Прямое продолжение романа «Vita Nostra». Институт специальных технологий города Торпа, где подростков превращают в Слова великой Речи. Друзья, враги, любовь студентки Александры Самохиной с поправкой на взросление — и на осознание того, что мир несовершенен, а Сашка, с ее колоссальными возможностями, может его изменить. Если поймет, как избавиться от страха.
v 1.0 — создание fb2 (irul)
v 1.01 — оптимизация обложки (Colourban)
.
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Александра проснулась, когда ее темно-синяя «Шкода» пересекла осевую и вылетела на встречку. Прямо в лоб шел пригородный автобус, его фары сверкали, как рампа. Александра ослепла; автобус заорал нечеловеческим голосом, в тон ему заорал, наверное, водитель, но ругательства тонули в механическом вое. Ничего не видя, повинуясь инстинкту, Александра вывернула руль направо, потом налево. Машина, визжа тормозами, вынеслась на обочину, на брюхе съехала вниз, к реке, и замерла в полуметре от бетонной опоры моста.
Александра выключила мотор и некоторое время сидела, слушая скрипы и стоны в машине. Наверху вопили сирены на разные голоса; никогда прежде Александра Конева, а в прошлом Самохина, не засыпала за рулем.
Она посмотрела на часы: пять утра. Почти двое суток они с мужем провели на даче, занимаясь отнюдь не любовью. Начали как ответственные взрослые собеседники, знающие цену договоренности. Но разговор пошел дальше, и дипломатический лоск слетел, будто фальшивая позолота. Сперва переговорщики растеряли спокойствие, потом показную доброжелательность. Потом разошлись на время, чтобы остыть и собраться с силами. Потом начали новый раунд и почти сразу скатились к примитивной, визгливой, отвратительной сваре.
То, что брак сохранить не удастся, ясно было давно. Александра надеялась, что хотя бы развод будет цивилизованным. Но — нет. Теперь она отлично понимала, что отдала пятнадцать лет жизни никчемному, пустому, злобному и мстительному человеку.
Не дожидаясь рассвета, она села в машину и поехала в город, и дорога успокоила ее, почти умиротворила, и странным образом внушила надежду: в конце концов, жизнь не закончена, ей всего лишь тридцать пять. Расслабившись после ужасных двух дней, она уснула моментально — сжимая руль и глядя на дорожную разметку, как на маятник гипнотизера…
Прямо в лоб шел пригородный автобус.
— Что случилось, Сашхен, где машина? Почему ты приехала на такси?!
Мама стояла в дверях своей комнаты, в халате поверх ночной рубашки, и смотрела, по обыкновению, тревожно. Она тревожилась из-за каждой ерунды, поэтому Александра никогда не говорила ей правды.
— Заглохла на трассе. Вызвала аварийку, увезли в автосервис. Не волнуйся, просто мелкая поломка. Спи.
— А что Иван? — спросила мама тоном ниже.
— Иван передавал тебе привет… Все нормально. Бойлер на даче он поменяет сам.
Александра удалилась к себе; ее тринадцатилетняя дочь Аня ночевала сегодня у подруги, это было решено заранее. Аня обожала ночевать не дома — ей было тесно в двухкомнатной квартире под присмотром сварливой бабушки и вечно отстраненной матери.
Александра села перед письменным столом и замерла, опустив голову. Смерть, пролетевшая мимо, подарила ей короткую истерику, потом эйфорию минут на сорок, а теперь подкатывал приступ депрессии. На столе меняла картинки автоматическая фоторамка — такие были в моде много лет назад. Рамка хранила трогательные старые снимки: мама и юная Саша на море. Сашин выпускной вечер. Сашино посвящение в студенты университета. Сашина свадьба с Ваней Коневым. Саша с маленьким свертком на выходе из роддома. Мама с младенцем Аней на руках. И снова: мама и юная Саша на море…
Слайд-шоу прекратилось. Фотография замерла, не меняясь. Мама и Саша, загорелые и счастливые, позировали на кромке прибоя, бликовало на солнце море, и краснел в отдалении металлический буек, за который заплывать строго запрещается…
Александра осознала вдруг, что за ее спиной, в комнате, кто-то есть. И поняла, что оглянуться не сможет.
— Мама, это ты?!
Нет ответа. Это не мама и не Аня. И не Иван передумал и явился с дачи. Это что-то другое, простое и невообразимое. Как дурной сон, от которого хочется спрятаться под одеяло.
— Кто это?!
— Я, — сказал за ее спиной тихий слабый голос.
Александра обернулась. В трех шагах, посреди комнаты, стояла девушка лет двадцати, в джинсах и легкой куртке, с лямками рюкзака на плечах. Волосы ее были собраны в хвост, а в огромных глазах стоял такой ужас, как если бы девушка смотрела на маньяка с циркулярной пилой.
Александра вскочила; долгих несколько секунд она не могла понять, на кого похожа визитерша. Потом сообразила, и ее будто дернуло током: эффект «зловещей долины». Девушка была страшно похожа на Сашу Самохину на четвертом курсе универа и одновременно не похожа, и нельзя было с первого взгляда определить, в чем подвох. Прибытие внезапной юной родственницы — потрясение, небывальщина, но такое случается, и можно смириться. Прибытие двойника из прошлого, да еще такого странного, искаженного двойника…
Некоторые кошмары обходятся без чудовищ и пожаров, но от их обыденности сходишь с ума.
— Вы кто?! — крикнула Александра.
Девушка мигнула и, все больше бледнея, сделала шаг вперед. Александра попятилась и налетела на угол стола. Девушка примирительно улыбнулась сухими губами, протянула руку и коснулась ее плеча.
У Александры закружилась голова. Прикосновение было как точка входа в другую реальность, как пробоина в борту космического корабля, сквозь которую вливается космос. Как если бы два пятна свежей краски оказались рядом, и одно из них разлилось, поглощая другое. Девушка вошла в сознание Александры, в ее память, в ее существование.
Тогда Александра выкрикнула, обороняя свой рассудок:
— Я хочу, чтобы это был сон!
Она проснулась, когда ее темно-синяя «Шкода» пересекла осевую и вылетела на встречку. Прямо в лоб шел пригородный автобус, его фары сверкали, как рампа. Александра ослепла.
На трассе собралась пробка, мерцали проблесковые маяки и завывали сирены. Водитель автобуса почти не пострадал, темно-синяя «Шкода» разбилась в лепешку. «Тетка, по ходу, уснула за рулем», — отчетливо сказал фельдшер «Скорой».
Либо Сашка, стоя на обочине в ста метрах от него, прочитала слова по губам.
Александра Конева, в прошлом Самохина, погибшая сегодня на шоссе, никогда не училась в Институте Специальных Технологий. Она жила своей жизнью, не имея понятия о великой Речи, не осознавая себя Глаголом в повелительном наклонении. Сашка не знала, завидовать той женщине или сочувствовать.
Вчера, тринадцатого января, Сашка Самохина, студентка Института, отправилась на главный в своей жизни экзамен. Теперь она стоит на обочине, трясясь от сырого ветра, и почему-то уверена, что сегодня первое сентября…
Но какого года?!
Люди вокруг посматривали на нее с подозрением. Сашка отыскала свое отражение в первом попавшемся автомобильном зеркале — обычная девушка, без чешуи и без перьев, разве что выражение лица потрясенное, но ведь все здесь потрясены. Когда такое случается — ну вот такое, как сегодня на трассе, — каждый невольно задумывается о хрупкости собственной жизни…
«Скорая» отъехала. Тело под брезентом по-прежнему лежало на обочине, над ним курили хмурые полицейские. Остатки машины подцепил крючком эвакуатор. Сашка хотела подойти и понимала, что приблизиться не сможет: она боится эту женщину, живую или мертвую.
Кто из них был чьей проекцией? Либо обе они были проекциями одной идеи? Погибшая Александра никогда не встречалась с Фаритом Коженниковым…
Сашка завертела головой, вглядываясь в лица людей вокруг, высматривая человека в непроницаемых черных очках. Зеваки выбирались из застрявших в пробке машин, кто-то снимал на телефон, кто-то — пассажир автобуса — утирал кровь с разбитого лица. Ни один из людей на обочине не носил темных очков пасмурным ранним утром. Может, Фарита Коженникова нет и никогда не было?!
Сашка вспомнила дикий ужас, с которым Александра смотрела на своего двойника. Нет, Фарита Коженникова нельзя отменить, он в каждом осколке текста, в каждом черновике, наброске, в любой грамматической конструкции. «Невозможно жить в мире, где вы есть», — когда-то сказала ему Сашка. «Невозможно жить в мире, где меня нет, — ответил он тогда. — Хотя смириться со мной трудно, я понимаю».
Там, на экзамене тринадцатого января, что-то пошло не так. А значит, Сашка наказана. Через минуту она снова очнется перед знакомой дверью детской комнаты, войдет и увидит Александру — себя, какой она была бы без Института. Присвоит эту женщину и увидит всю ее жизнь, тогда Александра в ужасе захочет проснуться и вылетит на встречку, раздастся вой и скрежет, и все повторится опять.
Сашка сдавила виски кончиками пальцев, будто собираясь загнать панические мысли обратно. Что-то проскользнуло в их мутном потоке, здравая идея, возможно, решение, подмога, выход…
Сашка хорошо училась в Институте Специальных Технологий. Она умеет не только присваивать изнутри людей и предметы, но и размыкать временные кольца. Чтобы вырваться из закольцованного кошмара, надо сделать так, чтобы Александра не погибла.
От моментальной надежды у Сашки заколотилось сердце и вспотели ладони. Отойдя подальше от обочины, она поставила рюкзак на влажную от росы траву, опустилась рядом на колени, не жалея брюк, и начала торопливо шарить внутри: тетради. Конспекты по философии. Засохшая булка в пластиковом пакете. Сколько лет этой булке, откуда она взялась в рюкзаке?! Во внутреннем кармане — кошелек… почти пустой, с какой-то мелочью и талонами в столовую. Блокнот — почти чистый. Пенал с карандашами… Для того, чтобы управлять течением времени, Сашке нужны карандаши и бумага, и, конечно, все невозможные для человека умения, которым ее научили в Институте…
Сквозь толпу и пробку, сигналя, проползала новая машина — она явилась за телом. Трясясь в ознобе, Сашка смотрела то на карандаш в своих руках, то на чистый бумажный лист.
Она умела, а теперь не умеет. Она справлялась, а теперь не справится.
Из кошмара не вырваться, ничего не изменить, Сашка заперта в безвременье. Все пойдет по кругу — ужас от встречи с двойником. Отраженный страх той женщины. Грохот и вой катастрофы. И опять.
— Я хочу, чтобы это был сон, — прошептала Сашка.
Ничего не изменилось.
Пробка рядом на дороге никак не желала рассасываться, хотя разбитый автобус уже оттащили к обочине, и полицейская машина исчезла. Еще полчаса — и память о катастрофе останется только в ленте сетевых новостей, да и то уползет вниз уже к полудню, но для Сашки полдень никогда не наступит…
— Саша.
Она содрогнулась, как от удара. Обомлела. Значит, в схему ее личного ада входит еще и встреча с Фаритом Коженниковым.
— Идем, — сказал он негромко и буднично.
Куда? Это что-то новое?!
— Они говорили мне, что я сдам экзамен, — прошептала Сашка, по-прежнему не оборачиваясь. — Они говорили, что я лучшая студентка и обязательно сдам… Они…
Она заплакала и поднялась, не желая стоять перед ним на коленях.
Давным-давно была зима. Группа «А» третьего курса сидела за столами, как за партами, из приоткрытой форточки тянуло морозным холодом, а батареи шпарили так, что над ними дрожал воздух.
«Сегодня тринадцатое декабря, — говорил преподаватель Николай Валерьевич Стерх, — это означает, что до экзамена остался ровно месяц. Это время потребует от вас всех ваших сил. К сожалению, экзамен нельзя пересдавать — вам дается одна попытка…»
Фарит открыл перед Сашкой дверцу черного внедорожника. Она вспомнила, как сквозь туман, что раньше у него был молочно-белый «Ниссан»; вне зависимости от марки, Сашка всегда ненавидела садиться в машину к своему куратору.
«Сегодня я расскажу вам подробно, как будет проходить экзамен, — говорил тогда Стерх. — Это поможет вам в решающий момент не растеряться и быть готовыми к испытанию. Итак, тринадцатого января ровно в полдень мы все — группы «А» и «Б» — входим в актовый зал и рассаживаемся. Знакомимся с экзаменационной комиссией. Не волнуемся, не нервничаем…»
Сашка скорчилась на пассажирском сиденье, пытаясь не думать, чем эта поездка для нее закончится. Даже повторяющийся кошмар с гибелью двойника уже не казался таким ужасным; возможно, Сашка всей душой еще захочет вернуться в свой закольцованный бред.
Черный внедорожник объехал пробку по обочине.
«Всего заданий три, — говорил Стерх тогда, в глубоком прошлом. — Первые два типовые, третье индивидуальное, подобранное для каждого в соответствии с его будущей специализацией. В процессе его выполнения вы закончитесь как человек и начнетесь как Слово; вы первый раз прозвучите, мои дорогие, а это дорогого стоит…»
Впереди показался въезд на платную трассу. Черный внедорожник прокрался через ворота с датчиками и моментально набрал ход по гладкому, как масло, дорожному полотну. Вчера было тринадцатое января — сейчас начало осени.
Что случилось на экзамене?! Сашка грызла губы, пытаясь вспомнить. Зал, однокурсники, преподаватели, старые деревянные ступеньки, канцелярские столы. Вот она получает задание… садится за стол… и наступает темнота.
— Нет, ты не помнишь, что там произошло, — Фарит Коженников наконец-то нарушил молчание. — Не пытайся. Прими как данность: экзамен был, он состоялся.
— Мои однокурсники, — Сашка сглотнула, — они… сдали?
— Кто-то сдал, кто-то нет, — Фарит перестроился на крайнюю левую полосу. — Как обычно.
— А Костя?!
Он не изменился в лице, только чуть приподнял уголки губ. «Костя сдал, — подумала Сашка, — иначе Фарит не ухмылялся бы так спокойно… Или нет? Почему бы просто не ответить, не сказать сейчас — “сдал” или “двойка”?!»
— Напомни, что тебе обещали за провал на экзамене? — мягко осведомился Фарит, и мысли о Косте сразу вылетели у Сашки из головы.
«Участь хуже смерти» ей обещали. Всем, кто не сдаст. И мотивировали таким образом к прилежной учебе.
— Так вот, ваша встреча с Александрой и ее гибель — вовсе не то, чем тебя запугивали, — сказал Фарит. — Это не стандартная расплата за провал… это вообще не расплата.
Он сидел, небрежно развалившись, на дикой скорости придерживая руль одной рукой. В его темных очках отражались, сливаясь в движении, деревья и обочины, и подернутое облаками небо. Сашка молчала, пытаясь осознать его слова. Значит, расплата еще впереди?!
— Нет, — сказал Фарит. — Я тебя выкупил, Саша.
Обочины размазывались в движении, деревья и постройки улетали назад, будто снесенные ураганным ветром.
— Я объясняю понятным тебе языком, — после паузы продолжал Фарит. — Хотя по сути, конечно, все сложнее. Выкупил — в смысле переменил участь. Если ты немного подумаешь, то догадаешься, что и как я сделал.
Сашка открыла рот, чтобы признаться, что думать ей в настоящий момент нечем, как дохлой жабе на обочине нечем летать. И в ту же секунду вспомнила: день накануне экзамена. В камине догорали старые конспекты, бумажки, черновики. Фарит позвонил в дверь, и она первый раз в жизни не испугалась его появления: спокойная, собранная, она готовилась к экзамену, верила в свои силы и осознанно желала победы.
Тогда Фарит сказал: «Как твой куратор я официально предлагаю тебе освобождение от экзамена. Освобождение от учебы в Институте. Тебе снова будет шестнадцать лет. Все, что было позже, окажется сном и забудется».
Любой из ее однокурсников отдал бы правую руку за подобный шанс.
«Скажи: “Я хочу, чтобы это был сон”, — говорил Фарит. — И проснешься на раскладушке в съемной квартире, рядом с мамой, на морском курорте. И ничего не повторится. Меня не будет. Не будет Института. Поступишь на филологию… Ну, решилась?»
Это было едва ли не самое страшное в ее жизни искушение. Из-за нахлынувших слез Сашка с трудом могла разглядеть своего куратора, а он тем временем снял темные очки — что делал только в исключительных случаях.
«Решилась, — сказала она, рыдая. — Я хочу окончить Институт. Стать частью Речи. Прозвучать. Я пойду завтра на экзамен».
Его глаза будто осветились изнутри, Сашка отшатнулась. «Это твое последнее слово?» — спросил он вкрадчиво. И Сашка зажмурилась: «Да».
…Черный внедорожник летел по трассе, и пейзажи вокруг оставались позади и в прошлом. Допустимая скорость на шоссе была огромная, но Фарит, кажется, и ее превышал.
— Вспомнила? — спросил удовлетворенно, будто заранее радуясь Сашкиной хорошей памяти.
— Но ведь я, — она почувствовала себя раздвоившейся, угодившей в провал между тем зимним днем и этим почти летним, — я в тот раз… Я отказалась!
— А она, — сказал Фарит неторопливо, с оттяжкой, — она согласилась и очень обрадовалась.
«Развилка, — подумала Сашка. — Он поймал меня на развилке. Я пошла на экзамен… но другая я, та, что согласилась вернуться в прошлое, проснулась на раскладушке в городе у моря, в шестнадцать лет. И в ее жизни не было никакого Фарита. Ни золотых монет. Ни Института Специальных Технологий. Та девушка видела страшный сон… и потом забыла его. Поступила в обычный университет. Выскочила замуж за Ваню Конева. А потом… потом… уснула за рулем и вылетела на встречку».
— Вы сделали резервную копию, — прошептала Сашка. — Другую проекцию… меня.
— Грубо сформулировано, но точно по смыслу, — он усмехнулся.
— И вы убили ее, потому что я… провалила экзамен?!
— Ее убил второй закон Ньютона, — сказал он с сожалением. — Ускорение прямо пропорционально вызывающей его силе и обратно пропорционально массе материальной точки.
— Но ведь это я провалила экзамен! А в автобус врезалась она!
— Эта женщина, — сказал Коженников, — существовала на свете только для того, чтобы врезаться в автобус.
Сашка ощутила, как спина под тонким свитером покрывается инеем.
— Вся ее жизнь, — безжалостно продолжал Коженников, — была привязана к моменту смерти, как реализации замысла. Жизнь была негодная, унылая и пустая, а вот смерть…
Сашка почувствовала обиду, будто при ней унизили близкого человека:
— Нормальная жизнь! Она до последнего пыталась сохранить семью… Она никого не насиловала, не обижала… даже на встречной полосе — она никого не убила! Почему вы говорите о ней в таком тоне?!
— Ты права, я к ней предвзят, — сказал он после паузы, к огромному Сашкиному удивлению. — Видишь ли, она струсила и отступила. И получила то, чего заслуживала. В общем зачете — совсем не плохо, ну согласись. Она даже испугаться не успела.
— А я? — Сашка вдруг охрипла.
— Что — ты?
— Что заслужила я? — спросила она почти беззвучно. — Что со мной будет?
— Все будет хорошо, — сказал он легко, но с подтекстом. — Если ты, конечно, проявишь себя дисциплинированным человеком.
Эту фразу он говорил ей в отрочестве, в момент кромешного ужаса и жалобного удивления: за что?! Почему я, в чем я провинилась, чем это заслужила?! Сашке сделалось еще холоднее, она съежилась, желая полностью утонуть в массивном кресле внедорожника.
По-прежнему глядя на дорогу, Коженников включил обогрев в салоне:
— Тебе придется вернуться в Институт и сделать работу над ошибками. Это больнее, чем просто начинать с чистого листа. Четвертый курс будет непростым.
Он по-прежнему придерживал руль расслабленно, двумя пальцами. У Сашки мелькнула дикая мысль, мерзкая и притягательная: если на такой скорости взять да и вывернуть руль в сторону, успеет ли Фарит остановить ее?
— Ты как маленькая, — пробормотал он укоризненно. — Первый курс, истерики, фантазии… Перестань.
Он на секунду включил «дворники», сметая с лобового стекла трупы разбитых мошек.
— Я просто мошка, — сказала Сашка, не успев подумать. — Ускорение прямо пропорционально вызывающей его силе…
— Стоп, — он на секунду повернул к ней голову. — Ты прекрасно знаешь, что я не требую невозможного. Трудно, да. Но реально. И поверь, я избавил тебя от куда худшей участи. И поверь, это было не просто.
Сашка сдавила рюкзак на своих коленях так, что хрустнули карандаши внутри.
— А… зачем?
— Мне с тобой интересно, — он, кажется, не шутил. — Ты опять оказалась не тем, кем считали тебя преподаватели. Мне любопытно, на что еще ты способна… И что из тебя получится. Может статься, что ничего, и тогда я напрасно играю с тобой в бирюльки посредством времени, пространства и искаженной реальности.
— Вы играете, — Сашка сама услышала, каким глухим, тяжелым и старушечьим сделался ее голос на этих словах. — Играете… А… Валентин?
— Какой Валентин? — спросил Фарит с чуть подчеркнутым, деланым удивлением.
— Муж моей мамы, — выговорила Сашка, уже все понимая, но не желая верить. — Отец ее сына… моего брата… который родился, когда я была на втором курсе…
— Валентин, — сказал Коженников, — их внезапная любовь с твоей мамой, ребенок… были нужны, чтобы тебя без эксцессов отпустили учиться в Торпу. Александра не поступила в Институт — ее мать никогда не сошлась с Валентином — их сына нет и не было.
— Как не было? — тупо переспросила Сашка. — Как не было?!
— Он не родился, — мягко объяснил Коженников. — Зато есть другой ребенок — дочь Александры Самохиной и Ивана Конева.
— «Зато»?!
— Есть мать Александры Самохиной, — продолжал он терпеливо, — которая не вышла замуж повторно, не доверяет мужчинам и не нуждается в личной жизни. Тебе ли не знать, что абсолютны только идеи, а проекции… проекции ложатся по-разному, как тени на стенах пещеры.
Сашка несколько минут молчала, укладывая в голове фрагменты разбитой и заново собранной реальности. Любила ли она брата? Была ли по-настоящему к нему привязана? Стоит ли его оплакивать, ведь он не умирал — он не рождался и не был зачат? Но Сашка-то помнит его запах, его младенческий зимний комбинезон, его улыбку…
А потом ей сделалось так жалко маму, что перехватило горло. Никакой любви, ни нового замужества, ни семьи… Стыдно было вспомнить, как Сашка ревновала, когда у мамы с Валентином завязался роман. Как считала маму чуть ли не предательницей. И вот — ее мать совсем другой человек, с другим опытом, да еще и раздавленный своей потерей.
— Это по-людоедски, — сказала она вслух.
— Да что ты говоришь, — Фарит хмыкнул. — Посмотри с другой стороны: дочь погибшей Александры почти взрослая, а ее мать найдет утешение во внучке. По-людоедски я тоже могу, но ты пока не давала мне поводов.
Мотор работал бесшумно, казалось, машина стоит на месте, и только дорога, как лента, бешено несется, укладываясь под колеса. Сашка не помнила в прошлом таких дорог. Она не помнила таких машин и таких дорожных знаков: Сашка провела в безвременье долгие годы, а теперь вывалилась, как муха из янтаря, в мир, который заметно изменился — и ощутимо остался прежним. И что теперь с этим делать?
Сашка прислушалась к себе. Да, она была потрясена, но не раздавлена. Обучение в Торпе не прошло даром: даже рухнувшее небо она готова принимать как очередной урок.
— Я хочу их увидеть, — сказала Сашка и с неудовольствием услышала в своем голосе просительные нотки. — Это ведь по-прежнему моя мама, так, хоть и постаревшая? А девочка… она ведь… моя дочь? Биологически?
— Ты правда думаешь, что они обрадуются?
Сашка сглотнула. Вспомнила, с каким диким ужасом смотрела на нее Александра Конева. Она, Сашка, и для своей постаревшей мамы, и для неведомой дочери — ходячий кошмар…
— Что значит — «биологически»? — он заговорил тоном доброго, но утомленного ментора. — Ты, что ли, обезьянка? Ты информационный объект, Саша. Грамматически эти люди к тебе не имеют отношения.
— Тогда непонятно, — прошептала Сашка, — кого вы собираетесь убивать, если я стану плохо учиться?
— А ты осмелела, — пробормотал он и ухмыльнулся, и от этой ухмылки у Сашки онемели щеки.
В аэропорту, стоя в туалете перед зеркалом, она потратила несколько минут, всматриваясь в свое лицо, мысленно сравнивая его с лицом погибшей Александры Коневой. Надо же было догадаться — так рано выскочить замуж, да еще и за Ваньку… То-то, наверное, завидовали одноклассницы…
«Рейс через полтора часа, — сказал, провожая ее, Фарит Коженников. — Тебе придется очень быстро бегать по коридорам, не опоздай».
Она спешила. Она бежала, но зеркала притягивали, хватали, лепили к стеклу, будто комочками жвачки. Сашка останавливалась у всякой отражающей поверхности и всматривалась в себя, пытаясь заново познакомиться. Протянуть мостик между собой-прежней и собой-теперь. Спохватившись, снова бежала: до вылета оставались считаные минуты.
Зеркала не желали ей помогать. Всякий раз Сашка отражалась по-новому, то бледная и больная доходяга, то вполне румяная и уверенная в себе двадцатилетняя особа. В свое время преподаватели уверяли, что после экзамена на третьем курсе она окончательно перестанет быть человеком, и Сашка ждала этой минуты, как освобождения: все человеческое, что еще оставалось в ней после первых лет учебы, мешало и ставило границы, держало, как прикованная к щиколотке гиря. Теперь она все яснее понимала, что провал на экзамене загнал ее обратно в человеческую оболочку, и это было так же невероятно, как если бы фарш в мясорубке потек в обратном направлении и превратился в цельный, жесткий кусок мяса.
Проходя мимо телефона-автомата, она замедлила шаг. Прямо-таки увидела воочию, как берет трубку и набирает знакомый с детства номер, а на том конце провода — шок и горе. И что сказать? «Мама, это я… Нет, авария была. Нет, я не вру. Это правда я, ты узнаешь мой голос?!»
Ни в коем случае. Только не сейчас. Потом Сашка обязательно что-нибудь придумает.
«Мой телефон остался прежним, — сказал Коженников. — Надо будет, позвони. Но постарайся не доводить до дисциплинарных взысканий. Договаривайся с педагогами».
По радио объявили, что посадка на борт до города Торпа заканчивается.
В самолете Сашка окончательно потеряла чувство реальности.
Прежде в Торпу ей всегда приходилось добираться на поезде, тот останавливался у маленького вокзала на одну или две минуты, всегда в четыре утра. А еще раньше были поездки на поезде с мамой, Сашка любила их — пока не встретила Фарита Коженникова… Самолеты ее мама терпеть не могла, Сашке доводилось летать всего-то несколько раз в жизни. Мамина нервозность на борту передавалась дочери — обе вслушивались в шум моторов, ловя признак неисправности, и всматривались в лица стюардесс, желая понять, не прячется ли тревога или даже паника за профессионально-доброжелательными личинами. А если по пути случалась турбулентность — Сашкина мама переживала паническую атаку и всякий раз потом клялась, что никогда в жизни больше не купит билет на самолет…
Теперь Сашка летела одна, впервые в жизни и впервые без страха падения. Если Фариту Коженникову было угодно отправить ее в этот рейс — самолет приземлится благополучно хоть на Марсе, хоть на обратной стороне Луны. Все, что Сашка успела пережить накануне, все, что ждало ее впереди, было суровее и жестче любой дурацкой турбулентности.
Она смотрела вниз, на лоскуты полей и завитушки рек, и не была уверена, что пейзаж не нарисован кем-то на внутренней поверхности ее глаз. Зима, лето, мама, без следа пропавшие люди и другие, возникшие из ниоткуда, — Сашка усилием воли согнала мысли в круг, как отару разбежавшихся овец, и заставила себя думать только о том, что видно, слышно и ощущается. Запах пассажирского салона, не противный, но и не очень приятный. Свет из круглого окна, очертание крыла с логотипом авиакомпании. Удобное кресло, кисловатый яблочный сок из пакета, пластиковая соломинка на языке…
— Уважаемые пассажиры, — послышался в динамиках голос стюардессы. — Командир корабля включил сигнал «пристегнуть ремни», это значит, через несколько минут мы войдем в зону турбулентности. Просьба всем занять свои места… мужчина, куда вы лезете?!
Коренастый мужичок в клетчатой ковбойке как раз поднялся из кресла, чтобы открыть багажное отделение у себя над головой.
— Займите места! Пристегните ремни! — взвизгнула стюардесса, а пассажир отозвался обиженно и невнятно, в том духе, что незачем на него кричать.
Сашка с интересом наблюдала за их перепалкой, когда самолет тряхнуло с такой силой, что пакет из-под сока, к счастью, к тому моменту почти пустой, вылетел из Сашкиной руки и скрылся под соседним креслом. Тряхнуло еще раз. Человек в ковбойке придержал валящиеся на голову чемоданы, да так и застыл в позе атланта, чье небо вот-вот упадет. Стюардесса ловко толкнула «ковбоя» в кресло, а сама вступила в бой с багажом, пытаясь защелкнуть замок…
Самолет затрясло непрерывно, как игрушку на резинке.
Немолодая женщина, сидевшая через проход от Сашки, начала вслух молиться. Мужчина в костюме с галстуком, ее сосед, так струсил, что заорал фальцетом, матерно веля ей замолчать. Где-то в начале салона завопил младенец. Через несколько секунд молились вслух уже все — кроме орущего ребенка, стюардессы, пытавшейся справиться с багажной полкой, и Сашки, которой все, творящееся вокруг, казалось игрою света на поверхности мыльного пузыря.
А потом пузырь лопнул. Сашка почувствовала вес своего тела, пропасть под сиденьем — километры пустоты. И здесь же, под крыльями, заполненные топливные баки. Куда, в какое пекло мог вот так отправить ее Фарит Коженников, в какой филиал Торпы за «работой над ошибками»?!
И она испугалась — до дрожи, до тошноты, до железного привкуса во рту, а самолет раскачивался, стюардесса ползла по проходу на четвереньках, ребенок захлебывался криком…
— Уважаемые пассажиры, — послышался голос в динамиках, — говорит командир экипажа Ярослав Григорьев. Мы находимся в зоне турбулентности, это совершенно нормально, безопасно и сейчас закончится. Пожалуйста, оставайтесь на местах и соблюдайте спокойствие!
Голос был ровный, глубокий, самую толику раздраженный, но в нем звучали особенные «родительские» нотки, достигающие подсознания: я рядом. Прекрати истерику. Ничего не случилось. Что ты как маленький.
Младенец первым услышал скрытый в обычных словах приказ и заткнулся, будто его выключили. Стюардесса, красная как рак, взгромоздилась на свое место и пристегнулась. Люди один за другим замолчали, кто-то даже пошутил, кто-то нервно засмеялся. Самолет в последний раз покачнулся и дальше заскользил, как по гладкой дороге, как по надежнейшей твердой тверди. Люди, которым сделалось весело от хороших новостей и стыдно за свой детский страх, принялись старательно делать вид, будто ничего не произошло, и только стюардесса потирала колено и злобно поглядывала на мужичка в ковбойке…
Сашка хотела, чтобы самолет поскорее приземлился и чтобы полет продолжался вечно, эти желания переплетались в сердце и животе, Сашка чувствовала их, как голод и жажду. Наконец снова включился сигнал «пристегнуть ремни», и тот же голос в динамиках проговорил невозмутимо:
— Через несколько минут наш самолет произведет посадку в аэропорту города Торпа…
Он приземлился так мягко, будто полоса была намазана медом. Пассажиры с облегчением зааплодировали — все, кроме Сашки, она уже думала о другом. Реальность переключилась, будто кадр старинного диафильма: она снова в Торпе. Сегодня первое сентября. Если специальность на первой паре, то гарантирован прогул…
Аэропорт был размером чуть больше газетного киоска; новенькая надпись «Торпа», и другая, «апроТ», располагались друг против друга. Прежде никакого аэропорта здесь не было, да и зачем он нужен в маленьком, потерянном на карте городишке?
Сашка проследовала за толпой пассажиров, как щепка за потоком.
— Такси! — крикнул мужчина в старомодной джинсовой куртке. — Девушка! Надо такси?
Он верно оценил выражение Сашкиного лица, потерянный взгляд, рюкзак, судорожно прижатый к груди. Приветливо повел рукой, указывая на ярко-желтую, как лимон, немолодую машину:
— Добро пожаловать в Торпу!
— А… сколько?
Он назвал цену, и Сашка мигнула. Фарит Коженников выдал ей конверт с деньгами в счет стипендии, и этих денег как раз должно было хватить на проезд. Она понятия не имела, что сейчас почем, ей просто надо было попасть в институт как можно скорее.
Таксист, улыбаясь во весь рот, пригласил ее в машину. Сашка опустилась на потертое сиденье, погружаясь в запах въевшегося табака и «хвойного» освежителя воздуха. Но за секунду до того, как дверца захлопнулась, ее перехватила чья-то рука:
— Одну минуту…
Сашка вздрогнула от этого голоса и повернула голову. Рядом с таксистом стоял мужчина в белой рубашке пилота, с черными погонами на плечах, без фуражки. Его лицо было желчным и злым, и Сашка снова испугалась: как будто человек с таким лицом сейчас вытащит ее за волосы из машины, обвинит в чем-нибудь, вызовет полицию…
— Сколько-сколько ты с нее потребовал, дядя Боря? — тихо спросил пилот.
Таксист пробормотал что-то сквозь зубы.
— Я очень спешу, — сказала Сашка пилоту, будто оправдываясь.
— Он вас обирает, — отозвался тот отрывисто. — Нагло обворовывает. Выходите, я довезу бесплатно, мне все равно в город.
— Улетал бы ты, — таксист сплюнул.
— Выходите, — пилот требовательно смотрел на Сашку, не удостаивая таксиста взглядом. — Вам куда, в институт?
У него была серебристая «Мазда», на заднем сиденье валялся чемодан на колесиках и фуражка.
— Я вашим рейсом прилетела, — сказала Сашка.
— В Торпу, — он вырулил с парковки, — один рейс дважды в неделю, утром сюда, ночью обратно. Дурацкое, если честно, расписание, но у меня шкурный интерес… Отец тут. Машину оставляю на долгой стоянке. Все равно отец уже не водит, он почти слепой.
— Значит, вы вечером улетаете, — сказала Сашка.
— Да, поздно вечером, — он вырулил на трассу. — Извините, что влез не в свое дело, но терпеть не могу наглых грабителей. И я ведь этого таксиста с детства знаю, был достойный когда-то мужик… Эх.
— Турбулентность, — тихо сказала Сашка.
— Жизнь, — отозвался он невозмутимо. — Неприятно. Но что поделаешь.
— Я про сегодняшний рейс…
— А, это, — он чуть улыбнулся. — В турбулентности самое опасное — получить чемоданом по башке. Это же не грозовой фронт…
Сашка бы с удовольствием и дальше слушала его голос, но он перестроился в крайнюю левую полосу и замолчал. Ах да, он ведь помнит, что она торопится…
— Вас зовут Ярослав? — спросила она, чтобы снова его услышать.
— Да, — он не был настроен на пространные разговоры.
— Меня Александра.
Он кивнул, будто принимая к сведению. За окнами проносились новостройки, разноцветные и при этом однотипные, блестели ряды окон, тянулись вертикальные поля балконов и лоджий.
— Торпа ужасно изменилась, — сказала Сашка. — За последние пятнадцать лет.
— А вы здесь жили раньше? — он, кажется, удивился. — В детстве? Раз помните, какой она была?
— Мне рассказывали, — брякнула Сашка невпопад и поспешила сменить тему: — А как вы узнали, что мне надо в институт?
— Вы прилетели первого сентября, вы куда-то опаздываете, и еще… с таким потерянным видом в Торпу прибывают только студенты.
— Дедукция, — Сашка горько усмехнулась.
— Я вас не обидел? — он быстро посмотрел на нее.
— Нет, конечно, — она изумилась самой мысли о такой возможности. — И часто студенты прибывают вашими рейсами?
— Не часто. Но бывает.
Спальный район наконец-то отступил, и машина въехала в исторический центр. Кирпичные здания, балюстрады и флюгера, черепичные крыши не изменились нисколько. Сашке на секунду показалось, что она снова в прошлом, что переводного экзамена не было, мало того — до него еще целая вечность…
Цифры электронных часов на панели перетекали одна в другую, время приближалось к одиннадцати. Реальность снова сделала скачок — машина уже катила по улице Сакко и Ванцетти, и зеленели липы на тротуарах. Как будто вчера они с Костей, первокурсники, тащились здесь со своими чемоданами. Как будто вчера…
Вот он, знакомый старый фасад. Вот табличка на двери, она тоже нисколько не изменилась: «Министерство образования. Институт Специальных Технологий». Сашка почувствовала, что не может встать и выйти из машины — затекли, онемели ноги…
— Вам точно не нужна помощь? — негромко спросил Ярослав. — Все-таки чужой город…
— Мне Торпа как родная, — призналась Сашка. — Извините. Я…
В этот момент за высокой дверью института прозвенел звонок, еле слышный с улицы, знакомый до озноба по коже. Сашка забыла, что хотела сказать. Ноги сами собой вынесли ее из машины:
— Я опаздываю… спасибо… я пошла…
— Удачи, — сказал он ей вслед, как-то тихо и очень обреченно.
Сашка на секунду обернулась на бегу, поймала его взгляд — глаза были ярко-зеленые. Сашка замедлила шаг; ей захотелось ответить. Тоже что-то ему пожелать. В конце концов, он очень помог ей, этот пилот, и в небе, и на земле…
Но звонок все еще звучал, а Сашка до сих пор не знала своего расписания.
С того дня в январе, когда Сашка в последний раз вошла в актовый зал, в холле провинциального вуза прошло четырнадцать с половиной лет; теперь понятно, отчего младшекурсники никогда не встречаются с теми, кто ушел на экзамен. Между ними стена из времени, которую даже новоиспеченное Слово не в состоянии пробить.
Статуя всадника по-прежнему высилась в центре вестибюля, утопая головой в полумраке верхних этажей. Обновленная будка вахтера походила теперь на пустой террариум, а на месте доски с расписанием имелось электронное табло. Ни в холле, ни в коридорах, ни на лестнице не видно было ни души — все на занятиях.
С порога Сашка метнулась к расписанию. Не смогла поначалу разобраться в строчках и столбцах: ее однокурсники переведены на четвертый… стали старше на полгода… значит, Сашка тоже на четвертом курсе?!
Группа «А» начинала занятия со второй пары — аудитория номер один. Значит, преподаватель — Портнов, а он не терпит ни малейших опозданий; на ватных ногах, ступая по блестящему полу старыми разбитыми кроссовками, Сашка подошла к давно знакомой двери.
— Гольдман Юлия, — глухо слышалось изнутри. — Бочкова Анна. Бирюков Дмитрий. Ковтун Игорь…
Сашка подняла руку, чтобы постучать, и замерла — как если бы каменный памятник опоздал на занятие и уже на пороге вспомнил, что гранит не сходит с постамента. Голос за дверью звучал незнакомый, точнее, полузнакомый — и это не был голос Портнова. Перекличку там, внутри, проводил кто-то другой.
Ни звука не слышалось в ответ. Никто не говорил «есть», как обычно. Никто не скрипел стульями, не кашлял, не дышал. Можно было представить, что неизвестный преподаватель сидит перед пустой аудиторией.
Сашка прильнула к двери, будто первоклассница за мгновение до учительского оклика: «Как не стыдно подслушивать?!» Она мысленно перебирала их имена, одно за другим, как четки, ежесекундно опасаясь, что нить порвется. Выпавшее имя означало бы провал на экзамене, небытие, участь хуже смерти.
Секунды ее опоздания шли и шли, а она все прислушивалась, не решаясь постучать. Страх увидеть пустые стулья на месте выбывших сменился другим страхом — а что стало с уцелевшими? Во что превратились ее однокурсники после экзамена? Кого она встретит там, внутри?
В перекличке возникла крохотная пауза. Сашка отлично помнила, какое имя в списке следующее, но преподаватель отчего-то не спешил его произнести, и от единой мысли, что это имя может сейчас не прозвучать, Сашка из гранитного памятника превратилась в оплывающий кусок воска. У нее подогнулись колени.
— Коженников Константин, — сказал преподаватель за дверью.
Сашка зажмурила глаза так плотно, будто пыталась веками загнать их в глубь черепа: Костя сдал. Костя выжил.
— Коротков Андрей. Мясковский Денис, — глухо слышалось из-за закрытой двери. — Онищенко Лариса. Павленко Елизавета…
Следующей в списке значилась Сашка. Все еще зажмурившись, она еле слышно стукнула в дверь костяшками пальцев, услышала короткое «Да», переступила порог и только тогда, не сразу, открыла глаза.
Аудитория, похожая на школьный класс, выглядела ровно так же, как Сашка ее помнила. Фигурная решетка все так же прикрывала окно, столы со стульями так же стояли в два ряда. За столами неподвижно сидели люди; Сашка осмелилась — и поглядела в лица своим однокурсникам. А они все как один смотрели на нее.
Человеческие живые глаза. Потрясенные взгляды. Сашка увидела себя во многих ракурсах — будто вместо единственной девушки на пороге аудитории появилась толпа теней, воспоминаний и стертых образов. Закружилась голова — показалось, ее размывает этими взглядами, разносит по ветру, как столб дыма; ее однокурсники сомневались, что она не наваждение и не бред, Сашка на секунду и сама в этом усомнилась.
Под ногами покачнулся пол. Сашка потупилась, не то чего-то стыдясь, не то отрезая от себя их взгляды, как кровельными ножницами режут проволоку.
— Самохина Александра, — сказал тот, кто сидел за преподавательским столом, и Сашке ничего не оставалось делать, как наконец-то посмотреть и на него.
Сперва не узнала. Потом задержала дыхание: два с половиной года она, да и весь курс, считала его физруком, юным и обаятельным профессиональным спортсменом. Милый Дим Димыч, любимец девушек, с которым многие флиртовали, а он героически не поддавался на провокации. Уже на третьем курсе, на экзамене, Сашка впервые увидела настоящую сущность физрука — сложную, мощную, жутковатую структуру. Теперь его молодое лицо казалось бесстрастным, нечеловечески-отстраненным, будто газовая маска, надетая на манекен. Глаза стеклянно поблескивали, черные зрачки пульсировали, то сужаясь, то растекаясь по радужной оболочке.
— Самохина Александра, — повторил бывший физрук, на этот раз с оттенком сомнения. — Вы опоздали.
Сашка ничего не ответила — во-первых, оправдываться было бесполезно, во-вторых, у нее отнялся язык.
— Садитесь, — сказал бывший физрук. — На любое свободное место.
От этих ли слов — либо от чего-то еще — Сашка заново ощутила твердость пола под ногами, напряжение сухой кожи на губах и тяжесть рюкзака в руке. Она, пожалуй, могла бы сейчас сделать шаг или даже произнести слово…
— Самохина, — он чуть повысил голос. — Садитесь! Идет занятие!
Покачиваясь, как теплоход на волнах, она двинулась по проходу между столами, к последнему ряду, к окну. Прошла мимо Дениса и Андрея, мимо Лизы, мимо Кости; всех их она знала как облупленных, видела боковым зрением, различала по запаху. Девятнадцать человек, включая Сашку, были зачислены в группу «А» на первом курсе…
И после Сашкиной фамилии в списке значилась еще одна.
Сашка резко обернулась, будто ожидая, что преподаватель скажет все так же размеренно — «Топорко Евгения». Но бывший физрук листал бумаги на столе, явно не собираясь продолжать перекличку. Потому что перекличка закончена. «Как обычно — кто-то сдал, кто-то нет…»
Сашка опустилась — упала — на место под самым окном, у свободного стола. Ее однокурсники смотрели на нее, повернувшись на стульях, не в силах отвести взгляд. Преподаватель выдержал паузу, записывая что-то в журнале, и только потом одернул их, вполголоса, веско:
— Группа «А»! Я вам не мешаю?
Они нехотя, через силу повернулись к доске и уселись, как подобает прилежным студентам — лицом к преподавателю, затылками к Сашке. Только Костя продолжал смотреть; у него были странно-отрешенные глаза, будто он никак не мог узнать свою прежнюю однокурсницу.
Жени здесь нет, потому что она не сдала экзамен. Первокурсница с косичками, так легко отбившая у Сашки Костю, просто переспав с ним в ночь под Новый год. Сварливая, ревнивая Костина жена. Бывшая жена. Теперь ничто не имеет значения. Они перестали быть людьми, какая разница, кто с кем трахался…
— Коженников, — кротко сказал бывший физрук. — Вам нужно особое приглашение?
Костя оторвал взгляд от Сашки, понурил голову, всем видом показывая, что нет, приглашение не требуется. Это был такой человеческий, такой привычный Костин жест, что у Сашки заныло сердце.
Все в этой комнате — кроме нее, может быть, — функции, части Речи. Почему же от Костиного взгляда у нее бегают мурашки по спине?!
— Итак, четверокурсники, в этом семестре нас ждет гораздо больше практики, чем теоретических занятий, — бывший физрук говорил бесстрастно, но не как машина, а как опытный, давно растерявший эмоции преподаватель.
Олег Борисович Портнов, прежде сидевший за этим столом, умел бесить студентов самыми обыденными фразами и запугивать одним взглядом поверх тонких очков. Бывший физрук, похоже, не сомневался, что не потеряет внимание аудитории ни при каких обстоятельствах — даже если уснет за столом.
— В основном мы будем работать с моделями в рамках специализации каждого из вас, — он по-прежнему перебирал документы на столе. — Сегодня вводное занятие для всего курса, внимание на доску…
Он поднялся из-за стола — высокий, мускулистый, будто отлитый из каучука. Сашка привыкла видеть Дим Димыча в спортивном костюме, теперь на нем были серые брюки скучного покроя и светлый пиджак, чудом сходившийся на атлетических плечах.
Вместо прежней доски с тряпкой и мелом в аудитории висела теперь другая, белая доска с набором маркеров в магнитном стакане-держателе. Сашка вспомнила, как в самом начале занятий, на первом курсе, Портнов заставил Костю провести горизонтальную черту на доске — и с этого все началось…
Она мигнула. Бывший физрук, не снисходя до объяснений, чертил на доске знаки и символы. В первую секунду Сашка обрадовалась, узнавая многомерную структуру — нечто подобное когда-то показывал ей Портнов. Но маркер чертил дальше, и линии переплетались, усложнялись, наливаясь непостижимым смыслом.
Сашка почувствовала, как медленно гаснет свет вокруг, и освещенной остается только доска и только система, нанесенная на плоскость — и вломившаяся в третье измерение. А потом и в четвертое. В пятое; Сашку явственно затошнило.
— От простого к сложному, — негромко говорил физрук. — Считывание, анализ и синтез. Грамматический разбор — на троечку. Верификация — на четверку, визуализация — на пять. Смотрите внимательно, повторять не буду.
Сашка глубоко дышала ртом. Она не могла ухватить ни единого смыслового слоя — не успевала, а схема, нанесенная синим маркером на белое покрытие доски, развивалась, длилась, располагалась во времени и пространстве. Переплетение символов создавало дыру в реальности, открывало проем в мир хаоса, из проема — пролома — тянуло запредельным холодом. Сашке захотелось отстраниться, в этот момент схема, как живое существо, почуяла ее присутствие.
Схема ломанулась Сашке в голову, как железный спрут, запустила щупальца в глаза и уши, это было такое явственное, столь физиологичное ощущение, что Сашка чуть не вскрикнула. Ей показалось, что враждебная тварь проникла в мозг и дергает, пожирает, разрушает. Почти теряя сознание, Сашка успела закрыть глаза ладонями…
Пот катился по лбу, тонкий свитер прилип к спине. В аудитории было тихо, будто в вакууме, никто, кажется, не дышал. Сашка осознала, что сидит в куртке, что ей жарко, что под влажным свитером чешется кожа. Что резинка стягивает волосы, что во рту пересохло и мучит жажда, и все сильнее хочется в туалет. Тело, в котором Сашка заперлась, будто в крепости, предъявляло на нее права — но, как ни странно, сейчас это оказалось единственной защитой от того, что было написано на доске.
Она сидела, съежившись, прижав руки к лицу, пока не прозвенел звонок.
Когда, вымыв руки, покачиваясь, как в тумане, она вышла из туалета в коридор — снаружи ее ожидали. Ей показалось это верхом унижения — вот так толпой стоять у двери женского сортира? Все семнадцать человек? И Костя?
— Привет, — сказала она сквозь зубы.
И снова увидела себя их глазами: привидение из прошлого. Нарушение правил и традиций, пусть жестоких, но всеобщих, обязательных. Чудо, пусть радостное, но зато несправедливое. Ей показалось или нет — они то и дело заглядывают ей за плечо, будто ожидая, что оттуда появится Женя Топорко?!
— Если хотите знать, — сказала Сашка с вызовом, — я с удовольствием поменялась бы с Женей местами!
Костя с силой провел рукой по лбу, будто желая стереть неприятную мысль или воспоминание. Лиза криво ухмыльнулась: не оправдывайся, говорила ее ухмылка. Мы-то знаем, что ты особенная, отличница и любимица. Теперь не жди от нас пощады.
— Физрук велел тебе вернуться в аудиторию, — тихо сказал Андрей Коротков. — Лучше не задерживайся.
Пару секунд Сашка выбирала из двух зол — дальше объясняться с ними или идти туда, где на доске нарисована символическая конструкция, готовая расчленить ее заживо. Потом зажмурилась и, не открывая глаз, слегка натыкаясь на стены, побрела в аудиторию номер один.
Стоя в открытой двери, все еще слепая, она поняла, что схемы на доске больше нет. Поглядела одним глазом, осторожно, и убедилась, что права: доска была чиста, как двор после снежной ночи. Сашкин рюкзак сиротливо валялся на полу под окном, Физрук — кличка, похоже, так к нему и приклеилась — сидел на преподавательском месте:
— Что за манера убегать, пока вас не отпустили с занятия?
— Мочевой пузырь, — проговорила Сашка сквозь зубы.
— Сочувствую, — он поманил ее рукой, указал на стул в первом ряду. — Сюда.
Сашка, как обороняющаяся армия, отступила к окну, к своему рюкзаку. Он покачал головой:
— Нет, не туда. В первый ряд… вот так.
Он потянулся, будто ему было тесно в его нынешней оболочке. Сашка боком втиснулась за стол: она тоже его отлично помнила. Дим Димыч был одной из немногих радостей на первом курсе, особенно для девочек: все верили, что он добрый, веселый, чуть глуповатый, но очень понятный. Обычный, заурядный даже, но надежный. Поток тепла и сочувствия в жутком мире Института. Теперь у Сашки было такое чувство, что в конфетном фантике ей преподнесли не камень даже — яд.
— Я помню вас почти ребенком, первокурсницей, — заговорил он неторопливо, будто разглядывая ее мысли на просвет. — Не то чтобы я был сентиментален… Нет. Я, как вы понимаете, вне человеческой эмоциональной сферы. Но отлично знаю, что такое эмпатия, без этого с младшекурсниками сложно работать. Вы понимаете, да?
Сашка кивнула, глядя вниз.
— Если я скажу, что я вам симпатизирую, — он подбирался к сути, — что мне вас жаль — это не будет имитацией. Точнее, не только имитацией… Так вот: я был против того, чтобы возвращать вас в Институт.
От неожиданности она посмотрела ему прямо в зрачки — и тут же снова отвела взгляд, содрогнувшись.
— Дело не в том, как я к вам отношусь, — заговорил он после паузы. — Дело в вас. Обучать вас по программе четвертого курса — все равно что бегать с факелом в пороховом хранилище, простите мне избитую метафору…
— Почему? — быстро спросила Сашка. — Почему?!
— Вас не научили слушать, не перебивая? — он на секунду сделался похожим на Портнова.
Сашка прикусила язык.
— Я понимаю мотивы вашего куратора, — размеренно продолжал Физрук. — Но категорически с ним не согласен. Я не могу отказаться вас учить, все-таки я на работе. Но не ждите, что я буду возиться с вами и нянчиться, как это прежде делали ваши педагоги. А вы тем временем много пропустили. У вас истончена информационная составляющая и гипертрофирована физиологическая. Вплоть до того, что вы не владеете собственным мочевым пузырем…
Сашка представила, что ее рот заклеен липкой лентой. Очень трудно было сейчас сдержаться.
— Я это говорю не для того, чтобы вас унизить, — он читал ее, как вывеску. — Я вам не враг и не желаю вам зла. Но программа четвертого курса очень сложна. Зачем далеко ходить — вы сами сегодня в этом убедились.
Он выдержал паузу, будто намеренно испытывая ее терпение. Остался, по-видимому, доволен. Заговорил очень медленно, будто подчеркивая каждое слово:
— По моим расчетам, без дополнительных занятий вы не до-существуете до диплома.
Невидимая липкая лента, залепившая Сашкин рот, лопнула и даже, кажется, затрещала:
— Скажите это моему куратору!
— Я говорил, — он не удивился, будто только и ждал этих слов. — Весь педагогический коллектив не сумел убедить Фарита Коженникова, что вас нужно оставить в покое и не тыкать зажигалкой в ядерную бомбу… Но кто знает, может быть, у вас получится? Попробуйте найти к нему подход.
— К Фариту?! — Сашка поперхнулась.
— Это, конечно, фантастически звучит, — Физрук чуть заметно поморщился, — но попробовать надо. Объясните ему, что вы не справитесь с программой. Что он требует от вас невозможного.
— А вы? — тихо спросила Сашка. — Вы-то сейчас — возможного требуете?!
Последовала новая пауза. Если Физрук о чем-то и раздумывал, то на его неподвижном лице эти мысли не отражались. Только зрачки расплылись широкими черными дырами — и снова свернулись в две точки.
— Ладно, — сказал отстраненным, очень деловым тоном. — Мой предмет называется «аналитическая специальность», а меня зовут Дмитрий Дмитриевич, если вы забыли. На протяжении семестра я обычно не пишу докладных, но в конце семестра будет дифференцированный зачет. Все, что вы сумеете выучить, — то ваше. Что пропустите, проболеете — ну, что же, я предупредил.
Сашка горько улыбнулась:
— Спасибо. Очень доходчиво.
— Николай Валерьевич Стерх, — он пропустил ее сарказм мимо ушей, — займется с вами работой над ошибками. Первое индивидуальное занятие с ним сегодня, в шесть вечера, в четырнадцатой аудитории, как обычно. С собой возьмите блокнот и ручку.
— А Олег Борисович… — Сашка с неожиданной теплотой вспомнила сейчас Портнова, — больше не будет с нами работать?
— Олег Борисович преподает специальность начинающим, — все так же отстраненно проговорил Физрук. — У него теперь новые первокурсники. Кстати, хорошо, что вы напомнили…
Он встал, открыл знакомый шкаф, снял с полки стопку книг, потертых, с надорванными и подклеенными корешками:
— Повторенье — мать ученья, хотя в вашем случае я бы не обольщался.
— Что я сделала не так? — прошептала Сашка. — На экзамене?
— Все вы сделали как надо, — Физрук положил книги перед ней на столешницу. — Вы не та, за кого мы вас принимали, вот в чем ошибка.
— Почему за вашу ошибку наказывают меня?!
— Да кто же вас наказывает…
Голос Физрука прозвучал очень по-человечески. Его лицо на долю секунды стало живым, даже страдающим, даже симпатичным — и снова превратилось в неподвижную маску с черными глазами-дырами. Сашка съежилась.
— Никто вас не наказывает, — с горечью и досадой продолжал Физрук. — Вы очень опасны. Вы оружие… либо орудие жуткой мощи. Вы убийца реальности, Саша, и разрушитель грамматики, и я сделаю все возможное, чтобы вы никогда больше не прозвучали. А так… — он на секунду запнулся, — вы прекрасная девушка, и я вам не враг. Впрочем, я это уже говорил.
Когда она вышла из первой аудитории, до конца обеденной перемены оставалось еще несколько минут, холл пустовал, зато внизу, в столовой, слышались голоса. «Не хочу оправдываться, — ожесточенно подумала Сашка. — Не хочу ни с кем объясняться, что я вам, козел отпущения?!»
Табло с расписанием выглядело совершенно по-другому, чем два часа назад: квадраты и прямоугольники групповых занятий исчезли, остались только узкие ленточки индивидуальных. Сашка отыскала свою фамилию в списке и увидела единственное занятие сегодня, в шесть вечера — индивидуальное занятие со Стерхом. «Он мне все объяснит, — подумала Сашка с надеждой, такой же яростной, как недавнее раздражение. — Он разъяснит мне про “убийцу реальности”». Хотелось бы верить, что Физрук пошутил, но в этом Институте не так много шутников…
— Девушка!
Сашка резко обернулась. Полная женщина в белой блузке стояла в дверях деканата, упершись в бедра пухлыми руками:
— Это вы — Самохина?
— Да, — пробормотала Сашка.
Она смутно помнила эту женщину… Или другую такую же? С сотрудницами деканата Сашка никогда не вела ни дружбы, ни вражды, ей не приходилось, как некоторым студентам, носить в деканат справки о составе семьи и упрашивать о начислении стипендии — с тройками…
— Зайдите, — сказала женщина повелительно. — Я должна за вами бегать, что ли? В общежитие за вас кто поселится, а?
На месте старого общежития, двухэтажного деревянного барака, стояло теперь новое здание, кирпичное, с тремя этажами. Вдоль второго и третьего этажей тянулись железные балконы, кое-где увитые чахлым виноградом.
Сашка вспомнила: на втором курсе, после зимних каникул, Фарит Коженников привел ее на съемную квартиру — в мансарду, которую Институт выделил ей как отличнице. Это были странные и счастливые дни, когда Сашка впервые поняла, что учеба ей в радость, что мир, который готов ей открыться, прекрасен и гармоничен. Она, по словам Коженникова, «распробовала этот мед»…
Сашка потянула на себя тяжелую железную дверь с магнитным замком — не работающим. В холле не было дежурного, и не было привычной стойки с ключами. Все новое: мягкий диван и кресла, на стене плазменная панель, фикусы в огромных круглых кадках. Необычную тишину подчеркивала трансляция новостей на экране, без звука: толпились люди в странных одеждах, разевали рты в неслышном крике. Опрокидывались машины, дергалась камера в руках снимающего; Сашка почувствовала исходящее от экрана напряжение, ей захотелось погасить экран или хотя бы переключить канал. Но никакого пульта поблизости не было, шнур втыкался в розетку высоко позади экрана, и Сашка с опозданием вспомнила, что можно ведь просто не смотреть. Никто не заставляет.
Она прикрыла ладонью лицо, отгораживая себя от экрана. Увидела среди фикусов округлый, как шлем скафандра, полупрозрачный купол, поначалу не поняла, что это, и только через минуту опознала под куполом телефон-автомат. На металлическом боку имелась схема, объясняющая, как звонить по студенческой карте.
Карту Сашке выдали в деканате.
Длинные несколько минут она переводила взгляд со схемы на карточку и обратно, как мартышка, изучающая инструкцию к очкам. На самом деле ей надо было собраться с мыслями.
Наконец она погрузила карту в слот и набрала номер, вбитый в память будто молотком, этот номер она не забыла бы даже в коме. Гудок. Еще гудок.
