Был теплый осенний вечер.

Набережные Роны купались в бледном свете закатного солнца, над водой висел легкий туман. Ни ветерка. Полевые травы дремали на окрестных пустырях, странным образом сохранившихся в нескольких шагах от центра города.

За железным забором, перегородившим набережную метрах в пятнадцати от того самого места, собралась толпа. Сэм Бреннан с журналистским удостоверением в руке проскользнул прямо к женщине, на которую были устремлены взгляды собравшихся, — к Сибилле Ширдун. Десять лет назад, когда его только взяли работать в «Ньюсуик», он брал у нее интервью. С тех пор он работал специальным корреспондентом газеты в Европе и мотался из одной страны в другую вслед за культурными событиями или в поисках идей для репортажа на злободневную тему. Свободно владея французским языком, он хватался за малейшую возможность побывать во Франции.

На этой неделе горячих новостей не было, вот он и приехал в Лион, чтобы рассказать о ежегодном событии, привлекавшем все больше туристов со всех концов Европы. Лугдунум — так этот город назывался во времена римлян, что означает «крепость Луга», бога света… В этот вечер и должен был состояться праздник света, проходивший уже более ста пятидесяти лет. По традиции вечером восьмого декабря горожане ставили на подоконниках маленькие свечи, и весь город мерцал тысячами крошечных огоньков, создававших особую атмосферу, которую еще усиливала разноцветная подсветка зданий.

Несколько часов назад Бреннану позвонила Дженнифер, его ассистентка:

— Сэм, ты еще в Лионе?

— Конечно.

— Представь себе, Сибилла Ширдун тоже там.

— Ширдун в Лионе?

— Мне сказала подруга из CNN, у них эксклюзивное право на телесъемки. Ширдун приехала посмотреть, как будут поднимать со дна реки плавучий ресторан, в котором она начинала карьеру. Вертолет CNN привезет ее в семнадцать часов на набережную.

— А что там за история с кораблем?

— Судя по всему, он пролежал на дне больше пятидесяти лет, а сейчас городские власти решили почистить реку, а заодно и достать «утопленника». Мэрия предупредила Ширдун, и она решила приехать, хотя врач ее отговаривал.

— Отлично, я такое не пропущу.

— Если повезет, будешь единственным представителем печатной прессы.

Пожилую даму усадили в огромное, обитое красным бархатом кресло в стиле Людовика Пятнадцатого, слегка поновленное Филиппом Старком. Дама восседала точно королева на троне. Преклонный возраст и недуги отнюдь не лишили ее ауры и невероятного обаяния.

Долгое время Сибилла Ширдун была одной из самых влиятельных женщин в мире, а ее жизненный путь выглядел весьма впечатляюще. Она родилась в Джибути, в семье эфиопа и француженки, сначала прославилась как певица, а затем покорила кинематограф. Голливуд лежал у ее ног, поклонники со всего света ее обожали, но звездная болезнь обошла Ширдун стороной. Она не строила из себя диву, не кичилась перед продюсерами и журналистами, не хвастала успехом и положением в обществе. Не будь у нее этой легкости, разве смогла бы она в один прекрасный день, на пике славы, все бросить и посвятить себя созданию детского образовательного фонда? Другие звезды использовали благотворительность, чтобы пустить пыль в глаза публике и показать себя в выгодном свете, они летали туда-сюда на частных самолетах с огромными выбросами, а сами кричали о глобальном потеплении.

Ширдун, напротив, всегда была воплощением честности и твердости. Фонд стал ее любимым детищем. Бесчисленное множество частных лиц и организаций последовали за ней и поддерживали деньгами удивительные проекты, которые она вела во всех концах земного шара.

Сэм дождался, пока журналист CNN задаст вопросы, затем подошел и представился.

— Не знаю, помните ли вы меня…

— Конечно помню! Вы брали у меня интервью на заседании фонда в две тысячи восьмом году.

Сэм улыбнулся. Обычно чем известнее становится человек, тем меньше он замечает других.

Перед ними из дымки, подсвеченной заходящим солнцем, вынырнула голова огромного портового крана. Надежно закрепленный на подставке, он был похож на гигантского металлического жука, покрытого тут и там пятнами ржавчины.

Неподалеку стояли несколько мужчин в желтых касках. Одни болтали, другие не отрываясь смотрели на темные воды реки. Водолазы в черных, поблескивающих в полумраке костюмах уселись на борт надувной лодки, закрепили на спинах баллоны с воздухом и, оттолкнувшись, исчезли из виду. Река беззвучно поглотила их.

— Оденьтесь потеплее, — раздался женский голос.

То ли сиделка, то ли медсестра. Она не сводила глаз с пожилой звезды, готовая в любой момент прийти на помощь.

Торопливо поднявшись, она протянула шаль своей протеже, но та с улыбкой отказалась.

Вдруг мотор крана глухо заурчал. Толпа на берегу притихла, все взгляды обратились на поверхность Роны.

