В жестоком мире шоу-бизнеса даже наемный убийца мафии может стать беспомощной жертвой, которую принесут в дар золотому тельцу.
От автора:
Для конкурса нео-нуара решил написать что-то мрачное, тоскливое, трагическое. И безнадежное. Потому что нео-нуар — это главный герой — преступник, которого преследуют. Это город и дождь, постоянно дождь. И конечно, la femme fatale — «роковая женщина», что причина всех бед.
Иссиня-бледное лицо, почерневшие, запёкшиеся губы, хрипящие звуки. Меня душило бессильное отчаянье.
— Доктор, сделайте что-нибудь! — воскликнул я, схватив его за плечи. — Ещё укол! Черт вас подери!
— Я ничем не могу помочь, — ответил он, высвобождаясь из моих рук. — Я говорил, вашу мать нужно положить в больницу.
Я без сил опустился на кровать, с призрачной надеждой вглядываясь в побелевшее лицо, которое сливалось по цвету с подушкой. Худые руки с полупрозрачной кожей, сквозь которую проступали голубые прожилки сосудов.
— Я не могу этого сделать, — глухо ответил я. — У меня нет страховки.
— Займите денег, продайте что-нибудь, — бросил врач, укладывая ампулы в саквояж, он явно начал терять терпение.
— Я уже продал всё, что мог, машину, одежду.
— Возьмите кредит, — предложил он, защёлкивая замок саквояжа.
Я опустил голову, тщетно пытаясь сдержать предательски подступившие слезы.
— Ни один банк меня даже на порог не пустит. Я недавно вернулся из тюрьмы, — я ощущал полную безнадёжность своего положения.
— Я знаю это. Об этом писали в газетах. Но, кажется, у вас есть покровители, которые могли бы вам помочь.
Я отрицательно покачал головой.
— Больше нет.
— Все, мне надо идти.
Хлопнула входная дверь. И тут же распахнулось окно. Шквал сырого, пронзительно холодного ветра отшвырнув лёгкую штору, мгновенно унёс последнее тепло. Мигнул свет, на мгновение став грязно-жёлтым. Я вскочил, прикрыл створку. Обернулся и замер. Хрипящие звуки стали тише, дыхание — ровней, спокойней. Она вздохнула и открыла глаза. Я улыбнулся и с облегчением выдохнул воздух. Разжались тиски, сжимавшие сердце. Невыносимо чёрный мрак в душе рассеялся, словно туман в солнечную погоду. Жизнь снова заиграла всеми красками.
Требовательный стук. Черт, наверно, Маргарет опять не взяла ключи.
— Сейчас, мама, — сказал я весело, прижав её тонкую руку к своим губам. — Только открою дверь.
На пороге возвышались двое копов, немолодой худощавый мужчина в потрёпанном плаще и чернокожий напарник, лет на двадцать моложе.
— Лейтенант Лени Бакаут и сержант Мартин Грей, — сказал старший. — Мистер Романи, у нас ордер на обыск, — добавил он, помахав перед моим носом бумажкой и значком.
Мне захотелось расхохотаться. Что они могли найти у меня? Я пропустил их в комнату, где стояла только кровать и пара колченогих стульев, и с иронией предложил:
— Ищите. Все, что найдёте — ваше.
Они растерянно переглянулись.
— Покажите нам квартиру, — попросил чуть дрогнувшим голосом коп помоложе.
— Да смотрите сами, — махнув рукой, я присел на кровать.
— Все в порядке, сынок? — её слабый голос звучал для меня, как самая сладкая музыка.
Я кивнул.
— Мистер Романи, выйдите на минутку.
Я сделал шаг в коридор и замер на пороге, меня словно окатило с ног до головы ледяным душем. Подкосились ноги.
