Измайлов Лев Дмитриевич (1764–1836) — генерал-лейтенант. Родился 8 декабря 1764 года в селе Милославском Скопинского уезда Рязанской губернии в семье полковника Дмитрия Львовича Измайлова (1737–1779) и его супруги графини Елизаветы Ивановны Гендриковой (1745–1788), происходил из дворян Рязанской губернии, в 1770 году записан на военную службу сержантом лейб-гвардии Семёновского полка и в 1783 году приступил к действительной службе с чином прапорщика.

Измайлов Лев Дмитриевич (1764–1834)

Принимал участие в боевых операциях русско-шведской войны 1788–1790 годов, в 1789 году — подполковник, в 1794 году волонтёром участвовал в подавлении польского восстания генерала Костюшко (Tаdeusz Kosciuszko) (1746–1817), командовал Кинбурнским драгунским полком, 1 мая 1797 года — полковник, командир гусарского Георгия Ивановича Шевича полка (Сумские гусары), в 1798 году вышел в отставку. После воцарения императора Александра I-го возвратился 19 марта 1801 года к активной службе с производством в генерал-майоры, 14 октября 1801 года вышел в отставку и удалился в своё имение Хитровщину в Тульской губерниии и Дедново в Рязанской губернии — иногда наведывался. С 1802 по 1815 год исполнял обязанности Рязанского губернского предводителя дворянства, в 1806 году занимался формированием Рязанского земского войска, во время Отечественной войны 1812 года был 24 июля избран начальником Рязанского ополчения, которое и сформировал в течение 10 дней в количестве 13 600 человек, с осени 1812 года во главе ополчения содержал кордоны на правом берегу реки Ока, препятствуя переправе неприятеля у Коломны, в декабре 1812 года направлен в Волынскую губернию, до конца июля 1813 года, когда вместе с Рязанским ополчением был определён в состав корпуса генерала от инфантерии графа Петра Александровича Толстого. Награждён орденами Святого Георгия 4-го класса (27 мая 1790 года) («Во уважение на усердную службу при Шведском наступлении 24 мая на Саивтайпольский пост, когда отличным мужеством ободрил подчинённых и поспешествовал к получению победы»), Святого Владимира 2-й степени, Святой Анны 1-й степени с алмазами и крестом «За Прагу». Женат не был, но имел трёх внебрачных детей: Дмитрий, Екатерина и Анна.

Орден Св. Владимира

Орден Св. Георгия

Орден Св. Анны

(1761–1844) Польской армии, находился при осаде крепостей Глогау (Glogаu) и Гамбург (Gаmburg), 2 октября 1814 года — генерал-лейтенант. После окончания боевых действий проживал в своих имениях в Тульской и Рязанской губерниях, где владел 11 000 крестьянских душ и прославился крайне своевольным и жестоким характером, от которого страдали его крепостные, и мелкие дворяне и местные чиновники. похоронен перед алтарём церкви Воскресения Христова в селе Дединово Зарайского уезда Рязанской губернии. Генерал-лейтенанта Льва Измайлова при Екатерининском дворе знали как патриота, профессионального военного и предводителя дворянства. Однажды на ополчение он потратил миллион рублей. И только крестьяне его тульского имения знали, что собой представляет их помещик-самодур. Его основное имение, в котором он в первой четверти XIX века творил изуверские бесчинства над своими крепостными и соседями, находилось в селе Хитровщина Епифанского уезда Тульской губернии.

Усадьба Измайловых в селе Хитровщина

Имение досталось графу от дяди Михаила. Он более всех из Измайловых прославился на ниве неверности — Михаил Львович Измайлов. Он входил в число самых доверенных приближенных императора Петра III и не оставил его даже после переворота, совершенного супругой императора Екатериной в 1762 году. Но, приехав к заговорщикам с увещевательным посланием от Петра III, Измайлов выторговал себе большое и богатое село Дедново в Рязанской губернии, которое император якобы обещал ему при коронации, но так и не дал, и переметнулся на сторону Екатерины. Возвратившись к Петру III, он на правах старого друга уговорил императора подписать отречение от престола, вслед за чем бывшего самодержца убили…

Свержение Петра III

В благодарность Екатерина II сделала Измайлова генерал-поручиком и наградила орденом Святого Александра Невского, но впредь никогда к себе не приближала, говоря: "Предав друга, верным быть не может". Этот сановник приходился Льву Измайлову родным дядей, а по его сиротству еще и воспитателем и опекуном. Как водится, чтобы обойти обязательную для дворян службу с нижних чинов, в 1770 году шести или семи лет от роду его записали в лейб-гвардии Семеновский полк. 13 лет спустя он по заочной выслуге получил первый офицерский чин и начал действительную службу. В 1799 году умер его дядя, оставивший ему богатейшие поместья. Один из сослуживцев, И. М. Долгоруков, писал о нем: "Он был до бешенства запальчив и никому не хотел покоряться, своевольничал чрезвычайно и, будучи богат, имея знатных протекторов, не боялся никого". Однако самодур уважал тех, кто оказывал ему достойное противодействие. Раз на пиру майор Голишев, служивший под началом А. В. Суворова, отказался выпить Лебедя (огромный штрафной кубок), и когда Лев Дмитриевич приказал влить насильно, то Голишев схватил его за горло и сказал, что сейчас удушит. Измайлов просил у него прощения и потом старался заслужить его дружбу и дорожил ею в особенности потому, что Голишев ничего у него не просил. На чиновников он действовал интересом и страхом. В ополченское время был он в своём селе, к нему приехал исправник, человек бедный с большим семейством. Лев Дмитриевич разыграл сцену: сказал, будто исправник так пришёлся ему по душе, что он дарит ему тройку и дрожки. Чиновник бурно обрадовался, подбежал к тройке и не утерпел, чтобы не поглядеть возраст коней. Лев Дмитриевич: «Дурак же ты! Дарёному коню в зубы не смотрят. Этого нельзя оставить без наказания. Отпрягайте коней, а дрожки твои, только запрягайся в них сам и сию же минуту вон с моего двора!». Исправник не дерзнул ослушаться и, поднатужившись, вывез дрожки со двора: худо было бы, если бы ослушался.

26 декабря 1696 г. в благодарность за участие в азовских походах Петр I пожаловал в вотчину своему сподвижнику генерал-адмиралу Ф.Я.Лефорту «в Епифанском уезде село Богоявленское с деревнями 140 дворов». Название населенному пункту было дано по церкви во имя Богоявления Господня, существовавшей в нем как минимум с середины XVII в. Позднее Богоявленское стало известно под названием Хитровка, Хитровщино или Хитровщина. После Лефорта селом владел генерал Измайлов, известный, как жестокий помещик и самодур, ставший прообразом Троекурова в повести А. С. Пушкина «Дубровский». По слухам, в Хитровщине до сих пор стоит тот самый дуб, в котором Маша прятала свои записки Дубровскому.

Однажды генерал всерьёз обидел собственного поверенного Фёдорова, и тот из мести подговорил крепостных подать на помещика жалобы. Их было столько, и они рассказывали о таких подробностях личной жизни крепостника, что дело дошло до Александра I и тот повелел провести расследование.

Император Александр I

Дворовые подали жалобу на генерала Измайлова государю: «Он… жениться дворовым людям не дозволяет, допуская девок до беспутства, и сам содержит в запертых замками комнатах девок до тридцати, нарушив девство их силою; а сверх того забирает иногда крестьянских девок для растления… Четырех человек дворовых, служивших ему до тридцати лет, променял помещику Шебякину на четырех борзых собак». Ужаснувшие современников и потомков подробности выяснились в 1828 году после завершения назначенного по жалобе крестьян Измайлова расследования. Начало и ход этого дела представляют не меньший интерес, чем вскрытые в ходе его детали. Началось оно с того, что поверенный в делах генерала, его стряпчий Федоров, решил подзаработать на собственном доверителе и убедил его крестьян написать жалобу о многочисленных злодеяниях и злоупотреблениях Измайлова. Стряпчий справедливо рассчитывал, что в ходе следствия, которое никак не могло обойтись без взяток судейским и прочим чиновникам, ему удастся неплохо нажиться. А дело, учитывая влияние, возраст и прошлые заслуги генерала, все равно будет закрыто. Сначала все шло по намеченному сценарию. В суде показания крестьян записывали не полностью или извращали и под страхом наказания заставляли подписывать. Измайлов исправно давал, а Федоров, не забывая о своих интересах, передавал взятки, так что в итоге крестьян собирались было приговорить к ссылке в Сибирь за бунт и клевету на помещика.

Сенатор Н. Огарёв инициатор расследования дела Измайлова

Однако в это же время в Рязанскую губернию с инспекцией прибыли сенаторы Огарев и Салтыков, которые не только знали, но и не любили Измайлова. Крестьян незамедлительно выпустили из острога и отправили домой, а в поместьях Измайлова началось настоящее следствие. Оказалось, что "патриот" содержит в имении гарем из 30 крепостных девушек мал мала меньше. Их держали в имении как в остроге — под замком. На окнах были решётки. Выпускали редко — только в баню и для недолгих прогулок по парку под надзором охраны. Свидания с родными не дозволялись, говорить с посторонними запрещалось категорически. Даже поклонившийся им издалека крестьянин мог поплатиться здоровьем. Отбирал крестьянок в гарем барин сам лично, брал малолеток — тех, что обещали стать в девичестве красавицами.

Подростками девицы становились наложницами самодура. Тех, кто сопротивлялся барским ласкам, жестоко наказывали и насиловали. Выявилось множество случаев, когда генерал сам насиловал малолетних девочек или же давал их на утеху гостям. Солдатка Мавра Феофанова поведала, что в 13 лет Измайлов насильно забрал её из отчего дома и ночью отдал одному из высокопоставленных гостей, а когда девушка оказала сопротивление и вырвалась от насильника, её поймали и жестоко избили палкой. И это ещё не самое страшное наказание. У генерала было три завода — поташный, кирпичный и суконный… туда и отправляли провинившихся.

Из соседей буквально никого не было достойного внимания. Обширное поместье на много верст окружали земли бедных дворян-однодворцев, каждый из которых имел едва полтора десятка крепостных. Дружба с ними, несомненно, была бы мезальянсом. Потому наш помещик жил затворником и только изредка навещал дальнего соседа, генерала Евграфа Арсеньева. Впрочем, генерал был весьма скучной персоной, способной говорить только о славе гусаров, к которым он когда-то принадлежал. К псовой охоте Измайлова было приставлено в Хитровщине сорок с лишком человек собственных его крепостных, а также и вольных людей по найму (тридцать девять псарей — из них трое наемных — да шестеро наварщиков и щенятников)» Барин заставлял кормящих матерей выкармливать грудным молоком своих щенят.

«Крепостная актриса в опале, кормящая грудью барского щенка». 1910 г. Касаткин Н.А

В своем тульском поместье Хитровщина Измайлов устраивал пиры для друзей с выездами на природу и всевозможными увеселениями. Вся округа буквально стонала от такого соседства: выезжая на охоту со своей сворой псов и многими всадниками, а псарня его насчитывала 673 голов, он травил зверей, не разбирая мест, и часто вытаптывал посевы соседей. Никто не жаловался на ущерб, все прекрасно знали, что на нивы жалобщиков он специально приедет с многочисленной свитой, псарями и казачками еще раз и вытопчет весь урожай дотла. С теми, кто смел спорить с ним и высказывать претензии, мог «расправиться по-свойски», поскольку никаких властей над собой не признавал. То его прихлебатели схватят одного из небогатых помещиков и привяжут к крылу ветряной мельницы, да и отпустят на волю божью. То разденут другого, вываляют в смоле и перьях и с барабанным боем ведут по деревне. На псарне находилось шестьсот семьдесят три собаки разных пород… "Они жили в хороших домах. Для каждой (собаки) было сделано особое гнездо, которое набивалось всегда свежею соломою. На корм этим собакам выходило ежегодно более тысячи шестисот четвертей овса". Однажды, выехав на игрища с гостями и девками в сельцо Жмурово, генерал неожиданно обнаружил, что «игриц» на всех не достает, и поручил доверенному мужику по кличке Гусек немедленно восполнить недостачу из близлежащей деревни Кашино. Но крестьяне отказались отдавать для разврата жен и дочерей, а посланцев побили и прогнали. Тогда разгневанный барин направился в эту деревню с гостями и со своей личной гвардией, «казаками и псарями», для проведения карательной операции, закончившейся несколькими увечьями и смертями крестьян. «Гнев его, — писал С.Т. Словутинский, — прежде всего обрушился на Евдокима Денисова. Изба несчастного крестьянина тотчас же разметана была по бревнам. Затем псари сложили солому с избы на улице, в два омета, зажгли их, а промеж горящих ометов положили старика Денисова и старуху, жену его, и так жестоко высекли их арапниками, что через три месяца после того захиревшая от наказания старуха скончалась. Но барский гнев еще не утолился: Измайлов приказал зажечь двор и остатки избы Евдокима Денисова, сломанной только по окна, и, если б не 'игрица' Афросинья, безумное приказание, конечно, было бы исполнено. Афросинья два раза кидалась в ноги взбалмошному генералу, умоляя с неудержимыми рыданиями отменить приказание, — почему-то она была убеждена, что двое маленьких внуков несчастного Денисова спрятались со страху где-то на дворе или в избе. И в самом деле, великодушное заступничество 'игрицы' спасло жизнь одного из мальчиков, который забился тогда в передний угол подпечья разметанной избы».

В воспоминаниях прокурора С.П. Жихарева сказано, что Измайлову ничего не стоит «напоить мертвецки пьяными человек пятнадцать небогатых дворян-соседей, посадить их еле живых в большую лодку на колесах, привязав к обоим концам лодки по живому медведю, и в таком виде спустить лодку с горы в реку» А в «Дубровском» так говорится о забавах Троекурова: «Случалось, что в телегу впрягали пару медведей, волей и неволею сажали в нее гостей и пускали их скакать на волю божию».

Единственной защитой от Измайлова была сила. Обороняясь от набегов «соседушки», князья Вадбольские, например, выстроили на границе своих имений специальную деревеньку — Барьма, на краю которой была поставлена чугунная пушка, направленная в сторону Хитровщины. Барьма играла роль заставы, а пушка — оружия, при помощи которого сдерживались порывы измайловского своеволия. Все его соседи дух переводили, только когда Лев Дмитриевич уезжал на зиму в Москву, а уж с весны по осень так и жили — «настороже». Слухи о бесчинствах Измайлова дошли до столицы, и Александр I в марте 1802 года прислал тульскому гражданскому губернатору рескрипт: "До сведения моего дошло, что отставной генерал-майор Лев Измайлов, имеющий в Тульской губернии вотчину, село Хитровщину, ведя распутную и всем порокам отверзтую жизнь, приносит любострастию своему самые постыдные и для крестьян утеснительнейшие жертвы. Я поручаю вам о справедливости сих слухов разведать без огласки и мне с достоверностью донести без всякого лицемерия, по долгу совести и чести". Результаты расследования остались тайной, но генерал Измайлов на некоторое время утихомирился, взбрыкивая лишь время от времени. Измайлов ловко справился и с проблемой "игриц", которых ему хотелось беспрерывно менять: он запретил своим крестьянам и дворовым жениться. Скоро оказалось, что многие молодые девки и парни блудят, а защищать блудниц от барских притязаний крестьянский мир уже не поднимался. Оставалась надежда, что генерал остепенится после свадьбы. Но в богатом приданом он не нуждался, а влюбившись в жену одного из окрестных помещиков, попросту отнял ее у мужа. Жаловаться тот не решился, поскольку все знали, что у Измайлова в столице многочисленные друзья-сановники. В 1806 году он приехал в гости к рязанскому губернатору Д. С. Шишкову. За столом Измайлов несколько раз довольно резко высказался о текущих политических делах. Крамольные речи, в отличие от истязаний крестьян и глумления над соседями, могли попасть в разряд государственных преступлений. Губернатор попытался остановить Измайлова, объяснив, что в его присутствии такие речи говорить невозможно — он начальник губернии и генерал состоит у него под негласным надзором. Измайлов вскочил на коня и ускакал в Петербург. Итогом его поездки стало смещение губернатора Шишкова. Теперь уже все дворянство губернии убедилось, что в округе сильнее генерала Измайлова никого нет, и с воодушевлением и хвалебными одами его избрали рязанским губернским предводителем дворянства. В те времена этот пост никто не считал номинальным. Предводитель дворянства в губернии считался вторым лицом после назначаемого из столицы губернатора. Измайлов ставил себя выше. Теперь он мог делать все что хотел.

Ближнее окружение графа составляли камердинер Прошка, бывший с барином в походе на турок, кучер Миняй и разбитной малый Пахом — на все руки мастер — которого барин называл доезжачим, своей псарни. Нужно помянуть и отставного солдата, подобранного по пути в имение. Будучи в прошлом военным, граф испытывал сочувствие ко всем уволенным из армии вчистую. Оный солдат из суворовских чудо-богатырей был уволен бессрочно с предписанием «бороду брить и по миру Христовым именем не побираться». Многие отставные солдаты находили себе пропитание, становясь дворниками или будочниками в городских околотках. Но служивый, будучи хром по ранению, к такой службе был негоден и потому с радостью принял предложение нашего помещика. Найдя сельское хозяйство делом скучным, новый помещик перевел крестьян на оброк и вплотную занялся дворней. Кухарь с помощниками не вызывали нареканий, поскольку барин не был гурманом. Не возникло претензий к дворнику и лакею, а вот девичья его огорчила. Полтора десятка дворовых девок предавались безделью и всяким безобразиям. По этой прискорбной причине новый барин решил всех девок пороть регулярным образом. Граф ввёл в своих имениях негласное право первой ночи — это традиция, при которой с невестой занимается сексом в первый раз не жених, а некто другой. Например, в cредневековой Франции правом первой ночи обладал феодал. Он мог легко позволить себе спать с женой вассала, а тот не имел права протестовать. Правда, вассал мог выплатить cвоему фeодалу отступные и тогда тот не имел права прикасаться к жене. Как ни странно, но и для невесты и для партнёра этот обычай был выгоден. Если девушка была не девственницей, муж об этом никак не мог узнать, а с феодалом всегда можно было договориться. Единственный, кому никак не был выгоден этот обычай — муж. Мало того, что ему приходилось ждать за дверью, пока феодал наиграется, так ещё и жена была не всегда довольна. Право первой ночи было достаточно распространено на Руси. Сексом с невестой мог заниматься более опытный и старший член общины, чтобы избавить девушку от первого неудачного опыта. Нередко правом первой ночи мог вocпользоваться отец будущего мужа. Так же друзья жениха могли похитить невесту для своих утех. Эти обычаи были запрещены княгиней Ольгой и заменены выкупом невесты. В ceредине XVIII cтолетия пользование чужими жёнами чуть ли не вошло в норму. Крепостные крестьяне не могли противостоять помещикам, а те с превеликим удовольствием пускали в ход свою похоть и деньги. Насилию со стороны более богатого мужчины подвергались почти все девушки сёл. Некоторые бояре специально разъезжали по сёлам, где их уже ждали со списком подросших крестьянских девушек, каждая из которых попадала в раcпоряжение хозяина на пару ночей. Когда список кончался, боярин ехал в другое село.

Заглянем вместе с Вами в имение генерала Измайлова. Левый флигель графской усадьбы занимала девичья светёлка или «мой Сераль», как называл девичью сам Измайлов. Сераль генерала Измайлова всегда состоял из 30 крепостных девушек мал мала меньше. Их держали в имении как в остроге — под замком. На окнах были решётки. Выпускали редко — только в баню и для недолгих прогулок по парку под надзором охраны. Свидания с родными не дозволялись, говорить с посторонними запрещалось. Даже поклонившийся им издалека крестьянин мог поплатиться здоровьем. Отвечали за графский сераль две деревенские бабы-содомитки Марья и Дарья.

Они следили за порядком в девичьей и обучали девочек искусству любви, как они его понимали. Грамоте и языку их учила пожилая Ульяна Никаноровна и хромой отставной вояка — похотливый ненасытный бобыль.