Человек в бежевом непромокаемом плаще, видимо руководитель операции, раздавал указания.

Камера CNN работала без остановки.

Сибилла Ширдун выглядела спокойной и расслабленной, но ее и без того искрящиеся глаза заблестели ярче, когда опутанный цепями корпус корабля медленно показался из спокойных вод реки. Он напоминал попавшего в сети огромного кита, который напрягает последние силы в тщетной попытке высвободиться из лап врагов.

Цепи угрожающе скрипели под чудовищным весом. В воздухе запахло мокрым деревом и тиной.

Отойдя чуть в сторону, сиделка с тревогой следила за взволнованным лицом своей подопечной.

— Стоп! — крикнул человек в плаще крановщику и поднял руку. — Повернуть на сто восемьдесят градусов!

Фотограф «Ньюсуик» суетливо щелкал фотоаппаратом, стараясь поймать в кадр одновременно и корабль, и Ширдун.

Несколько минут спустя облепленный тиной гигант повис над набережной, а затем, словно в замедленной съемке, опустился на массивный деревянный эллинг. Цепи зазвякали по бортам и повисли спокойно. Гул мотора стих. В наступившей тишине корабль выглядел еще более внушительно.

Сэм жадно ловил реакции пожилой дамы. Она молча смотрела на неподвижный корпус корабля, но ее лицо выражало целую гамму чувств.

Журналист подошел к ней и, присев на корточки, почти шепотом спросил:

— Вы узнаете его, мадам Ширдун?

Не отрывая глаз от корабля, она улыбнулась и медленно кивнула.

Сэму не терпелось засыпать ее вопросами, но он молчал из уважения к ее чувствам и боясь испортить важный для нее момент. Он понимал, что в ее голове возникают сейчас картины прошлого, мысли об ушедших годах.

Спустя некоторое время он ринулся в бой:

— Значит, вот где вы начали карьеру певицы?

Сибилла улыбнулась и отрицательно покачала головой:

— Не совсем так.

— А разве не на этом корабле вы дали свои первые концерты?

Она снова мотнула головой:

— Нет. Но он перевернул мою жизнь.

Сиделка пристально смотрела на Сибиллу, готовая броситься на защиту при малейшем признаке опасности. Фотограф трудился как пулеметчик.

— Расскажете подробнее?

— Это было в начале шестидесятых. В шестьдесят… шестьдесят четвертом, да, точно. Я работала на корабле. Это был плавучий ресторан, ну знаете, бар с пианистом и концерты каждый вечер. Меня поставили во главе небольшой команды. Это плохо закончилось для меня… И все же, если бы не тот провал, моя жизнь никогда бы не сложилась так, как сложилась.

Тут она как-то нехорошо закашлялась. Сэм бросил тревожный взгляд на сиделку и пожалел об этом, едва увидев выражение ее лица. Ему показалось, что он, сам того не желая, напомнил ей о ее миссии.

В этот момент руководитель операции подошел к Ширдун. Его бежевый плащ был заляпан тиной.

— Мадам, мои люди сейчас попробуют проникнуть на борт. Мы, конечно, не можем пригласить вас туда, это небезопасно. Вы же понимаете, там все держится на честном слове…

— Конечно понимаю.

— Мы возьмем камеру и немного там поснимаем. Если вы не против, мы потом покажем вам запись.

— Прекрасно!

— Есть ли какое-то место на борту, которое вам особенно ценно? Мы постараемся заснять его, если получится.

Она задумчиво покачала головой. Но вдруг ее глаза загорелись.

— Мне бы хотелось увидеть рояль. Вернее, то, что от него осталось. Если, конечно, что-то могло уцелеть под водой.

Руководитель операции заулыбался:

— Хорошо, мадам, я передам ваше пожелание. Где он находился?

— В большой гостиной, она же служила рестораном. Черный рояль. Небольшой, примерно метр семьдесят длиной. Вы его ни с чем не перепутаете.

Некоторое время Сэм молча смотрел на Сибиллу Ширдун.

— Мне кажется, с этим роялем связана какая-то история…

Пожилая дама задумчиво кивнула. На ее лице мелькнула грустная улыбка.

— Он был свидетелем того, как я спустилась в ад и сумела вернуться оттуда. И еще под его звуки я впервые в жизни решилась спеть на сцене. Это был не концерт, нет, но я осмелилась спеть — вот что важно… Все благодаря одному молодому пианисту. Он был ирландцем, как вы. По крайней мере, мне так кажется. Каждый вечер, когда гости расходились, он наигрывал мелодию собственного сочинения. Очень чувственную и очень грустную…

На глазах у женщины выступили слезы. Сиделка заволновалась, нахмурилась и демонстративно посмотрела на часы.

— Как его звали? — спросил Сэм.

Женщина помолчала.

