Только одно мучает успешного московского журналиста в жизни — странные кошмары, где он видит себя человеком, которого убивают бандиты. Во всем остальном он в шоколаде: работа в самом популярном медиа-ресурсе, обожающая его жена — да еще внучка самого премьер-министра. Но возможно тайна, к которой он оказался причастен, навсегда изменит его жизнь.
Пробка на Ленинградке вымотала все нервы. Когда мой «Форд» подрезала серебристая «Хонда», я сильно пожалел, что живу не в Америке, и под рукой нет дробовика. Разнёс бы к чёртовой матери водилу гнусной тачки. Но отвратительное настроение возникло не из-за бесконечного ряда машин, выстроившихся впереди и позади меня. Краем глаза я видел свежий выпуск газеты «Московские новости», брошенный на переднее сиденье пассажира, где была статья, занимавшая целый «подвал». Бойкое перо, язвительные метафоры. Моя подпись: Олег Леонидов. Но это была не та статья, которую я так ждал.
В очередной раз просигналив, я матерно выругался. Всё бесполезно. Кажется, сейчас мы застряли намертво. Я выхватил из бардачка очередную пачку, в раздражении сорвал ленту и закурил. Никотин, вливаясь в лёгкие, немного успокоил. Но перед глазами опять возникла физиономия моего главреда: тяжёлые брыли, сжимавшие маленький нос, жидкие, зачёсанные назад волосы, чтобы скрыть лысину, округлый подбородок и хитрый прищур.
— Хочешь спросить, почему я снял твой материал? — зазвучал в голове его голос. — Потому что так надо, Олег. Такое поступило распоряжение. Оттуда, — он многозначительно поднял глаза вверх.
— И пусть эти подонки гуляют на свободе.
— Не валяй дурака, прекрасно знаешь, что ты ничего не можешь изменить.
— Тогда я опубликую материалы об этом деле в своём блоге.
— Ну, если тебе жизнь не дорога, валяй, — он откинулся в глубоком кресле, поправил галстук на объёмистом пузе. — Все лавры Навального житья не дают? Ну, скажи, какое тебе до этого дело? А?
— Моя мать знакома с матерью одной из убитых девушек, Катей. Она позвонила матери, когда та пропала.
— Почему?
— Ну, она считала, что мать могла помочь.
— А ну да, ты говорил, что она — ясновидящая, — в голосе редактора не ощущалось обычной насмешки, он не присоединил ни одной подходящей остроты.
— Ну, а когда стало понятно, что Катя погибла, её мать звонила, рыдала…
— А ты, конечно, рассказал о своём расследовании? — перебил Быков. — Молчал бы, секретность соблюдал.
В распахнутое окно залетал весенний ветер, трепал уголки бумаг на столе главреда. Забирался под рубашку, заставляя ёжиться. Быков всегда на полную мощь включал кондиционер, так что даже летом у него стоял морозильник. Любил свежий воздух или таким образом расхолаживал подчинённых?
— Поезжай в Крокус-сити, — голос главреда прозвучал на редкость мягко.
— Зачем?
— Купишь себе капучино, познакомишься с кем-нибудь, — он усмехнулся. — Там открылся Олдтаймер. Ты же любишь старый автохлам? А нам статью заказали. Так что давай, езжай. Фото сделаешь сам. Развейся, короче.
В его словах я услышал недосказанное: «и забудь навсегда об этом деле». Увы, сделать этого я не мог, как ни старался.
Олдтаймер всегда похож на помесь барахолки и музея старины. Обожаю тачки начала прошлого века, когда дизайнеры из кожи вон лезли, чтобы придать внешнему виду стильность и неповторимую красоту.
Огромный зал с высоким потолком заполняли разнокалиберные машины, каждая из которых была для меня олицетворением целой эпохи. Я смотрел с благоговением и на роскошный роллс-ройс тридцать второго года цвета топлёного молока, с «велосипедными» дисками и выгнувшийся дугой «летящей леди» на капоте. И на «Кадиллак Эльдорадо» пятьдесят девятого года, похожий на истребитель с задними фонарями в виде сопел ракетных двигателей. И на родную «Чайку» цвета антрацита, на которой лет сорок назад ездил какой-нибудь партийный вельможа. На барахолке сумел найти редкий экземпляр масштабной модели форда «мустанг босс 302». Бродил по выставке до самого закрытия и остался после, чтобы сделать снимки для статьи. Это так здорово, когда тебе не мешают лениво слоняющиеся обыватели с детишками.
Возвращался я, когда ночь уже спешила прогнать день, вольготно располагаясь в сизом небе. Сквозь паутину веток хилой берёзовой рощицы мелькнул свет в окне пятого этажа облезлой хрущобы, где находилась моя квартирка. Но решил, что померещилось.
Поднялся по лестнице на свой этаж, открыл дверь, прошёл по коридору. Заливший гостиную яркий свет обнажил не только захудалую мебель: старый книжный шкаф, продавленный диван, кресла, что достались мне после развода, но и незваных гостей. В кресле у окна вальяжно развалился плотный мужчина в мешковатом костюме. Длинное губастое лицо, уголки рта опущены вниз, как будто владелец вечно не доволен чем-то. Низко посаженные оттопыренные уши.