Крепостной родилась, крепостной проживу и крепостной умру. Юная Нимфодора (Нимфа, как называли ее дворовые люди, вероятно, по примеру барина), живя с матерью в имении престарелого генерала, графа Льва Дмитриевича Измайлова, к четырнадцати годам уже свыклась с мыслю, что её жизнь пройдёт под таким печальным девизом. И всё же у девочки было одно отличие от матери и других дворовых крепостных: она была внебрачной дочерью, ныне покойного, брата графа. Поэтому Нимфу учили элементарной грамоте: чтению, счёту и письму, — и когда ей исполнилась четырнадцать лет, она стала личной служанкой своей ровесницы Анны Измайловой — внебрачной дочери графа от фрейлины двора.

Её хозяйка была девочкой очень капризной, и могла легко повесить все свои прегрешения на свою прислугу. К счастью, наказание для Нимфы ограничивалось заточением в сарае без еды и воды на всю ночь. “Счастье”, конечно, было относительным, но, благодаря своему происхождению, Нимфодора избегала порки розгами и клеймения. Дело в том, что Нимфа была внебрачной дочерью генерала, но это ничего не меняло в её жизни. Её мать — удивительная красавица, была похищена в соседнем поместье в 16 летнем возрасте и забрана в барскую усадьб

В ту пору, как Лев Дмитриевич только начал осваивать свою девичью, он прославился тем, что похитил дочь соседа однодворца. Папенька Наташи выслужил личное дворянство, будучи мелким чиновником. На немногие сбережения он дал дочери кое-какое образование и зажил с ней на хуторе. Постоянно помня о своем происхождении из чиновников низших классов табели о рангах, Наташа и ее отец ревностно относились к своему дворянству. Потому-то Наташа предпочитала, чтобы ее называли Натали'. Бедность была чрезвычайная, Натали́ имела только одно приличное платье и комплект исподнего белья. В них она посещала церковь, но и в праздничном одеянии выглядела скорее бедной мещанкой, чем дворянкой. В тот несчастный день Натали́ с отцом возвращались на хутор из церкви. Пути им было всего то три версты. Но, на их беду, вскоре из той же церкви на своей коляске отбыл и Измайлов. По обыкновению, он пребывал в меланхолии, что обещало особо жестокую порку любому провинившемуся. С Прошкой и Миняем на козлах барин ехал в сопровождении конного доезжачего Пахома. От скуки он обратил внимание на идущих по дороге отца с дочерью и поинтересовался у Прошки: — Кто такие? Прошка, который знал несколько французских слов, а потому презирал всех мужиков и мещан, пожал плечами и ответил: Так, мелкота нищая. Совсем не серьезный народ. Графу достаточно было только кивнуть Пахому, чтобы тот подхватил Натали́ и перекинул ее животом через свое седло. Когда Натали́ начала звать на помощь, Пахом пару раз крепко шлепнул ее по попе. Девушка захлебнулась и замолчала. Отец ошалело смотрел на всадника, что умчал его дочь и на коляску знатного соседа. Бывший чиновник кинулся к своим служилым собратьям, писал прошения приставу, в суд, городничему. Ничего не помогало. В скором времени безутешный отец исчез… Его хутор перешел к чиновнику, который закрыл дело «О девице Наталье, сбежавшей с неизвестным женихом». По случайному совпадению, после этого полицмейстер и городской судья получили от графа барашка в бумажке на построение новых вицмундиров. А сама Натали́ была доставлена на помещичий двор Измайловых и передана в надежные руки Марьи и Дарьи. Эти две крестьянки попали в дворню не совсем обычным способом. Как-то к барину обратился староста с просьбой высечь двух непутевых баб. Оказалось, что Марья и Дарья крепко побили своих пьющих мужей. С крестьянской точки зрения все должно быть с точностью до наоборот. Сход приговорил высечь виноватых прилюдно, но бабы настаивали, что перед соседями им стыдно заголяться и слезно просили, чтобы их высекли в поместье из собственных барских рук. Крестьянские судьи и экзекуторы опасались, что не смогут заголить этих амазонок. Учитывая силу Марьи и Дарьи, эти опасения были далеко не напрасны. Эти молодые женщины отказались от пьяниц-мужей в пользу Содомского греха, да и семьи у всех крепостных графа были чисто номинальными. Генерал не разрешал церковные браки своим крестьянам. Все они жили в грехе и разврате. Ходить в церковь на исповедь также строго запрещено. Пришедшие на расправу крестьянки вместе вошли в предбанник. Вместе заголились и ждали порки. Александр Павлович, который на этот раз был без экзекутора, осмотрел тела крестьянок и убедился, что они выдержат любую порку. Потом сказал им поучение на тему: «жена, да убоится мужа своего». Бабы молча выслушали, но остались при своем мнении, что таких никудышных мужей надо бить. Потом попросили, чтобы их не привязывали к скамье — они, де, будут и так лежать под розгами достойно. Барин поверил им, и действительно Марья и Дарья не дергались и не пытались вскочить. Лев Дмитриевич разрисовал их зады розгой в один соленый прут, что считалось весьма суровой поркой. Потом задумался и решил, что наилучшее применение этих баб может быть на усадьбе. Так Марья и Дарья покинули своих мужей, нелегкую крестьянскую долю и поселились в усадьбе. Главной их задачей было управлять девками. Потому Лев Дмитриевич иногда называл их чиновницами по особым поручениям. Вот в их руки и попала Натали́. Она сразу поняла, что похитителем является их богатый сосед. О его самодурстве давно ходили слухи между мелкопоместными дворянами. Говорили, что он еженедельно порет дворовых девок, а ту, которая наиболее стойко переносит розги, берет в свою постель. Последнее не особенно удивило Натали́. Даже помещики средней руки смотрели на дворовых девок, как на своих наложниц. Но еженедельная порка! И что будет дальше с ней, с Натали́? Об этом страшно было даже подумать. Марья и Дарья завели барышню в предбанник и начали, несмотря на слабые протесты, ее раздевать. От Натали́ не укрылось, что в бане стоят бадейки с розгами и скамья. Неужели ее, барышню, дворянку, хотят выпороть! За что?! Ужас какой! Отец, который рано овдовел, не сек ее даже в детстве. И для кого предназначено это кресло? Неужели сюда войдет Лев Дмитриевич Измайлов, который ее безжалостно похитил, разлучил с папенькой? Крестьянки были настолько сильны, что о каком-либо сопротивлении не могло быть и речи. Мольбы и слезы они тоже оставили без внимания. С испуганной барышни быстро сняли ее лучшее платье (единственное в ее гардеробе!), чулочки (единственные!), нижнюю рубашку и оставили в одних панталончиках. Какой стыд! Она стоит перед этими бабами с голой грудью и голыми выше колен ногами. Потерявшая самообладание барышня могла только всхлипывать и прикрывать руками свои еще не до конца развившиеся груди. И, о ужас, дверь открылась, и вошел ее похититель в сопровождении солдата-экзекутора… Натали́ от страха и стыда потеряла дар речи и могла только следить, как Лев Дмитриевич сел в кресло и движением руки удалил из бани Марью и Дарью. — Барышня, мне скучно, надоели крестьянские девки. Я хочу, чтобы ты развеселила меня, сними панталоны. Натали, прикрывая руками груди, замотала головой — Нет! — Очень жаль. Своим упрямством ты заслужила быть высеченной. Выбирай сама: если ты снимешь панталоны, то сечь буду я сам, и не очень больно. А будешь упрямиться, тебя заголят и высекут Марья и Дарья, они мастерицы сечь больно. Или, еще лучше, я позову из деревни бородатых мужиков, которые заголят тебя и высекут перед всеми крестьянами. Решай, пока я выпью рюмку рябиновой настойки. И чем больше я выпью рюмок, тем сильнее тебя высекут.

В голове Натали́ все перемешалось: ее, дворянку, взрослую барышню, хочет высечь соседний помещик! Не может быть, это только страшный сон! Но вот он, генерал, сидит в кресле и уже допивает первую рюмку водки. — Но если… я их сниму, и Вы меня высечете, то потом отпустите домой? — с надеждой в голосе спросила Натали́.— Вот и видно, что ваша семья из подлого сословья, торгуешься, как на базаре. Дальше я поступлю с тобой, как мне заблагорассудится. От тебя зависит только одно — большая будет порка или маленькая. Внутренне примирившись с неизбежным, барышня взялась за банты лент, которые поддерживал на талии панталончики. Которую из них развязать первой? Если эту, то откроется попка, а если эту, то упадет передняя сторона панталончиков. Она развязала первую, благо, стоит лицом к похитителю и ему не будет видна ее попка. Но пришлось развязать и второй бант. Панталончики упали и застряли на коленях, Натали́ просто забыла, что над коленями они тоже завязаны ленточками. В самом неприличном виде с полуспущенными штанишками Натали́ спешно развязала бантики на ногах. Допивая рюмку, Лев Дмитриевич наблюдал, как панталончики упали на пол, и Натали́ переступила через них, прикрывая руками груди и интимный треугольник волос между ножек. — На первый раз сойдет, — сказал похититель. — Теперь, барышня, проходи и ложись на скамеечку. Сразу предупреждаю, тебя привяжут по талии, чтобы не вскакивала. Натали́ подошла к скамье, зачем-то потрогала ее рукой и… легла на живот, подставив попку под удары. Натали́ никогда не секли, но она видела, как папенька сек дворовую девку «за непослушание». Она так же лежала на скамейке, вытянув плотно сжатые ноги и закинув руки за голову. Папенька заставил ее считать удары. «А мне тоже придется считать розги?» — подумала несчастная Натали́. Вдруг она почувствовала руку Александра Павловича на своей попке. Какой стыд! Мало того, что она лежит перед посторонним мужчиной неглиже, этот мужчина трогает Натали́ в самом неприличном месте! Ее попку ГЛАДИЛИ! И тут она вспомнила, что папенька, перед тем, как стегать непокорную девку, точно так же долго гладил ее зад. «Может так и положено, может от этого будет не столь больно», — подумала Натали́. Помнится, девка даже приподнимала свой зад под рукой папеньки. «Может и мне приподнять попку?» — размышляла Натали́в смятении. Но Лев Дмитриевич уже отошел к бадейке, из которой солдат вынимал розги. Потом поднес их к губам Натали́.—Розги положено поцеловать, сказал он Барышня безропотно поцеловала пучок прутьев, которые сейчас вопьются в ее тело. В ожидании удара она вся сжалась и напрягла ягодицы. И вот первый свистящий удар обжог такие белые, такие беззащитные девичьи полушария. Натали́ закричала и чуть было не вскочила со скамейки, но ее удержала веревка, которой тело девушки вокруг талии было привязано к скамейке. Удары ложились один за другим, постепенно перемещаясь с верхнего края попки к ее низу. И каждый раз Натали́, барышня и дворянка, громко кричала. Последний, самый сильный удар, пришелся в том месте, где попа переходит в бедра. Было так больно, что Натали́ едва не описалась. — Барин, родненький, ой больно. Ой пощади, ой больно. Ее крики только усиливали его возбуждение. Он на минуту прекратил наказание и погладил ее зад. Его рука проникла ей между ног, и его палец проник в нее достаточно глубоко. Желание проснулось в ней мгновенно, она задвигала задом и застонала от удовольствия. Граф почувствовал, как налилась и стала влажной ее плоть и туго обхватила его палец. Он вставил два согнутых пальца и стал быстро работать ими. Она приняла это с готовностью. Ее тело двигалось в такт с его рукой. В таком положении он проникал в нее очень глубоко. Она кончила довольно быстро, и уже через минуту возбуждение вновь заставило ее извиваться и стонать от сладкой муки. Девушка сама не понимала что происходило с её телом. — Довольно, — сказал граф. — Марья, Дарья, где вы? Можете забирать барышню. Лев Дмитриевич вышел, а две крестьянки помогли Натали́ одеться, и повели в барский дом. Там ей была приготовлена комната. Принесли графин брусничной воды и обед. Таких вкусных вещей никогда не было в доме папеньки. Потом барышня огляделась. В комнате находилась роскошная мягкая кровать, стол, два стула, ночной горшок и, даже зеркало.

Но дверь была заперта, а на окне виднелась решётка. Понятно, она в заточении. Натали́ повалилась на кровать — на мягком не так болит поротая попочка — и предалась размышлениям. Потом встала и при помощи зеркала осмотрела следы порки на своем задочке. Картина была ужасная. Оставалось только ждать дальнейших событий. Вот-вот в поместье войдет отряд жандармов, ее освободят. Лев Дмитриевич попадет под суд и будет приговорен к каторге, но она его простит. И тогда Лев Дмитриевич предложит ей руку и сердце. Или ее спасет молодой человек, сын соседнего хуторянина. В церкви он так на нее глядел! Он проникнет в дом и похитит ее. Они уедут далеко-далеко, где их не достанет этот противный Измайлов И там молодой человек сделает ей предложение…Она всю ночь то надеялась, то молилась Богородице и заснула только под утро. А поздним утром за ней опять явились Марья и Дарья. Подождали, пока Натали́ оденется, причешется, и повели куда-то. Оказалось, что в ту же баню, где опять ждал Граф. — Проходите, барышня, проходите. Располагайтесь как дома. Расскажите, как ночевали? Сытно ли вас накормили, и не болит ли попочка? Голос его был ласковым и, даже неприличный вопрос о задней части Наташиного тела не звучал насмешкой. Неожиданно голос его изменился, стал строгим — Надеюсь, вчерашний урок пошел вам на пользу, барышня, и сегодня вы разденетесь сами, без помощи Марьи и Дарьи? — Как, опять? — Хочешь, чтобы тебя высекли бородатые мужики при всех крестьянах? — Простите меня, я сама разденусь, — пролепетала испуганная Натали́.Тогда, начинай, Лев Дмитриевич снова достал из-за кресла бутылку и рюмку. Испуганная Натали́ сняла платье и поискала взглядом, куда его положить. — Брось туда, — Александр Павлович, заприметив ее взгляд, кивнул на пристенную лавку…Вслед за платьем на лавку отправились чулочки и нижняя рубашка. Теперь Натали́ опять стояла перед своим мучителем в одних панталончиках. На этот раз снимать их было как-то легче. Но стоило девушке развязать первый бант и освободить заднюю сторону панталончиков, как Лев Дмитриевич сказал — Пока довольно. Подойди ко мне, барышня, и повернись. Сгорая от стыда, Натали́ повернулась к нему неприличной частью девичьего тела. Ее мучитель снова положил руку на попку, но не столько гладил, сколько щупал и мял ее небольшие по размерам, почти детские полушария. Девушка задыхалась от стыда, но не смела ни отстраниться от этой нескромной руки, ни протестовать. Неожиданно Лев Дмитриевич шлепнул ее, и Натали́ вскрикнула от боли в сеченных ягодицах. — Кожа хорошая, рубцы уже не красные, а синие. Скоро все заживет. Когда возвратишься в свою комнату, можешь убедиться в этом, посмотрев в зеркало. Продолжай раздеваться. Отступив на шаг, девушка развязала нижние банты, а потом и ленту, которая еще удерживала панталончики у талии. Но когда она вознамерилась лечь на скамью, Лев Дмитриевич поманил ее к себе. Невольно Натали́ подумала, что сейчас она похожа на нагую античную богиню, которую когда-то видела в книге папеньки. Но это не умеряло смущения и стыда перед похитившим ее мужчиной. — Подойди ближе, — сказал он и вдруг положил руку на ее девичью грудочку. — Несомненно, тебя еще ни один мужчина не трогал за грудь или, как говорят мужики, за титьку. Я, значит, первый. И дальше хочу быть первым! И он начал мять ее грудочки. У покрасневшей девушки кружилась голова, душил стыд, тем более, что под руками графа ее грудки вдруг стали твердыми, розовые сосочки напряглись и сильно выступили вперед. Стыдливость той эпохи не допускала разговоров об интимной стороне любви, и Натали́ находилась в полном неведении о многих особенностях своего тела. А ее похититель продолжал умело возбуждать девушку. И, когда у нее задрожали ноги и, казалось, она сейчас умрет, мучитель отпустил грудочки и, притянув ее к себе за талию, сказал — А теперь посмотрим, что у нас между ножек? — он положил руку на курчавые волосики внизу живота. Натали́ отпрянула от своего мучителя, закричала и забилась в угол. С ней случилась истерика. Возникшие, как из-под земли, Марья и Дарья окатили барышню несколькими ведрами холодной воды и, по указанию барина, растянули ее на скамейке вверх животом. — Четверик солонушек по титькам и животу, одним прутом, сказал граф и вышел. «Боже! Так никого не наказывают! Так больно, когда розга сечет по грудочкам! Даже по сосочку попало. И на животе красные полосы. Почему меня били по животу эти ужасные бабы? Наверное, он хочет, чтобы моя попка зажила для новой страшной порки!» Так думала Натали, которая металась в своей комнате. Говорят, что неизвестность — одна из самых страшных пыток. Натали́ испила ее полностью, поскольку Лев Дмитриевич отсутствовал в поместье целую неделю. «Он забыл про меня. Я умру в одиночестве всеми заброшенная», — думала Натали́. А Лев Дмитриевич просто объезжал свои деревеньки и принимал оброк от старост. И вот он появился… В усадьбе началась беготня, а о ней опять не вспоминают! Однако трижды в день ее кормили с барского стола, а таких квасов и ботвиньи она никогда в жизни не пробовала. Граф не забыл о ней, он просто готовил для себя особое наслаждение. Вечером Марья и Дарья раздели барышню, оставив на ней одни фельдикосовые чулочки, и проводили в таком виде через весь дом в барскую опочивальню, мимо мужиков и баб домашней прислуги. Там ее подвели к постели, на которой сидел готовый ко сну ее тиран. Если дворовые девки с радостью подставляли свое тело под его ласки, то Натали́ безучастно, как кукла, воспринимала прикосновения ко всем интимным местечкам девичьего тела. Лев Дмитриевич посадил голую барышню себе на колени, с чувством мял ее грудочки, целовал в губы. А потом приподнял немного и взялся руками за попочку! Раздвинул ее половинки и начал мять каждую. Натали' чувствовала себя тушкой гуся, которую разделывает на кухне повар, но оставалась безучастной. Этого и хотел граф, которому стала надоедать расторопность дворовых девок. Даже когда барин уложил ее на постель и навалился сверху, она плохо понимала, что происходит. Пробудила ее сознание только острая боль в девичьем месте между ножками. Тогда она закричала, а потом горько заплакала. Удовлетворенный Лев Дмитриевич потрепал ее грудочки и сказал — Да, я был первым. Хочу сообщить тебе: с этого дня ты не барышня-дворянка а моя крепостная — дворовая девка Парашка Все документы исправлены, ты заменишь умершую горячкой крепостную, а ее отпоют в церкви и похоронят, как дворянскую девицу Натали́. Пошла в девичью, бегом! Завтра наденешь сарафан, а вечером в натуральном виде ко мне в опочивальню. Не угодишь — отправлю на хутор гусей пасти и выдам за многодетного вдовца. Натали́ смирилась со своей судьбой, поскольку еще более страшным представлялось замужество ее (дворянки!) за крепостным мужиком в лаптях и грязных онучах. В девичьей Натали́ прожила недолго. Прясть, вязать и вышивать она была небольшая мастерица. Правда ей хорошо удавались различные варенья и соленья, чем и заслужила Натали' благосклонность ключницы. И то благо! Иначе ее заклевали бы дворовые девки, особенно Танька, которая целыми днями маялась от безделья. Спустя некоторое время ее одели в дворянское платье и переселили во флигель. Утрами она подавала на подносе барину стопку рябиновой водки и свежий калач, а в обед, если Лев Дмитриевич был в добром настроении, сидела за барским столом и разливала чай. Под меланхолическое настроение барин, отправляясь почивать после обеда, приказывал Парашке-Натали́ явиться к нему в опочивальню в одних панталончиках, банты которых он полюбил развязывать самолично.

