрович молча всучил ведерко с рыбиной. А сам завалился на кухонный диван перед маленьким телевизором.

   Жена сразу взялась за дело. Обтянутая затасканным цветастым халатом фигура принялась то и дело мельтешить перед экраном. В итоге, Петрович едва не вспылил, когда голос телеведущей перебило испуганное:

   – Ой, глянь, что это?

   Покряхтев, он поднялся с дивана. Перед глазами поплыло, а желудок скрутило в тугой узел.

   – Чего там? – буркнул Петрович.

   Он навалился широкой ладонью на стол. Взгляд отказался фокусироваться. Жена показательно ткнула кончиком ножа в раскрытое рыбье нутро. На потертую клеенку брызнуло несколько густых темных капель. Совсем не похожих на обычную кровь.

   – Так у нее же все черное внутри! Больная какая-то, что ли? – жена брезгливо скривилась.

   – Да сваришь, и дело с концом. Тоже мне, придумала, – Петрович отмахнулся, покачнувшись от этого маневра. – Рыба, как рыба. Нечего харчами перебирать.

   Почти удалось добраться до дивана, когда жена снова ойкнула. На этот раз от боли. Порезалась, вычищая внутренности. Жена сунула руку под холодную воду, смывая яркую кровь.

   А на брошенном ноже взялась коркой какая-то черная гадость. Хотя Петровичу уже стало все равно: гудящая голова попросту отключилась.

   Проснулся он, когда уха уже сварилась. Правда, суп получился отвратный. Даже пробовать не решились: от горячей юшки пахнуло аптекой и горелой пластмассой.

   – Говорила же, тащишь в дом всякую дрянь! – жена зло бросила половник в кастрюлю. – Лишь бы ходить на свою рыбалку, кутить с дружками!

   Недовольный голос съездил Петровичу по мозгам зубьями пилы. Поморщившись, он с досадой цыкнул. Аппетит все равно нашелся только на огуречный рассол.

   На следующий день жене стало плохо, будто похмелье ошиблось адресом. Пару часов она провалялась на кровати, то и дело наклоняясь над тазиком, стоящим на полу. На коже выступила испарина, щеки запылали лихорадочной краснотой. Когда позывы дошли до надрывного кашля, прозвучало хриплое:

   – Мне б врача, наве…

   Договорить не получилось: опять скрутила тошнота.

   – Да траванулась, вот и все, – фыркнул Петрович. – Эти врачи, знаешь, сколько дерут? Сами сейчас… как-нибудь.

   Он, ворча, ушел в кухню. В стакане, как назло, оказался дохлый паук со скрученными лапками. Пришлось сполоснуть из-под кашляющего ржавчиной крана. Вылив последнюю воду из бутылки, Петрович захватил из аптечки обрывок пластинки с угольными.

   «Мы же ту уху даже не трогали. Вот чем умудрилась так отравиться? Жрет, что попало, еще обхаживай ее», – возмущался он про себя, возвращаясь.

   На кровати жены не оказалось. Петрович замер посреди комнаты, недоуменно моргая.

   – Э, ты где? Ожила, что ли? – грубо хохотнул он.

   За спиной послышался шорох. Петрович резко обернулся, но взгляд ухватил лишь метнувшуюся тень.

   Со спины что-то набросилось. Над ухом лязгнули острые зубы. Стакан, выскользнув из рук, со звоном разлетелся на осколки. Петрович едва успел отбросить тварь.

   Отскочив в сторону, он широко распахнутыми от ужаса глазами уставился на жену. Точнее, на то, во что она превратилась.

   Существо распласталось у стены, скалясь. Между потрескавшихся губ появился ряд тонких зубов, больше напоминающих кривые колючки. По шее, где раньше была частая рябь веснушек, расползлась темная чешуя. Падая, тварь ударилась виском о столик, и среди крашенных светлых волос выступила липкая черная кровь.

   – Ожила, – прошипело существо прежде, чем наброситься вновь.

   На этот раз шилья зубов вонзились наверняка.

   В Москве Костика точно подменили. Не зря у тети Лиды – а иначе ее не называли, казалось, с рождения – сердце екнуло, когда он заявил, что уезжает поступать. Она же этого мальчишку смалочку вырастила, когда его родители разбились. Вот и почувствовала: быть беде. А Костик уперся. Сам со всем справился: и с конкурсом, и с общежитием, и с тетушкиными слезами перед отъездом.

   Месяц потянулся за месяцем, курс за курсом. А кровиночка-племянник сделал все, лишь бы не приезжать в родной Заболоцк. Даже летом – и то не дождешься. Если бы тетю Лиду болезнь не подкосила, наверно, и не увиделись бы больше.

   Вместо щуплого белокурого мальчишки в Заболоцк вернулся крепкий ухоженный парень. В Москве он научился не только управляться с компьютерами, но и морщить нос на «ложить» и «покласть».

   А когда на площадке пьяный Михайлович полез к жене драться, Костик едва руку ему не сломал. У тети Лиды тогда чуть сердце не отказало. Ее мальчик и на старших кинулся, в чужие дела полез! Точно подменили.

   – Костик, не уезжал бы ты, – завела она в начале августа. – Ну, как я тут без тебя? И так хожу еле-еле. Уедешь – и все, хоть в гроб сразу.

   Не отвлекаясь от ноутбука, Костик недовольно буркнул:

   – Я найму сиделку, будет за тобой ухаживать.

   Поерзав на кровати, тетя Лида поправила пышную подушку под спиной, чтобы сесть поудобнее.

   – Да где ж ты деньги возьмешь? И знаешь, какие эти сиделки? Одни вертихвостки! Обворует меня – и дело с концом.

   Сколько бы ни пыталась тетя Лида достучаться, без толку. Костик и слушать не хотел о том, чтобы перейти на заочное. Ни слезы, ни истерики, ни упреки не помогали.

   Через пару недель поздним вечером послышались голоса. Нашарив рукой палочку, тетя Лида кое-как поднялась. Она проковыляла к прихожей и притаилась за дверным косяком. Выглянув, удалось одним глазком увидеть, кого принесло.

   На пороге стояла девушка. Сразу видно: непутевая. Драные джинсы, черная куртка с цепями, рваная стрижка и темный макияж. Картину дополняло кольцо в носу.

   «Так и знала, что свяжется с какой-то гулящей! – подумала тетя Лида, хватаясь за сердце. – Нет бы на Мариночку посмотрел, какая хорошая девочка. Так нет, нашел себе проститутку! Ишь, как глаза намалевала!»

   – Ты правда все хорошо устроишь? – напряженно спросил Костик.

   – Да не парься, – фыркнула девица. – Сделаю в лучшем виде.

   – А условия там хорошие?

   – Это лучшее место для нее, уж поверь. Что ты мнешься? Так, все, Костян, не хочешь – не надо, – она вскинула ладони в останавливающем жесте. – Я тебя уговаривать не собираюсь.

   Девушка направилась прочь, но Костик схватил за руку.

   – Стой! – с отчаяньем вскрикнул он, только потом понизив голос. – Я так больше не могу. Она мне жить спокойно не дает. Просто… сложно все это.

   – Да проще простого, не дрейфь. Завтра же устроим ей переезд.

   Когда Костик закрыл дверь, тетя Лида поспешно вернулась к себе. Она натянула одеяло по самый нос, когда он заглянул в комнату.

   – Прости, тетя, – едва слышно прозвучало в темноте.

   Костик ушел, а тетя Лида смогла уснуть только под утро. На рассвете же разбудил невыносимый холод. Не спасло даже одеяло. Она открыла глаза, непонимающе осматриваясь. Тело перестало слушаться, как у парализованной.

   У окна замерла та самая девица. В руке – сигарета, на подоконнике – пепельница, непонятно, откуда взявшаяся.

   Тетя Лида собралась возмутиться, но грудь сдавила странная тяжесть. Осталось только по-рыбьи хватать воздух. Девушка, заметив, слегка улыбнулась.

   – Не тряситесь так, – посоветовала она. – Иначе сложнее будет.