— Ваше? — в руках копа на карандаше, зацепленный за спусковой крючок, висел массивный кольт с длинным, блестящим стволом и деревянной рукояткой. — Повернитесь, — холодно приказал он. Я сглотнул комок в горле. Машинально бросил взгляд в комнату — видит ли мать. — Франко Романи, вы арестованы по подозрению в убийстве Глена Келли, — захлопнув на моих руках наручники, он начал монотонно зачитывать формальный текст, который я знал наизусть. И меньше всего мне хотелось услышать это сейчас. — Вы имеете право хранить молчание…
— Глен, мне нужны эти деньги, черт возьми! — прорычал я.
— Я тебе ничего не должен, — ответил он, совершенно без раздражения, скорее весело. — Ничего.
Последнюю фразу он сказал, словно напевая. Взял бутылку с прозрачной янтарной жидкостью, налил в бокал, и уселся на банкетку рядом с массивным роялем. В лакированной крышке отражался блеск огромной люстры на бронзовом основании с хрустальными висюльками. Отставив бокал, он открыл крышку, пробежался по клавишам. Тонкие нервные пальцы соткали элегантное кружево восхитительно нежных звуков.
Этот самодовольный тип выводил меня из себя. Я обвёл глазами роскошные апартаменты, мебель красного дерева, бронзовые торшеры, камин из резного мрамора. Вытащил сигареты, затянулся, стараясь скрыть от него дрожь в пальцах. И представил в ярких красках, как он расхохотался бы мне в лицо, если бы узнал истинную причину.
— Я не прошу отдать весь долг, хотя бы часть, — попытался объяснить я, ощущая совершенную безнадёжность.
— Ты умоляешь меня? — он с наигранным удивлением поднял брови. — Почему бы тебе не сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться? Вытащить свою «пушку», приставить к моему виску. Не хочешь?
Я бросил на него хмурый взгляд, в груди клокотала дикая злоба, поднимаясь к горлу, словно лава в жерле вулкана. Я сжал кулаки, мне безумно захотелось врезать по его ухмыляющейся физиономии.
— Ах, да, извини, я совсем забыл. Мои глубокие соболезнования. Ты потерял лучшего друга и покровителя. Великого дона Марчианно, — ехидно добавил он. — Кажется, ты был его крестником. Его не стало и тебе больше некому помочь в твоих мафиозных делишках, подставить плечо, так сказать. Но ты можешь, к примеру, забрать назад своё казино. Мне не жалко.
Он издевался надо мной. Откровенно и нагло. Казино сгорело дотла пару месяцев назад. Буквально за несколько дней до того, как меня выпустили из этой проклятой тюрьмы.
— Ты получил хорошую страховку, — процедил я, сквозь зубы. — Не поделишься?
— Это не твоё дело, Романи, — совсем другим тоном, жёстко отозвался Глен. У него явно испортилось настроение. — Если ты собрался меня шантажировать, зря теряешь время.
Ослепительно яркий, неестественно белый свет, бьющий из полукруглых ламп, вделанных в потолок, потускнел, стал грязно-оранжевым и вновь ярко вспыхнул. Сеть не выдержала страшной перегрузки. Я присел на продавленной, скрипнувшей подо мной койке, пытаясь унять колотящееся сердце и выбросить из головы мысль, каким способом один из моих товарищей по несчастью только что отправился в мир иной.
Маленькая тесная коробка со стенами из необработанного камня, с потёками грязной воды. Ледяной, бетонный пол. Раковина с кое-где отбитой эмалью, с латунным, почерневшим от времени краном, из которого капала вода. Она капала всегда. Кап-кап-кап. Днём и ночью.
— Что, Романи, готовишься?
Рядом с железными прутьями, выкрашенными в весёленький голубой цвет, возник охранник, широкоплечий, с сильно вытянутым лицом. Круглые навыкате глаза, костлявый подбородок. Длинный, крупный нос, преобладающий над всей физиономией. Мерзейший тип.