Сексуальная повинность…

Она разоблачалась в девичьей и в таком неглиже следовала через портретную и гостиную комнаты к барину «чесать пятки». Нельзя сказать, чтобы ее содержали в черном теле. По приказу графа ей привезли из города множество панталончиков, фельдикосовых чулок и даже три новых платья. По всем этим знакам барской милости наблюдательная дворня перестала считать ее Парашкой и причислила к барским барышням. Сие было несомненным повышением по дворовой табели о рангах. Барские барышни и барыньки существовали у многих богатых помещиков в качестве не то приживалок, не то наложниц, ублажавших не столько самого барина, сколько его разгульных гостей. Эти бесправные создания не употреблялись никогда в черной работе; в будние дни порой допускались за барский стол; всегда сытно питались и относительно редко подвергались телесным наказаниям. При этом они обычно занимали какую-нибудь постоянную должность в сложном дворовом хозяйстве поместья. Так Натали' управляла варкой варений и изготовлением впрок разнообразных солений. Ее положение было гораздо выше, чем у любимой наложницы барина Таньки, которая, ввиду подлого происхождения, продолжала считаться только квасоваркой — по ее постоянной должности. Она, конечно, многократно в течение дня представала перед барином, подавая ему квас. Но при этом каждый раз рисковала попасть к солдату под розги, буде квас не понравится графу. Генерал Измайлов зиму проводил в столице…А следующим летом Натали родила девочку, Граф назвал её Нимфодорой или Нимфой. В Петербурге фрейлина двора Н***ва тоже родила девочку Анну от графа. И отвезла её к нему в поместье, так как была замужем и боялась огласки при царском дворе. И, конечно же, не обходилось без постоянного напоминания, которое чаще всего исходило от графини и госпожи Анны: “Крепостной родилась, крепостной проживёшь, крепостной и умрёшь.” Так бы Нимфодора и прожила бы свою оставшуюся жизнь, если бы не странная барская воля, круто поменявшая её жизнь.

В то утро Нимфодора и её матушка, жившие в крохотной каморке во флигеле, встали, как обычно, чуть засветло. Пока исхудавшая женщина, выглядевшая старше своего тридцатилетнего возраста, заплетала длинную светло-русую косу своей единственной дочери, юная Нимфа читала книжку, взятую из барской библиотеки. Литература была одним из немногих развлечений, которое могла позволить себе девочка. Ей нравилось читать о судьбе Роксоланы, наложницы ставшей Султаншей.

— Ох, милая… — устало выдохнула матушка, — Эти книжки до добра не доведут. Ты забыла, что в прошлый раз тебя наказали за то, что барышня тебя поймала в библиотеке? — Не серчай, пожалуйста, матушка. В этот раз я более осторожна. — сказала Нимфа, не отрывая глаз от книги, — Тем более, это моё единственное утешение в этой жизни! — В Боге надо искать утешение! — сурово вставила женщина, — В Боге, а не в глупых сказках безбожников! Когда мать закончила причёсывать дочь, Нимфа спрятала книгу под своим сарафаном. Затем, помолившись у красного угла, маленькая семья Хорошевских вышла во двор. Сегодня граф ждал много гостей, а когда съезжались гости в имение, так и жди или псовую охоту, или костюмированные оргии, которым просвещённые гости генерала Измайлова подсмотрели в просвещённой Европе и переняли себе. В средневековой Англии, несмотря на неодобрение церкви, 1 мая продолжали праздновать Белтейн. Люди танцевали вокруг майского шеста, прыгали через костры, а потом отправлялись гулять в поля, где по старой языческой традиции занимались сексом. В Европе почитали Рогатого бога (Кернунна). Обряды, проводимые в его честь, включали танцы и свальный грех. Женщины на сборищах были обязаны целовать ягодицы жреца и заниматься с ним сексом по первому требованию. Знать не отставала от простого народа. В 1501 году Чезаре Борджиа (граф Валентино) устроил собственный праздник: привел в свои покои в папском дворце пятьдесят куртизанок. Вскоре все гости сбросили одежду. Голым куртизанкам бросали каштаны на пол, и те ползали на четвереньках, собирая их. Тех, кто совершал больше всего соитий, награждали призами — шелковыми шарфами, чулками и брошами. За всем этим наблюдали папа, граф и его сестра Лукреция.

Уважали аристократы эпохи Возрождения и маскарады. Маски часто имели преувеличенно большие носы и потому напоминали эрегированные члены. Веселье включало в себя групповой секс, но из-за анонимности он нередко перерастал в обычные изнасилования, а иногда и убийства.

Оргии в имении графа, хоть и подражали европейским, но по всеобщему мнению, по похоти, пьянству и количеству травмированных женщин, были впереди всей Европы.

Принуждение к разврату было столь распространено в помещичьих усадьбах, что исследователи были склонны выделять из прочих крестьянских обязанностей отдельную повинность — своеобразную «сексуальную барщину для женщин».

В перерыве меду турецкими войнами, С. Пустошкин был назначен командиром небольшого военного фрегата “Пчела” и получил приказание отправиться под купеческим флагом в разные порты Средиземного моря, для перевозки товаров Елисаветградского купца Масленникова: фрегат нагружен был пшеницей и парусиной. И кроме того выполнить секретные предписания молодого дипломата графа Дмитрия Львовича Измайлова — помошника посланника России при дворе Султана Селима.

«Инструкция из Черноморского Адмиралтейского правления капитану “Пчелы” Пустошкину, № 268». — пункт 5. При входе в Царьград и в другие порты, пушечной пальбы отнюдь не производить, а к тому как амуничных, так и мундирных и оружейных вещей не оказывать, и во всём себя и команду содержать по купеческому обряду”.

Таким образом, это была закамуфлированная под торговый рейс разведывательная операция Адмиралтейства Императорского Флота России. Но главной причиной этого назначения были тогдашние политические обстоятельства. По силе Кучук-Кайнарджийского договора, Порта обязалась открыть русским купеческим кораблям свободнее плавание по Черному и Средиземному морям и защищать наш флаг. Несмотря на это, два купеческих судна, отправленные из Петербурга компанией графа Головкина, князя Несвицкого и купца Маковкина, со всеми товарами и людьми, захвачены были алжирцами, Россия потребовала по этому случаю объяснении от Порты; Порта медлила ответом. Капитану Пустошкину поручено было узнать: точно ли алжирцы безнаказанно нападают на купеческие суда, под нашим флагом ходящие? А также выполнить тайное поручение, доставив в Царьград трёх пассажиров: помощника посланника при дворе Султана и двоих подростков, девочку Нимфу и молодого греческого матроса Димитроса. А так, как по договору, через Дарданеллы нельзя было проходить судами, имевшим более 12-ти пушек, а между тем опасность поручения требовала большой осторожности, то Пустошкиму и приказано было, сверх открыто поставленных. 12-ти пушек, скрыть в грузе еще 8 пушек с их снарядами; команды же взять с собою не больше 45 человек. В этом виде фрегат 1-го июня пришел к Константинополю. Здесь С. А. Пустошкин получал от посланника нашего при Константинопольском Дворе Булгакова секретное предписание: по выходе из Дарданелл поставить скрытые в грузе пушки на свои места; удвоить команду наемными греческими матросами и, под видом коммерческой надобности, заходить во все Архипелагские порты для собирания сведений об устройстве турецких крепостей, силе гарнизонов и состоянии рейдов; при проходе же Месеинского пролива удостовериться в безопасности нашего флага от алжирских и тунисских корсаров, и в случае нападения их защищаться вооруженной рукою, отнюдь не дозволяя себе начинать неприязненные действия.

Послы христианских держав были в значительной степени удалены от султанского двора. Они могли, строго следуя этикету, видеть великого везиря и султана лишь по приезде и при отъезде. В остальное время они должны были подавать свои грамоты только реис-эфенди, который отсылал их по назначению. Поэтому иностранные дипломаты вынуждены были вести свои дела через драгоманов, набиравшихся из греков-фанариотов.

Отношение султанского двора к послам основывалось на чувстве превосходства. Аудиенции предусматривали массу правил, унижающих послов. Послы большей частью выносили такие обычаи терпеливо, так как знали, что их государство воевать из-за этого с Османской империей не станет. Европейские державы были заинтересованы в дружественных отношениях с Османской империей, предоставлявшей им возможность выгодно торговать и получать от султана капитуляционные привилегии. Считая послов представителями бедных стран, султан давал им из казны значительное содержание деньгами и продуктами и предоставлял место жительства. Этот обычай был отменен только после учреждения турецких миссий в европейских государствах в конце XVIII в. В случае войны с каким-либо государством Османская империя соблюдала неукоснительное правило заключать послов вражеской стороны в Семибашенный замок. Тогда в турецком правительстве не было лица, специально ведавшего иностранными делами. Занимался ими реисулькюттаб, один из трех помощников великого везира, глава всех канцелярий дивана, в обязанности которого входило также составление докладов султану о положении дел в государстве. После Карловицкого мира (1699) великий везир передал в его ведение и иностранные дела, и он стал также консультантом по международным вопросам. Поэтому многие европейцы называли реисулькюттаба министром иностранных дел. Одна из трех канцелярий, которыми ведал реисулькюттаб, — канцелярия амеди, состоявшая всего из пяти человек (тогда как две другие имели в своем составе соответственно 120–150 и 30 человек), должна была подготавливать тексты докладов великого везира султану, хранить протоколы встреч великого везира с иностранными дипломатами, описи пожалований ленов и др. Вот тот круг задач, который стоял перед новым посланником России и его помощниками в самом сердце Блистательной Порты. Благо, что у нас уже был наработан дипломатический опыт предыдущим посланником М.И. Кутузовым. Об уме и такте Кутузова знали многие, а о его успехах в деле военной разведки — только посвящённые. Во время русско-турецких войн Михаил Илларионович руководил перемещением «разведывательных партий» и казачьих разъездов, анализировал сведения, поступившие от них, местных жителей и пленных. Полученная информация, передаваемая голубями, оказалась чрезвычайно полезна при возобновлении боевых действий и способствовала успеху русской армии под Измаилом.

В конце первой турецкой войны Михаил Илларионович был ранен, потерял глаз, и Екатерина велела отправить его за казённый счёт для лечения за границу, а по возвращении послала на помощь Суворову, который вёл переговоры с крымскими татарами, дабы утвердить присоединение полуострова к России. Александр Васильевич, не желавший заниматься скучной дипломатией, предоставил Кутузову карт-бланш на ведение политических дел.

Для того чтобы лично, без помощи переводчика вести беседы с местными жителями и читать документы, написанные арабской вязью, Кутузов изучает турецкий язык, щедро платя своему учителю — чиновнику последнего крымского хана. Учёба совмещается со знакомством с местными реалиями и постижением тонкостей закрытой для европейцев восточной жизни. Дипломатические успехи Кутузова в Крыму оценил и сам всемогущий «вице-король» Юга России Григорий Потёмкин. Возможно, именно мнение Светлейшего оказалось решающим при выборе посла в столицу османов, так как во многом благодаря Потёмкину родился на свет так называемый «Греческий проект», по которому предстояло изгнать турок с Босфора и восстановить греческую империю. Бескрайних просторов Российской империи Светлейшему было явно маловато. Планы поражали грандиозностью, но иногда фантазия Григория Александровича приобретала оригинальный оттенок. Крым, например, он планировал заселить каторжниками из Англии, и только вмешательство Воронцова не позволило Екатерине дать добро на осуществление этого занимательного проекта.

Англия, Франция и другие государства, имевшие интересы на Босфоре, не желали усиления в этом районе России, которая военными победами сумела проложить дорогу к Стамбулу через Чёрное море. Времена, когда турки заставляли дрожать всю Европу, миновали, а вот возрастающая мощь России её пугала. Австрийский император Иосиф II выразил своё отношение к ситуации так: «Для Вены во всяком случае безопаснее иметь соседей в чалмах, нежели в шляпах».

Так что задачи, поставленные перед дипломатической миссией в Константинополе, были нелегки. Необходимо было предупредить заключение союза между Францией и Турцией, устранив опасность проникновения французского флота в Чёрное море. Нужно было собрать информацию о внутреннем положении Турции, о её славянских и греческих подданных, способствовать развитию торговли, разменять пленных, а главное — обеспечить сохранение мира с турками.

Правительственные предписания содержали лишь общие установки, и их претворение в жизнь Кутузов мог осуществлять по своему усмотрению. Подобно Суворову, Екатерина предоставила Михаилу Илларионовичу широкую инициативу, и тот проявил её уже перед отъездом, завязав личные контакты и войдя в деловую переписку со многими русскими дипломатическими представителями за границей. К формированию штата должностных лиц своей миссии (68 человек) Кутузов подошёл очень тщательно, лично отобрав офицеров из сослуживцев, а солдат — из «своих» полков. Всего в состав посольства вошло 650 человек. Его многочисленность объяснялась желанием императрицы поразить великолепием свиты и лишний раз подчеркнуть могущество России, а также возможностью затеряться всё тем же неприметным, но смышлёным молодым людям, которые впоследствии будут работать в Военно-топографическом бюро, выполнявшем среди прочего и функции военной разведки.

Михаил Илларионович Кутузов.

В дороге Кутузов не спешил, мотивируя медлительность поездки старыми ранами, а в действительности собирая информацию о возможных боевых противниках. По пути в Константинополь он сумел получить сведения о состоянии турецких крепостей, их вооружении, наличии стратегических запасов, снял планы местностей, оценил места возможных стоянок войск и настроения местного населения.

Почти одновременно с Кутузовым из Константинополя в Петербург было отправлено посольство, возглавляемое родственником султана Селима III — Мустафой Расых-эфенди, красавцем, храбрым воином и вполне светским молодым человеком. Турецкий посол в отличие от Кутузова мчался в Петербург со всей возможной скоростью, но внезапно остановился в Туле, где проявил интерес к оружейным мастерским и технологии производства оружия. По дороге к Москве также выяснилось, что Расых-эфенди неплохо подготовлен к своей миссии, знает русскую историю и проявляет особый интерес к Смутному времени и, в частности, к скорости и путям передвижения вражеских войск на Москву. Не оставлял без внимания турецкий посол и современные дороги, особенно водные пути, по которым можно попасть в Петербург. В пути он прекрасно проводил время, не скучали и члены посольства, среди которых каким-то образом оказался знакомый Кутузову по Крыму человек, владеющий русским языком. Так или иначе, но информация о пристрастиях и слабостях султанского посла была собрана обширная и к его приезду уже была в Петербурге.

Когда медлительный Кутузов наконец подъехал к пригородам Константинополя, его встретил А.С. Хвостов, которому он поручил согласовать церемониал встречи с султанскими властями. А так как в глазах турок каждый знак внимания, оказываемый властями послу, свидетельствовал о его положении в дипломатическом корпусе страны, пришлось обговаривать все мелочи. Но результат того стоил. Встреча прошла с торжественностью необычайной, и объяснялось это не только дипломатической учтивостью. Турецкие власти хотели убедить посольство в дружеских чувствах к России. Отношение к Кутуз-паше, которого османы уважали как отважного воина, было проявлено сразу и выразительно. Если прежнему послу князю Н.В. Репнину, выделялось на содержание 400 пиастров, то Кутузов получил 600 пиастров и дорогие подарки от верховного визиря — табакерку с алмазами, кофейную чашку, украшенную алмазами и драгоценными камнями, а также «девять кусков богатых парчей», которые, как заметил отец пяти дочерей Кутузов, выбраны «с таким ещё вниманием, что каждого цвета стало на женское еропейское платье». Великолепные подарки сделал и сам султан. Место жительства послу России отвели в Перу — районе нового города Константинополя на северном берегу бухты Золотой Рог. Из дома открывался прекрасный вид на Босфор, Олимп, Сераль и прочие чудеса, которые, как писал жене Кутузов, «увидя, не рассмеёшься, а заплачешь от чувства и нежности».

Кутузов трезво оценивал положение Османской империи, которая в то время находилась в глубоком упадке. Коррупция разъедала её, как проказа, а государственная политика находилась под контролем двух грозных сил — гарема и янычар, которые к тому времени из лучшего пехотного войска в Европе превратились в бич Османской империи. Дисциплина в их корпусе упала, так как воинственные султаны превратились в изнеженных и недееспособных правителей. Это объяснялось порядком наследования в Османской империи, где трон передавался старшему члену семьи или тому представителю династии, за которым стояла самая влиятельная группировка. Жестокое правило во избежание династических распрей умерщвлять всю мужскую половину родни было отменено в семнадцатом веке. Теперь вместо гибели принцев крови ожидало пожизненное заключение в покоях гарема, именуемых кафесе — «клетка», где они проводили долгие годы, а иногда всю жизнь в обществе евнухов и стерилизованных наложниц. В гареме шла смертельная борьба между матерями принцев за жизнь и власть своих сыновей. При победе той или иной группировки к сыновьям проигравшей отправлялся палач с шёлковой верёвкой.

Жизнь в заключении, постоянный страх и бездеятельность превращали принцев в слабоумных, и когда после смерти правящего султана наследник изымался из «клетки» и возводился на трон, то чаще всего он был неспособен к эффективному правлению и увязал в сладостном мире гарема, а за него правила мать или жена. Но некоторым султаншам всё же удавалось повлиять на воспитание сына, сохранить ему разум, волю и даже дать образование. Так произошло и с умным Селимом III, с которым должен был встретиться Кутузов.

Российский посол тщательно готовился к встрече, требуя, чтобы было соблюдено достоинство его державы, и когда 1 ноября наконец состоялся приём у Селима III, тот, как писал Кутузов, «на аудиенции делал мне учтивости, каких ни один посол не видал».

Но установить добрые отношения удалось не со всеми приближёнными султана. При обсуждении острого вопроса о проходе русских кораблей через проливы резко восстал вице-адмирал Шеремет-бей, а на совете у султана было сказано, что «Порта согласится лучше на всё что угодно, но не на разрешение ввести русскую эскадру в Архипелаг». Это, по словам противников Кутузова, было равносильно разрешению впустить русских в свой гарем. Когда конфиденты Михаила Илларионовича донесли ему об этой фразе, он усмехнулся: что ж, гарем так гарем, чего не сделаешь ради службы!

Шеремет-бей, оценивший способности и решительность Кутузова, тем временем установил за ним слежку, причём сделал это столь непрофессионально, что его наблюдатели, замаскированные под нищих дервишей, были сразу обнаружены. Кутузов действовал успешней. Благодаря его усилиям был нейтрализован французский шпион Анжели, состоявший ранее в чине полковника на русской службе и высланный из России за шпионаж. Пресекал посол и шпионскую деятельность самой Турции против России. В начале 1794 года он сообщил вице-адмиралу Н.С. Мордвинову, что Порта намерена отправить в Херсон лазутчика, некоего портного грека для разведки численности строящихся кораблей, количестве войск около Херсона и в Крыму и о начальниках сухопутных войск и флота.

Успехи русского посла при дворе султана вызывали зависть дипломатического корпуса, аккредитованного в Константинополе. Но то, на что решился русский генерал-дипломат, когда зашли в тупик переговоры о торговых тарифах и размерах пошлины за проход проливов, вызвало шок. Кутузов вошёл в сад гарема султана.

Гарем окружала плотная завеса тайны. На Западе широкая публика узнала о нём только в начале восемнадцатого века, когда Антуан Галлан опубликовал книгу «Тысяча и одна ночь», и была очарована. В глазах европейцев гарем был неким сказочно прекрасным местом, где в дивных залах и садах изнемогали в ожидании внимания султана сотни прекрасных женщин.

Имелись, однако, и сведения об ужасающих вещах, происходящих в этом Эдеме. В 1595 году султан Мехмед III по наущению своей матери повелел утопить в Мраморном море девятнадцать своих братьев, включая младенцев, и семерых беременных наложниц. Сумасшедший султан Ибрагим I в XVII веке во время одного из своих кутежей, решив полностью поменять свой гарем, приказал схватить триста его обитательниц, завязать в мешки и утопить в Босфоре. Одну из несчастных спасли французские моряки, от которых и стала известна эта история.

Кутузов, безусловно, был осведомлён обо всём этом. Знал он и о том, что приходилось русским дипломатам немалое время провести в Семибашенном замке (политической тюрьме) Константинополя. Но генерал-дипломат был отважен. Известно, что в бою он первым бросался в атаку и последним прекращал преследование врага.

Гарем Султана Селима III.

Что же представлял собой в восемнадцатом столетии «Дом радости», в который проник русский генерал, и с кем из «роз султана» ему удалось встретиться? Гарем в то время был небольшим самостоятельным мирком, который управлялся твёрдой женской рукой. Главным здесь, без сомнения, был султан, и за место рядом с ним шла неустанная, иногда смертельная борьба. Высшую ступень сложной иерархической лестницы гарема занимала валиде — мать султана.