— Джереми Фланаган. Я потом потеряла его из виду. Много лет спустя подруга сказала, что видела его за пианино в одном нью-йоркском баре. Я позвонила туда, но оказалось, что он только что уволился, не оставив ни адреса, ни телефона. Вот так и проходит жизнь — не находишь времени поблагодарить человека, который, сам того не зная, изменил твою судьбу. Благодаря ему я стала петь. Благодаря одной его фразе, очень простой, но произнесенной в подходящий момент. Он сказал: «Ты можешь». Мне нужно было услышать это, нужно было, чтобы кто-то подбодрил, дал зеленый свет. Те два слова все решили.

— Получается, этот человек стоял у истоков вашей карьеры?

Она отрицательно покачала головой:

— Не совсем. Хотя он, конечно, сыграл свою роль.

Сэм увидел два силуэта на палубе корабля.

— На самом деле, — снова заговорила Сибилла, — моя жизнь изменилась благодаря другому человеку. Другому мужчине.

— Другому мужчине?

Она долго молча улыбалась, словно погрузившись в свои мысли, а потом ответила:

— Это был загадочный мужчина. Очень загадочный… До сих пор, спустя пятьдесят лет, я не смогла проникнуть в его тайну.

Сэм почуял, что напал на след:

— Расскажите мне все!

— О-ля-ля! Какой вы хваткий! Это долгая история… Ее и за целый день не расскажешь.

Едва проговорив это, она зашлась в кашле. Приступ все никак не прекращался.

Сиделка тут же подскочила:

— Месье Бреннан, достаточно.

— Но… но мы ведь только начали.

— Я слышала, чего вы хотите. Это исключено.

— Но я только…

— Прошу вас, не настаивайте. Пойдемте, Сибилла. Мы немного отдохнем в шатре и поедем.

С этими словами она взяла под руку пожилую женщину, которую все еще сотрясал кашель, и помогла ей подняться.

— Отдыхайте, сколько вам будет нужно, — сказал Сэм как можно более спокойным тоном. — Мы продолжим потихоньку, когда захотите.

Он посмотрел им вслед. Две женщины медленно шли по набережной к шатру с изображением герба города.

Четверть часа спустя человек в бежевом плаще появился у входа в шатер. Сэм быстро подошел к нему и протянул визитку:

— Сэм Бреннан из «Ньюсуик».

— Жак Верже.

Руководителя операции впустили внутрь. Сэм проскользнул вместе с ним.

Сибилла Ширдун сидела в кресле рядом с походной кроватью, где, видимо, не так давно отдыхала.

— Первый фильм готов, — произнес Верже, помахав планшетом. — Но к сожалению, рояль мы не нашли. Наверное, он развалился на части и их унесло течением.

— Вы сделали все, что могли, — ответила Сибилла.

Лицо ее улыбалось, но в голосе чувствовалось разочарование.

Все сгрудились, чтобы на экране планшета посмотреть видеозапись. Сэм стоял позади сиделки и смотрел поверх ее плеча.

На корабле царила разруха. Стены покрылись тиной и водорослями. Разнообразные морские растения уныло свисали отовсюду.

Первое помещение было почти пустым, второе, наоборот, завалено сломанной мебелью. Дальше шла очень темная лестница со ступеньками, едва проступавшими сквозь слой тины и ила. Она вела в комнатушку, похожую на комнату отдыха для персонала, следом начиналось просторное машинное отделение, потонувшее в грязи и своим видом напоминающее приход апокалипсиса. Затем камера снова поднялась по лестнице и оказалась в капитанской рубке, ее пол был покрыт вязкой зеленью. Оттуда по сумрачному коридору камера вышла в ресторан, он же главный зал. Там угадывалась подернутая илом барная стойка, опрокинутые столы и стулья, иллюминаторы с выбитыми или залепленными песком стеклами. Несколько рыб, пленниц погибшего корабля, бились на прогнившем полу.

Краем глаза Сэм следил за Сибиллой. Она полностью отдалась созерцанию катастрофы.

Запись закончилась. Никто не смел нарушить молчание. Атмосфера была гнетущая.

Сэм взял на себя смелость заговорить:

— Мне бы очень хотелось расспросить вас о том времени, когда вы работали на корабле. Узнать, что там произошло. И кто был тот загадочный мужчина…

Случилось то, чего он боялся: ему ответила сиделка. Она напомнила, что интервью может растянуться на несколько дней, а мадам Ширдун привыкла ночевать у себя дома, в Комо. Кроме того, ее состояние здоровья не позволяет вести долгие беседы. В общем, настаивать бесполезно. Сэм даже не пытался бороться.

Журналисту CNN разрешили задать несколько коротких вопросов.

Четверть часа спустя двигатель вертолета загудел, а лопасти принялись разрезать воздух, распространяя в округе запах керосина.

Сибилла Ширдун тепло попрощалась с Сэмом, с журналистом CNN, помахала небольшой группе людей, все еще стоявших за железными заграждениями, и поднялась на борт.

Шум усилился, вертолет медленно поднялся, развернулся вокруг своей оси и исчез в туманном декабрьском небе.