— Да, Саша, — отозвался в трубке Фарит Коженников. — Рановато вы мне звоните. Еще и занятия толком не начались.
— Мне сказали, что я убийца реальности и разрушитель грамматики.
— Это Дмитрий Дмитриевич? Он преувеличивает, — беспечно отозвался собеседник. — Не принимайте близко к сердцу.
— Но я пытаюсь понять, — она старалась говорить как ни в чем не бывало, но голос все равно выдавал ее. — Он же ничего не объясняет, только запугивает…
— Как странно, — сказал Фарит с улыбкой в голосе, — раньше ваши педагоги ничего подобного себе не позволяли.
Сашка оценила его иронию. Сжала зубы:
— И еще он сказал, что у меня истощена… информационная составляющая, что я не справлюсь. Не до-существую до диплома.
— Тогда он противоречит сам себе, — Коженников отчего-то развеселился. — Либо вы убийца реальности, либо не справитесь. Непедагогично мне с вами обсуждать ваших наставников, но в данном случае он не прав… Вы настойчивы, талантливы, у вас отличная мотивация, а будет мало — я добавлю.
Сашка чуть не выронила трубку.
В новой общаге было уютнее и чище, чем в прежнем бараке, но до странности тихо. Ни плеска воды, ни шагов, ни единого голоса.
— Корабль-призрак, — Сашка говорила сама с собой. — А где все?
Она прошла через коридор третьего этажа, показавшийся ужасно длинным, остановилась у двери и вставила в электронный замок свою студенческую карту. Замок зажужжал, мигнул зеленым, и дверь открылась.
Сашка еще раз убедилась, что старшекурсники живут комфортнее младших коллег: комната была похожа на одноместный гостиничный номер. На полке у входа обнаружились микроволновка и электрический чайник. Над письменным столом висела белая доска для заметок с парой ярких магнитов и упаковкой маркеров на полке. Сашка задержала взгляд; доска неприятно напомнила о потрясении, пережитом сегодня в аудитории номер один.
Повинуясь порыву, Сашка ухватила доску и рывком сняла ее со стены. «У вас истончена информационная составляющая…» «Вы много пропустили…» Судя по тому, что испытала Сашка на занятии, прав Физрук, а не Фарит Коженников; Сашка огляделась. Обдирая костяшки пальцев, засунула доску за шкаф. Упали и раскатились маркеры, один, зеленый, выкатился на середину комнаты. Сашка пинком ноги загнала его под кровать.
Раньше она и помыслить не смела, что Фарит может быть в конфликте с преподавателями. И что он, по-видимому, имеет над ними власть, а те не в силах прямо отказаться, могут саботировать его распоряжения. Сашка между молотом и наковальней: Фарит будет наказывать за провалы не преподавателей, конечно, а студентку…
Убрать доску было правильным решением, теперь комната выглядела куда лучше и даже просторнее. В мансарде с виноградом, конечно, было в сто раз круче, но, по крайней мере, делить комнату с однокурсницами ей больше не придется. Это было бы невыносимо, особенно теперь, когда в каждом взгляде читается: «Чем ты лучше Жени? Почему Женя сгинула, провалившись на экзамене, а ты вернулась как ни в чем не бывало, почему они тебя простили там, где никогда никого не прощали?!»
Сашка сунула в рот сбитую костяшку указательного пальца. Надо, в конце концов, придумать универсальный ответ, например, «Не ваше собачье дело». Или даже так: «Не ваша грамматическая забота».
Она открыла дверцу шкафа и уставилась в большое пыльное зеркало. Ее отражение походило на испуганную девушку, а вовсе не на информационный объект. Растрепанная, потрепанная, с искусанными губами. Ну красота теперь.
Сашка перевела взгляд на пустые вешалки и полки в шкафу. Из одежды у нее есть то, что надето прямо сейчас, — джинсы, свитер и легкая куртка, а также бюстгалтер, трусы и носки. И на коленях джинсов, между прочим, подсохшие пятна глины: оттуда, с обочины, где грузили в фургон искалеченное тело Александры Самохиной…
Она потрясла головой, вытряхивая ненужные мысли, и водрузила на стул свой тяжелый рюкзак. Принялась вынимать книги, одну за другой, и раскладывать на пустой столешнице: «Текстовый модуль», тома шесть, семь и восемь. Сашка теперь смотрела на них чуть ли не с ностальгией.
Сожалеет ли Портнов о ее судьбе? Чувствует ли себя виноватым? Интересный вопрос. Сожалеет ли словарь о давно устаревшем слове?
«Понятийный активатор», два тома. «Упражнения для третьего курса, издание дополненное и переработанное». Сашка пошарила рукой в рюкзаке, будто кошка лапой в аквариуме, но больше ничего не поймала; все, что ей выдали, она видела раньше, она с этим работала. Повторенье — мать ученья?
Или преподавательский саботаж?
Она взяла текстовый модуль, восьмой том, села за стол, как делала, наверное, миллионы раз, и развернула книгу: желтоватые страницы, запах старой библиотеки. А на страницах — абракадабра, сложный и бессмысленный текст, который Сашка давно научилась читать, полюбила читать, открыла ворота в счастливый мир, полный хрустальных смыслов…
Глаза норовили соскользнуть, взгляд — расфокусироваться. Физическое тело Сашки, голодное и усталое, не желало принимать процедуру, как ребенок орет и брыкается при виде шприца. Абракадабра складывалась в визг и скрежет в голове, слезились глаза и прошибал пот — хуже, чем на первом курсе. С превеликим трудом Сашка дошла до конца абзаца и начала все сначала: она помнила, что с человеком делает этот текст, и она, в отличие от первокурсницы, страстно желала, чтобы он сделал это с ней — и вернул прежнюю легкость. Сашка — информационный объект, Слово великой Речи — тянулась к смыслам текстового модуля, как умирающий от жажды тянется к воде. Сашка-человек сопротивлялась, будто ее поили серной кислотой.
Наконец она очнулась на полу, под самым носом обнаружился сломанный карандаш, а дальше, у ножки стола, валялась раскрытая книга — смятыми страницами вниз.
Стараясь не глядеть на книгу, Сашка подняла и закрыла восьмой том, отложила на край стола. Взяла в руки модуль седьмой и отложила тоже. Открыла шестой — с первой страницы:
— Я не сдамся.
Все повторилось сначала — скрежет в ушах, озноб по коже, отвратительная абракадабра, заливающая глаза, будто горячей смолой. Сашка читала, роняя слезы на страницу, читала, читала…
«…Цены, цены, это просто ужас! В конце концов мама сняла комнатушку в пятиэтажном доме, минутах в двадцати от моря, окнами на запад…»
Офисный стул на пяти колесиках зашатался под ней, и Сашка опрокинулась навзничь.
— Здравствуйте, Саша. Я рад вас видеть.
В четырнадцатой аудитории Стерха не изменилось ничего — разве что за окном была ранняя осень, а не январь, как в прошлый раз. Стерх не изменился тоже — длинные пепельные волосы все так же обрамляли бледное лицо, сложенные под пиджаком крылья топорщились небольшим горбом, а острый подбородок лежал на жестком воротнике, ослепительно-белом на фоне безукоризненно-черного костюма. Манера сидеть, сплетя длинные тонкие пальцы, осталась тоже при нем.
Изменился взгляд: раньше он мог быть доброжелательным или строгим, раздраженным или гневным, но никогда столь болезненно-сосредоточенным. Стерх смотрел на Сашку, как мог бы смотреть судья на призрак осужденного по ошибке.
— Здравствуйте, Николай Валерьевич, — сказала Сашка. — Простите, я читала текстовый модуль и… я опоздала.
— Я рад вас видеть, — повторил Стерх, и Сашка поняла, что он не врет, просто его радость отягощена чувством вины, а может быть, и страха. — Посмотрите сюда, пожалуйста.
На запястье, на кожаном ремешке, он носил овальное перламутровое зеркало — как большой циферблат. Отраженный луч ударил Сашке в глаза и на секунду ослепил ее. Она помнила это ощущение, оно никогда не бывало особенно приятным, но слепота — и резь в глазах — закончилась почти моментально. Сашка мигнула; аудитория четырнадцать расплылась, будто залитый водой акварельный рисунок, и прояснилась снова.
— Я был уверен, что вы блестяще сдадите экзамен, — проговорил Стерх с ноткой удивления, будто сам пораженный своей способностью заблуждаться. — Я был уверен, что это, несомненно, пятерка. Вы столько раз меня удивляли… дарили надежду, отбирали ее, потом удивляли снова… Я виноват перед вами, Саша, хотя изменить ничего не мог. Ничего не мог для вас сделать. Я полагал, что больше никогда вас не увижу.
— Но вы мне рады, — быстро сказала Сашка, будто подавая подсказку.
— Да, — удивление в его голосе сделалось отчетливее. — Я рад. Но… вы ведь не с каникул вернулись, Саша. Все очень сложно… садитесь.
Сашка опустилась на самый кончик стула:
— Вы тоже не станете меня учить, потому что я убийца реальности?!
— Мы обязаны вас учить, — он плотнее сплел кончики пальцев. — Это наше предназначение. Я совру, если скажу, что ситуация меня не пугает — пугает, еще как… Но вы моя студентка. Вы опять моя студентка, а со студентами я всегда честен.
— Спасибо, — пробормотала Сашка. — Николай Валерьевич, что значит — «разрушитель грамматики»? Что именно вас пугает? Как я могу вас напугать?!
— Меня пугаете не вы, — после длинной паузы сказал Стерх. — Пугает та легкость, с какой в наше время аннулируются вековые традиции. Но как ваш педагог я, разумеется, желаю вам успеха. И сделаю все, что от меня зависит, чтобы вам помочь.
— Спасибо, — повторила Сашка искренне. — Но вы не ответили на мой вопрос. Почему я «убийца реальности»?
— Вы не убийца, — он покачал головой, будто сожалея о досадном недоразумении. — Прямо сейчас вы не убийца и не разрушитель, но ваш потенциал…
Он оборвал себя и посуровел:
— Предлагаю вернуться к этому разговору через некоторое время.
— Но, Николай Валерьевич…
— Не «но», — его голос сделался размеренным и твердым. — Рано, и мы не будем это обсуждать. Вы прекрасно знаете, что на некоторые вопросы здесь, в Институте, вы не получите ответа, пока не проделаете определенную работу, и никто за вас ее не сделает…
Он вынул из ящика стола и положил перед Сашкой планшет с плоским экраном — размером с тетрадный лист, без логотипа производителя, с единственной кнопкой на боку:
— Это ваш новый рабочий инструмент. Внутри — индивидуальное расписание, соблюдать его надо очень точно, минута в минуту. Я буду присылать задания, а вы — отрабатывать и отчитываться на занятиях. Теперь открывайте тетрадь, бумажную, обычную, пишите сверху на первой странице: «Работа над ошибками».
— Чьими? — тихо спросила Сашка.
Они встретились глазами и молчали несколько минут. Потом Сашка опустила взгляд и начала писать — стержень поначалу царапал бумагу и не хотел работать.
— Каждый день вы должны делать записи в тетради, — негромко продолжал Стерх. — Работа над ошибками будет завершена, когда вы вспомните и подробно опишете переводной экзамен тринадцатого января, что произошло, к чему привело и чего вам ждать теперь. И тогда…
Он сделал паузу, остро посмотрел на Сашку и вдруг улыбнулся.
— И тогда мы полетаем, Саша, — сказал другим голосом, чуть хрипловато. — Мы еще полетаем…
Сашка почувствовала такую благодарность, что едва не кинулась ему на шею.
Историческая Торпа, при всей ее странности, была уютным и живописным городом. Блестел булыжник под фонарями, улицы изгибались змеями, темнели ниши в кирпичных стенах. Опускалось солнце, в тенистых дворах зажигались уже окна, закрытые цветными шторами и оттого похожие на гирлянду праздничных огней.
Сашка бродила, вдыхая и выдыхая осень. Когда-то она летала над этими крышами, но с тех пор прошло почти пятнадцать лет; когда-то она гуляла здесь с Костей, но с тех пор, кажется, несколько жизней началось и закончилось. Сашка шагала то быстрее, то медленнее, пытаясь уложить в голове сегодняшний день, бесконечно длинный и бесконечно странный. Она не уезжала из Торпы — но она возвратилась в Торпу, ее мучил пробел в памяти длиной в полгода — хотя с тех пор прошло почти пятнадцать лет. Ей снова предстоит учеба «на пределе сил», но то хрустальное понимание, с которым она шла на экзамен, то чувство гармонии и сопричастности, которое заставило ее отклонить заманчивое предложение Фарита, — помутнели, разрушились, и Сашка обнаружила себя посреди неопределенности и страха. Ей придется «прыгать через голову» не ради высоких смыслов — а просто для того, чтобы не дать Фариту повода ее наказать.
…Но что, что все-таки случилось с ней на экзамене?!
Впереди у обочины взвизгнули тормоза. Сашка вздрогнула, инстинктивно ожидая наихудшего; оказалось, что никакой аварии нет, просто серебристая «Мазда», только что обогнавшая Сашку, резко остановилась у обочины. Распахнулась водительская дверца:
— Саша, это вы?!
Она почувствовала озноб по коже. Неизвестно отчего. Если и были в длинном дне хорошие минуты, то это, разумеется, поездка из аэропорта в город, да еще тот момент, когда он сказал «Удачи», а она помахала рукой; теперь он выбрался из машины на мостовую, в белом кителе с черными погонами, без фуражки, взъерошенный и очень веселый.
— А я смотрю — вы идете по улице. Торпа, конечно, очень странное место, здесь вечно творятся какие-то чудеса…
Сашка посмотрела с подозрением; нет, он ничего особенного не имел в виду. Просто был так рад ее видеть, что невольно прозревал вещи, скрытые от постороннего глаза.
— Торпа — странное место, — подтвердила Сашка, ей было приятно и лестно наблюдать его симпатию. — Но все-таки не город-миллионник. Здесь люди могут встретиться на улице — просто гуляя, просто случайно…
— Вы же не думаете, что я вас… выслеживал? — у него вытянулось лицо, он по-настоящему испугался.
Сашка засмеялась. Уже очень давно она не смеялась вот так, от неопознанной радости, и смех подействовал как лекарство. Гибель Александры Самохиной, угрозы Физрука, предстоящее объяснение с однокурсниками перестали быть важными, отступили, съежились, освободили, и сделалось светло и легко.
Они не касались друг друга. Даже пальцем или рукавом. Даже на крутых улочках. Между ними всегда был воздух, расстояние в несколько ладоней, только тени переплетались на блестящем булыжнике. Только шлейфы запахов сливались в осеннем воздухе.
— Над этими крышами хорошо летать, — сказала Сашка, любуясь закатом с высокой террасы над городом.
— Да, на глиссаде, — отозвался он со знанием дела. — Когда низкое солнце и малая облачность. Очень красиво.
И Сашка опять засмеялась.
Уже стемнело, когда они приземлились за столик на открытой террасе кафе в самом центре. Под полосатым навесом горели свечи и цвели розы, как если бы дело происходило не в захолустной Торпе, а в Париже в его лучшие годы. У Сашки гудели ноги и шумело в ушах, будто после восхождения на высоченную гору.
Официантка появилась из-за стойки, расплылась в улыбке при виде Ярослава и тут же уставилась на Сашку, будто не понимая, как молодой красивый пилот может ужинать в компании бледной девушки в потертой куртке. Поджав губы, выложила на стол меню в черной сатиновой обложке.
Ярослав, легко склонившись к Сашке, развернул меню, одно на двоих, и они замерли, почти касаясь головами, как дети над книгой волшебных сказок. Сашка не могла разобрать ни строчки — она читала запах его одеколона, кожи и волос, а заодно читала ближайшее будущее: если она сейчас привалится к нему плечом, он обнимет ее, будто они сто лет знакомы. Если она его поцелует прямо здесь, за столиком, у всех на виду…
Сашка задрожала. Ничего подобного она раньше не испытывала: с Костей было по-другому. С Егором было совершенно иначе.
Задержав дыхание, она накрыла ладонью его руку с длинными пальцами. Потянулась к нему, и он потянулся навстречу…
«Кого вы будете убивать, если я стану плохо учиться?» — спросила она недавно у Фарита Коженникова, и тот ответил: «А ты осмелела…»
— Что случилось? — выражение его глаз моментально изменилось.
Сашка убрала руку. Отодвинулась, глядя теперь уже с ужасом.
— Саша?! — он ничего не понимал.
И она не могла объяснить ему.
— Ярослав, — Сашка встала, преодолевая спазм в горле. — Прости меня, пожалуйста. Я не могу с тобой больше видеться. И мы не должны быть вместе. Прости.
Официантка наблюдала с насмешливым удовлетворением.
Наступала совсем осенняя ночь, прохладная и сырая. Липы на улице Сакко и Ванцетти за прошедшие годы стали больше, но и дряхлее, их листья рано начинали желтеть.
— Нет, Фарит, — на бегу Сашка глотала слезы. — Хорошая попытка… но нет. Мне плевать на его судьбу. Это чужой человек, еще утром я понятия о нем не имела…
Окна общежития освещались одно за другим — «корабль-призрак» оживал. Сашка вошла в холл, ощетинившись, заранее готовая дать отпор ненужным вопросам и даже косым взглядам, но в холле по-прежнему было пусто. В отдалении играла музыка — еле слышно.
Спотыкаясь на ступеньках, Сашка поднялась на третий этаж. Не сразу попала карточкой в прорезь электронного замка. Щелкнула выключателем. В электрическом свете комната показалась даже уютной, сюда можно пригласить другого человека, мужчину, и будет тепло и хорошо, как дома, спокойно, естественно…
— Нет! — она была готова биться головой о стену, лишь бы вышибить эти мысли. — Я буду учиться и так! У меня отличная мотивация, не надо ничего добавлять, Фарит! Никого!
Она задернула шторы и вытащила планшет из своего рюкзака; Сашка помнила еще времена, когда в Торпе не было мобильного покрытия, а сенсорный экран казался диковинкой и чудом. Стерх наспех обучил ее пользоваться девайсом, впрочем, ничего сложного в этом не было.
«Это, по крайней мере, понятно, — подумала Сашка. — Это похоже на мою жизнь… на то, что я привыкла считать жизнью. Ну что же, для душевного спокойствия мне нужно, чтобы не оставалось свободного времени. Ни секунды. Не думать о Ярославе. Не думать о белом медведе…»
Она вспомнила тот вечер на набережной, когда ее мама впервые встретилась с Валентином. Только сейчас Сашка по-настоящему поняла, что тогда случилось с мамой: она увидела алые паруса на сером горизонте. Из морока повседневной, привычной суеты явился мужчина, к которому тянет будто магнитом, освещенный изнутри, родной и понимающий, и вообще непонятно, как люди могут быть настолько созданы друг для друга; Сашка скрипнула зубами, вспоминая, что было потом: сердечный приступ у Валентина, появление его жены, отрешенное лицо мамы с погасшими, безнадежными глазами.
И как он потом приехал. И как добивался. И просил прощения, и развелся с женой, и…
Стукнули в дверь снаружи. Сашка подпрыгнула на месте и задрожала: он не послушал, решил объясниться, отыскал Сашку, неужели сейчас она его увидит?!
Она прокралась к двери и осторожно, будто боясь обжечься, посмотрела в глазок; напротив стоял Денис Мясковский. Однокурсник. Сашка вытерла пот со лба: отхлынул страх. Навалилось разочарование.
— Что надо? — спросила она через дверь.
— Открой, — отозвался Денис. — Чего боишься?
Сашка щелкнула замком и распахнула дверь, но осталась стоять на пороге, загораживая вход.
— Деня, мне надо учиться. Говори, зачем пришел, и уходи.
— Как это ты, — сказал Денис немного растерянно, — с места в карьер… Я уже и забыл, какая ты бываешь злая… Где тебя носило целый семестр?
— Четырнадцать лет, — сказала Сашка сквозь зубы. — Четырнадцать с половиной лет меня где-то носило, но спасибо, что спрашиваешь.
Денис переступил с ноги на ногу, будто Сашка вогнала его в ступор. Помолчал, деликатно кашлянул:
— Наши собрали тебе немного денег. Типа, подъемные.
— Что?!
Он вытащил из кармана бумажный конверт:
— Давай только не через порог, примета плохая.
Сашка попятилась. Денис ступил в комнату, протянул конверт, Сашка смотрела непонимающе.
— Мы же не враги, — тихо сказал Денис.
На первом этаже нового общежития размещался, оказывается, тренажерный зал — с беговыми дорожками, мячами и штангами, с железными монстрами для всех групп мышц и зеркалами вдоль стен. Рядом, за низкой перегородкой, оборудовано было что-то вроде буфета: столы со стульями, барная стойка, кофемашина. Сашка остановилась на пороге, в последний момент не решившись сделать шаг, — ей снова показалось, что их взгляды растаскивают ее на части, размывают, будто столб дыма.
— Заходи, — Аня Бочкова помахала ей рукой как ни в чем не бывало.
Лиза Павленко, ни на что не отвлекаясь, продолжала равномерный бег по черной тренажерной дорожке. Остальные студенты группы «А» четвертого курса, полтора десятка человек, сидели у стойки, как в баре, и за столиками, как в кафе, но ни еды, ни выпивки перед ними не было — зато перед каждым лежал планшет либо смартфон с большим экраном.
Ни на кого отдельно не глядя, Сашка подошла к свободному столу, положила на столешницу конверт с деньгами:
— Ребята, спасибо, но мне не надо.
— Это в долг, — сказал Андрей Коротков. — Вернешь потом. Нам-то степуху платят каждый месяц, а тратить в общем-то не на что. А ты приехала в одних штанах…
— Купи себе трусов и лифонов, — сказала Лиза с беговой дорожки.
Голос ее прозвучал ровно — дыхание совсем не сбилось. Сашка посмотрела на нее внимательнее — это была Лиза, несомненно, привычно, в своем репертуаре.
Она прошлась взглядом по лицам — нет, они изменились, конечно. Чуть больше, чем меняется человек в двадцать лет после семестра тяжелой учебы. Но они не казались… функциями. И на строгих судей, призывающих к ответу, они тоже не были похожи.
— Надо же, — сказала она, не успев прикусить язык. — Я думала, после экзамена вы станете…
И замолчала.
— Как роботы? — ухмыльнулась Юля Гольдман. — Как манекены?
Сашка опустилась на стул, галантно предложенный ей Денисом Мясковским. Еще раз огляделась. Костя сидел у барной стойки, вполоборота к Сашке, уткнувшись в свой планшет. Перед ним на столе помещался одинокий картонный стакан из-под кофе.
— Рассказывай, — сказал Денис.
Она сцепила пальцы, почти как Стерх в аудитории:
— Я ничего не помню. Вошли на экзамен. Я открыла задание. Что-то начала делать — простое… Потом — все. Меня нет. Потом я снова есть, но через… почти пятнадцать лет после экзамена. Стою в квартире, где я выросла, перед дверью комнаты, а внутри… тоже я. Я чуть не писаюсь от страха. Она, по ходу, пугается еще больше. А я решаюсь ее присвоить — дурацкая идея, но… Я просто не смогла удержаться.
— Да, — пробормотал Денис. — Кто удержался бы.
— И как она? — жадно спросила Юля Гольдман.
Сашка встретилась с ней глазами:
— В смысле?
— Та, другая ты, — Юля прерывисто вздохнула. — Я вот подумала… А как бы выглядела другая я. Без Института.
Юлины глаза на секунду затуманились, будто накрытые пленкой.
— У нее была нормальная жизнь, — тихо сказала Сашка, — такая… не то чтобы фонтан, а… жизнь, короче.
И она запнулась, не зная, что еще сказать и как не оскорбить ненароком погибшую Александру — чужую в общем-то женщину, к которой Сашка до сих пор испытывала больше страха, чем сочувствия.
Лиза добавила темп, беговая дорожка от натуги начала слегка повизгивать, кроссовки Лизы застучали, как сильный дождь по крыше.
— И что потом? — Денис прервал затянувшееся молчание.
— Потом… время выдает петлю, та женщина… Александра… она умирает…
Сашка опять запнулась, с досадой чувствуя, что говорит не то и не о том. Важнейший вопрос ждет ответа, а она развлекает их своими путаными воспоминаниями.
— Вы мне вот что скажите, — она заговорила напористо, будто переходя в наступление. — Что было на экзамене? Вы помните?
Они переглянулись.
— Задания, — коротко сказал Андрей.
— Просто задания, — подтвердила Юля. — Из тех, что мы делали раньше…
Показалось Сашке — или Юля отвела взгляд, будто желая спрятать недоговоренное?
— Но вы помните или нет?!
Они снова переглянулись. Денис нехотя кивнул и пожал плечами — дескать, помним, но вспоминать неохота.
— Мы просто вышли из зала, — примирительно сказала Аня Бочкова. — Со свидетельствами в руках… о сдаче экзамена, и с оценками. У всех четверки, у Коженникова и Павленко — пять, у Дениса тройбан…
Денис поморщился. Костя не отрывал глаз от экрана своего планшета — как будто Сашки здесь не было.
— …мы ничего не чувствовали, ни счастья, ничего, — продолжала Аня, будто отчитываясь. — Никто не видел, как другие сдавали, каждый думал только о себе. Вроде прошло часа полтора… мы выходим, а в холле только Стерх и Физрук, поздравляют, говорят, что теперь мы на другой базе, а холл тот же, лошадь эта со всадником… Но тебя и Женьки нету. А на доске объявлений висит ведомость с оценками, и у Женьки там выписана двойка, а у тебя вообще прочерк…
— Прочерк?!
— Стерх сказал, это считается, будто не сдала, — глухо проговорил Денис.
Сашка проглотила горькую слюну.
— Не думай, мы вовсе не плакали, — Лиза улыбалась как ни в чем не бывало. — После экзамена было чем заняться, зимние каникулы, танцы, пляски, лыжные курорты…
— А что сказал тебе Физрук? — снова заговорил Андрей. — Почему тебе поставили прочерк, а потом вернули на курс?
Сашка прикусила язык. Сообщить им про «убийцу реальности»? Это ничего не объяснит, наоборот, запутает, заморочит, увеличит напряжение… Или она все-таки может им доверять?
Она развела руками, честно пытаясь сформулировать не обидный и не очень туманный ответ, и вдруг замерла с открытым ртом. Поперхнулась:
— Слушайте, а если наш экзамен был много лет назад, то и второкурсники тоже… Они уже сдали? Тот курс, где Егор?
Показалось ли ей, что Костя вздрогнул?
— Если экзамен был в прошлом, — Сашка волновалась все больше, — от него остались, наверное, ведомости, документы… и мы точно можем узнать, кто из них сдал, а кто…
— Нет, — Андрей почесал кончик носа. — Им еще семестр кочевряжиться. Время не линейно, если ты не знала… Деньги-то забери, или мы их выкинем.
Сашка, сжав зубы, взяла конверт со стола, сунула во внутренний карман куртки. Почувствовала себя побирушкой.
Лиза наконец-то отключила тренажер, замедлила шаг, соскочила с ленты, не заботясь о том, чтобы выровнять дыхание. Ни капли пота не блестело на ее лбу, ни пятнышка влаги не проступило на тонкой спортивной куртке с длинными рукавами. То ли она в самом деле была живым манекеном, то ли «интенсивная физическая нагрузка», прописанная в расписании, сделала из Лизы олимпийскую чемпионку.
Она остановилась перед Сашкой, расточая запах спортивного дезодоранта:
— Покажи руку.
Сашка растерянно посмотрела на свои ладони. Лиза, выждав паузу, поддернула правый рукав: над сгибом локтя у нее темнела татуировка, округлый знак с реверса золотых монет Фарита Коженникова.
Сашка неуверенно огляделась — все смотрели не на Лизу, а на нее. Сашка, сглотнув, потянула рукав трикотажного свитера: ничего, естественно. Чистая кожа.
— Интересное кино, — сказала Лиза, сдвинув тонкие светлые брови. — Тебя не проштамповали, но ты на четвертом курсе. Самохина, как обычно, вечное исключение из правил.
— Я не набивалась, — Сашка рывком вернула рукав на место.
Лиза прищурилась:
— Коженников за тебя вписался, да?
На этот раз Костя дернулся так, что пустой стакан из-под кофе упал и покатился по полу. Сашка, оказывается, напрасно расслабилась: ее однокурсники играли в добрых и злых следователей, и роль злого, естественно, досталась Лизе.
— Фарит Георгиевич Коженников, — медленно сказала Сашка, глядя Лизе прямо в зрачки, — ясно дал понять, что за свою… услугу очень дорого с меня спросит. Вы все знаете, что это значит. От тебя он тоже не требовал невозможного, Лиза?
Блондинка изменилась в лице. Подняла средний палец характерным оскорбительным жестом, и Сашка вдруг увидела ее руку у самого лица — хотя Лиза стояла в пяти шагах от нее и не сдвинулась с места. Средний палец на немыслимо длинной руке Лизы превратился в костяной крюк, поддел ткань свитера на Сашкиной груди и рассек одежду, мимоходом коснувшись кожи. Сашка отпрыгнула; Лиза ухмыльнулась и вышла, не оборачиваясь.
Уютно булькала кофемашина. Где-то на улице Сакко и Ванцетти, далеко и глухо, просигналил автомобиль. В остальном было так тихо, словно Сашка явилась в морг, а не в студенческую общагу.
— Зря ты так, — рассудительно сказала Юля Гольдман. — Ты же знаешь, если Лизке напомнить, что с ней делал тогда Фарит, — она бесится…
— Я — зря? Это я?! — Сашка зажала ладонями порез на свитере, не то стесняясь, не то ожидая, что из прорехи вывалится сердце.
— Мы все сейчас ужасно нестабильны, — мягко проговорил Денис, оценивая Сашкину реакцию. — Стабилизация закончится перед летней сессией. Поэтому надо как-то щадить друг друга…
— А она меня щадит? — Сашка тяжело дышала. — Как она никого не убила до сих пор, с такими кунштюками?!
— За агрессию нам дают штрафные, — Андрей Коротков вздохнул. — Не жалуйся никому, пожалуйста. Не будешь?
Сашка хотела ответить что-то хлесткое, но в этот момент Костя поднялся, по-прежнему не глядя на нее:
— У меня есть нитки и иголка. Надо зашить, пока дальше не расползлось. Идем.
В его комнате было непривычно чисто. Разительная перемена — в прежней общаге у парней только что не носки в кастрюлях плавали. Костя сидел на краю аккуратно застеленной кровати, Сашка — на офисном стуле у стола. Над столом висела доска, чисто вытертая, на полке рядом лежали цветные маркеры, и Сашка отводила от них взгляд, как от инструментов из прозекторской.
Костя работал иголкой. На его руке была отлично видна татуировка выше локтя, не темно-серая, как у Лизы, а кирпично-красная. Округлый знак, символизирующий Слово.
— Это больно? — зачем-то спросила Сашка, поправляя махровое полотенце на плечах — Костино полотенце.
— Вообще нечувствительно. Мы после экзамена не сразу сообразили, что нам сделали тюнинг, — он улыбнулся. — Я сперва подумал, может, она временная… знаешь, хной… или чернилами нарисовали…
Он шил тщательно и прочно, будто заделывал рваный парус. В том, что свитер будет выглядеть именно штопанным на самом видном месте, Сашка не сомневалась.
— Мне показалось, ты за что-то на меня обижаешься, — сказала Сашка. — И не хочешь видеть.
Костя вздохнул:
— Помнишь Портнова? «Когда найдете слово, достойное того, чтобы быть сказанным…» Это слово — Женька. Одно слово. Понимаешь?
— Кажется, да, — сказала Сашка глухо.
— Нам никто не объяснил, почему она провалилась и что сделала не так, — он размашисто укладывал стежок за стежком. — Но я-то знаю. Перед экзаменом она подошла ко мне и сказала, что я использовал ее… как презерватив. Сначала переспал с ней, потому что мне нужна была баба, а ты слишком высоко себя ценила для быстрого секса под тумбочкой. Потом я женился на ней, чтобы ты ревновала. Я заставил Женьку поверить, что у нас с ней семья. Потом ушел и стал спать с тобой, когда ты милостиво разрешила. Представляешь, экзамен вот-вот, а она мне все это выкладывает… Тут нас позвали в зал, и она потащила все с собой — все свои страсти. А я просто охренел и в этом охренении сдал экзамен на «пять», сам не понял как. А когда после экзамена вышел в холл и на доске с ведомостями увидел, что вы провалились — ты и она…
Он замолчал и опустил голову.
— Костя, — шепотом сказала Сашка. — Ты не виноват ни перед Женькой, ни передо мной.
Он не ответил. Сашка, не в силах усидеть, встала и прошлась по комнате, придерживая на плечах полотенце:
— Объясни мне! Если ты не человек… нас ведь предупреждали, что после экзамена мы закончимся как люди и начнемся как понятия… как ты можешь все это чувствовать?
— Потому что это не противоречит друг другу! — он укололся иголкой, поморщился, слизнул каплю крови. — Все имеет грамматический смысл. Предательство, манипуляция… зависть, ревность… Женька провалилась, потому что я поступил с ней, как… ну, как поступил. И с тобой — тоже. Когда я это осознал… Почти не смог учиться, третий курс окончил со всеми тройками. Физрук отправил меня на пересдачу…
— Что?!
— Да, — Костя коротко вздохнул. — А я как раз зимой, в феврале еще, подобрал на улице щенка… Больше никогда не буду так делать.
— Костя, — пробормотала Сашка, чувствуя, как трескаются губы, будто пустыня.
— Да, — он кивнул. — Мы все думали, что, перейдя в грамматическую форму на экзамене, станем свободными. От страха. От… всего этого. Великая Речь прекрасна и гармонична… Это правда. Но не вся правда. Они скрыли от нас кое-что: мы прогрессируем, как понятия, только пока в нас остается что-то человеческое. Само по себе Слово, готовое, созревшее — не растет, оно может только служить, быть орудием Речи. Поэтому на младших курсах они ломали в нас людей и вытаскивали понятия, а на старших — поддерживают… консервируют в нас людей или хотя бы человеческие реакции. До диплома, до финального экзамена. Понимаешь?
— Что случилось со щенком? — шепотом спросила Сашка.
— Он умер, — нарочито резко отозвался Костя. — Как моя бабушка. Как все умирают, если ты еще не заметила. Люди вокруг болеют, попадают под машины, разбиваются…
Сашка зазнобило:
— Ты говоришь как он.
— Я и буду как он, — сухо отозвался Костя. — После окончания Института. Потом. Когда-нибудь…
Он закрепил нитку и перекусил ее зубами. Протянул свитер Сашке:
— Вот… зашил, как сумел.
— Спасибо, — Сашка через силу улыбнулась. — Слушай, а твоя мама… Она… есть?
Он кивнул:
— Есть. Но она другой человек.
— Как это?!
— Время дискретно, — сказал он терпеливо. — Это не линия, как мы раньше думали, из прошлого в будущее. Это можно представить, как… систему пузырей, которые мало связаны или не связаны вообще. Через четырнадцать лет моя мама — другой человек, не та, кого я помню. И у нее по-прежнему есть сын — ну, формально. Мы даже созваниваемся по праздникам. Формальный сын, иллюзия сына. Думаешь, мало кто так живет?
«Я подумаю об этом позже», — сказала себе Сашка.
— Слушай, Костя, — она заставила себя переменить тему. — А Дмитрий Дмитриевич, он же Физрук, прямо зверь какой-то, да?
— Он, — Костя поморщился, — он дуалист… доппельгангер. Вроде как магнит с двумя полюсами или поплавок… У него две сути: одна — лапушка, миляга, добрый друг, Дим Димыч. Преподает на первых курсах физкультуру, на самом деле корректирует физиологические изменения студентов накануне метаморфозы. Другая… понимаешь, если бы он свои ипостаси не смешивал еще. А то он иногда меняет полярность сто раз в секунду, ему просто плевать, что у нас остались человеческие эмоции. Сейчас привыкли уже, а поначалу очень шугались. У него один полюс настолько человеческий, что другой — ну охреневшая Вселенная без намека на этику или сочувствие.
Сашка вспомнила, как танцевала когда-то с Дим Димычем спортивный рок-н-ролл. И как рассказывала о нем маме — такой замечательный физрук…
— …и он валит на зачетах, — шепотом закончил Костя, — как бешеная сноповязалка. Так что ты с ним не шути…
Сашка почувствовала, как поднимаются дыбом волосы на голове. Зачет в конце декабря. Она должна забыть Ярослава немедленно, выжечь из памяти любым способом.
— Костя, — сказала Сашка и бросила свитер на кровать. — Давай-ка проверим, что мы за информационные объекты.
Она уронила полотенце, оставшись выше пояса в одном только лифчике. Подошла к нему вплотную, а когда Костя встал, положила ладонь ему на затылок, заставила посмотреть в глаза — и обняла. Он сперва оцепенел, потом обнял в ответ, но очень неловко, будто дерево с сухими ветками. Сашка изо всей силы попыталась вспомнить, как они с Костей целовались в подъездах на первом курсе, это было запретно и здорово, сладко и весело. Поняла, что, обнимая его сейчас, не чувствует ничего. Что одна мысль о том, чтобы дотронуться мизинцем до руки Ярослава, бросает ее в жар, а Костю можно сколько угодно мять и тискать, он так же притягателен для нее, как диванная подушка. И вспоминается Женя, Новый год, Костина измена и все, что было потом, а ведь Сашка, казалось бы, давно простила…
Нет, он вовсе не был холодным. Он не был зимним деревом с сухими ветвями. Сашка почувствовала, как разгоняется его сердце и учащается дыхание, как он мягко привлекает ее к себе…
В следующую секунду Костя отстранился. Отступил, поднял руку, будто выставляя между ними невидимую стену:
— Сашка… Прости. Не могу. Это из-за Женьки.
Там, на набережной, много лет назад, мама улыбалась новому знакомому, и на щеках у нее появлялись ямочки. Особенная улыбка, Сашке она улыбалась по-другому…
Валентин стал для мамы тем, кем за несколько часов сделался для Сашки Ярослав. Фарит Коженников нашел его, единственного из миллионов, и подогнал в нужное место, в нужном настроении. И сошлись пазлы. И Сашкина мама сделалась счастлива и отпустила дочь учиться в Торпу.
А теперь любимого мужчины нет в маминой жизни и никогда не было. Вряд ли мама осознает свою потерю, а может, смутно осознает, но ничего не может изменить. Ее жизнь отдана была дочери, теперь будет посвящена внучке, а впереди ждет неизбежное одиночество…
«И меня тоже, — сказала себе Сашка и стиснула зубы. — Меня ждет одиночество, и отлично».
На улице Сакко и Ванцетти, в бывшем полуподвальном кафе напротив института, располагалась теперь пиццерия. Сашка купила последний огрызок пиццы за две минуты до закрытия.
Вернувшись в комнату, она впервые отперла дверь на балкон — длинный, идущий вдоль этажа. Железные поручни кое-где уже подернулись ржавчиной, и сам балкон был лишь чуть-чуть комфортнее средневекового пояса верности, но было приятно стоять вот так, на свежем воздухе, подставив лицо ветру. Знакомые деревья во дворе подросли, а некоторые успели высохнуть и лишиться половины ветвей.
«Вы должны восстановить информационную составляющую и вспомнить экзамен, — втолковывал ей Стерх. — Обязательно делайте записи в тетради каждый день, без перерывов».
Сашка разогрела свою пиццу, к тому времени напоминавшую подметку от сапога, слегка запачканную сыром с приставшей веточкой укропа. Голод тем не менее не тетка, и Сашка сжевала свой ужин до половины, прежде чем замереть с открытым ртом от самой обыкновенной мысли: а где, собственно, теперь Валентин? Жив ли он? Как сложилась его судьба — может, он даже счастлив?!
Сашка поперхнулась пиццей. На прежнюю квартиру Валентина — туда, где осталась его семья, — она никогда не звонила, но телефонный номер отчего-то помнила. Одно время этот номер висел на холодильнике под магнитом с изображением маленького замка — Ласточкиного Гнезда…
Она спустилась в холл вприпрыжку — сама не веря, что решится и позвонит.
— Алло, — сказал на том конце связи молодой мужчина.
— Здравствуйте, — сказала Сашка. — Могу я говорить с Валентином?
— С кем? — удивился собеседник.
— С вашим отцом, — Сашка даже не запнулась ни на секунду.
— Но, — ее собеседник растерялся. — Он здесь давно не живет…
— Вас не затруднит, — сказала Сашка, — продиктовать мне его актуальный номер?
— А вы кто?
«Я убийца реальности, — мрачно подумала Сашка, — и разрушитель грамматических конструкций».
— Я из Собеса, — сказала вслух. — У нас в документах указан его телефон.
— Но он не живет здесь уже шестнадцать лет!
«Почему?!»
— Бюрократия, — Сашка заставила себя говорить спокойно. — Номер устарел. Помогите мне, пожалуйста.
Записывать телефон она не стала — запомнила. Поблагодарила безымянного собеседника. Вытерла пот со лба.
Валентин развелся. Все равно развелся, много лет назад. Ушел из семьи добровольно, независимо от знакомства с мамой…
Но к кому он ушел? Вдруг в его жизни новая семья, и родился сын, и его назвали Валиком в честь отца?!
— Алло, — сказал на том конце связи мужской голос, на этот раз усталый и глуховатый.
Сашка почти не узнала его и на секунду запнулась:
— Валентин…
И забыла его отчество. Вылетело подчистую.
— Я коллега вашей жены, — ляпнула первое, что пришло в голову.
— У меня нет никакой жены, — сказал он с расстановкой. — Вы кому звоните?
— Простите, я ошиблась номером, — выдохнула Сашка.
Повесила трубку. Постояла несколько секунд, упершись лбом в пластиковую стену.
Он одинок, как и мама. Это, по крайней мере, справедливо… но ничуть не радостно.
— Оставь уже их в покое!
Сашка резко обернулась. Лиза стояла совсем близко, и непонятно, как она ухитрилась так бесшумно подойти. Сашка невольно напряглась, будто ожидая, что Лиза сейчас вспорет ей живот голыми руками.
Лиза увидела ее взгляд и отступила на несколько шагов. Примирительно растянула губы:
— Ты три раза набираешь свой домашний номер. И даешь отбой. Думаешь, им сейчас нечего делать, только слушать твои звонки?
Сашка перевела взгляд на трубку в своей руке и осознала, что Лиза совершенно права. Неприятно, что она подглядывает, что знает Сашкин домашний номер… Впрочем, информационному объекту, Слову великой Речи, напрягаться и шпионить не надо. Лиза сейчас понимает о Сашке гораздо больше, чем той хотелось бы.
— Это не твое дело, — Сашка вернула трубку на рычаг.
— Отойди-ка.
Лиза шагнула вперед, Сашка едва успела ретироваться к кадке с фикусом. Лиза уверенно сняла трубку, покосилась на Сашку через плечо:
— Как зовут твою мать?
— Не вздумай, — пролепетала Сашка. И добавила через несколько секунд: — Ольга Антоновна.
— Ольга Антоновна? — заговорила Лиза в трубку очень мягко и очень уверенно. — Я давняя подруга Александры, звоню, чтобы высказать вам искреннее соболезнование и спросить, не нужна ли помощь? Любая?
У Сашки, кажется, отключился слух — как если бы над головой завелась турбина реактивного самолета. Лизе отвечали, она кивала так, будто собеседница была рядом, и говорила что-то еще — скорбно, сдержанно, страшно долго, как показалось Сашке. Потом повесила трубку, несколько секунд постояла, повернувшись к Сашке спиной, и снова глянула через плечо — вопросительно.
— Спасибо, — прошептала Сашка.
В комнате Лизы стоял табачный дух, о котором Сашка давно забыла. Лиза ухмыльнулась, прочитав выражение ее лица, упала в офисное кресло, закинула ноги на край стола:
— Забавно, что ты как ошпаренная выскочила замуж за одноклассника.
Сашка опасливо посмотрела на белую доску, закрепленную над столом. В магнитном стакане-держателе, кроме двух черных маркеров, помещался тюбик зубной пасты. Сашка несколько секунд смотрела только на него.
— Я думала, — с улыбочкой продолжала Лиза, — что в школе ты парней не видела в упор, только учебники, пятерки, вот это всё…
— Это не я выскочила за него замуж, — Сашка, с трудом отвернувшись от доски, поискала, куда сесть, и осторожно опустилась на краешек стула. — Это была другая… женщина.
— Ты, конечно, — сказала Лиза тоном, не терпящим возражений. — Это была ты!
Она окинула Сашку оценивающим взглядом, будто выбирая товар на невольничьем рынке, и Сашке сделалось неприятно. Лиза мигнула, моментально изменившись, из торговки человечиной превратившись в юную, очень несчастную девушку:
— Может быть, где-нибудь в другом… параллельном тексте я счастливо жила со своим Лешкой… пока не разбежались, как это бывает. А может, и не разбежались…
Ее голос дрогнул, она смотрела теперь сквозь Сашку, сквозь стены, в пространство. Сашка открыла было рот, подбирая слова, уместные в эту минуту, — но Лиза не стала дожидаться утешения. Ее лицо снова изменилось, повзрослело, глубже запали глаза.
— Твоя мать отлично держится, вокруг полно людей, родственники, коллеги, все соболезнуют. Ужасно, короче, но естественно. Как обычно. Не вздумай лезть туда, Самохина. Это больше не твоё.
— Я и не лезу, — глухо сказала Сашка. — Я им… грамматически… чужая.
— И радуйся, — сказала Лиза с нажимом. — Радуйся, что чужая! Значит, он не станет их живьем жрать, когда ты провалишь зачет!
— Не провалю, — быстро сказала Сашка.
Лиза снова окинула ее взглядом и решила сменить тему:
— А почему ты не рассказывала на первом курсе, что у тебя в школе была сумасшедшая любовь?
«Кому рассказывать, тебе?» — подумала Сашка, а вслух сказала:
— Не было никакой любви. Вообще не понимаю, как я на него купилась. Трус, позер, жлоб…
— Красавец? — Лиза прищурилась.
— Да. И очень популярный парень… был, — Сашка запнулась.
— Значит, все-таки влюбилась, — сказала Лиза задумчиво. — Такие, как ты, из первой же влюбленности делают белое платье с фатой и куклой на капоте…
Сашка придержала язык и не стала огрызаться. Хватит с нее сегодня резаных ран на свитере.
— От тебя фонит, — помолчав, сказала Лиза.
— Что?!
— Фонит, говорю, мужиком. Нормальным. Взрослым. Как если бы ты запала на кого-то, но не как девчонка, а… Ты извини, я в таком состоянии, что эти информационные потоки ловлю бессознательно. Как запахи, — Лиза улыбнулась непривычной, странно-деликатной улыбкой.
— Нет никакого мужика, — сказала Сашка так грубо, как только могла.
В насмешливых глазах Лизы ей померещилось сожаление.
Сообщение от Стерха пришло ровно в восемь:
Она ткнула пальцем в строчку «Работа НО 1», чуть не проломив монитор. Экран залился красным светом — таким ярким, будто Сашку прижали носом к работающему светофору. В центре экрана кружились три точки, будто горящие птицы в небе над мировой катастрофой.
Анимированная картинка была сродни черным «фрагментам», которые Стерх давал ей прежде. Сашка задержала взгляд на плавающих точках, пытаясь удержать их в поле зрения одновременно. Перестала дышать, начала мысленный отсчет: раз. Два. Три…
…Сто девяносто семь. Сто девяносто восемь. Сашка увидела себя падающей с неба, безвольно, вниз головой. Под ней был город с черепичными крышами, узкими улочками, флюгерами и ратушей, город из сказки, будто с картинки, но красный, и никаких других цветов здесь не было. Она забилась в воздухе, пытаясь вспомнить, как летают, но только ускорила свое беспомощное падение. Флюгер на ратуше сверху казался тонкой иголкой, и он был все ближе, ближе, Сашка не могла отвести от него взгляд…
Флюгер проткнул ее, будто кузнечика, Сашка оказалась нанизанной на иглу в самой высокой точке города, она видела горы вдали и арочные мосты и почти не чувствовала боли — хотя острие флюгера погружалось в живот и торчало слева из-под ключицы, у самого лица.
…И в этом был смысл. Тщательно выстроенный смысл, нанизанный на тот же флюгер специально для Сашки, с несколькими вариантами толкования, но вовсе не сложный: Сашка должна была извлечь из небытия некое понятие и применить к себе…
— Нет! — она задергалась, как бабочка на булавке. — Я отказываюсь, не принимаю, никогда!
Красный город расплылся перед глазами, превращаясь в условную картинку. Боль дернула — и сделалась реальной.
— Я понимаю, что сложно, — Стерх опустил рукав, прикрывая перламутровое зеркало на запястье. — Но вы ведь не рассчитывали, что будет легко?
Сашка сидела в четырнадцатой аудитории, прижимая бумажную салфетку к лицу. Носом шла кровь и не желала униматься. На столешнице лежал планшет с разбитым экраном.
Утром, придя в себя в своей комнате, она ничего лучшего не придумала, как запустить девайсом о стену. И даже не стала врать, что планшет разбился случайно.
— Николай Валерьевич… Работа над ошибками — это моделирование казней для меня, одна другой… экзотичнее?
Он прикоснулся к острому подбородку немного нервным, скованным движением:
— Нет… Вы поняли неправильно. Я удивляюсь, откуда у вас такие мысли, вы давно не первокурсница! Это не наказание. Это работа. И ее придется продолжать.
— Но планшет… — с дрожью в голосе начала Сашка.
— Экран поменяют, — он не дал ей договорить. — Я распоряжусь, чтобы его прикрыли защитным стеклом… Не переживайте из-за планшета.
Сашка сунула грязную салфетку в карман и вытащила из пачки следующую. Она чувствовала себя много хуже, чем несчастный девайс, но ей защитного экрана никто не предлагал.
— Открывайте тетрадь, — сказал Стерх с деланой бодростью. — Пишите на первой странице, под заголовком… Что это было — модель или проекция?
— Модель, — Сашка опустила голову. — Со встроенными… смыслами.
— Ну так опишите эти смыслы, — его голос сделался вкрадчивым.
На первой строчке сверху было криво нацарапано:
Сашка замешкалась, в этот момент капля крови из носа, которую она не успела поймать, шлепнулась на линованную поверхность и зацвела, как мак.
— Продолжайте, — сказал Стерх, и сказал без издевки.
Сашка вскинула на него глаза — Стерх смотрел серьезно.
Сашка взяла ручку. Провела по бумаге — стержень не писал, только царапал страницу.
— Продолжайте, — с нажимом повторил Стерх. — Ну же.
Сашка перевела взгляд на страницу. Еще одна капля крови упала рядом с первой. Сашка, ни о чем не думая, обмакнула шариковый стержень в свежую кляксу.
Ручка выводила буквы на удивление легко, будто ее и выпустили на китайском заводе затем, чтобы писать кровью.
Она замерла, глядя на кривые строчки, из красных делающиеся рыжими. Новая капля сорвалась с кончика носа. Сашка еще раз обмакнула стержень:
— Но вы поняли суть задания, — тихо сказал Стерх.
— Нет! — Сашка вскинула голову.
Стерх молча открыл ящик стола, склонившись, заглянул внутрь, озабоченно сдвинул брови; Сашка отчаянно понадеялась, что Стерх ничего не найдет, но он выудил откуда-то из глубины папку с бумагами и отдельно большой конверт. Встал, отошел к подоконнику, повернулся к Сашке спиной, перекладывая бумаги, загородив их от Сашкиных глаз.
— Откроете завтра в восемь. Ни секундой раньше, ни секундой позже, — он положил перед ней на стол запечатанный конверт.
— А записывать, — вырвалось у Сашки, — писать в эту тетрадку обязательно кровью?!
— Не обязательно, — сказал он серьезно. — Но кровь — не только физиологическая жидкость, но и катализатор множества смыслов… Вы уже взрослая, не надо трусить, как ребенок в кабинете врача. Вы справитесь, если будете честно работать.
Его голос не дрогнул, но Сашка вдруг поняла, что он врет ей сейчас. И, возможно, врет себе. «Вы справитесь» — опустевшие слова, лишенные смысла, заклинание, потерявшее силу.
— Вы же не напишете докладную? — спросила Сашка шепотом.
Он покачал головой, не глядя на нее. Потом вздохнул:
— Я никогда не жалуюсь куратору на своих студентов. Вы же знаете. Но… будет зимняя сессия, будет ведомость, будет оценка. И тогда я ничем не смогу вам помочь.
Однокурсники, почти в полном составе, сидели вокруг барной стойки, кто со стаканом кофе, кто с планшетом, кто со смартфоном. Сашка, как и в прошлый раз, на секунду остановилась в дверях; Кости, к счастью, здесь не было, зато Лиза стояла у дальней стены, на весах, перед зеркалом. Сашка встретила ее взгляд в отражении.
— Ужасно выглядишь, — мимоходом заметила Аня Бочкова.
Сашка сделала беспечное лицо. Ее штопаный свитер украсился еще и рыжими пятнами, нос распух, она не строила иллюзий насчет своей красоты.
— Лиза, — ей пришлось преодолеть мгновенную неловкость. — Можно тебя на минуту, если ты не занята?
Однокурсники переглянулись — с откровенным недоверием, удивлением, даже растерянностью. Небо упало на землю, говорили их взгляды; Лиза с бесстрастным лицом вышла вслед за Сашкой в коридор, потом в холл, где бесшумно работал телевизор.
Лиза тут же вытащила сигарету из кармана спортивных брюк и щелкнула зажигалкой.
— Третье задание на экзамене, — шепотом сказала Сашка. — Что у тебя было?
Лиза, зажав сигарету в губах, все так же держала перед лицом огонек зажигалки, длинный, светло-оранжевый, и смотрела в огонь остановившимся взглядом. Так продолжалось несколько секунд. Сашка испугалась, что Лиза сейчас швырнет ей в лицо эту зажигалку.
Наконец Лиза вздохнула и выдохнула, закурила, глубоко затянулась, убрала зажигалку в карман.
— Не собираюсь обсуждать детали, — сказала глубоким, спокойным, почти равнодушным голосом. — Но по сути — нас присвоили. Как мы присваиваем вещи или понятия…
Левой рукой, свободной от сигареты, она потянулась к телевизионной панели, и рука удлинилась, будто телескопическая антенна, вытянувшись метра на три. Коснувшись экрана, ладонь расплылась, растеклась тонкой пленкой, стали видны кости и сухожилия и сквозь них — диктор, читающий прогноз погоды. Секунда — диктор закашлялся, прижимая ладонь к горлу, не в силах сказать ни слова, глядя в камеру испуганными глазами. Лиза отняла руку от экрана. Заискрил провод за панелью. Экран погас.
— Как мы присваиваем вещи, понятия или людей, — повторила Лиза, разминая пальцы. — Но мы уже — после экзамена — части Речи. Ни один из нас не целое и никогда не будет целым, а только часть, фрагмент…
Сашка помахала рукой перед лицом, отгоняя дым, и отступила на несколько шагов. «Речь будет пользоваться вами», — сказал когда-то Олег Борисович Портнов…
Сашка встала на цыпочки перед телевизионной панелью и дотянулась до экрана. Присвоила пластиковую рамку, начиненную электроникой, но не ощутила внутри ничего, кроме микросхем, контактов и типовых плат.
— Молотком постучи, — насмешливо сказала Лиза за ее спиной. — Отличница.
— Теперь ты у нас лучшая на курсе? — Сашка потерла ладонь.
Кожа почесывалась, как после пары комариных укусов.
— «Пятерка» у Физрука, — самодовольно заметила Лиза, — это десятка у любого другого препода.
— Ты будешь очень полезной, хорошо образованной частью Речи, — сказала Сашка.
Она ждала ответной колкости, но Лиза молча затянулась, огонек сигареты уже почти касался ее пальцев.
— А что мне остается? — сказала после долгой паузы. — У нас не спрашивали, когда зачисляли в Институт. Не спрашивали, когда заставляли учиться. Знаешь, сколько раз мне снилось, как я убиваю… своего куратора?
Она снова затянулась, жадно, как приговоренный на эшафоте.
От сигаретного дыма сработала пожарная сигнализация.
Без пяти минут восемь белый конверт формата А4 лежал на столе, рядом со стопкой старых учебников, рядом с картонным стаканчиком из-под кофе. Он лежал и ждал своего часа: «Работа НО 2». Сашка отвела взгляд.
В трусах и майке выйдя на балкон, она вдохнула осенний воздух с остаточным шлейфом лета, увядающих школьных цветов; расходился реденький осенний туман. Сашка стояла, не чувствуя холода.
В упражнениях Лизы не было города с черепичными крышами. И в упражнениях Кости не было никакого города. Были другие образы, декорации, а какие — никто из однокурсников, пожалуй, не скажет. Как Сашка не хочет никому говорить о чудовище, живущем в башне…
Послышались шаги на балконе второго этажа. Внизу, прямо под Сашкой, облокотился о перила Андрей Коротков, закурил и только тогда посмотрел вверх. Чуть не выронил сигарету; Сашка помахала ему рукой. В конце концов, не голышом ведь она стоит, и отчего Андрей так удивляется при виде девушки в трусах? Он ведь не школьник?
Она вернулась в комнату, села к столу и сконцентрировала взгляд на трех красных точках в центре.
За окнами четырнадцатой аудитории светило солнце, и опадали желтые листья с лип. Умом Сашка понимала, что они желтые и что стены в аудитории светло-бежевые, волосы Стерха пепельные, а воротник его рубашки белый. Но все, что попадалось ей на глаза, наливалось оттенками красного: алый, рубиновый, киноварь, гранат. Цвет давил, хотелось зажмуриться, но под веками все было то же самое и хуже: красное небо. Красный флюгер. Острие из-под ключицы.
Перед Стерхом лежала Сашкина тетрадь с кривыми строчками, выписанными кровью:
Слова повторялись, наползая друг на друга, и казалось, что Сашка написала, пусть и неровным почерком, длинное подробное сочинение.
— Ваш планшет до сих пор в починке, — проговорил Стерх, не глядя на Сашку. — Следующее задание снова получите в конверте.
— Николай Валерьевич, это бесполезно, — она водила взглядом по комнате, пытаясь не концентрироваться ни на чем, так ей было немного легче. — Я отказываюсь.
— От чего? — спросил он тихо. — От кого и от чего вы отказываетесь? От себя, от предназначения, от будущего?!
Сашка с удивлением поняла, что Стерх в бешенстве и говорит так тихо только затем, чтобы не орать в голос.
— Вы отказываетесь бороться, отказываетесь что-то менять, есть, пить, спать, вставать по утрам из постели? Отказываетесь от работы над ошибками? И что, вы думаете, будет с вами дальше?!
— Да я бы сто раз уже согласилась! — вырвалось у Сашки. — Как согласились все мои однокурсники! Те из них, кто выжил… Но я не могу, понимаете? Я не могу принять, а он не может меня заставить. Это замкнутый круг.
— Он? — тихо переспросил Стерх.
— Я давно догадалась, чья проекция там сидит в башне, — отводя глаза, сказала Сашка. — Одна из бесконечного множества его проекций. Зачем он вернул меня в Институт, зачем он требует невозможного?!
— Вспомните, сколько раз вы отчаивались, — сказал он еще тише. — Вам казалось, что это невозможно. А потом вы находили путь.
— Здравствуйте, Самохина.
Сашка на секунду задержалась у входа — как если бы ноги не желали идти. Физрук окинул ее оценивающим взглядом:
— У вас усталый вид. А ведь семестр только начинается.