— Знаешь, на прошлой неделе нам пришлось повозиться. Через бедолагу пропускали ток аж четыре раза, — проговорил он с нескрываемо садистским наслаждением. — За это время он обделался, у него обуглилась кожа, все лицо залито кровью, но он оставался жив! Представляешь? Но то был здоровый битюг, а ты такой маленький и тощий. Тебе может повезти. И ты сдохнешь с первого раза. У, как у тебя зло сверкают глаза. Готов меня задушить, да, Романи? — Он зашёлся в гнусном смешке. — А когда я вытащу тебя из этой норы, ты будешь визжать, падать на колени, цепляться за ножки твоей койки, умолять. Тот амбал тоже визжал. Можешь представить? Визжал, как маленькая собачонка, которой прищемили яйца. Пришлось вызвать подкрепление. Иначе затащить его было невозможно.
— Не пойти ли тебе в жопу, Таккер? — пожелал я, как можно более дружелюбно.
Я сглотнул комок в горле. Этот гнусный тип изводил меня каждый день. Он прекрасно видел, как мне хреново. Я не мог это скрыть. У меня все написано на лице. От его слов у меня леденели конечности, непроизвольно откуда-то снизу поднимался животный, неконтролируемый страх, заставляя покрываться холодным потом. У меня слишком богатое воображение.
— Романи, у тебя ручки дрожат? — Таккер ухмыльнулся во весь рот. — Не бойся так. Это будет мгновенно. Раз, и ты уже в аду. Ну, может не совсем мгновенно, — задумчиво проговорил он. — Я не знаю…
— Таккер, я от всей души желаю тебе это узнать, — перебил я.
— Ну, это вряд ли! — он загоготал, запрокинув голову, показав огромный, костлявый кадык. — Романи, я буду по тебе скучать, — добавил он с притворным сожалением, перестав, наконец, трястись от смеха. — Ты не так сильно похож на весь остальной «белый мусор». Если тебя побрить, постричь, можешь даже сойти за человека.
Я вскочил с койки и приблизился к прутьям, который огораживали меня от Таккера. Он машинально отшатнулся, с лица сползла глупая ухмылка. Даже, если нас не отделяли пять дюймов железа, я все равно не представлял для него опасности. Он был на голову выше и в два раза шире. У него в кобуре торчала здоровенная пушка, а у меня — ничего, голые руки. Но думаю, он все равно боялся меня.
— Ладно, Романи, — буркнул Таккер, явно сожалея, что я заставил его испугаться, хотя бы на миг. — Отдыхай, — он постучал дубинкой по прутьям, и к моему вящему удовольствию исчез из поля зрения.
Я вышел на крыльцо, бросив мрачный взгляд на особняк Келли, возвышавшийся на фоне тёмного неба, словно средневековый замок. Обняв себя за туловище, потёр руками, пытаясь согреться. Правую ногу болезненно свело судорогой. Память о той перестрелке, когда я так и не смог сбежать от копов. Подняв воротник пиджака, но это мало помогло. Пальто я давно продал. И сильно пожалел об этом сейчас. Такой холодной, промозглой осени, давно не припомню. Свинцовые, тяжёлые тучи нависали так низко, что, казалось, я могу достать до них рукой.
Я бездумно брёл по тротуару, где в мокрой, словно отполированной поверхности разливался тусклый свет фонарей. Мимо раздражающе длинных витрин с выставленным роскошным барахлом. Стеклянная стена оборвалась, я увидел на стене потрёпанную, но ещё поражающую воображение красочную афишу: «История Глена Келли» и портрет этого ублюдка в полный рост на фоне стилизованного красного рояля. О нём уже снимают фильмы!
Я взглянул на клубящиеся тучи, из которых хлестало ледяным дождём. Я промок насквозь, как ни старался жаться ближе к стенам, спрятаться под козырьками домов.
Дошёл до перекрёстка, но только сделал шаг на мостовую. Резко свернув, в опасной близости от меня пронёсся чёрный массивный Кадиллак, обдав веером грязных брызг. Я матерно выругался, погрозив кулаком. Бессмысленный, бессильный жест. Когда-то у меня имелась такая крутая тачка. И не одна. Но это осталось там, в другой жизни.
Я остановился около арочного входа, выложенного крупным булыжником с кичливой надписью «Одеон». Пошарил в карманах. Если не выпью сейчас, точно окочурюсь от холода. Вниз вели каменные, разбитые ступеньки.