Рабочий в желтом дождевике и синих сапогах поливал корабль из шланга. Мерзко пахнущая тина сползала по корпусу корабля, постепенно обнажая изначальную краску бутылочно-зеленого цвета. Показалось имя корабля, когда-то выведенное золочеными буквами: «ПигмаЛион».

Сэм подошел ближе и позвал руководителя операции:

— Месье Верже, я бы хотел побывать на корабле с моим фотографом, это для газеты «Ньюсуик».

Жак Верже отрицательно покачал головой:

— Это невозможно, там небезопасно.

— Как думаете, получится попасть туда позже?

— Возможно. Но обещать не буду.

— Хорошо. У вас есть моя визитка. Позвоните, если что-то изменится.

— Можете на меня рассчитывать.

Сэм захлопнул дверцу такси. Голова гудела. Он сто раз пожалел, что, садясь в машину, сказал шоферу пару слов по-итальянски. Услышав, что приезжий говорит на его языке, таксист не умолкал всю дорогу.

Журналист с облегчением смотрел, как белый «фиат» удаляется по обсаженной кипарисами дороге.

Наступила тишина, изредка нарушаемая пением птиц.

Среди пышной растительности он заметил высокую черную ограду, но никакой постройки за ней не было видно. Небо над головой было пронзительно голубым, и, несмотря на разлитую в воздухе прохладу, казалось, что уже наступила весна. А ведь еще накануне он пробирался сквозь лондонскую хмарь. Как будто на другой планете!

Сэм позвонил в видеофон и представился. Ворота открылись, и он пошел по аллее, обсаженной рододендронами, лавровыми деревьями и азалиями.

Журналист достал фотоаппарат и сделал несколько кадров. На этот раз он приехал без фотографа, чтобы разговаривать наедине.

Прошел почти месяц с того дня, когда корабль подняли со дна Роны.

Спустя всего час после отъезда Сибиллы из Лиона с ним связался Жак Верже.

— Вы оставили визитку, вот я и звоню.

— Отлично, спасибо. Есть какие-то новости?

— Только что нашли рояль.

Рояль.

Слишком поздно, уже не сделать трогательную фотографию встречи «старых знакомых».

— Он оказался не в главном зале, а в отдельном помещении. Честно говоря, нам очень повезло, это единственная водонепроницаемая комната на корабле. Думаю, его проектировали не для речной навигации, а для морского плавания, поэтому и предусмотрели кабину с системой жизнеобеспечения. В общем, там образовался воздушный пузырь и все эти годы рояль провел без доступа воды. Кажется, он в отличном состоянии.

— Невероятно.

— Есть еще одна странность.

— Какая?

— У него нет струн.

— Нет струн?

— Ни одной. Мы открыли, а там пусто. Только немного коричневой пыли на… на такой деревянной доске внутри.

— На деке.

— Точно, на ней.

— Очень странно.

— На самом деле это даже логично. Сначала мы удивились, а потом все встало на свои места. Пузырь-то образовался, но все равно там было довольно влажно. Струны, видимо, заржавели и со временем рассыпались в пыль. Только подумайте, пятьдесят лет под водой…

— Я понял. Будьте добры, сохраните его в надежном месте. Посмотрим, что можно будет сделать.

Время шло, а Сэм так ничего и не придумал.

Сильный запах мимозы вернул его к реальности. Как же здорово видеть эти ярко-желтые кусты посреди зимы! Чудесная Италия…

Он ждал открытия выставки Рафаэля в Академии Каррара в Бергамо, чтобы затем отправиться в Комо, который находился всего в часе езды.

Внизу вдруг показалось темно-синее озеро и словно нависающая над ним вилла Сибиллы Ширдун. Это была старинная и весьма элегантная в своей простоте постройка: оштукатуренные стены цвета охры, старые камни по углам здания и в обрамлении окон и настоящая черепичная крыша. Вокруг возвышались вековые сосны, чуть склонившиеся, будто в реверансе. Несколько камелий уже зацвели.

Казалось, время здесь замерло: все напоминало девятнадцатый век, когда виллы на берегах Комо облюбовали художники и музыканты романтической эпохи. Призраки Листа и Верди, должно быть, бродили неподалеку и в любой момент могли показаться на аллее.

Сэма встретила очаровательная молодая женщина — улыбчивая брюнетка с ярко-голубыми глазами и забранными в хвост волосами. Она говорила по-французски с обворожительным акцентом. Сэм обрадовался, не увидев знакомую ему строгую сиделку.

— Как вас зовут?

— Джулия, — ответила девушка и широко улыбнулась.

Она пригласила Сэма на уютную террасу, вымощенную камнем и уставленную большими глиняными кадками с апельсиновыми деревьями.

Сибилла Ширдун почти сразу присоединилась к ним, тепло поприветствовав Сэма. Она показалась ему более расслабленной и спокойной, чем в Лионе. Джулия поставила на низкий столик обжигающий кофе и шоколадное печенье.