— Я отдохну на выходных, — сказала Сашка через силу.
— Как проходит работа над ошибками?
— Согласно… учебному плану, — ей показалось, что наспех застиранные пятна крови на штопаном свитере зудят, как обожженная крапивой кожа.
Он чуть улыбнулся. Прикрыл глаза — и моментально, полностью переродился, Сашка только теперь поняла до конца, что имел в виду Костя, когда говорил, что Физрук «доппельгангер» и «смешивает свои ипостаси». Перед ней стоял юный, легко краснеющий, красивый парень, чуть-чуть постарше своих студентов, а может быть, и ровесник.
— Вам удобно заниматься сидя или стоя?
— Смотря чем, — пробормотала Сашка, которую неприятно задела эта перемена. — Кое-чем заниматься удобнее лежа…
— А раньше вы мне не хамили, — заметил он с легким упреком. — Ладно, смотрите на доску. Я воспроизведу некую проекцию, а вы ее прочитаете в динамике. Поехали.
Он выбрал фломастер, на этот раз черный. Остановился напротив доски — его пиджак слегка топорщился на плечах, но не из-за крыльев, как у Стерха, а от массивных, как покрышки самосвала, налитых мышц. Покосился на Сашку, так и стоящую посреди аудитории. Провел первую линию, будто отчеркнув горизонт, и с бешеной скоростью стал выписывать знаки и символы.
…Это было похоже на бег в коридоре, полном зеркал, циркулярных пил и лезвий. Мелькание света и тени, фактур и смыслов. Быстрее. Еще быстрее. Будто лента тренажера под ногами набирает скорость самолета, и бегун сперва катится кубарем, а потом летит вверх тормашками…
Сашка начала падать, ее подхватили под мышки и усадили на стул; много раз Дим Димыч ловил ее, когда она падала с «козла» или гимнастических брусьев. Она помнила это прикосновение — всегда надежное, дружеское или братское, никогда не липкое, без намека на эротику. На секунду Сашке представилось, что она опять в спортзале, и сейчас начнется занятие секции по настольному теннису.
В последние три дня она много раз «уплывала», теряя сознание, но привыкнуть к такому невозможно. Теперь Сашка сидела, навалившись локтями на стол, зажмурившись, и слушала, как где-то во внешнем мире губка скользит по доске, и получается звук, похожий на пение сверчка. Физрук молча вытирал доску, и Сашка тоже молчала.
— У вас нет денег, чтобы купить новую одежду? — спросил он осторожно, и от удивления она открыла глаза; доска была чистой.
Дим Димыч, юный и заботливый, выражением лица походил на бенгальского тигренка.
— Деньги есть, — выдавила Сашка сухим горлом. — У меня нет времени ходить по магазинам.
— Можно заказать в сети, — сказал он, усаживаясь за преподавательский стол. — Научить, как делать заказы?
— Я не справляюсь, потому что провалила работу над ошибками? — Сашка посмотрела ему прямо в зрачки.
— Вы не справляетесь, потому что не справитесь, — сказал он с легким сожалением. — Занятие окончено. Дополнительных не будет.
Расписание занятий склеилось, как лента Мёбиуса, она же липучка для мух. Но в аудитории номер четырнадцать, перед Стерхом, можно было хотя бы дать волю чувствам.
— Он саботирует, — Сашка раскачивалась на стуле. — Он ничего не объясняет. Я пропустила целый семестр, не могу ничего понять, он же должен начинать с простого!
— Дмитрий Дмитриевич, — грустно сказал Стерх, — не может саботировать. Он функция. Точнее — система функций.
— Если его функция учить, почему он меня не учит?!
— Его функция — не учить… — Стерх осекся, будто пожалев о своих словах. Поглядел на Сашку — та напряженно ждала продолжения. — Такая грамматическая структура, как Дмитрий Дмитриевич, — сказал Стерх медленно, тщательно подбирая слова, — имеет запас предназначений и смыслов, который нам, бывшим людям, сложно представить.
«Нам, бывшим людям». Сашка осознала, что Стерх только что поставил себя и Сашку по одну сторону воображаемого барьера. Как будто они союзники.
Она подалась вперед, ловя возможность:
— Николай Валерьевич. Помогите мне. Тогда, на втором курсе, вы же помогли!
Стерх заметил что-то на полу под ножками стула. Наклонился и поднял большое черное перо, жесткое, с металлическим сизым блеском. Повертел в пальцах, разглядывая, будто подыскивая этой вещи применение в хозяйстве:
— Я делаю что могу, Саша. Но…
Он перевел взгляд на открытую тетрадь перед ним, на плотные красные строчки: «не бойся не бойся не бойся не». Вздохнул. Заложил перо между исписанных страниц, будто закладку.
— Все вы проходили перед моими глазами — имена признаков, имена предметов, местоимения, иногда глаголы. Но такая студентка, как вы, у меня впервые, Саша. И я вполне могу развести руками и сказать честно: это мне не под силу…
Сашка промолчала, не в силах скрыть разочарование. Стерх вернул тетрадь — вместе со вложенным в нее пером. Порывисто встал и прошелся по кабинету. Побарабанил кончиками пальцев по оконному стеклу. Вернулся, поддернул рукав черного пиджака:
— Посмотрите сюда…
Перламутровое зеркало на кожаном ремешке послало Сашке в глаза концентрированный луч света. Сашка героически попыталась не жмуриться.
— Я что-нибудь придумаю, — тихо сказал Стерх, — я найду, чем вам помочь. Обещаю.
Солнечным воскресным утром Сашка сидела в маленьком, будто газетный киоск, здании аэропорта города Торпы и смотрела, как от самолета на летном поле трусит к выходу толпа, как рабочие выгружают багаж на тележки, как бродят вокруг техники. Сашка выучила наизусть расписание авиарейсов, благо оно было совсем короткое, и распорядок городских автобусов — те ходили из центра города каждые полтора часа.
Наконец по трапу спустился экипаж — пара стюардесс, помоложе и постарше, пилот-стажер — низкорослый щуплый парень, похожий на молодого Пушкина, и Ярослав Григорьев позади всех. Сашка увидела его издали, и у нее перехватило дыхание.
Еще бы несколько секунд. Просто смотреть, как он идет через поле. Будто в замедленной съемке — белый китель, черные погоны на плечах, фуражка, небрежно сдвинутая на лоб. Сашке хотелось бы, чтобы он всегда так шел и не приближался, потому что сейчас он будет здесь — и придется что-то решать…
Самые торопливые пассажиры уже текли вереницей через зал ожидания за Сашкиной спиной. Ярослав скрылся в здании; Сашка отклеилась от окна, метнулась по залу, споткнулась о чью-то сумку, извинилась, села в первое попавшееся кресло и низко опустила голову.
Они прошли мимо нее — все пассажиры со своими чемоданами. Две стюардессы и пилот, похожий на Пушкина. Потом она увидела черные ботинки, прикрытые краем брюк, и услышала голос, от которого по спине побежали мурашки.
— Да, папа, — говорил он в телефонную трубку, устало, терпеливо и очень нежно. — Что купить по дороге? Хорошо, как скажешь. Но в такую погоду лучше бы нам…
За ним закрылись стеклянные двери. Сашка посидела еще несколько минут. Потом встала, вышла из здания и успела увидеть, как с парковки выезжает серебристая «Мазда».
Ее комната была завалена бумажными сумками и пакетами, вчера она сбросила покупки на пол, на кровать, на стол, куда попало, и комната сделалась похожей на склад. Все деньги, все, что передал ей Денис Мясковский, и те, что выдал Фарит в счет стипендии, — все ушли на тряпки. Кто она, убийца реальности, разрушитель грамматики?! Нет, чокнутая шопоголичка.
Для кого, спрашивается, она набрала в торговом центре две сумки кружевного белья?! «Купи себе трусов и лифонов», — сказала Лиза, ну что же, Сашка исполнила ее завет на двести процентов. И готова хоть сейчас примерять, любоваться, вертеться перед зеркалом и мечтать, мечтать, мечтать…
Сашка в раздражении сбросила со столешницы пакет с бельем. Уселась за стол, подтянула к себе текстовый модуль: том номер восемь сохранился хуже прочих, будто им играли в футбол. Болтался наполовину оторванный корешок. В разные стороны торчали страницы; Портнов говорил еще на втором курсе: «Вы должны сознательно использовать текстовой модуль в качестве посредника между вами и доступным на данном этапе архивом смыслов. Теоретически вам может явиться что угодно, включая фрагмент наиболее вероятного будущего…»
— Дорогая книжечка, — сказала Сашка с дурацкой улыбкой. — Ты же знаешь, я всегда старательно тебя читала… Расскажи мне про будущее. Не про мое… Про его будущее. Пожалуйста.
Таким развязным и в то же время просительным тоном она разговаривала только с лифтом в своем детстве — она задабривала лифт, потому что тот имел над ней жуткую власть и мог застрять между этажами, а это был детский Сашкин кошмар. Почему именно сегодня ей взбрело в голову разговаривать с текстовым модулем — она не могла бы объяснить, даже если бы от этого зависели судьбы мира.
Она бережно открыла поврежденную обложку, как если бы это был старый шелк поверх горы сокровищ. Начала читать первый параграф, потом второй, потом дальше, не позволяя себе остановиться, переворачивая страницы с таким чувством, с каким отдирают бинты от засохших ран. Абракадабра ворочалась в мозгу, как танковые гусеницы, Сашка читала, продираясь сквозь скрежет и вой, которыми была наполнена книга, и вдруг по глазам резанул яркий свет:
Сашка схватила воздух ртом. Смысл закончился, осталась нервная дрожь и сожаление об упущенной возможности…
Пронеслась тень. Свет мигнул, дрогнуло стекло под порывом ветра, скрипнул балкон снаружи.
Стерх, в старомодном кожаном плаще, стоял на балконе, положив руки на перила. Очертания крыльев терялись в полумраке, пепельные волосы колебались в такт порывам ветра.
— Добрый вечер. Не напугал?
— Добрый вечер, — Сашка затряслась от вечерней сентябрьской сырости. — Мы что, полетаем?!
— Не сегодня, — сказал он отрывисто. — Но у меня для вас кое-что есть…
Он сунул руку за пазуху, вынул из внутреннего кармана конверт:
— Саша, верните мне задание, что я выдал вам в субботу. Возьмите вот это. Вскрыть завтра в восемь.
— Может, вы зайдете? — пролепетала Сашка и запоздало вспомнила, что устроила у себя свинский беспорядок.
— Спасибо, — он покачал головой. — В другой раз.
Сашка вернулась в комнату, взяла со стола запечатанное задание на понедельник и на секунду зажмурила глаза от дикой радости: не вскрывать проклятый конверт. Не падать с красного неба вниз головой, не напарываться на железное острие. Не слышать звука, с которым флюгер протыкает легкие и выходит между ребер. Не чуять приказ, исходящий от чудовища в башне, не пачкать кровью тетрадные страницы…
Она перевела взгляд на другой конверт, тот был поменьше и совсем тонкий. А может, это новая разновидность казни, и Сашку теперь будут жечь на площади или резать ножом на тысячу лоскутов?!
Стерх ждал на балконе, глядя поверх крыш. Ветер касался его крыльев, и перья, чуть топорщась, становились то сине-стальными, то полностью черными.
— Извините, что без предупреждения, — он взял запечатанный конверт из ее рук, — мне просто пришла идея… относительно вас. Надеюсь, планшет вернут из починки в понедельник, и больше не придется работать голубиной почтой.
Через секунду огни на Сакко и Ванцетти мигнули, прикрытые огромной пролетающей тенью, и загорелись снова.
Стерх был, безусловно, великолепным педагогом, и даже если ошибался (а в отношении Сашки он серьезно ошибался как минимум дважды), то не считал унизительным признать ошибку, глядя студентам в глаза. И Стерх, при всей своей показной деликатности, был совершенно безжалостным в рамках учебной программы, тут у Сашки не было иллюзий.
В конверте помещался бумажный лист с парой строчек, написанных от руки:
У Сашки побежал холодок вдоль хребта. Такую сладкую жуть она когда-то чувствовала, открывая новый учебник в начале третьего курса.
Схема на странице сто девять была относительно простой, но Сашка чувствовала себя, как конькобежец, впервые вышедший на лед после перелома обеих ног. Только к полудню она полностью закончила первую часть задания: «именем предмета» оказалась «свобода». Теперь предстояло «полностью выразить» свободу через то, чем она не является.
Работать честно она умела с первого курса. Да чего там — с первого класса она умела вкладываться в учебу так, что не оставалось сил даже на бутерброд с чаем; толстый уютный блокнот скоро похудел и растерял листы, как липа осенью. Мусорная корзина, наоборот, пополнилась. Карандаши, много раз попадавшие в точилку, сделались короче на треть. Сидя за столом с прямой спиной, Сашка выписывала смыслы — перебирая имена, выстраивая связи, моделируя на бумаге мир, в котором есть все, кроме свободы. Где на месте понятия «свобода» — фигурная дырка.
Почти сразу она запуталась в трех соснах — в свободе и воле, в тюрьме и каторжных цепях, свободе как грамматической идее и физической реальности. Сплелись, уводя в сторону, образы кулака, остановившегося у чьего-то носа, и заодно почему-то очереди в деревенский сортир (осознанная необходимость физиологического отправления?). Сашка разорвала блокнотный лист, снова заточила карандаш и начала сначала: она должна собрать воедино все, что не является свободой, не имеет к свободе отношения и одновременно выражает свободу так, что ее уже ни с чем не спутаешь.
К обеду листов в блокноте не осталось. Сашка перерыла свой рюкзак и пакеты с покупками и поняла, что накануне, жадно скупая одежду и белье, не рассчитала запас канцтоваров. Поглядев на часы — без пяти два, — Сашка босиком вышла в коридор.
Постучала в первую попавшуюся дверь. Не получила ответа. Постучала в следующую. Дошла так почти до самой лестницы, отчаялась кого-то найти, когда одна из дверей открылась за ее спиной, и в коридор выглянула Оксана — давняя знакомая. Соседка по комнате на первом курсе. Студентка параллельной группы «Б».
Секунду они смотрели друг на друга с одинаковым выражением — как на привидение. Первой заговорила Оксана:
— Значит, это правда. Тебя вернули. Ну надо же…
— Ксана, — сказала Сашка. — Одолжи мне блокнот, или пачку бумаги, или любую тетрадку. Очень надо. Завтра куплю и отдам.
К половине шестого вечера, после бесконечной череды усилий, она обнаружила, что никакой свободы нет и в помине, ее просто не существует. Несколько раз Сашке казалось, что она вот-вот поймет, подцепит ускользающий смысл — так же думает кошка, гоняясь за пятнышком от лазерной указки. Мир идей, когда-то представлявшийся гармоничным и светлым, вылинял, исказился, как луч весеннего солнца на гнилых обоях. Блокнот, который Сашка «стрельнула» у Оксаны, был исписан, исчеркан, изрисован, и Сашке казалось, что он еще и воняет, хотя ничем, кроме бумаги и картона, канцелярская принадлежность пахнуть не могла.
Стерх, против обыкновения, не ждал ее в четырнадцатой аудитории, а прохаживался по коридору, заложив руки за спину, будто в нетерпении. Услышав Сашкины шаги, резко обернулся к ней навстречу:
— Ну, как дела?
Сашка встретилась с ним глазами. Он, конечно, сразу же все понял, но несколько секунд еще смотрел испытующе, будто на что-то надеясь. Потом Сашка отвела взгляд: разочарование на лице Стерха она прочувствовала, как собственную зубную боль.
В аудитории она положила на стол единственный уцелевший лист из блокнота — остальные накануне отправились в мусорную корзину. Стерх посмотрел на листок с искренним недоумением, будто Сашка принесла ему прошлогодний билет на детскую елку.
— Все, что смогла, — пробормотала она, хотя слова были лишними.
Он прошелся теперь уже по кабинету, сложенные крылья под его пиджаком судорожно подрагивали. Развернулся на каблуках, посмотрел на Сашку с новой надеждой:
— Покажите, что вы записали в работе над ошибками.
— Ничего, — Сашка едва шевелила губами.
— Я же просил делать записи каждый день, — сказал Стерх очень тихо, с детской обидой в голосе.
Он открыл свой ящик стола, вытащил планшет, положил перед Сашкой; планшет изменился. Толстый экран и пластиковый защитный буфер уродовали изящный девайс, будто немодные очки и крупные брекеты на симпатичном молодом лице.
— Спасибо, — сказала Сашка.
Не глядя на нее, он снова взял в руки листок из ее блокнота.
— На втором курсе вы были — протуберанец, стихийная сила, не умеющая себя обуздать… Теперь вы рациональная, грамотная, умная и волевая… Вас хорошо учили, вы хорошо учились… Неужели то, что произошло на экзамене, вас полностью сломало?!
— Да, — сказала Сашка.
И добавила в порыве откровенности:
— Мне кажется, Фарит… заранее знал, что я не справлюсь, он просто играет со мной. Ему нравится, что у него такая интересная… редкостная игрушка.
— Вы приписываете ему человеческие мотивации, — тяжело сказал Стерх. — В то время как…
Он запнулся и несколько секунд молчал, потом решительно поднялся с места:
— Подождите меня, пожалуйста.
Он пошел к двери, на ходу вынимая телефон из кармана черного пиджака. Сашка опустила голову, слушая шум ветра за окном, мысленно отсчитывая время: минута. Другая. Десятая…
Стерх молча вернулся, и лицо его, обычно бледное, было теперь зеленовато-серым. Сашка испугалась:
— Что случилось?!
— Я, — Стерх вцепился длинными пальцами в спинку преподавательского кресла, — пытался… помочь вам. Но он…
— Это докладная?! — Сашка задохнулась. — Николай Валерьевич… вы… нажаловались на меня… моему куратору?!
— Я хотел помочь вам, — повторил Стерх мертвым голосом. — Но, кажется, навредил.
От здания Института до общаги Сашка дошла, как в тумане. Казалось, человеческая оболочка истончилась на ней, износилась, будто старая ночная рубашка, сделавшаяся прозрачной после множества стирок. С ней кто-то здоровался на ходу — она не отвечала.
На экране в холле общежития по-прежнему беззвучно транслировались новости. Диктор, судя по выражению лица, сообщал об очередной неприятности, и было видно, что он искренне потрясен…
Вот оно что. Обломки самолета во весь экран. Почерневшее от копоти крыло… очень знакомое. Кажется, Сашка однажды сидела у круглого иллюминатора как раз над этим крылом. И смотрела, как проплывают внизу леса и реки.
«На глиссаде. Когда низкое солнце и малая облачность. Очень красиво».
Сашкины уши залепила тишина, будто в наушниках Стерха. Ей показалось, что она сжимается в точку, съеживается в ничто — а потом беззвучно взрывается, и ударная волна сносит все вокруг — стены, крыши, свет, темноту, время…
В тишине она поднялась в свою комнату. Отперла дверь. Единственный страх, который у нее в этот момент остался, — что файл «Работа НО № 1» не сохранился на восстановленном планшете.
…Двести пятьдесят семь. Двести пятьдесят восемь. Засвистел в ушах ветер, подступила обморочная легкость вертикального падения. Сашка увидела себя в небе над красным городом, увидела ратушу, шпиль и острие на флюгере, направленное ей в живот.
Этот город не был ни моделью, ни проекцией. Ни изменчивым, ни постоянным, ни реальным, ни воображаемым. «Выразите суть предмета через то, чем он не является»; этот город можно было понять, только вывернув наизнанку.
Сашка поняла теперь цену упражнения Стерха.
Ратуша не была ни центром, ни сердцем, ни смыслом, ни строением, ни иллюзией. Чудовище, засевшее внутри, не было ни живым, ни мертвым. Оно не было свободой, но его можно было описать, оперируя идеей свободы; оно не было страхом, но его можно было понять, только освободившись от страха — хотя бы на несколько секунд.
Сашку рвануло вверх, как парашютиста под раскрывающимся куполом. Она забилась в воздухе, раскинула руки и поняла, что больше не падает, а летит.
«На глиссаде».
Впервые за все ее попытки выполнить задание Стерха, впервые за все полеты-падения над красным городом Сашка увидела свою тень на брусчатке — похожую не на парящую птицу, а на стрекозу с непропорционально огромными, замершими крыльями. Сашка почувствовала их на спине — одеревеневшие, сведенные судорогой, неподвижные, непослушные. Тем не менее она летела, кругами, по спирали, оставляя флюгер то справа, то слева, а потом и вовсе потеряв его из виду. Воздух казался колючим и жестким, будто застывшая строительная пена.
Сашка видела глаза того, кто смотрел на нее изнутри, сквозь стены. Очень знакомый, оценивающий, изучающий взгляд; Сашка поняла, что улыбается, и сама испугалась этой улыбки.
Ее ноги коснулись брусчатки перед ратушей. Крылья дернулись и обвисли.
Ратуша раскрылась, как цветок, и то, что сидело внутри, выбралось на площадь. Сашка встретилась с чудовищем глазами — и не отвела взгляд.
Дрогнул красный воздух. То, что сидело в башне, двинулось вперед, перетекая, словно нефтяное пятно. Сашку окутало, будто смрадом, грамматически точным осознанием того, что смерть неотвратима и мучительна.
— Сам сдохни! — рявкнула Сашка. — Лопни, говнюк!
Брусчатка под ее ногами размякла студнем и погрузила Сашкины ноги — по щиколотки. Сашка задергалась, пытаясь вырваться, развернула стрекозиные крылья, попыталась взлететь и поняла, что намертво приклеена к месту.
Чудовище двигалось теперь нарочито медленно, переливаясь в пространстве, сантиметр за сантиметром: оно намеревалось неторопливо, осознанно употребить свою жертву и выбирало один из миллиона мучительных способов, а может быть, хотело применить их все разом. Сашка зарычала, не сводя взгляда с неподвижных, стерильно-безжалостных глаз над собой.
«Принимай».
Сказано было без слов. Вне речи и, вероятно, вне великой Речи тоже — это был приказ, как он есть, голая идея приказа.
— Да пошел ты, — прохрипела Сашка.
Чудовище одним рывком преодолело разделяющее их расстояние и накрыло Сашку, присваивая, делая частью себя. Последним светом, который она увидела, был блик на маленьком зеркале в руках Стерха; судьба, рок, предопределение, необходимость, принуждение, закон. Сашка поняла, что может в этот момент реализовать свою свободу, только выразив ее через то, что свободой не является.
«Я изгоняю, отказываюсь, отвергаю… я люблю…»
Упала шариковая ручка на ламинированный пол. Этот звук щелкнул по угасающему сознанию, будто молоточком по колену — ручка прыгала с пластмассовым звоном, материальная, из отдела канцтоваров, с наполовину исписанным стержнем — а может быть, и вовсе исписанным. Тогда, уже почти сожранная чудовищем из башни, Сашка протянула трясущуюся руку, поймала и сдавила пальцами гладкий пластиковый корпус, и шариковая ручка, кажется, обрела собственную волю. Ручка писала кровью, из-под стержня вырывалось нечто среднее между текстом и воплем, и зубчатой синусоидой на экране медицинского прибора, это был конвейер, транспортер, сбрасывающий символы из одной реальности в другую…
Сашка открыла глаза. Она сидела в своей комнате в общаге, планшет валялся на полу, но футляр и защитное стекло сохранили его в целости.
Стержень ручки сточился, как карандашный грифель. Тетрадь «работы над ошибками» была исписана до последнего листа, убористо и плотно, рыжим и красным цветом. Нагромождение символов, абракадабра — как если бы Сашка воспроизводила от руки текстовой модуль.
«Ты Пароль — ключевое слово, открывающее новую информационную структуру. Макроструктуру. Понимаешь, что это значит?»
Там, на экзамене, они пытались остановить ее. Она вырвалась из-под чужой власти, чтобы прозвучать и открыть новый мир без страха…
…И ошиблась. Она стала Паролем «Не бойся», но формулировка через отрицание приводит к искажению смысла.
Свойство самолетов — падать.
Она успела перечитать тетрадку дважды или трижды, начиная от самых первых записей:
Дальше шли повторяющиеся слова, бессвязные жалобы и, наконец, длинный фрагмент текстового модуля, выписанный от руки. Читая его в первый раз, Сашка ослепла на несколько минут, но, когда туман перед глазами разошелся, возобновила попытки. Из гремящей абракадабры явился текст, не очень ясный, но вполне подвластный осмыслению: «Ты Пароль — ключевое слово…»
Стук в дверь заставил ее вздрогнуть.
— Я сплю, — сказала она и поразилась, каким чужим сделался голос.
— Врать не надо, — вполголоса отозвались за дверью.
Сашка непроизвольно отшатнулась, оттолкнулась ногами от пола, и кресло отъехало в сторону, почти к самой балконной двери…
Замок открылся без ее участия. Фарит Коженников вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь.
— Это был другой рейс, ясно тебе?
— Это были все рейсы, — сказала Сашка, преодолевая головокружение. — Все рейсы на свете. Свойство самолетов — падать.
— Прекрати истерику, Самохина, — сказал он очень тихо.
Сашка услышала, как льется вода в ванной; потом ей в скрюченные пальцы вложили холодный стеклянный стакан:
— Ну кто же виноват, что ты не можешь работать без пинков. Зато если тебя пнуть — ты летишь, как та собачка из анекдота. Низенько-низенько…
Сашка напилась, проливая воду на новую футболку. Фарит оглядел комнату, снял со спинки стула Сашкину куртку, переместил на вешалку. Уселся на стул верхом.
— Учись применять обсценную лексику. Не зацикливайся на эвфемизмах… Твой пилот цел, он нужен мне живым. И тебе очень нужен.
— Другой рейс, — повторила она, будто старый магнитофон. — Но… я же все испортила, все провалила. Я не справилась.
— Напомни, сколько небитых дают за одного битого?
Сашка молчала.
— Умница, — сказал он удовлетворенно. — Ты вспомнила экзамен, ты вычленила ошибку, ты наконец осознала и приняла главное экзаменационное требование…
Сашка подумала несколько секунд. Потом резко вздернула к плечу рукав тонкого свитера. На предплечье, покрытом гусиной кожей, не было ни единой отметины — кроме синей вены и знакомой родинки.
— Нет знака, — Фарит кивнул, — потому что свобода — неотчуждаемое свойство Пароля. Но если выразить свободу через что-то другое — Пароль ловится на удочку. Твоя свобода при тебе, но она выражена через несвободу. Судьба, рок, предопределение, необходимость, принуждение, закон… и любовь, разумеется.
— Моя свобода, — эхом повторила Сашка.
— Да, да. Третье задание на экзамене — момент, когда студент добровольно передает свободу, жертвует собственной волей в обмен на новый статус.
— Добровольно?! — Сашка оскалилась.
— Совершенно добровольно, — он кивнул. — Студент отдает свободу с облегчением, с радостью, он счастлив, что приходится жертвовать такой малостью, взамен получая душевный покой. Когда твои преподаватели увидели, что ты не только не намерена сдаваться, а вообще не понимаешь сути задания…
Он рассмеялся, будто вспомнив очень удачный анекдот.
— Я Пароль, — сказала Сашка.
— Совершенно верно, — в его очках отражался свет настольной лампы. — Пароль не жертвует свободой, а значит, по определению валит третье задание. Это работает, как предохранитель. Их отсекают на экзамене и не дают закончить обучение.
— «…не тыкать зажигалкой в ядерную бомбу»… — Сашка посмотрела на свою правую ладонь.
Там, где пальцы касались шариковой ручки, остались следы ожогов.
— Но это моя бомба, — сказал он весело. — Пароль опасен для текущей реальности, но мы-то в мире Идей, Саша. Я не жалею, что связался с тобой.
— Зачем?! — спросила Сашка сквозь зубы. — Зачем вам это надо?!
— Можно на «ты», — кротко сказал Коженников. — Ты уже достаточно взрослая.
— Я не хочу, — она сжала обожженные пальцы в кулак.
— Между мной и тобой гораздо больше общего, чем между любым из нас — и теми, кого ты привыкла считать людьми, — он снял очки и стал их разглядывать, держа за тонкую черную дужку. — Когда Стерх говорит «мы, бывшие люди», тебе кажется, что вы в одной лодке… или в команде по одну сторону волейбольной сетки. Когда однокурсники сбрасываются, собирают тебе «подъемные», тебе кажется, что ты среди своих. Но, Саша, даже Стерх не до конца понимает, что ты такое.
— Я тоже не понимаю, — она посмотрела в его карие, спокойные, вполне человеческие глаза. — Вернее, я… не хочу понимать.
— Тебе пока не надо, — он подмигнул. — Достаточно, что понимаю я…
Он легко поднялся, пошел к двери, на пороге обернулся:
— Я тобой доволен, но послаблений не будет. С этого момента занимайся, пожалуйста, аналитической специальностью серьезно, вдумчиво, а не поверхностно, как раньше.
— Я… — Сашка захлебнулась от обиды.
— Ты, — он поднял руку, будто останавливая такси. — Найди способ успевать в классе Дмитрия Дмитриевича, иначе будет плохо. И не бросай пилота, он страдает.
Поймав ее взгляд, он хмыкнул и снова нацепил на нос темные очки.
— Люби, для тебя это очень важно. Люби — я имею в виду по-взрослому, а не сиди в аэропорту и встречай рейсы. И помни, что свойство самолетов — падать.
Утром вместо задания от Стерха она получила короткое сообщение:
Внизу в спортзале гремело железо, по коридору растекался запах кофе, но здание общежития все равно казалось пустым и даже пустынным. Сашка вышла во двор, так никого и не встретив. День обещал быть солнечным и не по-осеннему теплым; через переулок Сашка выбралась на улицу Сакко и Ванцетти.
Она подсознательно оттягивала момент встречи со Стерхом. Ей ни с кем не хотелось сейчас разговаривать. Новая реальность, открывшаяся этой ночью, была непропорционально огромной — и Сашка радовалась теперь, что может спрятаться в себя-человека, в пять органов чувств, в голод и жажду, в отрицание, гнев и торг. И всякий раз, когда подкатит ужас от осознания, — напоминать себе, что Ярослав жив. И это важнее. Ярослав жив, и тот факт, что Сашка, оказывается, Пароль, — бледнеет перед этой новостью.
Влажно блестели черепичные крыши, и над ними кружились галки. Булыжная мостовая казалась не просто старой — древней. Сашка постояла минуту, выдыхая в воздух облачко пара, по каменным ступеням поднялась в Институт и в холле, под сенью статуи всадника, увидела пятикурсников.
Они двигались группой, синхронно, как если бы каждый был тенью другого. Сашка остановилась у входа. Не обращая на нее внимания, пятикурсники в ногу прошли к доске с расписанием, остановились перед электронным табло, одинаковым жестом подняли головы — в этот момент Сашке показалось, что их шесть, хотя секунду назад она была уверена, что видит пять человек, двух девушек и трех молодых мужчин. И вот их уже семь, а через мгновение — снова пять; как отражения в зеркале, они повернулись и двинулись в глубь холла, ко входу в актовый зал, то совпадая в пространстве, то вновь расходясь в стороны, но никогда не сбиваясь с шага. Сашка мигнула — пятикурсников не было, у постамента каменного всадника сидел Костя с планшетом в руках.
— Ты видел? — спросила его Сашка.
— У них там консультации по дипломам, в зале, — тихо отозвался Костя, не поднимая головы. — Зависимые слова выстраиваются в однородные цепочки, чтобы экономить энергию. Цепляются паровозом к имени предмета или глаголу…
— Мы тоже такими будем?
— Мы уже такие, — Костя все еще не смотрел на нее. — Кроме тебя, конечно. Ты у нас особенная…
— Ты на меня злишься? — спросила Сашка после паузы.
— Да, — сказал Костя. — Я за тебя боюсь, как дурак. Прошла любовь, увяли помидоры, а страх остался…
Он наконец-то оторвался от экрана и посмотрел на нее снизу вверх, и Сашка увидела, что глаза у него воспаленные и очень усталые.
— Я знаю, что он был в общаге. И к тебе заходил.
— Костя, — сказала она примирительно. — Мы с твоим отцом очень давно знакомы, не волнуйся за меня… Откуда ты знаешь, кстати, что он был в общаге?
— Он ко мне тоже заходил… У тебя новое платье?
Собираясь утром в институт, Сашка надела первое, что нашлось в пакете и что не надо было гладить — трикотажное платье. Теперь, обтянутая будто перчаткой, она сама себе казалась голой.
— А чего он от тебя-то хотел? — Сашка нервно улыбнулась под его взглядом. — У тебя ведь… все нормально с учебой?
— С Физруком никогда не знаешь, нормально или нет, — тяжело сказал Костя. — А он… иногда любит поиграть в заботливого отца. И приходит, и спрашивает вот прямо твоими словами: «У тебя же все нормально с учебой? Не будет сюрпризов под зимнюю сессию?» Лицемер проклятый…
Костя вздохнул. Помолчал секунду, и лицо его чуть разгладилось.
— Ты не в буфет, случайно?
— Случайно нет, — Сашка мельком посмотрела на часы над входной дверью. — Меня ждет Стерх.
— Не по расписанию?!
— А ты знаешь мое расписание? — Сашка обернулась, уже шагая к лестнице.
Костя смотрел ей вслед — с плохо скрытой тревогой.
Поднявшись по лестнице на четвертый этаж, пройдя по скрипучему паркету через длинный коридор, она остановилась у входа в аудиторию, протянула руку, чтобы постучать, — и замерла на месте. Не потому, что услышала голоса — изнутри не доносилось ни звука. Но то, что находилось сейчас в аудитории, источало напряжение — будто низкий гул огромной колонии шершней. Сашка ощущала его не ушами и не кожей: этот звук нельзя было услышать, а только понять.
Она попятилась, ничем не выдав своего присутствия, но то, что происходило в аудитории, резко оборвалось — будто придавили рукой басовую струну.
— Войдите, — сказал Стерх непривычным, чуть хрипловатым голосом.
Сашка вошла.
Стерх стоял у преподавательского кресла, навалившись ладонями на столешницу и сгорбившись сильнее обычного. А у окна маячил Физрук в своей не-человеческой ипостаси, с лицом, как маска противогаза, и напряжение, повисшее между преподавателями, казалось осязаемым, будто кислота.
— Здравствуйте, — после короткой паузы сказала Сашка.
— Вас кто-то приглашал? — глаза Физрука, со зрачками-диафрагмами, ничего не выражали.
— Я приглашал, — сухо проговорил Стерх.
По аудитории прошелся едва заметный сквозняк, хотя окна и двери были закрыты.
— Жду вас, Самохина, сегодня на занятиях, — сказал Физрук. — Следите за расписанием и не вздумайте опаздывать.
Он вышел. Сашке показалось, что Стерх вздохнул с облегчением. Свернутые крылья у него под пиджаком напряглись и снова расслабились.
— Николай Валерьевич, — Сашка запнулась. — Простите меня за все, что я вам вчера наговорила…
Он покачал головой, не стоит, мол, сожаления.
— Я Пароль, — Сашка положила на стол исписанную тетрадь, черное перо, будто закладка, торчало между последней страницей и обложкой. — Я… не до конца это осознаю, но боюсь даже больше, чем Дмитрий Дмитриевич. Хотя он, конечно, не умеет бояться…
Стерх открыл тетрадку, просмотрел, рассеянно кивая, будто абракадабра, написанная кровью, была естественной и вполне ожидаемой:
— Поздравляю. Работа над ошибками в целом завершена, вы вышли на новый этап, вас ждет много интересных открытий…
Он говорил совершенно не то, что хотел сказать.
— А почему, — Сашка не удержалась от упрека, — вы с самого начала мне… не объяснили?!
— Это нельзя объяснить, через это можно только пройти, — грустно сказал Стерх. — А кроме того… было совершенно неочевидно, что вы справитесь. Дмитрий Дмитриевич, например, был уверен, что… нет, не стоит и пытаться.
— Николай Валерьевич, — Сашка сделала крохотную паузу. — Почему Дмитрий Дмитриевич предъявляет претензии вам, а не Фариту Георгиевичу?
Стерх взял в руки черное перо, поднес к солнечному лучу, упавшему из окна, и перо заиграло темно-синим отсветом.
— Это, Сашенька, дела внутри нашей кафедры, и вам в них разбираться совершенно ни к чему. Маленькая шестеренка большого механизма… пребывает в гармонии, пока вдруг не меняются условия игры… и шестеренка, вращаясь как прежде, вдруг не слетает с оси… и не становится камнем в жерновах…
Сашка по-настоящему испугалась.
— Ничего, — он, кажется, спохватился. — Это совершенно отстраненные рассуждения… Я рад, что вы справились.
В голосе у него звучало что угодно, но только не радость.
— И что теперь со мной будет? — спросила Сашка. — Я окончу Институт и повторю то, что пыталась сделать на экзамене, только на этот раз у меня получится?
— Впереди долгий путь, — он избегал на нее смотреть. — Зачеты, курсовые… Я могу пообещать вам только, что буду учить вас, не делая никаких скидок. Даже если бы у меня был выбор — учить вас или нет…
— Но у вас нет выбора, потому что вы тоже сдавали тот экзамен, — Сашка сказала и тут же прикусила язык.
— Видите ли, — он вежливо улыбнулся, — в нашей природе — исполнять предназначение. Хорошо выполнять свою функцию… Я ведь как преподаватель тоже прыгнул выше головы.
Он прошелся по аудитории, положил перо на подоконник, посмотрел поверх крыш.
— И я, пожалуй, слукавил, Саша, я вас обманул, в какой-то степени я вас предал…
— Но, Николай Валерьевич…
— Да, не было другого выхода. Вы должны были либо пройти работу над ошибками, либо сломаться, развалиться изнутри и превратиться в бульон. Поэтому — маленькая хитрость. Вы не отдавали свою свободу, но вы ее отдали, потому что я научил вас выражать идеи через то, чем они не являются. Может быть, в этом и было мое предназначение, и теперь я могу спокойно уходить…
— Уходить — куда?! — с каждой секундой этот разговор навевал на Сашку все большую жуть.
— На пенсию, — Стерх рассмеялся, желая сбросить напряжение. — Фарит Георгиевич, при всей своей непостижимой логике, отлично знает, что делает…
Он открыл ящик стола. Сашка увидела в его руках маленькую книжицу в картонной обложке. Тут же узнала ее по чуть истершимся уголкам и маленькому чернильному пятну на задней стороне обложки; старая зачетка, выданная на первом курсе, с оценками, выставленными еще Портновым, с отмеченными зачетами по философии, английскому, физкультуре.
С фотографии на Сашку смотрела смертельно напуганная первокурсница. Внутри, на странице «Третий курс. Первый семестр» ее рукой в графу «Экзамен» было вписано слово «Специальность», дальше «Николай Валерьевич Стерх», а в квадрате, предназначенном для оценок, стояла пятерка.
Пятерка была выписана красной шариковой ручкой поверх толстого слоя канцелярских белил, какими раньше корректировали ошибки в отпечатанных на машинке документах. Сашка смотрела на нее, не понимая, что чувствует — точно не радость. Даже не облегчение.
Стая ворон, оккупировав липы под окнами, устроила каркающий скандал.
— Если я не опасна, — Сашка с трудом оторвала взгляд от оценки, — почему Дмитрий Дмитриевич…
— Для кого не опасны? — Стерх все еще улыбался. — Для Фарита — нет. Он может себе позволить играть с грамматическими исключениями, он знает, что Речь меняется, и его забавляют эти перемены. А Дмитрий Дмитриевич — общее правило, скрепляющее и цементирующее Речь. Он исключений не терпит.
Сашка перевернула страницу зачетки. Поперек незаполненных строчек было написано витиеватым почерком Стерха:
Сашка листнула еще раз:
Чистое пространство: графы для названий предметов, имен преподавателей, дат, оценок, подписей.
— Если он… не терпит, — с трудом проговорила Сашка, — как же я тогда сдам аналитическую специальность?!
— Если вы справитесь с программой, — сказал Стерх привычным учительским тоном, — усвоите необходимые навыки, продемонстрируете знания и умения…
Его интонация изменилась, голос чуть охрип:
— …Он не сможет не поставить вам зачет.
— Николай Валерьевич, — Сашку будто подтолкнули в спину, — а… вы не могли бы со мной дополнительно позаниматься? Я имею в виду, аналитической специальностью…
На секунду ей показалось, что он сейчас согласится. Но он грустно покачал головой:
— В учебном процессе важны систематичность и последовательность, и каждый педагог отвечает за свою часть работы. Я… желаю вам удачи.
Костя стоял у табло с расписанием — размеченное заплатками индивидуальных занятий, оно казалось лоскутным одеялом. Глядя на Костину спину, Сашка отчего-то сразу поняла, что он стоит здесь уже давно, и расписание его не интересует нисколько — что ему надо, он и так помнит.
— Все нормально, — сказала Сашка ему в затылок.
Костя помедлил секунду, прежде чем оборачиваться, но Сашка поняла, что он смотрит на нее — изучает, разглядывает без помощи глаз. На секунду захотелось дотянуться, положить руку на плечо и понять, что у него на душе, но Сашка удержалась.
— Мне поставили пять за переводной экзамен, — ей почему-то было неловко в этом признаваться.
Костя обернулся, просиял, но Сашке померещилось в его глазах недоверие:
— Пять?!
— Я же отличница, — сказала она, сама не понимая, иронизирует сейчас или нет. — Ну и Стерх меня жутко помучил, конечно, этой работой над ошибками…
— А… что были за ошибки? — он старался держаться как ни в чем не бывало, но Сашка видела, что он нервничает. — Расскажешь?
И ей захотелось рассказать, чтобы он знал. О том, как на экзамене она завалила третье задание, раздавила ратушу вместе с чудовищем и пошла дальше. И выросла до немыслимых размеров, и готова была сотворить новый мир, но побоялась отравить свое творение вечным страхом. Тогда она отказалась… попыталась отказаться от страха, в то время как условием экзамена было — принять страх как основу мирозданья. Как объяснить Косте, что ошибок-то не было, сама Сашка по природе своей — ошибка, для кого-то игрушка, для кого-то — недопустимый сбой в системе?
Чего она хочет от него — сочувствия? Понимания? Не пожалеют ли ее однокурсники, что простили ей чудесное спасение, что собирали ей деньги, что приняли, как свою? Хоть бы иллюзию оставить, хоть бы на время остаться человеком среди людей, их однокурсницей, студенткой в коллективе…
— Не могу рассказать, — она отвела глаза. — Я Глагол, а ты Местоимение, у нас разные… понятийные аппараты.
— Да, конечно, — он запнулся.
Помолчал. Сашка была уверена, что сейчас он скажет что-то важное.
— Я видел Физрука, — Костя понизил голос. — Мне показалось… он почему-то бесится, Сань. От него только что искры не летели… Не зли его, пожалуйста. Только не зли.
Сашка кивнула, невольно поежившись.
— Сейчас есть время, — снова заговорил Костя. — Может, сходим в пиццерию?
В его голосе прозвучала мальчишеская скованность — как будто они с Сашкой подростки, только что познакомились и он хочет в первый раз выказать ей симпатию. Как будто не было долгой истории с изменами, прощениями, страстями и расставаниями; Сашке стало очень жаль его.
— Интересно, когда у третьекурсников экзамен, — сказала она, глядя на табло с расписанием. — Тоже тринадцатого января?
— Ждешь своего Егора? — Костя отстранился, отступил сразу на несколько шагов.
— Ну какой же он мой, — пробормотала Сашка с досадой. — Мы ведь все между собой разъяснили, Костя, мы даже не люди, что за идиотская ревность?!
Строчки электронного расписания мигнули. Имена и цифры, названия занятий поползли из столбца в столбец, из квадрата в квадрат — расписание менялось, у кого-то добавлялись занятия, у кого-то перемещались на другое время. Это было похоже на табло в аэропорту, где случился снежный буран и все рейсы вдруг засуетились, как тараканы от света.
— Блин, — Костя чуть не ткнулся носом в табло, пытаясь уследить за изменениями. — Это что еще за новости?!
— Это из-за меня, — глухо сказала Сашка.
Ее занятия «Работа над ошибками» исчезли, вместо них появилась «Прикладная специальность, инд.». Ближайшее занятие с Физруком, подтянувшись по времени вверх, должно было начаться через минуту… То есть уже через сорок секунд.
— Здравствуйте, Саша. Какое замечательное у вас новое платье!
Из-за преподавательского стола ей навстречу поднялся Дим Димыч — обаятельный юный Физрук с широченными плечами и столь же широкой улыбкой. Как будто не было сцены в кабинете у Стерха. Как будто не он там стоял у окна, нечеловеческий настолько, что даже вспышка на солнце добрее.
— Я рада, что вам нравится, — Сашка нервно одернула подол.
Легкость, с которой Физрук менял ипостаси, мешала ей выбрать правильную линию поведения. Ей неудобно и страшно было говорить со структурой, которую нельзя было назвать даже «существом», но образ юного Дим Димыча теперь казался фальшивым, чуть ли не издевательским.
— Я привык видеть вас в джинсах, — он говорил светским тоном, как на вечеринке. — Это удобно, но совершенно не женственно. Теперь вы повзрослели, вы отлично выглядите. Такие формы…
И он явственно покраснел.
— А раньше вы не отвешивали мне комплиментов, — Сашка еще раз одернула подол, хотя секунду назад поклялась себе никогда этого не делать. — Тем более таких двусмысленных.
— А раньше вы могли на них купиться, — он подмигнул. — А теперь вас на мякине не проведешь… Итак, вы поработали над ошибками и кое-чего достигли, да?
Его зрачки-диафрагмы расширились, выбиваясь из образа Дим Димыча, и тут же сузились опять. Сашка заметно вздрогнула. Он весело улыбнулся, будто подтрунивая над ее боязливостью.
— Я Пароль, — сказала Сашка.
— И что вы будете делать с этим знанием? — он энергично потянулся, разминая мускулистые руки, высокий и массивный, как шкаф.
Затрещал пиджак.
— Что делать? — Сашка растерялась. — Ничего. А что я могу сделать? Мой куратор…
И она запнулась, будто в горло ей насыпали песка. Физрук сдвинул брови, кивнул, давая понять, что продолжать необязательно.
— Вы одновременно… прямо сейчас… занимаетесь с первокурсниками физкультурой? — безнадежно спросила Сашка. — Баскетбол, растяжки, настольный теннис… В том времени? В прошлом?
— Время — не поток, это структура, — сказал он мягко, будто объясняя дошкольнику азы арифметики. — Я не существую от момента к моменту. Я занимаю событийный ряд сейчас, тогда, всегда…
— Тогда вы знаете, сдал ли экзамен третьекурсник Егор Дорофеев, — Сашка задержала дыхание.
— Глагол сослагательного наклонения, — Физрук кивнул, будто вспомнили о добром знакомом. — Перед ним лежит веер возможностей, но выбор еще не сделан. Он пойдет на экзамен через несколько месяцев, но пятнадцать лет назад.
В холле зазвонил звонок. Индивидуальные занятия не были привязаны к расписанию пар, но звонок работал, как обычно — длинный, повелительный, дребезжащий окрик. По звонкам можно было определять время, не глядя на часы.
— Дмитрий Дмитриевич, — Сашка выговорила эти слова с металлическим лязгом, — мне придется учиться дальше. Это неизбежность, судьба, рок, принуждение… короче, это не зависит от моей свободы, и это не мое решение.
— Я вам по-человечески сочувствую, — сказал он серьезно и тут же поморщился: — Тьфу, звучит лицемерно. Извините. Я понимаю, что вы ни при чем, я вас не виню, отношения внутри кафедры вас тем более не касаются, надеюсь, Николай Валерьевич вам об этом напомнил. И я, со своей стороны, обязуюсь выполнить все условия, положенные по программе и предписанные методикой.
Сашка ощутила надежду — он говорил спокойно и доброжелательно, безо всяких подтекстов. Возможно, он сорвал уже злость на Стерхе — если он способен на злость. И смирился с тем, что Сашка сдала экзамен, — если способен смиряться. Или другие, не представимые Сашкой процессы произошли в его структуре, которая располагается и длится во множестве измерений. Но теперь он будет ее учить. Он же преподаватель, он обязан…
Физрук вытащил маркер из стакана-держателя. Вопросительно посмотрел на Сашку, будто проверяя, готова ли она. Сашка, как могла, изобразила готовность работать, внимание, прилежание, концентрацию — как если бы он держал в руке не пластиковый маркер, а ключи от ее судьбы.
Он провел горизонтальную черту. Рука его размазалась в движении, не отрывая маркера от доски, выписывая графические кружева. Схема сложилась в единое целое, ожила — и накрыла Сашку будто слоем отвратительной липкой паутины: безнадежность. Выхода нет. Стагнация, распад, зубчатые жернова, которые перемалывают в крошку; Сашка терпела несколько секунд, а потом зажмурилась, и слезы сами потекли из глаз — будто от едкого лука.
Прошелестела губка, стирая схему с доски, и звук был похож на пение сверчков.
— Время, Самохина. Занятие закончено.
Текстовый модуль соскользнул с колен и грохнулся на пол. В который раз — в сотый? В тысячный? Вот почему у этой книги такая рваная обложка, такой битый и мятый корешок…
Сашка встала и почти на ощупь выбралась на балкон. Ни в комнате, ни снаружи не горел свет, но не темнота застилала ей взгляд, а информация, которую Сашка не могла пока структурировать.
Великая Речь прекрасна и гармонична. Отчего же мир, который она описывает, уродлив и отравлен страхом? Что должна сделать Сашка, ведь она не может бездействовать, не может больше отказываться, этот путь теперь закрыт…
В темном небе светились три красные точки. Сашка прищурилась; не три, а только две, красная и белая. Очень высоко над Торпой, следуя по дальнему маршруту, летел самолет, и Сашка могла бы, пожалуй, дотянуться до него и узнать, что делают люди на борту, и кто сидит в пилотских креслах, и увидеть его путь, как две половинки одной дуги, одна протянутая в прошлое, а другая в будущее, и будущее неопределенно — веер возможностей. Но и прошлое неопределенно тоже…
Свойство всех самолетов — падать. Страх — это любовь… Как сформулировать приказ — «не бойся», — не используя отрицательной формы, выкинув частицу «не»?
— Осмелься, — шепотом сказала Сашка.
Порыв ветра прошелся по Сакко и Ванцетти, закручивая смерчами желтые мокрые листья.
Воскресным утром она вошла в здание аэропорта города Торпа, и вслед оборачивались мужчины и женщины, первые с азартным интересом, вторые с интересом ревнивым. Сашка плыла, как в шлейфе, в облаке хороших духов, чуть покачиваясь на каблуках безукоризненной формы, в платье выше колена, отлично скроенном и удачно подходящем к фигуре.
— Девушка, сегодня праздник?
Неизвестный юный карьерист в костюме с галстуком решился догнать ее и потащился рядом. Под ее взглядом, брошенным вскользь, почти растерял решимость:
— Вы кого-то встречаете?
— Жениха, — отозвалась она с интонацией Снежной Королевы.
И карьерист отстал.
В зале толпились встречающие. Сашка, возможно, выглядела глупо, как гостья в вечернем платье на пижамной вечеринке. Ей было плевать на случайных свидетелей. «Осмелься» — стучал пульс в ушах.
Она выйдет к самому трапу. Она посмотрит сквозь стекло пилотской кабины. Она скажет — «Привет» как ни в чем не бывало…
…И ведь под платьем на ней превосходное белье. Как идут ей, оказывается, все эти ажурные штуки, над которыми она смеялась в свое время, не считала важными, не обращала внимания…
Голова немного кружилась.
Фарит сказал: «Не бросай пилота, он страдает». Но Фарит — манипулятор, это он привел Сашке Ярослава… А если нет?! Что, если Сашка с пилотом Григорьевым встретились случайно, это подарок судьбы, чудо, заслуженное честно или не заслуженное вовсе, просто — счастье…
«А имеет ли это значение? — спросила себя Сашка. — Фарит привел его или не Фарит… Ярослав все равно настоящий. Его чувства — подлинные. Не Фарит сделал его таким, как он есть. Фарит только немного сжульничал, перетасовал вероятности, подстроив нашу встречу…»
Или нет?! Сашка вдруг растерялась, представив, что любовь Ярослава нарисована, изъявлена на клочке бумаги, сконструирована; что, если Ярослав — проекция Сашкиных детских фантазий на удобно подвернувшегося одинокого мужчину?!
Нет-нет-нет. Она бешено замотала головой, удивляя людей вокруг. Не для того она сказала себе «осмелься», чтобы травиться сейчас тухлыми мыслями, отвратительными, как несвежая селедка. Когда от кромешного ада отделяет стенка мыльного пузыря, нельзя быть слабым. Слабые проваливают зачеты, а Сашка не может себе этого позволить.
Самолет опаздывал. На десять минут. На двадцать. Встречающие роптали, пока еще негромко. «Избаловали нас, — думала Сашка. — Хорошая авиакомпания, никаких регулярных опозданий на час-полтора…» Физрук не станет ее учить. Сашка должна отыскать путь, чтобы в декабре успешно сдать аналитическую специальность.
На экране телевизора на стене, над головами, крутился клип, по-видимому, музыкальный, но без звука и такой аляповатый, что Сашке захотелось потянуться рукой, как это сделала в ее присутствии Лиза, присвоить студию с плясунами и певицами и принудить их… что? Отжиматься от пола, разбежаться в ужасе?
Рейс опаздывал на полчаса. Сашка чувствовала, как в облако ее духов вплетается запах нервного пота — пока еще не ощутимый человеческим обонянием. Почему задерживается самолет?!
Вид из окна, у которого она заняла наблюдательную позицию, открывался прямо на посадочную полосу. Наверное, Сашка была первой, кто увидел серебряную точку в небе. Белая искра. Самолет расположился на глиссаде, никуда не торопясь, будто наслаждаясь моментом. Сашка быстро оценила свое отражение в стекле: в ней не осталось ни капли той решимости, с которой она пришла сюда. Зря нацепила кружевное белье и не пойдет к трапу, она же не сумасшедшая…
…Но можно ведь случайно оказаться рядом с ним в толпе, совсем случайно — надо, кстати, придумать легенду, почему она здесь…
Самолет коснулся посадочной полосы, из-под шасси поползли ленточки дыма и тут же растаяли. Плавно замедлившись, самолет покатил к зданию аэровокзала. Сашка посмотрела на свои ладони — они были мокрые, как если бы она только что стирала в проруби, и такие же ледяные.
Покатили к самолету грузовые платформы. Подъехал трап. Сашка пыталась различить силуэт за стеклом пилотской кабины, но бликовало солнце.
Потянулись по трапу пассажиры, вереницей потекли чемоданы из багажного отделения. Через минуту в здании аэровокзала сделалось людно: только что прибывшие поглядывали на Сашку с новым интересом, азартным и ревнивым, и потихоньку стягивались к ней, как акулы к серфингисту — будто невзначай.
По трапу спустились стюардессы. Вышел человек в белой рубашке с черными погонами, в фуражке, сдвинутой на лоб. Зашагал вниз, не глядя на ступеньки, ведя ладонью по перилам. За ним семенил второй пилот, на этот раз другой, полноватый и рыжий.
— Девушка, вы кого-то встречаете? — к Сашке невзначай приклеился еще один претендент.
Ярослав поднял голову, и Сашка испугалась, что сейчас он увидит ее сквозь стекло. Тогда, проскользнув сквозь толпу любопытствующих, она быстрым шагом направилась через зал, оступаясь на непривычных каблуках. Забилась в женский туалет, как в осажденную крепость, и сидела там почти час, пока ей не сообщили, что рейсов сегодня больше не будет и зал ожидания закрывается.
В холле на первом этаже без звука работал плазменный монитор: новости. Война, бомбежка, террористический акт. Триста пятьдесят погибших.
Сашка отыскала в холле тумбочку, с усилием передвинула к стене с панелью, встала на тумбу ногами, сбросив перед этим модельные туфли. Поднялась на цыпочки и выдернула шнур из гнезда. Экран погас.
— Заткнитесь, падальщики, — сказала Сашка своему отражению в темной плазменной панели и вытерла пот со лба.
— Ого, — сказали у нее за спиной, и Сашка увидела еще одно отражение — Андрей Коротков.
Он смотрел на нее снизу вверх, удивленным новым взглядом, и Сашка вспомнила, что платье выше колен сидит на ней довольно-таки смело.
— Привет, — она спрыгнула с тумбочки. — Где пульт от этой дряни, ты не знаешь?
— Охрененно выглядишь, — пробормотал Андрей.
— Вот и Физрук так считает. — Сашка обулась.
За стойкой у кофемашины на первом этаже не то ругались, не то громко о чем-то спорили. При появлении Сашки все разговоры стихли, а Костя, сидевший с краю, поперхнулся и закашлялся.
— Так, — Лиза прищурилась, внимательно ее разглядывая. — Здесь пахнет течной сукой, но это иллюзия, пацаны. Для Самохиной истинный кайф — подманивать мужиков, а потом динамить. Не ведитесь.
— Павленко, — Денис Мясковский встал, играя желваками. — Какого хрена ты опять?!
— Пошли со мной, — сказала Сашка, и Денис подумал, видимо, на одно мгновение, что предложение адресовано ему.
Он испуганно улыбнулся, вопросительно посмотрел на Костю, но Сашка повторила, глядя Лизе в глаза:
— Павленко, пошли со мной в мою комнату.
— Я гетеро, — Лиза отхлебнула кофе из картонного стаканчика. — С девчонками не сношаюсь.
— Пожалуйста, — сказала Сашка.
— Ты дура, Самохина, — бормотала Лиза, согнувшись в три погибели, пытаясь вытащить из-за шкафа Сашкину доску, а потом вылавливая закатившиеся под плинтус маркеры. — Какая ты безнадежная, унылая дура… Почему ты с ним не переспала? Так же все просто — иди и возьми! Но нет, мы королева драмы, рвем страсти в клочья!
Пыхтя, Лиза повесила доску на вбитые в стену крючья над письменным столом, и комната сразу изменилась, сделавшись теснее и неуютнее.
— Ох и возни мне с тобой…
— Я не хотела его подставлять, — сказала Сашка. — Думала, прогоню и забуду.
— Ты собиралась, что ли, своими играми его спасти? — Лиза фыркнула с крайним презрением. — Нет, деточка, это так не работает. Ты в Институте, ты все еще в Институте, и спасти твоего пилота можно единственным способом…
И она выложила маркеры на стол, черный, зеленый, синий и красный.
— Аналитическая специальность — такой же предмет, как все остальные. Если даже такая дубина, как Костя, все-таки сдал зачет, ты и подавно справишься.
Сашка удержалась от комментариев.
— Грамматический разбор делается мысленно, на тройбан на зачете этого хватит, — Лиза критически осмотрела белую поверхность доски. — У тебя есть зубная паста? Иногда губкой трешь-трешь, а следы все равно остаются. А это принципиально важно — стирать все, что ты намоделировала. Они токсичные, эти схемы.
— Мне не нужен тройбан, — сказала Сашка. — Мне нужно понимать, как это работает.
— Понять невозможно, можно только сделать, — Лиза провела черным маркером по ладони. — Первый шаг — ты наблюдаешь схему. Потом схема наблюдает тебя, и, если в этом месте прохлопаешь, схема тебя сжирает. Допустим, ты справилась. Дальше идет преобразование в другую систему символов. Сделаем поправку на специализацию, ты все-таки глагол, расфуфыренный и распиаренный, но если без пафоса — то глагол. Тебе придется действовать, а не описывать, что ты видишь… Телефон свой он тебе оставил?
— Я не просила.