   Спокойная затяжка – и облачко дыма у губ, покрытых черной помадой.

   Собравшись с силами, тетя Лида смогла еле-еле выдавить:

   – Ты что… здесь делаешь?

   – Пришла по Вашу душу, – передернула плечами девушка.

   Она раздавила сигарету о дно пепельницы. Напоследок оттуда поднялся легкий темный дымок. Он окутал руку девушки, и под его завитками кончики пальцев начали чернеть. А следом за ними – и ладонь, и запястье.

   Тетя Лида изо всех сил напряглась, стараясь дотянуться до палочки и встать. Без толку. Максимум, дернулся палец.

   Девушка подошла ближе. Рука стала выглядеть, как в иссине-черной перчатке, покрытой странными серебристыми узорами. Пальцы с острым маникюром отвели край одеяла. Повеяло сигаретами и мокрой землей.

   Тетя Лида отчаянно замычала: все, что получилось вместо крика.

   – А ну, тихо! – одернула девушка, а потом на губах появилась хищная усмешка. – Вы же верите Костику? А он решил, что любимой тетушке пора в лучшее место.

   С этими словами тонкие почерневшие пальцы вошли в грудь тети Лиды, как в воду. Просто оказались внутри без раны, даже без царапины, и по телу прошлась болезненная судорога.

   Прищурившись, девушка нащупала что-то пульсирующее. Когда она дернула добычу на себя, в руке остался комочек дымки, бьющийся, как маленькое сердце.

   Этого тетя Лида уже не увидела.

   Олесю всегда любили пугать. Еще в садике мальчишки сажали жуков на мышиные косички. Когда она не хотела заниматься прописями, папа грозил, что за ней придет чудище, а мама обещала в следующий раз отдать побирушкам на рынке.

   Больше всех расходилась тетя Света – длинноногая блондинка, похожая на куклу в чересчур ярких нарядах. Наверно, больше страшилок не знал ни один человек на свете.

   – Наш город – страшное место, запомни это. Никогда и ничего не подбирай. Особенно с земли. В нее же мертвяков закапывают, понимаешь?

   – А как же клубника? Бабушка всегда приносит. Я с сахаром люблю! – заулыбалась Олеся.

   – То другое, – отмахнулась тетя. – Хочешь, расскажу одну историю? Хотя… ты же мелкая, испугаешься.

   Под ложечкой противно заныло, но не показывать же себя трусишкой! Пришлось решительно помотать головой.

   – Жила у нас одна девочка с кучей братьев-сестер. Многодетная семья, в общем. Ни игрушек, ни черта. И вот эта малая однажды нашла возле кладбища куклу. Взяла и забрала себе. Мозгов же нет. А у куклы бутылочка была. Пустая. Так вот, девочка спать легла со своей находкой. Смотрит наутро, а там – крови на донышке. И папа пропал. После второй ночи – мама, и крови побольше стало. А потом так всех детей выкосило, одного за другим. Бутылочка почти полная стала… Девка эта испугалась, выкинула куклу на мусорник. Легла спать, дрожит вся, и вдруг окно ка-а-ак откроется! А там эта кукла с бутылочкой на шее! – скрючив пальцы, тетя резко подалась вперед. – Стоит на подоконнике и руки тянет!..

   Олеся не выдержала. Губы задрожали, личико скривилось и покраснело. Слезы потекли по щекам, и она побежала к маме.

   – Ну, и трусиха ты, Леська, – хохотнула тетя. – Будешь так трястись – у нас не выживешь.

   Через пару дней у Олеси отменили последний урок. Закинув на спину портфель, она побежала домой, как вдруг в глаза бросилось что-то светлое на пустыре. Кукла с бутылочкой на шее. По коже пробежал мороз, и Олеся припустила домой со всех ног.

   Заскочив в прихожую, она замерла, как вкопанная. Из кухни донеслись стоны.

   «Кукла. За мной пришла, а меня нет. Вот кого-то и схватила!» – испугалась Олеся.

   Она тихо, как мышка, подкралась к двери. От страха замутило.

   Папа и тетя. Он усадил ее на стол, утыкаясь лицом в изогнутую шею, а потом и поцеловал в губы.

   Тряхнув головой, Олеся бросилась прочь. Только хлопнула входная дверь. Пять минут – и наконец магазин, где работает мама. Олеся подбежала к ней в слезах, сбивчиво рассказывая, что увидела.

   Тогда-то все и началось. Родители принялись ругаться по сто раз на день, все чаще грозя друг другу разводом. Стала попадаться под горячую руку и Олеся. Когда она разбила чашку, мама вконец разозлилась.

   – Это все ты, маленькая дрянь! – кухонное полотенце больно хлестнуло по плечу. – Если бы не ты, он не гулял бы! Все эти вертихвостки – они же красивые! Легко за собой ухаживать, когда ни дитя, ни плетня!

   Испугавшись, Олеся в слезах бросилась прочь. Ноги – в сапожки, руки – в рукава курточки. И быстрее, быстрее!

   Опомнилась Олеся только возле пустыря.

   «Они же меня не любят, – она остановилась от жуткой мысли. – Ни мама, ни папа, ни тетя – никто! Отдадут чудищу или побирушкам, а я… я только и умею, что бояться».

   Взгляд заметался в поисках той самой куклы. В глаза бросилась куча осенних листьев. Подбежав к ним, Олеся принялась разгребать руками сухой ворох. Она даже не вздрогнула, когда наткнулась на прохладное личико куклы. Вытащить, отряхнуть – и под курточку, чтобы пронести домой мимо мамы. Хотя сейчас Олеся уже перестала бояться родителей.

   Не испугалась она и ночью, когда кукла под боком шевельнулась.

   Тихий шорох. Игрушка спрыгнула с кровати. Маленький светлый силуэт мелькнул в дверном проеме, а потом направился в спальню родителей.

   Олеся взволнованно затаила дыхание, пока не услышала первый крик. Похоже, папа. На губах появилась легкая улыбка. Поудобнее устроившись под одеялом, Олеся спокойно прикрыла глаза.

   – Больше меня никто не напугает, – шепнула она.‌‍

   Карина понравилась Артему еще в школе: девчушка с ломанной горбинкой носа и косищей толщиной в руку. Робкая, неуклюжая, вечно где-то спотыкающаяся и свозящая коленки.

   Только потом он узнал, что синяки не от этого. Тогда и появилась идея-фикс: выбраться из Заболоцка. Хоть сутками работать, хоть бомжами на вокзале жить, но не здесь.

   Правда, после выпускного родители Артема уперлись: «Отучись, стань человеком, а потом уже езжай, куда хочешь!» Пришлось пойти в местное училище на слесаря.

   Карину отец поставил торговать фруктами на рынок, в свой ларек. Среди скандальных торговок тихая девушка быстро начала гаснуть. Скромная, забитая, всегда в кофтах под горло даже в летнюю жару, когда рои ос кружат над разрезанными арбузами.

   В октябре, когда их сменили кисловатые желтые мандарины, Заболоцк зашептался об убийствах. Нескольких девушек и женщин нашли у самой кромки леса с разорванными глотками. Списали бы на волков: только вот животные не насилуют жертв перед убийством.

   – Карин, давай уедем, раз такое дело, – в очередной раз заговорил Артем. – Мало ли, что. А так у меня есть кое-какие деньги. Снимем где-нибудь угол, я работать пойду…

   – Ну, кто тебя возьмет? – терпеливо улыбнулась она, убирая из ящика подгнившее яблоко. – Без института, без опыта. Думаешь, там своих слесарей нет?

   – Да хоть грузчиком пойду, неважно!

   Карина дернулась, как от удара. Мгновенно посерьезневший взгляд метнулся в конец ряда.

   – Тихо. Отец идет, привез товар. Уходи, пока не заметил, – напряженно приказала она.

   – Может, пора ему уже сказать? – негромко предложил Артем.

   – Нет, даже не думай… – отрицательно затрясла головой Карина. – Чтобы он опять за шланг от пылесоса схватился?