— Франко, как я рад тебя видеть! Сколько лет, сколько зим! — рядом без приглашения шлёпнулся лысоватый толстяк в плохо сидевшем на нём темно-сером костюме. Он явно шёл за мной. Бросил на столик шляпу «борсалино» с блестящей шёлковой лентой, прямо рядом с моей чашкой, о которую я грел руки. — Чего пьёшь? Фу, какая-то бурда, — сунув нос в моё пойло, фыркнул он. — Давай я тебя угощу.
Он щёлкнул пальцами, показав, что хочет. Бармен быстро нарисовался рядом и выставил перед ним два стаканчика.
Я не пошевельнулся.
— Слушай, Франко, у нас есть кое-что для тебя, — почти не понижая голос, с серьёзностью «шестёрки», посланной на очень важное задание, произнёс он, подвигая ко мне стаканчик. — Маленькое дельце. Я знаю, тебе нужны деньги. — Он вытащил увесистый золотой портсигар с огромным безвкусным рубином на крышке. Эффектным движением фокусника раскрыл, демонстрируя содержимое. — Не хочешь?
— Риззо, исчезни, ты мешаешь мне наслаждаться кофе.
— Кофе? — он презрительно хмыкнул. — И чего ты пьёшь, Франко, капучино или эспрессо? Почему ты вдруг стал такой гордый? Отделился от нас всех? Ты же знаешь, дон Доматто очень расположен к тебе. Франко Романи, Франко «Пианист», крестник великого дона Марчианно. О, Дева Мария, да упокоится его душа, — добавил он, подняв глаза к небу, коротко перекрестившись.
— Если через три секунды ты не испаришься отсюда, я разобью о твою лысую башку эту чашку.
Я поднял на него глаза и толстяк словно сдулся, хотя я не пытался его напугать.
— Ты идиот, Франко, — процедил он, сквозь зубы, вставая, сильно разочарованный во мне и провалом задания. — Сдохнешь на помойке.
Риззо, ублюдок, ни тебе, ни твоему гребанному дону Доматто не понять, что я не хочу возвращаться в прошлое. Не хочу! Черт возьми!
Я вошёл в гостиную казино, ещё пустую, без публики. На фоне рояля выделялся стройный женский силуэт. Осиная талия, бесконечно длинные стройные ножки, литая грудь, соблазнительно выглядевшая в разрезе золотистого платья. Мы женаты с Ритой пять лет, а я хочу её, как в тот день, когда впервые увидел. Если бы мог, сделал бы её голливудской звездой. Но на «фабрике грёз» свои законы. Я слишком мелкая сошка по сравнению с каким-нибудь Говардом Хьюзом. Впрочем, он ни хрена не разбирается в кинематографе.
Я вскочил на эстраду и обнял Риту сзади, поцеловал в шею.
— И что вы тут делали без меня? — спросил я, делая вид, что ревную.
— Мы репетировали с Гленом, — объяснила она совершенно очевидную вещь.
Глен оторвался от клавиатуры рояля и бросил на меня на удивление печальный взгляд.
— Классно играешь, — сказал я, чтобы ободрить. — Я в тебе не ошибся. Из тебя выйдет толк.
— А Франко тоже играл раньше, — вдруг подала голос Рита. — Правда, дорогой? И ничуть не хуже тебя, Глен.
К моему глубокому неудовольствию она выскользнула из моих объятий, отошла в сторону, присев на стул рядом с Гленом.
— Да ладно, — театрально смутился я. — Скажешь тоже. Играл. Баловался.
— А почему перестал? — удивился Глен. — Кодекс чести не позволяет?
— Дева Мария, какой кодекс! Результат стычки с копами. Сломал пару пальцев и привет, — я помахал перед его носом пятернёй — Да плевать, мне это не важно. Смотри, какая у меня есть вещь, — гордо объявил я, доставая из наплечной кобуры тяжёлый револьвер с длинным блестящим стволом. — Новинка. Только, что выбросили на рынок. Точность, мощность потрясающая. Полированный ствол, рукоятка из какой-то ценной породы дерева. Кольт «Питон». Красавец. Настоящий роллс-ройс среди «пушек».