Сложилось так, что женщинами, сыгравшими определённую роль в истории османов, становились в основном уроженки христианских стран. До завоевания Константинополя в 1453 году это были дочери балканских и византийских правителей, которые приглашали советников-христиан и в итоге определили жизнь османских монархов. Затем необходимость заключать брачные союзы отпала, и девушек-христианок стали просто похищать или угонять.

Самой яркой звездой, воссиявшей на небосводе гарема, была Анастасия Гавриловна Лисовская, больше известная под именем Роксолана, дочь православного священника, угнанная в «татарский полон» из родного Рогатина. Она стала любимой и единственной женой Сулеймана Великолепного и, сама того не ведая, — орудием мести за всех угнанных в турецкий полон славянок. Именно с сына Роксоланы, печально известного как Селим-пьяница, начался упадок Османской империи. Традиция пополнения гарема похищенными или угнанными девочками-христианками сохранялась. Две из них и стали собеседницами Кутузова. Первая — дочь священника, которую абреки выследили и похитили в Гюрджистане (Грузии), чтобы дать её в жены султану Мустафе III (1757–1773). Она-то и стала матерью Селима III, то есть султан-валиде. В Серале юная грузинка получила имя Михри-шах (Луноликая шахиня).

Девочка была не только необычайно хороша собой, но и умна. Правда, у Михри-шах имелся «недостаток»: она обладала присущим жительницам Гюрджистана независимым нравом. Это качество в гареме жестоко каралось, и соперницы Луноликой ожидали её скорого падения. Но она не только выжила, но и сумела стать любимой женой султана, который настолько уважал (или побаивался?) свою прекрасную грузинку, что, увлекаясь другими женщинами, предпочитал встречаться с ними «на стороне», а если решался принять их в гареме, то только соблюдая строгую секретность. Михри-шах сумела получить великолепное образование, владела несколькими языками (в том числе русским) и оказывала влияние на политику империи.

Её положение пошатнулось только единожды — после поражения Турции в войне с Россией, к которой она призывала. Мудрая валиде осознала свои ошибки, Кутузова встретила доброжелательно, а затем всячески содействовала сближению двух стран.

Вместе с Михри-шах были ещё две прелестные женщины. У одной из них светлые волосы сверкали, словно покрытые капельками росы (Кутузов беседовал, не поднимая взор, но как истинный кавалер всё же сумел рассмотреть красавиц и потом понял, что за росу принял бриллианты). Судьба этой воистину блистательной дамы доказывала, что в истории могут быть самые невероятные совпадения. Нахши-диль (Прекраснейшая), урождённая Эме де Ривери, француженка из знатного дворянского рода, была подругой юности и любимой кузиной будущей императрицы Франции Жозефины де Богарне. Она была похищена алжирскими пиратами и отправлена в гарем султана Абдул-Хамида I, где, преодолев множество препятствий, стала его любимой женой, а после смерти мужа — другом и советником Селима III. Во многом благодаря Нахши-диль этот султан стал страстным поклонником Франции.

Третьей собеседницей русского посла была дочь Михри-шах — Хадиджа-ханум, прекрасно образованная женщина, сторонница прозападных реформ Селима III. Кутузов говорил долго и сумел очаровать своих собеседниц. Богатые подарки, выбранные с учётом вкуса, возраста и внешности каждой из женщин, тоже оказались весьма кстати. Так или иначе, но три влиятельные дамы были с русским послом приветливы, внимательно выслушали его, сделали выводы в пользу русской торговли, и все вопросы были улажены без обычной для турецкой администрации медлительности. Весть о визите русского посла в гарем султана потрясла османскую столицу. Константинополь замер в ожидании, в кофейнях шло бурное обсуждение возможных кар для виновных, и зеваки надеялись, что смогут увидеть украшенные головами осуждённых Камни Назиданий у ворот султанского дворца. Но начальник охраны гарема, получивший щедрую мзду от Кутузова, оказался чрезвычайно находчив. Он сообщил, что русский посол — главный евнух царицы Екатерины! Селим III сделал вид, что поверил, и никто наказан не был. Напротив, султан вручил Кутузову для передачи «чариче Катерине» великолепный набор для верховой езды, украшенный драгоценными камнями.

Деятельность генерала М.И. Голенищева-Кутузова на посту чрезвычайного и полномочного посла России в Оттоманской империи закончилась в марте 1794 года и была высоко оценена императрицей Екатериной II. Сам же он отзывался о своей службе просто:

«Дипломатическая кариера сколь ни плутовата, но, ей богу, не так мудрёна, как военная, ежели её делать как надобно…»

В то утро пасмурное небо укрыло дымкой Севастопольский рейд. Брюнет шестнадцати лет отроду смотрел как матросы с посольского корабля совершали последние приготовления перед отплытием и наслаждался морским воздухом и криком чаек. Благодаря родственным связям, его ждала работа в русском посольстве в Стамбуле. Хоть юноша и был мальчиком на побегушках, но он был уверен, что впереди его ждала блистательная карьера. От умиротворительной картины юного члена посольской делегации отвлёк стук лошадиных копыт.

И.К. Айвазовский «Севастополь в 1852 году»

Карета Дмитрия Измайлова прибыла в Севастопольский порт. Когда мужчина вышел на свежий воздух, он поднял голову к серому небу, а затем оглядел матросов, собирающихся в дорогу. Юноша склонил голову перед дворянином в знак почтения. На долю секунды позже барина из кареты вышла Нимфодора. Девочка с задумчивой грустью смотрела на землю. Оценив обстановку, граф хотел подойти к юноше, но внимание мужчины привлекла Нимфа.

— Барин, я о матушке, волнуюсь — полушёпотом сказала девочка.

— О, господи! — закатил глаза Граф, — Лучше о себе и о своей миссии подумай. Несколько лет хорошей службы, и вы вместе с матушкой получите вольную. Хотя… Тебя может ждать и более лучшая участь.

— Что вы имеете в виду?

Дмитрий, ничего не ответив крепостной, подошёл к юноше.

— Отличное утро! — обратился к юнцу барин, — Не правда ли, Митя? Ты не забыл, что отныне ты — греческий юнга Димитрус Тодоракис?

— Не могу не согласиться, сударь. — с улыбкой ответил Дмитрий, почесав затылок, спасибо деду, что научил меня греческому ещё в детстве, в нашем одесском имении. Нимфодора, наконец, решилась поднять голову и взглянуть на юношу. Оливковая кожа с едва заметными веснушками, прямые волосы, завязанные в хвостик, и маленькая родинка под нижней губой. Когда Митя обратил внимание на неё, девочка смутившись снова опустила взгляд. Юноша хотел спросить у Измайлова про неё, но барин успел пресечь этот вопрос, велев ему и Нимфе подниматься на корабль. Наконец, швартовы были сброшены, якорь поднят, и корабль тронулся в путь. Всё морское путешествие Нимфодора просидела в маленькой каюте, смотря из иллюминатора на бесконечное море. Пока она наслаждалась этим спокойным мгновением, ведь дальше её ждала другая и, возможно, опасная жизнь. Те часы, которые девочка просидела в каюте казались бесконечными. Она вряд ли бы смогла подсчитать сколько прошло времени с тех пор, как зашла в каюту, и до того момента, как к ней, по приказу барина, пришёл Митя с похлёбкой.

— Благодарю, сударь. — приняла Нимфодора еду, — Вы, будете работать в посольстве? — Как видишь? — после краткой улыбки, Митя, немного посомневавшись, спросил, — И ты тоже? — А-а… Я… — не зная, что ответить, Нимфа съела ещё несколько ложек супа, а затем тихо молвила, — Мне запрещено говорить об этом. — Что ж, я всё понимаю. — снова улыбнувшись, Митя протянул руку, — Не знаю, единственная ли эта встреча или Богу будет угодно снова нас свести, но представлюсь. Меня зовут Дмитрий Нелидов. А теперь я юнга-грек Димитрис. — Нелидов? Так значит, вы дворянин? — Нимфа робко протянула руку в ответ, — Нимфодора Хорошковская Вместо ответа Митя, вспомнив этикет, поцеловал её руку. Девочка залилась краской. С ней впервые обращались не как с крепостной, а как с благородной дамой. — Прости, если я тебя смутил. — Дмитрий подошёл к двери, — Я не знаю, какое задание приготовил тебе Дмитрий Львович, но я желаю удачи.

Оставшись в одиночестве, Нимфа, закончив с супом, снова взглянула в окно. Небеса окрасились в оранжевый цвет. Солнце катилось вниз, отеняя берега Босфора, которые были ещё очень далеко. Также как и её судьба.

Корабль приплыл к берегам Стамбула, когда маленькие и яркие огни освещали вечерний порт. Когда Нимфодора, выйдя из каюты, увидела город, у неё перехватило дыхание. Впервые она находится так далеко от дома. Она много читала о разных городах мира, в том числе и о Константинополе, но девочка никогда не думала, что увидит столицу мусульманской империи, как и любой иностранный город, своими глазами.

И.К. Айвазовский. «Ночной Константинополь»

Ей трудно было поверить, что этот город, наполненный турецкой речью, был когда-то очень давно центром православной империи. Впечатление было настолько сильным, что, когда граф, подойдя сзади, дотронулся до плеча девочки, Нимфодора вздрогнула от неожиданности.

— Мы отправимся на встречу с Хюсейном эфенди. Он тебя и привезёт в дворцовый гарем. — объяснил Дмитрий Львович, — Будь послушной. В гареме тебе дадут новое имя, и, возможно, тебе даже придётся принять ислам.

— Что? — Нимфодора испугано перекрестилась, — Как же так, барин?

— Так надо! Не волнуйся, Бог простит, учитывая, что будешь служить нашей империи.

— А как я буду вам передавать сведения?

— Вот и твоя первая задача. Тщательно осмотри дворец. Мы тоже будем искать способ с тобой связаться. Что ж, думаю, я тебе всё объяснил. — Дмитрий достал из-под камзола маленькую эмаль с изображением Божьей матери и отдал девушке, — Она легко спрячется под одеждой. Это опознавательный знак для связника.

Взяв одну из лошадей, которых делегация привезла с собой, Дмитрий и Нимфодора ускакали из порта в сторону леса. К счастью, дорога освещалась факелами, поэтому путь не был ничем осложнён.

Когда Дмитрий увидел на пути турка, стоящего в ожидании, Граф остановил лошадь и вместе с девочкой спустился на землю. — Хюсейн эфенди, я рад, что вы приняли наше предложение. — Дмитрий поблагодарил работорговца на, не понятном для Вари, турецком. — Правильная цена любого уговорит. — затем Хюсейн взглянул на девочку, — Красивая. Думаю, её возьмут в гарем. — Я в этом не сомневаюсь. — Дмитрий протянул турку мешочек с золотом, — Вот ваша награда. Теперь делайте, что нужно. Получив золото, Хюсейн грубо взял Нимфодору под руку и повёл за собой. Растерянная девочка, вынужденная идти вперёд, наблюдала за тем, как Дмитрий Львович сел на лошадь и поскакал своей дорогой. Хюсейн привёл её к повозке, накрытой белой тканью, которую охраняли ещё двое турков на лошадях. Работорговец взмахом руки велел ей сесть в повозку. Когда девочка послушалась и залезла внутрь, экипаж двинулся с места.

Кроме Нимфы, внутри повозки находились ещё несколько девочек её возраста. Юные черкешенки, грузинки и абхазские девицы обреченно смотрели друг на друга, словно ожидая плахи. Когда-то они были свободными и жили своей, возможно, беззаботной жизнью. А Нимфодора…

“Крепостной родилась, крепостной проживу и крепостной умру. ” — снова напомнила себе девочка, уткнувшись головой в колени, — “Надеюсь, с матушкой будет всё в порядке.” До ушей Нимфы дошли едва слышимые всхлипывания. Подняв голову, девочка увидела рядом с собой свою сверстницу. Юная рабыня с Кавказа, едва сдерживая слёзы, смотрела на свои перебинтованные ступни. — Сильно болит? — спросила Нимфодора, не надеясь на то, что её поймут. — Очень. Очень болеть. — неожиданно произнесла рабыня на русском языке. — Так ты знаешь русский. Откуда?

— Папа работать на русского князя. Сколько себя помнить. А потом… — рабыня уткнулась головой в колени и расплакалась, — Князя убить и папа с мама убить! — Прости. Прости, что напомнила. — Нимфодора обняла девочку, — Как тебя зовут? Откуда ты? — Нино. Я жить Очамчира.

— Очамчира? — Нимфа вспомнила атлас, который она любила читать в библиотеке графа Измайлова, — Так ты из Абхазии. Ясно. А меня зовут Нимфодора. Почему твои ступни перебинтованный? — Пытаться убежать, но они поймать. Всю дорогу Нимфодора разговаривала с Нино, попутно и успокаивая абхазскую девочку. К сожалению, Нимфа не могла полностью понять её страдания, ибо крепостная никогда не знала, что такое свобода, однако тоску по потере семьи она могла понять.

Так девочки не заметили, как быстро пролетело время. Повозка остановилась, и Хюсейн эфенди велел рабыням выйти. Перед Нимфой и Нино предстали высокие ворота дворца Топкапы. Евнух, ожидавший работорговцев, оглядел всех рабынь и дал отмашку на вход во дворец.

Турецкий летописец Дурсун-Бей однажды написал: «Если бы Солнце было мужчиной, то даже ему было бы запрещено заглядывать в гарем». Одалиски, так называли красавиц, предназначенных только султану и живущих в настоящем раю. Гарем был пристанищем для нескольких сотен наложниц и жён правителя.

Туда имели доступ только избранные члены султанской семьи, а самым знаменитым был дворец Сераль в Стамбуле. Это был небольшой город, окруженный высокими стенами и имевший свою охрану. Во дворце насчитывалось 400 комнат, в которых жили более 1 тысячи женщин. Однако попасть в гарем было ой как непросто. Это был скрупулезный отбор, и случайные девушки туда никогда не попадали. В гарем отбиралось строгое количество брюнеток и блондинок, ценилась славянская внешность.

Обращали внимание больше на бедра и талию, в то время как рост и размер груди имели второстепенное значение. Но важна была не только внешность — всегда приветствовалось наличие меткого ума.

После того, как девушке удавалось получить место в гареме, ее ждал двухлетний общеобразовательный курс: негоже было ходить к султану неподготовленной. Одалиски учили языки, Коран, литературу, много танцевали, играли на музыкальных инструментах, слагали стихотворения и даже умели набивать султанскую трубку.

Курс включал в себя и уход за собой — девушки знали, как приготовить ту или иную маску и чем себя натереть. Так же их учили правильно одеваться и подбирать украшения. Так же они овладевали искусством соблазнения и познавали тонкости интимной гимнастики. Это был специальный танец-стриптиз и вумбилдинг — тренировка мышц влагалища. В те времена косметика была только натурального происхождения и очень дорого стоила. В особом ходу было масло мальвы — ежегодно в гарем доставлялись сотни килограммов этих цветов. А еще были налажены поставки особой глины, трав, хны, роз и гвоздик. Что уж говорить о корице, лимонах, сурьме и тоннах золотых и серебряных украшений. Кстати, масло турецкой розы до сих пор используется в элитной косметике.

Впрочем, всего этого было недостаточно: можно было прожить в гареме всю жизнь, но так ни разу и не попасть к султану — ведь перед ним ежедневно красовались сотни великолепных девушек. Нужно было потратить массу усилий, чтобы быть в их числе. Поэтому интриги и конкуренцию никто не отменял. И если султан девушку замечал, ее ждал «Золотой путь» — дорога от общей спальни до вожделенных покоев правителя? С арабского «гарем» — это «священное место», «запретное». По мусульманским традициям так называлась женская половина дома, и вход туда для мужчин был под строжайшим запретом. Попасть туда могли только сам султан и евнухи, прислуживающие там. Самый большой гарем в истории существовал на протяжении пятисот лет у султанов Османской империи. Каждый новый султан династии пополнял гарем новыми наложницами. Кроме самих наложниц, в женской половине дома жили и все родственницы султана, а также прислуга и евнухи. При таком количестве людей, естественно, там не обходилось без интриг и ссор. Как в любом коллективе, складывались разные группировки, которые враждовали между собой в стремлении приблизиться к правителю. Многие из наложниц, проведя в гареме годы, могли ни разу не встретиться с хозяином. Хотя мужские возможности правителя воспевались придворными (за что они и получали деньги от султана), все же он был простым смертным и при всем своем желании физически не мог уделить внимание всем своим одалискам. А если вдруг падишах вообще не испытывал интереса к женскому полу (бывало и такое), то удел всего гарема — вынужденный целибат.

Гарем по своему устройству напоминал официальное учреждение с его бюрократической иерархией. Сохранившиеся списки должностей жительниц гарема поражают воображение: тут и хранительница печати, и начальница винного погреба, и казначей, и еще масса всяких должностей, которые хорошо оплачивались. Бюрократия распространялась и на спальню правителя. По закону ночь пятницы падишах должен посвятить одной из своих любимых жен, а не наложнице. Если падишах манкировал своими супружескими обязанностями, жена могла подать на него в суд. А так как жен у него было много, одна из одалисок вела специальный журнал, в который записывала график посещений падишаха. С восхождением на трон каждого нового султана менялись и стандарты красоты обитательниц гарема. Например, султан Ибрагим I предпочитал женщин в теле и специально для него по всей стране собирали девушек пышных форм. Привезя их во дворец, их закармливали сладостями и не разрешали вести подвижный образ жизни, дабы они растолстели еще больше. Любимый размер султана был от 150 до 250 кг.

Самым большим в истории мусульманского мира был стамбульский гарем Дар-уль-Сеадет, в котором все женщины были рабынями-иностранками, свободные турчанки туда не попадали. Наложниц в этом гареме называли «одалик», чуть позже европейцы добавили к слову букву «с» и получилось «одалиска». Из числа одалисок султан выбирал себе до семи жен. Кому повезло стать «женой» получали звание «кадын» — госпожа. Главной «кадын» становилась та, которая умудрилась родить первенца. Но даже самая плодовитая «кадын» не могла рассчитывать на почетное звание «султанши». Султаншами могли называться только мать, сестры и дочери султана. Чуть ниже «кадын» на иерархической лестнице гарема стояли фаворитки — «икбал». Эти женщины получали жалование, собственные апартаменты и личных рабынь. Фаворитки были не только умелыми любовницами, но и, как правило, тонкими и умными политиками.

В турецком обществе, именно через «икбал» за определенную мзду можно было выйти непосредственно на самого султана, обойдя бюрократические препоны государства.

Ниже «икбал» стояли «конкубины». Этим барышням повезло несколько меньше. Условия содержания хуже, привилегий меньше.

Именно на этапе «конкубин» была самая жесткая конкуренция, при которой нередко применялись кинжал и яд. Теоретически у «конкубин», как и у «икбал», был шанс подняться по иерархической лестнице, родив ребенка. Но в отличие от приближенных к Султану фавориток, шансов на это замечательное событие у них было крайне не много. Во-первых, если в гареме до тысячи наложниц, то легче дождаться у моря погоды, чем святого таинства спаривания с султаном. Во-вторых, даже если султан и снизойдет, то совсем не факт, что осчастливленная наложница обязательно забеременеет. И уж тем более не факт, что ей не организуют выкидыш.

Старые рабыни следили за наложницами, и любая замеченная беременность сразу же прерывалась. В принципе, вполне логично — любая роженица так или иначе, становилась претенденткой на роль законной «кадын», а ее младенец — потенциальным претендентом на престол.

Если же, несмотря на все интриги и козни, одалиска умудрялась сохранить беременность и не позволяла убить дитя во время «неудачных родов», она автоматически получала свой личный штат рабынь, евнухов и ежегодное жалование «басмалик».

Впрочем, у самой нижней прослойки гарема тоже была своя надежда на счастье. Например, только у них был шанс хоть на какую-то личную жизнь. После нескольких лет безупречной службы и обожания в глазах им находили мужа, или же, выделив средства на небедную жизнь, отпускали на все четыре стороны.

Причем среди одалисок — аутсайдеров гаремного общества — тоже были свои аристократки.

Невольница могла превратиться в «гэздэ» — удостоенную взгляда, если султан хоть как-то — взглядом, жестом или словом — выделил ее из общей толпы.

Тысячи женщин прожили всю жизнь в гареме, но ни то, что султана голым не видели, но даже не дождались чести быть «удостоенной взгляда».

Если султан умирал, все наложницы сортировались по полу детей, которых они успели родить.