   Поморщившись, она машинально потерла плечо. Артем сжал пальцы в кулаки до побелевших костяшек.

   – Я убью его, – на лице заиграли желваки. – Убью этого ублюдка.

   Карина отстраненно кивнула, лишь бы поскорее ушел. А он быстро зашагал прочь от ларька.

   Вечером Артем затаился возле гаражей. Все оказалось до одури просто, без пафоса из кино. Шерстяные перчатки на руках, тяжелый кирпич, один удар со спины по голове. Проверить, не дышит ли – и все. Крепкий мужик с суровым взглядом в один момент превратился в просто остывающее тело. В билет прочь из Заболоцка.

   Только потом, уже сжигая перчатки в костре, Артем заметил: руки трясутся, как у алкаша. Прикрыв глаза, он бросил в огонь и кошелек. Пришлось забрать его. Трупу все равно ни к чему, а так, может, спишут все на ограбление.

   Списали.

   Догадалась Карина или нет, Артем понять не смог. Он временно перебрался к ней: помочь с похоронами и подготовиться к переезду. В последний заболоцкий вечер она обняла со спины.

   – Тем, ты после всего сам не свой, – тихо сказала Карина. – Он был чудовищем. Вот и не думай его жалеть.

   – Да я не жалею, – рвано выдохнул Артем. – Просто кажется, что он все еще здесь. И не даст уехать.

   Он машинально погладил ее по руке. А Карина преувеличенно весело рассмеялась.

   – Ну, что ты такое говоришь? Вот они, билеты, – она махнула рукой в сторону тумбочки. – Завтра уже автобус!

   Артем глянул на билеты. Два листка с завтрашней датой. В белую бумагу въелись капли засохшей крови.

   Он тряхнул головой. В висках противно зазвенело.

   – Что с тобой? – Карина взволнованно погладила по лицу.

   Шторы за ее спиной шевельнулись. По светлой ткани метнулась тень. Уже в сотый раз за последние дни.

   – Ничего! – рявкнул Артем.

   Заскочив в ванную, он хлопнул дверью. В надколотую раковину ударила струя ледяной воды. Артем плеснул ею в лицо.

   По спине пробежал холодок, как от сквозняка. Послышался тихий шорох.

   Артем со злости ударил кулаком по зеркалу. Зазвенело разбитое стекло. Костяшки опалило болью, и потекла теплая кровь.

   – Бред! Бред! Бред! – зажмурившись, закричал Артем под новые удары.

   Открыв глаза, он посмотрел на окровавленную сетку трещин. А в отражении за спиной замер отец Карины с остекленевшими глазами.

   Соболь подумал, что пора уезжать, еще когда жена подала на развод. А девчонка на обочине стала последней каплей. За двадцать лет службы он всякое повидал, но тут даже его замутило. Мелкая совсем, возраста его младшей – Ольки.

   А сбивший урод даже не остановился. В отчете написали, что девочка кое-как доползла до обочины с перебитыми ногами. Там к утру и задубела.

   – Понимаешь, Миш, гнилое у нас место, нехорошее, – разговорился Соболь за рюмкой водки. – Это ж какой тварью нужно быть, чтобы даже не затормозить?!

   – Да ладно тебе, – хрустнул соленым огурцом Миша. – Девчонку жалко, конечно, но сколько их таких было? У нас тут постоянно что-нибудь происходит. То зарежут, то придушат…

   Вздохнув, он потянулся к бутылке.

   – Именно! Чертовщина какая-то! – Соболь с чувством взмахнул рукой с рюмкой, и водка чуть не расплескалась.

   – Говоришь, как та чокнутая приезжая, – хохотнул Миша. – Как там ее? Тина?

   – Дина.

   – Вот больная баба, – опрокинув рюмку, он с досадой скривился. – Сначала весь отдел достала, а теперь начала про какую-то мистику заливать. Мол, мужик без тени у всего города души забрал, вот мы и злющие стали.

   – Может, и забрал, – глухо выдохнул Соболь, а потом улыбнулся. – Да плевать. Все, дела передал, в понедельник уезжаю. Ноги моей больше не будет в этом болоте… Ну, давай, за новую жизнь!

   В понедельник забарахлила машина. Соболь прокопался под облезлым капотом до вечера прежде, чем двигатель начал хоть как-то кашлять. Уже стемнело, но откладывать отъезд не захотелось.

   К окраине, мимо последних пивных ларьков, мимо парикмахерской бывшей жены и дальше, дальше, дальше… По обе стороны от дороги остались лишь деревья с осенними проплешинами в кронах.

   Тогда-то они и появились.

   Сначала алкаш Кузьмич – самый первый труп, который увидел Соболь, когда пришел работать в отдел. Потом Мясников с женой, лет двадцать назад забивший ее до смерти, а сам повесившийся. Следом и Галька Миронова, отравленная собственной подружкой, приревновавшей к ней мужа…

   Кто бледный, кто посиневший, кто обгоревший после аварии – все стоящие на обочинах протянули руки, будто ловя попутку. Десятки знакомых лиц из дел, как раскрытых, так и оставшихся «висяками».

   Соболь тряхнул головой. Ладони мигом повлажнели. Он стиснул руль до побелевших костяшек, а нога вдавила педаль газа в пол. Старенький двигатель рыкнул, и машина из последних сил ринулась вперед.

   Фары высветили девчонку посреди дороги. Ту самую, с обочины. На бледном личике блеснули слезы, а в остекленевших глазах застыл страх.

   Соболь зажмурился. Ногу на педали свело от напряжения. Он еще услышал глухой удар и вскрик, а потом провалился в темноту.

   Очнуться заставил телефонный звонок.

   Сонно потирая глаза, Соболь приподнялся на продавленном диване.

   – Слушаю.

   – Так, хорош спать. Подымай свой зад и тащись сюда. У нас тут труп. Кто-то ночью девчонку сбил на выезде из города. Даже не остановился, ублюдок.‌‍

   Витка пришла на перекресток, как и положено, в полночь. Обстриженные под ноль, до воспаленных кончиков пальцев, ногти не справились с упаковочной пленкой. Пришлось помочь зубами, чтобы достать колоду карт. В пивном ларьке возле дома их оказалось всего две: одна эта – нормальная, вторая – с голыми бабами. Михайлович подозрительно посмотрел на глазастую девчушку, больше похожую на взъерошенного воробьенка, но вопросов задавать не стал. Не водку просит в свои угловатые тринадцать – и то счастье.

   Витка зажала плечом карманный фонарик. Пальцы принялись торопливо перебирать колоду. Валет пик, король пик, туз пик. Никакой дамы.

   Витка перебрала карты по второму кругу. Без толку. Замерзшие руки затряслись от волнения.

   – Где же ты, черт возьми?

   В затылок дунуло холодом, и Витка пожалела, что выбежала без шапки. Октябрь все-таки.

   – Порчу наводишь? – раздался незнакомый голос.

   Витка аж подпрыгнула на месте. Выпавший фонарик покатился по земле. Карты разлетелись во все стороны прямо в грязь.

   Витка уставилась на незнакомца исподлобья. Высокий, в старом пальто, с длинноватыми волосами, взъерошенными ветром. Точно не из их района.

   Она попятилась. Сразу вспомнилось про маньяка, уже месяц оставляющего трупы возле леса. Споткнувшись о колдобину, Витка пошатнулась. Незнакомец мгновенно ухватил за плечи тонкими цепкими пальцами.  

   – Я – не тот, кто ты думаешь. Я намного хуже, – сказал он с горьким смешком.

   – Пустите, – пискнула Витка.

   Хватка разжалась, и послышался тяжелый вздох. От незнакомца повеяло влажной штукатуркой и старыми обоями.

   – И ты пойдешь искать другой перекресток? – он подобрал фонарик. – Кого хоть со свету сживать собралась? Мелкая же совсем.

   Витка замерла. Луч света показал глаза мужчины. Туманные, белесые.

   – Вы же не слепой, – ляпнула она, не подумав.