— Может, он есть в социальных сетях, ты его искала? Я могу для тебя…
— Нет, — Сашка чуть повысила голос. — Не надо.
— Сама же себя обламываешь, — в голосе Лизы прозвучало сожаление, не то в адрес Сашки, не то оттого, что черный фломастер почти высох. — Знаешь, почему я тебе помогаю?
— Потому что ты хорошая добрая девочка.
— Да, — Лиза ухмыльнулась. — Разумеется…
Она замерла, глядя в одну точку, и не двигалась, не дышала и не моргала две с половиной минуты. Сашка молча ждала. Наконец Лиза перевела дыхание. Косая ухмылка соскользнула с ее лица, как мятый шелковый платок.
— Дура ты все-таки. Я вот больше никого не могу… ничего не чувствую. Иногда бывает… вспоминаю Лёшку. Где он сейчас? Нигде. Того, кем он был, больше нет… давно. Даже если живет такой человек, с таким паспортом, с таким генетическим набором… Если бы я могла кого-то любить, вот как ты своего пилота, — я бы из койки не вылезала…
Ее мутноватые глаза прояснились.
— Я помогаю тебе потому, Самохина, что я ловлю информационные потоки. Если кто-то из нас может… аннигилировать эту штуку, которую мы по привычке называем Фаритом Коженниковым… только ты. Смотри и учись, повторять не буду.
И она провела на доске жирную горизонтальную черту.
Костя явился вечером, когда уже стемнело. К этому моменту все стены казались Сашке прозрачными, все голоса, слышимые в общежитии и за его пределами, звучали одновременно и заплетались косичками, как нитки ярко окрашенной шерсти. Спина под свитером покрылась мелкой чешуей — после занятий разыгралась давняя склонность к бесконтрольному метаморфозу, но теперь Сашка воспринимала ее стоически, будто неприятную, но давно привычную хворь.
Она увидела Костю раньше, чем он подошел к двери и постучал. В руках у него была картонная коробка с чем-то съедобным. Сашка, в ее нынешнем рабочем состоянии, не отличила бы на вкус селедку от пирожного.
— Я учусь, — поколебавшись, она все-таки отперла дверь.
Костя бросил взгляд на доску, перемазанную белой зубной пастой. Тюбик валялся на столе и был выжат почти полностью.
— Ты целый день ничего не ела, — он поставил коробку со съестным на тумбу рядом с микроволновкой.
— Мне не надо. Я информационный объект.
— Вот хлопнешься в обморок, — сказал Костя с тихим упреком. — Держи…
И он вынул из кармана тюбик зубной пасты. На этот раз Сашка испытала настоящую благодарность:
— Спасибо! Ты прости, мне правда надо учиться. У меня пробелы за прошлый семестр. А Физрук — сам знаешь…
— Знаю, — Костя слегка побледнел. — Все наши удивляются. Что у тебя общего с Лизой…
— У нас чисто деловые отношения, — сказала Сашка.
— Ну разумеется, — Костя топтался у двери, не собираясь уходить. — Сашка… у тебя кто-то есть? Не в Институте? Куда ты ездишь по воскресеньям?
— Не твое дело, — сказала Сашка, не задумываясь, и тут же устыдилась. — То есть нету у меня никого. Так… воображаемый друг.
— Люди, — тихо сказал Костя, — никогда не смогут нас понять. Ты же знаешь. Даже первокурсник не поймет второкурсника, а что говорить о… тех, кто никогда не учился в Институте?
— Знаю, — Сашка поморщилась. — И зачем ты мне это говоришь?
— Не хочу, чтобы ты потом страдала, — Костя посмотрел ей в глаза. — Я тебя «осчастливил»… по глупости. Егор… ну что же. Я сам виноват… Он тебя тоже особо счастливой не сделал. Зачем тебе опять… вот это вот все? Я не хочу, чтобы какой-то совершенно посторонний мужик…
— Костя, — сказала Сашка. — Когда первого сентября я готова была прыгнуть тебе в постель, ты сказал, что для тебя это невозможно из-за Женьки. Ну смирись ты уже! Посмотри на меня, у меня чешуя под свитером, я сквозь стены вижу и временные кольца рисую, — какие у меня могут быть мужики?!
Он молча ушел, и Сашка через две минуты о нем забыла. Лиза, к чести ее, пожертвовала Сашке не меньше двух часов собственного учебного времени, а впереди была еще целая ночь, и день, и еще одна ночь, и Сашка надеялась, что на этот раз на занятие к Физруку она явится подготовленной.
— Здравствуйте, Самохина, — Физрук стоял у окна, глядя на желтеющие липы. — Красивая осень в этом году, как нарисованная, и удивительно тепло. Правда?
— Здравствуйте, — тихо сказала Сашка.
Он обернулся, будто что-то в ее голосе привлекло его внимание:
— Вы охрипли? Простудились? Нездоровы?
— Ничего, — отозвалась Сашка еще тише.
Ей удалось стабилизироваться к занятию во вторник — ни чешуи, ни перьев, ни черных дыр на месте глаз, ни многопалых конструкций на месте рук. Информационная часть ее личности пришла в равновесие с физиологической, но на новом уровне. Временами кружилась голова, и тогда Сашке казалось, что у нее отрицательный вес, что она может свалиться в небо.
Она занималась самостоятельно много часов подряд. Стерх позволил ей пропустить занятие в понедельник.
— Интересно, — Физрук пристально ее разглядывал. — Я, разумеется, не стану обсуждать со студенткой своих коллег, но некоторые из ваших преподавателей определенно балуют вас. Ну что же, посмотрим…
Он прошел через пустой класс и остановился у доски. Отчеркнул длинную линию — первый необходимый такт любой схемы, горизонт. Сашка сосредоточилась, гася весь свет снаружи, отсекая внешнюю информацию, надавив на доску своим вниманием, как давит атмосферный столб на поверхность мирового океана.
Модель события. Временное кольцо с вариациями, перенесенное на плоскость. Третье измерение… четвертое. Сашка смотрела сквозь переплетающиеся жгуты времени, вероятностей, расстояний и видела женщину с коляской, бредущую через заваленный снегом двор по сугробам. На самом деле не было ни женщины, ни коляски, а только проекции на белой доске, смыслы, пропорции, мельтешащие тени: вот с карниза срывается глыба мутного льда и летит вниз. Вот накрывает коляску. Накрывает женщину. Выдох, вдох, по-другому сцепляются вероятности, переплетается узор в паутине, ускорение свободного падения меняет значение во всех учебниках физики. Женщина замирает в ужасе, в ее глазах отражается ледяная пыль, сосульки катятся, будто карандаши, а ребенок…
Схема распалась. Губка, вытирая доску, уже не пела сверчком — противно визжала. Сашка пыталась отдышаться, выдохнуть мороз, колом застрявший в легких: она была там, во дворе, заваленном снегом. Она видела, как сплетаются вероятности, она чувствовала кожей лица эту ледяную пыль и этот ужас, которому нет описания. Теперь, стоя посреди аудитории, Сашка улыбалась, как умалишенная: в первый раз на занятиях с Физруком она чему-то научилась и что-то поняла. Каким бы жутким ни был этот опыт, но Сашка почти справилась, и чувство победы растекалось внутри, будто мед.
Физрук оценил ее улыбку. Бросив губку на край стола, вытащил из внутреннего кармана телефон:
— Деканат? Оповестите, пожалуйста, студентов группы «А» четвертого курса, что через полчаса у них внеплановое общее занятие в аудитории номер один.
— Группа «А»… кто-то из вас имеет сертификат преподавателя? Кто-то намерен преподавать в Институте — не после диплома, а прямо сейчас?
Тишина в аудитории сделалась плотной, как камень. Три человека в аудитории точно знали, о чем он сейчас говорит, но и остальные догадались немедленно.
Лиза застыла на своем месте. Костя быстро обернулся и глянул на Сашку — та сидела за последним столом, у окна. Сашка выдавила улыбку, чтобы успокоить его, хотя понятия не имела, чего теперь ждать.
— Открыли тетради, — ледяным тоном сказал Физрук. — Пишем под диктовку.
— В первый раз в первый класс? — кто-то осмелился пошутить.
— Штрафное задание, Коротков, — Физрук не удостоил его взглядом. — Еще одна шутка — и докладная.
Если прежде они подозревали, что дело плохо, то теперь в этом уверились. Видимо, раньше Физрук не разбрасывался санкциями, отыгрываясь только на зачете; после короткой паузы зашелестели застежки на рюкзаках и сумках, развернулись страницы, защелкали ручки.
Физрук встал спиной к чистой доске, скрестив на груди мускулистые ручищи, глядя поверх всех голов в окно. Лицо его сделалось нечеловечески отстраненным, а глаза пустыми, как у мраморной статуи.
— Сингулярность, — проговорил он ровным менторским тоном, и Сашка вздрогнула.
Ей показалось, что пустой взгляд Физрука направлен на нее и только на нее.
— Сингулярность, — повторил он громко. — В философии — единичность существа, события или явления. Математическая сингулярность — точка, в которой функция стремится к бесконечности.
Лора Онищенко подняла дрожащую руку:
— Я не успеваю… записывать…
— Позже я повторю, — сказал Физрук, и нейтральные слова прозвучали угрозой. — Для тех, кто разучился писать в нормальном темпе. Технологическая сингулярность — гипотетический момент, при наступлении которого технический прогресс станет недоступным пониманию. Космологическая сингулярность… Самохина, вы пишете?
Сашка тупо смотрела на пустую страницу перед собой. Только сейчас она вспомнила, что чистый блокнот Оксане так и не вернула. Новых тетрадей купила — а про Оксану забыла начисто…
— …Состояние Вселенной в начальный момент Большого взрыва, характеризующееся бесконечной плотностью и температурой вещества, — ровно продолжал Физрук. — Повторяю сначала, кто не справится в этот раз — будет объясняться с куратором.
Быстрее заскрипели авторучки, зашелестели, продавливая бумагу, шариковые стержни. Физрук повторил текст слово в слово, и на этот раз Сашка успела все записать.
— Павленко, — тихо сказал Физрук. — Встаньте.
Лиза поднялась. Со своего места Сашка видела ее затылок и напряженные плечи — раньше Лиза никогда не сутулилась.
— Вы совершили серьезный проступок, — сказал Физрук. — О чем я подал докладную вашему куратору.
Лиза вздохнула — схватила ртом воздух с тонким, еле слышным звуком. Сашка вскочила, еще не зная, что собирается делать.
— Для всей группы «А», — проговорил Физрук, пристально глядя на нее. — Впрочем, то же самое по группе «Б»: запрещены любые контакты, разговоры, переписка со студенткой Александрой Самохиной. Нарушители бойкота будут строго наказаны.
— Павленко ни в чем не виновата, — громко сказала Сашка, и голос оказался непривычно высоким. — Мы всегда помогали друг другу. С первого курса. Нас никто за это не ругал. Это несправедливо, вы нарушаете правила!
— Группа «А», все свободны, — объявил Физрук, как если бы никакой Сашки в комнате не было.
— Лиза, я звоню Фариту, — Сашка сама не могла поверить, что она говорит эти слова. — И он послушает меня, а не… Дмитрия Дмитриевича!
Никто не решился обернуться и посмотреть на нее. Только Физрук по-прежнему стоял к ней лицом, и лицо было столь же выразительно, как бетонная стена за колючей проволокой.
Повторялись гудки в трубке, не включался даже автоответчик — только бесконечные длинные гудки. Сашка стояла у телефона в холле первого этажа, оглушенная: она, оказывается, поверила вот этим его словам: «Между мной и тобой гораздо больше общего…» Поверила, что у нее может быть общее с Фаритом, что она может запросто позвонить ему и защитить от расправы, например, Лизу…
Лиза вышла из аудитории сразу после слов преподавателя — «Все свободны». Дежурная фраза звучала как издевательство, потому что свободным в аудитории оставался только Физрук, и то номинально. Лизу никто не догнал, не остановил, не поддержал — а может быть, Сашка не видела. Казалось, что блондинка бесследно испарилась прямо из институтского вестибюля.
Куда пошла Лиза, что заставит ее делать куратор и чем она расплатится за неповиновение, Сашке не хотелось думать. Ни с кем из однокурсников она не пыталась даже заговаривать — не желала подставлять их под санкции, да это было и бесполезно. У нее осталась единственная цель, навязчивая идея — дозвониться Фариту и впервые в жизни договориться с ним, заставить передумать.
Но телефон Фарита не отвечал. После шестой попытки Сашка усвоила, что молчание не всегда означает отказ от ответа — оно может быть ответом само по себе.
Кто была женщина под ледяной глыбой, которую Сашка прочитала в схеме Физрука? Кто лежал в коляске? Падала глыба на самом деле, или это учебная модель, проекция, выхолощенная тысячью фильтров?
«Если бы я знала заранее, что подставлю Лизу, — думала Сашка, — попросила бы я заниматься со мной аналитической специальностью? Да, правильный ответ — да. Если бы я знала, что Лизе прилетит наказание, я все равно бы использовала ее. А если бы я знала, что наказание прилетит мне… что бы я делала?»
Добравшись до своей комнаты, она разложила на столе бумаги и наточила карандаш до состояния иголки. Два часа оставалось до занятия со Стерхом, и Сашка намеревалась потратить это время на работу; она не успела коснуться грифелем бумаги, когда в дверь постучали.
Способность видеть сквозь стены прошла у нее вместе со спонтанными метаморфозами, тем не менее она сразу догадалась, кто стоит за дверью и чем это ему грозит. Замерев, перестав дышать, она ждала, пока визитер уйдет, но тот не собирался сдаваться:
— Саш, открой.
— Убирайся, — прошептала Сашка. — Он не пугает. Он точно подаст докладную. Хватит с меня Лизки… Где она? В общаге? Где?!
— Ушла, — глухо сказал Костя из-за двери. — Ты звонила… ему?
— Иди отсюда! — выкрикнула Сашка. — Ничего я сделать не смогла и для тебя не смогу… Я как будто прокаженная! Неприкасаемая! Я всем приношу несчастье и буду приносить! Уходи!
— Глупости, — сказал он, и Сашка поняла, что там, снаружи, он почти касается лицом тонкой дверной створки. — Ты… справишься, Сашка. Держись.
— За несколько дней вы прошли программу целого семестра, — сказал Стерх задумчиво, разглядывая вырванную из блокнота страницу.
Листок под его пальцами дернулся, линии наполнились объемом, как если бы из сетки карандашных линий пыталась вырваться жертва паука. Стерх скомкал листок в ладони, выудил из кармана зажигалку, щелкнул, коснулся бумаги огненным язычком.
— Пожалуйста, всегда утилизируйте материальное воплощение ваших занятий — причем сразу.
Он осторожно положил догорающий листок в чистую пепельницу на краю стола. На фарфоровом блюдце съежилось, чернея, понятие «вина», полностью выраженное графическими символами через то, чем вина не является.
— Николай Валерьевич, а как выражается в Великой Речи понятие «космологическая сингулярность»? — спросила Сашка.
Стерх посмотрел остро и вместе с тем устало, будто проверяя, не издевается ли над ним студентка:
— Пароль… Первое Слово, естественно. Сингулярность — проекция Пароля на физический мир, начальная точка, дающая старт вселенной. Полагаю, это был риторический вопрос… Или хотите поговорить об этом?
— У меня не осталось людей, чтобы разговаривать, — сказала Сашка. — Только вы.
Стерх привычно сплел в замок длинные белые пальцы:
— Я, во-первых, давно не человек… А во-вторых, привык работать с простыми конкретными вещами — с проекциями идей, с именами имен, с грамматикой и материей… Я не могу обсуждать с вами темы вне моей компетенции.
В этот вечер общежитие встретило ее сетью звуков и запахов, разобщенных и одновременно слаженных, будто настройка оркестра перед увертюрой. Шаги, голоса, звук льющейся воды, громкая и тихая музыка, хлопанье дверей, звук ветра в форточках, сквозняки, бульканье и гул кухонных автоматов, запах кофе, истончившиеся шлейфы чужих духов — Сашка остановилась посреди холла, прислушиваясь и принюхиваясь. Ее не оставляло ощущение театральности происходящего — как будто общежитие, обретя собственную волю, разыгрывало для Сашки спектакль… желая утешить ее? Подбодрить? Или Сашка фантазировала от усталости? Общага звучала теперь, как настоящий жилой дом, и уж насколько Сашка любила тишину — не могла не отметить, что так ей нравится больше. Тишина — в том числе и равнодушие, а Сашка и так чувствовала себя одинокой, будто подкидыш.
На плазменном экране, опять работающем без звука, ползла куда-то вереница «Скорых», Сашка глянула — и отвела глаза. Секунду разглядывала телефон-автомат среди фикусов. Отвернулась, миновала лестницу, вошла в коридор первого этажа. Запах кофе сделался сильнее, зато голоса стихли.
Ее однокурсники сидели стайкой, как птицы на ветках — кто-то высоко на барном стуле, кто-то за столом, кто-то на полу, вытянув ноги, положив планшет на колени. Ни Лизы, ни Кости здесь не было; никто не поднял взгляд от экрана, никто не повернул головы.
Им нельзя с ней разговаривать. Им нельзя даже смотреть на нее. На четвертом курсе Института Специальных Технологий «нельзя» — значит нельзя, и они будут игнорировать Сашку, а она не должна их подставлять…
Сами собой зажглись все плафоны под потолком, отражаясь в темных осенних окнах. Громче сделалась песенка на чьем-то телефоне — мультяшный голос пел по-японски. Сашка вдруг осознала, что ее однокурсники в этот момент не просто сидят рядом — они сложились в единое целое и представляют собой не компанию студентов и не группу людей, а нечто новое и принципиально другое. Жутковатое. Кластер, фрагмент большой системы. Грамматическую конструкцию.
Сашка подошла к барной стойке, вытащила из рюкзака деньги, перетянутые резинкой:
— Спасибо. Я получила степуху.
Она обращалась к кофемашине; никто не сможет упрекнуть ее, что она провоцирует однокурсников нарушить правила бойкота.
— Андрей, тебе нужны деньги? — спросил Денис, не отрывая глаз от своего планшета, демонстративно игнорируя Сашку, как и было предписано.
Нейтральный вопрос — вообще, и ни о чем конкретно.
— Деньги — всеобщий эквивалент, служащий мерой стоимости товаров и услуг, способный на них обмениваться, — сказал Андрей Коротков, выдавая в пространство справочную информацию.
Ему никто не запрещал делиться выдержками из словарей; закончив фразу, Андрей задумчиво и рассеянно глянул на Аню Бочкову, и она подняла голову.
— Не существует ни товаров, ни услуг, которые понадобились бы имени предмета, — пробормотала Аня, будто раздумывая вслух. — Понадобятся. Будут надобиться. Нет.
— Мне очень жаль, что так получилось, — сказала Сашка электрическому чайнику.
Ей лучше было бы промолчать, но разговор, возникший из ниоткуда, завораживал ее, как медитативная музыка. Хотелось попросить прощения. Хотелось стать частью целого — хотя бы на секунду. Хотелось слышать их голоса и не быть одинокой.
— Великая Речь прекрасна и гармонична, — снова заговорил Андрей, и в его голосе Сашке померещился сарказм.
— Никто из нас не хочет штрафных заданий, — Юля Гольдман с тревогой посмотрела на Игоря Ковтуна и добавила вполголоса: — Ни докладных…
Сашка закусила губу. Она была свиньей, когда сюда явилась.
— Но никто ни о чем не сожалеет, — твердо отозвался Игорь и глянул через плечо на Диму Бирюкова.
— Сожалений не может быть, — подтвердил Бирюков и вздохнул. — Грамматическая конструкция вне свободы. Но и вне сожалений. Вне обвинений.
— Всеобщий эквивалент, — наставительно повторил Андрей. — Всеобщий!
Сашка нерешительно постояла, переводя взгляд с одного на другого. Потом, слушая только интуицию, взяла купюры с барной стойки и уронила в раскрытый рюкзак. Зашагала к двери, к двери, не оборачиваясь. Замерла на пороге…
Помещение за ее спиной пришло в движение. Звук отодвигаемых стульев, громкие зевки, чей-то разговор по телефону, смех, кашель, вопросы, ответы, просьбы заварить чай — она бы подумала, что ее однокурсники играют спектакль под названием «обыкновенная студенческая жизнь», если бы не знала совершенно точно, что они просто сменили способ существования.
Они бунтовали сегодня — против воли Физрука. Хотя не могли бунтовать. Нарушали приказ, который не могли нарушить, — используя обходные пути, выдумывая уловки. Поддерживали Сашку, уже все про нее зная и понимая. Остатки людей — фрагменты, лоскутки людей, которые до сих пор в них сохранились, бросали вызов Великой Речи.
«Как бы им за это не влетело», — подумала Сашка и, сжав зубы, зашагала к лестнице.
— Лиза?
Комната Лизы Павленко пустовала. Сашка могла определить это, даже не пытаясь присвоить чужое пространство. Она знала, что за дверью разбросаны в беспорядке одежда, учебники и обувь, что рисунок на доске стерт, но не уничтожен до конца, и узлы бывшей схемы подергиваются на белой поверхности, как оглушенные рыбешки в сетке. Но Лизы не было, и не было признаков, что она вернется хотя бы до полуночи…
«Вне обвинений» — сказала грамматическая конструкция, бывшая суммой ее однокурсников.
Она прошла к себе в комнату, достала чистый блокнот из пачки канцтоваров и, выйдя в коридор, оставила у Оксаны под дверью.
Воскресным утром Сашка сидела в крошечном здании аэропорта города Торпы. На работающем экране шел прогноз погоды, и веселая девушка размахивала руками на фоне метеорологической карты. Солнце, говорила девушка и подтверждала карта. С утра — яркое солнце, ожидается переменная облачность в середине дня.
За окном темнело с такой скоростью, будто солнце отключали реостатом. На асфальте под панорамными окнами в ряд стояли грузовые транспортеры, бензовоз и пожарная машина. На табло рейсов висела единственная строчка: в полете. Задерживается. Ожидается через пятнадцать минут.
В зале ожидания, кроме Сашки, толпилось всего человек десять — встречающие. Они говорили излишне громко, почти каждый держал рядом с ухом телефонную трубку.
— Приземлятся через пятнадцать минут! — кричала веснушчатая девушка с очень короткой стрижкой. — Задерживаются! А как у вас погода? У нас тут что-то непонятное происходит…
Сашка подошла к окну и приложила к стеклу ладони. Небо казалось напуганным и живым. На город, на аэродром наползала серая, местами сизая непроницаемая стена, Сашке казалось, что она слышит тихий, подползающий треск. От порывов ветра стекло вздрагивало, будто кожа на барабане.
— Вот так шквал, — пробормотал мужчина у Сашки за спиной, — а ведь обещали солнце, ничто, как говорится, не предвеща…
Гром разразился почти одновременно со вспышкой. Белая молния ударила в мачту метеослужбы по другую сторону поля. Люди в зале примолкли — и заговорили все сразу:
— Позвоните в диспетчерскую! Сколько времени до посадки?
— Сейчас все быстро закончится, это гроза на одну минуту…
Стекло под Сашкиными ладонями снова задрожало.
— …На запасной аэродром, вот увидите, никто не будет садиться в таких условиях!
В очертаниях туч, закрученных воронкой, Сашке померещились линии, нанесенные фломастером на белой доске. Ей показалось, она видит грубую схему, живущую — существующую, развивающуюся — в пяти измерениях. И она подалась вперед, отыскивая смысл и больше всего боясь теперь, что чья-то рука черканет губкой, и все исчезнет.
Самолет не уходил на запасной аэродром. По каким-то причинам — Сашка зажмурилась, пытаясь понять, — он не мог этого сделать и кружил, запертый грозовыми фронтами, будто муха в стеклянной банке. Фрагмент реальности развивался от точки «сейчас» тысячами вариантов, распадался на вероятности, Сашка могла увидеть их, но не могла изменить. А ведь Лиза права, Сашка глагол, расфуфыренный и распиаренный, но глагол в повелительном наклонении: дотянись. Сделай. Давай.
Вмешайся. Осмелься.
Зал ожидания был пропитан страхом, будто губка мыльной водой. Они не знали того, что чувствовала сейчас Сашка, но табло вдруг погасло, единственная строчка с него пропала. Побежали буквы:
В этот момент из-под самой тяжелой тучи над посадочной полосой вынырнул темный силуэт. Его болтало в воздухе, как игрушку на нитке, и он шел не вдоль полосы — поперек, почти под прямым углом, это было особенно хорошо видно по направлению прожекторов на круглой морде самолета. Зрелище было таким сюрреалистическим, что в зале на секунду замолкли, прежде чем заорать в голос.
«Не может быть, — подумала Сашка. — Слишком рано, бессмысленно, мы так не договаривались… А вдруг не он сегодня на линии?! А вдруг у него изменилось расписание, или он заболел, или взял отпуск?!»
И тут же она осознала, что видит кабину насквозь и видит фуражку, укатившуюся под кресло, и белые пальцы, вцепившиеся в штурвал, и болезненно-сосредоточенные глаза с неестественно широкими зрачками.
Она дернулась, пытаясь вмешаться в реальность, схватить руками воображаемые линии, сместить узлы и все переделать. С таким же успехом можно было рубить топором болото — схема не сопротивлялась, но и не впускала в себя, существуя отдельно от Сашки и всех ее усилий. Вокруг кричали от ужаса люди — у каждого из них на этом борту был кто-то. Тот, кого ждали.
Взвыла под окнами пожарная машина и сорвалась с места, и почти сразу притормозила, будто не зная, где наступит развязка.
Самолет снижался, шатаясь, как пьяный, поперек полосы. Будто желая его добить, сверху упала молния, и прожекторы погасли — погасли все огни, осталась тень, окутанная остаточными разрядами…
И, почти коснувшись колесами бетона, эта тень повернулась по-балетному плавно, почти на девяносто градусов, точно вдоль полосы. Из-под шасси полетел дым, и одновременно хлынул дождь, залил стекло и отрезал самолет от зрителей. Сашка в толпе орущих людей побежала по коридору, мимо закрытой линии предполетного досмотра, мимо растерянных сотрудников аэропорта, наружу, под ливень.
Самолет очень медленно поворачивал с посадочной полосы к зданию аэропорта. Ни один огонек на нем по-прежнему не горел.
— Лиза!
Сашка не успела себя остановить. Лиза Павленко сидела на скамейке на улице Сакко и Ванцетти, под облетающими липами, и курила, глядя стеклянными глазами сквозь дымное облако. Сашка не подумала ни о бойкоте, ни о своей вине перед Лизой, она просто рада была видеть, что Лиза цела и руки ее не трясутся, и как бы ни наказывал ее Фарит, это уже в прошлом.
— А, это ты, — к моменту, когда Лиза сфокусировала взгляд и откликнулась, Сашка успела трижды пожалеть о своем порыве.
Она была готова к тому, что Лиза махнет рукой и уйдет, но та, наоборот, похлопала ладонью по скамейке рядом.
— Хочешь сигарету?
Сашка подошла, уселась рядом и, не вполне осознавая, что делает, вытащила сигарету из пачки, которую протянула ей Лиза.
…Она сбежала из аэропорта, как только сделалось ясно, что пострадавших при экстремальной посадке нет. Лил дождь, мигала огнями «Скорая», выгружались, таща ручную кладь, пассажиры — они, кажется, испугались меньше, чем люди на земле. Командир в белом кителе не покидал борт — стоял на верхней площадке трапа, контролировал высадку, разговаривал с кем-то по телефону, и казался — издали — очень неподвижным среди общей суеты.
Грозу уносило к западу. Водитель рейсового автобуса затягивал с отъездом — ждал пассажиров. Сашка под редеющим дождем дошла до трассы и села в проходящую маршрутку…
— Дым надо вдыхать, — сказала Лиза. — А не держать во рту. Так у тебя будет рак гортани…
Сашка поперхнулась.
— Ты знаешь, что он со мной сделал? — продолжала Лиза, как сомнамбула. — Он привел ко мне моего Лёшку. Того, кем мой Лёшка стал теперь. И сказал — «Это я тебя еще щажу»… Самохина, учись. Сделай с ним что-нибудь. Если не ты — то никто.
Лиза поднялась и пошла, шатаясь, ко входу в переулок.
Стоило Сашке без сил повалиться на кровать, как ее планшет зазвонил — чуть дребезжащим механическим звонком, ровно таким, который был когда-то у Сашкиной мамы в коридоре на полке. Сашка подскочила, сперва ответила на вызов и только потом сообразила, что ее поймали на нехитрый эмоциональный крючок. Сам этот звук — манипуляция.
— Ты мне звонила, — сказал в динамике Фарит Коженников.
Сашка вспомнила, как смотрела на нее Лиза — сквозь дым. Не нашла в себе сил ответить.
— А я был занят, — невозмутимо продолжал Фарит. — Что ты хотела сказать?
— Вы, наверное, цветы поливали, — с ненавистью пробормотала Сашка.
— Цветы? — он удивился. — Может, и цветы, почему нет? Давай, задавай свои вопросы, все равно ведь не удержишься.
— Я выполняю ваше задание, — сквозь зубы сказала Сашка. — Я ищу возможности успевать в классе аналитической специальности, я нашла единственного… человека, который смог мне помочь. Ну и что вы с ней сделали — в награду?!
— О награде речь не идет, — проговорил он с показным терпением в голосе. — Есть правила, их следует исполнять. Поступает сигнал от преподавателя — я реагирую. Иначе как бы вы справлялись с программой?
Сашка молча пережила всплеск ярости и отчаяния. Чему-чему, а владеть собой они ее научили.
— Относительно меня, — она следила за дыханием, — сигналов на этот раз не поступало. Насколько мне известно. Тогда что это было, на аэродроме?!
— Помочь тебе могут двое, — сказал он бесстрастно. — Во-первых, это я, и я помогаю, как могу. Я бужу твою фантазию. Я подсказываю пути. Я помогаю тебе с первого момента, как мы встретились, если ты помнишь…
Сашка прикусила губу почти до крови.
— Но во-вторых и в-главных, это ты, — сказал Фарит. — Помоги себе, Саша.
Сашка остановилась в дверях первой аудитории — на долю секунды. Мысленно размечая временные такты. «Тогда». «Сейчас». Беспечно улыбнулась Физруку, как на площадке для рок-н-ролла. Как будто она девчонка-первокурсница, а он — юный преподаватель физкультуры.
— Ого, — сказал он вполголоса. — Вы уверены, что это стоит делать?
— Нет правил, которые это запрещают, — сказала Сашка.
— Нет правил?
Образ Дим Димыча слетел с него, хотя черты лица не изменились. На Сашку взглянула нечеловеческая личина: крышка от кастрюли и то выразительнее. Преодолевая страх, она выше подняла подбородок.
— Я готова к занятию.
— Откажитесь от этой идеи, — проговорил он механически четко, — и я сделаю вид, что ничего не заметил.
— Дмитрий Дмитриевич, — сказала Сашка, глядя в его пустые, ничего не выражающие глаза. — Вы не оставили мне выбора. Вы не хотите меня учить, вы никому не позволяете меня учить — ну что же. Я найду способ научиться сама.
Секундная пауза показалась ей длинной, как дверной звонок. Сашка находилась сейчас во временном кольце, каждый миг был особенно ценен; она дойдет до финального якоря «сейчас» и отступит назад по времени — в «тогда». Урок повторится сначала, а значит, Сашка сумеет понять чуть-чуть больше. И так до тех пор, пока она не сочтет, что материал усвоен достаточно.
— Начнем, — он встал и подошел к доске. — Считайте и преобразуйте проекцию в динамике. Три. Два. Один…
Сашка выставила правую ногу вперед, чуть согнула колени, будто готовясь к старту. Покачнулась вперед-назад, проверяя координацию и баланс. Сосредоточила взгляд в самом центре доски — так, чтобы видеть все, чтобы взгляд свободно расположился на плоскости.
Маркер коснулся белой металлической поверхности. Зеленый маркер.
Процесс. Сумма… нет, сеть процессов, они сплетены. Очень много разрушения, почти нет созидания. Схема вывалилась в третье измерение, стала объемной, вышла в четвертое — завертелась спиралью, направленная одновременно в прошлое и в будущее. Она была много запутаннее истории о коляске и ледяной глыбе, которую Сашка смогла увидеть на прошлом занятии. Она была сложнее истории самолета в грозу, явившуюся Сашке воочию над посадочной полосой. Эта схема строилась на другом уровне и в другой знаковой системе, и Сашке вспомнились слова Лизы: «Ты наблюдаешь схему, потом схема наблюдает тебя, и, если в этом месте прохлопаешь, схема тебя сжирает…»
То, что было нарисовано на доске, почуяло Сашкино присутствие. Система, которую она не могла ни подчинить, ни хоть сколько-нибудь осознать и понять, ворвалась в сознание и стала драть его на части, давясь и чавкая, заживо разлагая.
Сашка не могла зажмуриться, не могла отвернуться, не могла даже упасть в обморок. Схема на доске жрала ее и тут же переваривала. Сашка осознала, что значит «хуже смерти», но тут ей вспомнился Портнов, Олег Борисович, в узких очках на кончике носа, с длинными светлыми волосами, собранными на затылке: «…вас не отвлечет и не выведет из транса ни будильник, ни окрик, ничего! Только резкое болевое ощущение. Мгновенное!»
И она отыскала выход.
Схема на доске гудела, как осиное гнездо. Сашка стояла спиной к преподавателю, лицом к окну, рот ее был полон крови, указательный палец на правой руке не слушался. Кровь лилась на деревянный пол, Сашка не хотела разглядывать, что там случилось с рукой и где сомкнулись зубы, главное — она была здесь, она была собой, ей было легче.
«Кровь, — говорил когда-то Стерх, — не только физиологическая жидкость, но и катализатор множества смыслов…»
— Я предупреждал? — тихо спросил Физрук за ее спиной.
Сашка не ответила.
— «Тогда», — сказал он бесстрастно.
— …нет правил, которые это запрещают.
Сашка опять стояла у входа в аудиторию, доска оставалась чистой, как платье пока еще трезвой невесты. Сашка посмотрела на правую ладонь — и рука была цела. Пока что. Она снова во временном кольце, но теперь ей известно, по крайней мере, чего ждать от этой схемы и что делать, если проанализировать ее с ходу не удастся. Выход есть.
— Нет правил? — он смотрел безо всякого выражения.
— Я готова к занятию, — сказала она хрипло.
Он подошел к доске и взял маркер. Сашка подалась вперед, чуть согнула колени, будто перед броском. Три, два… один…
Процесс. Сеть процессов. Третье, четвертое, пятое измерение, слой за слоем. Через долю секунды Сашка поняла, что он не воспроизводит прежнюю схему — создает новую. В руках у него синий маркер, а в прошлый раз был зеленый. Сашка рассчитывала на повторение схемы, ведь повторенье — мать ученья. Она просчиталась — Физрук выдавал ей другой, усложненный материал, к которому неизвестно, как подступиться.
Она не могла зажмуриться и не могла отвернуться. Попыталась цапнуть себя за руку, но схватила зубами пустоту. Рванулась к началу такта, к входному якорю временного кольца, желая все перезапустить сначала:
— «Тогда»!
И осознала, что заперта не в своем кольце, а в чужом. Он подменил ее якоря, подставив на их место свои. Не она устроила себе дополнительные занятия — он поймал ее, будто крысу в ведро, и она в его полной власти.
От ужаса она кое-как справилась и сжала зубы на указательном пальце, и под зубами услышала хруст.
Сашка стояла спиной к доске и к преподавателю, лицом к окну. Кровь лилась на деревянный пол. Пальца, кажется, не было. За спиной, на доске, гудела схема — как осиное гнездо.
— «Тогда», — сказал Физрук.
— …нет правил, которые это запрещают.
— Нет правил?
Сашка молчала.
— Я жду, пока вы скажете «хватит», — проговорил он после длинной паузы. — Я думаю, вы уже поняли, в чем ваша ошибка. Просто — «хватит», и я остановлюсь.
— Я готова к занятию.
— Нет правил, которые…
Она потеряла счет повторений. Она уже не пыталась понять и прочитать то, что возникало каждый раз на доске, она не могла ухватить ни единого слоя.
— …Хватит.
— Громче.
— Хватит!
— Как же вы меня замучили, — сказал он с интонациями Дим Димыча. — Занятие окончено, вы свободны, отдыхайте.
В десять минут седьмого ее планшет пискнул. Пришло сообщение от Стерха:
Сашка лежала на кровати в своей комнате, планшет валялся на полу. Надо было ответить. Вместо этого Сашка закрыла глаза.
Схема Физрука, которую ей так и не удалось проанализировать, теперь анализировала ее, препарировала без наркоза, методично, просто забравшись в голову. Реальности смешались, Сашка видела, как сквозь туман, свою комнату, планшет на полу, уже третье сообщение от Стерха на экране — и схему на доске, нарисованную цветными маркерами, причем синие и зеленые линии то и дело становились черными и красными.
Стерх не поможет ей. Никто не поможет ей. Она либо поможет сама себе, либо превратится в бульон…
Снаружи, за окном, хлынул дождь, капли затарабанили в стекло. Сашка с трудом поднялась, натянула спортивную куртку с магазинной биркой, обулась в новые кроссовки и отперла дверь на балкон.
Трасса охватывала Торпу петлей: так было пятнадцать лет назад. Так было теперь, разве что прибавилось полос и дорожных знаков. Боковые ограждения светились белым и желтым в лучах фар. Дождь лупил как бешеный, каждая капля подпрыгивала на асфальте, разбивалась и взлетала опять, над асфальтом висела сплошная водяная пыль.
Сашка промокла до нитки еще на улице Сакко и Ванцетти, а оттуда до трассы было сорок минут пешком. Она остановилась у моста — здесь машины обычно замедляли ход. Встала на обочине и подняла руку.
Никогда в жизни она не путешествовала автостопом. Поэтому не удивилась, когда рядом притормозила первая же фура; Сашка попятилась от огромной, как дом, громадины с резким механическим запахом.
Через несколько секунд она уже сидела в кабине, высоко над землей, фары светили сквозь дождь. Вспыхивали, попадая в поле их действия, дорожные знаки. «Это отраженный свет, — думала Сашка. — Это символы, несущие огромный смысл — они регулируют здесь движение».
Дальнобойщик говорил, она видела звуковые волны, исходящие из его рта, вибрирующие у шеи. Негромко играла музыка, воздух подрагивал у динамиков и растекался по кабине. Под действием этих равно бессмысленных физических явлений схема, отпечатавшаяся у Сашки на сетчатке, понемногу гасла. Отпускала.
Она закрыла глаза — и тут же открыла, через секунду, когда наступило утро, дождь прекратился и стало совсем светло. Фура стояла у обочины, в зеркалах отражалась бензозаправка метрах в ста позади, и водитель, сидя рядом, что-то говорил, улыбаясь небритым тонкогубым ртом. Ему было лет тридцать, но он уже начал полнеть, и боковой резец справа сверху был сколот.
Он чего-то хотел от нее. Он был чьей-то проекцией — тенью больших надежд либо некачественной контрацепции, но он был человеческим существом, живым, естественным, и Сашка чуть не заплакала от умиления: дальнобойщик был тем, кто отпустил ее на свободу из схемы Физрука. Он превратно истолковал выражение ее лица: все еще улыбаясь, расстегнул ширинку. Положил руку Сашке на загривок, слегка надавил…
Она присвоила его, подключив новый информационный пакет к своей системе. Водитель дернулся, не в силах отнять руку, как человек, схватившийся за высоковольтный провод. Его глаза помутнели и закатились.
Информация почти сразу закончилась: не то сам по себе пакет был невелик, не то Сашка слишком быстро его подмяла. Тем не менее это все еще был человек, полустертая проекция когда-то произнесенного Слова. Сашка вздохнула, стряхнула его безвольную руку, открыла дверь и спрыгнула на раскисшую обочину.
Было очень свежо, в воздухе стояла концентрированная осень. Сашка попыталась вспомнить, называл ли ей водитель свое имя; должен был назвать. Она пропустила мимо ушей: его имя — пустой звук, он дальнобойщик, водитель, функция для нее. Но ведь и она для него — функция. Просто она может присвоить его, а он, сколько ни пыжься, — нет…
Она в последний раз посмотрела на замершую у дороги фуру и зашагала к автозаправке. Магазинная бирка, вымокшая и высохшая, болталась на подоле куртки и билась о колено.
Во дворе, знакомом ей с рождения, ничего не изменилось. Деревья стали выше, фасады тусклее, скамейка у подъезда темнела влагой после ночного дождя, совсем как в тот раз, когда Сашка беседовала здесь с Фаритом Коженниковым. Окно кухни было прежним, и балкон был прежним, и Сашка шла к подъезду по той же дорожке, по которой миллион раз возвращалась из школы.
С момента, когда Физрук выпустил ее из временного кольца, прошло двадцать часов. Или двадцать лет, или двести. Сашка замедлила шаг, пытаясь понять, зачем она здесь, что привело ее сюда — или притащило. Она должна помочь себе? Либо — помочь кому?
Прямо за спиной у нее, на дорожке, затормозила машина — суетливо, нехорошо, с повизгиванием. Послышались голоса — мужской и девичий, надрывно, неразборчиво, за закрытой дверью. Не оборачиваясь, Сашка ниже накинула капюшон и села на мокрую скамейку.
— …Ты ведешь себя, как! — дверца распахнулась, мужской голос зазвучал на весь двор. — А должна бы! Почему я за тобой… Тебе уже тринадцать лет! Ты что, не понимаешь?! Бабушка…
— …Потому что ты во всем виноват! Ты виноват, что мама погибла! Так и знай — это из-за тебя!
Из машины выскочила девочка в темно-красной куртке и метнулась к подъезду. Сашка успела увидеть ее на бегу и даже разглядеть подробно. Ничего общего с юной Сашкой: серые глаза, светлые ресницы, тонкие упрямые губы и расцарапанный прыщик на подбородке. Сколько ей лет, тринадцать? Бедный ребенок…
Да, девочка была похожа на Конева. Но и на кого-то еще; на Сашкину маму на старых фотографиях? Сашка почувствовала странное внутреннее неудобство — как если бы девочка была ее собственным зыбким отражением. Чужая? Своя?
Девочка вбежала в подъезд, и хлопнула дверь, как нож гильотины. Сашка ждала, что Конев отправится следом, но минуты шли, и ничего не происходило.
Сашка перевела взгляд на машину; «Фольксваген» из новых моделей, Сашка раньше таких не видела. Выглядит дорого, даже роскошно. О Коневе, впрочем, с детства было ясно, что парень идет к успеху…
Теперь он сидел, положив руки на руль, глядя перед собой и явно ничего не видя. Спортивный, моложавый, широкоплечий. Не спал несколько суток, возможно, пил. Давно не брился — щетина на красивом волевом подбородке. А ведь в юности так гордился курчавой светлой бородой…
Он вздрогнул, будто его позвали, выпрямился и поймал Сашкин взгляд в зеркале. Воспаленные глаза округлились; Сашка с опозданием поняла, что потеряла бдительность и подошла к машине почти вплотную. И Конев с первого же взгляда узнал ее. И понятно, что он подумал; Сашка в ужасе представила, что сейчас он скажет — «Я хочу, чтобы это был сон», но он молчал, онемев.
— Фигня вопрос, — пробормотала Сашка примирительно. — Опусти стекло!
Он не мог не подчиниться. Сашка подошла еще ближе, протянула руку и положила Коневу на плечо, почувствовала сведенные судорогой мышцы под черной траурной рубашкой. Присвоила его, осторожно развернула его личность во времени — будто книжку-гармошку.
…Александра Самохина относилась к этому человеку не вполне справедливо. Конев не был ни никчемным, ни пустым, ни даже мстительным. И он любил жену, и было время, когда любил взахлеб, и, пожалуй, мог сделать ее счастливой… Если бы Александра сумела разглядеть в нем то, что видит сейчас Сашка. Но шанс был упущен, ошибка совершена; теперь его переполняло настоящее горе и неподдельное чувство вины, и слова дочери не просто задели его — убили.
Время идет, напомнила себе Сашка. Она стоит рядом с чужой машиной, присвоив другого человека — с потрохами, и этот человек пребывает в шоке.
— Спокойно, — прошептала она одними губами. — Не дергайся, Конь. Я сейчас закончу.
Она вытащила из него чувство вины, нездоровое и токсичное, и подсветлила горе, как подсветляют чай молоком. Из всех граней его личности выбрала самые удачные, цельные и достойные и поставила в центр композиции. Удалила память о последних минутах — с момента, когда он увидел Сашку. Потом выпустила его плечо, повернулась и пошла прочь, и остановилась только за стеной разросшихся кустов — желтеющих, но еще плотных.
Хлопнула дверца машины. Сквозь густые листья Сашка смотрела, как он шагает к подъезду — торопливо, но твердо.
Вот закрывается дверь лифта, вот она открывается снова. Стоя у живой изгороди на краю двора, Сашка одновременно видела, как Конев приближается к знакомой двери, как собирается нажать на кнопку звонка, но вместо этого вынимает ключ из кармана. Конечно, ведь у него есть ключ…
Сашка увидела, как Конев вошел в прихожую. Как мама появилась в дверях комнаты — постаревшая, измученная, но живая. Конев заговорил с ней — теми самыми словами, которые должны были сейчас прозвучать, с той интонацией, что была необходима, и выражение глаз Сашкиной мамы начало потихоньку меняться, а потом приоткрылась дверь соседней комнаты, в проеме показалось бледное лицо девочки-подростка.
Сашка на расстоянии дотронулась до девчонки, едва-едва, считывая самые важные, самые болезненные сигналы. Травма и горе — это понятно, но и что-то еще. Одиночество. Конфликт с отцом, недоразумения в школе, обида, заброшенность. Сашка в своем детстве, даже в самые трудные годы, такого не переживала.
«Ты не сирота, — яростно подумала Сашка. — За тебя есть кому заступиться. Пусть я с тобой не знакома, но я твоя мать — по составу хромосом хотя бы. Ни отец, ни бабушка не дадут тебя в обиду, но знай, что у тебя есть я, и ты можешь на меня положиться».
Девочка приняла Сашкину мысль, как зеркало принимает луч света — не истолковывая, просто отражая. Ее взгляд изменился. Она шагнула вперед и обняла отца за шею, и так, обнимая, заплакала, и по лицу своей мамы Сашка поняла, что свидетелем подобных сцен та не была давным-давно.
Конев несколько секунд стоял столбом, прежде чем решился обнять дочь в ответ. Руки дрожали.
«Они выживут, — потрясенно подумала Сашка. — Они станут держаться друг друга, утешать друг друга и даже, возможно, будут счастливы. Это сделала я… Все, что могу для них сделать, но ведь не мало, совсем не мало же?! Я для этого и явилась — помочь, поддержать — и отпустить…»
«…И кое-что еще, — подумала она, чувствуя, как подступает эйфория. — Время исправлять ошибки».
Всю ночь она бродила по улицам, зажигая перегоревшие лампочки, осушая лужи, исправляя небрежности и огрехи уличных граффити. Потом ей попался бездомный котенок, забившийся под припаркованную машину. Сашка прислонилась спиной к древесному стволу, глубоко вдохнула, присвоила себе улицу, дворы, дома по обе стороны и перебирала их, как четки, пока не осветилось окно на втором этаже. Вышла женщина в ботинках на босу ногу, в куртке поверх халата, растерянная, но целеустремленная. Прошла мимо Сашки, не замечая ее, на ходу вынимая из кармана телефон. Луч фонарика пошарил под машиной. Женщина с кем-то заговорила; Сашка опустила веки и увидела, как горят в свете фонаря два круглых зеленых глаза и как незнакомка, сменив человеческий голос на ласковое воркование, протягивает руку…
Осознание всесильности, впервые пережитое во дворе ее детства, теперь поднялось, захлестнуло Сашку и подвесило в центре мира, где нет силы тяжести. Женщина уносила за пазухой котенка и прямо сейчас меняла его судьбу, а Сашка смотрела вслед и ни о чем не думала, ничего не чувствовала: для ее состояния в человеческом языке не было слов. Но мир, погрязший в страхе, напуганный мир с мокрыми полосатыми лапами, ей предстояло вытащить из лужи и навсегда изменить.
— Николай Валерьевич, простите, пожалуйста, я прогуливаю.
В современном мире непросто найти телефон-автомат, особенно если он очень срочно нужен.
— Я заметил, — отозвался Стерх в трубке.
Голос его не предвещал ничего хорошего.
— Пожалуйста, скажите… Этот дальнобойщик, водитель… которого я… он выжил?
Он очень долго молчал. Сашку заново начало трясти.
— Да, — отозвался он наконец.
— Спасибо… Понимаете, я… наверное, я опять расту как понятие. Я знаю, что должна быть на занятиях, но мне надо сделать кое-какую… работу над ошибками.
— Вы все еще студентка, — его голос иссушился, будто колодец в пустыне. — А сессию нельзя отменить.
— Я… все отработаю, что пропустила, — пролепетала Сашка. — Честное слово. Вы же меня знаете…
— Знаю, — сказал он медленно. — Саша, осторожнее. Пожалуйста.
— Николай Валерьевич, — сказала Сашка, — тот мир, который изменится… обновится… Он будет лучше. Поверьте мне!
— Это не вопрос веры, — сказал он глухо. — Есть ошибки, которые нельзя исправить, но можно извлечь урок… Возвращайтесь.
Два часа пути на электричке напомнили ей детство, хотя вагон был современный, не такой, как Сашка помнила из загородных поездок с мамой. Стоял очень яркий солнечный день, по обе стороны тянулся осенний лес, и каждая мелочь, попадавшаяся на глаза, казалась добрым знаком — яркие, будто игрушечные машины в очереди у железнодорожного переезда. Цапля на мокром лугу, далеко, живописно. Дети на велосипедах. След от самолета в голубом фарфоровом небе.
Она ехала возвращать двум хорошим людям их любовь — пусть спустя годы. Валентин и Сашкина мама созданы друг для друга, и то, что они оба до сих пор одиноки, только подтверждает их право на счастье. Валентин, конечно, тоже постарел, он почти не общается со взрослыми сыновьями, возможно, в депрессии или пьет. Пусть его придется вытаскивать из нищеты. Возвращать веру в себя. Но стоит этим двоим встретиться один раз, как будущее счастье станет необратимым…
Коттеджный поселок. Охраняемый въезд. Сашка немного потопталась у проходной — тот Валентин, которого она себе представляла, жил бы в старой пятиэтажке… Впрочем, он хороший специалист и занимается медицинской техникой, отчего бы ему не быть благополучным?
— Здравствуйте, Валентин Петрович. Это я вам звонила.
— Я слушаю. Хотя и не совсем понимаю, чем могу вам помочь…
Он стоял перед ней на пороге — ухоженный, отстраненный, чужой мужчина. Сашка даже не узнала его с первого взгляда; он постарел гораздо меньше, чем Сашкина мама, и это была неожиданность, не очень приятная.
«Ничего, — сказала она себе. — Мама расцветет, когда влюбится. Помолодеет. Валентин не сможет не оценить».
— Я… от Ольги Антоновны Самохиной, — проговорила она вслух. — Вы познакомились с ней… много лет назад на курорте.
Он смотрел без раздражения, но с досадой — не мог понять, почему вообще согласился на этот разговор. Сашка, готовясь к встрече, отчего-то была уверена, что имя разомкнет его память. А если нет — то она подтолкнет и поможет совсем чуть-чуть.
— У вас был сердечный приступ, — продолжала Сашка, мягко глядя ему в глаза. — Она помогла вам. Навещала в больнице. Помните?
И показала ему фото на экране своего планшета — мама смеется на краю прибоя, молодая, счастливая.
— Не помню, — сказал он искренне. — Вы меня с кем-то путаете. И, поверьте, я не помню лиц всех, с кем когда-либо был знаком.
Его недоумение отсчитывало последние секунды этого странного разговора. Сейчас он вежливо извинится, попрощается и запрет дверь…
Камеры внешнего наблюдения, глядевшие с трех сторон, зафиксировали в этот момент, что девушка, стоявшая напротив мужчины в дверном проеме, шагнула вперед, но оступилась и, падая, уцепилась за его локоть — инстинктивно, надо полагать. Мужчина не сделал попытки вырваться — наоборот, он попытался поддержать ее…
Сашка вошла в его память. Увидела его изнутри — каким он был и каким стал. Увидела по-своему гармоничный, но совершенно замкнутый мир — здесь нет места для других людей и привязанностей. Нет причального шлюза, этот человек самодостаточен; Сашка развернула его по временной шкале, размотала катушку полустертых воспоминаний…
Был вечер. Мама блаженствовала, опершись о балюстраду, а Валентин стоял рядом, светловолосый, незагорелый, он ведь прибыл на курорт только сегодня утром. Мама улыбалась, и на щеках у нее появлялись ямочки. Особенная улыбка.
Сашка сидела здесь же, в пяти шагах, на скамейке под акацией, нахохлившись, как мокрый воробей. Одна на скамейке, одна, и никакого Фарита рядом. «Дельфины!» — закричала мама и засмеялась от радости…
…И через несколько минут поскучнела, ее улыбка сделалась натянутой. Вот оно что — он в первый же вечер проговорился, что женат. И мама отказалась в ту же секунду — отказалась даже от попытки, закрыла дверь возможностей. Это было полностью в ее характере.
И там, под акацией на скамейке, сидела в этот момент вовсе не Сашка. Это была юная Александра Самохина — за год до выпускного, за четыре года до свадьбы с Коневым, за девятнадцать лет до своей гибели на трассе.
— …Девушка, что с вами, вам плохо?!
На самом деле плохо было ему — он не мог понять, отчего потемнело в глазах, и терял ли он сознание, и почему Сашка висит у него на руке, как зонтик. Он еще храбро держался. Кремень, а не мужчина; занимается спортом, регулярно посещает врачей — профилактически, никогда не нарушает правила дорожного движения, живет на охраняемой территории, не имеет привязанностей и не держит домашних животных.
— Я оступилась, — пробормотала Сашка. — Извините, так неловко вышло… Я пойду.
Охранные камеры наблюдали, как она, скованно кивнув на прощанье, идет по велодорожке мимо солидных фасадов, мимо клумб и теннисного корта. Камеры не распознавали ее шока, не фиксировали поражения и, уж конечно, не видели былого всемогущества, которое теперь облетало с нее, как листья с осеннего дерева.
«Есть ошибки, которые нельзя исправить, но можно извлечь урок…»
Мир без любви, на секунду открывшийся ее взгляду, напугал больше, чем она могла ожидать. Ее мама отказалась от счастья сознательно — и на то была серьезнейшая причина. Но Валентин… он тоже отказался и, может быть, совершил ошибку. Если бы эти двое встретились в юности, возможно, ничего потом не пришлось бы исправлять… И вместо Сашки появился бы на свет совсем другой человек…
Она остановилась, прижимая ладони ко лбу. Чувство всемогущества сменилось ощущением зыбкости — Сашка заново увидела тонкую пленку, отделяющую существование от небытия. Она, Сашка, — случайность, для кого-то удачная, для кого-то трагическая. Потребовалась минута, чтобы пережить головокружение и вернуться к реальности: эти двое отказались, их любовь не в прошлом и не в будущем — ее не существует. А Сашка есть, и у нее есть шанс, она еще может… Или уже нет?!
— Осмелься, — шепотом сказала себе Сашка.
И ее всемогущество, обретенное и потерянное, на секунду вернулось вновь — как предчувствие.
— Уважаемые пассажиры, говорит командир корабля. Через несколько минут наш самолет произведет посадку в аэропорту города Торпа…
От звука этого голоса, вплетающегося в негромкий самолетный гул, у Сашки участилось дыхание — даже сильнее, чем когда он объявлял взлет.
— …Пожалуйста, пристегните ремни и оставайтесь на своих местах до полной остановки самолета. Благодарю за внимание.
Под крылом тянулись черепичные крыши, и в какой-то момент Сашка даже вздрогнула — так похожа была старинная Торпа на город с ратушей из ее упражнений, особенно если смотреть сверху.
— …Дамы и господа, наш полет завершен. Экипаж прощается с вами и желает хорошего дня…
Она вышла из самолета позади всех пассажиров. Ни багажа, ни даже ручной клади. Обошла рабочих, возившихся у грузового люка, и остановилась в ста шагах от аэровокзала, куда муравьиной дорожкой утекала толпа новоприбывших.
Он спустился по трапу последним. Маленький чемодан на длинной ручке волочился за ним по ступенькам.
— Привет, — сказала Сашка без улыбки.
— Пошли, — и он взял ее за руку, как ребенка.
Уже сидя в серебристой «Мазде», Сашка успела запоздало испугаться. Она осмелилась? Пошла ва-банк, подала заявку на счастье? Заглотила наживку, которую подсунул ей Фарит Коженников? Или просто прыгнула в объятья полузнакомому человеку, о котором даже не знает, сколько у него сейчас женщин?!
Он не спросил, почему она ушла в тот первый вечер и почему свалилась теперь как снег на голову. Он молчал, будто их встреча была в порядке вещей… Хотя нет, когда люди встречаются, они разговаривают, даже если это обычное дело, рутина. Они говорят хотя бы о погоде, хотя бы о планах на вечер, а Ярослав молчал, как будто они с Сашкой были в ссоре.
Машина летела по трассе мимо новостроек, навстречу плыла старая Торпа с ее черепичными крышами. Искоса поглядывая на Ярослава, Сашка вдруг испугалась, что он везет ее в Институт… Как в прошлый раз. Что он неправильно понял, он подвозит ее домой, потому что решил, что ей опять понадобилось такси…
В машине пахло мужским одеколоном, запах которого сводил Сашку с ума. Ярослав молчал, погруженный, кажется, в свои мысли. Сашка на секунду зажмурилась; потрясение, которое она пережила на последнем занятии по аналитической специальности, заново перемешало частицы головоломки, из которых состояла теперь Сашкина личность, и проекции самых разных идей вертелись внутри, как стекляшки детского калейдоскопа.
Она осмелилась… А он даже не заметил? Он занят своими мыслями, походя оказывает ей услугу, сейчас высадит на Сакко и Ванцетти… вот, проезжает мимо новостроек, углубляется в старую Торпу, сейчас свернет направо…
Он свернул налево. Сашкина нарождающаяся обида сменилась паникой.
— Я почему-то знал, что ты на рейсе, — тихо сказал Ярослав. — Вернее… на каждом рейсе в Торпу я представлял, что ты сидишь у меня за спиной, в салоне.
Сашка посмотрела на него внимательнее. Да, он был сосредоточен и немного отстранен. Но не потому, что у него были дела поважнее их встречи.
Наоборот.
«Мазда» углубилась в район старого города, где Сашка редко бывала. Улицы здесь были крутые, как горки, вверх-вниз, а дома совсем деревенские, за резными заборами. Машина взлетала на кручу, и Сашкино сердце прыгало в горло, как бросается из воды карась, уходящий от щуки. Открывалось пространство улочек и крыш, машина скатывалась вниз по брусчатке, и Сашкино сердце падало.
— А… куда мы едем?
— Вот сюда…
Он остановил машину перед резными воротами, темными от дождей. Вышел и отпер ворота; в глубине двора стоял деревянный дом, по виду не меньше чем вековой древности.
— Чему ты удивляешься? — спросил Ярослав, поймав ее взгляд. — У меня еще прадед с прабабкой жили в Торпе…
— Ага, — хрипло сказала Сашка и вдруг спохватилась: — А твой отец, он же тебя ждет, наверное?