— Какая честь для меня, — сказал я, как можно спокойнее, хотя по спине проскользнул противный холодок. — Сам господин Яков Урусов пожаловал. И по какому случаю? Выпьешь?
Я подошёл к бару, протянул руку, но сделать ничего не успел. Метнулась тень, дверца захлопнулась, едва не прищемив мне пальцы.
— У меня нет оружия, Урусов, — я усмехнулся. — Да и ты со своими хлопцами, наверняка, всё тут уже перерыл. Чего нужно?
— Леонидов Олег Николаевич, — важно протянул парень, сидящий на диване. — Правильно?
Лицо скрывали массивные солнцезащитные очки, из-под которых виднелся широкий нос, крупный рот с капризно выпяченной нижней губой и широкий квадратный подбородок.
— Будем знакомы, а ты кто? — поинтересовался я.
— Не важно, — оборвал меня Урусов. — Леонидов, тебе ведь ясно сказали, чтобы ты не лез не в своё дело. Почему ты не послушал?
Пришли убить меня или припугнуть? Все равно я уже отправил в свой блог весь компромат об этом деле. Обратной дороги нет.
— Урусов, если вы меня убьёте, то будет такой резонанс. Мало не покажется твоим заказчикам. Ещё хуже, чем сейчас.
— А ты испугался, ублюдок? — он погрозил пальцем. — Никто не будет тебя убивать. Кому ты нужен.
Встал с кресла, косолапо переставляя ноги, приблизился ко мне. Перебросил из одного уголка рта в другой измочаленную зубочистку и, обдав кислым дыханием, пробурчал в лицо:
— Ты сам это сделаешь.
Кто-то схватил меня сзади, засучил левый рукав рубашки. Я вывернулся, ловко соскользнул вниз и, перекатившись к столу, вскочил на ноги. Сердце начало пропускать удары, захолодели пальцы. Но даже в такой момент не отпускала мысль: кто этот худосочный парень в очках? Неужели заказчик не смог подавить желания присутствовать на «казни»?
Одним прыжком я перескочил к дивану и стащил с лица парня очки. В душу хлынуло ликование: «я был прав!»
— Не бить! — прорычал Урусов, заметив, как ко мне рванулось двое его лбов.
Они набросились всем скопом, свалили с ног. Краем уха я расслышал шум набираемой воды в ванне. Стал извиваться, пытаясь вырваться, царапаться и кусаться. Они сорвали с меня рубашку, брюки. Плотно прижали к полу, и я ощутил укол в руку. Сознание стало мутиться, перед глазами закрутился калейдоскоп искр.
Горячий пар в лицо. Плеск воды. Ослепил яркий разряд. Словно раскалённый кол вонзился в голову, пройдя насквозь всё тело, разрывая острой болью каждую клеточку.
Я дёрнулся, пытаясь вырваться на поверхность, вдохнуть воздуха и открыл глаза. На мгновение померещилось, что лежу в чёрном глубоком гробу. Но зрение прояснилось. Гроб оказался прямоугольной ванной, облицованной чёрной керамической плиткой. Худенькая девушка склонилась надо мной. Пепельно-русые пряди рассыпались по плечам, обвисли мокрыми сосульками вокруг круглого личика с острым подбородком. Придерживая над водой мою голову, она вглядывалась с беспокойством в моё лицо.
— Господи, как ты напугал меня. Твой датчик жизни вопил так, что я решила: ты умираешь. Сможешь выбраться?
— Смогу, конечно, — глухо проворчал я.
Опираясь на её руку, я вылез и тут же отшатнулся, заметив в зеркале физиономию мужчины лет тридцати: продолговатое с сильно очерченными скулами лицо, ярко-голубые глаза, раздвоенный подбородок, слипшиеся светло-русые волосы. Дёрнул головой и отражение повторило моё движение. Оперся руками на стол перед зеркалом, начал всматриваться.
Девушка оказалась рядом, провела рукой по столику под зеркалом, и на моих изумлённых глазах тёмно-серая мраморная поверхность облезла под её ладонью, образовав яркий экран: запестрели объёмные диаграммы, побежали столбики цифр. Прикусив губу, пробежалась пальчиками, стряхивая искры с ногтей, украшенных крошечными камешками. Через пару минут меня укутало мерцающее облачко, согрело теплом. Кошмар начал тускнеть, расползаться гнилыми лоскутами, сквозь них проступила обыденная реальность.
Я вспомнил, что зовут меня Карл Миклашевский, я — журналист медиа-холдинга «Альфаком». А худенькая девушка с обжигающими синевой «оленьими» глазами — моя жена Ада.
Через четверть часа я немного пришёл в себя. Сидел за столом в гостиной, посматривая на немного припухшее от сна, но такое милое и родное лицо жены. Ноздри щекотал дивный аромат кофе, взор ласкал зажаренный с золотистой корочкой кусок говядины в нежно-зелёных листьях салата.
Из огромного, во всю стену окна, врывались радостно солнечные лучи, ложились золотистыми полосами на палас, диваны, обшитые светлым полотном, кресла, широкий стол из ореха.
— Дорогой, тебе опять нужно пойти к психоаналитику, — сделав глоток из большого бокала с матово-белым коктейлем, деловито проговорила Ада. — Папа тоже беспокоится.