   – А ты не глухая. Значит, отвечай, – он с улыбкой отдал фонарик.

   – Да из школы достали, – Витка зло пнула камень. – Вечно лезут ко мне. Алинка Грач у них за главную. Я ж дочка алкаша – значит, можно шпынять, сколько влезет. Никто не заступится. Ни бати нормального, ни брата, ни парня…

   – Рано тебе еще о парне думать, – фыркнул мужчина.

   Он по-свойски взъерошил ее волосы, обрубленные выше плеч перед зеркалом. На парикмахерскую пришлось бы сто лет копить карманные, выдаваемые ровно на пирожок в школе.

   – В том-то и дело! – у Витки противно защипало в глазах. – Егор только на эту стерву и смотрит! Конечно, у нее же и платья турецкие, и хайлайтеры за косарь…

   – А ты хочешь, чтобы он смотрел на тебя? Обычный же мальчишка с родителями на заводе, – мужчина сложил руки на груди. – Ну, вырастите вы – и что дальше? Студенческая свадьба и квартира в полкомнатушки?

   Тогда Витка не подумала, откуда он знает про Егора. Мало ли, городок крохотный. В горле застрял комок, но она все-таки смогла выпалить, сжимая пальцы в кулаки:

   – А может, поженимся?! Не Ваше дело! У нас соседи, Сторожковы, тоже бедные! А ничего, живут и нормально! Вон, ребеночек у них уже!

   Витка мимолетно улыбнулась.

   Молодые Сторожковы всегда ее жалели. Когда отец спьяну буянил, всегда можно было у них пересидеть. И обязательно находился какой-нибудь гостинец: хоть побитое яблоко или дешевая ананасовая вафля. А в малыше Витка и вовсе души не чаяла и часто увязывалась гулять с ними во дворе.

   – Значит, хочешь убрать эту Алину и получить Егора? – спокойно спросил мужчина. – А чем платить будешь?

   – А Вы типа киллер? – фыркнула она.

   – Типа хочу помочь, – передразнил он, и туманные глаза блеснули предвкушением. – А ты заберешь кое-что для меня. Идет?

   Мужчина протянул руку. Витка запальчиво хлопнула его по ладони. Подумаешь, все летом с деревьев фрукты воровали, ничего нового.

   Пронесся холодный ветер, бросивший в глаза пыль. Проморгавшись, Витка осмотрелась. Мужчина исчез.

   А в понедельник Алина пропала. Когда прочесали лес, нашли ее сумку на кочке возле болота. Тело так и не выловили.

   Дней через пять Егор предложил встречаться.

   А в субботу Сторожковы позвали помочь: посидеть с малышом. Взяв его на руки, Витка услышала позади знакомый голос.

   – Пора, – шепнул незнакомец, будто на ухо.

   Она резко обернулась. Никого.

   По рукам пробежал холод, переходя в тело малыша. Младенец, еще секунду назад спокойно сжимавший ее палец, вдруг надрывно захрипел. Маленькое личико стало пунцовым.

   – Нет… нет… – зашептала Витка.

   Она заметалась по квартире, не зная, что делать. Сторожковы только-только ушли. Положив малыша на диван, Витка схватилась за телефон.

   В глаза бросилась тень от детского тельца, особенно выразительная из-за желтого света. Будто трескаясь, она принялась распадаться на мелкие осколки и исчезать. А младенец всхлипнул в последний раз и затих. Совсем. Щечки резко стали иссиня-белыми, как у фарфоровой куклы.

   Витка осела на колени рядом с диваном. Она заметила что-то светлое, выглядывающее из-под него. Дрожащие пальцы потянулись к картонному уголку, чтобы достать карту.

   Пропавшую даму пик.

   Сеня застал свою девушку и лучшего друга, целующимися за углом облезлого клуба. Она приглушенно застонала, когда наглая рука забралась под джинсовую мини-юбку. Оба пьяные, горе-любовнички даже ничего не заметили.

   А потом Сеня, не церемонясь, отпихнул бывшего друга. Удар в челюсть, завязавшаяся драка, пронзительное девчачье: «Да перестаньте вы!» Это и остановило. С досадой вытерев кровь под носом, Сеня ушел в темноту. Маленький ларек, бутылка водки, а дальше – все, как в тумане.

   Не будь так стыдно, потом посмеялся бы, что заблудился в собственном городе. Алкоголь ударил в голову, заставил блуждать по знакомым улицам, не разбирая дороги. Шатаясь и едва не падая, Сеня сам не понял, как оказался возле заброшенной общаги.

   Провалы окон ощерились битым стеклом. В глаза бросились маты, размашисто написанные на стене.

   Взгляд в спину.

   Сеня резко обернулся. В зарослях облезлых кустов что-то затаилось. Черное, смутное. Только золотые светящиеся глаза и выдали. Рядом обнаружилась и пара поменьше, а дальше – еще одна.

   Зажмурившись, Сеня тряхнул головой. Пьяное тело едва не подвело от такого активного движения.

   Твари остались на прежнем месте. Только послышалось едкое шипение, и вроде даже мелькнул в лунном свете раздвоенный язык.

   Сеня попятился. Когда за плечо ухватила девичья рука, он вскрикнул от испуга.

   – Не ори, – напряженным тоном одернула незнакомка. – И уходи, пока живой.

   Она начала затравленно озираться по сторонам. На шее – старый фотоаппарат, на глазах – отросшая пепельная челка.

   – Ты… это… кто такая? – заплетающимся языком спросил Сеня.

   – Дина. Неважно, – отрывисто бросила она, отмахнувшись. – Ты же местный, так какого черта сюда лезешь?

   Он протянул что-то неопределенное. А в кустах снова зашевелилось, зашипело. Дина затравлено оглянулась. В разбитом окне мелькнул смутный силуэт. Она цепко схватила за руку, утягивая за собой.

   По пути Сеня раз десять споткнулся, но общага все-таки осталась позади, а впереди слабо засветилась вывеска круглосуточной аптеки. Только там Дина остановилась. Переводя дыхание, она уперлась ладонями в колени.

   – Ты… чего это? – кое-как сумел связать слова Сеня.

   Потом он так и не смог вспомнить ее рассказ. Что-то про то, что общага – первое здание в Заболоцке, а значит, его сердце. А город – зло. Забрал у Дины всех и вся, ее же не отпустил. Потом она еще и ребенка какого-то приплела, и в глазах лихорадочно заблестели злые слезы.

   «Чокнутая», – тогда подумал Сеня, уходя.

   – Не лезь туда больше! – крикнула Дина вслед. – Целее будешь!

   Дома он, даже не разувшись, завалился спать.

   С той самой ночи они и начали ему сниться. Золотые огоньки в темноте. Хищные светящиеся глаза в старой заброшке, изуродованной матерными надписями.

   Во сне ничего не происходило. Это нечто просто смотрело, и от немигающего взгляда продирали мурашки. Сеня вскакивал на постели, тяжело дыша.

   За неделю он осунулся и зарос, а под глазами появились темные круги. Мать стала пилить, что сопьется, как и его отец-алкаш. А на деле Сеня к бутылке за эти дни и не притронулся.

   В очередной раз проснувшись в ледяном поту, он вспомнил слова Дины: «Заболоцк – зло, понимаешь? Живое зло».

   Перед глазами снова промелькнули хищные огоньки рядом с помалеванной стеной. Взгляд, полный укора.

   Вскочив с кровати, Сеня бросился в прихожую. Кое-как накинув куртку, он ринулся к первому попавшемуся хозмагазину. Оказалось, что еще закрыто. А продавщица, хмуро глядящая из-под заросших бровей, пришла только через час. Получив два баллончика краски, Сеня бросился к общаге.

   Это оказалось совсем не сложно: желтые глаза, черные зрачки. Завоняло краской, и надписи скрылись под рисунком. Сеня довольно улыбнулся, но заметил через разбитое окно такое же безобразие и внутри. Когда он зашел внутрь, за спиной что-то хрустнуло. По стене метнулась тень.