— Его нет дома, — Ярослав загнал машину во двор. — Они с товарищами играют в шахматы, когда хорошая погода — в парке, а если нет — то в библиотеке…
— Но ведь он знает, что у тебя сегодня рейс!
Сашке вдруг захотелось, чтобы открылась дверь и на порог вышел пожилой человек и чтобы весело пригласил пить чай… или не весело, а настороженно… но пусть бы он появился и разбил напряжение этой минуты, потому что Сашка никак не может решить, совершает ли она выбор, преступление или глупость.
— Я позвонил ему, — Ярослав отпер дверь, — и попросил сегодня не торопиться… Не волнуйся, я вас познакомлю. Потом.
В последний раз помедлив, она поднялась вслед за ним на скрипучий порог. Осторожно коснулась дверного косяка; дом был спокойный, гладкий, как вода в лесном озере в безветренный день, здесь никогда никого не били, здесь даже бранились не часто, но одиночество затемняло окна, будто черные шторы, а давнее чувство потери наполняло воздух горечью. Все, кто здесь жил, оставили по себе множество теней — старых, почти выцветших, новых, тщательно хранимых, и хранителем всеобщей памяти был единственный живой человек — тот, кого сейчас не было дома…
Сашка отдернула руку — она зашла слишком далеко, это неделикатно — хуже, чем шарить по запертым ящикам.
— Заходи, — Ярослав пропустил ее в гостиную. — Садись…
Ну что за глупость — «садись», что за ерунда, они что, на уроке или на совещании? Зачем и куда она должна садиться?!
Переступив порог гостиной, Сашка слепо огляделась. Старая мебель и часы с большим маятником, книги, фотографии на стенах показались ей прозрачными, декорацией из мутного стекла. Сквозь них Сашка вдруг увидела, будто в ускоренной съемке, мелькание силуэтов и смыслов.
Это было похоже на упражнение, которое она делала когда-то для Портнова — нематериальные сущности измерялись числами и выражались знаками, но их нельзя было ни записать, ни вообразить. Цепочки смыслов тянулись и переплетались, отпечатывались друг на друге, преображались и тянулись дальше. «Я пытаюсь сбежать, — поняла Сашка, покрываясь холодным потом. — Я сейчас нырну в информационную составляющую, сброшу человека, как пустую шкурку, и улечу…»
— Кто ты? — тихо спросил Ярослав, и этот вопрос подействовал, как огонек именинной свечки между пальцами.
Сашка мигнула, заново ощутив свет, звук, запах старого дома с легкой ноткой сердечных капель; Ярослав стоял у противоположной стены, его белая фуражка лежала на корпусе часов с большим маятником.
— Кто я? — повторение вопроса злит собеседника, но дает время на размышление.
Правда, о чем ей размышлять, Сашка пока не придумала.
…Почему он спрашивает?! Он взял ее за руку, привел в этот дом… В таких случаях люди начинают целоваться, едва переступив порог… Но никогда не устраивают допросов!
…Но ведь она хотела, тогда, в машине, чтобы он хоть о чем-то спросил.
— А если я не отвечу, — сказала она беспомощно, — что ты сделаешь?
Кажется, он ждал от нее другого. Может быть, хотел, чтобы она рассмеялась и превратила все в шутку? Или был уверен, что она немедленно объяснится — понятно и просто?
— Понимаешь, — он помолчал, — я не верю ни в приворотное зелье, ни в гипноз посреди улицы… ни в судьбу, ни в любовь с первого взгляда. Но с тех пор, как мы с тобой встретились, я ни о чем не могу думать, кроме тебя. Это ненормально, Саша. Это похоже на… кстати, на что это похоже?
— С тех пор как мы с тобой встретились, — сказала Сашка, — я… очень тебя люблю. Это правда. Больше ничего не могу сказать…
— Последний вопрос, — он посмотрел очень серьезно. — У меня есть выбор, любить тебя или нет?
Ей снова показалось, что стены делаются прозрачными, и сквозь них силуэтом проступает Торпа — или нет, не Торпа, а красный город из Работы над Ошибками. И в центре города стоит ратуша с флюгером на крыше.
— Дай мне, пожалуйста, бумагу и ручку, — сказала Сашка.
Он удивился, но, кажется, и почуял надежду. Возможно, представил, как Сашка пишет на листе бумаги свою страшную тайну, которую нельзя называть вслух? Без слов вышел в другую комнату, вернулся; Сашка стояла, оцепенев, над массивным столом из цельного дерева, который помнил в этой комнате веселье и разносолы, гостей, шампанское, гробы…
Ярослав положил перед ней листок из школьной тетради в клеточку и шариковую ручку.
— Саша… что с тобой?
— Ничего, — она смотрела в пространство.
— Я не хотел тебя… обидеть, — сказал он напряженно. — Если ты сейчас скажешь, что ты… колдунья, или русалка, или ангел, упавший с неба, я поверю. Я уже готов. Просто я… чувствую манипуляции, понимаешь. Иногда и сам не рад, но не могу же сделать вид, что ничего не происходит…
Сашка вертела в пальцах ручку.
— Знаешь, — сказал он решительно, — прости меня. Я дурак. Забудь, что я говорил, иди сюда…
Он подошел ближе, накрыл ее волной запаха, который дурманил и лишал воли. Сашка сжала зубы…
Знак «привязанность», а поверх него, не отрывая стержня, — «созидание». Портнов учил ее распознавать и воспроизводить знаки, а потом она сама научилась изъявлять их. А еще потом Стерх научил ее выражать идеи через то, чем они не являются…
Этот символ, существующий в трех измерениях, развивающийся во времени, делящийся на два, а потом на четыре, как оплодотворенная яйцеклетка, — любовь. А если сделать вот так, — Сашкина ручка чуть не прорвала бумагу, — это больше не является любовью. Это не ненависть, не равнодушие, не обида, не отчуждение — но это и не-любовь… Кажется, это свобода.
Сашкин взгляд остановился на широком белом подоконнике — там, под приоткрытой форточкой, стояла оплывшая свечка и валялась рядом красная китайская зажигалка. Сашка щелкнула колесиком, выполз язычок пламени, охватил символ на листке бумаги, и линии в последний раз задергались в огне…
«Пожалуйста, всегда утилизируйте материальное воплощение ваших занятий», — так сказал Стерх.
Пепел просыпался на подоконник. «Насвинячила в чудном доме», — подумала Сашка. Ярослав по-прежнему стоял у стола, бледный, с огромными темными глазами, с каплями пота на лбу.
— Саша…
— У тебя есть выбор, — сказала она с кривой улыбкой. — Ты свободен. Не люби.
У входа в Институт ей наперерез бросился Костя:
— Где ты была?!
— Не нарывайся, — процедила Сашка сквозь зубы. — Бойкот, забыл?
— Да мне наплевать на бойкот! Где ты была, Самохина, Физрук тебе прогулы рисует!
Сашку передернуло. Одна мысль о том, чтобы когда-нибудь еще явиться на занятие к Физруку, вызывала у нее тошноту.
Она переплавила свой страх в злость:
— Тебе какое дело?! Уйди с дороги, ты мне никто!
Костя побледнел и отступил. Уже поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, Сашка молча ругала себя последними словами: ну и стервой же она сделалась. Ну и злобной же сволочью, готовой грызть протянутую руку. Такого не выдержит самая искренняя симпатия, самая давняя и дружеская привязанность, Сашка от щедрости душевной выжжет пространство вокруг себя, и бойкот из прихоти Физрука превратится в естественное отношение к суке Самохиной…
Она стукнула в дверь четырнадцатой аудитории, дождалась приглашения и вошла. С момента, как должно было начаться занятие, прошло девять с половиной минут.
— Здравствуйте. Я опоздала.
Стерх молча указал ей на стул, сплел пальцы, посмотрел отстраненно, будто издалека.
— Николай Валерьевич, — сказала Сашка. — Можете меня побить. Я не буду сопротивляться.
— Знаете, если бы я верил, что это поможет, — задумчиво проговорил Стерх, — я бы на ваше сопротивление не обратил никакого внимания…
Он положил подбородок на сплетенные пальцы, посмотрел через стол — зрачки были, как маковые зерна:
— И что же теперь? Мир сделался лучше?
Сашка жалко улыбнулась. Он мог бы не добивать лежачего.
— Простите, — сказал он отрывисто. — Засчитаем ваши похождения как практический урок… Но как вы собираетесь сдавать аналитическую специальность?
Общежитие встретило ее стерильной, космической тишиной. Сашка поднялась к себе в комнату и целый час стояла под душем, и в струях на пластиковой занавеске ей виделись потоки дождя на лобовом стекле грузовика.
Стих шум воды, стих шелест водостока, и в комнату вернулась ватная тишина этого вечера. А потом в комнате пискнул планшет: пришло новое сообщение.
Завернувшись в полотенце, Сашка босиком прошла в комнату и вытащила планшет, слегка запылившийся под кроватью. Отправитель не был указан, ни имени, ни адреса. Сашка видела такое впервые. Сквозь внутреннее отупение пробилось слабенькое, вялое любопытство.
Она открыла сообщение от неизвестного пользователя, хотя в последний момент голос здравого смысла попытался подсказать ей, что у незнакомцев конфетки не принимают. Тело письма было пустым, как и адрес, зато в приложении содержался огромный графический файл.
Ей захотелось обратиться к кому-то и попросить совета. Отложить планшет хотя бы до занятия со Стерхом. Но она уже не могла остановиться. Коготок увяз — всей птичке пропасть; Сашка ткнула пальцем, и на экране открылась мозаика из множества мелких изображений — предпросмотр.
Картинки были пронумерованы от одного до ста. Каждая скрыта размытой «маской».
— Это порнуха, — предположила Сашка вслух и засмеялась. — На рабочем девайсе… Кто же такое рассылает, интересно…
Палец, будто сам по себе, коснулся экрана, открывая изображение под номером «один».
Звук ударил ей в уши. Звук маркера, рисующего на доске.
Снег выпал в середине декабря. Зачет по прикладной специальности был назначен на шестнадцатое число, по аналитической — на двадцатое.
Стерх без единого слова поставил ей «пять» в зачетку. После этого они просто сидели в аудитории и молчали. За окнами давно стемнело; в мыслях Сашка произнесла две сотни благодарственных речей, обращенных к тому, кто сидел напротив, но вслух не осмелилась сказать ни слова.
Файл, полученный от неизвестного пользователя три месяца назад, содержал сто заданий, выстроенных от простого к сложному. Это были тяжелые, но вменяемые задания, в них имелась система — как в упражнениях Портнова на первом курсе. Они заставляли трудиться — но не рвали на части и не растворяли в кислоте, как те схемы, которые Физрук воспроизводил на доске в их последнюю памятную встречу.
Весь институт знал, что она прогуливает аналитическую специальность. Сашка ловила взгляды, которыми ее однокурсники обменивались в ее присутствии — напоказ. «Ты сдалась?» — молча спрашивали они. «Ты, Самохина, все бросила и сдалась?!» Лиза хмурилась, все чаще срывая зло на однокурсницах. Костя не находил себе места; Сашка хотела подойти к нему и попросить прощения, и кое-как успокоить — но всякий раз наступала на горло собственным желаниям, боясь навлечь на Костю гнев Физрука. Однажды, не выдержав, она купила в киоске открытку с умилительным зайцем и оставила у Кости под дверью.
Он так обрадовался ее вниманию, что не смог этого скрыть. Сашка с ужасом осознала, что Костя простит ей все, вообще все: оскорбление, пренебрежение, равнодушие. И это пугало, а вовсе не радовало.
Она пунктуально ходила к Стерху на занятия, никогда не опаздывая ни на секунду. Тот держался сдержанно и вполне официально. Он не комментировал ее пропуски в классе Физрука, а Сашка никогда не признавалась вслух, что оценила присланный файл и научилась с ним работать. Чем грозило Стерху его самоуправство, как мог отомстить Физрук, если бы узнал о тайном поступке коллеги-педагога, — Сашка боялась представить.
Каждое утро она открывала новый учебный аудиоролик, рутинное задание от Стерха. Надевала наушники, задерживала дыхание, слушала тишину. Впускала в себя чужое молчание и усилием воли перерабатывала: из тишины заснеженного кладбища выплавляла беззвучие заброшенной космической станции, тишину людной площади за мгновение до казни, тишину разрушенных слуховых нервов. Вывернув молчание наизнанку, мысленно выражала через все, что тишиной не является: дыхание спящего ребенка. Шелест змеиной чешуи на песке. Звук перевернутой страницы. Свист воздуха, выходящего из пробоины. Чем дальше она перебирала смыслы, тем прозрачнее они становились, и Сашка не могла подобрать для них человеческих определений, а просто существовала в чужом молчании, позволяя ему пронизывать себя насквозь.
И когда тишина полностью растворяла ее в себе, Сашка, не снимая наушников, подходила к белой доске и брала в руки фломастер.
Первое движение — черта, горизонт, шампур, на который потом нанижутся вероятности; шампур. Запах маринованного мяса. Лето, детство, пикник, берег речки, огоньки костра на песке; в разгар веселья раздался панический крик: утонул мальчишка. Незнакомый. Лет девяти. Его родителей не было на берегу, а брат-подросток метался по колено в воде, пока чужие взрослые не вытащили на отмель тело; больше всего это походило на обрывочное воспоминание, хотя Сашка была уверена, что ничего подобного помнить не может.
Она стирала схему и воспроизводила снова: короткое временное кольцо, помещенное на белую доску, как на прозекторский стол. Мальчик уходит под воду — распад; поменять знаки в конструкции, поменять вектор времени. Отступить на два такта. Мальчик захлебывается… Отступить еще на три такта: мальчик взмахивает руками, бьет по воде, на поверхности бликует солнце, отблески складываются в сетку…
…И распадаются линиями, нарисованными фломастером на доске. Сашке всякий раз казалось, что еще чуть-чуть, и она вывернет эту схему наизнанку, и мальчик выживет. Но как ускользает резиновый мяч из-под руки на воде — так единственно возможный вариант, лишенный страха и смерти, никак не желал складываться. Сашка утешала себя тем, что «на тройбан на зачете этого хватит».
Под номером двадцать обнаружилось задание, которое Физрук когда-то давал Сашке в аудитории: женщина с коляской идет через двор, с крыши срывается глыба льда. Теперь, натренировавшись, Сашка могла изучить схему внимательнее: лед накрывал либо женщину, либо коляску, либо их вместе, но ни женщина не была конкретным человеком, ни ребенок. Условные фигуры, на место которых могли быть помещены любая мать и любое дитя. И опять: Сашка чуяла, что вариант без смерти существует, но не могла его воспроизвести и, сцепив зубы, заставила себя перейти к схеме двадцать один.
Упражнения пожирали ее силы без остатка, и это было замечательно: под конец учебного дня Сашка всякий раз чувствовала себя раздавленной и не могла больше думать ни о доме, пахнущем сердечными каплями, ни о часах с большим маятником, ни о пепле на широком белом подоконнике: «Ты свободен. Не люби». Тогда она ложилась в постель и сразу засыпала, чтобы подняться в шесть, выйти на пробежку, съесть свой завтрак в столовой и ровно в восемь получить от Стерха новый аудиоролик.
И вот шестнадцатого декабря Сашка сидела в четырнадцатой аудитории, и в зачетке ее стояла первая пятерка в этом семестре.
— Я справлюсь, Николай Валерьевич, — сказала Сашка, прерывая долгую тишину. — Я сдам зачет Дмитрию Дмитриевичу.
Стерх покачал головой, он был озабочен и не разделял ее оптимизма.
— Можно, я дам вам совет?
— Конечно, — сказала она и быстро добавила, спохватившись: — Спасибо…
— Вам нужен этот человек… пилот, — тихо проговорил Стерх. — Вам необходим сложный… сильный эмоциональный комплекс. Топливо. Энергия. Информация. И страх потери тоже! Хотя не только страх и не столько он…
— Этот человек, — сказала Сашка и сама поразилась, как изменился ее голос, — не топливо.
Стерх сжал зубы, под кожей прокатились желваки.
— Вы неправильно меня понимаете. Я не предлагаю вам немедленно… бросаться к нему в объятия. Но для того, чтобы сдать зачет Дмитрию Дмитриевичу…
— Я вам очень благодарна за поддержку и помощь, — быстро сказала Сашка таким тоном, каким обычно предлагают заткнуться.
— Он грамматически связан с вами, — Стерх повысил голос. — Он привязан к вам. Если вы провалите зачет…
— Я сдам, — сказала Сашка.
Все эти месяцы, погрузившись в учебу, она гнала от себя воспоминание о последнем занятии с Физруком и о схеме, разлагающей сознание. Девятнадцатого декабря, когда до зачета остались сутки, память вернулась в полной мере, и Сашку охватила паника.
Три месяца подряд она ненавидела воскресенья. В эти дни устраивала самые ранние, самые долгие пробежки, а потом заваливала себя тяжелой и неприятной работой, лишь бы не думать о самолетах и аэропортах. Но девятнадцатого декабря, ни разу не сомкнув глаз, Сашка вышла из общаги в темноту зимнего утра.
Шел снег. Каждый фонарь окружен был желтым кругом, как артист на темной сцене. На фасадах кое-где мерцали разноцветные новогодние огоньки. Когда Сашка добралась до аэропорта, начался очень медленный неохотный рассвет.
Нет, она не собиралась встречаться с Ярославом. С тех пор как она дала ему свободу, он ни разу не попытался найти ее — что совершенно естественно; он сделал свой выбор. Сашка ненавидела себя за жалкую надежду, которая иногда просыпалась в ней, особенно по воскресеньям.
Сегодня, накануне экзамена, она хотела увидеть его — издали. Может быть, завтра, когда она впервые за долгое время войдет в аудиторию номер один, это воспоминание поддержит ее. «Топливо. Энергия. Информация. И страх потери тоже…»
Ровно по расписанию из-под низких облаков в конце посадочной полосы вынырнул самолет. Уселся довольно-таки неуклюже, подпрыгнув при касании. Сашка неприятно поразилась: она привыкла считать Ярослава мастером своего дела, лучшим пилотом в мире.
Напяливая шапки на ходу, кутаясь в шарфы, выдыхая облачка пара, на трап вышли пассажиры и потрусили к зданию аэровокзала. Спустились по ступенькам стюардессы. Вышел второй пилот, знакомый Сашке, похожий на Пушкина…
Вышел пожилой человек в черном пальто поверх летной формы. Неторопливо, будто спешить ему было некуда, зашагал по расчищенному от снега мокрому асфальту. Сашка недоуменно перевела взгляд на дверь самолета; по трапу взбежали девушки в желтых светоотражающих жилетах поверх теплых курток, со щетками и пластиковыми пакетами. Дверь закрылась.
Самолет, как королева на примерке, был облеплен наземными слугами — цистерна, грузовая платформа, ассенизатор; грузчики перебрасывали чемоданы, рабочий заземлял борт перед заправкой. Пассажиры покидали аэровокзал. Сашка сидела перед окном, пытаясь понять, что случилось.
Мимо прошли, болтая, стюардессы. Обгоняя их, с телефоном возле уха, пробежал второй пилот. Пожилой человек в пальто не стал выходить, а направился в глубь здания, на территорию, куда посторонним был вход запрещен.
Сашка опомнилась. Уже снаружи, дыша паром, догнала стюардесс:
— Простите. А где Григорьев?
— Он больше не работает на рейсе, — сказала младшая стюардесса, пока старшая раздумывала, стоит ли разговаривать с посторонними.
— А… почему? Что случилось?!
— Он перед нами не отчитывается, — стюардесса пожала плечами. — Может, на повышение пошел. А может, списали…
Коллега посмотрела на нее с явным неодобрением, косо глянула на Сашку и, не задерживаясь больше, пошла к автомобильной стоянке.
Дверь открылась, когда Сашка потеряла уже надежду. Скрипнуло крыльцо.
— Кто там?
Сашка вздрогнула: голос вовсе не был старческим. Очень похож на голос его сына, только, пожалуй, глубже.
— Меня зовут Александра, — сказала Сашка, на шаг отступив от калитки. — Я знакомая… Ярослава.
Приоткрылась калитка, и Сашка впервые его увидела — высокий, не сгорбленный, но, видимо, усталый, в очках с очень толстыми линзами, совершенно седой. Его клетчатая рубашка была идеально выглажена и даже, кажется, накрахмалена, а брюки со стрелками странно выглядели в сочетании с домашними тапочками. Он был неуловимо, но очень точно похож на Ярослава… вернее, это сын был похож на отца.
— Вам негде переночевать в Торпе? — спросил он, в свою очередь разглядывая Сашку из-за толстых стекол.
— Нет, — она смутилась. — Я здесь живу… в общежитии. Я студентка.
— А-а, — сказал он с непонятной интонацией. — Заходите…
Во дворе лежал снег, и его давно не убирали, только тропинка от калитки была слабо, но протоптана, а под навесом стояла серебристая «Мазда».
— Ярослав… дома?! — Сашка остановилась.
— Нет, его нет, — старик ступал домашними тапочками по снегу, иногда промахиваясь мимо тропинки.
— А где он?! — Сашка не выдержала. — Сегодня у него рейс… должен быть…
— У него изменилось расписание, — старик потопал на крыльце, сбивая снег.
Сашка открыла рот — и закрыла, как рыба.
— Заходите, — он открыл перед ней дверь.
— Мне неловко, — пробормотала Сашка. — Вы из-за меня… босиком в снег… и я только на минутку, только спросить…
— Заходите, — повторил он мягко.
Сашка на секунду задрала голову, будто спрашивая разрешения еще раз сюда войти — у дома. Под крышей нависали сосульки, мелкие, не опасные, похожие на леденцы из детства. Чердачное окошко было занесено снегом почти полностью. Дом, казалось, смотрел на нее благосклонно. Без обиды.
— Я хотела спросить, — она переступила порог, — не случилось ли чего… с ним.
— Он здоров, — старик прошел на середину гостиной, где на пустом обеденном столе помещалась шахматная доска с расставленными фигурами и рядом — большая лупа. — Но, я полагаю, вы с ним расстались…
— Вы знаете, — быстро сказала Сашка, — у нас ведь… ничего и не было. Мы не… ссорились. Просто… есть разные обстоятельства. Я не могу толком объяснить…
Он понимающе кивнул, нащупал спинку стула и осторожно сел, как человек, не очень полагающийся на зрение.
— Неужели он мог оставить вас одного, — вырвалось у Сашки. — Неужели он… больше не бывает в Торпе?!
— Он бывает, — ее собеседник улыбнулся. — И я не один, ко мне приходит очень хорошая помощница по хозяйству, каждый день. А Ярослав очень занят. Именно сейчас у него начинается новая жизнь…
Сашка похолодела: женщина?!
Напольные часы с большим маятником, на которых когда-то лежала белая пилотская фуражка, отсчитывали время затянувшейся паузы.
— Новые маршруты, — снова заговорил старик. — Трансатлантические. Он всегда этого хотел.
Он наблюдал за ней — не как чужой и не как зевака, не с любопытством, а скорее, с сочувствием. Сашка сделала над собой усилие и улыбнулась ему, без радости, но хотя бы с облегчением.
Старик кивнул, будто чем-то удовлетворенный:
— Знаете, я рад за него. И мать его, думаю, тоже бы порадовалась…
Он облокотился о стол и сделался для Сашки частью дома, а дом стал продолжением этого человека. За спиной у сидящего старика проявились из воздуха давно ушедшие смыслы — очень красивая женщина в летнем платье, пожилые супруги, младенец на руках юного мужчины и даже, кажется, большая лохматая собака и еще какие-то люди, как единое грамматическое целое, как переплетенные символы из книги-активатора, полные гармонии, живущие во времени — утекающие все дальше в прошлое…
Качнулся маятник. Тени распались, унося с собой смысл, остался запах сердечных капель.
— Меня зовут Антон Павлович, — сказал отец Ярослава. — Легко запомнить. Как Чехова…
Он вдруг засмеялся:
— Я так говорил всегда новым ученикам в шахматном кружке. Одна девушка потом очень долго звала меня Александром Сергеевичем… А вы, значит, Александра.
Она почистила двор от снега большой лопатой, до самой земли. Под конец едва могла разогнуться.
Она постояла, положив ладони на ледяной капот серебристой «Мазды». Машина ничего не могла ответить, только поманить старым запахом, запертым в салоне.
— Что мне ему передать, — спросил Антон Павлович, — когда он позвонит?
— Если можно, — шепотом сказала Сашка, — я еще раз зайду к вам… Послезавтра. И тогда я скажу… что ему передать.
Общежитие снова казалось безлюдным, будто корабль-призрак. Все живое, что тут до сих пор обитало, разошлось по комнатам и зубрило, повторяло, тренировалось перед завтрашним зачетом. Сашка одну за другой воспроизвела на доске сто учебных схем — сперва четные, потом нечетные, потом вперемешку. Вытерла обильный пот на лбу и более-менее успокоилась: она, безусловно, готова. Ярослав над океаном может чувствовать себя совершенно уверенно; впрочем, он ведь ничего не знает о Сашкиной войне с собой и Физруком и никогда не узнает о Фарите Коженникове. Ярослав думает, что мир предсказуем и местами даже справедлив. Он инстинктивно убежден, что достаточно полагаться на повседневность и безошибочно делать свою работу, и тогда, конечно, все будет хорошо. Миллионы людей благополучны и живы, и ничего ужасного с ними не случается…
Сашка вздохнула и развернула текстовой модуль номер восемь, самый потрепанный учебник, который доводилось ей видеть.
— Книжечка-книжечка, — пробормотала себе под нос, смеясь, но вовсе не чувствуя веселья. — Покажи мне фрагмент вероятного будущего…
Текстовые параграфы восьмого тома не грохотали, как танковые гусеницы, — они выли инфразвуком, будто землетрясение, превращающее горы в пыль. Сашка прочитала страницу, другую, третью…
Вскрикнув, она отшвырнула учебник. Тот упал обложкой вверх, раскрытый, как летящая птица. Сашка придавила его ногой, будто опасаясь, что книга высвободится, и начала рвать на части, и не остановилась, пока весь пол не покрылся мелкими бумажными лоскутами.
— Здравствуйте, Самохина… Я уже начал забывать, как вы выглядите.
Сашка положила перед ним на стол свою старую зачетку. Рядом на столешнице лежала ведомость — Сашкины однокурсники побывали здесь все по очереди, и напротив каждой фамилии была проставлена оценка.
Последняя в списке, она нарочно явилась позже, чтобы не торчать перед закрытой дверью и не заражаться общим напряжением. В гардеробе среди мокрых курток столкнулась с Костей, и тот вдруг взял ее за руку выше локтя и удержал:
— Послушай…
— Все нормально, — Сашка натянуто улыбнулась.
Посмотрела на его ладонь на своем рукаве. Костя смутился и отпустил ее руку:
— Он сегодня добрее обычного. Никого пока не зарезал… Удачи, слышишь?!
И вот — она переступила порог аудитории, где не бывала три месяца. За окном стемнело, завывал ветер, и снежинки клевались в окно, будто птицы Альфреда Хичкока.
— Ну что же, Самохина, — раздумчиво продолжал Физрук, откинувшись на спинку стула, скрестив на груди огромные руки, — вы правда думаете, что можно весь семестр не ходить на занятия и получить у меня зачет?
На краю стола лежал толстый зеленый маркер. Сашке было трудно не возвращаться к нему взглядом. Позавчера ей казалось, что она справится, что преданность каторжной учебе выручит ее, как всегда выручала. Но сейчас Физруку достаточно было взять в руки зеленый фломастер, чтобы перечеркнуть все ее усилия: поскрипывая стержнем по доске, он воспроизведет схему, способную внедриться в сознание и разложить живьем.
— Пожалуйста, дайте мне хотя бы попробовать, — сказала она через силу. — Я занималась самостоятельно.
— Ну так и поставьте оценку сами себе, — он ухмыльнулся. — Самостоятельно!
Он не давал себе труда притворяться человеком, но и полностью отрешенным больше не выглядел: газовая маска не умеет быть насмешливой и желчной.
— Если я справлюсь с учебным заданием, — проговорила Сашка, будто карабкаясь по отвесной стене, — вы не сможете… не поставить зачет. Вы… тоже детерминированы. Хотя и по-своему.
— Свобода-свобода, — пробормотал он себе под нос с тяжелым сарказмом. — Одна идея — а сколько причудливых отражений… Не-долг, не-принуждение и, кстати, не-любовь… Кто прислал вам учебный материал, Самохина?
— К-какой? — Сашка обмерла.
— Который загружен у вас на планшете, который лежит у вас в рюкзаке, который построил Джек… — он следил за ней, будто кот за мышью, с безжалостным любопытством.
Пару дней назад Сашка поставила себе в памяти галочку — перед зачетом стереть файл из памяти планшета и уничтожить улику. Но, сражаясь с паникой, а потом убирая снег перед домом Антона Павловича Григорьева, а потом пытаясь вычитать в текстовом модуле варианты будущего, совершенно об этом забыла.
…Но он не имеет права ее обыскивать. Планшет — ее собственность… нет, собственность Института. Учебное пособие, ей могут приказать отдать его в любой момент. Но отправитель файла не указан… Но Физрук наверняка уже все знает. И он все равно узнал бы, ведь Сашка, пропустив три месяца, самоуверенно явилась сдавать зачет…
— Итак? — он изучал ее реакции.
Или попросту развлекался, если, конечно, столь сложная грамматическая функция охоча до развлечений.
Сашка молчала. Ей нечего было сказать. Выгораживать сейчас Стерха означало сделать хуже.
— Вы, значит, ничего не поняли, — продолжал он с легким сожалением. — Что я сказал насчет сингулярности.
— Все поняла, — тихо сказала Сашка.
— И все-таки собираетесь прозвучать?
— У меня нет выбора, — Сашка посмотрела в зрачки-диафрагмы, и они моментально сузились, будто что-то от нее скрывая.
— Есть выбор, — неторопливо продолжал Физрук. — В отличие от ваших однокурсников… вы умеете отказываться.
— Великая Речь прекрасна и гармонична, — запинаясь, выговорила Сашка. — Но… полна ошибок. Я должна… нет. Я хочу их исправить.
— Это я прислал вам учебный файл, — сказал он, не меняя тона.
— Что?! — Сашка тут же прикусила язык.
По интонации ее возглас вышел богаче: «Что за долбаная хрень?!»
— Мое дело учить вас, — ее дерзость нисколько его не оскорбила. — Формальности соблюдены, я выполнил свой преподавательский долг. Можно было, конечно, писать докладную всякий раз, когда вы пропускали занятие, но я выбрал путь наименьшего сопротивления.
Снежинки колотились о стекло так, будто твердо решили тоже поучаствовать в зачете. Сашке показалось, что спасательный круг, за который она держалась весь семестр, обернулся медвежьим капканом.
Не Стерх помог ей. А она-то все эти месяцы верила в его поддержку. Она думала, что не одинока, а оказалось — обманывала себя. Она думала, что ей протянули руку, а на деле ей вырыли яму. И Стерх не собирался ее поддерживать — он безучастно наблюдал, как она идет к своему краху.
— И вот вы храбро явились на экзамен, — Физрук смотрел на нее, не мигая, и за зрачками-диафрагмами стояла непроглядная темнота. — Ну что же…
Он взял в руки зеленый фломастер — как в ее кошмарах, и Сашка поняла, что все напрасно. Формальности соблюдены. Как только он подойдет к доске, она, конечно же, скажет — «Хватит» и сразу же сдастся, но он-то на этот раз не остановится…
— Что такое грамматический анализ стандартной схемы? — он вертел маркер, держа его с двух сторон кончиками пальцев.
— Определение… связей между именами и действиями в замкнутом временном кольце… со многими вариациями, — пролепетала Сашка.
— Каков общий принцип построения схем?
— Это модели катастрофы, — сказала Сашка. — Каждая схема… модель чего-то ужасного, что может случиться… или его можно избежать.
— Детский сад, — сказал он, играя маркером.
— А что не так?!
— Всё не так, вы формулируете по-человечески.
— Потому что я человек! — выкрикнула Сашка.
— Возьмите с полки пирожок.
Физрук проговорил эту фразу без всякого выражения, и она прозвучала не издевательски даже, а просто страшно. Сашка не сводила взгляд с фломастера в его руках.
— Ладно, — заговорил он опять, когда пауза затянулась. — Вот вам маркер. Вот вам доска. Воспроизводите самое простое, что сумеете проанализировать. Все по-честному — строите вероятности, проводите анализ, я вам ставлю тройку. Или вам пятерку хочется, в пятерочную зачетку?
Она осознала его слова — и почувствовала твердость опоры под ногами. И пространство за окном, и летящий снег, и размазанный свет фонарей на Сакко и Ванцетти.
В тот момент, когда зеленый фломастер из рук Физрука перешел Сашке, в аудитории изменился расклад сил: она поверила, что сдаст, причем именно на пятерку.
Он почувствовал перемену ее настроения. Едва заметно прищурился, но Сашка больше его не боялась. Из абсолютного отчаяния ее вынесло, как вертикальным потоком, снова в эйфорию всемогущества: она ведь не просто «храбро явилась на зачет». Она извлекла свой урок из всего, что с ней случилось. И теперь, наконец-то, по-настоящему знает, что делать.
Сашка вдохнула, выдохнула и провела на доске горизонтальную черту. Все, началось, пути назад нет: дорога через пригород, прямая зеленая трасса. Маленькая синяя «Шкода», женщина за рулем. Бессонная и нервная ночь за плечами. Мелькание дорожной разметки. Опускаются веки, уплывает сознание, а за ним уплывает в сторону руль…
Сашка вписала дополнительный смысл в переплетение линий, так что пискнул стержень фломастера: звонит телефон, закрепленный на панели. Звонок раздирающе-громкий, будто пожарная сирена. Женщина просыпается и успевает выровнять машину, а телефон трезвонит. Женщина видит на экране имя бывшего мужа… или еще не бывшего, но уже почти чужого… Колеблется секунду, включает громкую связь в салоне. Муж кричит — нет, говорит еле слышно, — что ему очень жаль, что он повел себя, как скотина, что надо подумать о дочери, что они не договорили, он умоляет ее вернуться…
Женщина отвлекается. Машина пересекает разделительную полосу, женщина тормозит, машину разворачивает на мокрой дороге, навстречу идет пригородный автобус…
Сашка оскалилась, слившись с доской, став частью схемы. Пять тактов назад: трасса, женщина засыпает за рулем, звонит телефон, муж кричит в трубку, что она эгоистичная дура, что она не думает о дочери, да будь она проклята…
Поворот руля. Машина вылетает на встречку…
Зеленые линии на доске сами собой меняли цвет — перетекали в черные и красные. Сашка теперь не чувствовала эйфории, она гнала к результату, боясь оглянуться и задуматься. Если она не закончит за несколько секунд, фломастер полностью испишется, а не доске не останется чистого места…
Пять тактов назад. Трасса, утро, женщина за рулем. Сашкину руку с фломастером сводит судорогой, и… телефон звонит в ту же секунду, как женщина в машине засыпает.
Звонок! Навстречу идет пригородный автобус, фары сияют, как рампа. Ослепшая Александра выворачивает руль направо, потом налево и уходит от столкновения. Машина вылетает на обочину — съезжает к реке, замирает в полуметре от бетонной опоры моста. Телефон все еще звонит, но Александре не до того, она только что пролетела мимо смерти…
Сашка перевела дыхание. Вот же он, счастливый исход, в первый раз! Единственно верная вариация. Александра Самохина поедет на такси домой, где ждет ее мама и не спит, и смотрит в окно, где едва светает, и…
Сашка увидела себя за рулем синей «Шкоды». Прежде она никогда не водила машину. Она увидела вызов на экране, хотя у нее никогда не было такой модели смартфона. Она почувствовала тяжесть бессонной ночи в затылке, запах пережитого страха, чужую память, чужие прожитые годы. Она поняла, что падает в Александру, как в колодец, сливается с ней, и Александру это вторжение сейчас разорвет на части, и реальность не выдержит.
Линии рассыпались. Экран телефона с непринятым вызовом, зеркало над ветровым стеклом — все обернулось тусклой проекцией, черно-белым фильмом на мятой простыне, а под ней — переплетение смыслов, которые невозможно представить и невозможно описать.
Сашка закричала бы, если бы к тому моменту существовала.
— Вы были близки к тому, чтобы выйти сухой из воды, Самохина…
Губка сновала по доске, издавая нежный звук, похожий на пение сверчка. Сашка испытала мгновенное счастье — располагаться в пространстве, функционировать, действовать, продолжаться. Она есть. Небытие отменено.
— …Но вы сами себя утопили, — Физрук небрежно отбросил губку и снова уселся за стол. Подтянул к себе ведомость: — Привыкли быть особенной? Лучшей студенткой, которой все прощается? Не со мной, Самохина, не в моем классе. Я велел вам продемонстрировать, что вы элементарно освоили работу с графическими схемами. Но вы решили отличиться… Хорошо. Вы отличились.
Он снял колпачок с авторучки, чернильной ручки с золотым пером:
— Незачет. У вас еще две попытки.
— Нет, — пролепетала Сашка. — Послушайте, я хочу понять…
Он занес ручку над ведомостью.
— В чем моя ошибка?! — Сашка готова была броситься на него и схватить за руку. — Просто объясните… Что случилось?!
— В чем ошибка, вы мне расскажете на пересдаче, — он аккуратно выставил «двойку» в ведомость. — Придете снова двадцать третьего числа. Готовьтесь.
Четверокурсники группы «А» стояли в вестибюле у входа в первую аудиторию так плотно, что Сашка должна была пройти сквозь них, будто сквозь строй. Все с первого взгляда поняли, что произошло.
Костя побледнел, его напряженное лицо сделалось каменным. Девушки сочувственно переглянулись, Лиза сказала в пространство:
— Никто не равнее прочих, оказывается. Все огребают, и лучшие студентки тоже…
В ее голосе не было сарказма, только усталость и злость.
Сашка пошла сквозь расступающуюся перед ней небольшую толпу, в которую затесались и студенты группы «Б», и пятикурсники. У нее было четкое ощущение, что происходящее она видит во сне, что это обычный кошмар студента во время сессии, скоро она проснется, и пора будет идти на зачет.
Костя догнал ее и заступил дорогу:
— Не паникуй. Еще две попытки! Собраться и пересдать!
Заговорив с ней при всех, он не просто нарушил запрет Физрука — он нарушил демонстративно. Или после ее провала запрет потерял силу? Костя что-то еще говорил, его слова казались Сашке цветными мыльными пузырями, зависавшими в воздухе и таявшими у нее перед лицом.
Она нахмурилась, пытаясь понять; да, Костя был потрясен и сочувствовал ей. Он простил ее грубость и несправедливость. Он боялся за нее — но и другое чувство, не менее сильное, совершенно человеческое, лежало будто противовесом на чаше весов: Костя радовался. Ревнивец радуется, когда объекту ревности грозит беда.
Сашка обернулась, переводя взгляд с одного лица на другое — Андрей, Денис, Аня, Юля, Оксана из группы «Б»; однокурсники знают о ее частной жизни всё, знают все, и Костя тоже. Все до одного сейчас понимают, что расплачиваться за Сашкин «неуд» придется Ярославу.
— Еще две попытки, — повторил Костя, как заклинание, и Сашка поняла, что ненавидит его.
Шагнула вперед, будто слепая…
— Стой! — кто-то вцепился ей в плечи и дернул назад.
Обернувшись, Сашка увидела прямо перед своим лицом холодные, яростные глаза Лизы. Та встряхнула Сашку за плечи — тоже нарушая приказ Физрука, а ведь ей уже доставалось:
— Не вздумай раскиснуть, ты!
Лиза не умела сочувствовать, она и прежде-то не очень умела, зато талантливо злилась и презирала Сашку — за несоответствие Лизиным ожиданиям. И еще хотела подстегнуть, мотивировать:
— У нас бывало и похуже! У нас — всех — было хуже! Подбери сопли!
Сашка вовсе не распускала никаких соплей. Наоборот. Ненависть, направленная на Костю, удесятерилась и готова была выплеснуться на весь курс — они-то сдали зачет?! Пусть идут и празднуют. Пусть злорадствуют. Самохиной, которой вечно доставались поблажки, на этот раз ничего не обломилось — разве это не повод повеселиться?!
Их лица размазались у нее перед глазами. И сквозь эту дымку она увидела еще одно лицо — у них за спинами, в отдалении. Фарит Коженников стоял у входной двери, напротив будки вахтера, просматривая что-то в своем телефоне, как если бы происходящее его не касалось.
На улице ее ярость растворилась за долю секунды — Сашка будто протрезвела. Посмотрела на себя со стороны и поняла, что ужасно несправедлива к однокурсникам. Никто из них не заслужил не то что ненависти — ни малейшего упрека. Даже Костя. Особенно Костя.
Черный внедорожник стоял у входа в пиццерию. Чтобы дойти до машины, всего-то надо было пересечь улицу Сакко и Ванцетти. Очень короткий путь, а ведь Сашке надо собраться. Надо выстроить стратегию. Ярослав где-то там болтается между континентами, под ним — многие километры и холодный океан…
— Фарит, у меня к тебе серьезный разговор, — она впервые в истории их отношений обратилась к нему на «ты».
Легко и непринужденно, желая напомнить о его собственных словах: «Между мной и тобой гораздо больше общего, чем между любым из нас — и теми, кого ты привыкла считать людьми».
Он распахнул перед ней дверцу машины:
— Удачное совпадение, у меня тоже к тебе серьезный разговор…
Одной фразой, небрежной интонацией он аккуратно напомнил ей, кто здесь чей куратор. Сашка съежилась, но заставила себя расслабиться, выдержала паузу и только потом заговорила:
— Мы оба хотим, чтобы я сдала этот зачет. И дошла до диплома.
Сашка сознательно использовала оборот «мы оба», и он услышал, конечно. Ухмыльнулся, забираясь в машину:
— Мы оба, Саша, всегда хотим, чтобы ты справилась, сдала, преуспела. Мы союзники, ты правильно понимаешь.
— Тогда мы можем говорить откровенно, — Сашка развивала успех. — Если что-то случится с Ярославом… если он хоть палец сломает! Я сделаюсь союзником Дмитрия Дмитриевича, который не хочет, чтобы я окончила Институт. И я вместе со своим преподавателем буду принимать все меры, чтобы не дожить… до-существовать до диплома. Тебя ведь это не устроит, нет?
Ей было физически сложно поворачивать язык, называя его на «ты», но важно было обозначить перемену статуса. Новый уровень их отношений.
Он неторопливо уселся на водительское сиденье, пристегнул ремень, повернул ключ в гнезде зажигания. Мельком глянул на нее из-под темных очков: глаз не было видно, Сашка не могла истолковать этот взгляд:
— Что ты сделала сегодня на зачете, Саша?
Сашка вскинула подбородок.
— Выполнила требования программы. Я провела для этого большую работу, кстати, и достигла успеха. И я буду работать дальше, честно, прыгать выше головы, если… ты останешься моим союзником.
— Насчет выполнения требований решает педагог, — прохладно сказал Фарит, и Сашка почувствовала, как тает ее решимость. — Что конкретно ты сделала?
— Воспроизвела учебную схему, — Сашка смотрела на два своих отражения в темных стеклах.
— Но что-то пошло не так?
— Я не знаю, — Сашкин голос впервые дрогнул. — Преподаватель мне… не объяснил.
— Тогда я объясню, как старший товарищ, — он включил обогрев в салоне, но ехать куда-то, кажется, не собирался. — Ты решила устроить судьбу Александры Коневой. При том, что, если жива Александра — тебя не существует. Даже в модели. Но ты об этом не подумала. Разумеется, это незачет — с такой грубой ошибкой…
Снаружи шел снег и вертелся вокруг фонарей — тучей потревоженного пепла. Сашка почувствовала себя человеком, которому указали на слона в комнате, где секундой назад еще было просторно.
— У тебя под рукой был отличный вариант, — задумчиво сказал Фарит. — Я тебе выдал готовое решение. Стерх дал прямую подсказку: информация, энергия, топливо…
Сашка мигнула и на секунду вспомнила, как выныривает из мути самолет в центре грозового фронта, над самой землей, наперерез посадочной полосе. Да, ей ничего не стоило смоделировать этот короткий фрагмент реальности и отработать на доске вариации: керосиновый черный дым и огонь до неба, и охваченный пламенем фюзеляж, и обломанные крылья…
— Нет, — в ужасе сказала Сашка. — Даже в модели. Нет.
— Ты могла бы взять любой другой вариант, — он не стал даже спорить. — Только не тот, где жива Александра… Могу я спросить — как ты вообще до такого додумалась?
— Я хотела… — тяжело проговорила Сашка, — чтобы мир был нормальный. Правильный, хотя бы в единственной проекции. Без этого… всего.
— Мир, где нет меня? — он доброжелательно улыбнулся.
Сашка зависла, как на краю пропасти. Она могла бы многое сейчас сказать, но насильно заперла язык за зубами.
— Это вызов, — проговорил он задумчиво. — Очень неплохо, очень смело, Саша. Ты боишься, бросаешь вызов, боишься сильнее, потом бунтуешь открыто… И в какой-то момент понимаешь, что сейчас опять будет страшно. Очень. Да?
Сашка вцепилась скрюченными пальцами в колени — так, что сделалось больно.
— Нет. Фарит… пожалуйста.
Она поняла, что повторяет слова множества студентов, произнесенных до нее. Ничего не изменилось, она не может ни угрожать ему, ни шантажировать, ни торговаться, может только умолять, отлично зная, что это бесполезно. Сашка вся та же девочка на скамейке, рыдающая над свидетельством о поступлении в Институт Специальных Технологий…
— Во время пересдачи, — сказал он прохладно, — воздержись от всемогущества. Выполняй требования программы и не спорь с преподавателем.
— Фарит… Георгиевич, — прошептала Сашка.
Он кивнул ей, предлагая выйти из машины.
Зимняя Торпа казалась пряничным домиком с новогодней открытки. За каждым окном перемигивались елочные огни. Блестела под фонарями лыжня на краю тротуара, а поверх лыжни падал снег, и ледяной спортивный блеск сменялся бархатным мерцанием с голубыми искрами.
Сашка бежала, на ходу вспоминая Егора и его идею купить лыжи. И кататься на лыжах вдоль речки; тринадцатого января откроются двери актового зала, и оттуда выйдут третьекурсники — те, кому посчастливится сдать экзамен. Те, кто вошел в эти двери пятнадцать лет назад, и среди них, может быть, Егор; Сашка бежала, поскальзываясь на булыжниках под снегом, в гору, с трудом, с горы — скользко, опасно, можно сломать ногу…
Пересдача в четверг.
Она не придумала, что сказать Антону Павловичу. Как его подготовить и о чем предупредить. Но если Ярослав не на связи, если он в полете, то до него, наверное, нельзя дозвониться.
Сашка спустилась с очередной горки и замедлила шаг, пытаясь отдышаться, прижимая ладонь к горячему боку. «Не паникуй, — сказала она себе. — Ярослав ему нужен живым… Фариту. Будет неприятность, вроде травмы или болезни, его, может быть, снимут с рейсов… Может быть, спишут из профессии, но все обратимо. Куда я бегу, зачем мне раньше времени расстраивать пожилого человека… пугать его? И если выйдет дозвониться до Ярослава — что я ему скажу?!»
«А может быть, — мысль только сейчас пришла ей в голову, — чтобы наказать меня, Фарит… устроит его жизнь с другой женщиной? Ну там, страсть… постель… дети, семья… И все это у меня на глазах… Не станет ли его счастье большим ударом для меня, чем его неприятности?»
Она помотала головой, и полетели капли с мокрой вязаной шапки: нет, конечно. Фарит не такой дурак. Чего стоит Сашкина ревность в сравнении со всеми катастрофами, которые происходят каждый день? Но Ярослав сегодня не умрет, он точно не умрет. Надо дождаться новостей — и перетерпеть…
Она провела рукой по скамейке под фонарем. На голой ладони собралась пригоршня чистого снега. Сашка стала осторожно есть его, как непослушный детсадовец: во рту было сухо. Все, набегалась, устала, надо возвращаться в общагу, сжать зубы… читать текстовый модуль, это всегда отвлекает…
В тишине снежной ночи послышался далекий звук. Сашка навострила уши: в Торпе не так часто моталась под сиреной «Скорая». Но и не так редко. Другое дело, что сам ее вой был Сашке противен, уж лучше стая голодных волков.
Прошелся ветер, поднял над улицей поземку. Принес странный запах, который Сашка не сразу смогла разобрать — после бега на морозе нос потерял чувствительность. Сирена приближалась со страшной скоростью, и не одна, видимо, «Скорых» было несколько, и орали они как-то совсем заполошно…
Ветер пахнул дымом. Сашка шарахнулась на тротуар, снег осветился красными и синими огнями, и на холм, раскидывая ледяные крошки из-под колес, ворвалась не «Скорая», а огромная пожарная машина. Пролетела мимо Сашки, обдав снежными брызгами, а за ней еще одна, тоже под сиреной.
Сашка проводила их взглядом…
И побежала вслед, и в какой-то момент даже почти догнала.
Сосульки растаяли, чердачное окошко лопнуло, из него бил огонь, как из ракетного сопла. Пожарные разворачивали шланги, кто-то метался в поисках гидранта. На соседних крышах плясали под искрами люди без верхней одежды — с ведрами, кто-то с огромной лейкой, заливали черепичные скаты, пытаясь спасти то, что подлежало еще спасению.
— Пошла вон отсюда! Что тут, цирк?! — закричал на Сашку пожарный сиплым, сорванным голосом.
Сашка слышала его, будто в полной тишине — хотя сирены выли, пламя гудело, люди плакали, перекликались и бранились:
— Уснул с сигаретой?!
— За плитой не уследил!
— Вытащить не успели! — кричала в телефонную трубку полная женщина в лыжной куртке. — Какая «Скорая», тут крематорий уже готовый…
Сашка слышала ее голос, как полную тишину. Как будто, открывая рот и напрягая связки, эта женщина вытягивала из мира звуки, их становилось все меньше, меньше…
Тишина, в которой взрывается планета. И в полной тишине схлопывается звезда — в единую точку без плотности, без времени, без массы.
К чернеющему забору невозможно было подойти — таким жаром тянуло от дома. Серебристая «Мазда» под навесом обуглилась. Сашка опустилась на колени, положила ладони на забор — будто на раскаленный утюг. Не отдернула.
Великая Речь прекрасна и гармонична. И Сашка — ее любимое оружие, глагол. Пожар — грамматическая конструкция, сочетание смыслов. Сашка почувствовала, как голову сжимает обруч несуществующих наушников…
И, сложив как головоломку боль в обожженных ладонях и тишину в ушах, Сашка присвоила эту конструкцию и стала горящим домом.
Боль ушла, будто ее отключили, но появилось неприятное чувство сожаления — дискомфорт от выжженного первого этажа. Дрожь в чердаке, напряжение в перекрытиях, готовых обрушиться. И еще, как ни странно, неловкость и даже стыд оттого, что первая искра этого пожара упала с закоротившего провода. Там на стене, где уже оплавился электросчетчик.
Сашка перешла к четвертому измерению и ощутила время, как запах. Нюхом почуяла момент, когда заискрила проводка. Точка времени смердела, но не дымом, а падалью. Если бы горящий дом мог блевать в этот момент — Сашку бы стошнило.
Она вышла в пятое измерение: вероятность.
Разбегающиеся трещины на почерневшей бетонной стяжке сложились в узор. Дом замер, прекратив разрушаться. Замерли языки огня, перестали трескаться балки. Принюхиваясь, Сашка очень осторожно двинулась по времени назад.
Пламя втянулось под крышу. Опустилось на шторы, как огромная бабочка. Приникло к полу. Выпустило из огненной хватки диван — вместе с телом лежащего навзничь человека. Восстановился у стены книжный шкаф, появились часы с большим маятником, и маятник качнулся…
Знакомое движение отбило у Сашки власть над временем, превратив чистую энергию символов в человеческий отсчет секунд. Время запустилось заново, и дом задрожал: огонь взметнулся, вырос, и балки начали проседать…
…Звезды взрываются в молчании.
Сашка почувствовала время как вкус на языке — ложка меда со щепоткой перца. На этот раз откат к началу пожара дался с гораздо большим трудом. Она не смотрела на маятник, чтобы не сбиться снова. Вероятности сплелись в клубок, и на каждой руке у нее было по сто пальцев.
…Скачок напряжения в сети. Нет, до трансформаторной станции ей отсюда не дотянуться. Искра… гаснет. Вторая… тоже гаснет. Но вылетает целый сноп, искры скачут по паркетному полу, начинает тлеть ковер, дым заполняет комнату, человек на диване больше не дышит…
Назад! Рванувшись, Сашка поняла, что перестала быть домом, теперь она не имела формы, как дым. Падает искра… первая… И человек на диване… просыпается! Он вскакивает сразу… Видит замыкание… Хочет выдернуть провод из розетки обогревателя…
…И его убивает током. Задергавшись, он валится на ковер, и начинает тлеть тщательно выглаженная рубашка…
У этой схемы нет счастливого исхода. Сашка не думала, ей нечем было думать, но она все еще существовала — присутствовала — длилась. «Я не могу изменить… я случайный, сторонний фактор, я вижу схему… мне надо, чтобы схема увидела меня».
«Что такое я в этом грамматическом фрагменте? Я не гость, не пожарный… не предмет, не имя, не признак… не наблюдатель! Как выразить меня, если меня здесь нет?!»
Старик снова лежал на диване, он был жив и спал. Полетела искра, другая, старик проснулся…
Где-то беззвучно взорвалась вселенная. Старик трясущейся рукой схватил желтый корпус баллона-огнетушителя, залил порошком тлеющий пол и тогда уже нажал кнопку на электросчетчике, отключая свет по всему…
Темнота.
Сашка пришла в себя посреди темноты, в невесомости, где нет ни верха, ни низа. Очнулась от того, что ее тело, кажется, снова обрело форму. Очертания. Но не на твердой опоре; она висела в морозном воздухе, замерев, скользя поверх ветра… и сила тяжести была направлена туда же, куда и взгляд. Значит, она смотрела вниз, на заснеженный лес. Значит, слабое зарево над горизонтом — это Торпа…
…Зарево?!
Ее тело казалось огромным, очень твердым, будто выкованным из стали, со множеством сочленений. Самой естественной его частью были отчего-то крылья, Сашка ощущала каждое перо в отдельности, жесткое и легкое. Поначалу ей удалось шевельнуть крыльями, а потом уже, с превеликим трудом, она вернула чувствительность ногам и рукам и смогла смахнуть замерзающие на глазах слезы.
Ноздри обжигал мороз. Крылья разбивали поток снега, и это было непривычное чувство. Раньше Сашка никогда не летала в снегопад.
Вот здания Торпы. Вот новостройки, глубокая ночь, елки на площадях. Редкий поток фар на трассе. Вот старый город; Сашка задержала дыхание и тут же просела в потоке холодного воздуха. Пепелище? Развалины? Угли?!
Дом стоял, накрытый снежной шапкой, и снег облепил круглое окошко на чердаке. Ни единого огонька не светилось внутри, темная ночь, декабрь; ни следа на гладком снегу. Двор, который она вычистила три дня назад, снова белел, как свадебная скатерть.
Как говорил когда-то Стерх: «Отпечатки босых ног на белых крышах — это неэстетично!»
Сашка коснулась черепицы рифлеными ботинками. Не стала опускаться всей тяжестью — зависла, как горгулья, раскинув напряженные крылья. Серебристая машина спала под навесом, ей снился аэропорт. Сашка увидела сквозь перекрытия: в гостиной горела свечка, и сидел у стола пожилой человек в толстом свитере, вздыхал и кутался в плед, а перед ним стояла теплая кружка чая.
Листок настенного календаря был аккуратно оторван: двадцать первое декабря.
— Здравствуйте, Антон Павлович!
Он был рад ее видеть — уже нескрываемо рад.
— Я ждал, что вы придете, вы же обещали, Александра… У меня дома холодно, сегодня явятся монтеры чинить проводку. Вчера чуть не случился… а впрочем, зачем говорить о ерунде. Я собирался в библиотеку, там тепло, но решил вас дождаться.
Сашка остановилась на пороге гостиной. Ей сделалось не по себе: она вдруг испугалась, что время снова перестанет быть чередой секунд, а станет запахом или вкусом, и Сашка потеряет границы тела, рассыплется пылью или растечется клубами дыма. Чтобы удержаться, она прижала ладонь к стене — со стороны могло показаться, что она пошатнулась и потеряла равновесие.
Вот же он, дом. Фундамент. Крыша. Масса. Температура. Время; качается маятник.
…Всю ночь Сашка кружила вокруг по сугробам, как бродячий пес. Под утро Антон Павлович задремал, укутавшись в три одеяла, тщательно погасив свечу и оставив холодным камин. Сашка осторожно воссоединилась с домом и уточнила, что перекрытия крепки, газовый баллон безопасен, и опасности для жизни нет никакой, разве что упадет с чистого неба самолет…
Самолет! Бегом через центр Торпы она вернулась в общежитие, там не спали. Однокурсники встретили ее множеством настороженных взглядов: ждали увидеть ее отчаяние и поразились, увидев лихорадочный азарт.
Сашка остановилась перед телевизионной панелью в холле. Всегда, всегда здесь шли без звука последние известия и всегда о вселенских бедах. Сашка привстала на цыпочки, дотянулась до экрана и, прикрыв глаза, почувствовала новости на вкус.
Гнилье и гарь. Война и эпидемия, но ни одной авиакатастрофы. Однокурсники бродили вокруг, пытаясь понять, что происходит и чего ждать; чем дальше Сашка давилась информацией, тем сильнее ее тошнило и тем легче становилось на душе: самолетам свойственно падать. Но не в этот раз, нет. В этот раз она победила…
И вот, проделав обратный путь через Торпу, запыхавшись и один раз шлепнувшись на обледеневшей горке, она стояла перед Антоном Павловичем, переминаясь с ноги на ногу.
— Я хотела спросить, нет ли новостей от Ярослава.
— У него все хорошо, — старик погрустнел. — Так хорошо, что он не рассказывает подробностей.
Он посмотрел на желтый огнетушитель в углу под счетчиком.
— Вы знаете, что это? Отменная вещь. Обязательно купите такой же или закажите в Интернете. Мне Ярослав привез в начале зимы, три штуки, велел расставить по всяким стратегическим местам… Возле печки… Это была отличная идея, я так ему благодарен…
— Антон Павлович, — Сашка собралась с духом. — Вам нельзя жить одному.
Он поднял глаза — за толстыми линзами очков огромные и очень удивленные.
— …Поэтому я буду жить с вами, — сказала Сашка. — У меня начнутся каникулы… собственно, уже начались. Остался один пустяковый зачет. Вы же не против?
Двадцать третьего декабря, ровно в десять часов утра, она постучала в дверь аудитории номер один, дождалась приглашения и вошла. Физрук, с неподвижным лицом манекена, восседал на преподавательском месте, а напротив, в первом ряду, сидел Стерх в черном костюме, с длинными седыми волосами до плеч, и он, по контрасту с Физруком, выглядел по-человечески нервно и желчно. А за последним столом, у самого окна, на месте, где сама Сашка обычно сидела, скучал Фарит Коженников — умирал от скуки, судя по выражению лица под черными очками.
Сашка остановилась, не зная, что ей делать дальше. Она ждала этой встречи каждую секунду, она готовилась к ней, она репетировала — и оказалась застигнутой врасплох.
— Вот видите, Самохина, пришлось созвать комиссию ради вас, — в голосе Физрука не было ни возмущения, ни упрека, ни насмешки.