— Ты рассказала Виктору Евгеньевичу о моих видениях? Зачем? Ада, я — не сумасшедший. Просто здорово вымотался в последнее время. Навалилась уйма работы.
За пару дней я успел сделать репортаж об открытии развлекательного центра на Луне, где главной фишкой была не мерзкая пластиковая еда, а голограммы знаменитостей прошлого. Побывал на межгалактическом конкурсе скрипачей, и взял два десятка интервью у звёзд на кинофестивале «Сбывшиеся предсказания», посвящённом фантастическим фильмам и сериалам, снятым за последние сто лет.
— Конечно, устал. Но дело не только в этом, — Ада провела рукой по беззащитно открытой шее. — Ты злоупотребляешь этой программой «Идентификация». Мне сказал об этом папа.
Мой психоаналитик говорил то же самое. Но именно благодаря системе «Идентификация», которая позволяет создавать несколько личностей-голограмм, я мог успевать повсюду.
— Мне кажется, не стоит впутывать твоего отца в это дело, — я старался всеми силами скрыть раздражение.
— Но папа поможет найти хорошего врача, — настаивала она. — Лучшего в стране, если не в мире.
Я скрипнул зубами, иногда жена может быть жутко назойливой.
— Хорошо. Если понадобится, я сам его об этом попрошу. Как раз сегодня лечу с ним на конференцию.
— Хорошо, милый, — она сжала мою руку и застенчиво улыбнулась, очаровательные ямочки сделали её по-детски беззащитной.
Я больше не мог сердиться.
Конференция проходила на космической станции, зависшей на геостационарной орбите где-то над Мексикой. Кто-то решил прикрыть свою задницу и сделал всё, чтобы наблюдать станцию в телескоп с территории России было невозможно. А на картах глобал-портала её местоположение было замаскировано.
Я добрался до космопорта, оставил авиамобиль на стоянке и направился к взлётной полосе, где раскинул крылья, словно альбатрос, белоснежный красавец-космолёт, украшенный российским триколором. Взбежал по трапу, быстро обвёл взглядом салон, отделанный дорогой белой кожей и улыбнулся, заметив худощавую фигуру премьера-министра Огарёва, по совместительству моего тестя. И несколько человек из его охраны.
— Добрый день, Виктор Евгеньевич, — мы пожали друг другу руки.
— Рад видеть вас, Карл. Садитесь.
Мы расположились в противоперегрузочных креслах и космолёт начал мягко набирать ход. Оторвался от полосы. Земля стала отдаляться, превратившись в рельефную карту, расчерченную на изумрудные квадраты полей, домики. Блестящей змейкой сверкнула река. Достигли границы атмосферы. По корпусу прошла сильная вибрация: включились ракетные двигатели, и космолёт вырвался в безграничные просторы космоса. Я летал так уже много раз. Но все равно каждый раз, когда отдаляюсь от Земли, душу наполняет тревога и тоска, как у малыша, который потерялся в толпе, случайно отпустив мамину руку.
Лазурная дымка обволокла изогнувшийся дугой горизонт. Проступающая сквозь облака, будто истаявшими по весне сугробами, ультрамариновая гладь океана превратилась в иссиня-чёрный шёлк, когда космолёт добрался до полушария, где царила ночь. Очертания материка угадывались теперь лишь по разбросанным внизу, словно тлеющие угольки в потухшем костре, золотистым огонькам. А над ним проплывала станция: едва заметный в призрачном лунном свете шар, раскрывший сапфировые крылья солнечных батарей.
— Да, Карл, — вдруг прервал молчание Огарёв. — Хотел попросить вас об одолжении. Напишете пару слов о моей книге. Это автобиография, — он протянул томик в переплёте из настоящей светло-коричневой кожи с золотым тиснением, что выглядело анахронично, но очень солидно. Книги печатали редко и стоили немалых денег. Но для премьер-министра, естественно, это проблемой не было.
— Разумеется, Виктор Евгеньевич, это честь для меня.
Я начал листать книгу и взгляд упёрся в цветную фотографию, на которой обнималось трое парней.
— А вот это я, — премьер постучал указательным пальцем по фигуре в центре. — Мне было тогда… Дай бог памяти. Двадцать три года. Учился в МГУ на факультете международных отношений. На последнем курсе. Отличные были времена, — он вздохнул. — Яркие, незабываемые. Молодость — лучшие дни нашей жизни.
— Ада очень похожа на вас, — соврал я.
Моя жена — вылитая мать, такая же стройная, миниатюрная, с тонкими чертами, похожа на гречанку: прямой нос с небольшой горбинкой. Огарёв наоборот отличался грубоватыми чертами, крупным носом. Но я ловил себя на мысли, что парень на фотографии хорошо знаком мне, будто знал его раньше.
Я углубился в чтение, перелистывая страницу за страницей. И не заметил, как увлёкся. У Огарёва был неплохой слог, отличное чувство юмора.
Космолёт пристыковался. После проверки, шлюз раскрылся, пропустив меня, наконец, в узкий коридор, в конце которого виднелась махина сканера. Отошла дверь, я пропустил премьера вперёд, зашёл вслед за ним. Оранжевый луч несколько раз прошёлся вверх-вниз. Высветился голографический экран с подробными данными: Карл Миклашевский, тридцать два года, спецкор медиа-портала «Альфаком».