Матери девочек вполне могли выйти замуж, а вот матери «принцев» поселялись в «Старом дворце», откуда могли выйти только после воцарения нового султана.

И вот в этот момент начиналось самое веселое. Братики травили друг друга с завидной регулярностью и настойчивостью. Их матери так же активно подсыпали яд в пищу своим потенциальным соперницам и их сыновьям.

Кроме старых проверенных рабынь, за наложницами следили евнухи. В переводе с греческого «евнух» означает «хранитель ложа». Попадали они в гарем исключительно в виде надзирателей, так сказать, для поддержания порядка.

Существовало два типа евнухов. Одних кастрировали еще в раннем детстве и вторичные половые признаки у них напрочь отсутствовали — не росла борода, был высокий, мальчишечий голос и полнейшее невосприятие женщины как особи противоположного пола. Других же, кастрировали в более позднем возрасте. Неполные евнухи (а именно так назывались кастрированные не в детстве, а в отрочестве), очень даже смахивали на мужчин, имели самый что ни на есть низкий мужской басок, жиденькую растительность на лице, широкие мускулистые плечи, и как ни странно, половое влечение.

Разумеется, удовлетворять свои потребности естественным путем, евнухи не могли в силу отсутствия необходимого для этого прибора. Но как вы понимаете, когда речь идет о сексе или выпивке, полет человеческой фантазии просто безграничен. Да и одалиски, которые годами жили с навязчивой мечтой дождаться взгляда султана, не отличались особой разборчивостью. Ну если в гареме 300–500 наложниц, из них как минимум половина моложе и красивее тебя, ну какой смысл ждать принца? А на безрыбье и евнух — мужчина. Кроме того, что евнухи наблюдали за порядком в гареме и параллельно (по секрету от султана, разумеется) всеми возможными и невозможными способами утешали себя и истосковавшихся по мужскому вниманию женщин, в их обязанности входили также функции палачей. Виновных в неповиновении наложниц они душили шелковым шнуром или топили несчастную в Босфоре.

Официально последние гаремы в Турции запретили только в 1924 году. Не удивительно, что существовавшие столетиями обычаи не исчезают в одночасье. Подтверждением тому может служить знаменитая история Денизы Зинтрафф, которая по контракту поехала в Саудовскую Аравию как учительница французского языка для внука короля и попала в королевский гарем. Так называемое «обучение» королевского отпрыска обернулось для француженки двухлетним воздержанием.

Вскоре Нимфодора стояла в одной из холодных комнат гарема вместе с остальными новоприбывшими рабынями. Среди них были даже те, которые не были привезены Хюсейном эфенди. Оглядевшись Нимфа заметила, что большинство из них уже смирилось со своей участью. Однако на глаза крепостной невольно попалась девочка с Кавказа, чьё лицо было красным, а глаза опухшими от слёз. От вида её лица ей самой становилось не по себе. Дабы отвлечься, девочка решила оглядеть комнату. Холодный каменный пол и холодные расписные стены. Их не согревали даже лампады, освещавшие помещение от ночного мрака.

Наконец, ожиданию был положен конец. В комнату вместе с евнухом зашла миниатюрная молодая девушка. Судя по её смуглой коже и тёмным волосам, можно было предположить, что она была также родом из Кавказа. Девушка была служанкой. Это можно было понять по тёмно-зелёным шароварам, охровому короткому халату, закреплённый поясом с золотой круглой пряжкой, и коротенькой красной феске на голове.

— Пелин-калфа, — обратился евнух к девушке, — Теперь обучение этих джарийе под вашей ответственностью.

Пелин оглядела всех рабынь. На Нимфе она чуть дольше задержала свой взгляд. Это было неудивительно, ибо она была единственной из новоприбывших рабынь не кавказского происхождения. Пелин также обратила внимание на рабыню с опухшим от слёз лицом. Калфа лишь тихо выдохнула. Позвав ещё двух калф, Пелин велела отвести рабынь в хаммам для осмотра. В хаммаме во время ожидания Нимфодора и Нино не отходили друг от друга ни на шаг, смотря, как гаремный лекарь осматривала девушек. Очередь до Нимфы ещё не дошла, она уже залилась краской от смущения.

Конечно, девочка была девственницей, но этот осмотр казался ей унизителен, хоть она и понимала, зачем он был нужен. Когда же очередь дошла до неё, она крепче сжала покрывало, которое прикрывало её юное тело. Под этой белой материей девочка прятала крохотный образ Богородицы, подаренный Графом. Стараясь пережить этот унизительный момент, Нимфа начала молиться, отведя взгляд на Нино, которой тоже было не по себе.

Когда новоприбывших джарийе осмотрели, им дали длинную белую сорочку и отвели в общую комнату, приказав каждой подготовить для себя спальное место. Когда все девочки выполнили распоряжение, Пелин-калфа, приказав всем ложиться спать, покинула комнату.

— Что теперь с нами будет, Нимфодора? — спросила Нино, которая лежала рядом с новой подругой.

— Будем хорошо себя вести, и ничего плохого не случиться. — Нимфа разжала кулак, в котором был образ Богородицы, — Это теперь наш дом. Хотим мы этого или нет.

В первую ночь на новом месте было очень трудно уснуть. Нимфодора долго ворочаясь всё никак не могла уйти в царство сна. Жара сильно давило на голову. Затем к горлу подступила жажда, которая с каждой минутой становилась всё сильнее. Варе был нужен хотя бы один глоток воды для сна, поэтому она встала со своего спального места и вышла из общей комнаты в коридор. Девочка, оглядываясь назад и боясь заблудиться, начала бродить по нему в надежде найти калфу или евнуха.

Побродив пару минут и отчаявшись найти хоть кого-то, Нимфа решила вернуться в общую комнату, пока она не заблудилась, но вдруг её остановил едва слышимый звук упавшего предмета из прачечной. Дверь в неё была открытой, и одной искорки любопытство было достаточно. Нимфодора зашла в прачечную и увидела страшную картину.

На простыне висела та самая рабыня, которая дольше всех не могла успокоиться, задыхаясь от удушья. Вскрикнув, Нимфа не стала больше тратить время на панику. Поднявшись на маленькую табуретку, звук падения которой и привлек девочку, Нимфодора вытащила рабыню из петли, к счастью, узел был слабым, и вместе с ней упала на пол.

У неудавшейся самоубийцы началась истерика. Нимфа поспешила заключить её в свои объятья. Крепостная понимала, что эта бедняжка нуждалась сейчас в утешении.

— Почему? Это же такой ужасный грех! — без упрёка молвила Нимфа, по широко распахнутым глаза девочки, русская джарийе пришла к выводу, что бедняжка не понимала её.

Встав вместе с кавказской девочкой на ноги, Нимфа попыталась выяснить, как её зовут. Нимфодора, указывая на себя, начала повторять своё имя до тех пор, пока рабыня не поняла, что от неё хотят.

— Т-т…Та-та… Тамара. — прохрипела она.

— Тамара, миленькая, — Нимфа успокаивающе гладила девочку по плечу, — Жизнь, конечно, не мёд, но смерть ещё хуже. Там же так темно и страшно. Оттуда ведь нет возврата!

И хоть Тамара не понимала, что ей говорят, но ласковый тембр голоса действовал на неё успокаивающе. Когда девочка успокоилась, Нимфодора позвала её обратно в общую спальню. Позже Нино сказала ей, что Тамара была грузинской княжной из знатного рода. Стоило джарийе выйти из прачечной в коридор, как им навстречу вышел чёрный евнух. На краткий миг её испуг сменился любопытством. Она с широко распахнутыми глазами смотрела на чернокожего мужчину. Таких на её родине не встретишь.

Обычай кастрировать мужчин, которые охраняют женщин гарема, пришел из Месопотамии и распространился по всему миру — от Китая до Рима. Не стал исключением и османский гарем. Черные евнухи гарема в конце XVI века получили влияние и власть, продолжавшиеся до конца Османской империи.

Евнухи, уроженцы Африки и, в частности, Эфиопии, повиновались строгой дисциплине, их первейшей задачей было не пропускать в гарем посторонних людей и не выпускать из него женщин. Их воспитывали так же, как султанских пажей; переименовывали и называли именами цветов; учили музыке и чистописанию. Руководитель евнухов был в империи третьим лицом.

Кастраты, евнухи, скопцы — кто они? И какая между ними разница?

На практике, разницы никакой нет. Кастраты, евнухи, скопцы — лица, подвергнувшиеся оскоплению, в результате чего полностью или частично утратили способность к деторождению.

Галлы, жрецы богини Кибелы, занимали привилегированное положение в Риме, Карфагене и ряде других провинций Империи. По сообщению Люсьена Самосатского, практиковали ритуальное самооскопление (sаnguinаriа), открыто предавались однополой любви. Манеры и поведение галлов почти не отличались от женских: "Они носят длинные мантии с поясом. Рукава плотно облегают запястья. Эти мантии изготовлены из шелка или тонкого льна, их цвет варьируется от бледно-желтого, переходящего в зеленый, до голубого и белого, и они украшены вышитыми ромбами. Волосы галлов выкрашены в белый цвет, напомажены, завиты и уложены под сетку. Лица их нарумянены, глаза подведены, ресницы искусственно удлинены, а тела полностью лишены волосяного покрова".

Галлы нередко становились объектом осуждения и насмешек Апулея, Ювенала, Светония и др. писателей античности: “Подобную же любовь и теперь еще можно встретить в Гиерополе. Женщины страстно влюбляются в галлов, которые, в свою очередь, безумно к ним ревнуют…” Лукиан. О сирийской богине. Евнухи /от греч. eunuchos, букв. «блюстители ложа»/ известны со времен шумерской цивилизации XXI в. до н. э. Составляли особую привилегированную касту в Древнем Египте, Месопотамии, на арабском Востоке, в Китае, Индии, Древней Греции, Риме, Византии, Турции и др. Выполняли функции жрецов, правительственных чиновников, военачальников и др. Нередко достигали высокого положения и становились доверенными лицами правителей: визирь царя Навуходоносора Даниил (V в. до н. э.); регент фараона Птолемея XII Потий (I в. до н. э); советник Клеопатры Ганимед (I в.); военачальник византийского императора Юстиниана I Нерсес (478–573), разгромивший остготов; марокканский завоеватель северо-западной Африки Джудар Паша (конец XVI в.) и др. Целый ряд евнухов прославился своей ученостью: изобретатель бумаги Кай Лун (I–II н. э); римский консул Евтопий (V в.); патриарх Константинопольский Игнатий (799–877); китайский исследователь Индийского океана Зенг Хе (1371–1433) и др.

Особую категорию составляли евнухи, прислуживавшие в гареме. Предпочтение отдавалось выходцам из черной Африки, Северного Кавказа и Закавказья, поскольку рождение у наложницы темнокожего ребенка сразу обличало виновника отцовства. В 1582 главным евнухом султана Мурада III был абиссинец Мехмед Агу.

Кизляр-ага, начальник евнухов и первый охранник гарема до 1779 года.

Однако, проблема заключалась в том, что у тех мужчин, которых оскопили в зрелом возрасте, могло сохраниться полноценное влечение. Начальник телохранителей фараона евнух Потифар даже имел жену, которая пыталась соблазнить прекрасного Иосифа (Бытие. 39, 1-20).

Что вы тут делаете по среди ночи? — возмущение евнуха, моментально отрезвило Нимфу. — Вода… Вода… Пить. — пыталась объяснить русская джарийе, изображая питьё, — Мы искали воду попить.

О, Аллах, пошли мне терпения! — евнух, устало закатив глаза, схватил двух джарийе под локоть, — Живо идите спать! Евнух вернул девочек в общую спальню. Все остальные по-прежнему крепко спали. Перед тем, как уйти к своему спальному месту, Тамара положила руку на плечо Нимфы и благодарно ей улыбнулась. Нимфа с облегчением выдохнула, поняв, что девочка не собираться повторять попытку самоубийства. Русская дажрийе со спокойной душой легла на своё спальное место. Наконец, она смогла уснуть на новом месте.

На следующие утро новых наложниц разбудил звон колокольчика, зажатый между двумя пальцами Пелин-калфы.

Довольно спать, девочки. — голос Пелин раздался на всю комнату, — Пора идти навстречу вашему первому дню здесь! С трудом оторвав голову от подушки и подняв туловище, Нимфодора огляделась и увидела, что некоторым девочкам пробуждение давалось куда тяжелее. Среди них была и Нино. Несмотря на громкие возгласы Пелин, она продолжала спать, уткнувшись лицом в подушку. Нимфа бросилась к ней и начала тормошить. Нино испугавшись резко поднялась и схватила девочку за плечи.

— Всё в порядке! — протараторила Нимфа, — Нино, ты в безопасности!

— Прости. — пропищала абхазская девочка.

— Что у вас там случилось? — Пелин-калфа обратила внимание на странное поведение девочек, те лишь непонимающе на неё взглянули, и калфа уже обратилась ко всем, — Приберите свои места и переодевайтесь!

Когда девочки убрали свои спальные места, им выдали одежду: светлозелёную рубаху, красные шаровары, охровую жилетку с запахом и белый кушак.

Затем девочкам дали скромный завтрак. В первое же утро наложницы уже разделились на небольшие группы из двух-трёх человек. Нимфодора и Нино не стали исключением. Чуть позже к ним присоединилась Тамара. Она сначала не решалась подойти к девочкам, но Нимфодора, заметив её стеснительность, сама позвала в их с Нино скромную компанию. Не сговариваясь они решили не упоминать о прошлой ночи. Как оказалось Тамара также была родом из Абхазии, поэтому с Нино она без проблем могла общаться. В какой-то момент Нимфа даже почувствовала себя неловко, ибо не понимала их речь.

— Нимфодора, а ты из каких земель? — внезапно спросила Нино.

И тут Нимфа призадумалась. Дмитрий Львович ей ясно дал понять, что ей лучше молчать о своём происхождении, но и врать о том, что она из Кавказа или Балкан, тоже не имело смысла. Это был один из немногих случаев, когда девочка растерялась.

К счастью, всех наложниц вовремя окликнула Пелин-калфа. Собрав всех джарийе, она велела им следовать за ней. Идя по длинному и запутанному коридору, они шли в класс каллиграфии. Вдруг Пелин, шедшая впереди, резко остановилась, посмотрев за угол.

— Валиде идёт! — выпалила калфа, заставив джарийе склонить головы.

Вскоре послышались шаги, которые предшествовали появлению Валиде-султан и её свиты, состоящей из хазнедар и двух джарийе. Они остановились напротив новых наложниц. Любопытство снова взяло вверх над Нимфой, которая с опущенной головой смогла разглядеть только полы шёлковых одеяний. Девочка хотела чуть-чуть приподнять голову, чтобы лучше разглядеть женщину, вокруг которой было много шума, однако Нимфа тут же получила лёгкий подзатыльник от Пелин-калфы. Но всё же Нимфодора за эту долю секунды смогла разглядеть, что Валиде была чуть полноватой женщиной кавказского происхождения лет за сорок, а хазнедар, стоящая рядом с ней, представляла из себя долговязую фигуру с вытянутым лицом.

— Это новые наложницы, Валиде-султан. — объяснила Пелин.

— Вот как! — этой сухой репликой ограничились эмоции женщины.

— Что ж, Пелин-калфа, — обратилась хазнедар, — Желаю удачи в их воспитании! — Благодарю, Азиза-хатун.

После этого краткого диалога величественная свита направилась по своим делам, а Пелин-калфа вместе с новыми джарийе возобновили свой путь в класс каллиграфии.

Самый первый урок для новоприбывших наложниц был, конечно же, турецкий язык. Пелин начинала с самых простых фраз, заставляя заучивать и записывать их каждую девочку. Подходя к каждой джарийе, калфа хвалила одних и делала замечание другим. Наконец, очередь дошла до Нимфы.

— Посмотрим… — Пелин взяла листок с письмо, — Почерк дрожит, конечно, но не плохо.

— А кто… — Нимфа начала вспоминать, только недавно услышанные слова, дабы из них составить вопрос, — А кто есть Валиде-султан?

— Надо же, как ты быстро учишься! Валиде Михришах-султан мать нашего повелителя, — объяснила калфа, но Нимфа непонимающе хлопала глазами, — Мать султана. Мама!

— А-а… Мама! — поняла Нимфа, — Мама — валиде. Валиде — мать.

— Да, мать падишаха! О, Аллах! Наконец, что ты это поняла!

— Падишах… Падишах… — тихо повторяла Нимфодора, дабы побыстрее выучить новое слово.

На протяжении урока, калфа заставляла девочек выучить ещё несколько фраз. Нимфа, благодаря к своей любви к новым знаниям, впитывала каждое слово, как губка. Этого Пелин не могла не заметить.

— Как тебя зовут, хатун? — спросила она у неё.

— Нимфодора.

— Нимфодора? Фи, звучит как рёв агрессивного животного! — поморщилась калфа, а затем, немного призадумавшись, она молвила, — Сюзен.

— Сюзен? — не понимала Нимфа. — Теперь это твоё имя. — Моё имя?

— Да, имя! Теперь мы тебя будем звать Сюзен, потому что ты очень любопытная до знаний! — нервно выпалила Пелин, — Ты, поняла?

Нимфа утвердительно кивнула, Пелин облегчённо выдохнула, а остальные девочки захихикали. Калфа грозным жестом руки их быстро утихомирила. В этот момент в класс каллиграфии зашёл тот самый чёрный евнух, которого Нимфодора и Тамара видели прошлой ночью.

— В чём дело, Мирза-ага? — спросила калфа, подойдя к евнуху.

Пока они обсуждали дела, джарийе начали весело перешёптываться друг с другом. — Ох, и намучается она ещё с нами. — прошептала, сидящая рядом, Нино. Нимфа едва слышно хихикнула. На первом уроке она показала хорошие умственные способности. Она неплохо говорила по-французски, благодаря урокам старой графини в имении. И, конечно же, некоторые девочки, которые уже поставили цель добиться звания одалиски и попасть в султанские покои, увидели в ней конкурента.

Нимфодора, которую в гареме звали Сюзен, успела привыкнуть к своему новому имени и худо-бедно выучить турецкий язык. Так же, как и её подруги Нино и Тамара, получившие в гареме имена Увлие и Пакизе соответственно. Все дни обучающихся джарийе можно было разделить на две части: уроки и работа. Во второй части девочки выполняли разные обязанности от уборки помещений до обслуживания женщин династии.

В этот день три подружки попались на глаза Хюмы — хатун, являющейся пейк, то есть компаньонкой, одной из султанский жён.

— Пока Афитаб кадын эфенди в хаммаме готовится к хальвету, приберитесь в её покоях. — приказала Хюма.

Девочкам ничего не оставалось, как взять тряпки и вёдра с водой и отправиться в покои кадын. Войдя в них, три джарийе раскрыли рты от роскоши, которая оцарила в комнате.

— Да, это не наша общая комната. — с лёгкой долей завистью молвила Пакизе.

Наложницы принялись за уборку. Увлие мыла пол, Пакизе протирала зеркало и окна, а Сюзен чистила вещи от пыли и грязи.

— А вы представляете, — Увлие решила разбавить беседой процесс уборки, — Сколько подарков получит та кадын, которая, наконец, родит падишаху долгожданного наследника.

— Думаю, — Пакизе не устояла перед искушением подойти к столику, на котором лежали шкатулки с драгоценностями, — Что её покои будут сделаны из золота.

— Хотя странно, — задумалась Сюзен, — У Повелителя шесть кадын, но ни одна из них так и не забеременела.

— Значит, у нас есть шанс. — с мягкой улыбкой сказала Пакизе, разглядывая рубиновые серьги.

— Пакизе-хатун, лучше положи серьги на место. — попросила Сюзен, обратив внимание на большую настольную книгу, лежащую на столике у дивана, — Афитаб кадын эфенди может вернуться в любой момент.

— О! — Увлие заметила заинтересованность Сюзен, — Да, Сюзен-хатун, тебя проще оставить на целый день без еды, чем без книги.

— Да-да-да! — подержала Пакизе, положив драгоценности на место, — Что это за книга?

— Сборник персидских стихов. — разочаровалась русская джарийе, — Такое чувство будто наши кадын больше ничего не читают. Хотя было странно, если бы они читали, к примеру, про военные сражения.