   «Птица. Просто птица, нечего дергаться», – строго сказал себе Сеня.

   Стена за стеной, комната за комнатой. Постепенно все творчество непутевых подростков скрылось под парами желтых глаз.

   Получилось так хорошо, что вспомнились граффити-художники из каких-то фильмов. Захотелось оставить свою подпись. Закончив последний рисунок, Сеня потряс баллончик с черной краской.

   – Подумаешь, одно имя, ничего страшного, – слетело с губ тихое бормотание.

   Палец легко вжал клапан. Черное облачко вырвалось наружу. Четыре ломанные буквы на стене. Такие яркие на облезлой штукатурке, они показались почти объемными.

   Шипение.

   Пальцы судорожно сжали баллончик. Сеня медленно обернулся.

   Твари размером со средних дворняжек обступили со всех сторон. Черные тени без смутных очертаний, но с длинными раздвоенными языками. Сеня сразу узнал те самые светящиеся желтые глаза.

   Он попятился. Спина почувствовала холод стены, на которой только что появилась надпись-имя.

   Твари снова зашипели: обнажились тонкие иглы острых зубов. А потом вся стая набросилась одновременно…

   Баллончик выпал на пол. Прямиком в растекающуюся кровь.

   Алла уже собиралась закрываться. Обычный вечерний ритуал: открыть окна, чтобы выветрить лаки и краски, пройтись по полу веником, взять черный пакет со стружкой разномастных волос… Мусорник – в двух шагах, салон можно и не замыкать.

   Выйдя на улицу, Алла в очередной раз помечтала, как раскрутится и наймет девчонок порасторопнее. Сейчас же единственная помощница повадилась постоянно сбегать раньше. Форс-мажоры с ребенком, видите ли. День через день.

   Стараясь не раздражаться, Алла глубоко вдохнула пахнущий хвоей воздух: через улицу уже начинался лес. Черный пакет отправился в большой контейнер, когда за спиной раздался бархатистый мужской голос:

   – «Альбина» еще не закрылась?

   Едва не подпрыгнув, Алла рывком обернулась. Даже не сразу вспомнилось, что «Альбина» – ее салон. Местные-то все привыкли говорить просто, что стригутся у Алки Соболихи. Она подозрительно прищурилась.

   Незнакомец ее возраста: плюс-минус сороковник. В походной одежде, как только что из леса. Да и заросший настолько, будто жил там пару недель. Хотя это не скрывало мужественные волевые черты.

   – Да нет еще. Вон мусор выносила просто, – Алла кивнула на контейнер. – Я – хозяйка. Алла.

   – Я знаю. Может, найдется для меня минутка? – мужчина слегка наклонил голову набок.

   Глаза блеснули золотом в свете фонаря. На лице появилась мягкая улыбка, мгновенно располагающая к себе.

   «Заигрывает, – почти обреченно подумала Алла. – Все они, кобели, такие».

   И все-таки губы изогнулись в ответной улыбке. Зайдя внутрь, мужчина попросил закрыть окна. Когда он снял куртку и сел перед зеркалом, Алла стала сзади. Она уже открыла рот, чтобы спросить, как стричь, но в глаза бросились глубокие кровавые борозды. Они пересекли шею, и наверняка сонная артерия осталась нетронутой только чудом.

   – Что это? – вырвалось само собой.

   – Да с волком сцепились, – махнул рукой мужчина.

   – О-о-о, так ко мне заглянул охотник? – Алла хихикнула кокетливо и тихо, как в далекие пятнадцать.

   Она не так давно развелась с мужем. Он уже давно надоел: сухой, вечно горящий на работе полицейский. Впрочем, привычка менять любовников, как перчатки, появилась задолго до официального разрыва. А развод стал только поводом избавиться от обручального кольца и надоевшего серебряного кулончика, подаренного на десять лет брака.

   – Можно и так сказать, – хмыкнул мужчина.

   Алла коснулась его жестковатых отросших волос, поинтересовавшись:

   – Так чего хочет бывалый охотник?

   Спрашивая это, она наклонилась к его уху. Нарочно, чтобы почувствовал шлейф духов и теплое дыхание, щекочущее кожу.

   Мужчина запрокинул голову. Взгляды встретились. Теперь стало понятно, что глаза у него необычного светло-карего цвета: почти желтые, хищные.

   – А что, если я хочу не стрижку? – ухмыльнулся мужчина.

   Он ухватил Аллу за подбородок, не давая отстраниться. Она тихо выдохнула: рокочущие жадные интонации отозвались тяжестью внизу живота.

   Мужчина поднялся одним стремительным движением, как вскинувшийся зверь, и губы встретились в жарком напористом поцелуе. Взмах сильной мужской руки – и со столешницы полетели на пол баллончики и флаконы. Жалобно звякнуло разбившееся стекло, и пахнуло искусственным цветочным ароматом.

   Мужчина подсадил Аллу на стол, забираясь рукой под платье. Резко, почти грубо. А от ненасытных, переходящих в укусы поцелуев на шее наверняка остались отметины. Колючая щетина оцарапала кожу, обостряя ощущения.

   – Подожди… – выдохнула Алла. – Я же… даже имени твоего не…

   Она закусила губу, приглушая стон: мужчина властно смял пальцами грудь.

   – Обойдусь без человеческих кличек, – он торопливо расстегнул ремень.

   Алла заметила, как приглушенно засветились желтые глаза. Совсем по-волчьи. Дернувшись, она собралась соскочить на пол, но мужчина схватил за бедра. Нечеловеческая сила не дала больше даже шевельнуться.

   – Пусти! – Алла бесполезно замолотила по нему кулаками.

   Он резко сгреб на затылке ее светлые крашенные волосы, заставляя задрать голову.

   – Не кричи, – горячий вкрадчивый шепот заставил оцепенеть. – И я буду осторожнее.

   Мужчина впился в губы Аллы жестким поцелуем. Она на секунду растерялась. А потом коротко треснуло разорванное белье под задранным платьем, и ослепила боль от грубого толчка внутрь. Алла глухо попыталась вскрикнуть через поцелуй. Из глаз брызнули слезы, а пальцы изо всех сил сжали футболку, которую мужчина так и не стянул.

   – Может быть, – хрипло рыкнул он на ухо, начиная двигаться.

   Хватка сильных пальцев на ягодицах не оставила и шанса отстраниться. Только вынудила насаживаться в такт. Тело странным образом подвело от горячего сильного тела и рычащих мужских стонов, и Алла сама не поняла, вскрикивает от боли или от подступающего удовольствия. В ускользающем сознании мелькнули воспоминания об убийствах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍    «Серебро, – пронеслось в голове короткой вспышкой. – Кулон».

   Она пошарила рукой на груди, ища подарок бывшего мужа. Без толку. Сама же выбросила вслед ему из окна, когда он застал с любовником.

   Над ухом послышался протяжный стон наслаждения, переходящий в утробный звериный рык. Алла почувствовала дрожь «охотника», приникшего к ее шее. А потом острые клыки, вспоров кожу, в одно мгновение разорвали артерию.

   Рука, так и не нашедшая спасительный кулон, безвольно опала на столешницу.

   После того, как Алина Грач пропала в лесу, Егор половину недели проходил сам не свой. Так и не хватило смелости никому рассказать, что как раз перед этим поссорились. Он признался в любви, а его чувства, подростково пылкие и отчаянные, попросту растоптали.

   Конечно, куда ему до бизнесменской дочки! Егор ждал восемнадцати, чтобы пойти на завод, как родители, и перестать клянчить у них каждую копейку. Алина – чтобы наконец накачать губы, как очередная красавица-блогерша.

   После ее пропажи лес прочесали несколько раз. Без толку. Только сумку нашли на болотах.

   Дня через три Егор на улице врезался в незнакомого мужчину в старом пальто.

   – Извините, задума… – голос сорвался на полуслове.

   Стало ужасно стыдно: у незнакомца оказались белесые глаза слепца. Он с усмешкой отвел со лба серовато-русые волосы. Повеяло не то ремонтом, не то старой квартирой.