Вместе с Огарёвым мы прошли в конференц-зал с высоким куполообразным потолком и рядами кресел вокруг сцены.
Едва мы успели расположиться в креслах, как в круге света на сцене возник, как фокусник высокий худой шатен с недельной щетиной, одетый фривольно для подобной обстановки — в джинсы и синюю футболку. Леон Ипатьев, один из руководителей проекта «Медиа-сингулярность», в сорок два уже лауреат Нобелевской премии по биофизике.
— Как вы знаете, господа, человеческий мозг представляет собой совершенно уникальный, непревзойдённый по мощности компьютер, данный нам природой, — начал он. — Но, несмотря на огромный массив информации, мы до сих пор не используем и сотой доли возможностей нашего природного «вычислительного комплекса».
Голографический проектор высветил под куполом человеческий мозг в разрезе, с пробегающими яркими огоньками нервных импульсов между синапсами.
Да уж, это точно, — подумал я. Большинство людей тратит свою жизнь на просмотр тупых сериалов, фотографий баб и котов. Хотя я бы не сказал, что использую свои мыслительные способности зря. Наоборот, мне их катастрофически не хватало, несмотря на огромный арсенал навороченных гаджетов.
— И в нашей компании, — продолжал вещать Ипатьев. — Мы разработали уникальную систему.
Изображение мозга начало быстро увеличиваться в масштабе, разрослось в огромный лабиринт с дико запутанными ходами. Там, где вспыхивали огоньки синапсов, теперь явственно проступал стилизованные силуэты людей.
— Мы хотим объединить в единый коллективный разум мозг каждого взрослого человека на Земле, чтобы создать так называемую многоядерную вычислительную систему. Мы назвали её «Нервная система Земли».
Ипатьев начал сыпать мудрёными терминами, словно хотел усыпить наше внимание.
— Для подключения к этой системе мы разработали уникальный чип ввода-вывода информации, который будет снимать электрические импульсы, идущие по нейронам, — Ипатьев, наконец, выплыл из месива непонятных терминов, необъятных схем и перешёл на нормальный человеческий язык. — Кроме того, препарат, который мы назвали «Оптикотрон», позволит генетически модифицировать роговицу глаза человека, создав нечто, похожее экран, на который будет выдаваться изображение. И теле-линзы, которые будут фиксировать любую визуальную информацию и передавать в общую нейронную сеть. Это сулит невероятные возможности!
Мне это не понравилось. Эта корпорация хочет отнять у меня возможность использовать мои собственные теле-линзы. За эту уникальную возможность я заплатил кругленькую сумму. Нет, — оборвал я себя. Беспокоюсь зря — такие профессионалы, как я, будут цениться все равно.
— А теперь, господа, я рад приветствовать на нашей конференции премьер-министра, Виктора Евгеньевича Огарёва! — Ипатьев обвёл взглядом зал, чтобы удостовериться, что все в едином порыве захлопали.
Премьер неторопливо, с достоинством вышел на сцену. Дождался, когда утихнут овации и хорошо поставленным голосом начал говорить. Он говорил и говорил, с воодушевлением описывая блистательные перспективы. Человечество, как единая семья, где членам будет совершенно нечего скрывать друг от друга. Победа над преступностью и невежеством.
Под грохот оваций Огарёв вернулся на место, а Ипатьев объявил, что можно задавать вопросы.
— Карл Миклашевский, медиа-портал «Альфаком», — представился я. — Скажите, на данный момент эта система существует теоретически или уже есть практически разработки?
Ипатьев широко улыбнулся, словно ожидал именно этого вопроса и торжествующе изрёк:
— Сейчас эта сеть включает несколько сот тысяч человек. И мы смогли оценить поистине невероятную мощь этого вычислительного комплекса.
— И для чего это используется? — продолжил я.
— Для различных задач, которые раньше мы решать не могли.
Его уклончивость покоробила меня.
— Каких конкретно? Для чего человечеству нужен подобный инструмент?
— Множество важных проблем, от изучения Вселенной до созданий уникальных медицинских препаратов, — Ипатьева вдруг прорвало, он начал вновь сыпать непонятными для меня терминами, словно пытался загипнотизировать информационным мусором.
— А включение в эту структуру будет добровольным или принудительным?
Он вновь растерялся, но лишь на мгновение.
— Конечно, добровольным. Но думаю, все люди будут заинтересованы в подключении к этой сети. Мы же не можем сейчас обходиться без глобал-портал? Эта система освободит человечество от рутинного обучения. Мозг новорождённого, подключённого с самого рождения к этой системе, будет наполняться всеми доступными знаниями, которыми располагает человечество. Долгое и не всегда эффективное обучение больше не понадобится!
— Это все интересно, господин Ипатьев, а вот как с личным пространством каждого человека. Оно станет открытым для всех. Не так ли?
— Наша система имеет несколько уровней защиты личной информации. Контролировать наши мысли не сможет никто, — улыбнулся он, но я успел заметить быстрый взгляд, брошенный на премьера. И в душе поселилось напряжение.
После конференции в глубокой задумчивости я добрался до космолёта, ожидая Огарёва. Хотелось расспросить его лично об этой программе.
Запищал мой коммуникатор, вырвался луч голографического проектора, и я увидел лицо тестя.