Подружки хихикнули. В этот момент в покои зашла Афитаб кадын эфенди вместе с Хюмой-хатун и личной джарийе. Сюзен, Увлие и Пакизе, вскочив с места и прижавшись друг к другу, склонили головы.

— Так, — пейк резко обратилась к девочкам, — Что стоите? Кадын эфенди нужно подготовить к хальвету.

Наложницы достали красивый наряд и драгоценные украшения. Сюзен, как и её подруги, впервые стала свидетельницей того, как и так ещё молодая и красивая кадын превратилась в богиню. Красиво украшенная и благоухающая словно роза, Афитаб будет самой главной женщиной для султана этой ночью. Увлие и Пакизе сдерживали в себе свою зависть и надежду на то, что их через два года будут также украшать для ночи с падишахом. Сюзен же, хоть и умилялась от красоты кадын, но боялась представить такой момент на свой счёт. За те месяцы, что русская джарийе жила в гареме, она ни разу не видела султана Селима. Что неудивительно, ибо его не могли увидеть даже те наложницы, которые жили во дворце уже больше года. Поэтому Сюзен было страшно представить, что она может через два года лечь в постель к человеку, которого может увидеть в первый, пусть даже он и падишах. Наконец, Афитаб кадын эфенди была готова к хальвету, как королева на бал.

— Так, — Хюма-хатун указала на Увлие и Пакизе, — Ты и ты. Вы ещё понадобитесь.

А Сюзен уже была не нужна. Учтиво поклонившись, девочка забрала вёдра с тряпками и покинула покои кадын эфенди.

Несмотря на то, что Сюзен успела привыкнуть к жизни в гареме, джарийе, каждый раз смотря на крохотный образ Богородицы, ни на секунду не забывала о том, зачем она здесь. В свободное время от уроков и работы, она бродила по коридорам гарема, в надежде найти тайны вход. Из книжек в барской библиотеке девочка знала, что во всех средневековых замках есть тайные ходы. И спустя три месяца Сюзен, наконец, удалось его найти. Несколько недель она, стараясь быть не замеченной, ходила по коридорам, стуча по каждому белому кирпичику. Метод был, конечно, очень муторным, но он всё-таки дал свои плоды. Найдя нужный коридор, для запоминания которого понадобилась целая неделя, Сюзен продавила один из кирпичиков, и кусок стены раскрылся словно дверь. Убедившись, что её никто не видит, джарийе зажгла лампу, которую она стащила и спрятала заранее, и вошла во внутрь. Стоило девочке сделать пару шагов, как дверь тут же за ней закрылась. На секунду наложница вздрогнула, однако нужно было выяснить, куда приведёт этот вход. С каждым шагом сердце девочки колотилось всё сильнее, ибо в конце этого длинного туннеля могло оказаться нечто ужасное.

За три месяца работы в русском посольстве юный Дмитрий Нелидов успел зарекомендовать себя с лучшей стороны. Хоть его роль в посольстве была не самой значительной, но послы, в том числе и Дмитрий Львович, ценили трудолюбие юного дворянина и пророчили ему блестящие будущие.

По вечерам после выполнения своих служебных обязанностей Митя любил гулять по Стамбулу. Хоть его и предупреждали об опасности, но такие прогулки по шумному и яркому городу помогали ему выполнять секретную миссию по распространению слухов среди янычар, о скорой отмене их привилегий. Однако в эту холодную ночь Мите захотелось тишины. Бродя в её поисках, юноша не заметил, как на горизонте он увидел стену ворот Топкапы. Решив держать дистанцию, дабы не нарваться на неприятности, Дмитрий залез на одно из деревьев, что росли рядом. Смотря на дворец, юноша долго наслаждался холодным ночным ветром, который успокаивал его.

Вдруг, опустив голову, Митя заметил, озирающеюся по сторонам, женскую фигуру с лампой в руке…

Юноше это показалось странным, поэтому он, спрыгнув с ветки дерева, пошёл навстречу к ней. Девочка от неожиданности вздрогнула. В этот момент Митя, благодаря огоньку, исходившего от лампы, смог разглядеть Нимфу.

— О, слава Богу! — облегчённо выдохнула девочка.

— Нимфодора? Как ты тут оказалась?

В дальнейшие минуты Нимфа рассказывала юноше, сколько времени она потратила на то, чтобы найти тайный вход. А Митя, слушая всё это, разглядывал девочку. Маленький огонёк красиво освещал лицо и пряди волос юной джарийе. Сама же девочка слегка дрожала, а на коже рук были видны мурашки.

— Тебе холодно? — дождавшись окончание рассказа спросил Митя, — Ты вся дрожишь.

— Холодно немного, — голос её также дрожал, — Но меня пробивает на дрожь от страха. Я боюсь, что моё отсутствие могут обнаружить в любой момент. Я всего лишь джарийе, но всё же…

— Ясно! — Митя положил руку на плечи Нимфы, и девочка смущённо опустила взгляд, — Тогда нам нужно обговорить наши дальнейшие встречи, чтобы ты не рисковала сверх меры.

Быстро назначив день для дальнейшей встречи, Митя пообещал на следующий день сообщить обо всём в посольство.

— Благодарю, барин. — прошептала Нимфа. — Для тебя я Митя. — улыбнулся юноша. — Хорошо, Митя. — девочка решила вернутьсяя обратным путём, — Если что, то меня в гареме зовут Сюзен.

Попрощавшись, Сюзен развернулась к воротам и побежала обратно во дворец.

Сюзен не могла подумать, что привыкнет к жизни в гареме достаточно быстро. К тяжелой работе ей было не привыкать, учёбу она любила и у неё появились подруги, которых не было в прошлой жизни. Однако со всеми выстроить хорошие отношения не получиться при всём желании. Для самых амбициозных джарийе Сюзен стала серьёзным конкурентом. Средих них была и грузинка Накши-хатун, которая, в отличие от других отличниц учёбы, особо не скрывала своего отношение к русской джарийе. Эта юная шатенка с глазами как у газели обладала достаточном колким и раздражительным характером. Накши невзлюбила Сюзен ещё во время первого урока каллиграфии и языка. Иногда она, вместе со своей землячкой Зейнеб-хатун, чью красоту портило не очень умное выражение лица, позволяла себе отпускать обидные замечание касательно внешности и умственных способностей Сюзен. Да и Пакизе с Увлие тоже доставалось от этой парочки. И у трёх подруг долгое время получалось не обращать на это внимание, а иногда они тоже могли дать словесный ответ, но менее оскорбительный. Однако вскоре вражда этих джарийе вышла на новую ступень.

Уроки танцев, наверное, были самыми любимым у большинства наложниц в гареме. Даже не столько из-за самого процесса, сколько из-за того, кто их обучает. Белый евнух Касым-ага, несмотря на своё коренастое телосложение, обладал грацией, которой не могли похвастаться даже самые изящные гурии. Его женственные движения и сладкоголосый голос вызывали весёлую улыбку у обитательниц гарема, особенно, когда речь шла о танцах.

В очередной урок Пелин-калфа, которая обычно наблюдала за обучением девочек, просидела недолго, а затем она была вынуждена оставить Касыма-агу из-за срочных дел. Показав новые движение, которые сопровождались хихиканьем наложниц, белый евнух стал по очереди поднимать каждую девочку, чтобы проверить, как был усвоен материал.

Первой была Пакизе. Смотря на неё, Сюзен невольно вспоминала книжку из барской библиотеки, на которой был изображён прекрасный лебедь. К тому же Пакизе старалась очаровать евнуха своим кокетливым взглядом.

— Ладно-ладно! — с улыбкой отмахнулся смущённый Касым, — Не смотри на меня так! Вижу, что урок усвоила! Следующая!

Довольная Пакизе вернулась к подругам, которые были восхищены её движениями. Сюзен во время танца подруги обратила внимание на реакцию Накши. Краешек её губ скептично дрогнул, а Зейнеб с завистью в глазах повернулась в сторону подруги и что-то ей прошептала, после чего парочка тихо хихикнула.

Ещё никогда в своей жизни Сюзен не чувствовала себя так унизительно, ибо даже в барском доме её не подвергали телесному наказанию. Она даже не знала, что больше всего было унизительно: вместе с Накши лежать обнажённой на холодному полу с привязанными к деревянной палке ногами или то, что за этим наблюдали другие евнухи и джарийе, которых заставили смотреть.

Первые десять ударов прутом по голым стопам Сюзен выдерживала, закусив нижнюю губу, но после вторых десяти она уже не могла сдерживать слёзы, а вот Накши с самого начала не смогла сдержать крик. Некоторым девочкам от вида такого наказания становилось не по себе, а были и те, кто просто прикрывал глаза рукой, слушая лишь свистящие удары и крики наложниц.

Накши не выдержала боли и наложницы увидели янтарную лужицу, которая стала расплываться под грузинской красавицей…

Когда же всё закончилось, наложницам перевязали ступни и под руку вернули в общую комнату, дабы они снова не подрались по пути.

Перед сном Сюзен показала подругам свои ступни.

— Это должно быть очень больно. — предположила Пакизе.

— А ты как думаешь? — Сюзен пока не решалась дотронуться до своих стоп, боясь, что они снова начнут болеть.

— Уж я-то помню каково это. — Увлие аккуратно приподняла ногу подруги, — Поэтому я вас и просила, чтобы вы не начинали драку. Ничего, скоро заживёт, даже шрамов не останется.

— Это Накши-хатун первая начала! — Пакизе недовольно скрестила руки на груди.

— Да какая теперь разница! — Увлие опустила перевязанную ступню, — Девочек всё равно уже наказали. Да, ещё нас голодных спать уложили.

Сюзен бросила взгляд на Накши, сидящую на своём спальном месте и не обращавшую внимание на болтовню, которой докучала Зейнеб. Своенравная наложница также сверлила взглядом русскую джарийе. В глазах грузинки так и читалось: “Ну, я тебе ещё покажу!”

Месяц спустя.

Несмотря на высокий риск разоблачения, для Сюзен, встречи с Дмитрием были глотком свежего воздуха. Снова встретившись на том же месте, Митя помог девочке взобраться на дерево и сделал это сам. Сидя на длинной толстой ветке, подростки наблюдали за таким далёким, но ярким панорамным видом Стамбула, укрытого лёгким снежным покровом. Зима в Константинополе была более мягкой нежели в Российской империи, поэтому холод практически не ощущался, разве что Нимфа замечала пар, идущий из своего рта и рта Мити.

— Святая София… — Нимфодора показала пальцем на большую мечеть Айя-София, которую с высоты было сложно не заметить, — Трудно поверить, что эта мечеть ещё где-то триста тридцать девять лет назад была православным собором.

Айя-София в Константинополе

Возможность проникнуть в покои султанши появилась два дня спустя. В тот день Сюзен после занятий мыла полы в коридоре. Она долго канифолила его, делая вид, будто грязь не получается отереть, в коридоре возле двери покоев госпожи, выжидая момента. Наконец, Сюзен дождалась, когда Эсма-султан вместе со своими личными джарийе покинет покои, и, убедившись, что в коридоре больше никого, проникла в комнату с помощью отмычек, которые Митя отдал ей на одной из встреч.

Покои сестры султана были намного роскошнее, чем у любой другой кадын, однако у Сюзен не было времени восхищаться великолепием помещения. Русская джарийе сразу же принялась обыскивать письменный стол. В одной из полок она нашла письмо от австрийского посла, однако в нём не было ни слова о Ясском договоре. Более того в нём не было ни слова о политической обстановке. В письме шла речь о подарках, которая юная султанша получила от посла. Ничего особенного, только украшения и красивые шёлковые ткани. Однако Сюзен чувствовала, что с этим письмом явно что-то было не так.

“Эсма-султан не производит впечатления интриганки, но всё же… Почему австрийский посол так хочет заполучить её внимание?” — призадумавшись, Сюзен вдруг осенило, — “А может дело между строк?”

После очередного трудового дня, Сюзен, Увлие и Пакизе, как обычно, перед сном отправились в хаммам. Этот вечер мало чем отличался от предыдущих: наложницы во время мытья обсуждали с подругами прошедший день. Когда Увлие и Пакизе собрались в общую комнату, Сюзен сказала, что хочет ещё чуть-чуть помыться.

Обливая своё лицо тёплой водой, девочка вспоминала своё первое поручение от посольства. Впервые она почувствовала серьёзную опасность, ибо ночные побеги к Мите, по сравнению с этим, были лишь безобидной шалостью. Юная Нимфодора, наконец, поняла, насколько серьёзна та игра, в которую её втянул Дмитрий Львович. И было неизвестно, сколько лет ей ещё предстояло быть пешкой в большой политической игре королей и королев.

Находясь внутри этих размышлений, Сюзен не заметила, как быстро пролетело время. Быстро поправив мокрое полотенце на своём теле и накинув халат, наложница поспешила покинуть хаммам, пока Пелин-калфа не отругала бы её за несоблюдение режима.

Коридоров в Топкапы было так много, и они, соединяясь между собой, напоминали настоящий лабиринт. За четыре месяца, что Сюзен жила в гареме, она не смогла ещё полностью выучить, где находится каждая комната. Поэтому она в хаммам ходила вместе с подругами, ибо Увлие уже успела выучить, путь от общей комнаты до бани и обратно. Бродя по коридорам, Сюзен пожалела, что в этот вечер она решила рассчитывать на свою память.

“Молодец! И почему, когда надо, я не могу найти в коридоре ни одного евнуха или ночную калфу? Надо было пойти…” — вдруг девочку с мысли сбили странные звуки вперемешку с мужскими возгласами.

Несмотря на страх, Сюзен решила разузнать, что происходит, пойдя на звук. Добежав до конца коридора и свернув за угол, юная наложница в тусклом освещении увидела, как Мирза-ага лежал на полу, прижатый чёрным евнухом, сидящим спиной к девочке, который пытался его задушить. Сюзен, видя, что у почти задушенного евнуха, не получается отбиться, она подбежала к убийце и накинула на его лицо халат. Такого трюка хватило ненадолго. Чёрный евнух встал на ноги и отшвырнул наложницу. Упав на пол, девочка увидела злые глаза убийцы. Однако чёрный евнух не успел с ней что-либо сделать. Быстро пришедший в себя, Мирза, воспользовавшись моментом, схватил сзади евнуха за голову и за одну секунду сломал ему шею. Сюзен в испуге хотела встать на ноги, но Мирза схватил её за горло и прижал к стене. Глаза девочки испугано заморгали. Джарийе понимала, что оказалась в не нужном месте в не нужное время, но всё же она прекрасно осознавала то, что Мирза не мог игнорировать того факта, что Сюзен только что спасла ему жизнь.

— Хатун, — наконец, сквозь зубы произнёс евнух, — Забудь о том, что видела. Иначе мешок станет твоим саваном, а дно Босфора могилой! Ты поняла?

Сюзен всхлипнув нервно кивнула, и Мирза-ага её отпустил, после чего обратил внимание на труп.

— М-м-мирза-ага. — девочка боялась, что одно слово может разозлить евнуха, который снова злобно зыркнул на джарийе, — М-мне на-айти к-комнату.

Евнух глубоко выдохнул и жестом руки указал направление. Едва получив ответ, девочка убежала как ошпаренная. Наконец, она нашла общую комнату. Дойдя до порога, Сюзен собралась к своему спальному месту, но Пелин-калфа, стоявшая у входа, схватила наложницу за руку.

— Ты где пропадала, Сюзен-хатун? — возмущённо спросила калфа.

— Я… — на краткий миг в голове наложницы предстала картина убийства, свидетелем которого она невольно стала, — Я заблудилась, Пелин-калфа.

— Я так и знала! — в дальнем конце комнаты раздался возглас Увлие, — Пелин-калфа, я же говорила!

— Живо спать! — приказала калфа, затем она снова обратилась к Сюзен, — Почему ты такая бледная? Не уж то заболела?

— Нет, со мной всё в порядке! — улыбнулась девочка, — Просто нужно поспать.

Удовлетворившись ответом, Пелин отпустила наложницу. Дойдя до своего спального места, Сюзен рухнула на свою постель. Девочка была настолько вымотана, что не обратила внимание на то, как на неё смотрит Накши. Сверля девочку взглядом, грузинка вспоминала слова Зейнеб о наглости Сюзен.

— Всем спать! — приказала Пелин, после чего вместе с ночными калфами потушила свет в общей комнате.

Последующие семь месяцев для Нимфы прошли относительно спокойно. За этот период у пятнадцатилетней девочки не было поручений от посольства, ибо внимание всех крупных держав было устремлено на революционную Францию, которая недавно казнила своего короля. Так что Нимфа могла полностью посвятить себя службе в гареме.

И всё же, несмотря на отсутствие поручений от посольства, Нимфодора продолжала встречаться с Митей по ночам. Он был для девочки ниточкой, которая соединяла её с родиной. И если бы была её воля, она с юношей не расставалась бы вообще.

В одну из ночных встреч на ветке дерева, Митя принёс мясные пирожки и флягу с квасом.

— Благодарю, — Нимфа взяла один пирожок, — Я так давно не ела чего-нибудь такого… Русского!

— Я смотрю дело не только в этом. — Дмитрий не мог не смотреть на девочку без улыбки, — Такое чувство, будто вас в гареме перестали кормить!

— Не совсем. — немного глотнув квасу, Нимфодора продолжила, — Сейчас месяц Рамадан, поэтому нас кормят только после заката.

— Понятно. — в этот момент Митя заметил, что Нимфа стала печально задумчивой, — Что такое?

— Просто… Моя матушка любила меня баловать мясными пирожками. — девочка опустила свой взгляд на откусанный пирожок, — Я скучаю по ней.

— Ты же знаешь, что с ней всё хорошо. Дмитрий Львович получает известия из имения господина Измайлова.

— Я знаю! Просто я помню, как она была против того, чтобы меня увезли в Стамбул.

Пока Нимфодора продолжала плакать, Дмитрий обнял девочку за плечи.

— Хотела бы я дать хоть один сигнал того, что со мной всё хорошо. — всхлипнула Нимфа.

— Я думаю, она это понимает. Всё-таки материнское сердце очень чувствительно. Поверь, я это знаю по своей матушке, а точнее по её письмам.

— Часто она тебе пишет? — уже без слёз прошептала Нимфодора.

— В месяц одно письмо будет всегда. — юноша не смог сдержать смешок, — О, как мама меня собирала в Стамбул! Такое чувство было, будто она не сына провожала, а целый солдатский полк. К счастью, папа смог поумерить её беспокойство, и я взял не больше вещей, чем это требовалось.

— Ха, забавно! — на её лице снова появилась улыбка.

Подростки взглянули на небо. Полная яркая луна ассоциировалась у Вари с султаншей, а маленькие звёздочки были её наложницами. Митя взглянул на девочку. Лунный свет красиво освещал лицо джарийе.

— Митя, — Нимфа взглянула на юношу, от его улыбки было сложно сдержать эмоции, — Я рада, что ты рядом! Ты все эти месяцы оказывал очень сильную поддержку. Я так тебе благодарна!

— Нимфа, — юноша взял руки наложницы, — Я никогда раньше не встречал девушку, чей ум всегда жаждал нового. В Санкт-Петербурге я в основном общался с барышнями, чьи темы сводились к французскому языку, французской любовной литературе и разговорам о погоде. И мне всегда говорили, что для барышень это нормально, но теперь, когда я встретил тебя… В общем, я счастлив, что знаю тебя. — Я тоже! — на её лице появился румянец.

Подростки долго смотрели друг другу в глаза. В этот момент девочке казалось, будто она расцвела словно роза. Почувствовав смущение, Нимфа взглянула на небо. — Мах. — прошептала она.

— Что это значит? — Митя прошептал этот вопрос на ухо девочки.

— Мах? — Нимфа снова взглянула на юношу, — Луна. Мах — значит луна.

В этот момент губы подростков слились в очень нежном поцелуе. Вместе с ним словно роза расцвела любовь.

Наконец, настал день, когда месяц Рамадан был закончен. Это событие отмечалось праздником Ураза-байрам. Вечером, по приказу Валиде Михришах-султан, в гареме было устроено торжество.