   – О той девочке? Алине? – спросил мужчина.

   – Откуда Вы?.. – растерялся Егор.

   Он отступил на шаг. Захотелось по-детски броситься наутек от колючего пристального взгляда. Абсолютно зрячего.

   – Да так, слышал, – махнул рукой мужчина. – Ее уже не найдут. А ты оглянулся бы вокруг. Девчонок красивых много.

   – Да как Вы можете?! – Егор стиснул пальцы в кулаки. – Я же… я же…

   Слова о чувствах застряли в горле.

   – В тринадцать? – мужчина усмехнулся. – Не смеши меня.

   Уверенно перейдя через дорогу, он скрылся в узеньком переулке. Егор до вечера позлился на этот цинизм, а утром увидел одноклассницу Витку – и все стало на свои места. К выходным они уже и встречаться начали.

   Тогда-то Алина и дала о себе знать.

   Телефонные звонки после полуночи. Сообщения с неопознанных номеров. Анонимные электронные письма.

   – Что? Прошла твоя любовь?.. Так я и думала… – раз за разом слышался в динамике знакомый смех.

   А потом его сменяли короткие гудки. Ни в телефоне, ни в памяти компьютера не оставалось никаких следов, будто просто чудилось. По ночам же мучили кошмары: Алина, выбирающаяся из болота, как монстр из какого-нибудь старого ужастика.

   Очередным промозглым утром, когда Егор рассеянно брел в школу, его ухватила за локоть крепкая рука. Василий Грач. Отец Алины.

   – Стой, поговорить нужно, – он дернул за угол многоэтажки.

   От гулкого низкого голоса захотелось вытянуться по стойке смирно. Нахмурившись, Егор посмотрел на обычно статного, а теперь сутулящегося плечистого мужчину. Хозяин большого мясного магазина, в ручищах которого одинаково смотрелись что разделочный тесак, что охотничье ружье. Оно и сейчас висело через плечо: похоже, собрался в лес.

   – Здравствуйте, – пробормотал Егор. – Э… а о чем?

   – Про Алину, – Грач тяжело, как при ангине, сглотнул. – Ты же за ней увивался.

   Он посмотрел пустым потерянным взглядом, от которого по спине пробежал холодок.

   – Дядь Вась, извините, мне в школу пора, там матеша первым, – зачастил Егор, пятясь.

   Ему на плечо упала тяжелая рука.

   – Я знаю, где она, – припечатал Грач.

   – Алина разве не… – ошарашенно начал Егор.

   – Пошли.

   Пришлось последовать за широко шагающим Грачом в сторону леса. Среди высоких облезлых сосен Егор сразу узнал знакомую тропинку. И место, где свернули с нее, тоже.

   Вскоре воздух стал мокрее. Потянуло затхлостью, тиной и гнилью. Впереди жухлая осенняя трава сменилась ярко-зеленой дрянью. Егор посмотрел под ноги, надеясь, что устойчивые кочки можно определить на глаз.

   – Мы с ней говорили сегодня, – Грач прислонился спиной к стволу дерева.

   – Алина жива?! – встрепенулся Егор.

   Он шагнул вперед, и под ногой тихо чавкнула влажная земля.

   – Не делай из меня идиота, – рыкнул Грач, хватая за куртку. – Она мне явилась, рассказала все. И я прекрасно знаю, из-за кого моя дочь побежала в лес. Хотела побыть одна, потому что ты ее достал!

   – Я?.. Да я же…

   – Признался в любви, запудрил мозги, и в тот же день начал с ее подружками заигрывать, – он с досадой отпихнул Егора так, что тот едва не упал.

   – Неправда!

   Грач вдруг посмотрел ему за спину.

   – Смотри, – шепнул он одними губами.

   Егор медленно обернулся, и по коже поползли острые ледяные мурашки. Вдалеке, на болоте, застыл полупрозрачный силуэт. Алина. Образ подернулся помехами, как на старом телевизоре, и она протянула руки. На ярко накрашенных губах расцвела злорадная улыбка.

   – Видишь? – с горечью произнес Грач. – Она ждет тебя.

   Раздался характерный щелчок. Дернувшись на звук, Егор увидел наставленное на него ружье. Горло перехватило, во рту пересохло, и еле-еле удалось выдавить:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍    – Вы чего? Она же… ненастоящая.

   Грач лишь кивнул в сторону болота.

   – Вперед, – отчеканил он.

   Егор отчаянно помотал головой. Он затравленно огляделся, думая, куда бежать.

   Громыхнул выстрел. Пуля задела рукав куртки, чудом не зацепив кожу.

   Дернувшись, Егор начал терять равновесие. Он всплеснул руками, пытаясь удержаться. Неосознанный шаг назад – нога глубоко ушла в чавкающую жижу. А потом Егор почувствовал ледяные объятья: полупрозрачные руки обхватили со спины, затягивая в холодную липкую грязь.

   Внучку Бурова нашли на выезде из города. Водитель даже не остановился, когда сбил. Наверняка какой-то пьяный урод.

   Когда переломанное тело тощей девчушки переложили на носилки, сердце у Бурова зашлось, запекло. Он даже на секунду замер, прислушиваясь. Может, остановится, как когда-то у сына? Нет.

   «Ее-то за что смерть забрала? Лучше бы меня, лучше бы меня… Ради кого мне теперь?..» – лихорадочно и бессвязно думал Буров.

   Сына и невестку он похоронил еще лет пять назад. Она сгорела от рака. Обнаружили лишь в последние месяцы. А с детства болезненный Буров-младший ушел почти следом: осунулся, запил, свалился с приступом. Так и не выписали из больницы.

   В итоге, Лерочка жила у Бурова: только два родных человека на всем белом свете. А теперь ее грузили в машину, чтобы отвезти в морг.

   Тяжелый взгляд в спину.

   Буров оглянулся. Неподалеку с наплевательским видом замерла незнакомка в драных джинсах и кожаной куртке. Черные волосы – коротко и рвано острижены, в носу – колечко-пирсинг. Девушка затянулась сигаретой, нагло пуская клуб дыма. Подчеркнутые темными тенями глаза безразлично взглянули на то, как застегивают мешок с телом. В уголке губ дрогнула усмешка.

   У Бурова в голове что-то щелкнуло, и он широким шагом направился к нахалке. Пальцы сжались в кулаки.

   – Чего ухмыляешься?! Нашла, на что глазеть! Вырастили на свою голову, никакого уважения ни к живым, ни к мертвым! – голос сорвался.

   Под седыми усами предательски скривился рот. Буров затрясся в беззвучных рыданиях. Он осел на колени, сжимаясь в комок.

   – Так, Сергеевич, пошли отсюда, – раздался позади мрачный голос.

   Буров оглянулся. Данила Соболь, лет двадцать работающий в убойном, сейчас показался бледным и больным. Похоже, даже его пробрало, как можно было бросить девочку умирать на дороге.

   Когда Буров опять посмотрел перед собой, курящая девушка исчезла.

   Зато вечером она появилась снова. С высоты четвертого этажа бросилась в глаза знакомая фигура под фонарем. Точь-в-точь напротив окон квартиры.

   На следующий день Буров увидел девушку на лавочке, когда шел в магазин. После – возле дерева у подъезда. А затем – на ступеньках возле лестничной площадки его этажа.

   Терпение лопнуло, когда преследовательница появилась на кладбище. Буров пришел на могилу внучки. Маленький белый букетик только-только опустился возле надгробия, как завоняло сигаретами. Оказалось, что девушка замерла прямо за оградкой.

   – Что ты тут делаешь?! – не выдержал Буров, распахивая калитку. – Постоянно по пятам, никакого спасу нет! Совсем совесть потеряла!

   Ответом послужила лишь усмешка. Затянувшись, девушка направилась прочь.

   А ночью, когда Буров лег спать, возле кровати появилась смутная фигура. Он дрожащей рукой дернул шнурок ночника. Хотя запах дешевых сигарет уже дал понять, кто появился в комнате.