— Карл, у меня ещё дела здесь, — сообщил он. — Возвращайтесь без меня.
Жаль. Значит, разговор придётся отложить. Мой тесть слишком занятой человек. Я удобно расположился в кресле, достал речевой блокнот, автобиографию Огарёва и углубился в изучение, тут же делая пометки.
Внезапно космолёт вздрогнул, его подкинуло, швырнуло, как мячик, словно от удара огромной ракеткой. Ускорение с такой силой вжало в кресло, будто меня придавила массивная слоновья туша. Датчик на руке зашёлся в бурной истерике:
— Угроза жизни шестьдесят семь процентов! Угроза жизни семьдесят…
Голову терновым венцом сжала невыносимая боль, горло залила тошнота, и я отключился.
Сознание возвращалось нехотя, словно я медленно поднимался сквозь толщу морской воды. Она светлела, становилась прозрачней. И, наконец, я обнаружил, что лежу на кожаном диване. Приподнявшись на локте, обнаружил рядом сутулого шатена с длинным худым лицом, бородкой клинышком и сведёнными к переносице тёмными глазами.
— Как себя чувствуете?
— Хреново, — проворчал я. — Наверно, побывав в бетономешалке, чувствовал себя лучше.
Я присел, растирая разрывающийся от острой боли затылок.
Мягкий белый свет струился с куполообразного потолка, обшитого серебристыми панелями. Никого, кроме меня и мужчины в просторном зале я не было. Возможно, меня похитили, но не убили, а это уже неплохо.
— Что вы от меня хотите? — поинтересовался я. — Выкуп?
— Нет. Ну что вы. Мы хотим принести извинения за доставленные неудобства.
— А, ясно, — протянул я, осмелев. — Вы собирались похитить Огарёва? Правда? — хитро прищурился я. — Решили, что на правительственном космолёте летит премьер? А зачем? Получить выкуп? Впрочем, понимаю, это секрет вашей организации. Вы мне ничего не скажите.
— Почему же, скажу, — спокойно ответил он. — Мы не террористы, — он присел в кресло напротив и скрестил руки на груди. — Просто хотели убедить его прекратить программу «Нервная система Земли», о которой шла речь на конференции.
— Откуда вы знаете о ней? Это информация для служебного пользования, — проворчал я.
— Я был главным разработчиком этой программы, — улыбнулся собеседник. — Меня зовут Эдгар Мурадов.
— Не помню такого. Почему я должен вам верить?
— Вы не помните, потому что вся информация обо мне была стёрта. Когда я попытался убедить Огарёва закрыть эту программу, меня просто выкинули и уничтожили все следы моего пребывания в корпорации.
— Ну и зачем вам понадобилось закрывать программу? Это же такие возможности! Использование разума всех людей, как единой нейронной сети. Не понимаю, с какой стати он должен был её закрывать.
— Правда в том, Карл, что она включает ещё и тотальный контроль над человечеством: поступками, разговорами и, главное, манипулирование сознанием. Это лишит человечество свободы окончательно.
— Ну и что? Девяносто процентов населения Земли лишены собственного мнения и свобода им ни к чему. Стадо тупых баранов.
— Не надо так говорить, Карл, — он покачал головой. — Вы так не считаете.
— Считаю я или нет — не имеет значения. Почему думаете, что я не расскажу Огарёву о вас?
— А вы знаете, где находитесь? — Мурадов вызвал со своего коммуникатора голографический экран с панелью управления, пробежался пальцами.
Куполообразный потолок медленно раскрылся, и сердце бешено заколотилось, пропуская удары. Из чернильной бездны на нас смотрели мириады звёзд.
— Мы на космической станции, Карл. Я могу даже сообщить, что она находится в поясе астероидов и хорошо защищена от любого вторжения.
Я вскочил с места, в сильнейшем волнении прошагал мимо стеклянной стены, пытаясь понять, где Земля. Безуспешно. Вернувшись к дивану, плюхнулся, и сложил руки на груди.
— И как же вы собирались заставить Огарёва пойти на уступки?
— У нас есть компромат на него. В юности он совершил преступление…
— Сказки, которые сочиняют его враги. У премьера — идеальный послужной список.
— Поверьте, Карл, я знаю, о чём говорю, — вспышка гнева никак не отразилась на настроении Мурадова. — Когда он решил пойти во власть, уничтожил почти всю информацию из глобал-портал. Но нам кое-что удалось нарыть. Правда, немного. Мы нашли лишь косвенные улики. Почти тридцать лет назад, когда ему было двадцать три года, вместе с дружками он изнасиловал и убил двух девушек. Нам удалось откопать статью журналиста, которые вёл расследование. Довести его до конца он не успел. Умер. То ли несчастный случай, то ли суицид. Следствие так и не выяснило.
Внутри всё задрожало и мысль, измучившая меня, обрела настолько чёткие и ясные очертания, что показалась осязаемой.
— А журналиста случайно звали не Олег Леонидов?
Мурадов воззрился на меня.
— Откуда вам это известно?
— Из моих кошмаров, Эдгар. Мой аналитик сказал, это из-за того, что я использую программу «Идентификация». Отличная вещь, да вот только, побочные эффекты измотали. Если вытащите из моего сознания информацию, будет отличный компромат на Огарёва. Но знаете, сам я в этом не участвую. Вы понимаете? И он ничего не должен знать об этом.