— Итак, вы хотите узнать, что произошло со мной на борту «ПигмаЛиона» и кто тот загадочный мужчина, которого я упомянула в прошлый раз, — начала Сибилла, заговорщически улыбаясь.

— Так и есть.

Пожилая дама знаком пригласила Сэма присесть, и он удобно устроился в белом плетеном кресле с двумя пухлыми бледно-голубыми подушками.

— Как я уже говорила, это долгая история…

Она поблагодарила Джулию, и та удалилась в дом. Сэм взял чашку, не отрывая взгляда от Сибиллы. От нее веяло редким в наши дни спокойствием. Пожилая дама села, улыбнулась и задумчиво посмотрела на озеро. Ее глаза светились.

— В ту самую секунду, когда я встретила этого человека, я почувствовала: он видит во мне то, что я сама не вижу.

Она ненадолго замолчала, глядя вдаль.

Сэм, не сводя с нее глаз, медленно отпил кофе.

— Он раскрыл секрет… который перевернул мою жизнь. Конечно, мне хотелось поделиться им со всеми, чтобы и другие люди, как я, могли извлечь из него пользу. Но он запретил это делать.

Сэм не проронил ни слова, не позволил себе ни единого жеста. Он молча вдыхал южный воздух с легким ароматом первых цветов.

— Этот секрет дал мне ключ к пониманию смысла жизни, — продолжала она хорошо поставленным голосом. — Ключ к осознанию сидевших во мне страхов, тревог и ограничений. Ключ к познанию себя и своей судьбы. Но самое главное, ключ к свободе…

Сибилла не отрывала взгляда от озера, но Сэм чувствовал, что сквозь водную гладь она смотрит далеко-далеко в свое прошлое, в совсем другую эпоху…

Пора просыпаться.

Отрывистый звонок будильника прорезал тишину комнаты.

Я с трудом разлепила глаза, чтобы посмотреть, который час. У кровати стоял электрический будильник «Жаз», первый в своем роде. Его подарил мне на тридцать второй день рождения Натан, мой молодой человек.

Не в силах вырваться из объятий сна, я засунула руки под подушку и завернулась в одеяло, чтобы еще немного понежиться в мягкой постели.

«Ну, смелее!» — шепнул внутренний голос.

Я резко села и поежилась из-за прохлады. Рядом крепко спал Натан, темные пряди его красивых волос разметались по белой подушке. Мне захотелось нырнуть обратно под одеяло и прижаться к его горячему телу.

«Оставь его в покое, он может поспать еще пятнадцать минут».

Я нехотя выскользнула из кровати, чтобы отключить второй будильник: он должен был прозвонить через пять минут, если бы первый не сработал. Старый добрый механический друг, который ни разу не подводил.

Я ощупывала ногами пол в поисках своих тапочек, но натыкалась только на тапки Натана. Чтобы не включать свет и не будить его, надела их. Стараясь не шуметь, я неторопливо пересекла комнату и вошла в ванную. Говорят, достаточно встать не с той ноги, чтобы день не задался. Чего же тогда ждать, если утром надеваешь не свои тапки?

Стоя под душем, я то и дело покрывалась гусиной кожей: горячая вода неожиданно сменялась холодной — настоящий контрастный душ. Уже несколько недель наша колонка вела себя из рук вон плохо, а владелец квартиры даже не думал ее чинить. Старый скряга ловко менял тему, как только я заговаривала с ним об этом.

Я быстро завернулась в мягкий халат и, немного согревшись, надела чистое белье, приятно пахнущее стиральным порошком.

Кофеварка уже вовсю булькала и плевалась, когда в кухню вошел хмурый Натан.

— Это ты взяла мои тапки?

— Извини, не хотела тебя разбудить, пока ищу свои.

— Если бы ты оставляла их в одном и том же месте, то легко находила бы утром, — пробурчал он.

Очередной несправедливый упрек. Мне стало обидно. Натан считал, что у каждой вещи должно быть свое, раз и навсегда определенное место. Люди, не соблюдавшие это правило, казались ему… несколько глуповатыми.

Мы жили в двухкомнатной квартирке на холме Круа-Русс. Раньше здесь находилась ткацкая мастерская, ее переделали в жилое помещение, как это часто бывало по мере того, как лионская шелковая промышленность приходила в упадок. Это тесное жилище с высоченными потолками и спальней на втором этаже наши друзья обожали за оригинальность. А мы мучились всю зиму, не в силах его прогреть. «Невыгодно», — частенько говорил Натан.

Я вышла из дома раньше обычного. Хотя на дворе стоял июнь, было довольно свежо.

Натана ждали на корабле ближе к полудню. Он еще не закончил учебу и по утрам работал над диссертацией. Я знала, что в будущем это позволит ему найти отличное место, а пока наняла его официантом на полдня, никому не сказав о наших отношениях. Очень быстро я пожалела о своем поступке. Взять кого-то по знакомству, да еще и собственного парня, — такое нарушение правил могло обойтись мне очень дорого.