Он говорил ровно, как считают вслух от одного до десяти, но не шаги до цели, не овец перед сном и не удары палкой — а просто называют числа, одно за другим.
Сашка посмотрела на Фарита. На мгновение почувствовала себя горящим домом. «Ты боишься, бросаешь вызов, боишься сильнее, потом бунтуешь открыто… И в какой-то момент понимаешь, что сейчас опять будет страшно. Очень».
Она молча положила зачетку на стол перед Физруком — как выкладывают козырную карту. Посмотрела в его зрачки-диафрагмы:
— Я готова к пересдаче.
— «Сейчас», — сказал Физрук.
Взял со стола зеленый маркер. Поднялся и подошел к доске. Сашке показалось, он движется, как в замедленной съемке.
Хотелось закричать «хватит». Хотелось повиснуть у него на широченных плечах, задержать, остановить. Опять ее победа оборачивалась ловушкой — он все наперед планировал, оказывается, он все рассчитал, он видит будущее во всех вариантах и все поступки Сашки тоже знает наперед. Он мог бы разрушить ее во время первой попытки, но сделает это только сейчас, на глазах у свидетелей, и это будет точка в его тайном конфликте с Фаритом и явном конфликте со Стерхом. Сейчас фломастер коснется доски…
— Одну минуту, — послышалось с дальнего ряда.
Сашка дернулась, будто ее ткнули спицей. Фарит Коженников сидел вполоборота, вытянув ноги в проход, как ни одному студенту сидеть здесь не позволялось; убедившись, что все на него смотрят, он снял очки и положил на стол перед собой:
— Как куратор Самохиной Александры я хочу сказать несколько слов.
Возможно, Физрук предвидел и такой поворот дела тоже. Его лицо, будто вылепленное из алебастра, хранило полное безразличие. Зато Стерх отреагировал — сжал тонкие губы в нитку. Сашка глянула через плечо Фарита в окно: там очень красиво, по-новогоднему чисто валился снег.
— Насколько я понял, девушка досрочно сдала курсовую за второй семестр? — неторопливо продолжал Коженников. — Коррекция событий в текущем грамматическом времени?
Сашка застыла, изо всех сил делая вид, что все это ее не касается. Взлететь бы сейчас, развернуть крылья, почувствовать снежинки на маховых перьях…
Игнорируя Фарита, Стерх теперь смотрел прямо на Физрука, и в воздухе быстро, неотвратимо сгущалось напряжение — еле слышимый низкий гул, инфразвук, от которого холодеет в животе. Очень тесно в этой комнате. Очень.
— Фарит Георгиевич, — после паузы заговорил Физрук, звук его голоса был похож на шум мерно работающего мотора. — За академические успехи этой девушки отвечают ее педагоги, за неуспехи — только она сама. Я рассчитывал, что вы как куратор добьетесь от студентки соблюдения учебной дисциплины.
— Разумеется, Дмитрий Дмитриевич, — вежливо отозвался Фарит. — Как раз эта студентка за время учебы проявила себя как дисциплинированная и мотивированная.
Все еще глядя в окно, Сашка вспомнила, как метались пожарные, как вырывался огонь из круглого чердачного окошка, как таял и растекался снег. Ухмыльнулась: дисциплинированная, да. От ухмылки заболели губы.
— Я рад за нее, — сказал Физрук с тяжелым сарказмом. — Учитывая, сколько пропусков я ей выставил на протяжении семестра.
— Но вы не подавали рапорт, — мягко напомнил Фарит. — А если рапорта нет… Я прошу вас оставаться в рамках программы, — он посмотрел на Сашку, глаза его, освобожденные от темных стекол, были обыкновенными, карими, с нормальными человеческими зрачками. — В рамках программы четвертого курса, первого семестра, пожалуйста.
Сашка не выдержала и потупилась. Ощущение тесноты в комнате никуда не исчезло, но что-то изменилось, неизвестно, к добру или к худу.
— Разумеется, — заговорил после паузы Физрук, и в его голосе Сашке померещилась глухая угроза. — Ради воспитательного эффекта я бы отправил ее на пересдачу еще раз. Но если зашла речь о номинальном следовании рамкам… Посмотрим, сумеет ли она воспользоваться своим шансом. Самохина!
Она посмотрела на него — рефлекторно, как отдергивают руку от огня. Как бросается бежать антилопа, краем глаза поймав движение. За черными зрачками-диафрагмами ей померещилась зимняя ночь и глубокая, без единого огня, тишина далекого заснеженного леса. Время закончилось. «Тогда» и «сейчас» слились в абстрактное понятие без очертаний, массы и плотности.
Она провела горизонтальную линию на доске, и это была прямая без начала и конца, при этом стержень маркера касался одновременно каждой точки. Сашка осознала свою бесконечность и чуть не развеялась пылью, но информационный скелет, наработанный месяцами упражнений, принял удар и выдержал перегрузку. Сашка выловила из бесконечности собственное «я» и вернула в границы реальности — как швыряют в реку помилованную до времени рыбу.
…Тонущий мальчик шел уже на дно, когда мужская рука вцепилась в отросшие на каникулах волосы и дернула вверх. И тут же, на песке, на берегу, в частоколе загорелых ног, перепачканных песком, ребенок начал дышать заново, и бликовало солнце на поверхности воды, а женщины ругались — как привыкли браниться от страха и еще от радости, что все обошлось…
— «Тогда», — сказал Физрук.
Физрук, с неподвижным лицом манекена, восседал на преподавательском месте, и больше никого в аудитории не было. Сашка огляделась, как слепая, перевела взгляд на часы: двадцать третье декабря. Десять утра. Она не опоздала.
— Давайте зачетку, — сухо сказал Физрук.
На столе перед ним лежал зеленый маркер с полностью истертым, высохшим стержнем. Сашка несколько секунд смотрела на использованный фломастер, прежде чем выйти из ступора и положить открытую зачетку на преподавательский стол.
Физрук вытащил из нагрудного кармана авторучку с золотым пером. Вывел «четыре» в графе «Аналитическая специальность». Подтянул к себе новую ведомость с единственной фамилией на странице, провел по бумаге ладонью, как утюгом, хотя листок и так был совершенно гладкий.
— А почему «четыре»? — сухими губами спросила Сашка.
— Потому что пересдача, — отозвался он холодно. — На пересдачах я никогда не ставлю «пять».
— И… вы передумали меня…
Она не подобрала слова. «Убивать»? «Уничтожать»? Он опять скажет — «Вы формулируете по-человечески»…
— Вы передумали меня валить? — Сашка прижала зачетку к груди. — Я теперь… получу диплом?!
— Присядьте, — он указал ей место напротив.
Сашка осталась стоять; Физрук пожал плечами и расписался в ведомости.
— Скажите спасибо вашему куратору. Курсовая на будущий семестр вам засчитана досрочно, придется сдавать только теорию… Скажите, Самохина, вы правда поверили, что взбунтовались и победили?
Сашка несколько секунд молча стояла посреди аудитории. Потом отодвинула стул в первом ряду, там, где недавно сидел Стерх. Уселась с прямой спиной, положила перед собой зачетку, накрыла ее ладонями. Что бы он ни сказал сейчас — она выслушает. Но не обязана верить.
— В этом семестре, — задумчиво проговорил Физрук, — Фарит Григорьевич Коженников сделал для вашей успеваемости больше, чем любой преподаватель.
— Не только в этом семестре, — пробормотала Сашка.
— Горящий дом не был наказанием, это был его подарок, — Физрук сделал вид, что не услышал ее. — Ваш куратор взял энергию вашего бунта и поднес вам курсовую на блюдечке с голубой каемочкой. Впрочем, вы проделывали подобные вещи раньше, по мелочи, поверхностно… Помните? «Великая Речь прекрасна и гармонична, но полна ошибок. Я хочу их исправить…»
Сашка узнала свои же слова, сказанные в этой аудитории три дня назад.
— Это не ошибки, Самохина, — он спрятал ведомость в большую картонную папку. — Это опорные точки реальности, синтаксическая разметка. Ваши однокурсники, получив свои дипломы, будут встроены в грамматическую конструкцию, станут частью ее, испытают радость от своей необходимости и соответствия общему плану. Они узнают, что такое абсолютная гармония. Но не вы.
— Срала я на вашу гармонию, — сказала Сашка.
Он закатил глаза к потолку, ей показалось, что он сейчас перейдет в ипостась Дим Димыча, но он вернул прежнее выражение лица и сделался отстраненным напоказ:
— Вы думаете, что, спасая котят, вы измените мир?
— Я расту как понятие, — Сашка глядела мимо него на чистую доску. — Если бы не я, в мире было бы одним сгоревшим домом и одним мертвым человеком больше.
— Красиво сказано, — он с сожалением покачал головой. — И сколько в мире сгоревших домов?
— А этот, один, не сгорел, — Сашка подняла подбородок. — И я спасу столько котят, сколько сочту нужным.
— Да? — он покачнулся на стуле, рискуя раздавить его в щепки. — А вы сознаете, милая девушка, что сингулярность, создавая новую систему, полностью отрицает — разрушает — прежнюю? Вместе с котятами, стариками, пилотами… всеми, кого вы готовы спасать, ради кого готовы сгореть и рассыпаться на части?
У Сашки просветлело перед глазами. Вовсе не от той перспективы, которую он перед ней открывал. Но ей показалось в этот момент, что она может говорить с ним и может его убедить.
— Нет, нет! — она тряхнула головой так энергично, как если бы ей предложили голышом прогуляться по Институту. — Вы оперируете… устаревшими понятиями! «Разрушение», «распад» — свойства нынешней Речи, но я-то не собираюсь их тащить в новую реальность, зачем этот мусор?! Никому не придется сгорать и рассыпаться, потому что Пароль…
Он глядел на нее зрачками-диафрагмами, и Сашка запнулась. Иллюзия рассеялась: все, что она сейчас пытается сформулировать, звучит «по-человечески». Сашка не вступила в диалог, она всего лишь издает звуки в его присутствии. Ее слова для него — монотонный шум. Как гуканье чужого младенца; говорить дальше было бесполезно, но не закончить фразу значило проявить малодушие.
— …Пароль, открывая новую реальность, меняет правила игры, — выговорила она тихо и упрямо.
За дверью прозвенел звонок — совершенно бессмысленный, но трескучий и повелительный.
— И что за правила вы предложите взамен? — из-за того, что в монотонном голосе не разобрать было сарказма, Сашка не знала, издевается он либо честно спрашивает.
— Я… создам такую систему, — она не собиралась сдаваться, — в которой не будет выбора между большим и меньшим злом.
— Нет выбора, — повторил он с сомнением, будто пробуя на вкус подозрительную стряпню. — Вы создадите жестко регламентированный, детерминированный мир? Вне свободы?
Он посмотрел ей в глаза, Сашка испугалась, что снова провалится в пространство за его зрачками. Невежливо отвернулась. За окном теперь светило солнце, и подтаивал снег у древесных стволов.
— Вы никогда не сможете меня понять, — она содрогнулась от собственной дерзости. — Потому что вы не Пароль.
— Не обманывайте себя, — его голос изменил тембр, сделавшись таким человеческим, что Сашку пробрал озноб. — Как думаете, сколько Паролей смогли в конце концов прозвучать? Сколько новых реальностей, принципиально иных, они создали? И где же мир без страха и без смерти, который вы себе рисуете, как детсадовец рисует домик, солнышко, елочку?
Тишина в аудитории сделалась, как в упражнениях Стерха, осязаемой, плотной, будто масло.
— Вы знаете ответ, — сказал Физрук неожиданно мягко. — Все в этом Институте, кто вас учит, мотивирует, занимается дополнительно, вкладывает в голову уверенность, что вам непременно надо реализоваться, — ваши злейшие враги, Саша.
— А вы, значит, друг? — она вернулась взглядом, будто привязанная, к исписанному зеленому фломастеру.
— Понимаю сарказм, — он улыбнулся, и это походило на улыбку посмертной маски. — Я хочу защитить от вас Великую Речь, которую вы когда-то видели, пусть обрывочно и мельком. Вы не цените ее, потому что вы человек — больше того, сейчас вы гораздо ближе к людям, чем были на третьем курсе. Прозвучав, вы обнаружите себя в пустоте, на руинах всех гармоний и смыслов, и, что самое интересное, вы будете способны это осознать. Желаете себе такой участи?
Сашка вспомнила «вероятное будущее», вычитанное в текстовом модуле, и опять содрогнулась.
— Я рассчитывал, что вопрос решится между вами и вашим куратором, я с чистым сердцем выпишу вам три двойки подряд, и пусть он сам разбирается. Но вы постоянно ломаете чужие планы, — он сделал паузу. — На уроках я давал вам задания «со звездочками», усложненные. Это тоже учебный процесс. Хотя и несколько экстремальный.
— Ничего себе, — пробормотала Сашка.
— Да, мы тут не фиалки нюхаем, — сказал он бесстрастно, и шуточка из репертуара Дим Димыча, произнесенная нечеловечески-отстраненным существом, прозвучала зловеще. — Я не убиваю студентов во время занятий. Но я могу стереть любое Слово, прозвучавшее либо нет, и периодически этим занимаюсь. Я чищу Речь от неудачных конструкций, от устаревших лексических единиц… от избыточных фрагментов информации.
— То есть это вы — убийца реальности, — прошептала Сашка. — А вовсе не я.
— Метафоры, — проговорил он с тенью ухмылки, — мое слабое место. Метафоры меня развлекают, но признаю — порой они размывают смысл… Нет, я не убийца. А вы, в потенциале, — да.
— Поэтому вы пытались меня уничтожить, — сказала Сашка.
— Я никогда не «пытаюсь», — он поморщился, будто она сказала пошлость. — Но мне всякий раз удивительно видеть, до чего же вы глупый ребенок…
Сашка встала, покачнув легкий ученический стол, и ей показалось, что пол под ногами тоже качается. Он ухмыльнулся как ни в чем не бывало, аккуратно закрыл ручку колпачком, убрал в нагрудный карман:
— Вы никогда не выйдете из-под его власти. Можете звучать до бесконечности, как часы с ошалевшей кукушкой. Вы будете вечно воспроизводить его… то есть идею, которую он воплощает. В конце концов останетесь только вы и он, вне материи, формы, массы, плотности, температуры и прочих погремушек. И это будет ваш свободный выбор, — его размеренный голос наполнился сарказмом. — Ведь Пароль и свобода неразделимы… Счастливых каникул, Самохина.
Костя догнал в холле, подскочил, хотел обнять — но в последний момент отступил, спрятал руки за спину.
— Поздравляю…
— Спасибо, — сказала Сашка и несколько раз кашлянула, прочищая горло. — Прости, я вела себя с тобой по-свински.
— Да все понятно, — он топтался на месте, пытаясь сообразить, можно ли обнять ее по-дружески, или лучше не пробовать. — Скажи, а что…
Он оборвал себя. О таком не принято было спрашивать напрямую. Хотя, конечно, когда у Кости на первом курсе после проваленного зачета умерла бабушка — все сразу узнали.
— Ничего, — сказала Сашка и тут же поправилась: — Ничего страшного. У меня же нет…
Она чуть не сказала — «У меня же нет щенка», но, к счастью, успела прикусить язык. С ужасом подумала о себе: я что, настолько дрянь, что мне на ум приходят такие шутки?!
— У меня нет иллюзий насчет Фарита, — проговорила медленно. — Если я еще раз где-то проколюсь — он всыплет мне по полной программе.
— И с твоим… пилотом все нормально? — спросил Костя и торопливо добавил: — Я надеюсь.
— Меньше слушай, что болтает Лиза, — сказала Сашка и поспешила сменить тему: — А Физрук, что ли, разрешил уже со мной водиться?
— Плевать на его запреты, — Костя сжал зубы, поиграл желваками и добавил тоном ниже: — Разрешил. Разослал всем сообщения, что бойкот был временной дисциплинарной мерой…
— Скотина, — Сашку передернуло. — Влепил мне четверку.
— А тебе хотелось пять?! — Костя глянул со смесью удивления и священного страха. — Слушай, Самохина… А давай… отметим, — поймал ее взгляд и быстро поправился: — Я имею в виду, на курсе. С ребятами. Все переживали за тебя. Честно-честно.
— Извини, нет времени, — сказала Сашка. — Всем привет. Передай, что я оценила, благодарна, признательна… честно-честно.
Она впервые за целый семестр спустилась в эту часть здания — административный этаж в подвальном помещении, ниже столовой. Длинный коридор, ряд дверей — на Сашкиной памяти они были обиты коричневым дерматином, а теперь, обновленные, — черным. Табличек на дверях больше не было, Сашка в нерешительности остановилась: она бывала в кабинете у Стерха несколько раз… очень давно. В прежней жизни. Эта дверь или другая?
Она стукнула в дерматин — бесполезно, беззвучно. Осмелилась просунуть голову в приоткрытую створку. Внутри, в приемной, почти ничего не изменилось, только вместо печатной машинки перед секретаршей стоял ноутбук, а сама она не вязала, а пялилась в телефон.
— Простите, — сказала Сашка. — А Николай Валерьевич…
— Николай Валерьевич, — проговорила секретарша невозмутимо, будто того и дожидалась, — к вам Самохина с четвертого курса…
Открылась дверь в глубине приемной.
— Я на минуту, Николай Валерьевич, я не стану вас задерживать… Я только хотела предупредить, что с этого дня я не подчиняюсь учебным правилам. Пропускаю занятия. Уезжаю и возвращаюсь, когда вздумается. Не живу в общежитии… Не принимайте на свой счет, пожалуйста. Я вас очень ценю как педагога.
— Вы хотите доказать себе, что больше ничего не боитесь, — Стерх привычным движением сплел тонкие пальцы перед грудью. — Это восстание трехлетки, Саша. Когда ребенок впервые сознает себя отдельной от взрослых личностью. Мои слова обидны, но кто-то должен их вам сказать.
— Спасибо, что вы обо мне заботитесь, — проговорила Сашка так вежливо, что почти по-хамски.
— Какую оценку поставил вам Дмитрий Дмитриевич? — Стерх держался сейчас с преувеличенной кротостью, как будто перед ним сидела в самом деле трехлетка.
— Четверку, — Сашка ухмыльнулась. — Четверок по специальности у меня еще не было. Вот по правоведению на втором курсе — была…
— Пока вы верите в ваше всемогущество, — мягко и безнадежно заговорил Стерх, — вы в опасности. И все, кто рядом, в большой опасности. И я не знаю, как до вас достучаться, как объяснить… как спасти вас, в конце концов.
— Меня нельзя спасти, — Сашка весело оскалилась. — Я не котенок в луже. Я отказываюсь бояться. И у меня есть для этого основания.
— Может быть, — грустно сказал Стерх. — Знайте, Саша, что я вас тоже очень ценю как студентку. Не забывайте, чему я вас учил.
Что-то в его голосе заставило ее насторожиться, но, охваченная эйфорией и здоровой яростью, она не придала этому значения.
— …Я думал, вы пошутили, — признался Антон Павлович.
Сашка стояла перед ним в прихожей старого дома, со снегом на тяжелых ботинках, со спортивной сумкой в руках и маленьким рюкзаком за плечами. Свободным локтем придерживала под мышкой живую елку в цветочном горшке.
— У вас найдется, чем нарядить? Сойдет что угодно — бусы, конфеты. Либо я нарежу снежинок из бумаги, как в детском саду.
— Саша, — он запнулся. — У вас ведь наверняка — своя компания, молодежь, танцы до утра… Мне бы страшно не хотелось, чтобы вы чем-то из-за меня жертвовали.
Сашка вспомнила, как вырывался огонь сквозь круглое окошко на чердаке.
— Поверьте мне, Антон Павлович, я не только ничем не жертвую, я наоборот — очень радуюсь такой возможности. Не надо вам встречать Новый год в одиночестве, и мне не надо, а Ярослав — он, конечно, в рейсе, как вы и говорили…
— Да, — старик виновато улыбнулся, будто чего-то стесняясь. — Он встретит Новый год несколько раз. Над океаном… представляю, что за веселье будет на борту.
— Веселье, — повторила Сашка, устанавливая маленькую елку на обеденном столе, критически оглядывая со всех сторон, расправляя ветки. — Я никогда не встречала Новый год в самолете…
Ей представилась фантастическая картинка — салон самолета, увитый лентами серпантина и засыпанный конфетти, пассажиры в карнавальных масках, танцы в проходе, елки на багажных полках, и Фарит Коженников сидит в последнем ряду салона, выставив ноги в проход, потягивает коктейль из трубочки и смотрит с любопытством, и в его темных очках отражаются бенгальские огни…
— Мы тоже повеселимся, — Сашка тряхнула головой, избавляясь от видения. — Я притащила кое-какие продукты, шампанское, у вас ведь есть бокалы? Сейчас проверим, чего не хватает, и я сбегаю в магазин…
— А ваши родители, — он все еще стоял у порога, будто гость, — они… с кем встречают Новый год?
— Я росла с мамой, отца в глаза не видела, — Сашка улыбнулась нарочито весело, чтобы не нагнетать драму. — Но у нее совсем другая жизнь. Много… любящих родственников. Вокруг. Рядом…
Сашка запнулась. За прошедшие три дня она звонила маме шесть раз, все время с разными «легендами», как шпион. Дважды говорила с Коневым, один раз — с Аней, дважды молчала в трубку и только один раз осмелилась поздравить маму с наступающим — под видом сотрудницы жилищной конторы.
Мама не узнала ее голоса. Она показалась Сашке оживленной, чуть ироничной, но в целом вполне спокойной и даже довольной, и Сашка, положив трубку, почувствовала смутную тень обиды. Хотя должна была радоваться, затем и звонила, чтобы убедиться, что все идет ровно так, как Сашка для них пожелала…
— Вот бенгальские огни, — Сашка разгружалась на кухне, перекладывая на стол содержимое рюкзака. — Вот гирлянда. Будет настоящий праздник…
— Спасибо, — быстро сказал Антон Павлович. — Я, к сожалению, против любой пиротехники. Я… не хотел вам говорить, но у меня неделю назад чуть не сгорел дом…
— Ничего не бойтесь, — сказала Сашка и услышала родительские нотки в своем голосе, как если бы рядом оказался испуганный ребенок. — Вы в полной безопасности со мной, ничего больше не случится, никогда… — она поймала его взгляд и быстро поправилась: — …Но если вам неприятно, мы можем не жечь огни или выйти с ними на улицу, в снег.
— Вы говорите, как Дед Мороз, — он неуверенно улыбнулся.
— Я и есть в какой-то степени он, — Сашка без приглашения открыла холодильник, забросила пару упаковок с продуктами на чистые полки. — Вы хотели бы к столу что-то особенное? Как на праздник? Я-то с детства привыкла к оливье, селедке под шубой, но вдруг вы их не едите?
— Если Ярослав позвонит, — сказал он тихо, — вы… мне по-прежнему не признаваться, что вы здесь? Или все-таки можно сказать ему?
Сашка аккуратно закрыла дверь холодильника. Сунула под мышки вдруг озябшие ладони:
— Если позвонит, просто скажите ему, что все нормально. Он по голосу услышит, что… что вы его не обманываете.
— Раньше я часто ходил на реку, — он взял в руки банку с огурцами, стал разглядывать, будто вместо ординарных маринованных овощей внутри плавали экзотические рыбки. — Пешком… по Сакко и Ванцетти, мимо вашего Института. Я там встречал студентов. Они были чем-то похожи на вас… неуловимо. Но… мне показалось, они полностью замкнуты… друг на друга, и никем больше не интересуются. Когда ребята разговаривали, курили вместе, целовались в подворотне, а я шел мимо… Я не существовал для них, они были внутри… своего закрытого мира. Будто за стеклом…
— Вам кажется, что я… странная? — Сашка смутилась.
— Почему вы не поговорите с Ярославом? — он посмотрел ей в глаза. — Что между вами произошло?
— Вы меня прогоняете? — она вдруг увидела себя со стороны.
Все, что секунду назад казалось логичным и правильным, обернулось бесцеремонностью, чудачеством, едва ли не хамством. Он не ребенок. А Сашка не Дед Мороз.
— Нет, — он шагнул вперед, посмотрел почти испуганно. — Что вы. Я очень рад, что вы пришли… Идемте, я покажу вашу комнату.
Тридцать первого декабря она ненадолго заскочила в общагу — взять кое-какие учебники. В холле первого этажа стояла наряженная пластиковая елка. Сашкины однокурсники, из группы «А» и группы «Б», сидели за барными стойками вокруг кофемашины, пялились на экраны планшетов и смартфонов, не разговаривали, но были постоянно на едва различимой связи — будто гирлянда с цветными лампочками в переплетении зеленых проводов.
— А что, на каникулы никто не уехал? — спросила Сашка.
— А смысл? — лениво отозвался Игорь Ковтун.
Он сидел на высоком стуле, болтая в воздухе ногой в летней сандалии поверх теплого шерстяного носка. Футболка с очень короткими рукавами открывала мощные руки спортсмена, на предплечье ниже локтя синел, будто татуировка, округлый знак, маркирующий рабскую зависимость от Великой Речи.
«Никому из нас больше некуда ехать, — подумала Сашка. — Мы принадлежим Институту…»
«Они принадлежат, — подумала с внезапным ожесточением. — Они в закрытом мире, будто за стеклом, а я нет. Я вам не аквариумная рыбка».
— Как поживает твой пилот? — осторожно спросила Аня Бочкова.
— Отлично поживает, — Сашка взяла картонный стакан из общей стопки. — Как эта кофеварка работает, можете научить?
Они посмотрели на нее, как если бы она вышла перед ними на сцену в вертикальном луче прожектора.
— И все его родственники поживают отлично, — Сашка повысила голос. — И так будет всегда. В Институте больше никто не будет меня наказывать!
— С этого места подробнее, — глухо сказала Лиза.
Она сидела по ту сторону барной стойки, Сашка не заметила ее, когда вошла. А теперь Лиза встала, белая, как восковая свечка:
— Подробнее. Ты что, дала Фариту Георгиевичу и за это получила иммунитет?!
Сашка отшатнулась:
— Следи за языком.
Отступая спиной вперед, не выпуская Лизу из виду, она попятилась к двери — под многими взглядами. Даже капелька масла в стакане с водой не может быть настолько чужой и отторгаемой. И она ничего, ничего не сумеет им объяснить: они пожертвовали свободой, а Сашка нет, но это не ее заслуга и не их вина.
Она медленно повернулась лицом к двери, спиной к Лизе и к однокурсникам. Шаг, еще шаг, до двери рукой подать…
Вошел Костя — быстро, уверенно, заранее зная, что Сашка здесь, заранее широко улыбаясь:
— Все-таки явилась праздновать, да?
— Нет, — сказала Сашка и оценила, как изменился его взгляд. — Вы уж без меня как-нибудь. С Новым годом.
Антон Павлович стоял у стола, где рядом с зеленой маленькой елкой помещался старинный посылочный ящик из фанеры. На темной столешнице рядами лежали елочные игрушки — Антон Павлович протирал очки, щурясь. Сашка сунула ноги в домашние тапочки:
— А я так поняла, что у вас нет игрушек, и специально прикупила орехов и фольги…
— Конечно, есть, — Антон Павлович поправил воротник тщательно выглаженной домашней рубашки. — Мы обычно ставили две елки и наряжали еще одну во дворе, но потом она высохла, и пришлось спилить…
Сашка подошла ближе. Игрушки были тщательно отсортированы: ряд старинных фигурок, снеговики, конькобежцы, клоуны, каждой игрушке лет по семьдесят, наверное. Фонарики и сосульки, которым лет по пятьдесят. Старые и современные, вычурные и простые, и в каждом стеклянном шаре Сашка видела свое отражение.
— Целая коллекция, — сказала она, боясь прикоснуться.
— Есть еще другие, маленькие, — Антон Павлович склонился над пустеющим ящиком. — Вот…
Он вытащил со дна, покрытого слоем ваты, пригоршню разноцветных елочных шаров размером с вишню.
— Как славно, Саша, что вы пришли. Я уже не так хорошо вижу, а это тонкая работа. Но орехи и фольгу мы тоже пристроим к делу, не сомневайтесь…
Сашка кончиками пальцев взяла со стола большой красный шар, поднесла к свету. Грамматический разбор — на троечку. Верификация — на четверку, визуализация — на пять; она увидела в шаре отражение светловолосой женщины в нарядном платье, а рядом мальчика лет десяти, а рядом — ветки огромной елки с уже горящими елочными огнями. Люди в шаре двигались и разговаривали, Сашка могла бы прочитать слова по их губам, но рука дрогнула, и Сашка, боясь разбить игрушку, положила шар обратно на столешницу.
— Что с вами? — тихо спросил Антон Павлович.
— Мать Ярослава, — сказала Сашка. — Что с ней случилось?
— Она болела, — старик опустил плечи. — Это было давно… Сыну только исполнилось двенадцать. Но я помню, будто вчера…
Сашка прикинула расстояние по времени. Нет, сейчас она не дотянется. И ведь время дискретно, если спасти ту женщину — получится совсем другой Ярослав и другой Антон Павлович, может быть, счастливее. Но другие.
— Скоро мир изменится, — сказала Сашка. — В нем никто больше не будет умирать.
— Это невозможно, — он улыбнулся, немного встревоженный ее реакцией. — Но если вы так хотите, пусть будет. Пусть все живут вечно.
Телевизора в доме не было, часы с большим маятником отставали минуты на две, Сашка вовремя вспомнила, что у нее есть планшет, а на планшете — таймер с секундной стрелкой. В половине двенадцатого она запустила отсчет времени и мельком зацепила краем глаза список файлов, присланных на почту. На верхней строчке лежал новый, ни разу не открытый файл от Физрука — теперь уже точно от Физрука, с его официального адреса. «Я не убиваю студентов, — вспомнила Сашка. — Я давал вам задания “со звездочками”, усложненные. Это тоже учебный процесс…»
Она не стала ни раздумывать, ни колебаться. Два касания пальцем — и нет никакого файла, и, вполне вероятно, нет никакого Физрука. Она в полном праве — она на каникулах…
Закурлыкал дверной звонок — кнопка, как Сашка давно выяснила, помещалась с той стороны калитки. Неизвестно, кто явился в ночь за двадцать минут до Нового года, и Сашка подобралась.
— Я сама, — сказала она Антону Павловичу, которому тоже явно сделалось не по себе.
Сашка сунула ноги в ботинки, не зашнуровывая, накинула куртку на плечи и вышла в морозный темный двор. Загорелась, отвечая на движение, лампочка под крышей.
Была идеальная новогодняя ночь — и желать нельзя ничего лучше, безветрие и легкий снег, и небольшой мороз только затем, чтобы не разводить слякоть. По снежным искрам в свете уличной лампочки Сашка прошагала к калитке и поняла, что ее роста не хватает, чтобы заглянуть через забор. А дверного «глазка» в калитке не предусмотрено.
— Кто там? — спросила она начальственно, резко, давая понять гостю, что его здесь не ждали.
Последовала длинная пауза. Потом в замке калитки повернулся ключ, и это было как в кошмаре — ты не желаешь впускать чудовище, а оно лезет.
Калитка открылась. Сашка увидела Ярослава Григорьева в черном пальто со снегом на плечах, с букетом сосновых веток и чемоданом на колесиках, на длинной ручке. Сашка смотрела на него, шел снег, пауза тянулась, становилась неприличной…
— А позже ты не мог? — спросила она неестественно-тонким голосом.
До Нового года оставалось шесть минут. Потом пять. Антон Павлович сидел в одиночестве за накрытым столом, глядел на украшенную миниатюрную елку и терпеливо ждал.
Ярослав стоял на кухне, лицом к окну, ладонями упираясь в подоконник. Сашка перебирала продукты на столе — одинокие картофелины, вареные морковки, обрезки свеклы, оставшиеся от салатов.
— Саш, — проговорил он шепотом. — Это… как-то слишком. Я не хочу… никому портить Новый год. Давай потихоньку встретим и потом сделаем так, чтобы ты счастливо жила собственной жизнью, а о своем отце я позабочусь сам.
— Я должна тебе что-то сказать, — пробормотала Сашка.
— Ты мне ничего не должна. Ну что за игры — отрубать хвост по частям…
— Понимаешь, я не человек, — сказала Сашка с отчаянием. — Я убийца реальности и разрушитель грамматики. Я сингулярность… Пароль. Прости меня, пожалуйста, я не могу это изменить. И не могу скрывать от тебя. Вот и все.
За три минуты до Нового года Ярослав настроил часы с большим маятником, и двенадцать пробило почти вовремя, старомодно и очень трогательно. Втроем они выпили шампанское, Ярослав усадил Антона Павловича на почетное место — во главе стола. Сашка долго ходила вокруг, наполняя тарелки, переставляя блюда, и делала вид, что очень занята. Ярослав спокойно, буднично рассказывал отцу о своей новой работе, его речь была полна профессиональных терминов и оборотов, которые старик, вероятно, знал, по крайней мере он кивал, не задавая вопросов, и слушал с явным интересом. Сашка не прислушивалась; у Ярослава все нормально, вот что за смысл он транслировал и ей, и отцу, для обоих этого должно быть достаточно. Постукивали часы, ободренные всеобщим вниманием. Грохотали фейерверки на соседней улице, звякала о фарфоровую тарелку тяжелая вилка у Сашки в руках, Ярослав говорил и улыбался. После Сашкиных слов он, разумеется, посчитал ее сумасшедшей, и это разъяснило для него все ее странности. И он, возможно, захочет что-то с этим сделать, но не сейчас. Новый год для его отца должен быть спокойным и счастливым…
Ярослав замолчал и посмотрел на Сашку через стол. Торопливо улыбнувшись, она протянула ему блюдо с новогодним салатом, как будто это было последнее, что она могла ему предложить.
Он взял из ее рук блюдо, но только затем, чтобы поставить обратно. Поднялся, обошел вокруг стола, уселся рядом с Сашкой и обнял ее за плечи.
Она оцепенела.
Он снова заговорил, обращаясь к отцу, который глядел на них сквозь толстые линзы своих очков, будто сквозь дождевые стекла. Сашка по-прежнему не слышала ни слова, но теперь чувствовала, как вибрирует его теплый бок под светлой рубашкой и какая у него горячая и тяжелая рука, будто у медведя. Он рассказывал теперь, кажется, о городе на берегу океана, о белых высотных зданиях у песчаного пляжа и о длинной очереди на посадку, когда приходится описывать над городом несколько кругов.
Сашка очень медленно, нитку за ниткой, расслабила мышцы, привалилась к нему и положила голову на плечо. И пожалела только о том, что не успела поставить «якорь» во времени, что не сможет повторять эту минуту много раз, как любимую запись.
Но, может быть, к лучшему. Успей она поставить «якорь» — возможно, не хватило бы мужества двинуться по времени дальше.
В час ночи Антон Павлович вытер очки носовым платком, поблагодарил Сашку и Ярослава за чудесный праздник, пожаловался на сонливость и ушел к себе в комнату. За ним закрылась тяжелая дверь цельного дерева. Сашка сидела, задержав дыхание, ни жива ни мертва — ее плечи затекли, она уже давно боялась пошевелиться.
Ярослав осторожно убрал руку. Склонился к Сашке, заглянул в лицо. Снова привлек к себе, и Сашка поняла, что не готова к такому повороту событий. Хлопотать по дому, наряжать елку, беседовать со стариком, оплетать его кружевами повседневной, хотя и праздничной, жизни, спать, свернувшись калачиком на диване, возвращаться к учебе, плестись на занятия… Прыгать выше головы, летать в небе над Торпой… Останавливать катастрофы и отменять чужие смерти — это да. Но смотреть сейчас на Ярослава, чувствовать прикосновение, вдыхать его запах Сашка боялась — как ребенок, с трудом взобравшийся на огромную вышку, боится смотреть вниз.
— Надо убрать со стола, — она выскользнула из его рук. — Скорее поставить в холодильник, что не съедено…
…И ведь она не помнила, что за белье надела сегодня. Какая пошлость… какая разница, если она не готова. Ей неловко, страшно, ей стыдно, в конце концов, это другой, чужой, полузнакомый мужчина…
Он поймал ее и отобрал фарфоровую тарелку. Взял ее ладони в свои:
— Ты дрожишь.
— Ты думаешь, я сумасшедшая? — она осознала, что трясется, как мокрая мышь, и зуб на зуб не попадает.
— Идем.
Сашка почувствовала, что земля уходит из-под ног — он поднял ее на руки без усилия, она почувствовала его горячую ладонь на своих ребрах. Он понес ее куда-то в полумрак, и на ходу она цеплялась за все, что попадалось по дороге — за спинку кресла, дверную створку, за одежду на вешалке, за край занавески, — цеплялась, желая не удержаться, а замедлить его ход. Готовая разорваться изнутри, как воздушный шар в стратосфере.
Трещали и прыгали в темных стеклах фейерверки. В спальне Ярослав задернул шторы, и звуки ночного веселья отдалились. Сашка сделала вялую попытку удрать, он перехватил ее у двери, накрыл ее плечи ладонями, будто огромными эполетами:
— Не бойся.
— Что ты сказал?!
— Не бойся, — он смотрел на нее из полумрака, в глазах отражался фейерверк, хотя окно было зашторено.
— Надо говорить — «осмелься», — сказала Сашка. — Без частицы «не».
Первые минуты ей приходилось контролировать себя, чтобы не выскочить из человеческой оболочки, не вырасти до неба и не присвоить себе дом, город, огни салютов и петард, елки на площадях вместе с гуляющими и самолеты в черном небе. Но потом ей сделалось так хорошо в границах человеческого тела, что она перестала себя сторожить, ограничивать и отслеживать.
Они были два подростка, школьники, сбежавшие с уроков и запершиеся в пустой квартире, оба в первый раз, влюбленные и перепуганные. И в то же время они были взрослыми супругами, давно и прочно знающими друг друга, и за стеной спали их дети. И в то же время они были пожилыми и нежными, дедушкой и бабушкой своих внуков… и даже имена и лица этих внуков привиделись Сашке в отдаленных вспышках фейерверков. Возможно, она разомкнула время и понастроила моделей, сама того не желая. А может быть, все, что она чувствовала, было настолько насыщенным и плотным, что бесконтрольно стремилось к созданию новых смыслов — так точка невыносимо концентрированного пространства, однажды дав себе волю, образует материю, энергию и законы физики.
Ярослав был рядом, ближе, чем любой человек до него, и Сашка наслаждалась близостью, при этом его не присваивая. Словно танец на тончайшем льду, на границе пропасти, от которого перехватывает дыхание. Рядом, слившись — но соблюдая границы. Сашке отчего-то казалось, что он тоже это чувствует — вряд ли понимает, но ощущает и не боится.
Наконец ближе к утру фейерверки стихли.
Она просыпалась четыре раза, чтобы убедиться, что он рядом, обхватывала его руками и ногами и мгновенно засыпала снова. Проснувшись на пятый раз, когда за шторами уже светило солнце, Сашка обнаружила себя в постели одну.
В гостиной, за толстыми стенами, очень тихо беседовали Ярослав с отцом. Сашка могла бы подслушать, но испугалась одной этой мысли. Судя по интонациям, беседа была приятная, даже веселая, какой только и должна быть семейная беседа новогодним утром. Сашка приподнялась на локте — и вспомнила, что было ночью, до мельчайшего движения, до единой вспышки.
Выдохнув, она повалилась обратно на подушку и закрыла глаза.
Утро после Нового года — опасное время, когда чудо испаряется, так и не случившись. Прислушиваясь к себе, оглядывая комнату, Сашка пыталась понять, где здесь место для чуда? После того, что с ней было… должно теперь измениться все. Почему же Сашка — все такая же, комната такая же, свет за окном такой же, а будущее…
Сашка снова прислушалась, пытаясь понять, изменилось ли будущее, и с ужасом поняла, что, наверное, нет. Ведь Ярослав же не войдет теперь и не скажет — я остаюсь в Торпе навсегда… Я буду с тобой и никуда не улечу…
С Костей их связывала одна судьба. Даже с Егором их связывала одна судьба, пусть и с разницей в один учебный год. А Ярослав — топливо, энергия, информация, страх потери. Сашка натянула одеяло на голову, готовая заплакать, в этот момент открылась дверь, и кто-то вошел на цыпочках.
Сашка выглянула из-под одеяла, как заяц из-под куста: снаружи пахло свежим кофе. Ярослав, в шортах и легкой рубашке навыпуск, казался явившимся прямо из лета, в одной руке небрежно держал поднос.
— Наш экипаж приветствует вас на борту… Саша, что случилось?!
— Ничего.
Она выползла из-под одеяла, не заботясь о том, что на ней совсем ничего не надето. Отобрала у него поднос с чашкой кофе и ломтем яблочного пирога, поставила на подоконник — пряча глаза, смахивая слезы. Вернулась к Ярославу и обняла его, почти уверенная, что сейчас он мягко высвободится и скажет, что пора в полет…
Он взял ее на руки, легко, будто котенка.
— Забудь, что я тебе вчера наговорила, — она бормотала, уткнувшись носом в его теплое ухо, щекоча губами. — Я… пошутила. Больше не буду.
Он чуть отодвинулся, чтобы видеть ее лицо. Улыбнулся, ярко-зеленые глаза будто осветились изнутри.
— Отец так благодарил меня за огнетушители, что я ему привез…
— Это была гениальная идея! — Сашка крепко сжала его ладонь.
— …но я не привозил ему огнетушителей, — негромко сказал Ярослав. — Я даже не думал.
Он замолчал. Сашка почувствовала, как холодеют ее пальцы в его теплой, горячей руке. Ярослав смотрел на нее с нежностью, и если и был вопрос в его взгляде, то очень глубоко запрятанный.
— Ты, наверное, просто не помнишь, — шепотом сказала Сашка.
— Наверное, — он легко согласился, как-то слишком легко. — Саша… на каком ты курсе, я даже как-то не спрашивал?
— На четвертом, — Сашка высвободилась, побоявшись, что от ее прикосновения он замерзнет.
— Уже можно перейти на заочное обучение… наверное?
— Нет, — сказала Сашка быстро, и ей показалось, что она падает в колодец без дна.
Эхом вспомнились бесконечные разговоры с мамой — о том, что Сашка переведется из Торпы после первого курса, потом после второго…
— Все хорошо, — он осторожно погладил ее руки от локтей к запястьям. — Мы что-нибудь придумаем. Как ты вчера сказала… «осмелься»?
— Я не могу перейти на заочное, — прошептала Сашка.
— Я не о том, — его глаза потемнели, сделавшись чуть сумрачными, как листья в грозу. — Ты осмелилась. Я тоже… готов. Принять тебя, какая ты есть… и больше ничего не спрашивать.
— Да, — Сашка захлебнулась от благодарности.
— Рядом с тобой мне иногда кажется, — продолжал он, сосредоточенно подбирая слова, — будто мир вокруг — это фильм на простыне, и я вдруг вижу прореху в ткани и заглядываю за грань…
Сашка резко села в постели. Испуганно уставилась на него — сверху вниз.
— Ничего, — он снова улыбнулся, как если бы ей было пять лет, и она разбила коленку. — Сегодня ночью… Нет, не так. Видишь ли… Я точно знаю, что ты не сумасшедшая, не мистификаторша и что ты со мной очень честно… поступаешь всякий раз, даже если тебе от этого плохо. Но я очень боюсь тебя потерять. Я прошу — не бросай меня, чего бы мне это ни стоило.
Второго января Ярослав улетел. У него был контракт с крупной авиакомпанией, долгосрочные обязательства, не подлежащие отмене.
Они успели пробыть вместе полтора дня и две ночи. На стене гостиной в доме Антона Павловича вместе повесили большую карту мира: Сашка знала, что будет отмечать на ней маршруты флажками, неделю за неделей. Можно, конечно, отслеживать рейсы на экране планшета, но старая карта пахла временем и покоем, а флажки-булавки приятно было втыкать в картон и выдергивать. Все, что действительно ценно, — вне материи, когда-то сказал ей Стерх, но теперь Сашке казалось, что дело обстоит совершенно наоборот: карта. Снег. Прикосновение. Все, что действительно ценно, можно потрогать.
Двенадцатого января Антон Павлович отбыл в хороший санаторий в компании пожилых друзей-шахматистов. Сашка помогла ему собраться и проводила на санаторский автобус.
Тринадцатого января, в два часа дня, открылись двери актового зала, и в холл с конной статуей вышли новые третьекурсники после переводного экзамена — двадцать человек. Двадцать, из почти четырех десятков, набранных когда-то на первый курс.
Сашка увидела Вику и Лену, которые прежде были ее соседками по комнате в общаге. Увидела парней и девушек, с которыми не особенно водилась, но которых встречала каждый день в институте. Всматривалась дальше, переводила взгляд с лица на лицо, и опять с лица на лицо, и готова была взвыть от ужаса, но потом вышел Егор — выбрался последним и долго стоял у двери, как будто ждал кого-то, как будто надеялся, что его однокурсники вот-вот повалят из зала толпой, и можно будет смеяться, обниматься и жать друг другу руки, как после очередного зачета…
Появился Физрук — в черном костюме с черной рубашкой, как на похоронах, и тут же вышел Стерх, сгорбившись чуть больше обычного. Стоя в отдалении, Сашка не могла и не хотела слышать, что эти двое говорят потрясенным студентам.
— Бойня, — сказала Лиза и щелкнула зажигалкой, затягиваясь прямо напротив будки вахтера.
— Девушка! — железным голосом рявкнул динамик. — Курить запрещено! Захотели штраф?
Лиза потушила сигарету о свое запястье. Сашка перехватила ее за руку:
— Обалдела?!
— Бойня, — повторила Лиза, стеклянными глазами глядя перед собой. — Каждый второй не сдал… Отойди от меня, подстилка.
Третьекурсники, сдавшие свой экзамен, потихоньку перетекали к доске с расписанием — только что темная, она вдруг осветилась, и на ней появился список фамилий с оценками: «Четыре. Два. Два. Три. Пять. Два. Два…» Проглотив горькую слюну, Сашка зашагала к Егору — тот стоял чуть в стороне от всех и, кажется, не очень понимал, что происходит.
— Послушай… — она не решилась коснуться его, только остановилась за спиной, в двух шагах.
Он обернулся, секунду смотрел на нее, не узнавая, потом глаза его сделались огромными, как чайные блюдца:
— Самохина?!
Будто сразу забыв о ней, он обернулся к однокурсникам:
— Мужики! Девчонки! Самохина здесь! А врали, что она провалилась! Они нам врали, они все врут!
У него было лицо человека, забившего решающий гол на чемпионате мира:
— Наши тоже вернутся! Они нас запугивали, все, у кого «два», вернутся!
— Нет, — услышала Сашка и обернулась через плечо.
Костя стоял у подножия конной статуи, сунув руки в карманы трикотажной куртки с капюшоном.
— Нет, — повторил он громче. — У кого двойки в ведомости, не вернутся никогда. И не мечтайте.
Егор приподнял верхнюю губу, обнажая зубы — как собака, готовая броситься. Зашагал через холл к Косте и без паузы, без единого слова врезал ему кулаком в челюсть, снизу.
Костя от неожиданности потерял равновесие, оступился и грохнулся на пол, спиной вперед. Егор остановился над ним, будто вдруг ослепнув, будто упустив цель, которая только что была так очевидна.
— Приложи лед. Вот, возьми свежий.
— Мне не надо, — Костя отвернулся. — Ничто материальное не имеет ценности. Хотя зубов было бы жалко.
Они сидели в Костиной комнате в общаге, куда Сашка довела его под руку. Лед, в пластиковой коробке-термосе, она же принесла из холла первого этажа, из морозильной камеры.
— Зря я к нему полез, — сказал Костя с тоской. — Ты видела, что случилось с их курсом?
— Бойня, — прошептала Сашка, невольно цитируя Лизу.
— Когда я вышел из этого зала и увидел, что у Женьки двойка, а у тебя прочерк, — Костя, поморщившись, приложил упаковку льда к распухшей челюсти, — я свалился не в агрессию, а в тоскливое такое болото… А у твоего пацана здоровая молодая реакция.
— Он не мой. И он старше нас обоих.
— Ты заметила, что он тебе даже не обрадовался? Точнее, он обрадовался не тебе. Он зацепился за тебя, как за пре-це-дент, — Костя попытался улыбнуться и тут же страдальчески зажмурился.
— Слушай, — сказала Сашка. — Я не знаю, что вы все обо мне думаете, но у меня нет договора с Фаритом. Есть… тактическое равновесие.
— И теперь ты ничего не боишься, — пробормотал Костя, не то спрашивая, не то сомневаясь вслух.
— Ну как, — Сашка заколебалась. — Я пытаюсь.
— А… пилот, — Костя по-прежнему не смотрел на нее, — он… не боится тебя?
— Он очень смелый, — сказала Сашка после паузы.
— …Я в Сингапуре, вылет через полтора часа…
Его голос, даже протянутый через много тысяч километров, действовал на нее как заклинание. Сашка слушала, невольно улыбаясь, разглядывая карту на стене; старый телефон — пластиковая трубка на витом шнуре — разогревался в ладони, раскалялся, но не обжигал.
Дом, казалось, прислушивается к разговору — но деликатно. Неназойливо.
— Я скучаю, — говорила Сашка. — Я перебираю в уме каждое слово, которое ты мне сказал.
— Я уже ближе. С каждой сотней километров. Я лечу и представляю, что ты сидишь в салоне у меня за спиной…
— Скажи что-нибудь еще. Все что угодно. Я просто хочу тебя слушать.
— Здесь тропический ливень. Вытянутой руки не видно. Но, когда мы вырулим на полосу, он уже прекратится… Я прилечу в марте.
Сашка закрыла глаза: мягкое тепло заливало ее изнутри. В марте наступит весна, осядет снег, и прольются сосульки, и ошалеют коты…
— Ты смеешься? Сашка, ты так здорово смеешься, посмейся еще…
— Мяу, — сказала она, задыхаясь от смеха и чувствуя, как поднимается в животе горячая волна.
Ночью, бродя по Торпе, она разобрала себя на части, заново сложила опять и осознала свое бессмертие.
Возможно, Ярослав, а вовсе не Сашка, определил судьбу Великой Речи, когда осмелился и принял, не испугался и не оттолкнул. Ярослав освободил ее от страха и сделал тем, кем она стала. Сашка нарочно забиралась в самые темные районы, где среди крыш ярче видны были звезды, и смотрела на Орион, обещающий скорую весну.
Бойня, через которую прошел курс Егора на экзамене. Отторжение однокурсников, ненависть Лизы, обреченная преданность Кости — Сашка ничего не забыла и ничего не сбросила со счетов. Это были необходимые фрагменты головоломки, без них картина оказалась бы неполна, и работа над ошибками не проделана в полной мере. Но в новой макроструктуре, которую откроет Сашка, ни обреченности, ни смерти не будет.
Она снова чувствовала себя всемогущей. И впервые в жизни ей захотелось родить ребенка.
— Итак, группа «А», сегодня у нас опять установочное занятие, мы открываем новый семестр в классе аналитической специальности. В начале каникул я прислал каждому из вас материал для самостоятельной работы, сейчас вы по очереди выйдете к доске и воспроизведете информационный объект. Идем по списку — Гольдман…
Сашка сидела в последнем ряду, из чуть приоткрытой форточки ей поддувало холодом за шиворот. Юля Гольдман вышла к доске, дрогнувшей рукой взяла фломастер, замерла спиной к аудитории, и Сашка автоматически отметила, какая у нее стильная короткая стрижка, как идеально, в несколько оттенков, выкрашен затылок, в то время как Сашка в последний раз была в парикмахерской… когда?!
Юля начала выводить на доске тончайшую вязь, начиная от центра и выплетая орнамент по кругу, будто корзину. Орнамент явственно звучал, лопотал, перешептывался сам с собой, отражал себя эхом — «какой, какая, какое, какие…». Стержень черного фломастера проваливался в доску, будто в туман, Юля сбивалась, пыталась начать снова, сбивалась опять…
— Стоп, — сказал Физрук. — На каком вы курсе?
— На четвертом, — пролепетала Юля.
На лбу у нее блестел пот, модная стрижка топорщилась сосульками, будто после проливного дождя.
— Не на первом, нет? Не на втором? Удивительно, — он растянул губы. — Полтора года до диплома, подумать только, никто и не знал…
— Я старалась, — пролепетала Юля.
— Внимание, группа «А»! — Физрук поднялся из-за стола, Юля показалась рядом с ним совсем крохотной. — Повторяю для тех, кто забыл: на защите диплома «Я старалась» никого не спасет. Только от вас зависит, как Речь будет пользоваться вами: как золотой тарелкой или как поганым ведром… Это метафора.
Сашка не выдержала и засмеялась. Однокурсники посмотрели с ужасом, а Костя подпрыгнул на стуле, будто под него подсунули кнопку. Сашка поперхнулась, зажимая рот ладонями, готовая провалиться сквозь землю, но Физрук как ни в чем не бывало кивнул Юле:
— Садитесь, мы серьезно поговорим с вами на индивидуальных… Бочкова!
Однокурсники выходили по списку, будто в школе. Сашка впервые видела так близко и так подробно, как они справляются со своими заданиями. Обливаясь потом, сопя, кусая губы, они творили на доске информационные миражи, не вообразимые человеческим сознанием, и эта двойственность — человеческой слабости и вселенского совершенства — притягивала, будто взгляд в пропасть.
Они были живыми проекциями колоссальных идей. Они отражались друг в друге, преломляли друг друга, составляли единую кристаллическую решетку. Невозможно было представить, что несколько лет назад эти сложные, почти полностью готовые инструменты Великой Речи были горсткой испуганных подростков…
К доске вышла Лиза Павленко — на белых щеках горели пятна, и оттого казалось, что у нее вторая пара глаз — ярко-красных. Лиза бросилась к доске, как умирающий от жажды — к источнику, и начала выводить кружева синим маркером так лихорадочно, будто эти линии жгли ее внутри и надо было поскорее от них избавиться. Это было исступленное, животное, не очень приглядное, но завораживающее действо.
Под маркером Лизы гармония сменялась диссонансом, становилась распадом, и в самом распаде заново возникала гармония. Сашка позволила себе пойти за ритмом, с удивлением понимая, что видит сладость в распаде, находит удовлетворение — в крахе, и Лиза, пожалуй, еще всех удивит…
— Самохина!
Сашка вначале встала, затем вернулась в видимую реальность и только потом вспомнила, что на каникулах удалила файл Физрука, и ей не о чем теперь отчитываться.
— Сюда, Самохина, к доске… — Физрук поманил ее пальцем. — Группа «А», у нас тут чудесное превращение — девушка из аутсайдера на курсе снова сделалась лидером. И даже досрочно сдала курсовую за весенний семестр… Самохина, воспроизведите на доске схему коррекции в реальном грамматическом времени, которую вы отработали двадцатого декабря.
Все оценили его слова, и никто не нуждался в дополнительных пояснениях. Сашка собрала их взгляды, как ткацкий станок собирает нити со многих катушек, только Лиза Павленко не смотрела на нее — Лиза чистила доску, и без того уже полностью белую, при помощи зубной пасты из тюбика, и ладони были в пасте. И губка тоже. Лиза пыталась уничтожить свою схему до молекулы, чтобы даже тени не осталось на доске.
— Я не буду, — сказала Сашка.
Лиза обернулась и посмотрела на Сашку через плечо. Ее лицо казалось вылепленным из самого свежего снега.
— Не буду! — повторила Сашка громко.
Ей было отвратительно и жутко хоть на секунду вернуться — вспомнить — охваченный пламенем дом и Антона Павловича на прогоревшем диване. Ей не хотелось никого делать свидетелем этой сцены. Но больше всего ей хотелось сейчас утвердить и убедиться, что в ней не осталось страха — она вне чужой власти.
Пауза затягивалась. Лиза так и замерла у доски, будто не решаясь без приглашения двинуться с места. Однокурсники глядели на Сашку, и все, разумеется, вспоминали ее слова: «В этом Институте больше никто не будет меня наказывать». У Кости подергивалось веко.
— Почему? — тихо спросил Физрук, и, кажется, его вопрос удивил ее однокурсников больше, чем даже Сашкин демарш.
— Не хочу, — сказала Сашка.
— Свобода, — сказал Физрук, и глаза его оставались стеклянными, хотя в голосе звучала густая человеческая желчь. — Вы хотели узнать новое о себе и о страхе? Вы узнаете.
Черный внедорожник стоял на углу двух маленьких улиц, занесенных снегом. Утром снегоуборочная машина вычистила перекресток по мере сил — прорыла две канавки в снегу, крест-накрест. Высокие чистые сугробы кое-где уже были разрисованы собачьими упражнениями.
«Осознает ли собака, мочась на снег, что оставляет уникальный отпечаток, — подумала Сашка. — Это может быть схема чьей-то нелепой смерти, или чудесного спасения, или план создания новой вселенной. Достаточно информации, надо только уметь с ней работать».
Черному внедорожнику было плевать на усилия снегоуборочной машины. Он сам себе проложил путь, оставив на снегу отпечатки протекторов, и Сашка потратила несколько секунд, пытаясь прочитать в этом рисунке третье и четвертое измерения.
Дом Антона Павловича был уже отсюда виден — резной забор, темная черепичная крыша. Из выхлопной трубы внедорожника вырывался сизый хвост тепла и дыма. Сашка подошла.
— Залезай, — сказал Фарит и открыл ей дверь изнутри.
Его очки были серыми, как пепел, и массивными, как у горнолыжника. Сашка села рядом на пассажирское сиденье, стараясь дышать глубоко и ровно, готовясь, возможно, к решающему поединку: она вне страха. Она свободна.
— У тебя должок, — сказал Фарит. — За зимнюю сессию, пересдача. Ну и вот — в первое же занятие нового семестра преподаватель пишет на тебя докладную. Самохина, ты кем себя возомнила?
— Я забыла поблагодарить… тебя, — осторожно сказала Сашка. — За помощь на пересдаче. За очень своевременную похвалу, что я, мол, дисциплинированная студентка…
— Дисциплинированные студенты не говорят на занятиях «не хочу», — его небрежный тон в одночасье сделался ледяным. — Я дал тебе аванс, ты его упустила.
Не вздумай испугаться, мысленно велела себе Сашка.
— Я все равно дисциплинированная, — она говорила, не опуская взгляда. — Я мотивированная, мне не нужно принуждение. Меня нельзя наказывать, и я не позволю…
Последняя фраза была лишней, Сашка поняла это слишком поздно.
— Мне казалось, мы договорились, — сказала она тоном ниже. — Я…
— Со мной. Нельзя. Договориться, — в непроницаемых стеклах на секунду отразились две горящие точки, две неподвижные звезды в темном небе. — Ты спрашивала своего пилота о его семье?
— О какой… — начала Сашка и вдруг онемела.
Ее собеседник чуть ухмыльнулся:
— Он женат — официально. У него две дочки, близнецы, трехлетки. В Москве. Ты что-то об этом знаешь?
Сашке показалось, что крыша черного внедорожника прогибается в салон и давит ей на голову, как если бы машина стояла на конвейере, ведущем под пресс.
— Теперь иди, исправляй, — тихо сказал Фарит. — Ты ведь умеешь. Ты тушишь пожары.
— Нет, — сказала Сашка. — Нет, ведь… это невозможно. Ничего… никакой жены с детьми… еще минуту назад не было, это был другой… мир… текст…
— Невозможно? — переспросил он вкрадчиво. — А почему? Хоть что-то в ваших отношениях противоречит такому повороту событий?