— Не волнуйтесь. Мы сможем изъять ваше второе «Я» и сотрём всю информацию. Никто не узнает. Пойдёте.
Мы прошли в центр зала, встали на круглую платформу, немного приподнятую над полом. Она медленно опустилась. Прошли длинным прямым коридором и остановились у входа. Когда дверь с тихим шелестом приподнялась, я сделал шаг и оторопел на миг: на мне словно скрестились взгляды сотен, или даже тысяч глаз. Огромный шарообразный улей, стенки которого состояли из чёрных пятиугольников с тонкой металлической окантовкой и ярко горящей точкой в центре.
— Садитесь, — Эдгар вызвал панель управления.
Сверху спустилось каплеобразное кресло, обшитое темно-серым полотном.
— Удобно? — поинтересовался он, и когда я устроился, добавил: — Расслабьтесь. Никаких неприятных ощущений у вас не будет. Вот, возьмите, — он вручил мне небольшой пульт. — Когда сеанс завершится, вы сможете вызвать панель и стереть всю информацию. Вот по этой команде. И навсегда забудете о ваших кошмарах.
— Так просто? — я повертел в руках плоскую коробочку пульта. — Если бы я только знал раньше…
Когда Мурадов вышел, я погрузился в нечто похожее одновременно на виртуальную реальность и дрёму. Будто смотрел фильм о человеке, которого сам и играл. Все до мелочей.
Вот, я прихожу домой, в квартиру с облезлой мебелью, радостно виляя хвостом ко мне выбегает старенький спаниель шоколадного окраса. Он почти ничего не слышит и глаза у него слезятся, так что постоянно приходится промывать их специальным составом. Выгуливаю его поздними вечерами под тусклым светом фонарей. А потом сижу почти до утра за ноутбуком. Вывожу на электронной бумаге слова, за которые могут убить.
Вижусь на выходных с сыном. Бывшая жена отдаёт его лишь на пару часов. На её рано увядшем лице постоянно кислое выражение, злость и обида. Не я бросил её, она ушла к другому, но мужик оказался пьющим и тяжёл на руку. Поколачивает её, а она терпит. Вымещая на мне неудавшуюся женскую судьбу.
Мы идём с сыном в зоопарк. Смотреть манулов. Большие мохнатые кошки с широкими злыми мордами сидят в высоких клетках на камнях и философски наблюдают за толпой посетителей. Сын, взахлёб рассказывающий о своих успехах в школе и девочке, которая ему так нравится, вдруг запинается и дёргает меня за руку. Показывает, как из маленького деревянного домика вылезает детёныш манула, смахивающий на обычного котёнка, только более крупного, с круглыми ушками по бокам широкой головы.
Станция вздрогнула, заходила ходуном, как лёгкая шлюпка в шторм. Свет замерцал, мигнул. Всё погрузилось во тьму. Но через мгновение загорелся вновь, но тускло. Не выдержав, я скатился с кресла и бросился к двери. Она медленно начала приподниматься, но застряла где-то в метре от пола. Проскользнув под ней, выбежал в коридор.
И тут же наткнулся на Мурадова.
— Что случилось?
Он остановился и хмурым взглядом окинул меня:
— У вас стоит чип подключения к нейронной сети, по которому нас засекли.
— У меня?! — я не мог скрыть возмущения. — Быть такого не может! Я ничего не ставил. Клянусь!
И тут страх пульсирующими уколами расползся по телу и ноги задрожали в коленях. Откуда у меня может стоять датчик? Ипатьев говорил, что подключение будет добровольным.
— Карл, вы могли не знать об этом. Но я-то, болван, должен был догадаться…
Я на миг задумался, вонзил ногти в ладони так глубоко, что вздрогнул от боли. В голове пронеслась мысль: а что бы сделал Леонидов на моём месте?
— Эдгар, я могу вывезти всю вашу команду. На правительственном космолете. Они его не тронут!
— Нет, — Мурадов отрицательно покачал головой. — Великодушно. Но не подойдёт. Нас тут же схватят на аэродроме. Пойдёмте, провожу вас до отсека стыковки. И быстрее. Времени всё меньше!
Мы ринулись бежать по коридорам, сопровождаемый противным визгом сирен.
И когда мы стояли у трапа космолёта, я вспомнил, что не успел стереть память о Леонидове. Пульт управления остался в зале. Но почему-то это вызвало лишь облегчение.
— Эдгар, вы сможете использовать информацию, которую снял сканер мозга? Там не всё, но большая часть информации, которую собирал Леонидов, считалась. Уверен!
— Думаю, сможем, — бросил Мурадов, и добавил со безнадёжной обречённостью: — Если выживем, конечно. Да, вот ещё что, — он протянул мне плоскую коробку матового чёрного цвета. Возьмите, этот прибор — электромагнитный шокер, он выведет из строя ваш чип. Эх, если бы мы сделали это сразу!
Когда голубой шар начал заполнять иллюминатор, душу залила радость: наконец-то я вернулся домой. Космолёт приземлился на правительственном аэродроме, я сбежал с трапа, окунувшись в зябкий рассветный воздух. Первые лучи солнца вырвались из-за горизонта. Преломились розовым блеском в окнах небоскрёбов, опутанных лабиринтами воздушных коридоров, по которым проносились аэромобили, оставляя за собой белые ленты инверсных следов.