Неудивительно, что я жила в постоянном страхе разоблачения. Сам он ни за что не подставил бы меня. Натан был молчуном, одним из тех умников, которые семь раз подумают, прежде чем проронить слово. Но я страшно боялась, что нас увидят вместе. Когда в свободные вечера мы куда-нибудь шли, то обходили стороной корабль, а заодно и те улицы, где жили наши сотрудники (я не пожалела сил и времени, чтобы выяснить их адреса). На людях я не разрешала Натану ни обнять меня за талию, ни взять за руку. Мысль о том, что нас увидят вместе в нерабочее время, приводила меня в ужас. В результате нашу личную жизнь как будто примяло этим странным трудоустройством, за которое я не переставала себя ругать.

Как и каждое утро, я села в фуникулер на улице Терм и с холма Круа-Русс стала спускаться в Старый город, раскинувшийся у его подножия.

Обычно я приходила гораздо позже, но в тот день у меня была назначена ранняя встреча с агентом из страховой фирмы. Пришло время пересмотреть старые контракты.

За несколько месяцев до этого меня наняли обычным менеджером. Я должна была заниматься продвижением мероприятий типа свадеб или коктейльных вечеринок и искать компании, которые могли бы проводить у нас праздники и конференции. Спустя две недели мне улыбнулась удача — она, как известно, благоволит новичкам: я внезапно подписала два крупных контракта. Они, можно сказать, упали с неба, хотя я ничего не успела предпринять. Это так впечатлило судовладельца, что, к моему большому удивлению, он назначил меня управляющей. Ничем подобным я прежде не занималась и была абсолютно не готова к такому повороту событий. Объяснялось все просто: судно работало в минус и долг перед банком рос день ото дня, поэтому платить опытному специалисту было нечем. Отказаться от столь заманчивого предложения я не могла — мне казалось, такой шанс выпадает всего раз в жизни. К тому же это был вызов самой себе: управлять другими, не имея ни образования, ни достаточно наглости. Наоборот, я настолько не верила в себя, что любые отношения стоили мне сил и нервов. В торговлю меня привел не особый талант и не интерес к этой сфере, а желание справиться с комплексами.

В кабину фуникулера вошел бездомный и, произнеся небольшую, приличествующую его виду речь, стал продвигаться по вагону с протянутой кепкой. Что-то мне подсказывало, что не такой уж он и несчастный, а нищета его показная. К тому же он был молод и с виду вполне здоров. В Лионе недавно открылись супермаркеты, где было полно работы — наклеивать этикетки, выставлять товар на полки — и огромная нехватка людей. Он вполне мог туда пойти. У меня же была маленькая зарплата, и я не собиралась раздавать деньги бездельникам.

Я спокойно рассматривала попрошайку, пока он под мерный шум фуникулера переходил от одного пассажира к другому, однако, когда он приблизился ко мне, мною овладел смутный страх.

— У вас не найдется монетка?

Я почувствовала на себе тяжелый взгляд. Кепка требовательно ткнулась мне в руки.

Поспешно достав кошелек, я протянула ему полфранка: испугалась, что, если я откажу, он нападет.

Выйдя из фуникулера, я поспешила на работу и минут через пятнадцать вышла на набережную Соны неподалеку от корабля, стоящего на причале в районе Прескиль, в самом сердце города. Место было выбрано более чем удачно — между пешеходным мостом у Дворца правосудия и мостом Бонапарта. Бульвар отделял проезжую часть от набережной, и сюда почти не долетал шум машин. По вечерам отсюда открывался удивительный вид на огни Старого города и Нотр-Дам-де-Фурвьер на другом берегу реки. Корабль покидал это место всего два раза в день, отправляясь на обеденную и вечернюю прогулки.

«ПигмаЛион» был старичком, давно утратившим прежний лоск. Красивый корпус бутылочного цвета кое-где начал облезать, а палубу возле ресторана, где устроили террасу, не помешало бы привести в порядок: мощные сосновые доски там выцвели и сплошь покрылись царапинами. Главный зал давно требовал ремонта — мрачные деревянные панели на стенах стоило бы отполировать или даже покрасить.

На собеседовании владелец с энтузиазмом делился планами реставрации, но они так и оставались планами. Это было тем более обидно, что корабль отличался особым очарованием — очарованием старины, которую нужно лишь привести в порядок, чтобы превратить старомодное в винтажное.

Едва поднявшись на палубу, я наткнулась на мастера по ремонту, который целыми днями что-то чинил, красил и смазывал.

— Добрый день, Бобби!

— Добрый день, Сибилла. Там тебя ждут, — сказал он, кивнув на невысокого мужчину в зеленовато-синем костюме.