— Он противоречит, — прошептала Сашка. — Его… личность. Он другой. Он не стал бы. Я же видела…
— Ты побоялась его присваивать, чтобы не лезть в запретное. Ты легко бы узнала, что он что-то скрывает… либо не скрывает, как повезет. И вот ты поступила честно, — он снова ухмыльнулся, — а он не сказал такой важной вещи о себе. Впрочем, ты не спрашивала…
Сашка молчала, оглушенная.
Ее представления о мире как материальном, управляемом физическими законами пространстве рухнули давным-давно, после первой же встречи с Фаритом Коженниковым. Теперь обрушились ее представления о людях и о самой себе.
Единственный вопрос сейчас казался ей важнее жизни: она с самого начала ошиблась в Ярославе — или Фарит подменил реальность?
Был ли Ярослав женат, когда они вместе бродили по улочкам Торпы, когда он впервые открыл перед ней дверь своего дома? Знал ли он в новогоднюю ночь, обнимая Сашку, что где-то сидят под елкой две его маленькие дочки? И почему, раз уж так сложилась судьба, — почему он ни слова не сказал о своей прошлой семье… да и прошлой ли?
В шестнадцать лет Сашка больше всего на свете боялась потерять маму, и этот страх привел ее в Торпу и заставил учиться через силу, через «не могу». Отдалившись от Сашки, сделавшись «грамматически чужой», мама оказалась в безопасности — насколько это возможно. Но появился Ярослав и заполнил Сашкины мысли, и внезапная смерть грозила теперь ему: птицей, влетевшей в турбину, или смертельной болезнью, или бомбой террориста в далеком аэропорту. И Сашка снова училась через «не могу», и была горящим домом, изменила судьбу Антона Павловича и поверила, что ушла из-под власти вечного страха.
Сашка готовила себя к большему. Она была уверена, что к моменту, когда Фарит пожелает убить Ярослава, она научится подхватывать самолеты в воздухе, отменять мутации клетки и обезвреживать бомбы. Но Фарит убил Ярослава, изменив его прошлое, и с этим Сашка ничего не могла поделать. Фарит подменил пилота Григорьева, как в преданиях нечистая сила подменяла младенцев в колыбели, и вместо любимого человека появился чужой.
Но что, если Фарит никого не подменял? Если это была свободная воля Ярослава, его поступки, его выбор, а Фарит просто подкинул Сашке недостающую информацию?!
«Теперь иди, исправляй», — сказал Фарит, отлично зная, что исправить не удастся. Можно повернуть вспять какую угодно катастрофу, если только это не осознанный человеческий поступок. Свобода — вечный источник зла.
— Ярослав был, просто теперь его нету, — бормотала Сашка, бродя по заснеженным улицам Торпы. — Но он был… Я ведь не дурочка, я бы распознала вранье…
Или не распознала бы?! Сашка вспомнила ни с того ни с сего, как под Новый год на первом курсе наткнулась на Костю и Женю, познающих радости подросткового секса под гардеробной стойкой. После той картины ей сделалось трудно доверять кому-то, но она все равно доверяла — с упорством, достойным лучшего применения…
Она остановилась, по колено в снегу, в чьем-то палисаднике. Допустим, Ярослав почему-то не сказал, что женат и с детьми. Но есть ведь еще Антон Павлович! В той реальности у него не было невестки и внучек? Или он был уверен, что Сашке незачем знать… мелкие подробности?
Она вспоминала слова старика, и паузы в разговорах, и его взгляды, и с ужасом находила все больше доказательств: Антон Павлович все знал. И знал, что Сашка понятия не имеет. И молчал, считая это нормальным; Сашка потеряла не только Ярослава, она заново потеряла семью. Хотя все, казалось бы, живы.
К утру, промокнув в сугробах, набрав полные ботинки снега, Сашка поскользнулась на обочине и упала, да так, что слезы брызнули из глаз. С трудом поднялась, растирая колено, и увидела при свете боли, как в луче прожектора: Ярослав лгал ей с самого начала, а Сашка придумала его, идеального, и позволила себе обмануться.
Мягко падал снег. Поднимались дымы над черепичными крышами. Горели фонари, светились окна, и за каждым окном шла повседневная, кропотливая жизнь. Тени когда-то сказанных слов, затертых, не прозвучавших, начинали в темноте свой новый день, бессмысленный и закольцованный. Рыхлое время напоминало лягушачью икру. Сашка стояла в сугробе, впуская в себя новое знание о мире.
А стоит ли так нервничать, хлопали двери подъездов. Как можно сравнивать страшные вещи, вроде пожара или автокатастрофы, с маленькой ложью — да что там, недостаточной откровенностью?
«Но я же сказала ему, что я Пароль, — подумала Сашка. — Я сказала даже это. А он промолчал».
Она запрыгнула с ногами на скамейку, вскочила на деревянную спинку, раскинула руки, удерживая равновесие. Три шага — столько длилась ее взлетная полоса, а потом скамейка ушла из-под ног и сделалась маленькой, будто игрушечной, далеко внизу. В два судорожных взмаха Сашка взлетела на уровень крыш, вырвалась на открытое пространство без проводов и антенн, здесь в полную силу развернула крылья и вошла в небо вертикально, стрелой. С ее ботинок срывались мокрые комья снега, тут же застывали сосульками, и подошва становилась шипастой, как орудие пытки.
Ледяной ветер забивал дыхание. В зените Сашка широко раскинула крылья и посмотрела вниз.
Очертания Торпы поплыли в сетке облаков и обернулись страницей огромного словаря-активатора. Сашка увидела, что этот город — всего лишь фраза, сложносочиненное предложение, и запятую легко переставить.
…Если бы Костя знал, что их с Женькой интрижка обернется провалом на зачете, — он испугался и поступил бы по-другому. Если бы Ярослав предполагал, что его обман откроется и Сашка не простит, — он испугался и не стал бы лгать. Фарит был абсолютно, нечеловечески прав, и у него с Сашкой гораздо больше общего, чем у Сашки и Кости, и Лизы, и Стерха. Сашка понимает Фарита — но никогда не сможет понять Ярослава.
…А ведь Фарит давным-давно говорил ей, и повторял, а она не понимала, не готова была понять. Слова путешествовали, как свет далекой звезды, чтобы сейчас добраться до ее сознания: страх формирует реальность.
Сашка замерла в небе над центральной площадью — в том месте, где помещался бы флюгер городской ратуши, если бы в Торпе была такая башня. Посмотрела вниз. Из-за угла, трусливо притормаживая на скользкой дороге, выехала желтая машина такси; Сашка увидела сверху ее траекторию, как если бы машина существовала одновременно во всех точках своего маршрута. Почему, отрабатывая схемы Физрука, Сашка всегда пыталась предотвратить катастрофу? Это все равно, что засыпать песком чудесные колодцы, полные живительного, энергичного, созидающего кошмара.
Не удержалась на льду внесезонная покрышка. Слишком резко повернулся руль, и узел реальности сплелся по-другому. Красивее, ярче. Рельефнее. Заскрежетала, сминаясь, жесть, осыпались стекла и фары, но желтая машина такси только начинала свой путь — кувырком. По крутой улице вниз. Разбивая все, что встретится по дороге, запутывая чужие вероятности, меняя многие жизни — веером.
Там, внизу, началось движение — потекла информация. Мелкие проекции смыслов выстроились цепочками, как опилки в поле действия магнита. Кристаллики страха переплавились в символы, вплелись в ткань реальности вокруг Сашки, и она в который раз почувствовала, как меняется изнутри.
Над Торпой завертелся снег, зазвенели, разбиваясь, окна, и рухнуло огромное дерево на линию электропередачи. Погасли огни и полетели искры.
Деревья валились одно за другим, и стонали, выдергивая корни из мерзлой земли. Сугробы вырастали, как волны, за доли секунды. «Скорая помощь», взвыв сиреной на центральной площади, увязла в снегу, будто в ловушке муравьиного льва. Красные и синие огни мигали сквозь вьюгу, и ветер завывал громче, чем все пожарные машины города Торпа.
Сашка кружила над городом, любуясь двумя процессами, идущими одновременно в нескольких измерениях. Торпа погружалась в хаос, из хаоса вырастал порядок высшей пробы, порядок совершенного страха. Бесформенная жизнь обретала четкие очертания. Никогда прежде Сашка не испытывала такой свободной, такой властной эйфории.
Жить — значит быть уязвимым, от кромешного ада отделяет стенка мыльного пузыря… Я дарю вам жизнь, живите. Вы уязвимы, и я напомню. Лед на дороге. Неудачное деление стареющей клетки. Ребенок подбирает с пола таблетку. Слова цепляются друг за друга, выстраиваются, повинуясь великой гармонии Речи…
…И вот уже пациент с инфарктом никогда не дождется врачей. А если бы не метель? А если бы лифт в больнице не застрял между этажами? А если бы…
То, что наполняло ее, сделалось сильнее человеческой оболочки. Сашку завертело, кинуло в штопор, швырнуло в мир со многими измерениями, холодный и сухой, будто сброшенная змеиная кожа. Все, бывшее извне, сделалось враждебным. Все, бывшее внутри, стало избыточным. Сашка почувствовала, как растворяется, растекается бульоном то, что с детства она привыкла считать собой, девочкой, дочкой, человеком, личностью…
Темный силуэт промелькнул над ее головой, едва различимый в снежной мути. Острый кончик чужого крыла полоснул по щеке — резко, до крови.
«Полностью выразить себя через то, чем ты не являешься. Сейчас».
Она не имя, не признак, не местоимение и не союз. Не Александра Самохина, погибшая на шоссе. Не мужчина. Не кленовый лист. Не функция, никогда не бывшая человеком. Не безвольное орудие Речи…
Сашка поняла, что падает, валится, ломая крылья — вверх. Там, в небе, уже разинута, как пасть, прореха в небесной ткани, как если бы след от реактивного самолета разошелся дырявым швом. И внутри горит не то прекрасный свет, не то трещит огонь печи, но Сашка не выбирает, она просто падает — в зенит.
…Не зеркало, в котором отражается ее куратор. Не мешок для абсолютного страха, не контейнер для неизбежности смерти. Она — не Фарит Коженников…
Сашку подхватило вихрем, она закувыркалась, роняя перья. Ее стошнило, и, срываясь с губ, разлетелись золотые монеты — весело сверкая, переворачиваясь, как звезды в нарисованном небе, будто конфетти; чужой крылатый силуэт пронесся прямо под ней, коснулся, подтолкнул, подхватил и сразу выпустил, и направление гравитации поменялось.
Тошнота пропала, осталась ватная тишина в ушах. Падая с неба, Сашка медленно поворачивалась в воздухе, и когда ее лицо было обращено вверх — видела тень с большими крыльями, описывающую круги, сопровождающую ее падение. Потом ее повернуло лицом вниз, она увидела под собой лес и тонкую железнодорожную ветку с червячком ночного поезда на ней. Семафор горел зеленым, и блестели рельсы из-под снега, и притягивали, как бабочку притягивает огонь…
Ее опять подтолкнули и подхватили, увели в сторону, изменяя траекторию, меняя судьбу. Сашка успела на долю секунды увидеть лицо машиниста за стеклом электровоза, бледное лицо с глазами как чайные блюдца. А потом ее поглотил снег.
Поезд грохотал мимо, Сашка лежала, замерев, надеясь, что в сугробе никто не разглядит полумертвую девушку с огромными крыльями, а впрочем, если и разглядят — ничего страшного, спишут на пьяные фантазии. Плохо, что и поезд видится ей чередой символов и вариаций, колеса стучат — «распад, распад», и представляется катастрофа, вывернутые рельсы, вагоны друг на друге, как собаки во время случки…
Сашка погрузилась головой поглубже в сугроб. Запустила в себя лед и холод, вымораживая знаки и символы, заново превращая их в человеческие мысли. Затих стук колес, перестала дрожать земля.
Семафор переключился. Сашка с трудом встала, чувствуя, как проникает ветер под разорванную на спине куртку. Огляделась, будто кого-то разыскивая между стволами, но в лесу, кроме нее и пары снегирей, не было ни единой живой души.
Очень трудно найти телефон-автомат, особенно если для этого надо выбрести из леса пешком, по шпалам.
— Саша?! Сашка… Ты здорова? Где ты? Я шлю сообщения, звоню, а тебя нет на связи… — его голос звучал, будто сквозь вату, еще бы: десятки тысяч километров. Почти как до Луны.
Странно, что ей вообще удалось дотянуться. Наверное, он очень этого хотел — ее услышать.
— Что-то случилось? — он пытался говорить спокойно, как говорил на борту с пассажирами. — У меня вылет через полчаса… Просто скажи, что случилось?!
От звука его голоса у Сашки слабели колени. Нельзя было молчать, нельзя мямлить, но о чем говорить тогда? У него вылет через полчаса, отменить не получится. Сотни людей на борту. А если сегодня, после этого разговора, где-нибудь над океаном у него дрогнет рука?!
Она стояла в старой телефонной будке на пустом заснеженном полустанке, и серо-стальные перья вертелись смерчем возле мокрых ботинок.
— У меня разбился планшет, — сказала она, надеясь, что расстояние приглушит вранье в ее голосе. — Еле нашла будку, чтобы позвонить. Прости… не волнуйся. Счастливого полета. Свяжемся потом…
— Ты здорова?!
— Конечно, — сказала она, прижимая ладонь к заиндевевшему, в «звездочках», стеклу. — Прилетай.
Она добралась до института к вечеру, под конец растеряв все силы, и единственная мысль, тащившая ее вперед, будто на резине, была мысль о Стерхе. Она не могла дозвониться до него, что совершенно не удивительно, но сегодня вечером в расписании стояло занятие, а занятия Стерх по своей инициативе не отменял никогда.
Значит, подняться в четырнадцатую аудиторию. Значит, выслушать все, что он пожелает ей сказать… у него, наверное, накипело, он отыщет слова, которые заставят ее, возможно, заплакать от обиды и боли. Но Сашка не боялась разбирательств — докладную Стерх не напишет. Ругать и стыдить у него есть полное право, она обязана ему не просто жизнью.
Где сейчас была бы Сашка, если бы не Стерх? Там, где Захар и все двоечники, — в безвременье? В месте хуже смерти, в замкнутом кольце, где Сашка парит над разрушенной Торпой, как опереточный злой гений, и воспроизводит единственную идею — страх?
В холле общежития без звука работал экран под потолком: «Скорая» в сугробе, горящее дерево на проводах, полицейские, врачи, перевернутые машины. Сашка остановилась на пороге и вспомнила все кадры, что она видела здесь прежде: «Заткнитесь, падальщики…»
На экране девушка с микрофоном беззвучно кричала что-то в камеру, за спиной у нее догорал дом, а в глазах скакал нездоровый азарт: ее жизнь ненадолго наполнилась смыслом. Страх оставляет по себе эйфорию; Сашка коснулась экрана, зачерпнула узенький информационный поток: всего-то ей надо было узнать, сколько в Торпе погибших. Сколько — точно — жертв?! Но девушка не ответила, она поперхнулась на экране и закашлялась, чуть не выронив микрофон. Сашка отступила; разве дело в статистике. Узнает она точную цифру — дальше что? Стерх когда-то сказал: «Пока вы верите в ваше всемогущество, вы в опасности. И все, кто рядом, в большой опасности…»
Она вспомнила о Стерхе и уцепилась за эту мысль, как за спасательную веревку. «Он мне поможет, — думала Сашка, — стуча зубами. Всего-то и надо провернуть обратно коротенькое временное кольцо. Работа над ошибками. А потом пусть ругает, бьет ее, пусть делает что хочет; до занятия пять минут. Три минуты. Две. Одна».
— Простите, Николай Валерьевич, я опозда…
За окнами было темно, и стекла казались плоскими черными зеркалами. Сашка стояла в дверях четырнадцатой аудитории, а на месте Стерха за преподавательским столом сидел Физрук, массивный, будто космический скафандр, и очень неуместный в этом интерьере.
— А где… — Сашка запнулась, в последние секунды пытаясь поверить, что недоразумение скоро прояснится.
— Николай Валерьевич Стерх, — сказал Физрук безо всякого выражения, — больше не будет преподавать у вас на курсе, Самохина.
Сашке показалось, что ее, как сверчка, насадили на булавку. Что флюгер над ратушей проткнул ей ребра — ни слова сказать, ни закричать, только хватать ртом вытекающий, исчезающий воздух.
Она хотела сказать «нет», «не верю», «ерунда», она хотела выкрикнуть: «Где он?!» Она готова была выйти из аудитории, досчитать до пяти и войти уже правильно, и увидеть Стерха на его обычном месте.
— Я надеюсь никогда больше не слышать от вас «не буду» в учебное время, — равнодушно продолжал Физрук. — Если я предложу вам вымыть сортир после занятий, тогда отвечайте «не хочу», вы в своем праве. На занятии — пойдете и вымоете. Понятно?
— Вы не имеете надо мной власти, — шепотом сказала Сашка. — Вы не живой… даже не белковое существо. Без личности. Без памяти.
— Перестаньте. Мне. Хамить, — сказал он с расстановкой. — Не в вашем положении самоутверждаться. Вы серьезно нарушили учебную дисциплину, были за это наказаны и устроили фестиваль в городе Торпа. Вас чуть не вывернуло наизнанку и не упаковало навеки в иррациональный карман. Не могу сказать, что я бы огорчился, но правила есть правила.
Сашка молчала. Четырнадцатая аудитория плыла перед ее глазами.
— Надоело спасать котят? — желчно осведомился Физрук. — Вы наконец-то поняли, кто вы на самом деле, что собой представляете и как будет выглядеть мир, который вы создадите?
Она мысленно досчитала до десяти. Сказала после паузы, совсем другим тоном, как прилежная девочка-школьница:
— Дмитрий Дмитриевич. Я все поняла и прошу прощения. Пожалуйста, давайте вернемся в «тогда». В первое занятие после каникул, когда я сказала «не буду». Я исправлю свою ошибку.
— Это не ошибка, — он с сожалением покачал головой. — Это реализация вашей свободы. Проявление фундаментального свойства Пароля коррекции не подлежит… И научитесь наконец принимать последствия своих поступков.
На улице Сакко и Ванцетти не светилось ни огонька. Четырнадцатая аудитория казалась мутным аквариумом с речной водой.
— Я вас не ругаю, и я вам не враг, — устало сказал Физрук. — Вы тонете в луже эмоций, вы мыслите человеческими категориями. Вы еще решите, чего доброго, что ваш педагог пожертвовал собой, чтобы спасти вас. Или придумаете, что некие конфликты на кафедре привели к досрочному увольнению статусного уважаемого сотрудника. Это не так. Николай Валерьевич не был ни человеком, ни даже материальным объектом.
— Был, — прошептала Сашка.
Она хотела сказать, что Физрук понятия не имеет, что значит «быть человеком», но грамматика сделала свое дело. В слове «был» не прозвучало ничего о Стерхе — кроме того, что он навсегда остался в прошлом.
— Как информационный объект, — ровно продолжал Физрук, — ваш педагог исчерпал свою необходимость.
— И это вы, — сказала Сашка, — его… вычистили? Стерли, как… устаревшую информацию?
— Нет, — сказал он спокойно. — Но все, что имеет начало, имеет и конец.
Сашка различала его силуэт, будто в песчаной буре — зыбкая, неясная тень, и на одну секунду ей показалось, что напротив сидит Стерх. «Я не знаю, как до вас достучаться, — сказал тогда Стерх, — как объяснить… как спасти вас, в конце концов…»
Она за одну секунду вспомнила первую их встречу у Стерха в кабинете, и как он кормил ее, первокурсницу, в ресторане, и расспрашивал о родителях. Она вспомнила полеты над Торпой, «работу над ошибками» и самую последнюю встречу, темный силуэт в небе над городом.
Сашку накрыло горем и яростью. Крылья, которые она никогда прежде не разворачивала в помещении, с треском вырвались из-под свитера, заполнили пространство за спиной и почти коснулись потолка; Физрук не шевельнулся. Наоборот: его зримая оболочка сделалась такой неподвижной, что, кажется, перестала вращаться вместе с земным шаром. Зато структура, которую он из себя представлял, развернулась, как крылья, явилась Сашке в полной мере — и тут же спряталась за зрачками-диафрагмами.
Он был гравитацией для всех слов, существующих, забытых и выдуманных. Тюрьмой, противостоящей хаосу. Он был системой грамматических законов — сила, запрещающая летать, но не позволяющая и падать. У Сашки перехватило дыхание, она не могла осознать в полной мере, что сейчас увидела — не хватало оперативной памяти.
Физрук переменил личину. Вместо алебастровой статуи перед Сашкой сидел теперь юный Дим Димыч, обаятельный, очень печальный.
— Возьмите лист бумаги, изъявите понятие «потеря», а потом уничтожьте. Изъявите идею «вины», а потом добавьте отрицательную частицу. Все это — знаки и символы, тени великих смыслов, проекции прямые и обратные, в разной степени искаженные. А вовсе не то, что вы чувствуете.
— Вы понятия не имеете, что я чувствую, — сказала Сашка.
Он устало покачал головой:
— Не просто имею понятие, я знаю в точности и могу смоделировать на тетрадном листе. Вы придаете человеческим переживаниям уникальность и ценность, которых в них нет, Самохина.
Сашка почувствовала себя слабой, усталой и едва живой. Крыльев за спиной больше не было, холодный сквозняк пробирался под свитер сквозь рваные дыры, Сашке вспомнилась река на околице — и широкие черные полыньи, промытые течением.
За окном, глубоко в темной Торпе, гудела сиреной «Скорая помощь». Звук ввинтился в Сашкин мозг, как вой старинной бормашины: «Же-е-ертвы, — выла “Скорая”. — Же-ертвы…»
— На планете Земля, — заговорил Физрук тихо и веско, — почти восемь миллиардов обитателей. В проекции на время, хотя бы на условные сто лет, все они мертвы. А в проекции на ваше предназначение, Саша… Сингулярность — единая точка, вмещающая материю, информацию, гравитацию, инфляцию, вкус меда и таблицу умножения, и вообще всё. Прозвучав, вы сожмете Вселенную не в горошину даже — в математическую абстракцию… И при этом вы горюете о жителях Торпы?
Он снова поменял облик — из Дим Димыча сделался Физруком, но лихорадочные пятна на щеках никуда не делись. То ли он играл в эмоции, то ли разрешил себе им поддаться.
— Я лицемерю, — он кивнул, читая ее мысли. — Но не совсем. Мне вас жалко. Вашему куратору — нет… Я могу аннулировать вас как Слово. Вы перестанете существовать, сознавать себя, испытывать страдание. Но вы сами должны сделать этот выбор.
Под далекие завывания «Скорой» Сашка посмотрела на пол, на носки своих ботинок. Ей показалось, что она стоит на льду, на краю полыньи. И черная вода течет внизу, завораживая.
Сашка подняла взгляд на того, кто сидел напротив:
— И вы можете гарантировать, что я точно перестану себя осознавать… помнить. Быть, располагаться, длиться. Существовать…
Его зрачки-диафрагмы расширились.
— Что значит — «можете гарантировать»? Я вам что, ремонтная мастерская?
Фонари на Сакко и Ванцетти зажглись, мигнули и снова погасли: по всей Торпе пытались восстановить электричество.
— Я могу гарантировать, — сказал Физрук другим тоном. — Вы не умрете, поскольку не рождались. Перестанете существовать в настоящем, прошлом и будущем. Александра Самохина окажется единственной вашей проекцией — внятная завершенная история, хотя и короткая. А вас никто не станет оплакивать. Ваше исчезновение никого не сделает несчастным. Небытие, противостоящее бытию — единственная свобода, Самохина. Абсолютная.
Сашка нахмурилась, будто его слова были уходящим поездом, за которым надо бежать. Чтобы уцепиться за поручень. Догнать. Ухватить. Осознать смысл:
— И все ошибки, которые я сделала…
— …не быть — значит не ошибаться, — он кивнул. — Все ваши усилия, прыжки через голову, борьба, отказ и принятие, мотивированность, дисциплина… Обуза, Саша. Сбросьте.
— Почему вы раньше мне этого не говорили?!
— Я говорил, вы не услышали, — отозвался он с ноткой сожаления. — Потому что не были готовы.
Огни на Сакко и Ванцетти снова зажглись, непроглядные плоские окна получили глубину, как если бы осветилась темная сцена у самого задника. Под восстановленными фонарями хлопотали пустыми ветками липы; Сашка вдруг заново осознала, что все происходящее реально, что Физрук прав, а Фарит, как ни странно, ошибся. Дорога, приведшая Сашку в Институт Специальных Технологий, подошла к логическому завершению.
— И прекрасно, — сказала она шепотом.
— Подойдите ко мне.
Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил секундомер, спортивный, судейский, кажется, даже знакомый Сашке по занятиям физкультурой на первом курсе. Физрук открыл его, как медальон, и поманил Сашку пальцем.
Она не двинулась с места не потому, что в последний момент вздумала сопротивляться. Нет, решение было принято — но подошвы приклеились к полу.
— Я только посмотрю, — сказал он тоном педиатра, припрятавшего в рукаве готовый шприц.
И Сашка пошла к нему, огибая стол, за которым столько раз занималась — разговаривала — молчала со Стерхом. Физрук поднялся, надвигаясь на нее, как гора:
— Подбородок вверх…
Луч света полоснул по глазам и ослепил ее, и Сашка облегченно выдохнула, надеясь, что сейчас этот луч растворит ее и смоет, и ни о чем не придется беспокоиться. Но зрение вернулось через несколько секунд. Сашка по-прежнему стояла посреди четырнадцатой аудитории, а Физрук с секундомером на шее нависал над столом, склонившись над большой спортивной сумкой. Что там в сумке внутри, Сашкины слезящиеся глаза не могли разобрать.
— Что-то не так? — пробормотала она, когда молчать стало невыносимо.
— Мне нужна воля Глагола, — отозвался он подчеркнуто спокойно, — а вы предъявляете человеческую реакцию с ноткой истерики…
— Нет! — Сашка дернулась.
— Это не упрек, — он шарил по дну своей сумки. — Это факт. И с ним придется что-то делать…
Он отыскал в сумке и положил на стол книгу — толстую, в жесткой слепой обложке, с библиотечным штампом-наклейкой:
— Раньше пятого курса я эту тему никому не давал, но нам с вами, похоже, отступать некуда. Открывайте.
Сашка, сжав зубы, развернула книжку на первой странице. На середине желтоватого листа помещалась единственная колонка выпуклых символов, мелких, как помет божьей коровки.
— Читать надо пальцами, — Физрук испытующе на нее поглядывал. — Как шрифт Брайля. Только не в строчку, а в столбик. И закрыть глаза, в идеале завязать. Пробуйте.
Сашка зажмурилась. Снова открыла глаза. Почему-то коснуться этой страницы в первый раз оказалось очень трудно.
— Физиологически будет неприятно, — тихо сказал Физрук. — Но это вам сейчас нужно. Это заглушит внутри вас человека, как бабочку в морилке. И тогда вы реализуете вашу свободу, Пароль.
Сашка положила указательный палец правой руки на верхний символ столбика.
Захотелось отдернуть руку.
Она вспомнила лицо Ярослава, сжала зубы, крепче прижала палец и повела по линии символов вниз.
В общежитии ее ждали. Весь первый этаж был освещен, хотя на столах и на полу у плинтусов во множестве имелись прогоревшие свечи. За окном спортзала, подвешенная в птичьей кормушке, покачивалась большая упаковка мороженого, чуть припорошенная снегом. Аня Бочкова протирала салфетками внутренность морозильной камеры.
— Привет, — сказала Сашка.
— Привет, — Андрей Коротков приглашающе махнул рукой. — Неслабое начало семестра. Почти сутки без света, все разморозилось к хренам…
— Предки жили без холодильников, — меланхолически заметила Юля Гольдман. — Зачем, когда зима?
Лиза, стоя лицом к зеркалу, поднимала и опускала руки с гантелями. Спортивная майка открывала плечи и руки. Под белой кожей со штампом на предплечье ходили мускулы. Сашка поймала взгляд Лизы в отражении — цепкий, жесткий, непроницаемый.
— Сашка!
Она обернулась. Костя, осунувшийся, с красными больными глазами, казался старше своих лет:
— Что он… они опять с тобой сделали?!
Она могла бы сказать: потерпи немного. Скоро все изменится, но не так, как я когда-то мечтала. Не будет мира без страха и смерти, но не будет и Сашки Самохиной.
— Саша, — сказал Костя, всматриваясь в ее лицо. — Чем я… чем мы можем тебе помочь?
— Все нормально, — сказала она, глядя, как ложится снег на упаковку мороженого за окном. — Заберите эту штуку из кормушки, насыпьте семечек.
Лиза со звоном опустила гантели на стойку:
— Тебе не надо было выделываться. Сама нарвалась… «Не хочу, не буду», в нашем детском саду за такое выставляли на табуретку голыми в тихий час…
«Она сочувствует мне, — подумала Сашка. — Хотя и злорадствует. Но сочувствует больше». Сашка огляделась, пытаясь запомнить лица однокурсников, будто мысленно складывая выпускной альбом.
Никто из них никогда ее не вспомнит.
— Ты права, — сказала она Лизе. — Я нарвалась… но вопрос практически решен.
И она поднялась на третий этаж, а рюкзак с книгой Физрука оттягивал плечи, будто мешок с камнями.
Рельефные символы на странице были холодными, горячими, ледяными, обжигающими. Они то кололи булавкой, то подергивались, как пойманные насекомые. Два или три раза палец прилип к странице, и пришлось отдирать его ножом и все начинать сначала.
Первые несколько столбцов Сашка одолела на чистом упрямстве, на привычке к невозможным упражнениям. Шарф, которым она завязала глаза, сделался мокрым, будто под ливнем. Она интуитивно чувствовала, что учебник Физрука поможет ей, и не ошиблась.
Предательство Ярослава. Судьба Стерха. Ураган в Торпе, жертвы на Сашкиной совести — все, что давило на нее и не давало вздохнуть, понемногу теряло значительность. Потрясения и катастрофы становились тенями, смутными и чужими. Сашке казалось, она уходит все дальше и дальше по тропинке из рельефных знаков, оставляя позади лишнее, пустое, бессмысленное.
Она оставила за спиной Ярослава, Егора и Костю. Забыла Лизу, будто и не встречала ее. Вспомнила на минуту маму — только затем, чтобы покрепче забыть. Все, кто был с ней рядом в Институте, кто мучил и спасал ее, превратились в массовку у дальнего пыльного задника: не разобрать голосов и лиц.
Только Фарит никуда не делся. Он не желал отставать, тень его шла по пятам, Сашка не видела его, но чуяла и торопилась закончить работу. Сегодня она убежит от Фарита. Вот единственный путь от него убежать.
Ближе к утру она увидела свет под повязкой на глазах. Перестала мыслить словами и образами. Впервые за много часов ощутила гармонию — как тишину за миг до великой музыки.
Потянулась вверх, мысленно пробила чердачные перекрытия и крышу общаги. Посмотрела на Торпу, разворошенную как муравейник: город-проекцию, город-призрак, город-фразу. Замерла, втягивая и усваивая дополнительные смыслы, прислушиваясь к изменениям внутри себя, но в этот момент произошел почему-то сбой — прогресс остановился. Новая информация прекратила поступать.
Пришлось прерваться и вернуться. Увидев свои руки, Сашка поняла, что физическое тело предало ее: кончики пальцев темнели, будто прищемленные дверью (был в Сашкином детстве такой неприятный опыт). Пальцы перестали транслировать информацию — исколотые, обожженные и отмороженные.
— Блин, — сказала Сашка шепотом.
На часах было шесть утра. Уже светились окна первого этажа, выкладывая тени на снегу под общагой, уже скрипели и постукивали там, внизу, тренажеры, уже пора было выходить на пробежку. Еще бы немножко — и она бы справилась, еще несколько часов — и она явилась бы к Физруку не девчонкой в горе и страхе, а Глаголом в повелительном наклонении, тем, кто решает судьбы, начиная с собственной.
Она не испытала даже раздражения. Если физическое тело протестует, надо усмирить его, лучше всего — мышечным усилием, спортом.
Сашка вышла в морозное утро, выбралась на едва очищенную полоску брусчатки и побежала по ней, как шарик по желобу.
Торпа жила, шевелилась, выползала на улицы, Сашка слышала отдаленные голоса и, кажется, даже мысли: по городу ползли панические слухи. Кто-то до сих пор не мог связаться с родственниками, потому что рухнули наземные телефонные сети и сотовая связь. Говорили, что в магазинах ужасные очереди и стремительно пустеющие полки, и нет в продаже ни макарон, ни туалетной бумаги. Сашка слышала отдаленный страх, как стук колес ночного поезда, идущего из точки А в точку Б.
Потом добавился тонкий звук, как дребезжание ложечки в подстаканнике. Сашка поняла, что это боль: ее руки сперва замерзли и потом согрелись, пальцы вернули чувствительность, а значит, можно закончить работу.
Только вернувшись в общагу, она обнаружила, что ходила на пробежку в футболке и тонких штанах, и странное — босиком. Сдвинув брови, оценила цепочку босых следов по коридору — и тут же отвлеклась. Учебник на столе притягивал ее, как свет притягивает мошку. Сашка огляделась в поисках шарфа либо еще чего-то, чтобы завязать глаза…
На подоконнике в комнате лежали толстые варежки для лыжных прогулок, Сашка остановила на них взгляд. Долго смотрела, пытаясь понять, откуда они взялись и для чего понадобились. Малиновый узор на светло-сером, крестики, листики, олени; Сашка вспомнила, что варежки нужны ей, чтобы чистить снег. Сегодня, в воскресенье, Антон Павлович должен вернуться из санатория.
Мысль была, как удар большого колокола перед самым лицом. Сашка отшатнулась посреди пустой комнаты. Посмотрела на варежки, потом на свои руки. Пальцы саднили и ныли.
Сашка прошла в ванную, сунула руки под кран и только тогда, в зеркале над раковиной, увидела, что глаза у нее и так завязаны — вероятно, она и на пробежку выходила в таком виде.
Целый месяц Антон Павлович провел в санатории, и все это время Сашка проведывала дом, вычищала снег во дворе и проверяла проводку. И, разумеется, обещала навестить старика сразу по возвращении.
Время дискретно. С момента Сашкиного бунта и наказания прошло два дня… Или уже три? Здесь случился разрыв во времени, и началась другая жизнь. Вернее, закончилась.
Держа опухшие пальцы под струей холодной воды, Сашка попыталась вспомнить: а почему она, собственно, решила, что Антон Павлович все знал и обманывал ее? Если рассуждать логически… точнее, если искать оправдания… он мог подумать, что Ярослав и Сашка уже все обсудили. Что Сашка посчитала вполне естественным, что Ярослав женат… В конце концов, для множества людей это ничего не значит…
Сашка тряхнула головой, возвращая себе решимость. От резкого движения шарф скатился с глаз и превратился в ошейник, а в зеркале Сашка увидела свои зрачки — фасеточные, как у стрекозы. Набрав в ладони воды, она плеснула в лицо, и, когда выпрямилась, зрачки уже казались обычными.
Насухо вытерев руки, она разорвала напополам маленькое льняное полотенце и снова завязала себе глаза. Открыла книгу, полученную от Физрука, на странице двадцать пять (страницы были толстые и почти негнущиеся, будто из жести). Коснулась пальцами символов в столбце и осознала, что кожа и нервные окончания больше не нужны — она читает эти символы на расстоянии, и они не жгут и не колют, а играют оттенками смыслов, сплетают и расплетают логические цепочки. Сашка рассмеялась в голос — сейчас будет легче, совсем легко…
Сквозь повязку, сквозь зажмуренные веки она отлично видела варежки, брошенные на подоконнике. Малиновый узор на светло-сером.
В спутанном сознании мерцала странная мысль, бродила, как заблудившийся ребенок. Как ребенок со спичками на бензоколонке.
Вот она, связка знакомых ключей, на вешалке в углу. Наверное, старик удивится, если Сашка не придет сегодня… Огорчится и не поймет…
Только один раз, последний. Ни о чем не спрашивать. Посмотреть. Отдать ключи. Добиться кристальной ясности — и тогда уже являть Волю Глагола…
Сашка взяла ключи в ладонь, как пойманную птицу. Зажмурилась; крохотная проекция лежала у нее в руке, отражение не единственной идеи, но красивого сложного построения: доверие. Защита, дом. Допуск. Разрешение на вход. Пароль.
Пальцы разжались. Связка ключей упала на пол.
Микроавтобус подкатил к воротам к полудню. Антон Павлович, с чемоданом и сумкой через плечо, долго и сердечно прощался с парой пожилых товарищей, пожал всем руки, помахал вслед и только тогда, войдя во двор, заметил, что площадка перед домом вычищена от снега.
— Сашенька, спасибо, — он заулыбался, но как-то напряженно и не очень радостно. — Я не хотел вас… эксплуатировать… Честно говоря, мне очень неловко. Когда я оставлял вам ключи, думал, вы всего-то зайдете пару раз, проведать, что дом не сгорел…
Он засмеялся собственной шутке, отлично зная, что смешного в ней мало.
Сашка стояла на пороге, всматриваясь в его лицо, разглядывая пожилого человека с краснеющим на морозе носом — и мысленно размечая логику его личности, многослойную проекцию длинной жизни, болезненную суету последних дней.
— Конец света, — он развел руками в ответ на ее взгляд. — В городе, во многих районах, до сих пор нет электричества… Что за ураган! Сколько аварий… Деревья, провода… И ведь в паре десятков километров ничего и не было, так, снег прошел…
Сашка шире открыла дверь, пропуская его внутрь. Он не позволил ей помочь с чемоданом, перехватил ручку уверенным мужским движением, втащил чемодан на крыльцо:
— Я так беспокоился о вас, когда узнал, что здесь творилось. Все так хрупко, понимаете… Люди живут, не имея понятия, что с ними будет через минуту… Машину повело на льду — и все, или ребенок залез на подоконник… Такой страх, Сашенька. Такой страх…
— Страх формирует реальность, — тихо сказала Сашка.
— Да? — он обернулся, и линзы очков сделались целиком голубыми от широко раскрытых в удивлении глаз. — Какое странное рассуждение…
— Я все время вынимала почту из ящика, — сказала Сашка. — Вот на столе. Посмотрите.
Старик осторожно поставил чемодан на пол — почти выронил:
— Спасибо… У вас такое лицо, будто вы хотите спросить… Что-то случилось?
Сашка сардонически улыбнулась: теперь что делать, объясняться с ним? Человек внутри нее обманул-таки волю Глагола — как если бы бабочка в морилке прикинулась дохлой, дождалась, пока приоткроется крышка, и последним усилием рванула на свободу…
Попыталась рвануть. Обманный маневр. Ненадолго.
— Ничего не случилось, кроме урагана, разрушений и жертв, — Сашка сама поразилась, как отстраненно и сухо прозвучал ее голос. — А вы… хорошо отдохнули?
Он смутился, будто услышав в ее словах упрек:
— В целом да… Прекрасный санаторий… Но там ведь телевизор работает в холле. А по телевизору новости каждый день, такие… больные. Тревожные. И напоследок — репортаж из Торпы после урагана…
Он сделал паузу, беспомощно развел руками:
— Такое чувство, что мир… съеживается, будто кожа в огне. Как прекрасный дворец, который прохудился и теперь обрушивается. Или… как старая компьютерная программа, накопившая столько ошибок, что уже не справляется. Если честно, я мечтал поскорее вернуться домой…
И он ушел в свою комнату, не снимая ботинок, оставляя мокрые следы на деревянном полу, а его слова остались висеть у Сашки перед лицом — «…столько ошибок, что уже не справляется».
«Если бы он сказал мне это месяц назад, — подумала Сашка, — да что там — неделю назад… Я бы улыбнулась и подумала, что скоро все изменится к лучшему — я изменю. А теперь я ухожу — оставляю мир, который прохудился и рушится. Потому что исправить, как выяснилось, я ничего не могу…»
Щелкали часы с большим маятником, смотрели люди с фотографий на стенах, на чистом пустом столе лежала упаковка с буханкой хлеба, которую Сашка принесла из магазина полчаса назад: не удержалась. По привычке. Ее заботило, что он будет есть, в доме-то шаром покати. И когда еще прилетит сюда Ярослав…
— Антон Павлович, — сказала Сашка громко. — Там продукты в холодильнике. У меня были проблемы со связью, я предупредила Ярослава, но он все равно волнуется. Пожалуйста, когда он будет звонить, скажите, что у меня все хорошо.
Старик снова показался в дверях, сжимая очки в ладони — он держал их осторожно и на отлете, будто пойманную ящерицу:
— Саша… мне кажется, что-то случилось. У вас… с Ярославом. Но я не могу понять… Вы даже не говорили по телефону в последние дни… Он так нервничает…
Сашка закусила губу. Старик сейчас не врал ни единым словом, ни интонацией, ни мышцей лица. Он что, в самом деле не понимает? Или он уверен, что Сашка не знает о семье Ярослава, откуда же взяться неприятностям?!
Ей захотелось коснуться его, вывернуть личность наизнанку и узнать правду — до мельчайших подробностей. Она удержалась ценой огромного усилия, но воля Глагола, которую она всю ночь растила в себе, как кристалл, — вся эта гармоничная, но хрупкая конструкция дрогнула.
Старик поймал ее взгляд. Отстранился, сгорбился, отошел к окну. Уперся ладонями в подоконник — таким точно жестом, как это делал Ярослав.
— Знаете, — заговорил он снова, медленно, будто подбирая слова, — по дороге в город… пришлось объезжать пробки. Дороги перекрыты. Люди говорят друг другу — «конец света». Поваленные деревья, перевернутые машины, кое-где сорванные крыши… Это бедствие. Но конец света — что-то совсем другое.
Он обернулся, зябко потер ладони:
— Страх ничего не формирует, Саша. Он разрушает. Я много лет жил в страхе… боялся потерять… некоторых людей, и чем больше боялся — тем вернее терял. И вот у меня остался один Ярослав… и вы.
Тикали часы, но не зловеще, как метроном, а размеренно и мирно, как похрапывает старая собака. Дом смотрел на Сашку — он помнил больше, чем хозяин, он помнил, как провалилась здесь крыша и вырывался огонь из слухового окошка.
— Когда я сидел здесь без света, — быстро, даже торопливо заговорил Антон Павлович, — я все думал… о многом. Ведь ниточка же, тонкая нитка, случайность. Я в ту ночь проснулся и успел затушить огонь, а если бы нет? Ярослав приехал бы на пепелище… А потом появились вы, Саша, такая странная… бесцеремонная девушка, вы сказали, что будете здесь жить. И я поверил, что больше не буду один. Никогда…
Он перевел дыхание, будто что-то застряло у него в горле и мешало говорить:
— Понимаете, Саша… Иногда конец света — это слово… или пара слов. Но если слова не прозвучат — всё вообще бессмысленно. Пожалуйста… Дождитесь Ярослава. Поговорите с ним!
Вся работа сегодняшней ночи, призванная отточить в ней волю Глагола, пошла прахом к моменту, когда она закрыла за собой калитку. Антон Павлович, может быть, обиделся — так поспешно и суетливо Сашка его покинула.
Ярослава невозможно дождаться — он не вернется никогда. Тот, что вернется, будет другим — совершившим иной выбор, предпочетшим другие поступки. Свой долг по отношению к старому дому Сашка выполнила, когда вернула ключи Антону Павловичу, а долга перед Ярославом у нее больше нет…
Она добралась до общежития на закате, когда солнце пробилось сквозь облака, и весь снег, сколько его собралось на крышах, карнизах, ветках, припаркованных и брошенных машинах, — весь этот снег сделался розовым, с янтарным оттенком, и Сашка невольно замедлила шаг. Мир, видимый человеком в доступном ему спектре, красив до совершенства; Сашка сняла варежки и погрузила ладони в снег, и начала читать снег, будто учебник Физрука.
Ее почти сразу замутило — снег помнил полет над Торпой, вой ветра и грохот сорванных крыш. До чего злопамятны эти осадки.
Она опомнилась — учебник ждал ее, и дело следовало довести до конца. Бегом, через переулок она метнулась к зданию новой общаги, пробежала, не глядя, мимо работающего экрана, мимо телефонной будки, мимо входа в коридор первого этажа — к лестнице, к цели…
И, только поднявшись на пару ступенек, поняла, что тишина на первом этаже общаги отличается от обычной. Примерно как тишина на кладбище отличается от тишины в детской спальне.
Никогда прежде общее помещение на первом этаже не было таким людным. Третьекурсники, новые обитатели общаги, и четверокурсники, группы «А» и «Б», занимали все стулья у барной стойки и за столами, а кому не хватило стульев — сидели на полу и на подоконниках. У всех были одинаковые, неподвижные, плоские лица. Фарит Коженников прохаживался от стены к стене, сложив на груди руки. На нем были непроницаемо-черные очки с легким зеркальным эффектом, и оттого казалось, что на месте глаз у него два миниатюрных экрана.
— Вот и Самохина, — сказал он при виде Сашки. — К шапочному, как говорится, разбору… Я только что закончил информировать студентов о кадровых изменениях на кафедре специальности.
Все теперь смотрели на нее. И опять, как в самый первый раз, ей показалось, что под этими взглядами она превращается в толпу полупрозрачных теней, отражений в чужих глазах. Костя смотрел с ужасом, Лиза — с недобрым вопросом. Егор сидел на краю подоконника, спиной к угасающему закату, и единственный глядел в пол.
— А к вам, Самохина, у меня разговор отдельный, — Фарит кивнул ей совершенно официально. — Следуйте за мной.
Взгляды тянулись за ней, как резиновые жгуты, пока она шла прочь по коридору первого этажа. Обрывались один за другим. Костя смотрел дольше всех.
— Раскисла? — негромко спросил Фарит.
— Нет, — выдавила Сашка с ненавистью.
И подумала против своей воли, что вот этот, идущий рядом, может вернуть реальность к моменту, где Ярослав не женат и никого не обманывает, а Стерх по-прежнему сидит в своем кабинете, облокотившись о стол, положив острый подбородок на сплетенные пальцы. Мысль была, как стакан воды в пустыне — воды, которую перед умирающим от жажды выливают на песок.
— Раскисла, — констатировал Фарит с легким сожалением. — Давай поднимемся к тебе.
— У меня, — сказала Сашка, — сегодня не приемный день.
— Самохина, — он покачал головой, не то осуждая, не то удивляясь. — А я ведь принес тебе подарок…
Он остановился в холле среди фикусов, под плазменной панелью.
— Ты видела статистику жертв в Торпе?
— Да, — сказала Сашка и приложила к глазам мокрую, прохладную варежку.
— То есть ты мне врешь, — сказал он укоризненно. — Не стыдно?
Она пожала плечами.
— Трое погибли, — сказал он небрежно. — Таксист, старик-инфарктник и женщина, на которую упала ледяная глыба… Это очень мало, учитывая масштаб разрушений.
Сашка молчала, ничего не видя, уткнувшись во влажную шерстяную ткань.
— Удачно сложились вероятности, — продолжал он еще небрежнее. — Многим очень повезло этой ночью. Тебе, например, повезло…
— Ты не можешь ничего со мной сделать, — сказала Сашка и прямо посмотрела на него. — Потому что свобода — неотчуждаемое свойство Пароля, и если я выберу не существовать, ты меня не остановишь.
— Этого ли хотел бы Николай Валерьевич? — спросил он вкрадчиво. — Для чего он тебя учил, как ты думаешь — чтобы ты наплевала на все его уроки?
Сашка хотела и не могла оторвать взгляда от своих отражений в его очках.
В ее комнате, конечно, все валялось как попало, только белая доска над столом содержалась в полной чистоте — вытертая, вычищенная зубной пастой. Сашка остановилась у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Ботинки оплывали, как свечи, каплями растаявшего снега. Варежки нагрелись, будто компресс.
— Я всегда честно с тобой поступаю, — Фарит за ее спиной сел к столу, скрипнуло офисное кресло. — Ты заметила?
Сашка молчала.
— Честно или нечестно? — в оконном стекле Сашка видела его отражение.
В очках отражалась — дважды — она сама, темный силуэт у окна, затылком к Фариту.
— Да, — выдавила Сашка, когда поняла, что собеседник настойчиво ждет ответа.
— Я забочусь о тебе, — сказал он веско. — Я знаю, что тебе некомфортно иметь на совести гору трупов. Пришлось на одну ночь стать доброй феей, раз уж ты дебютировала как демон-разрушитель.
— Трое — это мало?! — она обернулась так резко, что чуть не разбила локтем оконное стекло.
— Достаточно, — он снял очки. — Для тебя. Считай, что ты вернула должок за двойку на зачете. И цени мою снисходительность: их могло быть и тридцать, и триста.
— «Добрая фея», — процедила Сашка, и ей показалось, что рот ее полон желчи.
— Ты слишком ценна, чтобы тебя щадить, — сказал он серьезно, — но невозможного я не потребую, мы давно договорились.
Сашка молчала. Лицо Фарита без очков производило странное впечатление — как будто чего-то не хватало. «Я привыкла отражаться в нем», — подумала Сашка и моментально замерзла.
— Тебя отлично выучили, — сказал он задумчиво. — Выражать себя через то, чем ты не являешься… Переоденься, ты в мокром, тебе холодно.
Сашка медленно, одну за другой, сняла варежки. Уронила на пол. Сфокусировала взгляд: малиновый узор на светло-сером, крестики, листики, олени.
— Стерх не предупреждал тебя, что он на пределе ресурса? — негромко спросил Коженников.
Сашка на секунду прикрыла глаза. Вспомнила свой последний визит в кабинет Стерха: «Не забывайте, чему я вас учил…» Что-то в его голосе заставило ее насторожиться, но она была тогда полна куража, она была сильной, она ничего не заметила.
— Предупреждал, — еле слышно сказала Сашка. — Но я не поняла.
— Зная тебя, он мог бы объяснить понятнее, — Фарит снова надел очки. — Но раз уж ты проходишь все полагающиеся ступени — отрицание, гнев, торг и так далее, тебе полезно услышать, что он предвидел окончание себя, как повествовательное предложение знает, что заканчивается точкой. Но точка — это вовсе не надгробный памятник… Сегодня, когда ты вошла, я как раз объяснял твоим однокурсникам, что ты не имеешь отношения к завершению академической карьеры Николая Валерьевича.
Сашка подняла глаза и заново увидела два своих отражения в темных стеклах:
— Они не поверили.
— Если кто-то вздумает обвинить тебя, — отозвался он вкрадчиво, — то растолковывать, что он не прав, буду я, а не ты.
Не глядя, он протянул руку и взял что-то со стола — это был учебник Физрука с бумажной закладкой на двадцать пятой странице. Сашка сделала шаг вперед, будто собираясь отобрать у него книгу.
— Сядь, — он взвесил тяжелый учебник в руке. — Воля Глагола, Саша, — это воля действия, а не отказа. Где твоя решимость создать свой «нормальный» мир? Ты не дашь ему даже шанса?
— Тебе не нужен нормальный мир, — Сашка опустилась на край кровати, не снимая мокрых ботинок.
— Расскажи мне, что такое норма, — он ухмыльнулся. — И, кстати, как ты думаешь, что мне нужно?
— Я не знаю, — беспомощно сказала Сашка. — Власти надо мной? Над тем, что тебе не принадлежит?
— Близко, — сказал он серьезно. — Очень близко, Саша.
Он бросил учебник на стол, как предмет, не заслуживающий внимания.
— Храни человека в себе — до диплома. Подкармливай эмоциями. Люби его, своего человека…
— Но у тебя и так все есть, — тихо сказала Сашка. — С моих шестнадцати лет. Я полностью в твоей власти.
Он помолчал, разглядывая ее из-за темных стекол:
— Если бы в полной, Саша, мы бы сейчас не разговаривали…
Долгую минуту она пыталась понять смысл его слов. Во всем общежитии было тихо — не исключено, что студенты третьего и четвертого курсов все так же сидели большой компанией, веселые и шумные, как устрицы на льду.
— Послушай, — он чуть улыбнулся. — Я вожусь с тобой только потому, что ты борешься. Пока ты борешься — ты мне интересна. Все, что я о тебе знаю, противоречит мысли о том, что ты сдашься… Неужели не попробуешь объясниться со своим пилотом? Выкинешь, как елку после Нового года, отстранишь брезгливо, будто чужого? Нет? А вдруг он найдет слова, вдруг ты снова ему поверишь?
У Сашки закружилась голова — как если бы голос Фарита был крепчайшим алкоголем, теплым ядом, заливающим уши.
Физрук стоял у входа в актовый зал, и мимо него, один за другим, проходили Сашкины однокурсники.
— Я вас не тороплю, — сказал негромко, когда Сашка оказалась рядом с ним на пороге. — Но время — не только система знаков, но еще и ресурс. А ресурс исчерпаем.
— Я имела беседу со своим куратором, — Сашка посмотрела прямо в зрачки-диафрагмы. — Дмитрий Дмитриевич… если вы существуете в будущем, вам виднее, что там.
— События будущего — проекция вашей воли, — он мельком глянул в зал, где скрипели стульями и переговаривались четверокурсники. — Пока я вижу только, что вы не определились. Решайте. Быстрее.
— Если можно, — выдавила Сашка, — не сейчас.
— Четвертый курс, группы «А» и «Б». В новый семестр вы входите с новым преподавателем важнейшего предмета — «Практическая специальность».
Те же деревянные кресла, те же пыльные бархатные портьеры, та же плоская сцена, на которой каждую зиму играли новогодние капустники, а через несколько недель устанавливали стол для экзаменационной комиссии. Здесь они слушали «Гаудеамус» во время посвящения в студенты на первом курсе, но теперь на сцене вместо Портнова стоял Физрук, и рядом — молодая темноволосая женщина в отлично скроенном деловом костюме.
— …Знакомьтесь — Адель Викторовна.
Женщина поправила прическу — не вполне естественным, нервным движением. Она была человеком еще совсем недавно. Возможно, свежая выпускница аспирантуры, всего на несколько лет старше своих новых студентов.
Лиза подняла руку — подчеркнуто-школьным вежливым жестом:
— Дмитрий Дмитриевич, разрешите задать вопрос… А Николай Валерьевич Стерх не скажет нам несколько слов… на прощанье?
Сашка почувствовала на себе сразу несколько взглядов, опустила глаза, не ответила ни на один.
— Все, что Николай Валерьевич мог и желал вам сообщить, он высказал во время занятий, — очень холодно сообщил Физрук. — Еще вопросы?
В зале стихли скрипы и вздохи.
— Вопросов нет, — констатировал Физрук. — Я прошу вас, Адель Викторовна, сказать несколько слов…
У нее был приятный глубокий голос, контральто. «Если отрезать рукав элегантного пиджака, — подумала Сашка, — на сгибе локтя отыщется округлый знак, будто с реверса золотой монеты. Она говорит сейчас, что впереди упорные занятия, уже близок диплом, и от самоотверженности студентов зависит их будущее в лоне Великой Речи. Она говорит, что нынешний четвертый курс очень сильный, удачно собран из Имен, Местоимений, Глаголов и Признаков, и в будущем семестре они станут практиковать упражнения в группах, с использованием синтаксических связей».
Четвертый курс слушал, поскрипывая креслами, и молча ненавидел ее — в общем, ни за что. Нет, они не любили Стерха, преподаватели Института Специальных Технологий не предполагали любви к себе. Но исчезновение Стерха оказалось потерей для каждого, и теперь каждый видел в Адели Викторовне самозванку.
Ярослав уже понял, что Сашка избегает его. Сказки об испорченном телефоне имеют краткий срок годности.
Сашка повернула голову, оглядела однокурсников в третьем ряду, мельком увидела бледный, точеный профиль Лизы. Ее Лешка зачем-то выжил тогда. Не умер в тюрьме, не погиб в ножевой драке, не спился, не отравился наркотой, не угодил спьяну под электричку. Прожил все эти годы (а время — понятие грамматическое), чтобы Фарит мог привести его к Лизе и показать, кого эта дурочка в юности любила.
А Ярослав не боится турбулентности, сажает самолет сквозь грозовой фронт, и никакая сила не помешает ему приехать однажды в Торпу и встретиться с Сашкой…
Адель Викторовна зачитывала теперь состав малых групп для индивидуальных занятий: некоторые имена повторялись по несколько раз. Сашкиной фамилии Адель не назвала, впрочем, Сашка теперь была последней в списке.
— Елизавета Павленко и Константин Коженников, вы будете заниматься в паре и задания выполнять тоже на двоих…
Сашка удивленно подняла голову. Поймала на себе напряженный взгляд Кости. Лиза не шелохнулась, только губы ее сжались в ниточку. Все, кроме Сашки, разобраны были по звеньям, Адель на сцене запнулась, перебирая бумаги, все в зале терпеливо ждали под внимательным взглядом Физрука…
— Александра Самохина, — провозгласила Адель, будто предлагая Сашке подняться на сцену за престижной наградой. — Вы… с вами у нас будет отдельный разговор. В четырнадцатой аудитории сегодня, ровно в восемнадцать ноль-ноль.
Коридор четвертого этажа навевал тягостные воспоминания. Сашка стукнула в дверь и вошла, не дожидаясь приглашения, хотя могла бы, наверное, и не хамить.
Адель занимала место Стерха, перед ней лежала стопка канцелярских бумаг и планшет, похожий на Сашкин. Влажной салфеткой со спиртовым запахом Адель протирала ладони, как леди Макбет — будто навязчиво желая стереть с них прежние неудачные поступки:
— Самохина, на будущее — не входите, пока вас не пригласят…
Сашка молча сгрузила с плеча рюкзак и уселась напротив.
— …Вы, безусловно, одна из лучших студенток на потоке и, может быть, в институте. Но вы склонны к нарушению дисциплины. Полагаете, талант дает вам право делать что угодно?
Адель Викторовна сидела на кончике кресла, очень прямо, источая запах незнакомых Сашке духов и посверкивая острыми, темными глазами. То ли характер у нее был резкий и бесцеремонный, то ли она считала необходимым выстроить субординацию с первого же дня.
— Вы местоимение, — сказала Сашка, задумчиво разглядывая ее. — Кажется, указательное. И вы, конечно, знаете, чье место заняли?
Адель поправила воротник сорочки, будто ей не хватало воздуха. Одернула рукава пиджака. Взяла со стола тонкий футляр, извлекла из него и надела очки — прозрачные, с тонкими линзами, кажется, без диоптрий. Поправила дужку на переносице. Сняла, протерла салфеткой. Вернула обратно в футляр.
— Николай Валерьевич был моим научным руководителем в аспирантуре. Я — личное местоимение, а не указательное.
— И вы собираетесь заменить Николая Валерьевича? — сарказм в Сашкином голосе прозвучал чуть резче, чем следовало.
— Функции, — тихо отозвалась Адель, — заменимы.
Сашка испытала прилив ненависти, какой не испытывала никогда даже к Фариту. По крайней мере в эту секунду ей так показалось.
Адель Викторовна отстранилась — откинулась на спинку рабочего кресла Стерха. Снова поправила волосы теперь уже двумя руками, с откровенным напряжением. Сашка вдруг осознала: этой женщине некомфортно в человеческом теле, будто в новом неудобном костюме, только в тысячу раз хуже. Возможно, она чувствует себя ослепшей, оглохшей, запертой в тесной клетке, — она, состоявшееся Слово, вынужденное притворяться человеком?
Сашкина ненависть осела, как пыль над развалинами. Адель Викторовна не выбирала свой путь, не по своей воле поступила в Институт Специальных Технологий и не сама определила себя в разряд местоимений — она могла быть только местоимением или быть никем.