— Господи, дорогой, — как только распахнулась дверь моего дома, на моей шее сомкнулись руки жены. — Почему ты ничего не сообщил? Я с ума сходила. Звонила в полицию. Мне сказали, что твой космолёт пропал с экранов диспетчеров.
Она начала беспорядочно целовать меня, будто я не задержался на полдня, а вернулся живой и невредимый с фронта.
— Прости, милая, — я взял её руку, и нежно поцеловал. — Я не мог сообщить. Понимаешь, у космолета двигатель отказал. Пришлось загонять в док, тестировать, — брякнул я первое, что пришло в голову.
— О, господи, — она продолжала причитать, нервно убирая с лица перепутанные пряди, которые вновь рассыпались, мешали ей. — Ты проголодался? Пойдём, я приготовлю твои любимые блинчики с мясом. Сейчас подогрею.
Мы сидели в столовой, и я старательно делал вид, что с удовольствием уплетаю стряпню жены. Хотя кусок в глотку не лез. Что случилось со станцией Мурадова? Смог ли он увести её из-под атаки? И догадается ли Огарёв о том, что Мурадов поделился со мной важной информацией о прошлом премьера.
— В новостях передавали сюжет, о том, как взорвался какой-то звездолёт, космолёт, или что-то подобное, — щебетанье жены вырвало из дурмана размышлений. — Я решила, что это тот, на котором летел папа и ты. Но потом поняла, что это совсем другое.
Меня бросило в жар, перестало хватать воздуха.
— Взорвался? Об этом говорили в новостях?
— Ну да. Я покажу.
Ада провела пару раз ладонью по столу — там, где поверхность «облезла», возникла панель управления. И через мгновенье на экране, висевшем над нами, как в осенние листья высыпались фотографии, трёхмерное видео. Зазвучал мелодичный голос андроида-комментатора.
Экран закрыл длинный веретенообразный цилиндр темно-стального цвета, проходящий сквозь широкие кольца разного диаметра. Именно такой я запомнил станцию Мурадова, когда удалялся от неё на космолёте.
На моих глазах она начала распухать, надуваться изнутри, и через мгновение разлетелась на куски. Опустив голову, стал ковыряться в начинке блинчика. Не хотелось, чтобы Ада заметила выражение моего лица. Но сомнений не осталось: уйти Мурадову и его команде не удалось.
— Папа сказал, что это была какая-то станция, где засели террористы. Они организовали заговор. Карл, ты слышишь меня?
— Да, слышу. Хорошо, что их уничтожили, — я изо всех сил пытался скрыть от жены волнение, пожирающее душу. — Спасибо, милая. Было очень вкусно.
Я поднялся на второй этаж, в кабинет. Присел за стол, вновь начал листать биографию Огарёва. Захлопнул и стал стремительно мерить комнату шагами. Вся эта мишура, которая окружала меня, стала раздражать: старинная мебель из дуба, мои трофеи журналиста, гордо выставленные рядами на стеллажах.
По-прежнему не хватало воздуха, я распахнул воротник рубашки, растёр грудь в области сердца. Вышел на балкон и, облокотившись на ограждение, задумался. Отсюда открывался дивный вид на медленно несущую свои воды реку с низкими берегами, заросшими кустарником. Редкий лесок с берёзами и осинами. Тихо, как безумно тихо. Я черпал вдохновение в этой красоте, как студёную воду из колодца в жаркий июльский день. Но сейчас колодец высох и на дне осталось лишь немного грязи. В голове вертелись строчки Шекспира:
Как там называлась старая книга, которую читал в детстве? «И один в поле воин». Да, именно так.
Вернувшись в комнату, решительно направился к столу. Включил речевой блокнот и присев на край стола, начал диктовать текст рецензии на автобиографию Огарёва, превознося до небес прекрасный стиль, чувство юмора.
— Всем хороша эта биография. Недостатков совсем немного. Например, в ней упущен маленький эпизод, когда Виктор Евгеньевич вместе с компанией своих дружков совершил преступление. Изнасиловал и убил двух девушек. И ушёл от правосудия. Московский журналист Олег Леонидов пытался привлечь к ответственности насильников и убийц. Но его ликвидировали по указанию господина Огарёва, инсценировав самоубийство.
Рассыпался хрустальный звон «Кампанеллы» Паганини — вызов по закрытой видеосвязи. Автоматически высветилась надпись, настолько крупная, что её заметил и близорукий с десяти метров. Предупреждение, нечто похоже на прибитую к столбу ЛЭП табличку: «не влезай — убьёт».
— Карл, что вы хотите? — я предсказуемо увидел голограмму Огарёва.
И совершенно не удивился. То, что за каждым моим шагом теперь следили, было очевидно. Премьер не казался расстроенным или рассерженным. На лице — абсолютно непроницаемая маска сфинкса.
— Я хотел бы, чтобы вы выступили на национальном медиа-канале и объяснили людям, что на самом деле представляет «Нервная система Земли», — отчеканил я. — Что нейронная сеть выполняет функцию тотального контроля. Сколько всего людей подключено к ней? Сотни тысяч? Миллионы? А может быть всё население Земли уже нанизано на нейронные сети, как бусинки на леску?