В то время было не принято обращаться к управляющей по имени, и уж тем более на «ты», но все мои сотрудники так делали. Просто начинали мы на равных, а привычки тяжело менять. Хотя некоторые, скорее всего, делали это нарочно — хотели показать, что я тут не главная. Но простак Бобби был на такое не способен. Это был высокий, темноволосый сорокалетний детина с крупной головой и бычьим взглядом, лицо у него слегка распухло от выпивки и бесконечного поедания чипсов. Он страдал от морской болезни и, пробуя различные способы борьбы с ней, обнаружил, что чипсы помогают лучше всего. Все знали о его пристрастии к алкоголю, но закрывали глаза: тихое пьянство и плохо спрятанные повсюду бутылки никому не мешали. Хотя из-за алкоголя он стал плохо соображать, и все держали его за дурачка. Я, правда, подозревала, что он специально поддерживал эту репутацию. Хотел, чтобы его оставили в покое. Что с этакого простофили возьмешь? Попросишь-попросишь, ничего не получишь и махнешь рукой.

— Меняешь замок?

А между прочим, я сто раз просила его починить слишком тугую дверь в туалете для клиентов!

— Ага, цепляет немного.

— Ясно.

Мне было плевать, как работает замок на ящике со спасательными жилетами, просто очень не хотелось отчитывать Бобби. Я боялась, что он сочтет придирки несправедливыми и, устав от моих директорских замашек, уйдет. Он досконально знал весь корабль — каждый винтик и каждый исторический факт — и был незаменимым человеком. Его потеря обернулась бы полной катастрофой.

— Не забудешь про замок в туалете?

— Ага, не забуду, — промычал он, как обычно, в ответ на мою просьбу.

Я прекрасно знала, что ничего не будет сделано. Казалось, Бобби все время был чем-то занят… чем-то совершенно ненужным. А нужное тем временем постоянно откладывалось.

Я пожала руку агенту в синем костюме.

— Буду в вашем распоряжении через пять минут. Только поздороваюсь с командой.

— Не спешите, у меня полно времени.

Из открытой двери моей каюты доносился голос Шарля. Он говорил по телефону. Каждый день он приходил на корабль, проводил там часок-другой, часто занимая мой кабинет — единственный, куда был проведен телефон, — а затем отправлялся в город по делам.

Я заглянула в каюту и помахала ему.

— Уверяю вас, я отдал все документы о финансировании директору банка две недели назад, — говорил он собеседнику. — Он обещал дать ответ через неделю…

Шарлю было около шестидесяти, но выглядел он потрясающе: седеющие волосы, смуглая кожа, обворожительный взгляд и элегантная, хоть и слегка потертая одежда. Он родился в семье чистокровных лионских аристократов, после смерти родителей получил в собственность корабль и превратил его в ресторан. Этот человек очень мало работал в своей жизни, но когда наследство закончилось, ему пришлось заняться кораблем, чтобы добывать средства к существованию. Дело шло туго, предприятие все больше уходило в минус. Теперь он жил надеждой, что я смогу привлечь новых клиентов и закрыть дыры в бюджете. Шарль был очень хорошо воспитан и всегда приветливо улыбался, пытаясь скрыть от других и от самого себя плачевность своего положения.

Я спешно продолжила обход корабля.

Катель увидела меня издалека и накинулась с разговорами, от которых мне всегда становилось немного не по себе. В свои тридцать она заведовала рестораном и явно мечтала о большем. Высокий рост, отличная фигура и светлые волосы помогали ей активнее продвигаться к этому «большему». Она ловко руководила всеми официантами на борту, и, если бы не ощущение, что ей не терпится занять мое место, я была бы только рада сотрудничеству. Шарль нанял Катель вскоре после меня. Ее откровенная сексапильность явно вызывала у него сильные чувства. Он пообещал ей золотые горы, а именно полностью отреставрированный корабль с рестораном класса люкс.

Ее бесило, что меня, человека без образования и опыта, назначили управляющей, поэтому она не упускала случая поставить меня в неловкое положение и заставить сомневаться в своих способностях.

— Ну что, ты сказала Марко не орать так в микрофон при отправлении?

— Скажу, скажу…

— Пассажиры вздрагивают каждый раз, а они, между прочим, приходят сюда отдохнуть и расслабиться.

Марко, капитан корабля, напоминал медведя после зимней спячки — неотесанный, грубый шестидесятилетний дядька. Я его боялась, и Катель, конечно, быстро это просекла. Именно поэтому она ловко изыскивала «важные вопросы к капитану» и регулярно толкала меня в его когтистые лапы с очередной просьбой, заранее зная, что я ничего не добьюсь. Она явно получала удовольствие от игры под названием «докажи некомпетентность управляющей».

— А, вот что еще. Надо что-то решать по поводу этого Натана. Сколько можно держать здесь этого неумеху?

Я постаралась не выдать своих чувств. Она отлично знала, что я его наняла, но, хвала небесам, не догадывалась о наших близких отношениях. Натан был не лучшим официантом, но и не худшим, однако в этой ситуации его промахи автоматически становились моими.