   – Как… как ты здесь?.. – Буров задохнулся от возмущения.

   Грудь сдавило, и слева знакомо запекло.

   Слегка усмехнувшись, девушка присела на край кровати. Постель не примялась. Только повеяло холодом, как от гостя, зашедшего зимой с мороза.

   Буров захрипел, силясь шевельнуться. Без толку. Тело отказало.

   – Да заткнитесь уже, – устало бросила девушка. – Сами позвали, когда Вашу Лерочку сбили. «Лучше бы меня», помните?

   Она приложила к его груди ледяную ладонь. Сердце вздрогнуло в последний раз, останавливаясь под хриплый шепот:

   – Лерочка.

   После школы Виталя уехал учиться на фотографа. В областном центре все срослось. Остался бы, если бы мама не умерла. Папа сказал, что она только и успела вскрикнуть во сне: «Не смей! Хоть Витальку отпусти!» А потом сердце остановилось. Вот и пришлось вернуться, чтобы помогать старику-отцу.

   Работать Виталя пошел в крохотный дешевый фотосалон. Снимки на паспорт, проявление еще «бабушкиных» пленок для семейных альбомов, иногда выезды в детский садик или школу – в общем, ерунда, а не обязанности.

   Очередным скучным утром в салон забежала малышка лет трех, не больше. Ее светлые волосики, схваченные в хвостик на макушке, намокли. Наверно, от густого тумана.

   – Привет! – улыбнулся Виталя. – А как тебя зовут? Где твои мама и папа?

   Вместо ответа малышка ткнула пальцем в монитор компьютера. Его поставили в отдельной комнатке, но девочка умудрилась приметить через приоткрытую на щелочку дверь.

   – Включи мультики! – раздался тонкий голосок.

   – Какая ты требовательная, – рассмеялся Виталя.

   Так девочка и повадилась прибегать по утрам, почему-то всегда с влажными волосами. Делам она не мешала: просто забиралась на крутящийся стул, а Виталя ставил какой-нибудь детский плейлист и занимался своей работой.

   В один из дней послышался надрывный плач. Сердце тревожно екнуло. Виталя, продающий альбом молодой паре, побежал к девочке. На экране компьютера – ничего страшного, только поющая русалочка и морские волны.

   – Эй, ты что? Чего испугалась?

   – Там вода-а-а, – захныкала девочка. – Выключи.

   Странный страх вскоре снова дал о себе знать. Через пару дней она засиделась до самого закрытия. Виталя набрал воды в ведро, чтобы вымыть полы. Как только тряпка хлюпнула по плитке, девочка громко разрыдалась.

   – Выключи! Выключи! – закричала она, вряд ли понимая значение слова.

   – Ну, что ты? Это же просто водичка, – по-доброму завел он. – Хочешь, сложу тебе кораблик? Вот увидишь, не так и страшно.

   – Отстань! – неожиданно зло выкрикнула она.

   Сорвавшись с места, девочка убежала в комнатку к компьютеру. Только дверь хлопнула. Виталя уже ринулся следом, но в этот момент в салон забрела поздняя посетительница.

   Дина. Приезжая москвичка, застрявшая в Заболоцке. Странная до корней пепельных волос, она стала играться в охотницу за паранормальщиной. Новомодная техника помогать в этом отказалась, остался только вариант с пленочным фотоаппаратом.

   – За пленками? – спросил Виталя. – Подожди минуту, у меня тут…

   Дернув дверную ручку, он остолбенел на пороге. Девочка исчезла. Из комнаты, где ни окон, ни других дверей.

   – Эй? – неуверенно позвал Виталя.

   Только сейчас понял, что девочка так ни разу и не ответила, как ее зовут.

   – Что такое? – Дина заглянула через плечо.

   – Да девчушка одна… она ко мне приходит. Не говорит почти, только мультики смотрит. Зашла сюда, а потом, как сквозь землю… – Виталя растерянно заглянул в угол за дверью. – Может, вышла, а я не заметил.

   Прозвучало уж совсем глупо. Тогда девочке пришлось бы пройти прямо мимо них.

   – Я же говорю, Заболоцк – странное место, – горько усмехнулась Дина. – Вот, посмотри на досуге.

   Она хлопнула на стол картонную папку. Вздохнув, Виталя промолчал. Не обижать же странную приезжую.

   Она попросила десяток катушек пленок.

   – Зачем тебе так много? – удивился Виталя.

   – Я должна во всем разобраться, – отрезала Дина.

   Забрав пленки, она ушла. Виталя выглянул на улицу. Никаких детей. Вернувшись, он все-таки открыл папку.

   Газетные вырезки.

   С самого года основания и до наших дней. Дни города, открытия школ, важные даты в жизни завода, кормящего весь Заболоцк. И на всех фотографиях – мельком ухваченный силуэт одного и того же человека. Ничуть не изменившийся за восемьдесят лет мужчина с длинноватыми волосами и острым профилем. И даже пальто все время – одинаковое.

   – Ерунда какая-то… – тряхнув головой, Виталя убрал вырезки в папку.

   В ушах продолжил стоять крик: «Выключи!» Найти бы родителей девочки, но как? Да и кто она Витале?

   Вечером, вернувшись домой, он пошел в ванную. Захотелось смыть этот паршивый день. Набрав ванну, Виталя забрался внутрь, и веки разнежено скользнули вниз.

   – Выключи! Выключи! – раздалось совсем близко.

   Он резко распахнул глаза. Девочка замерла в паре шагов, стоя босиком на холодной плитке. Мокрые волосы облепили личико с испуганными глазами.

   – Ты откуда?.. – начал Виталя севшим голосом.

   Договорить не успел. Сложив ладони, словно собралась нырнуть, девочка прыгнула.

   Она прошла сквозь него. Перед глазами сразу помутилось. Соскользнув в воду с головой, Виталя увидел все, как его маленькая знакомая…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍    Варина мама всегда кричала. Нервные изломанные движения. Покрасневшие глаза.

   Папа возвращался за полночь, когда хорошие дети уже спят. Ссоры на кухне. Упреки и ревность.

   – Ты больная, слышишь?! Тебе лечиться надо! – злой удар кулаком по кухонному шкафчику. – Задолбала уже своим нытьем! Как Варю родила, так только и несешь всякий бред! Ты же ее даже не любишь! Орешь днем и ночью. Припадочная!

   А потом чемодан в папиных руках. Мама проплакала несколько дней. Еще и наругалась в слезах, когда Варя попросила есть. Лишь бы не бурчало в животе, пришлось запихивать в рот конфеты, уже совсем не вкусные в таком количестве.

   – А пошли купаться? И утенка возьмем, твоего любимого, – вдруг появилась в дверях мама со странной напряженной улыбкой…

   Витале захотелось закричать, как в кошмаре. Проснуться. Только он все равно почувствовал, как цепко держали мамины руки Варю, пока та захлебывалась под водой. В последний момент сквозь зыбь мелких волн мелькнула легкая безумная улыбка.

   Воспоминания Вари закончились. А Виталя увидел последний пузырек воздуха, сорвавшийся с собственных губ.

   Дина пришла к заброшенному общежитию к восьми утра. Отбросив с глаз отросшую челку, она переступила порог. Пальцы судорожно сжали дешевенький пленочный фотоаппарат, купленный в местном салоне. Дина обвела замусоренный холл объективом, как сериальный полицейский – пистолетом.

   Только она – не храбрый детектив из кино. Просто залетная столичная пташка, потерявшая все из-за этого паршивого Заболоцка.

   Дина осторожно пошла дальше. Под ногами захрустел мусор. В глаза бросилось граффити на стенах, свежие и яркие. Звериные взгляды. Они показались чересчур пристальными, и по спине побежали мурашки.

   Зайдя в очередную комнату, Дина услышала позади шорох. Она резко обернулась. По стене побежали тени, будто в пустом помещении заметалась стая летучих мышей.

   Вспышки фотоаппарата зачастили, как автоматная очередь. Щелк-щелк-щелк. Тени перелетели на другую стену, потом на третью.