Вероятно, у Сашки изменилось выражение лица, потому что ее собеседница отреагировала:
— Александра…
— Пожалуйста, не зовите меня Александрой, — прервала ее Сашка. — Александра — совсем другая… другой человек.
— Хорошо… Самохина, — Адель снова потерла ладони. — Я хочу поговорить о вашей индивидуальной учебной программе. Учитывая, что вы лексическая единица вне традиционных грамматических связей…
Она запнулась, будто боясь, что Сашка обидится — как если бы ее не взяли на школьную экскурсию со всем классом. Сашка терпеливо ждала.
— Завершение четвертого и начало пятого курсов, — продолжала Адель чуть извиняющимся тоном, — в классе практической специальности — это синтаксис в чистом виде. А вы вне синтаксиса. Вы Пароль…
Последнее слово она произнесла с опасением — и почтением одновременно.
— Спасибо за новость, — не удержалась Сашка.
— Новость в том, — Адель поджала губы, — что я поставлю вам два зачета автоматом — за летнюю сессию и за зимнюю, а вы полностью посвятите себя дипломной работе. Кафедра утвердила тему, сейчас я вас ознакомлю…
Она вытащила чистый лист, взяла карандаш левой рукой и, не отрывая грифеля от бумаги, нанесла сочетание символов. Рисунок начал развиваться во времени, дробясь и умножаясь.
— Что это, по-вашему? — небрежно спросила Адель.
— «Любовь», — пробормотала Сашка.
— Правильно.
Адель подняла рисунок над столом, перевернула лист, будто сбрасывая крошки на столешницу. Символы пролились вниз тонкими нитями и зависли в пространстве, образуя объемную фигуру — как елочная гирлянда, вырезанная умельцем из единственного листа бумаги.
— Динамическое построение, — продолжала Адель, и теперь ее голос звучал без напора и без менторских ноток. — Идея, существующая в системе проекций, преломляется через множество фильтров и зеркал, воспроизводит типовой, повторяющийся фрагмент информации…
Многогранный кристалл над столом подрагивал и усложнялся, понемногу теряя прозрачность. У Сашки закружилась голова.
— …Тема, дающая простор для фантазии, — Адель снова перевернула лист, витиеватым росчерком прошлась по рисунку и тут же подожгла бумагу, щелкнув зажигалкой. Лист растворился в воздухе, не оставив ни соринки, ни копоти. — В общем изъявлении «любви» нет ничего сложного, кроме объема работы. Но у вас теперь есть время.
— Скажите, Адель Викторовна…
Сашка запнулась. У нее шумело в ушах, а язык во рту казался набитым ватой.
— Адель Викторовна, у вас был сексуальный опыт до поступления в Институт?
— Нет, — отозвалась ее собеседница без намека на удивление. — А почему вы спрашиваете?
Сашка увидела, что Адель не растерянна, не возмущена, не оскорблена бестактностью студентки — она честно хочет разобраться, что за информацию попыталась получить от нее Сашка и зачем такая информация может быть нужна.
— Я пытаюсь понять, — сказала Сашка, — как вы лично относитесь… к этой идее. Когда вы говорите «любовь» — что вы имеете в виду?
Преподавательница смотрела на нее через стол и в этот момент, наверное, прощалась со своим авторитетом. С таким же успехом Сашка могла бы расспрашивать налима о банковских кредитах; Адель Викторовна могла смоделировать на листке бумаги сложнейшее понятие, но связать любовь и сексуальный опыт для нее, бывшего человека, было уже непосильной задачей.
Сашка молчала — не потому, что наблюдать беспомощность Адели доставляло удовольствие. Сашка просто не знала, что теперь сказать.
— Видите ли, Алексан… — начала Адель и оборвала себя, — …то есть Самохина. Одно дело гормональный фон на втором курсе, когда деструктивный этап развития сменяется конструктивным. Другое дело — Слово и его место в Великой Речи. Мы же с вами говорим о взрослых вещах, о дипломе…
— Я поняла, — сказала Сашка. — Спасибо.
Он стоял в полутемном коридоре, в дальнем от двери конце его, у окна. Сашка и увидела-то его не сразу — шла, думая о своем, и, разглядев человеческий силуэт, вздрогнула. Ей померещился Ярослав — что он явился раньше, что он уже прилетел; через секунду мужчина сделал шаг навстречу, и Сашка узнала его.
— Привет, — сказал Егор и попытался улыбнуться, приглушенный свет лампочки падал теперь ему на лицо. — Такая погода… Впору покупать лыжи.
— Ты меня, что ли, ждешь?
Сашка растерялась. От самого тринадцатого января, от сцены в вестибюле, Егор не заговаривал с ней и старался не встречаться взглядом.
— А ты… меня прогонишь? — он старался говорить небрежно, даже шутливо.
У Сашки защемило сердце: когда-то этот парень был ей очень дорог. Когда-то она смертельно его обидела.
Неторопливо, как ни в чем не бывало, она отперла дверь своей комнаты.
— Заходи. Хочешь чаю?
— С липой? — на этот раз ему удалось улыбнуться, хоть и натянуто. — Помнишь, как ты поила меня липовым цветом?
— Я все помню, — сказала Сашка и мысленно отругала себя за лишнюю многозначительность этой фразы.
Егор вошел и неуверенно остановился посреди комнаты. С опаской посмотрел на доску над письменным столом.
— У вас уже были занятия с Физруком? — она проследила за его взглядом.
— Да, — он обреченно вздохнул. — Никогда бы не подумал, что буду скучать… по своим преподам с младших курсов.
— Аналитическая специальность, — Сашка щелкнула тумблером, и чайник из прозрачного пластика осветился изнутри, как аквариум, — такой же предмет, как все. Физрук валит на зачетах, так что…
Егор чуть заметно вздрогнул, либо Сашке показалось.
— Тебе черный или зеленый? — она вытащила из тумбочки две картонные упаковки с чайными пакетиками.
— Прости меня, Саша, — сказал Егор.
— Дуралей, — она грустно улыбнулась. — ты мне ничего плохого не сделал. Вернее, ты мне сделал гораздо больше хорошего, чем плохого. Так зеленый или черный?
Он ткнул пальцем наугад:
— Этот… Скажи… Ты там не видела… тех, кто не сдал? Захара, например… вы же дружили… В том месте, после провала на переводном экзамене… что-то есть, вообще?
— Не ты первый спрашиваешь, — устало сказала Сашка. — Но я не знаю. Я, видишь ли, исключение из правил, за это мне всегда прилетает по шее — от своих, от чужих…
Она улыбнулась, пытаясь смягчить свои слова. Егор по-прежнему стоял посреди комнаты, будто не решаясь двинуться с места.
— Я целый год жил с осознанием, что ты провалила экзамен. Я вспоминал, как мы… и как ты меня спасла… Но когда я увидел тебя — здесь… на другой базе… я просто… слетел с катушек. Прости меня.
Сашка смотрела, как пузырьки воздуха бегут по стенкам чайника к поверхности:
— Когда слово звучит, а его возвращают в человеческую оболочку, чтобы подогнать деталь для Великой Речи… Это шок, Егорка. Я отлично тебя понимаю.
— Нам говорили, после переводного экзамена мы перестанем быть людьми, — сказал он с детской обидой. — Потеряем страх, ни о чем не будем сожалеть. Познаем гармонию… Меня хвалили, говорили, что я стараюсь. Говорили, что Глагол сослагательного наклонения — редкая, ценная лексическая единица. Почему же…
Он запнулся — то, что ему хотелось сейчас сказать, прозвучало бы как жалоба или даже нытье. А Егор, даже в самом глубоком унынии, не хотел лишаться достоинства.
Сашка осторожно подняла горячий, окутанный паром чайник и заварила в двух чашках два дешевых бумажных пакетика.
— Они нам врали. То есть зависит от точки зрения, по-своему они говорили правду. Мы должны развиваться, работать, лезть из шкуры вон, прыгать выше головы… И всегда понимать чуть меньше, чем хотелось бы. Как осел за морковкой — кажется, вот-вот поймешь, и хватаешь — но открывается новое, непостижимое… Тебе с сахаром, с медом?
— А у тебя есть мед? — спросил он безнадежно.
— Магазинный, — сказала Сашка. — Но в Торпе неплохой мед, всегда так было… Егор, когда ты говоришь «любовь» — что ты имеешь в виду?
— Я? — он растерялся.
— Нет, не прямо сейчас, — Сашка открыла тумбочку, где во втором ряду пакетов и склянок стояла баночка с медом. — Но когда-то в жизни ты ведь говоришь «любовь», или хотя бы думаешь… Что это?
— Это большая Идея, — неуверенно сказал Егор. — Вроде как солнце, висящее в небе. Оно отражается в каждом зеркале, в каждой луже, даже мутной…
— Когда ты произносишь «любовь», ты думаешь о солнце? — Сашка, прищурившись, смотрела на капли меда, лениво преодолевающие силу поверхностного натяжения.
— О тебе, — сказал Егор.
Мед с ложки пролился на столешницу — Сашкина рука дрогнула.
— Да, — он сделался очень серьезным, даже ожесточенным. — Когда ты спасала меня, тогда, на втором курсе… Помнишь? Когда ты смотрела внутрь меня, учила, переделывала… Мне показалось, что ты можешь всё. И что это всё — любовь и есть. Дикая такая… страшноватая. Тебя многие боятся, ты знаешь? Эта… штука гудит вокруг тебя, как трансформаторная будка. Или как стая шершней.
— Любовь как стая шершней, — пробормотала Сашка. — Надо будет вписать в автореферат.
— Это не смешно, — с упреком сказал Егор. — Помнишь, как ты меня спасла? Ты помнишь?!
Он был на втором курсе, и он валил сессию. Сашка, тогда третьекурсница, вмешалась в память Егора, помогла ему измениться изнутри и тем спасла от провала.
Егор вышел последним с того зачета. Сашка, которая ждала у дверей аудитории, закричала — «Ну?!». Он покачнулся, шагнул вперед и обнял ее, и так стоял, держась за Сашку, как пьяный за дерево.
«Как ты это сделала?! — шептал Егор. — Как ты смогла? Как?!» По его небритым ввалившимся щекам катились слезы: он отлично знал, какой ценой тут платят за академические неуспехи. У него были мать, отец и младший брат. Три провальные попытки означали три безвременные смерти…
Сашкины мысли скакнули — за два года до этого памятного дня первокурсник Костя провалил зачет, и похоронил бабушку, и лежал лицом к стене. И все были уверены, что он окончательно завалит сессию. Сашка тогда пришла к нему в комнату, занималась с ним, заставляла работать и била по лицу, и спасла Костю, это даже Фарит Коженников признал…
А если она не рождалась, не приезжала в Торпу, никогда не поступала в Институт, то Костю никто не спас и Егора никто не спас. Оба срезались на сессии, сошли с ума от потерь, сгинули и были забыты, как сотни неудачников — не прозвучавших Слов… Почему Сашка раньше об этом не подумала?!
Егор ушел. Две чашки с остатками чая стояли на столе, два размокших чайных пакетика лежали на блюдце, как дохлые инопланетяне; Сашка прошлась по комнате, от двери к окну и обратно. Егор, Глагол сослагательного наклонения — «если бы». Тот, кто приходит к Сашке в тот момент, когда особенно нужен. Говорит слова, которые ей необходимо услышать именно сейчас.
У Фарита нет над ней абсолютной власти. И это тоже он сам признал.
— Я… могу, — сказала Сашка вслух. — Это просто задание… по аналитической специальности. Я могу.
Топливо. Энергия. Информация. Не обманывать себя, не оправдывать то, чему нет оправданий, но отменить ложь, вытащить свою любовь из дерьма и грязи. И если она найдет, отыщет, создаст, спроектирует вероятность, при которой Ярослав никого не предал — ни Сашку, ни жену, ни детей, ни отца, — если такая вероятность возможна, Сашка реализует ее и отменит Фарита в своей жизни, а значит, сможет отменить его совсем, а значит…
Дальше она не решилась думать. Остановилась напротив белой доски и взяла с полки свежий маркер.
Первая черта — горизонт. Над горизонтом покажется серебряная искорка. Самолет зависнет на глиссаде, коснется полосы немного неуклюже — ведь Ярослав на этот раз не за штурвалом, только он умеет проводить посадку так мягко и плавно, что люди не сразу понимают, что уже катятся по земле. Он спустится по трапу в толпе других пассажиров, увидит Сашку и на секунду растеряется. Сашка выйдет с ним из здания аэропорта… Куда? Уже почти апрель, светит солнце, зеленеет роща первыми березовыми листьями…
«Когда мне было несколько месяцев, — скажет Сашка, — отец бросил мою маму и исчез в неизвестном направлении».
И он попытается держать лицо. Ответит: «Очень жалко». Или: «Мне жаль». И у него сделается виноватый вид, и голос наполнится горечью. Он скажет: «Нам надо поговорить, я за этим и приехал». А Сашка ответит — «А раньше? Почему ты раньше… не мог со мной поговорить?».
Он начинает оправдываться. Он жалобно блеет… своим глубоким и теплым голосом, который на Сашкиной памяти бывал полон мягкой силы и спасительного приказа. И знакомый голос звучит по-другому, и хочется заткнуть уши — фальшивые нотки царапают, будто гвоздями…
Сжав зубы, Сашка вернулась на два такта назад. Вот Ярослав идет навстречу, у него чуть заметные складки между бровей, горят зеленые глаза, он обнимает ее… Но ей неприятно прикосновение, она отстраняется. Он спрашивает и тревожится, выслушивает ее и широко улыбается: «Ерунда, какая жена с детьми?! Нет у меня никого…»
Сашка обмерла, на секунду поверив, что случилось чудо. И тут же увидела: теперь он лжет в глаза, а не просто утаивает. Ярослав лжет, потому что Сашка готова верить.
— Это не он, — шептала Сашка, яростно вычищая поверхность доски, так что летели клочья канцелярской губки. — Это вообще не он, я не узнаю… Я смоделировала какого-то незнакомого урода… Зачем?!
Три такта назад. Новая модель, новый виток вероятностей.
«А раньше? Почему ты раньше… не мог со мной поговорить?» — «Я боялся тебя потерять. Я столько раз… был уверен, что теряю тебя… я трус, да, но я не подлец! Я разведусь, я обещаю!» И он пытается ее обнять… отвратительные липкие руки… Он думает, что может обнимать ее сейчас?! Уверен, что она простит все на свете и поверит во все, что угодно…
Сухая губка, скользя по доске, отвратительно визжала. «Не может быть, чтобы у этой схемы не было… хорошего исхода, — думала Сашка, и пот заливал ей глаза. — Любовь сильнее предательства…» Но Сашка не может любить этого человека!
Тупик. Распад. Ложный путь. «Любовь» — великая мировая идея, но то, что Сашка считает своей любовью, — искаженная мелкая проекция. Отражение солнца в зеркале, засиженном мухами.
Она ударила кулаком по доске, так что задрожала стена. Она может изъявить любовь на клочке бумаги, и проекция начнет развиваться во многих измерениях, делиться на два, потом на четыре, как оплодотворенная клетка. Когда она хотела ребенка от этого Ярослава — кто помутил ее разум?!
Она уронила на пол потрепанный черный маркер, взяла с полки новый, синий. Надо вспомнить, каким он был, вспомнить его письма и Новый год, создать модель по памяти, запустить в схему и воссоздать любовь — хоть какую-нибудь, хоть на троечку. «Я разведусь, я обещаю… Она морочит мне голову, не дает развода, придется идти в суд… Если бы ты знала, что это за женщина… Я хотел сперва уладить дела и только потом тебе рассказать…»
Изо рта у него будут изливаться потоки пошлости, но лицо, и голос, и запах останутся прежними.
Сашка упала на колени посреди комнаты. Ее вырвало на ламинат, и по полу раскатились золотые монеты с округлым знаком на реверсе. Так бывает, когда меняешься изнутри, преодолеваешь невидимый рубеж, так мучаются абитуриенты, прежде чем получить справку о зачислении в Институт Специальных Технологий…
— Я не сдамся.
Она с трудом поднялась, взяла красный маркер и пошла к доске.
Солнечным февральским утром Сашка сидела в помещении аэропорта города Торпа. Отопление работало вполсилы, у лица клубилось сырое облачко пара. Встречающих почти не было, на табло светился единственный рейс и обещал прибыть вовремя. Сашка смотрела в панорамное окно. За все эти месяцы она выучила, где начинается глиссада. И где точка в небе, откуда появится самолет.
Он появился. За штурвалом был другой человек, Сашка смутно различала белую рубашку с черным галстуком, форменные погоны на плечах, круглое немолодое лицо; вот он говорит что-то в микрофон. За его плечами, за переборкой и дверью, полупустой бизнес-класс, и с левого борта сидит Ярослав, очень грустный, погруженный в себя, и окно-иллюминатор закрыто шторкой. Стюардесса — знакомая — говорит с ним и указывает на окно, и Ярослав, опомнившись, криво улыбается и поднимает пластиковую заслонку на окне, ведь так положено при посадке…
Самолет снижался, будто подвешенный между небом и землей. Видимость отличная. Ветер умеренный. Полоса чистая.
Сашка мигнула. Мысленно разложила видимое на процессы, вытащила на поверхность невидимое, сопрягла очевидности и вероятности. Ты не должен ничего мне объяснять. Я доверяю. Любовь сильнее.
Треснуло стекло — не выявленный при техосмотре изъян. Потоком воздуха из кабины вынесло круглолицего пилота. Встречным ветром подхватило, понесло снаружи мимо ряда иллюминаторов, пассажиры успели, возможно, удивиться. Доля секунды — пилота засосало в работающую турбину. Турбина взорвалась, подломилось крыло. Самолет окутался дымом и рухнул в самом начале взлетной полосы, и загорелся сразу, от носа до хвоста, ведь заправлен был с запасом — на путь туда и обратно.
Линии, нанесенные на белую доску, оплывали, оседали вместе с расплавленной крашеной жестью. Пахло горелым самолетным топливом, по комнате летали хлопья копоти, в дверь стучали ногами и, кажется, стулом:
— Самохина, ты что?! Охренела совсем? Открыла, быстро!
Потом за балконным стеклом замелькали тени, чья-то рука ловко открыла незапертую форточку, а потом и балконную дверь. В комнату впрыгнула Лиза, неся с собой снег на кроссовках и незажженную сигарету в зубах.
Огляделась. Оценила то, что осталось от доски. Не выпуская сигареты, процедила — «Коза!», потом, шипя, будто от ожога, сдернула со стены покосившуюся раму, потащила к двери, отперла, впуская толпу однокурсников.
Сашка сидела под столом, привалившись спиной к стене — будто ребенок, играющий в домики.
— Заберите это! — кричала Лиза кому-то в коридоре. — Заберите и сожгите за корпусом, бензином облейте… Третий курс, пошли вон отсюда!
Костя опустился на колени, заглядывая под стол. Встретился с Сашкой глазами:
— Чем тебе помочь? Чай, кофе? Хочешь, я… отцу позвоню?
— Не надо, — беззвучно сказала Сашка.
Рядом с Костей появилась Лиза:
— Что это было, Самохина? Ты в своем уме?!
— Скажи, — пробормотала Сашка. — Если бы ты выбирала, твой Лешка умер бы или оскотинился, — что было бы лучше?
— Дурной вопрос, — отрывисто сказала Лиза. — Мертвецов спокойнее любить.
И балконная дверь, и дверь в коридор стояли теперь нараспашку, и по полу тянуло ледяным сквозняком.
— Что это было?! — рявкнула Лиза.
— Любовь, — сказала Сашка.
— Точно рехнулась, — Лиза щелкнула зажигалкой. — Вылезай, малахольная. Ты так жопу простудишь на полу.
— Не кури в моей комнате! — Сашка ощерилась.
Лиза хотела возразить, но посмотрела на Сашку и демонстративно затушила сигарету.
Шатаясь, Сашка выбралась из-под стола. Огляделась; в проеме балконной двери стоял, как привидение, Егор. Однокурсники толпились у входа, из коридора заглядывали любопытные.
— Двери закрыли! — рявкнула Лиза. — С той стороны!
Егор попятился, его домашние тапки утонули в снегу.
— Можешь остаться, — сказала ему Сашка. — Только закрой балкон. Холодно…
Аня и Юля вытолкали парней в коридор и деликатно удалились сами. В комнате, где до сих пор воняло горелым авиационным керосином, остались, кроме Сашки, Лиза, Костя и Егор — тенью у балконной двери.
— Лиза, — сказала Сашка. — Я обещала тебе кое-что… Так вот: я этого не могу сделать. Прости.
— Дерьмо, — пробормотала Лиза. — Ты так просто не соскочишь, деточка.
— Ловишь потоки? — Сашка грустно улыбнулась. — Лови.
Она положила руку Лизе на плечо, на черную трикотажную ткань куртки-худи. Очень близко ощутила чужую информационную систему, агрессивную, как серная кислота. Через долю секунды, преодолевая головокружение, отняла руку и без сил уселась на край постели, а Лиза осталась стоять, замерев, глядя внутрь себя, бледная, как свежий бинт.
— Мне ничего не сделать с ним, — проговорила Сашка безнадежно. — Он повсюду.
— Дерьмо, — хрипло повторила Лиза, пытаясь справиться с информацией, которой поделилась с ней Сашка.
— Кладбище — его проекция, — продолжала Сашка, слепо глядя перед собой, — больница — его тень… Но и роддом — тоже его отражение. Царапина с каплей крови. Эндорфины во время секса. Все свойства материи, все законы Великой Речи. Я не могу его отменить.
— Ты бредишь? — Егор шагнул к ней, но в нерешительности остановился, всмотрелся в ее лицо внимательно-профессиональным взглядом, как делал, наверное, будучи студентом-медиком, пытаясь наладить контакт с пациентом. — Ты говорила, любовь…
— Ты говорил, солнце, — Сашка кивнула. — Идея любви как солнце, которое отражает себя в чистых зеркалах и мутных лужах. Так вот, Егорка, солнца нет — наоборот, множество луж пытаются построить его, создать Идею, дотянуться до неба слабыми лучиками. Фарит хочет, чтобы я поверила в Любовь как идею и зажгла солнце…
— Ну так сделай, — Егор снова шагнул вперед, глядя на Сашку теперь уже с надеждой. — Сделай, больше никто… Это твое… твоя…
— Если я прозвучу, пытаясь свою любовь противопоставить страху, — размеренно заговорила Сашка, — столь пафосное деяние… превратится в балаган. Большая идея на букву «Л» околела внутри меня… как хомяк в резервуаре с керосином. Мой страх токсичен, я буду транслировать безволие, депрессию и неизбежность смерти, я буду бесконечно воспроизводить Фарита, а ему этого и надо. Физрук понимал с самого начала… И Стерх все знал наперед. А я все на что-то надеялась.
Костя стоял у стола, в руках у него был граненый стакан, почти до половины заполненный золотыми монетами. Костя разглядывал их с болезненным напряжением.
— Ты все прогадила, — заговорила Лиза звонким, отрешенным голосом, как литавры на похоронах. — Ты сильнее всех нас, вместе взятых! И всех, кто когда-то учился в Институте! И ты позволила Фариту превратить тебя в тряпку… в кусок дерьма! Ты отказываешься даже пробовать, потому что все мужики козлы?!
— Не все, — устало сказала Сашка. — Но все мужики мне не нужны. Мне нужен был — этот…
Костя быстро на нее посмотрел, кажется, с обидой, и осторожно поставил на стол тяжелый стакан с монетами.
— Вранье, — отрывисто сказала Лиза. — Единственный суженый-ряженый в жизни — манипулятивная выдумка, подарочек из патриархальной древности, давно пора его выкинуть на помойку… При чем тут любовь?
— Твой Лешка, — сказала Сашка шепотом.
— Впервые слышу это имя.
Лиза оскалила зубы, двумя широкими шагами подошла к Косте, обхватила его голову ладонями и поцеловала в губы — так, что он в первый момент не смог вырваться, а потом обмяк и покорился. Сашка смотрела, как они целуются, понимая все больше, что между этими двумя нарастает грамматическая связь — не зря Адель поставила их на занятия в паре. Наверное, они станут единым звеном, когда Речь будет пользоваться ими: увязывать страх и надежду, придавать форму, создавать смыслы, растить идеи, как кристаллы в растворе, строить проекции, заплетать ниточки ДНК…
— Саша, — тихо сказал Егор, и Сашка только сейчас вспомнила о его существовании.
Егор нервно облизнул губы.
— Хочешь, я…
Она подумала, что он предложит ей заняться сексом прямо сейчас, пока Костя и Лиза заняты друг другом. Но Егор, запнувшись, выговорил:
— Хочешь, я поговорю с… Ярославом, когда он приедет? Лиза права — надо хотя бы попробовать…
— Спасибо, что предложил, — Сашка криво улыбнулась.
Подошла к двери в коридор — снаружи все еще кто-то переговаривался, топтался, ждал. Сашка вернулась, осторожно обошла Лизу и Костю, все еще сцепившихся в поцелуе, погладила Егора по голове, как ребенка, открыла дверь на балкон, впуская в комнату сырую мартовскую ночь. Взобралась на перила и прыгнула, как в бассейн, — но не вниз, а в небо.
— Дмитрий Дмитриевич. Я предъявляю вам волю Глагола — я хочу аннулировать себя, исходную идею и все возможные проекции.
Она знала, что в эти минуты будет вспоминать не горящий дом и не рухнувший самолет, а ночной полет над Торпой. Все крыши, которые когда-то открыл ей Стерх, все привычные маршруты над башенками и флюгерами. Не идеальный каменный город, где в ратуше сидит чудовище, — а ленту реки, видимую сверху, и отражения звезд в воде, и маховые перья, подрагивающие на ветру.
Физрук смотрел на нее, его зрачки-диафрагмы расширились, Сашке показалось, что в будущем что-то меняется — именно в этот момент. Он вытащил из-под пиджака свой тренерский секундомер, замер, передумал, поднялся из-за преподавательского стола в первой аудитории.
— Идемте.
Сашка вышла за ним в коридор. Она знала еще вчера, что дорога покажется долгой, но она будет вспоминать не разбитую машину на шоссе и не труп Александры Самохиной, а новогоднюю ночь, темную спальню и фейерверки за окнами.
С каждым ее шагом Ярослав возвращался. Тот, что был раньше. В которого она верила, как маленький ребенок в Деда Мороза.
Физрук торопился. Вестибюль казался огромным, как площадь. Сашка рассеянно улыбалась, взглядом прощалась со стенами, оконными проемами, дверью и вахтерской будкой; вот ступеньки вниз, они ведут в буфет и дальше, на подземный административный этаж. Сашка замешкалась всего на полшага…
— Саша! Сашенька!
Этот голос не мог бы здесь звучать и показался страшно неуместным. Сашка обернулась; Антон Павлович, в зимней куртке и смешной вязаной шапке, шел через вестибюль, не замечая, кажется, ни гигантской статуи, ни насторожившегося вахтера:
— Саша, мне нужно срочно с вами… Я вас искал…
— Идемте, — отрывисто сказал Физрук. — Скорее.
— Я… прошу прощения, — Антон Павлович был уже в нескольких шагах и только сейчас, по-видимому, разглядел Физрука, который горой возвышался над Сашкой. — Я, возможно, не вовремя… мне надо передать Саше важнейшую вещь… сообщение…
Физрук взял Сашку выше локтя — ей стало больно. Она чуть напрягла плечо; Физрук тут же разжал хватку:
— Я не могу вас принудить, но…
— Сейчас, — старик торопливо шарил во внутреннем кармане куртки. — А, вот оно… понимаете, Саша…
Это был смятый листок с тремя строчками, написанными от руки, неровным и крупным почерком:
Антон Павлович смотрел на Сашку, ничего вокруг не замечая, линзы его очков казались фарфорово-голубыми.
— Я никогда не видел внучек, — сказал шепотом в ответ на Сашкин потрясенный взгляд. — Думал, в жизни не увижу… и вот…
Сашка подняла голову. Физрук смотрел на нее сверху вниз. Лицо его было бесстрастным, а глаза пустыми.
Самолет подъехал своим ходом почти к самому зданию аэровокзала. Круглолицый немолодой пилот сидел в кабине, просматривая свои бумаги, а его напарник уже говорил с кем-то по телефону и улыбался так плотоядно, будто хотел сожрать невидимую собеседницу, а не просто затащить ее в постель. Сквозь облака пробивалось солнце и отражалось на лобовом стекле — новом, потому что во время технического обслуживания его заменили, заподозрив скрытые дефекты.
Пассажиры гуськом спускались по трапу. Ярослав вышел одним из последних, держа за руки двух девочек лет трех или четырех, одинаковых и очень сосредоточенных. Сашка издали вглядывалась в их лица, ревниво, желая увидеть в детях проекции Ярослава; проекций не было. В детях отражалась недавняя радость полета, немного напряжение, немного усталость. В здании аэровокзала запустили «карусель», и грузчики начали забрасывать на ленту чемоданы.
— Я сдался в багаж, — сказал Ярослав вместо «здравствуй». — У нас много вещей.
— Привет, — сказала Сашка девочкам. — Вас как зовут?
Девочки насупились и спрятались за Ярослава.
— Это Катя и Даша, — сказал Ярослав отстраненно. — Вон едет наш чемодан… Там подарки для дедушки.
Дети сидели на деревянном полу посреди комнаты, завороженно рылись в куче старых игрушек, подобных которым наверняка не видели никогда. Одинаковые, как отражения, сестры были разными по характеру — Катя быстрая и решительная, Даша задумчивая и флегматичная; в меру балованные, они были открыты миру и любознательны. Стоило Антону Павловичу спустить с чердака коробку со старыми игрушками, как сестры, растерявшиеся было в незнакомой обстановке, вернули себе уверенность, а потом и пришли в восторг.
Антон Павлович, сидя рядом по-турецки, показывал, как работает паровозик и как прыгает зайчик с литаврами. Некоторые игрушки были, наверное, ровесниками дома. Рука ребенка не прикасалась к ним несколько десятилетий.
Катя и Даша, видевшие деда впервые, теперь общались с ним так, будто он был их лучшим другом. Еще час назад, встречая гостей на пороге, Антон Павлович часто протирал очки: «Я боюсь, Сашенька, не найти контакт… Детям редко нравятся незнакомые старики… Особенно если они раньше никаких стариков близко не видели…»
Катя и Даша не были внучками Антона Павловича. Они не были дочками Ярослава. Сашка, считывавшая информационные потоки, сидела в соседней комнате, раздираемая противоречиями: Ярослав был в двух шагах. Стоило протянуть руку, коснуться его — и понять все, но это означало бы нарушение доверия…
…Которое он и без того нарушил, казалось, безвозвратно.
— Когда ты рядом, — сказал Ярослав шепотом, — я снова начинаю думать… что мир устроен совсем не так, как нам видится.
— Да, он не так устроен, — согласилась Сашка.
И вспомнила самолет в клубах дыма на посадочной полосе.
Ярослав вздохнул:
— Мы всего на три дня. Я хотел… чтобы дед хоть раз увидел внучек. Кто знает, что будет потом.
— Кто знает, — опять согласилась Сашка.
— Они уедут в другую страну, — выговорил Ярослав. — Далеко. С мамой… и новым папой.
— Ты опять молчишь, — сказала Сашка. — Недоговариваешь. Мне, знаешь, в прошлый раз очень дорого стоила твоя игра в молчанку. И другим людям тоже.
— Прости, пожалуйста, — он поиграл желваками. — Я правда не знаю, как это можно сказать… я ничего не боюсь. Только вот этого. Говорить об этом…
— Когда ты узнал, что девочки не твои? — спросила Сашка.
Он вскочил, как будто она его ударила:
— Какая разница?! Они мои! Да как ты вообще смеешь такое…
— Прости, — Сашка закусила губу. — Это… чужая власть над тобой. Как будто отрубают руки. Не важно, у кого там чьи хромосомы, это просто чужая власть… Так когда ты узнал?
Ярослав отвернулся к окну и оперся ладонями о подоконник.
— Когда им было по году, — тихо сказал Антон Павлович. Он стоял в приоткрытой двери, привалившись плечом к деревянной створке. В гостиной громко играла мультяшная музыка. — Всё еще раньше начало разрушаться. Были родные люди, стали чужие… Но еще надеялись что-то сохранить — ради детей…
— Ради детей — ты теперь их отпускаешь, — сказала Сашка.
— Папа, — Ярослав не оборачивался. — Я прошу тебя… не своди с них глаз. Будь там, будь рядом. Там розетки, ножницы на полке, провода, мало ли что…
— Ох, — Антон Павлович испуганно оглянулся, оглядел гостиную, облегченно вздохнул. — Я иду. Они такие славные. Похожи на тебя в детстве, Яр.
И он ушел, прикрыв за собой дверь.
— Прости, — Ярослав все еще стоял затылком к Сашке. — Для него это больная тема. Он так радовался, когда я женился — по любви. И когда родились дети. Он не успел приехать, посмотреть на внучек — сперва болел…
Он замолчал, но Сашка поймала несказанные слова, будто кольца дыма в воздухе: а потом биологический отец детей предъявил права на эту женщину и ее дочек. А ты — ты отказался признать себя униженным и боролся за то, что считал своим, а та женщина разрывалась между двумя. Это была трагедия, а не оперетка, но ты этого, конечно, не расскажешь. А я не стану лезть тебе в голову и узнавать подробности.
— Для отца тоже дело не в хромосомах, — тихо сказал Ярослав. — Эти дети мои. Потому что я их люблю. Саша, если ты скажешь мне больше никогда не показываться тебе на глаза — я пойму. Как понял, почему ты мне не отвечаешь…
Сашка засмеялась. Он обернулся как ужаленный:
— Это смешно?!
— Я люблю тебя, — сказала Сашка. — Мне кажется… взошло солнце.
Поздней ночью они открыли банку с прошлогодним вареньем и съели напополам буханку хлеба, намазывая ломти размякшей малиной, орудуя по очереди широким ножом.
Девочки спали в отдельной комнате, и Антон Павлович улегся там же на раскладушке.
Сашка чувствовала себя как человек, проснувшийся после долгого сна и вспомнивший свое имя. Все, что казалось ей значимым, отступило в тень. То, что казалось невозможным, сделалось единственно верным: запах мужчины, герань на подоконнике, рукоятка кухонного ножа. Будущее. Этой ночью Сашка чувствовала будущее так же приземленно и точно, как хлеб в руках и малиновое варенье во рту.
Ярослав говорил, что его обязанности по контракту истекут летом, он возьмет долгосрочный отпуск и приедет в Торпу, и будет жить тут, пока Сашка не окончит Институт. Сашка осторожно возражала, что после отпуска у Ярослава могут возникнуть проблемы с работой по специальности; она говорила обыкновенные слова, но мурашки бежали по спине и рукам. Уже очень давно, оказывается, она жила без будущего. Она так долго шла в полную тьму, что теперь, увидев свет впереди, не сразу догадалась, что это такое.
Ярослав уверял ее, что даже после длинного отпуска специалистов его класса возьмут куда угодно. «А если не возьмут, — добавлял он беспечно, — я устроюсь водителем в Торпе, с этим не будет проблем». Сашка слушала, ее зрачки расширялись, и в полутемной кухне делалось для нее светлее и светлее, хотя горела единственная маленькая лампа над столом.
Просыпались по очереди девочки, брели, сонные, в туалет, Антон Павлович хлопотал над ними, показывал дорогу, включал и выключал свет, воду, подавал полотенце. Ярослав прислушивался, просил у Сашки прощения и выходил к отцу. Шепотом с ним переговаривался, относил в комнату то воду в стакане, то яблоко, то бумажные салфетки, то старого плюшевого зайца.
Сашке не мешали паузы в разговоре, наоборот, — она наблюдала с сочувствием. Старик наверняка почувствовал этой ночью, что время дискретно: пройдут еще два дня, и внучки исчезнут из его жизни, возможно, навсегда. Но эти два дня и две ночи — неотчуждаемы и не отменимы.
Ярославу было и труднее, и легче. Он когда-то держал этих девочек на руках и тоже думал о будущем, которое было затем подменено катастрофой. Но Ярослав, в отличие от старика, собирался жить долго, и где-то на линии своей жизни (а он, конечно же, видел время линейно) твердо надеялся вернуть и восстановить свое отцовство.
Потом девочки заснули крепко, и рядом с ними тихонько захрапел Антон Павлович. Тогда Ярослав взял Сашку на руки, как в новогоднюю ночь, и отнес к себе в комнату.
«Остался год, — думала Сашка, слушая его дыхание рядом с собой, обнимая за голые гладкие плечи, поглаживая во сне, когда он начинал дышать чаще и вздрагивать, будто от холода. — Время — понятие грамматическое, но у меня остался год и еще две недели».
Ярослав беззвучно заговорил во сне, быстро и напряженно. Сашка плотнее его обняла, он успокоился, обнял ее в ответ, не просыпаясь. Сашка провела ладонью по его спине, по бедрам, желая запомнить каждый сантиметр теплой кожи, каждую родинку и каждый волосок. Ярослав приоткрыл глаза; Сашка совсем близко увидела его радужку, похожую на прохождение луны по диску зеленого солнца. Или на дно глубокого пруда, чуть затуманенного спросонья.
— Спи, — Сашка улыбнулась и погладила его по голове.
Пятикурсники сдают экзамен в апреле, пятнадцатого. Защищают диплом. Остался год…
«А ведь я использовала его, — подумала Сашка, покачивая Ярослава в объятиях, как волна покачивает корабль. — Топливо, энергия, информация. Он был нужен мне, чтобы чем-то себя заполнить — чтобы Слово, оскверненное страхом, могло опереться на новую идею и переродить себя. Прозвучать, отменить Фарита и реализоваться как Пароль…»
Она лежала в постели, обнимая мужчину — но она же вырвалась, будто пар из котла, и взлетела над домом. Увидела огоньки Торпы внизу и лес на горизонте. Завертелась детской юлой из ящика со старыми игрушками: не хочу!
Не хочу никого использовать. Не хочу исполнять предназначение. Не хочу менять мир, хватит с меня, я хочу жить!
Ярослав глубоко вздохнул и пошевелился. Мягко повернулся, подминая Сашку под себя, окутывая собой. Сашка вернулась в свое физическое тело, как джинн возвращается в бутылку; в этот момент будущее показалось ей таким же осязаемым, как матрас под лопатками и горячие ладони на бедрах.
— До мая ничего не произойдет. За Антоном Павловичем я присмотрю, ты спокойно лети и делай, что надо.
— Как неохота, — он тоскливо глядел поверх герани на двор, где оседали сугробы. — Два месяца, почти три, вырезать из жизни ржавыми ножницами.
— Но вся остальная жизнь будет зато наша, — сказала Сашка. — Я не лечу в космос, ты не уходишь на войну, представь, сколько визгу будет, когда мы наконец-то встретимся.
— А кто будет визжать? — спросил он с опаской.
— Я, конечно, — Сашка засмеялась. — Я буду визжать и прыгать тебе на плечи, в обычной жизни такое редко возможно. Но там, где мы встретимся — в аэропорту, — люди посмотрят с пониманием.
— Я тогда буду рычать, — сказал он, подумав. — Но только тихо-тихо. И только потом. Не в аэропорту. Если можно.
— Рычи, — согласилась Сашка.
Первого июня, когда он вернется, она поставит временной якорь — «тогда». И замкнет это время в кольцо. Они с Ярославом спокойно доживут до тридцать первого августа, и Сашка заменит якорь на «сейчас». Из всего, чему ее учили в Институте, ей пригодится в жизни ровно одно умение — устраивать временные петли.
А Ярослав ничего не узнает. Для него каждое лето будет как новенькое, все сначала. До чего же подлая, до чего же притягательная мысль. Интересно, удержусь я или все-таки сделаю?
— О чем ты думаешь? — Ярослав, открыв форточку на кухне, насыпал зерна в кормушку под окном — в последний раз за этот сезон, наверное.
— О лете, — честно сказала Сашка.
И подумала: «Все эти фантазии — дань моей трусости. Я готова на что угодно, чтобы украсть хоть несколько лет счастливой человеческой жизни. Иметь будущее — роскошь, за которую приходится платить… Я, конечно, найду какой-нибудь выход, но это будет потом».
На один безумный миг Сашке показалось, что она получила письмо от Стерха. Тот всегда был пунктуален — восемь утра…
Восемь утра. Комната в общежитии, Сашка успела вернуться с пробежки и выйти из душа. Антон Павлович в больнице на плановом обследовании. За окнами светло, апрель, пробивается трава и радостно верещат воробьи:
— Итог заседания кафедры, — сказал Фарит в телефонной трубке. — Ты готова, Саша. Именно сейчас ты в отличной форме.
— А что сказал Дмитрий Дмитриевич? — Сашка стояла у телефона-автомата на первом этаже, прислонившись лбом к холодному пластику.
— Высказал особое мнение, — в голосе Фарита ей послышалась легкая насмешка. — Но большинством голосов кафедра решила тебя допускать.
— А я, — Сашка на секунду запнулась, как ребенок, придумывающий дразнилку, — а я… Я, как Пароль, реализую свою свободу. И по своей воле выберу доучиваться еще год! — она услышала, как голос наполняется уверенностью, а потом и торжеством. — И никто не сможет меня принудить. Даже ты.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Тогда подойди в деканат, прямо сейчас, и напиши заявление. Правила есть правила.
Сашка стояла несколько секунд, слушая тишину в трубке. Она не ждала, что он так легко уступит.
Она наткнулась на Костю у входа в общагу — тот выбежал из переулка, ведущего на улицу Сакко и Ванцетти, и на нем не было лица.
— Саш, ты не видела Лизу?
— А что случилось? — Сашка остановилась.
— Докладная, — Костя с трудом выговаривал слова. — Адель… написала докладную. Сука.
И, ничего больше не добавляя, он кинулся через двор к зданию института. Сашка побежала за ним, еще не зная, зачем.
Фарит Коженников стоял у расписания, внимательно изучая его, как прилежный студент. Сашка и Костя вбежали в вестибюль из бокового входа, со двора, и одновременно через парадный ход вошла Лиза. Фарит обернулся, будто его окликнули, хотя Лиза не произнесла ни звука.
Она вынула руку из кармана короткого светлого плаща. Маленький пистолет казался игрушечным, но выстрел прозвучал неожиданно громко; Лиза Павленко решилась наконец-то сделать то, о чем мечтала с первого курса. Да что там — с абитуры.
Она шагала вперед, нажимая и нажимая на спусковой крючок, а патронов у нее было шесть. Несколько раз ее кисть отбросило отдачей, но в целом она справлялась отлично: две пули влетели в табло с расписанием, и табло замерцало, как испорченная рекламная вывеска. Две пули вошли Фариту в грудь, одна в шею и одна — в правое стекло темных очков, и стекло разлетелось мельчайшими брызгами.
Фарит не шелохнулся. Лиза стояла перед ним в трех шагах, сжимая опустевший пистолет в опущенной руке. Фарит снял разбитые очки; оба глаза у него были совершенно целы. Мельком посмотрев на Лизу, он перевел взгляд на Сашку, которая так и застыла у бокового входа, на лестничной площадке.
— Нет, — прошептала Сашка.
Костя бросился через вестибюль, но не к Лизе, а к Фариту. Встал перед ним, загораживая Лизу спиной:
— Ты же понимаешь, это истерика…
В вестибюле было пусто. Костин голос отдавался эхом и отражался от стен. Фарит отвернулся от Сашки и посмотрел на сына.
— Вас поставили в пару, чтобы вы учились, а не трахались, — проговорил с сожалением. — Педагоги предупреждали с первого курса, что надо тяжело работать и не все доживут до диплома.
Лиза выронила пистолет — он глухо стукнул, упав на отшлифованный камень. Пистолет был проекцией, отлично вычищенной и смазанной, но всего лишь проекцией, искаженной тенью, не имеющей в битве идей никакого шанса.
Сашка сделала шаг. Лиза повернула голову и поймала ее взгляд. Растянула губы — презрительно и одновременно умоляюще:
— Самохина…
Костя попятился, глядя куда-то мимо доски с расписанием, Сашка заметила это краем зрения, но не могла проверить, на что он смотрит, — не могла отвести глаза от Лизы.
— Самохина, — повторила Лиза одними губами, без звука.
Она отвернулась от Сашки и зашагала в глубь вестибюля, к актовому залу, торопливо, будто опаздывая на занятия. Там, в полумраке холла, что-то происходило. Искаженным зрением Сашка успела увидеть, как лошадь под каменным всадником переступила копытами.
Костя повис на плечах у Лизы. Она сбросила его, прошла еще несколько шагов, упала на колени, протянула кому-то руку — видимо, порождению своего бреда. Спотыкаясь, будто едва научившись ходить, Сашка рванулась через вестибюль, в этот момент зазвонил звонок — резко, суетливо и повелительно.
Сашка грохнулась, на миг ослепла, поднялась вновь. Звонок заткнулся. Вестибюль был пуст, Фарита не было, беспорядочно мигало подстреленное табло. Костя стоял, глядя на вход в актовый зал. Сашка подошла, увидела его лицо и отшатнулась.
— Я их видел, — прошептал Костя. — Захар… ребята… все они. Кто срезался… кого завалили на экзамене. Кто не сдал зачет… Это хуже смерти, Сашка. Там Женька! Я видел… И Лизка, она… теперь тоже там…
И Костя заплакал.
— Девушка, так вы будете писать заявление, я не поняла? Мы должны вносить вас в список или не вносить, вы можете определиться наконец?
В деканате стучали клавиши компьютеров, как прежде пишущие машинки. Полная секретарша, с коралловой ниткой на шее, смотрела на Сашку с неповторимым выражением «вас много, а я одна».
— Давайте ход решению кафедры, — сказала Сашка. — Я буду… защищаться.
«Самохина», — повторял бесплотный голос в ее голове. Голос был презрительный и одновременно умоляющий.
— Мне это очень не нравится, — его тревога слышалась за десятки тысяч километров. — Как ты можешь сдавать сейчас, если готовилась — через год?
— Досрочно, — сказала Сашка. — У меня досрочно сданы все зачеты… и диплом готов. Отличный диплом. Комиссия будет писать кипятком.
Она сидела у себя в комнате в общежитии, в прибранной, странно пустой комнате, планшет лежал перед ней на столе, под вычищенной набело учебной доской. Проводок наушников истрепался рядом со штеккером. Сашка отвлеченно подумала, что ни чинить, ни покупать новый ей уже не придется.
— Саша, — сказал Ярослав после паузы. — Я обещал ни о чем тебя не расспрашивать. Но теперь… Скажи мне.
— Обязательно скажу, — Сашка оттянула в сторону наушник и потерла ухо, покрасневшее от лжи. — Когда ты прилетишь.
— Саша, — проговорил он тяжело. — Я чувствую, что… Пожалуйста, не молчи. Я хочу понять, что происходит.
Сашка зажмурилась, двумя руками держась за наушники:
— Яр… Напомни, ты где сейчас?
— В Ванкувере…
— Как далеко, — тихо сказала Сашка. — Знаешь, когда я призналась тебе, что я Пароль, — это была правда. Я Слово, которое лежит в начале новой реальности. На экзамене я должна… открыть новый мир, свободный от страха. Я попробую, но… если я ошибусь, завтра наступит конец света.
Тишина была ей ответом.
Она открыла рот, чтобы еще что-то сказать, и осознала в эту секунду, что он ей верит. Что он точно понимает, о чем она говорит. Никто и никогда вне Института не был способен на такое. Будь на его месте Сашкина мама — начала бы суетиться, расспрашивать про наркотики, звонить врачам…
— …Я постараюсь не ошибиться. У меня все есть, чтобы справиться, я так долго училась… И мне теперь кажется, что все получится. Я даже в этом уверена…
Он молчал в трубке. Тишина была гуще, чем в наушниках у Стерха, — особая разновидность тишины. Когда Ярослав понимает, как на самом деле устроен мир и какое место занимает в нем Сашка.
— …Наш мир… полон зла, он с самого начала испорчен. Я открою новую макроструктуру, вычищенную от информационного мусора. Свободную от ошибок. Яр, ты здесь?
— Да, — по голосу было слышно, каких усилий потребовало короткое слово.
У Сашки закружилась голова.
— Саш, я ведь не дарил отцу огнетушители, — тихо сказал Ярослав.
— Нет.
— А значит… дом сгорел, и отец погиб.
— Но он жив, — сказала Сашка.
Последовала длинная пауза. Десятки тысяч километров потрескивали на линии связи.
— Я не знаю, что сказать, — тихо проговорил Ярослав.
— Скажи мне что-нибудь, чтобы я завтра не боялась, — попросила Сашка неожиданно тонким, почти детским голосом.
— Не бойся, — кажется, у него перехватило горло.
— Нет, — Сашка зажмурилась. — Нельзя выражать через отрицание. Это не сработает.
— Никуда не ходи без меня! Дождись!
— Не то… Говори со мной. Говори, как будто я твой пассажир и случилась турбулентность…
Пауза. Сашка замерла, двумя руками прижимая к ушам наушники.
— Граждане пассажиры, — сказал он тихо и очень властно. — Мы находимся в зоне турбулентности, это совершенно нормально… то есть нет, совершенно ненормально, но у тебя есть же я! Я буду с тобой! Я должен быть рядом… Я уже лечу!
Сашка почувствовала, как десятки тысяч километров между ними превращаются в сотни тысяч парсек.
Пятнадцатого апреля она в последний раз переступила порог Института Специальных Технологий.
Лампы в вестибюле горели вполнакала. Сашка зашагала через холл, и на секунду ей показалось, что в полумраке различает тех, кого видел здесь Костя — проваливших экзамен. Не доживших до диплома. Искаженные тени, переставшие быть людьми и так и не ставшие Словами. Сашка замедлила шаг, чувствуя, как дыбом поднимаются волосы, — но у подножия конной статуи ее ждали соседи по общежитию, привычные и пока живые.
Они стояли одновременно толпой и строем, будто вписанные в невидимую кристаллическую решетку. Студенты третьего курса держались отдельно. Егор смотрел поверх голов с отсутствующим видом, словно забыл, зачем явился сюда.
Костя замер напротив. Войдя в пространство между этими двумя, Сашка покачнулась — у нее закружилась голова. До двери в зал — двустворчатой, гостеприимно распахнутой — оставалось десять шагов… Пять шагов…
— Самохина!
Сашка мигнула — ей показалось, что ее окликает Лиза. Но нет: в проеме, только что пустом, стоял Дим Димыч в спортивном костюме, и на шее у него, на широкой ленте, висели свисток и секундомер.
Сашка остановилась.
— Вы делаете ровно то, чего он от вас хочет, — сказал тот, кто стоял у нее на пути. — Вы сильный боец, которого нарочно вырастили, чтобы на решающих соревнованиях разбить в котлету. Наглядно утвердить превосходство… текущего чемпиона. Простите мне эту метафору.
Его правота из соломинки на спине усталого верблюда сделалась камнем. Сашка чувствовала, как подгибаются колени.
— Есть такие бои, — тихо продолжал Физрук, — которые можно выиграть, только не ввязываясь.
— Нет, — сказала Сашка.
И он не смог не отступить с ее дороги.
Окна были наглухо зашторены — в этом помещении никому не требовался свет как поток фотонов. И зал, и сцена, и скрипучие кресла, и стол посреди пыльных кулис казались прохудившейся оболочкой, старыми декорациями, которые пора бы вынести, но никому нет до них дела. Над сценой нависала рампа с темными прожекторами и длинным рукописным плакатом из незапамятных времен. «Gaudeamus igitur, — было написано на плакате, — Juvenes dum sumus!»
— Самохина, Глагол в повелительном наклонении… Пароль.
— Пароль, — сказал другой голос, звучавший так отдаленно, будто между его источником и Сашкой прошло не меньше двух сотен лет. — Решение кафедры о досрочной защите отменено. Ваша дипломная работа аннулирована. Распишитесь в протоколе…
Сашка улыбнулась. Ей не требовалось больше ничьего разрешения.
«Тогда» и «сейчас» слились в единую точку.
Этот город когда-то открыл для нее Стерх. Город-идея, одной из проекций которого была Торпа. Воспоминание о Стерхе теперь придало ей силы.
Черепичные крыши, высокие стены, узкие окна. Поскрипывали ставни, еле слышно дышал ветер, пахло дымом и очагом. Сашка шла, чувствуя теплый камень под босыми ногами, с каждым шагом приближаясь к центральной площади, к последнему усилию, к развязке.
Фарит Коженников стоял под ратушей на площади, у стрельчатой двери, облокотившись о каменную кладку. В левой руке держал темные очки с единственным целым стеклом. Смотрел на Сашку, как много раз до этого смотрел, — задумчиво, будто прикидывая, какое ей найти применение.
— Это всё, — сказала ему Сашка. — Ты невозможен. Невозможна. Невозможно.
Он надел свои очки, один глаз сделался зеркальным и черным, другой оставался карим, насмешливым и совершенно безжалостным.
Тогда Сашка выскользнула, как из рванины, из всех наведенных границ, условностей и рамок, присвоила себе время — и вывернула наизнанку, будто шерстяной носок.
Существительным называется часть речи, которая означает предмет. Глаголом называется часть речи, которая означает действие.
Ма-ма. Мы-ла. Ра-му.
Формирование нейтрального водорода. Завершился синтез атомных ядер. Начат синтез атомных ядер. Сформированы протоны.
Ма-ма уш-ла. А-у. У-а.
Гравитационные волны. Огонь горит в центре пещеры, искаженные тени танцуют на стенах. Точка без массы и температуры. Времени нет. Всё.
«Это всё», — сказал Фарит Коженников.
Ни стона, ни писка не прозвучало в ответ, нечему было колебаться, некому было слышать.
Ничто ворочалось в иррациональном кармане — присутствие Сашки нарушало его статус, поглощало смыслы. Ничто пыталось растворить Сашку в бульоне не существующих пока идей, которые станут энергией и веществом, когда запустится время.
Если запустится время.
Сашка напряглась, пытаясь нащупать точку опоры.
Свобода — неотчуждаемое свойство Пароля, но свобода возможна только в присутствии зла. Пароль открывает макроструктуру, вечно отягощенную страхом и смертью. Ловушка.
Кто любит — не свободен. Кто не свободен — не любит. Я люблю — а значит, я боюсь…
— Не бойся!
Ошибочная формулировка. Приказ через отрицание.
— Я отказываюсь бояться!
Ошибочная формулировка. Пароль — всегда Глагол в повелительном наклонении.
— Люби!
Ошибочная формулировка. Любовь означает отказ от свободы, Пароль свободен по определению.
Точка безвременья. Изначальная черная дыра. Ни единой звезды…
…Кроме двух. Две холодные светящиеся точки смотрели на нее сверху вниз. Она узнала взгляд; она узнавала его в любых проекциях и отражениях. От холодка по коже до медвежьей болезни, все оттенки страха, отвратительного, унизительного, с запахом дерьма и пота; здесь нет запахов. Сашка заперта в первоначальной точке, ее сознание — единственное, что существует во вселенной, сознание — и подступающий ужас…
«Ты спрашивала, зачем ты нужна мне? — спросил Фарит Коженников. — Вот за этим».
Сашка забилась бы, как утопающий в трясине, но не было ни трясины, ни даже атомных ядер.
«Теперь делай то, что от тебя требуется, — прилагай свою волю, располагайся, длись. Пусть высвободится энергия, пусть возникнет материя, пусть реализуется идея. Создай меня заново, ведь без меня ничего не бывает, а без любви — запросто, Саша. Звучи».
«Всё, — подумала Сашка. — Я омерзительна и отравлена страхом. Я не хочу снова смотреть в его темные очки, я не могу больше тушить пожары, я сама — пожар».
«Давай, Саша, — сказал Фарит. — От меня невозможно спрятаться. Сотворяй».
Проекция идеи «невозможность» — будто прореха от ластика, когда пытаешься исправить ошибку, но получается дыра — Черная Дыра.
«Ты свободна, но никуда не денешься, вот так парадокс. Не затягивай конвульсии. Сотвори мир, сотвори меня…»
Паролем называется часть речи, которая открывает новую реальность. Испорченную, отягощенную страхом, коррумпированную реальность, где добро неотделимо от зла, а жизнь невозможна без смерти.
«Сотвори атомные ядра. Отдели свет от темноты. Сотвори гравитацию, октановое число, профиль крыла. Сотвори наконец своего пилота…»
Он замолчал — и, наверное, осознал ошибку. Первую. И последнюю. «Спасибо, Фарит», — сказала Сашка. Ты был близок к тому, чтобы выйти сухим из воды.
Не обязательно взрывать будущую материю одним словом. Можно создать, как плацдарм, единственное место, время, пространство. Где полость, предназначенная для страха, заполнена доверием.
И только потом, опершись на него, синтезировать нейтральный водород.
Лети.
И появилась искра в темноте, где не было ни света, ни тени.
Сашка увидела себя в кресле возле иллюминатора. Мигнула — у нее были глаза. Приложила ладони к лицу — у нее были руки; тьма за круглыми стеклами. Тень белого крыла снаружи, пачка сока в кармане сиденья напротив. Ни единого человека вокруг, пустые кресла и багажные полки. Тишина.
— Граждане… пассажиры, — тихо сказал голос в динамиках.
— Лети, — сказала Сашка шепотом. — Не останавливайся. Я потом все объясню.
До чего же красивы спиральные галактики. Как причудливо ложатся молочно-белые рукава.
Фиолетовый, пурпурный, карминовый, бирюзовый. Глубокие цвета на фоне абсолютной черноты. Так разворачивается вселенная — в молчании.
Вот светящееся круглое облако, будто колесо, нанизанное на серебряный арматурный прут. Жемчужная и синяя воронка, мягкое свечение; это космическая пыль и скопления газа, они стоят уже в очереди — еще немного, и облака войдут за горизонт событий. Точка невозврата.
— Форсаж, — сказала Сашка. — Будто стартуешь против сильного ветра в грозовой фронт. Давай.
Она почувствовала поток частиц, как горячий ветер на лице. Как чужое близкое дыхание.
«Ты не уйдешь от меня, — сказал Фарит. — Ты отравлена страхом, ты все равно испугаешься».
«Не у него на борту», — сказала Сашка и посмотрела в иллюминатор.
Ей нечем было смотреть. Она висела над горизонтом событий, и притяжение черной дыры сделалось непреодолимым. Времени не существовало — она была Пароль, готовый прозвучать, она была девушкой в пустом салоне трансконтинентального самолета, при том, что не только континентов — даже звезд в сингулярности нет, она была чем-то еще — и мучительно пыталась сформулировать…
— Не бойся, — сказал он в динамиках.
И включил форсаж; внутри сингулярности бессильны двигатели внутреннего сгорания, но Сашка ощутила в этот момент, что такое настоящая свобода.
Ни толики страха нет в атомном ядре. Нет страха в космической пыли. Фотоны ничего не боятся, и гравитация свободна от страха.
Она почувствовала колоссальное притяжение, извлекающее, будто из омута, из категории «невозможно». Уводящее из Ничто, заполняющее пустоту собой. Поток фотонов — блики на дне прозрачного озера — бока рыбьей стаи — два рукава туманности из молока и жемчуга.
Переплетения туманности стали альвеолами, частью легочной ткани. Черная темнота сделалась темно-красной, Сашка увидела сердце в узле артерий, колечки трахеи и мельчайшие сосуды мозга, потом увидела совсем рядом человеческое лицо и отчаянный глаз с яркой радужкой — похожей на прохождение луны по диску зеленого солнца.
В этот момент она прозвучала и поняла, что звучит.
.