Джарийе, служившие в султанском гареме первый год, в том числе и Сюзен, получили свои первые подарки: простые, но красивые наряды и украшения. Сюзен достались шёлковое розовое платье и золотые серьги. Конечно, такие дары, по сравнению с украшениями Валиде-султан и султанских кадын, были весьма скромны, но для девочки, которая ещё год назад, живя в барском доме, вместе с матушкой шила себе сарафаны из грубой ткани и не носила ничего дороже обручей и цветочных венков, эти подарки были самой настоящей роскошью.

Прежде, чем присоединиться к празднику в одной из больших комнат, джарийе, надев полученные подарки, должны были помочь раздать еду. Сюзен, Увлие, Накши и Зейнеб стояли на кухне и дожидались, когда повар Энвер-ага с помощниками закончит готовить очередную порцию угощений. Сюзен, внимательно наблюдая за всеми действиями, закидывала Энвера вопросами о кулинарии. Увлие это очень веселило, а Накши и Зейнеб, иногда фыркая, смотрели на дотошную наложницу с раздражением.

— Энвер-ага, а зачем так много масла? — казалось, Сюзен не делала паузы между предложениями.

— Для того, чтобы мясо покрылось хрустящей корочкой. — повар уже выбился из сил отвечать на вопросы, — Сюзен-хатун, когда у тебя уже силы хватить только на дыхание? — Видимо, никогда. — буркнула Зейнеб.

— Прости, Энвер-ага, — Сюзен сделал вид, что не слышала колкое замечание, — Просто всё это так интересно!

— Ну, что ж, — теперь от язвительной фразы не удержалась и Накши, — Не стесняйся, спрашивай Энвера-агу, ведь тебе только и быть прислугой. Кто знает, может через года тебя повысят до служения на кухне!

— Только этого мне не хватало! — неосознанно выпалил повар.

— Вы две гарпии! — заступилась Увлие, — Даже в праздник источаете яд.

К счастью, до новой драки дело не дошло. На кухню пришла Пелин вместе с двумя младшими калфами.

— Благословенного праздника! — пожелала средняя калфа, — Как у вас дела?

— И тебе, Пелин! — Энвер положил готовую еду на поднос, — Вот, всё готово! А теперь уведи эту болтушку от меня! Забрав поднос, Сюзен вместе с Пелин покинула кухню, за ними последовала Увлие, а Накши и Зейнеб ушли последними. Идя по коридору, Сюзен рассказала калфе о причине раздражённости повара. Пелин косо посмотрела на русскую джарийе.

— Я не понимаю, что в этом плохого? — спросила девочка, — Ты ведь сама говорила, что нужно быть умной. — Сюзен-хатун, быть умной и докучать повару вопросами — это разные вещи. — увидев стыдливый взгляд наложницы, опущенный на пол, Пелин-калфа смягчившись слегка дотронулась пальцем до лба девочки, — Меня радует твоя тяга к знаниям, но ты пойми, что признак ума не в их накопление, а в умении правильно их применить.

— Поняла. — Сюзен подняла взгляд, стыд пока никуда не исчез.

— Надеюсь, ты это усвоишь, Сюзен-хатун. — средняя калфа улыбнулась, — Всё-таки у тебя хорошие задатки. Будет обидно, если ты загубишь своё будущие своей же несдержанностью.

Накши и Зейнеб, которые слышали этот разговор, остановились и дождались, когда Пелин-калфа вместе с Сюзен и Увлие зайдут за угол.

–“У тебя хорошие задатки!” — передразнила Зейнеб. — О, Аллах! До чего же эта хатун противная! — с отвращением произнесла Накши. — Это да! Так со знаниями носиться, что даже по ночам не спит. Да только зря старается! — В смысле по ночам не спит? — Ну, меня, бывало, бессонница мучила… В общем, я несколько ночей замечала, как Сюзен-хатун выходила из общей комнаты. Думаю, она там кирпичи в стенах считает, чтобы узнать, сколько их во дворце.

— И как часто она выходила? — Последние месяцы довольно часто. — Зейнеб это не казалось подозрительным, а вот Накши это явно насторожило.

Раздав подносы с угощением, джарийе заняли свободные места.

Вскоре в большой комнате заиграла музыка, а в центре танцевали шесть одалык в ярких костюмах. Сидя за одним из столиков вместе с подругами и поедая лукум, Сюзен осматривала комнату. За большим столом на мягких подушках, вышитых золотом, сидели шесть кадын султана. Они с улыбками, но очень сдержанно общались друг с другом. Сюзен могла только представить, какая брезгливость и отвращение теплится в их душе по отношению друг к другу. — Эх, у них всё самое лучшее! — Пакизе с завистью смотрела на богатые наряды султанских кадын.

— А мне их немного жалко. — пока Сюзен пила щербет, Увлие и Пакизе с удивлением взглянули на подругу, затем русская наложница продолжила, — Им, наверное, сложно подавлять ревность! Тем более они на равных правах, ибо никто из них не родил наследника. Так что одна не может заткнуть другую в открытую.

— Мда, — Пакизе сделала небольшую паузу, отпив щербет, — Повелителю не везёт с наложницами, всё бесплодные!

— Может, в них есть что-то такое, что зацепило падишаха? — предположила Увлие, — Иначе бы он не возвысил их до кадын!

Взяв кусок баранины, Сюзен продолжила оглядывать комнату. Окинув взгляд на двери, она увидела Мирзу-агу. Сердце девочки от страха снова бешено заколотилось. Наложница никому не рассказывала о случившемся, даже Мите. И всё же она не могла не заметить холодного взгляда чёрного евнуха, который хотел сказать: “Я слежу за тобой, хатун!” Увлие хотела задать вопрос подруге, но Мирза, заглянув в коридор, на всю комнату произнёс: “Дорогу! Достопочтенная Валиде Михришах-султан!”

Музыка прекратила играть, и все присутствующие, встав с места, склонили головы. Мать падишаха медленно и плавно шла по ковру, смотря на своё роскошное место, не обращая внимание маленьких по значение людей вокруг. Сзади неё шла Азиза-хатун. Сев на своё место, Валиде поманила пальцем хазнедар и прошептала ей пару слов. Получив приказ, Азиза ударила один раз тростью по полу. Вскоре появились белые евнухи с горшками золота. Все джарийе напряглись, приготовившись получить сигнал. Евнухи раскидали монеты по полу и отошли к двери. После чего Валиде взмахнула рукой, и джарийе кинулись к ковру, собирать золото. Когда каждая забрала сколько смогла, Михришах-султан дала отмашку одалык, играющих на музыкальных инструментах, и одалык-танцовщицам. Праздник продолжился.

Сев на своё место, Сюзен, Пакизе и Увлие начали считать монеты, которые они смогли собрать.

— О, думаю этого хватить на какое-нибудь украшение. — сказала Увлие.

— Да, — согласилась Пакизе, — В прошлый раз это торговка Ниса сказала, что прибудет послезавтра в гарем.

— Я тоже хорошую сумму набрала, — Сюзен закончила счёт своих монет, — Но я лучше их приберегу до лучших времён.

— Дорогу! — голос Мирзы-аги снова раздался на всю комнату, — Достопочтенный султан Селим хан!

Веселье снова прервалось. У всех наложниц от волнения заколотились сердца, особенно это касалось джарийе, которые живут в гареме чуть меньше года, ибо они впервые увидели падишаха. Хотя слово “увидеть” тут преувеличено. С упущенным взглядом было очень сложно рассмотреть султана. Дождавшись, пока падишах подойдёт к матери, Сюзен осторожно повернула голову в его сторону.

Султан Селим III

Высокий брюнет чуть за тридцать, чей возраст не могла скрыть густая щетина, с крепким телосложением, которое не смогли скрыть широкие одеяния.

“А он не такой страшный, как я представляла!” — подумала Сюзен.

— Благословенного праздника, Валиде! — спокойный голос султана Селима был как бальзам на сердце наложниц.

— И тебе, мой лев! — Михришах-султан протянула сыну свою руку, — Я так рада, что ты почтил нас своим присутствием в этот светлый праздник.

Поцеловав руку Валиде, вместе с матерью и своими кадын сел за стол. Праздник снова продолжился.

Султан часто ходил он по городу перерядившись. В таких случаях иногда надевал зеленую чалму и Албанское платье, или черную высокую шапку Арнаутскую и красную с золотою застежкою епанчу, какие употребляются у Босняков. Обыкновенно провожали его не более четырех человек, одетых в одинаковое с ним платье без малейшего отличия. В числе сих сопутников бывает палач, которой всегда ездит и ходит с Султаном, и тотчас исполняет волю государя своего, когда ему вздумается кому-нибудь отрубить голову. Известно, что Султаны в одну минуту сами решают уголовные дела, и никому не отдают в том отчета. Так поступал и Селим при начале своего царствования; однако после никогда не делал сего варварства, хотя и брал с собою палача, следуя прежнему обыкновению. Он часто посещал училища, казармы и кофейные дома, воспитательные заведения и караулы, и не редко награждал тех, которые снискали его благоволение, или коих ему хотелось заохотить к усердной службе.

По законам Турецкой Империи каждой мужчина, не исключая самого Султана, должен уметь какому-нибудь ремеслу. Селим научился рисовать по кисее, и со времени его восшествия на престол искуство сие так всем полюбилось в серали, и в такое вошло употребление, что наконец во многих домах начали покрывать софы и подушки цветными кисеями.

Селим оказывал великое уважение матери своей Султанше — Валиде, женщине весьма умной. Она была прежде невольницею одного мусульмана по имени Велизада, и воспитывалась вместе с Мурад-Беем, которой после прославился в качеств начальника мамелюков. Во цвете юности и красоты посчастливилось ей понравиться Султану Мустафе и сделаться матерью Князя от поколения Османова. Вообще все Султанши с отменною нежностию любят детей своих, и всегда сами кормят их грудью; за то уже и дети чрезвычайно любят матерей своих. Султанши-матери с давних времен имели великую силу при дворе Оттоманском. Мать Селимова скончалась в Октябре месяце 1805, на 73 году от рождения. Она отлично уважала Французов, и сие расположение не переменилось даже тогда, когда они воевали в Египте. Три сестры Селимовы в замужство выданы за Пашей. Селим не оставил по себе ни одного сына. Нынешний Император Мустафа и младший брат его Махмуд, Абдуловы дети — из коих первому теперь 27 лет, второму 22 года — жили спокойно и в изобилии. Селим помня благодеяния дяди своего, был милостив к братьям; не смотря на то они, по восточному обыкновению должны были жить уединенно, и только в праздник Байрама имели дозволение являться у Султана и целовать его руку. Князьям Султанского дома обыкновенно достаются в удел женщины известные по своему неплодию; им дозволяется проводить время только с черными евнухами; более никого к ним не допускают.

На следующий день в жизнь вернулась повседневная рутина. Целый день Сюзен помогала прачками, относя постельное бельё в разные комнаты и доставляя в прачечную грязные вещи.

В какой-то момент наложнице прачки дали очень большую корзину с чистым бельём, чтобы она отнесла её в комнату для калф. Корзина была настолько тяжёлой, что Сюзен прошла с ней несколько коридоров, а затем, когда руки устали, положила её на пол и прижалась к стене, чтобы отдохнуть. Переведя дух, наложница уже собралась продолжить путь, как вдруг она услышала странный скрежет, доносящийся из-за угла. Помня о своей истинной задаче в гареме, Сюзен решила подсмотреть. Осторожно заглянув за угол, она увидела, как кусок стены рядом с закреплённым факелом открылся, и из прохода вышел, держа в руках лампу, Мирза-ага вместе с белым евнухом. Когда проход закрылся сам собой, чёрный евнух отдал белому маленький свиток.

— Ночью отдашь его месье Тракенару. — отдал приказ Мирза перед тем, как отпустить евнуха.

Прекратив слежку, Сюзен схватила корзину для белья. Теперь она уже не казалось такой тяжёлой, особенно, когда пытаешься убежать.

Позже, когда работа была закончена, наложница, взяв с собой лампу, вернулась к стене с закреплённым факелом. Девочка сразу догадалась, что он служит рычагом. Убедившись, что рядом никого нет, Сюзен открыла проход. Когда девочка зашла внутрь, проход через несколько секунд закрылся. Повернувшись к двери, джарийе обнаружила, что между кирпичами есть небольшая щель, через которую был виден коридор.

“Я так понимаю, через неё проверяют коридор перед тем, как открыть дверь.” — подумала Сюзен, направляя лампу на комнату.

Очень маленькое помещение, которое вряд ли бы могло представлять интерес, если бы не труба, торчащая в стене.

“И чьи же Мирза-ага подслушивает тайны?” — не понимала Сюзен, — “В любом случаи, надо будет рассказать об этом Мите.”

Дождавшись глубокой ночи, Сюзен тихо встала со своего спального места. Решив, что все девочки спят, она без лишнего шума покинула общую комнату. Однако Сюзен ошиблась. Накши, которая подозревала конкурентку в нарушении правил гарем, делала вид, что спит. Увидев, как Сюзен покинула комнату, она также без лишнего шума встала с места и пошла по следам соперницы. Конечно, грузинка старалась быть не замеченной для глаз русской джарийе.

В посольстве Дмитрия предупреждали, что частые встречи очень рискованны, но юноша не мог приказать своему сердцу. Смотря каждый раз на Нимфу, ему казалось, что за его спиной вырастали крылья. И та ночь не стала исключением.

Когда Митя увидел её, он подбежал к ней и встретил долгим поцелуем в губы. — Ты с каждым днём становишься всё прекраснее! — произнёс юноша, прервав поцелуй.

— Ты лекарство для моей тоскующей души! — затем Нимфодора прервалась на робкий смешок, — Всё-таки хорошо, что мы изучаем персидскую поэзию.

После обмена комплиментами Нимфа рассказала любимому о последних новостях.

— Месье Тракенар? — Митя призадумался, — Если память мне не изменяет, то Дмитрий Львович упоминал его, когда говорил о французских дипломатах. Слушай, может из этой комнаты можно подслушать совет Дивана?

— Возможно, но если это так, то во время совета эта секретная комната будет занята Мирзой-агой.

— Мда, это плохо. Нужно что-то… — вдруг звук ломающихся мелких веток сбил Митю с первоначальной мысли, — Что это?

Подростки оглянулись и увидели между деревьев Накши. Нимфа испугано ахнула. Когда грузинка поняла, что её заметили, она кинулась в бега, а русская наложница побежала за ней.

— Накши-хатун! — закричала Сюзен, догнав джарийе и схватив её за руку.

— Отпусти меня! — грузинка оттолкнула девочку от себя, — Тебе конец, хатун!

— Да? А как ты всё это объяснишь?

— Я скажу, что видела, как ты зашла в тайный проход!

— Прошу не надо! — взмолилась Сюзен, — Я что угодно для тебя сделаю!

— Ни одна твоя жалкая попытка не будет стоить так высоко, как увидеть твою казнь! — Какая же ты жестокая! — русская джарийе снова перешла на повышенный тон, — Ты правда думаешь, что у тебя проблем не будет?

— Сюзен-хатун, — Накши продолжала насмехаться над соперницей, — Ты сейчас не в том положении, чтобы угрожать…

В этот момент раздался звук выстрела. От испуга Сюзен вскрикнув невольно закрыла уши руками. Накши прохрипев опустила взгляд на свою сорочку, на которой пятно крови становилось всё больше, после чего упала замертво. Снова взглянув на мёртвую наложницу, Сюзен зажала рот рукой, дабы снова не закричать. — А-а? — Дмитрий Львович?

Граф Измайлов, убедившись, что свидетельница мертва, спрятал пистоль за камзолом. Затем мужчина недовольно посмотрел сначала на Дмитрия, а затем на девочку, которая не отрывала глаз от тела Накши, после чего медленно протянул: “Идиоты!” — Дмитрий Львович, я… — промямлил Митя.

— Я всего лишь, хотел узнать, как дела у Нимфы лично, — Дмитрий подошёл к девушке, — А в итоге вынужден исправлять ваши ошибки! Я ведь кое-кого предупреждал. — Сударь, мы понимали риски, но кто ж… — начал Дмитрий.

— Дмитрий Львович, — всхлипнула Нимфа, — Зачем? Я ведь могла с ней договориться! — Нимфодора! — граф схватил девочку за горло, — Несмотря на свою сообразительность, ты порой бываешь бессовестно глупа! Так эта девица будет гарантировано хранить молчание. Навечно. — Но, барин… — Заткнись! — граф сильнее сжал горло девочке, — Не заставляй меня жалеть о том, что внедрил тебя в гарем!

— Дмитрий Львович, — Митя, дабы спасти любимую от удушающей хватки, привлёк внимание на себя, — Нужно что-то делать с телом.

Эта проблема заставила господина Измайлова выпустить пар. Он снова окинул взглядом тело Накши. — Скинем в Босфор! — решил мужчина, а затем обратился к Нимфе, — Никаких встреч! По крайне мере на пару месяцев точно. К тайнику можешь подходить только в случаи крайне важной информации. Поняла?

— Да, барин. — проскулила Нимфодора.

Господин граф и Митя, схватив Накши за руки и ноги, ушли в глубь леса. Нимфодора вернулась в гарем. Во время пути она умоляла Бога о том, чтобы всё обошлось.

Рано утром Пелин-калфа пришла в общую комнату, чтобы разбудить девочек. Она сразу заметила, что спальное место Накши пустует и, конечно, начала задавать вопросы, но никто из джарийе ничего не мог ответить.

Во время завтрака новость о пропаже Накши стала обсуждаемой среди джарийе. Одни считали, что грузинка сбежала, другие предполагали, что её ночью казнили за провинность. Сюзен очень хотела быть на месте этих не ведающих сплетниц. Девочка задумчиво смотрела на завтрак. Из головы не выходили воспоминания о том, как Дмитрий Львович застрелил наложницу. Сюзен была уверена, что это убийство будет долго посещать её в ночных кошмарах.

— Сюзен-хатун, — Пакизе больше не могла игнорировать мрачный вид подруги, — Ты из-за Накши переживаешь? — А? — девочка резко подняла голову, — Я просто… В голове не укладывается, куда она пропала?

— Думаю, правда скоро выясниться. — была уверена Увлие.

“Не дай Боже!” — подумала Сюзен.

— Девушки! — окликнула всех Пелин-калфа, — Закончили завтракать! Приберитесь и идите на урок.

В этот день джарийе занимались в музыкальном классе. Когда Сюзен практиковалась в игре на уде, Увлие и Пакизе заметили, что подруга играет очень печальный мотив. — Сюзен-хатун, ты и Накши ведь не ладили, так почему ты такая печальная? — спросила Увлие.

— Это не из-за неё, Увлие-хатун. — улыбнулась русская джарийе, — Я просто слишком сильно сосредоточилась на мелодии.

— В чём дело, Зейнеб-хатун? — Пакизе обратила внимание на то, как грузинка обеспокоено смотрела на Сюзен.

— Простите. — промямлила Зейнеб, снова сосредоточившись на игре на уде.

Подружки были удивлены. Было очевидно, что исчезновение Накши её очень сильно подавило. В этот момент Сюзен вспомнила, что Зейнеб общалась только со своей землячкой, остальные же лишь за глаза потешались над ней. Сюзен вспомнила, как перед уроком случайно услышала разговор двух наложниц, а точнее одну фразу: “Похоже, вместе с Накши-хатун ушли и остатки ума этой курицы.” На душе русской наложницы стала ещё мрачнее от вида грузинки.

“Надеюсь, она скоро придёт в себя. Всё-таки не такая уж она и плохая, просто ведомая и не очень сообразительная.” — Сюзен в мыслях пожалела Зейнеб.

Когда всё стихло, Нимфодора возобновила свои ночные выходы из Топкапы. Только теперь её встречал на месте Дмитрий Львович, который дал ей новое задание.

От аги одного из пашей мы знаем, что завтра должен состояться совет Дивана. Тебе нужно пробраться в ту тайную комнату и подслушать, что они там говорят.

Барин, но я уверена, что Мирза-ага тоже будет подслушивать!

Есть одно средство. — Граф отдал девочке стеклянный пузырёк, — Это хорошее слабительное. Я надеюсь, что ты придумаешь, как подсунуть его евнуху. В общем, завтра ночью я жду от тебя новостей.

На следующие утро, Сюзен надеялась, что ей поручат помощь на кухне, ибо она считала это единственной возможностью нейтрализовать евнуха. Однако Пелин-калфа отправила её на помощь в мастерскую к портнихам. До полудня Сюзен помогала им кроить ткань, заодно пытаясь найти повод уйти на кухню.