   Дина завертелась на месте, стараясь не упустить ни кадра. Она едва не врезалась в грудь мужчины, возникшего из ниоткуда.

   Он потянулся придержать за плечи, чтобы не споткнулась. Она отскочила назад. Фотоаппарат выскользнул из дрогнувших пальцев: спас только ремешок, повешенный на шею.

   – Ты пришла, – мужчина усмехнулся уголками губ.

   Дина глянула под ноги, потом на стену. Как и в прошлый раз, он не отбросил тень.

   Мужчина заметил это, и белесые глаза слегка прищурились. Не слепые. Дина уяснила это еще в первую встречу, когда случайно оказалась в баре, а за стойку подсел незнакомец. Выложила тогда спьяну все о своей жизни и проблемах. Дура.

   – Ты тоже, – голос предательски дрогнул.

   – Четыре минуты девятого. В это время здесь заложили первый камень, – мужчина жестом обвел комнату общаги. – Тогда я и появился.

   – Что ты такое? – в пустом здании даже шепот прозвучал оглушительно. – Не просто же одна из заболоцких тварей. Ты – нечто большее. Призрак? Демон этого города?

   У Дины мелко затряслись пальцы. Она вцепилась в фотоаппарат, словно надеясь успеть что-то заснять, если это существо решит убить прямо сейчас.

   – Ты насмотрелась страшных фильмов, красавица, – немного хрипло, как после болезни, рассмеялся мужчина.

   На глаза Дине упали отросшие пряди, и он потянулся к ее лицу. Она отпрянула. В нос ударило запахом старой штукатурки и сырых кирпичей. Еще сильнее, чем в других местах заброшки.

   – Не трогай меня. И я задала вопрос, – храбрясь, резко напомнила Дина. – За то, что ты сделал с моей жизнью, мог бы на него и ответить!

   Мужчина отошел к стене. Ладонь легла на трещины, разбежавшиеся по старой побелке.

   – Я – сам Заболоцк. Его душа, если угодно, – прислонившись лбом к стене, он горько усмехнулся.

   – Душа? Да откуда она у тебя возьмется? Ты разрушаешь здесь каждого! – сжав пальцы в кулаки, шагнула вперед Дина. – Зачем, черт возьми?! Почему не отпускаешь меня?! Почему мучаешь других?!

   Заболоцк по-звериному повернул голову, посмотрев в глаза.

   – А ты сама как думаешь? – вкрадчиво поинтересовался он.

   – Питаешься человеческими страданиями. Жрешь их души и превращаешь в чудовищ. Они же никого не любят, просто не умеют, – с ненавистью сощурилась Дина. – Ты сделал их такими же монстрами, как сам.

   Заболоцк сел прямиком на холодный пол, прислонившись спиной к стене. Взгляд туманных глаз уперся в одну точку. Пальцы машинально сгребли крошку штукатурки, смешавшуюся под ногами с мелким мусором.

   – Сначала все было хорошо, а потом они начали уезжать, – глухо начал Заболоцк. – Рваться в область, в Москву, в Питер, на другой конец Земли – только бы подальше от меня. А еще закрылись фабрика и хлебозавод, все школы кроме одной… и стало только хуже. Люди возненавидели меня.

   – И ты взбесился в ответ?

   Дина недоверчиво следила за ним. Сейчас он выглядел сломленным и бесконечно старым, хотя на вид просто мужчина лет за тридцать.

   – Я просто устал. И решил, что больше отсюда никто не уедет, – Заболоцк сжал пальцы в кулаки. – Это мои люди. Я о них позабочусь.

   На мгновенно озлобившемся лице заиграли желваки.

   – Ты их убиваешь, – Дина покачала головой.

   – А они – меня. Ты ведь тоже не останешься? – он поднял уставший взгляд.

   – Хочешь, чтобы я тебя пожалела?! Ты убил всех, кто меня окружал! Отнял работу: мне звонили из офиса! А когда я попыталась уехать, то машина просто свалилась в кювет!

   Руки зачесались залепить пощечину этой твари, сейчас так мирно сидящей в двух шагах и корчащей из себя вселенского страдальца.

   – Дело ведь не в машине? И не в работе, и не в тех «близких», которые только отравляли тебе жизнь.

   – Ты же сам прекрасно в курсе, в чем дело! Даже не сомневаюсь! – зло выпалила Дина, а потом тяжело вздохнула. – Я была беременна. Просто… просто не знала, пока не потеряла ребенка после аварии. А ее устроил ты!

   Она посмотрела с вызовом в глазах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍    – Ради ребенка ты могла бы уехать, – спокойно пожал плечами Заболоцк.

   От ровных интонаций стало жутко. Он снова посмотрел в пустоту, замерев на минуту. Дина застыла, и пальцы судорожно сжали фотоаппарат.

   – Давай, снимай уже, – с усмешкой поторопил Заболоцк. – Должно же хоть что-то остаться на пленках, которые никто не найдет.

   – Не найдет? – эхом переспросила Дина.

   Она испуганно отступила на шаг. Заболоцк встал одним плавным движением. Длинные пальцы отряхнули побелку с рукава старого пальто. В напряженной тишине послышался тяжелый вздох.

   – Я не отпущу тебя, ты же знаешь, – покачал головой Заболоцк, надвигаясь на Дину.

   Она попятилась. В широко распахнутых глазах застыл ужас.

   Заболоцк остановился в шаге. Она смогла почувствовать, как от него веет прохладой и сыростью. Он посмотрел в глаза, предложив:

   – Останься. По своей воле.

   Заболоцк потянулся к руке Дины. Она почти почувствовала осторожное касание, но вовремя одернула ладонь.

   – В смысле, стать еще одной твоей игрушкой?! Уже придумал, как меня сломаешь? – от страха на глаза навернулись слезы. – Скормишь очередной твари? Толкнешь под машину? Утопишь в болоте? Или…

   Заболоцк оборвал на полуслове, резко схватив за горло. Шею сдавили сильные пальцы, холодные, как у старой статуи. В прищурившихся белесых глазах появилась ярость, и верхняя губа дернулась.

   – Замолчи! – прорычал Заболоцк. – Ты останешься! И будешь делать то, что я скажу. Захочу – будешь убивать, захочу – будешь заманивать на дороге новых приезжих, притворяясь шлюхой!

   Дина ухватилась за его запястье. Он ослабил хватку, но так и продолжил держать за шею. Протянув вторую руку, Заболоцк одними кончиками пальцев погладил Дину по щеке. Его губы изогнула легкая одержимая улыбка.

   – Я позабочусь о тебе, – шепотом пообещал он.

   Дина, как завороженная, посмотрела в нечеловеческие глаза. Больной, почти умоляющий взгляд. По ее лицу сбежали слезы.

   – Я никогда здесь не останусь, – сдавленно прошептала она.

  Заболоцк нахмурился. Лицо ожесточилось, а с губ сорвалось резкое:

   – Ошибаешься.

   Пальцы сильнее сжались на шее Дины, и он толкнул прямиком на стену. Внутри все сжалось в ожидании удара. Вместо этого кирпичная кладка мягко приняла в себя, как густой кисель. А потом наступила темнота.

   Очнувшись, Дина поняла, что сжалась в комок на холодном полу. Приподнявшись, она пошарила рукой на груди. Фотоаппарат исчез.

   Заболоцк стоял напротив окна.

   – Куда ты его дел? – слабо спросила Дина, садясь на полу.

   – Тебе он больше не понадобится. Ничего не замечаешь?

   Заболоцк отошел от окна. В комнату упал косой прямоугольник света. Из-за туч как раз выглянуло не по-октябрьски яркое солнце. Сощурившись, Дина инстинктивно вскинула руку к глазам.

   Заболоцк подошел ближе, заставляя съежиться от страха. На солнце стало особенно заметно отсутствие тени.

   – Посмотри внимательнее, – сказал он. – На себя.

   Дина нахмурилась, но взглянула на свои руки, а потом на пол.

   Ее тень тоже исчезла.

Конец