— Совершенно невозможно, Карл. Подобная система нужна для национальной безопасности. Поверьте, будет лучше, если население не будет знать. Большинство ничего не поймёт, испугается неизвестности, поднимется ненужный шум.
Он смотрел прямо мне в глаза. Руки лежали на подлокотниках кресла. Так ведёт себя человек, который говорит правду. Но по моему опыту я понимал: Огарёв лжёт.
— Раньше я тоже считал так, Виктор Евгеньевич, но сейчас всё изменилось.
— И что же?
— Считайте, что я получил прививку совести.
— Вот как? Ну, хорошо. Если я разочарую вас и скажу, что никакой «Нервной системы Земли» не существует пока в реальности? Что это только теоретическая разработка?
— Виктор Евгеньевич, я знаю, что это не так, — усмехнулся я. — Благодаря чипу, который стоит в моих мозгах, вы смогли обнаружить станцию Мурадова. Вы знали, что они захотят вас похитить и подставили меня.
— Мурадов и его приспешники — банда террористов. Они жаждали устранить меня. И всё, что он рассказал обо мне — ложь. Он обвёл вас вокруг пальца, как мальчишку.
— Нет. Это не он рассказал мне о вашем грязном прошлом. А я рассказал ему. В моём сознании живёт другой человек — тот самый журналист Олег Леонидов, на казнь которого вы явились лично. Мурадов лишь использовал оборудование, чтобы вытащить информацию об этом деле. Теперь у меня есть подробнейшее досье.
Лицо премьера вытянулось, кровь отлила от лица. Я попал в «яблочко».
— Что вы хотите конкретно? — голос звучал ровно, но я ощутил отголоски приближающейся бури.
— Я предлагаю провести референдум, чтобы люди сами высказались за или против.
— Для такого умного человека, как вы, это удивительно глупое предложение. Люди никогда не могли оценить новых идей по достоинству. Боялись их. Они не смогут принять адекватное решение.
— Я настаиваю. Или…
— Или что? Опубликуете ваш вздорный вымысел на вашем медиа-портале? — в его глазах блеснула насмешка, он удивительно быстро справился с волнением. — Но ведь вы побоитесь. Это будет концом вашей карьеры. Правда, Карл? Сытый, счастливой жизни. Где вы с удовольствием получали подачки от власти. Ваш уютный мирок схлопнется, как створки раковины.
— Не побоюсь, Виктор Евгеньевич, — твердо сказал я.
Он поверил. Я заметил в его глазах страх, неподдельный страх передо мной.
— И ещё, я расскажу о вашем преступлении жене. Ада считает вас самым честным и порядочным человеком на свете.
— Она вам не поверит! Вы лишь оттолкнёте её. Она не простит, что вы оклеветали её отца. А вы ведь любите Аду? Любите?
Шелест открываемой двери. Едва заметный ветерок пробежал по комнате. Я резко обернулся и время замерло. Заметил бледное с восковой желтизной лицо Ады, тёмные, словно воды подземного озера, глаза. Она проскользнула в кабинет почти бесшумно, и двигалась как марионетка.
Смерть блеснула воронённой сталью в её руке. Заколотилось сердце, но вместо страха скрутила бешеная злость: каков мерзавец, решил убрать меня руками собственной дочери! Кукловод гребанный!
Резкий хлопок, ещё один. Но я успел нырнуть под стол. Перекатился, краем глаза зацепив физиономию Огарёва. В его широко раскрытых глазах светилось нескрываемое изумление. Он взирал на меня так, словно я превратился в дракона.
Я проскользнул ужом под мебелью, вскочил на ноги сзади Ады. Набросился, выхватив из руки пистолет. Она обмякла, ноги подломились в коленях, и я едва успел подхватить её на руки. Перенёс на диван. Вытащил электромагнитный шокер, который дал мне Мурадов, и провёл над головой жены. Все, её чип вышел из строя. Как и мой. Балбес, и почему я не сделал это сразу?
«Опасность нулевого уровня! Опасность нулевого уровня!» — возвестил механический голос. С тихим скрипом начали закрываться жалюзи, способные защитить дом даже от ядерного взрыва. Да вот только никакого взрыва нам не угрожало. Наше с Адой уютное семейное гнёздышко, «умный дом», подаренный тестем на свадьбу, превращался в западню, по мановению «волшебной палочки», которая была в руках Огарёва.
Я ринулся на кухню, схватил топорик для разделки мяса и бросился в подвал, где находился распределительный щит. Я знал, что делаю. Пару ударов и электричество вырубилось. Всё смолкло.
Я выломал низ входной двери двери, торчащей из-под жалюзи, и вынес на руках Аду наружу. Добрался до гаража. Открыл вручную ворота и оглядел своё богатство: несколько автомобилей, авиамобиль с реактивным двигателем. Соблазн использовать его, но нет. Электронное управление может быть выведено из строя извне.
А вот это подойдёт. У стены в самом углу скромно притулился «Мустанг Шелби» прошлого века. Купил его недавно на аукционе. Почему-то понравилась элегантная форма кузова, спорткар ушедшей эпохи. Бережно уложив Аду на заднее сидение, сел за руль.
Я сжёг все мосты, и пути обратно нет. Вздохнув, я завёл мотор.