Он уважительно взвесил на руке мою «игрушку», перевернул к себе выгравированной надписью, чуть заметно усмехнувшись.
— От дона Марчианно? Он тебя слишком балует. И тебе это важнее?
— Ладно, скажи лучше, — бросил я, пряча подарок в кобуру. — Чего такой грустный.
Он нахмурился, вернулся к роялю и наиграл какой-то мотивчик. Я ощущал, что он стесняется. Хотя, это выглядело глупо.
— Глену предложили концертный тур по побережью, — Рита решилась сказать то, чего боялся Глен. — Понимаешь? Для него это важно.
— И что тебе мешает? — поинтересовался я. — Давай. Я тебя отпускаю. Можешь, если хочешь захватить Риту с собой, — я задорно подмигнул ей. — Представляешь, как будет круто, если ты станешь знаменитым.
— Не в этом дело, — мрачно отозвался он. — Это же не просто так. Чтобы провести на нужном уровне, нужна хоть какая-никакая раскрутка. Понимаешь? Эти уроды — жуткие скупердяи, пока не поймут, что смогут отбить своё бабло, ни хрена вкладывать в меня не будут. Ни цента.
— И сколько надо? — деловито осведомился я. — Ладно, давай, колись. Мы же друзья, твою мать. И я не жмот. На хорошее дело мне не жалко.
— Много. Очень много. Пятьдесят кусков.
Я усмехнулся. Всего-навсего. Больше разговоров. Я быстро спрыгнул с эстрады и вернулся буквально через пару минут. Выложив перед его носом пачки банкнот.
— Хватит этого?
Он поднял на меня взгляд, в котором светилось восхищение, от чего я без меры загордился собой. Его щеки зарделись, как у подростка, которого застали с баночкой любимого варенья.
— Это так щедро, — запинаясь, проговорил он, осторожно дотрагиваясь до пачек.
— А это тебе ещё, маленький подарок от меня, — добавил я, протягиваю папку.
Он открыл, пролистал и удивлено поднял на меня глаза.
— Ты что, музыку пишешь?
— Да не музыку, а так, глупости всякие. Может тебе что пригодится. Исполнишь на своих концертах. Но ни слова, что это — моё. Иначе меня на смех поднимут. Только там, конечно, аранжировка нужна хорошая. Ну, это я тебе помогу. У меня есть кое-кто на примете.
— В чем дело, Маккой? Прокурор Дэнильс знает о вашей выходке? По какому праву вы арестовали мою клиентку? По совершенно надуманному обвинению! Она — уважаемый член общества, филантроп, вдова великого композитора.
— Помолчите, Саммерс, — грубо оборвал его помощник прокурора.
Он пристально взглянул на сидевшую рядом с адвокатом удивительно красивую женщину с царственной осанкой. Аристократка. Нежный овал лица, огромные серо-зелёные глаза, резко очерченный волевой рот.
— Миссис Келли, вам знакома эта женщина? — спросил Маккой, выложив несколько фотографий.
— Впервые вижу, — спокойно ответила она. — Кто это?
— Маргарет Стриклэнд — сиделка миссис Романи, матери Франко Романи, вашего бывшего мужа.
Рита Келли усмехнулась одними губами, поправила причёску.
— Какое отношение это имеет ко мне, мистер Маккой? — произнесла она бархатным, чуть хрипловатым голосом. — Я давно выбросила из головы все воспоминания об этом мерзавце.
— Мерзавец? — подала голос Дайана, помощница Маккоя. — Франко Романи был талантливым композитором. Глен Келли стал всемирно известен, благодаря тем песням, которые отдал ему Романи. После того, как мистер Романи освободился из заключения, он хотел вернуть хотя бы часть денег, которые он передал Келли. Эти деньги были нужны Романи, чтобы спасти мать. Но ни ваш муж, ни вы не помогли ему.
— Я не собиралась помогать гангстеру, — ответила миссис Келли брезгливо. — Я не имею никакого отношения ни к этому делу, ни к этим грязным деньгам, полученным в результате махинаций.