— Ох, пить хочется. — сказала одна из портних, подойдя к кувшину, — Хм, вода закончилась.

— Я могу сходить! — резко вызвалась Сюзен, поняв, что это хорошая возможность.

Портнихи рассмеялись от, как им казалось, излишнего рвения джарийе, но от предложения не отказались. — Хорошо, хатун, — разрешила начальница портновской мастерской, — Но если Энвер-ага сейчас готовит щербет, то попроси налить его.

Сюзен, весело кивнув, ушла из мастерской вместе с кувшином. Придя на кухню, девочка среди полуденной суматохи, заметила Мирзу-агу. Как она и предполагала, чёрный евнух обедал обособленно в дальнем углу комнаты. Быстро набросав план действий, Сюзен подошла к Энверу-аге. Увидев джарийе, повар недовольно закатил глаза.

— Сюзен-хатун, — устало молвил мужчина, — Сегодня совет Дивана, и у меня работы больше, чем обычно. Извини, но у меня нет времени на твои расспросы! — Не волнуйся, Энвер-ага! — улыбнулась девочка, приподняв кувшин, — Я по делу. Когда Сюзен объяснила цель своего появления на кухне, повар указал ей на самый дальний стол, где стоял котёл с щербетом.

— Спасибо! — девочка мельком глянула на обедающего Мирзу-агу, а затем снова обратилась к повару, — Энвер-ага, а что тебе такого сделали чёрные евнухи, что ты им специально пожарил тухлую баранину?

— Что? — возмутился мужчина.

— Не злись, пожалуйста! — тон Сюзен стал менее уверенным, — Просто один белый евнух мне сказал, будто ему Мирза-ага сказал, что ты пожарил из мести тухлую баранину! — Что за чушь?

— У Мирзы-аги и спроси. Только, пожалуйста, не говори, что это я тебе сказала. Я просто услышала то, что мне сказали!

Прежде, чем злой повар позвал чёрного евнуха, Сюзен успела отойти подальше. Из-за суматохи перед советом Дивана, никто не увидел, как девочка осторожно подошла к месту, где обедал Мирза, и подлила в стакан с щербетом слабительное. Затем Сюзен подбежала к котлу со сладким напитком и налила его в кувшин, после чего поспешила прочь из кухни прежде, чем Энвер и Мирза закончили ругаться.

И вот наступил долгожданный день. Спустя почти два года обучения джарийе должны были пройти итоговый экзамен, который принимала лично Валиде-султан. От него зависело дальнейшее будущее наложниц. В течение двух недель Пелин-калфа каждый день вызывала по три-четыре наложницы и провожала их в покои Валиде, где и проходил экзамен.

Сюзен наблюдала за тем, как подруги по-хорошему сходили сума от волнения. Увлие и Пакизе же удивлялись тому, насколько русская джарийе была спокойна. Это было не удивительно, ведь по сравнению с тем, что Сюзен пережила за эти два года, экзамен казался таким пустяком. Однако подругам же не расскажешь о своих злоключениях.

Наконец, настал день, когда в покои Валиде для сдачи экзамена вызвали Сюзен, Пакизе и Увлие. Войдя в самые роскошные покои гарема и увидев Михришах-султан, которая сидела на длинном диване, наложницы учтиво опустили головы. Валиде спросила у каждой имя, и Азиза, которая сидела за небольшим столом рядом с госпожой, записала каждое на чистом листе.

Экзамен начался с мелких поручений: Увлие ходила на кухню за закусками и щербетом, Сюзен делала массаж рук Валиде, а Пакизе готовила стол к маленькой трапезе.

— Хорошо. — тихо произнесла Михришах-султан, — Теперь я хочу узнать, какими умениями вы овладели за время обучения.

— Валиде, — начала Увлие, смотря в пол, как того требовал этикет, — Я хорошо овладела искусством каллиграфии.

— Вот оно что. — женщина обратилась к хазнедар, — Азиза, продиктуй этой хатун письмо, которое я собираюсь сегодня отправить!

Поклонившись Увлие подошла к хазнедар и начала писать письмо под её диктовку.

— Валиде, — Пакизе также опустила голову, — У меня музыкальный талант. Я умею играть на уде, арфе и кеманче.

— Думаю, стоит разбавить обстановку музыкой. — Михришах указала на музыкальную комнату, — Возьми любой инструмент и сыграй что-нибудь спокойное и лёгкое.

Поклонившись Пакизе ушла в музыкальную комнату и вернулась оттуда с кеманчой. Вскоре покои Валиде наполнился приятной мелодией струнного инструмента.

И вот очередь дошла до Сюзен. Она опустила голову и замерла на несколько секунд. В этот момент девушке было сложно сказать, каким талантом она хорошо овладела. И всё же джарийе выбрала то, что было ей ближе, то есть любовь к книгам.

— Валиде, во время обучения я увлеклась поэзией и знаю наизусть множество персидских и французских поэтов. Так же я сама пишу стихи.

— Тогда вспомни из персидской поэзии что-нибудь такое, что подошло бы к этой мелодии.

Немного подумав, Сюзен выбрала подходящий стих:

Шиповник алый нежен? Ты — нежней.

Китайский идол пышен? Ты — пышней.

Слаб шахматный король пред королевой?

Но я, глупец, перед тобой слабей!

— У тебя красивый голос, хатун. — Валиде указала на книжную полку, — Почитай мне ещё что-нибудь. Подойдя к книжной полке, Сюзен выбрала сборник сонетов Шекспира, переведённый на турецкий и начала его читать. В это время Увлие закончила письмо и отдала его Михришах-султан. Пройдясь взглядом по нему, Валиде довольно хмыкнула.

И пока шёл этот экзамен, Азиза записывала характеристику каждой джарийе, основываясь на эмоциях Валиде, которой она служила много лет.

Прежде, чем было озвучено решение Михришах-султан, джарийе, успевшие пройти через экзамен, не могли спокойно работать, задавая себе вопрос: смогла ли я понравиться Валиде? Для них дни в ожидание решения были очень волнительны.

На следующий вечер после окончания экзамена в общую комнату пришла Азиза вместе шестью младшими калфами. Она приказала джарийе, которые в этот момент ужинали, подойти к ней. Поначалу хазнедар молча смотрела на возбуждённые лица наложниц. Наконец, окинув взглядом каждую, Азиза приказала младшим калфам собрать первую группу из наложниц. Что и было исполнено. В первую группу вошла большая часть наложниц, среди которых была и Зейнеб.

— В ближайшее время вас распределят по свитам султанских кадын, — озвучив волю Валиде, хазнедар обратилась к двум калфам, — Отведите их в другую комнату. Вещи перенесёте позже.

Когда джарийе, которым было не суждено повысить свой статус, покинули общую комнату, Азиза приказала собрать вторую группу. В неё вошла Увлие. Не понимая, что это значит, Сюзен и Пакизе сначала вопросительно взглянули на неё, а затем друг на друга.

— Вы пройдёте дополнительный курс для калф. — объяснила хазнедар.

Это означало, что эти наложницы, в том числе и Увлие, не будут рассматриваться на роль фаворитки. Сюзен взглянула на подругу. На лице Увлие не было печали. Она давно понимала, что статус калфы это максимум её возможностей.

И вот в общей комнате осталась небольшая группа наложниц, среди которых оказались Сюзен и Пакизе.

Валиде отметила вас как наложниц с статусом уста, — объяснила хазнедар, — То есть Михришах-султан посчитала вас самыми способными. Скоро вы станете одалык, и, возможно, одной из вас повезёт, и она станет гёзде, то есть фавориткой нашего падишаха. А сейчас собирайте вещи, вас переселят в другую комнату.

После ухода Азизы помещение заполнилось весёлыми голосами наложниц с статусом уста.

Когда Сюзен собирала вещи, она не могла без улыбки наблюдать за счастливым лицом Пакизе. Трудно было поверить, что два года назад эта наложница в первую ночь пыталась покончить собой. Теперь, живя в гареме, она просто летала на крыльях счастья.

— Сюзен-хатун, — Пакизе обратила внимание на задумчивое лицо подруги, — Почему ты такая грустная? Радоваться же надо!

— Я радуюсь. Просто мне жалко Увлие-хатун.

— Не волнуйся. Помнишь, что говорила Пелин-калфа? Если Увлие-хатун будет девять лет служить верой и правдой, то ей устроят хороший брак.

— Да, в этом есть смысл.

Собрав вещи, наложницы направились за калфами в новую комнату. Во время пути, Сюзен пересеклась в коридоре с Мирзой-агой. По его взгляду было сложно что-то понять. Однако девушка понимала, что отношение с этим евнухом будут не подарок.

В начале 1807 года, во многом благодаря деятельности наших героев в Стамбуле сложился заговор, во главе которого стоял заместитель великого визиря Муса-паша. Заговорщики привлекли на свою сторону так называемых ямаков, то есть солдат вспомогательных войск в гарнизонах фортов, размещенных вдоль обоих берегов Босфора. Им внушили, что скоро всех ямаков оденут в форму солдат регулярной армии и заставят заниматься воинскими упражнениями. 25 мая 1807 г. ямаки восстали. Вечером они избрали своим руководителем чаушу (младшего командира) Мустафу Кабачки-оглу и 27 мая двинулись на Стамбул.

С гиканьем ворвались янычары в гарем султана. Четверо евнухов пытались до конца выполнить свой долг и вступили в короткую смертельную схватку. Мгновение и их головы покатились по прекрасным персидским коврам и белому мрамору, обагряя его лужами крови. Среди воинов был и служитель гарема, помощник великого Визиря Мирза-ага. Он велел всем наложницам собраться в большом зале гарема и раздеться до нага. С тех, кто не торопился исполнить приказ — грубо содрали одежду, порвав её в клочки и приказали ложиться вокруг бассейна широко раздвинув ноги.

Некоторые пленницы еще сопротивлялись сначала, но трупы евнухов узрев, покорными становились и все прихоти захватчиков исполнять готовыми. Рядом с воинами оружие их лежало, но пленница ни одна не осмелилась в руки его взять — с насильником расправиться, или с жизнью своей покончить. Солдаты стали в большой круг и со смехом разглядывая сочные вульвы одалисок всех форм и размеров, с вожделением натирали восставшие пенисы…Так началась эта самая кошмарная ночь в гареме 28 го турецкого султана. Сам низложенный Султан Селим, его жена Рефет Хатун и две наложницы Сюзен и Пакизе, находились в кефес дальнем крыле гарема, куда не долетали отчаянные крики и стоны насилуемых женщин. К середине ночи страшная оргия была в разгаре…Каждого воина окружало несколько женщин в полной готовности — ноги широко раскинув, на коленях или на карачках по его приказанию стоя, чтоб напряженный пенис без эякуляции до срока из одной пленницы вынув, в другую наложницу без перерыва переместить успел воин.

Как удовлетворялся он женщиной покорной, пенис обмякший вынимал и вытирал его ее телом податливым, в краткий, но глубокий сон впадая.

Пробудившись же, новую женщину звал, вагиной, анусом иль ртом ее пользуясь. И столько влажных вагин они взяли, сколько хотели и во сне пожелать могли, ибо раз шесть за ночь воины засыпали, но женщины без отдыха над ними работали. Рассвет наступил, и каждый янычар в последний раз одну из своих женщин взял, в вагину ли, в анус ли, в рот ли до корня свой пенис вонзил. Тогда их предводитель Муса-Паша сигнал условный подал. И по сигналу громкому этому каждый одним ударом нож свой вонзил в сердце женщины, им насилуемой. С ударом в сердце безжалостным, агония у несчастной тотчас же наступала, мышцы в теле всём сжиматься начинали, эрекцию у насильника усиливая, где бы пенис его не находился — в вагине или анусе, судорогами охватываемыми, он сам от того сильнейшей эякуляцией разряжался в женщину умирающую. Умелые удары были — прямо под левую грудь, если соками налилась она уже, чуть ниже левого соска, между ребер. Так погиб гарем. Такое уже было в Порте. Султан Ибрагим во время одного из своих кутежей приказал ночью схватить всех своих женщин, завязать в мешки и утопить в Босфоре. Об этом рассказала одна из несчастных, которую спасли французские моряки и привезли с собой в Париж.

Эту ночь отстранённый от власти Селим проводил со своей любимой супругой Рефет Хатун и двумя наложницами Сюзен и Пакизе в кефес — отдельной пристройке к гарему. Мустафа IV приказал убить его и шехзаде Махмуда, испугавшись, что они смогут навредить его правлению. Убийцами были доверенные слуги и чернокожий евнух, помощник Великого Визиря Мирза-ага. Когда убийцы ввалились в покои, Селим возлежал на ложе с Рефет Хатун, а перед ними исполняла танец Сюзен оголённая по пояс, в полупрозрачных шальварах. Пакизе, сидя на пуфе виртуозно играла на кеманче, ловко перебирая струны тонкими пальцами. Нимфа, грациозно изгибаясь гибким станом, повернулась на шум, и мгновенно узнала Мирзу. — Что Вам здесь нужно? — Произнесла девушка и смертельно побледнела. — Мирза-ага! — Покиньте нас, иначе я расскажу…Блеснул кинжал, острое лезвие с лёгким всхлипом вошло чуть ниже левого возбуждённого соска девушки, похожего на бутон нераскрывшейся розы. С трудом разжав непослушные губы, девушка еле слышно прошептала: — “Крепостной родилась, крепостной прожила, крепостной и умираю.” Сюзен пошатнулась, обмякла и медленно сползла к ногам чернокожего гиганта. Мирза-ага не мог позволить, чтобы янычары узнали о его работе за деньги на русских и французов… Рефет Хатун вскрикнула, побледнела и упала в обморок. Гигант вынул шёлковый шнурок и шагнул к потрясённому Селиму. Минута и изо рта захрипевшего Султана показался сизый язык, а на золотой парче под ним расплылось тёмное пятно. Настал черёд потрясённой Пакизе. В планы убийц не входило оставлять свидетелей своего преступления. И если Рефет Хатун удостоилась быстрого удара кинжалом в сердце, то молодую и смазливую Пакизе ждала другая, страшная участь. Мгновенно разорвав на девушке её лёгкие одежды, пресытившиеся насильники уложили девушку животом на валик дивана и широко раздвинув ей ноги привязали их к ножкам дивана, открыв доступ ко всем женским тайнам. Один устроился между ног грузинской княжны, второй янычар, схватив девушку за волосы и разжав кинжалом зубы, вставил свой огромный пенис в рот юной наложнице, кинжалом страхуясь от укуса. По кивку Мирзы они одновременно двинули свои поршни в девушку с двух сторон. Только глухое мычание жертвы разрывало тишину гарема. Пытаясь доставить себе максимум наслаждения, янычар периодически вонзал кинжал в аппетитные ягодицы девушки, отчего резко сжимались мышцы её влагалища, а по внутренней стороне бёдер стекали струйки крови вперемежку с соками сладострастия. Передний янычар не выдержал первым. Хрипло зарычав, он с силой насаживал голову девушки на свой пылающий фаллос, извергая в горло наложницы миллиарды нерождённых османчиков в полужидком состоянии. Бедная княжна содрогалась в пароксизме конвульсий, как вдруг пришла пора взорваться заднему партнёру, навалившись всем телом на девушку, он схватил её за волосы, запрокинув голову назад и одновременно с первым толчком спермы, широким движением клинка перерезал ей горло. Кровь хлынула на драгоценную обивку султанского дивана, на персидские ковры и атласные халаты, но некому уже было это увидеть и подтвердить. Убийцы отправились на поиски шехзаде Махмуда, но тот смог бежать.

Селим III был похоронен в мечети Лалели рядом с отцом.

Воспользовавшись внутренними волнениями в Османской Империи и смертью Султана Селима, Россия укрепила своё влияние на Чёрном море. Во время этих действии, от министра морских сил П. В. Чичагова последовало предписание С. А. Пустошкину взять в свое командование Черноморский флот и сухопутное войско, в числе 47,000 человек, и 1) “выступить из Севастополя в начале апреля, идти, не разобщаясь с перевозными судами, забирать встречающиеся дорогой суда, разведывая от них о турецком флоте, и приблизиться к Константинопольскому проливу ночью или в туманное время, незаметно от турков; 2) войдя в пролив, обратить огонь на береговые батареи и, заставив их молчать или сбив их, плыть далее, а потом в одно время начать бомбардирование, высадку, у Буюкдере, спуск брандеров и атаку турецкого флота; 3) принудив неприятельские корабли отступить, немедленно продолжать следование к Константинополю, стрелять по нем с моря, а десанту наступать на столицу с сухого пути; 4) при успехе требовать от Порты свободного прохода через Дарданеллы эскадре вице-адмирала Сенявина, находившейся в Архипелаге; 5) если же встретится великая и непредвидимая опасность или невозможность овладеть Царьградом и возвратиться в русские порты, то пробиться сквозь Дарданеллы в Архипелаг и соединиться с Сенявиным. В заключение своих наставлений С. А. Пустошкину, министр писал: “вам представляется через сие способ приобрести государству бессмертную славу и себе воздвигнуть бессмертный памятник на вечные времена, с известнейшими людьми сравнить вас могущий”. Приготовление к этому походу в Босфор были возложены по морской части на главного командира Черноморского флота маркиза де Траверсе, а по сухопутной на Новороссийского военного губернатора дюка де Ришелье. Но при подробном совещании, они убедились в невозможности высадки в Босфоре и “не осмелились отваживать на удачу честь и славу России”. По получение донесения их в Петербурге, поход на Царьград отменен. По не желая оставить Черноморский флот в бездействии и не надеясь выхода в Черное море турецкого флота, озабоченного пребыванием Сенявина у Дарданелл, а также имея в виду укротить горские народы, делавшие набеги по Кубани, и не дать туркам времени усилить горцев, Император повелел истребить Анапу, гнездо хищников. Вследствие сего, С. А. Пустошкину предписано взять на вверенную ему эскадру четвертый морской полк и отправясь к Анапе, расположить плавание таким образом, чтобы, как скоро эскадра может быть видима городу, могла она тогда же с поспешностью достигнуть к нему и на тамошнем рейде остановиться на пушечный выстрел, дабы одной нечаянностью скорого и неожиданного прихода привести неприятеля в замешательство и ужас; потом немедленно послать, переговорное судно с чиновником, хорошо знающим турецкий язык, поручив ему требовать немедленной сдачи города. Закончив работы по разрушению крепости, русская эскадра 12 мая 1807 года вернулась в Севастополь. По представлению Пустошкина были награждены все активные участники этой операции. В том числе капитан-лейтенант Подгаецкий, мичманы Неверовский и Юрьев за проявленную в бою храбрость были удостоены ордена Св. Георгия 4-й степени. Взятие и разрушение крепости Анапа было для нас очень важной операцией и не потребовало больших затрат. Зато для Турции это была большая потеря, поскольку прервалась ее связь с враждебными России кавказскими народами, и она лишилась возможности наносить нам значительный вред в этом регионе.

Так, трагически для нашей героини, крепостной девчонки Нимфодоры, но к вящей славе Российской, закончилась наша история…

Посланник России в Османской Империи, действительный тайный советник БУЛГА́ КОВ Яков Иванович с обострением отношений, был на год заключён по Османской традиции в Семибашенный замок…

Дмитрий Львович Измайлов, вместе с членами посольства отбыл в Севастополь на торговом судне, имея при себе ценнейшие сведения о составе и вооружении большинства турецких крепостей на Чёрном море, количестве и руководящем составе Турецкого флота, за что в итоге получил Орден Святого Владимира с мечами…

Гардемарин Дмитрий Нелидов, которого знали в Царьградских кофейнях, как юнгу греческого флота Димитиса Теодоракиса, получил звание мичмана и геройски погиб на 4 бастионе, при защите Севастополя в 1854 г.

Граф Лев Дмитриевич Измайлов рязанский губернский предводитель дворянства, попал в итоге в немилость царского двора, за разврат и буйство.

По Сенатскому докладу был выслан на жительство в Рязань или Тулу, куда пожелает, безвыездно, а имения его взяты в опеку. Умер в том же имении, где и родился, в возрасте 70-ти лет.

На Льве Дмитриевиче прекратилась старшая ветвь рода Измайловых. Все его огромное состояние унаследовал его двоюродный племянник, граф Николай Дмитриевич Толстой.