— Благодаря этим 'грязным' деньгам Глен Келли организовал промоушен для своего первого концертного тура, где он с огромным успехом исполнял песни Романи, — сказал Маккой, не отводя взгляда от женщины, сидевшей перед ним. Пытаясь выявить хотя бы намёк на раскаянье.
— Маккой, я не понимаю, какое отношение эти разговоры имеют к моей клиентке? — раздражённо вмешался Саммерс. — Авторство Романи надо ещё доказать. Вы арестовали мою клиентку. Заключили под стражу без залога. Чтобы мы выслушивали эту чушь? Даже, если это правда, пусть разбираются наследники мистера Романи.
— У него нет наследников, — сухо оборвал его Маккой. — Он умер бездетным.
— Тогда зачем мы здесь собрались?! — возмутился Саммерс.
— Смотрите, миссис Келли, — не обращая внимания на вопли адвоката, Маккой достал из папки фотографии и начал раскладывать на столе. — Вы подслушали ссору Глена Келли и Франко Романи. У вас созрел дьявольский план. Из кольта Франко Романи с выгравированной дарственной надписью вы застрелили своего мужа. Затем подкупили Маргарет Стриклэнд, чтобы она подбросила в квартиру мистера Романи орудие убийства. Когда Маргарет Стриклэнд узнала об аресте Франко Романи, она стала шантажировать вас. И тогда вы убрали её.
— Я не собираюсь отвечать на эти вздорные обвинения, — возразила миссис Келли, тон её голоса не изменился ни на йоту.
— Вы хладнокровно убили двух человек, — подытожил Маккой. — Затем поспособствовали смерти вашего бывшего мужа, который был казнён на электрическом стуле. Франко Романи очень хотел жить. Через его тело пропустили ток дважды, а сердце продолжало биться. Шериф спросил разрешение у губернатора Джордана о помиловании. Губернатор отказал. И с третьей попытки Романи умер. Кажется Марк Джордан — ваш хороший друг, мадам?
— Совершено верно, мистер Маккой, — спокойно подтвердила она, улыбнувшись с явным чувством превосходства.
— И ваша четвёртая невинная жертва — миссис Романи, умерла от сердечного приступа, узнав о гибели единственного сына.
— Я тут совершенно ни при чем.
— Четыре жертвы. Четыре трупа. И все они на вашей совести.
— У вас нет никаких доказательств, мистер Маккой.
— Вы так уверены? — торжествующе произнёс Маккой, выкладывая перед ней конверт. — Маргарет Стриклэнд боялась, что вы её ликвидируете. Она оставила письмо, где все рассказала. О подкупе, шантаже.
— Нет! Этого не может быть! — воскликнула миссис Келли, потеряв самообладание. — Вы лжёте! Она ничего не оставляла! Она не могла!
Саммерс мгновенно сжал ей руку, но было поздно.
— Мадам, расскажите, для чего вы это сделали? Облегчите душу.
Злобно сузив глаза, она откинулась на спинку кресла и промолчала.
— Кажется, я понимаю, Билл, в чем дело, — подала голос Дайана. — Когда закончились песни Романи, карьера Келли резко пошла на спад. Он привык к красивой жизни, влез в громадные долги. Миссис Келли решила убрать мужа, который только мешал теперь. Она знала, что ореол мученической смерти Келли вызовет взрыв интереса к нему. Люди боготворят знаменитостей, которые трагически умирают в столь раннем возрасте. Глен Келли стал коммерческой иконой.
— Рита Келли, я выдвину вам обвинение в убийстве четырёх человек, — холодно изрёк Маккой. — И поверьте, добьюсь приговора, чего бы мне это не стоило.
— Вы не сможете, Маккой, — потеряв всё очарование, скривилась в гримасе Рита. — У вас не хватит сил бороться с теми людьми, которые стоят за моей спиной.
— У меня хватит сил, миссис Келли, — жёстко сказал Маккой. — И, поверьте мне на слово, я — хороший обвинитель.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/