— Извини, меня ждут, — сказала я, кивнув на агента, который, ожидая меня, пялился на задницу Катель.

Я проклинала себя. Зачем я извинилась? Зачем оправдывалась?

Нет, я не просто ненавидела Катель. Я ей завидовала, что гораздо хуже. Завидовала ее самоуверенности и умению настоять на своем, тогда как меня мучили бесконечные сомнения и страхи. Этот яркий контраст постоянно напоминал мне мучительный эпизод из подросткового возраста. Как-то раз я пригласила в гости школьного приятеля. После его ухода отец рассыпался в комплиментах, восхищенно повторяя: «Какой сильный характер!» Я была в отчаянии. Чем я так провинилась, что природа не наградила таким характером меня?

Я продолжила обход корабля. Мне нравилось идти вдоль борта и вести рукой по перилам. Ржавый металл столько раз покрывали очередным слоем белой краски, что теперь ладонь ощущала приятную мягкую шероховатость.

В комнате отдыха никого не было, только гора грязных чашек в раковине, каждый день приводившая меня в ярость. Почему нельзя помыть за собой посуду? Это же так просто! Я умирала от желания стукнуть кулаком по столу и наорать на всех, но… не стоило наживать себе врагов. Хотя вычислить виновников не составляло труда — каждый пользовался своей чашкой, их цвета и узоры сразу выдавали владельцев. Но нет, игра в полицейского меня не прельщала.

Войдя в ресторан, я поздоровалась с официанткой. Она уже накрывала к обеду. Белые скатерти придавали помещению более приличный вид, а заодно скрывали потертые столешницы.

Бармен Джеф, мой непосредственный подчиненный, тщедушный блондинчик, суетливый и при этом брызжущий оптимизмом, под звуки регги протирал барную стойку. На грифельной доске красовалась надпись.

— Привет, Джеф!

— Привет, Сибилла!

— Знаешь, я не уверена, что эта шутка насмешит клиентов…

— Сибилла… не будь такой зудилой…

В Джефе удивительным образом сочетались две особенности: он умел расположить к себе клиентов и сделать отличную выручку, но его низкопробные шуточки бросали тень на репутацию заведения.

К тому же он не особо следил за чистотой и часто не замечал, что стойка заставлена грязными стаканами. А если в это время находился любитель послушать сальности, то про других посетителей и их заказы Джеф начисто забывал.

Я никак не могла с этим справиться. Всякий раз, когда я собиралась с духом и поднимала этот вопрос, он яростно защищался, быстро переходя в контрнаступление и забрасывая меня псевдологичными аргументами. Я терялась, не знала, как парировать, и, только вернувшись в свой кабинет, находила ответ. Джеф не лез за словом в карман, а вот о себе я такого сказать не могла.

Я толкнула дверь в кухню и в облаке ароматного пара увидела Родриго. Он сосредоточенно резал мясо.

— Здравствуй, Родриго.

— Здравствуй, Сибилла.

Это был наш шеф-повар, сорокалетний тип с черными, слегка растрепанными волосами, грустными, как у спаниеля, глазами и обязательным для его профессии брюшком. Невероятно чувствительный шеф-повар, который часто не справлялся с ураганом эмоций. В своих блюдах он умел сочетать несочетаемое, но его шедевры порой так долго готовились, что посетители часами сидели голодными… За своей ранимостью Родриго прятался от моих робких попыток поторопить его. Любой намек на время, даже самый тактичный, задевал его за живое. Он становился мрачнее тучи, принимал вид непризнанного художника и с горечью в голосе заявлял, что я не ценю его и считаю ничтожеством. В этот момент скорость работы падала практически до нуля: что такое заказанное посетителем блюдо по сравнению с переживаемой прямо сейчас драмой?

И если уникальность блюд как-то компенсировала особенности Родриго, то уникальность названий только подливала масла в огонь. «Грустный гратен» и «Тоскливый тартар» звучали не очень аппетитно, а «Влажное воскресенье» или «Печальный понедельник» еще и совершенно непонятно.

Хуже всего дело обстояло со свадьбами. Радость молодоженов была тяжелым испытанием для разведенного мужчины с разбитым сердцем. Однажды я набралась храбрости и пришла обсудить название закуски.

— Может, поменять «Сладкую иллюзию» на что-нибудь повеселее?

— А разве это звучит грустно?

— Ну, учитывая, что на десерт будет «Черное зеркало», получается неоднозначно… Пойми, у них праздник, они хотят вкусно поесть и хорошо провести время.

— И что прикажешь готовить? «Развеселого теленка»?

Он презрительно пожал плечами и с видом философа заявил, что настоящее счастье таится в глубинах меланхолии, а не в легкомысленном веселье. Потом он погрузился в такое красноречивое молчание, что мне пришлось уйти несолоно хлебавши. Больше я не осмеливалась поднимать эту тему.

Сегодня Родриго явно был в хорошем настроении. Мне захотелось немного поболтать и показать, как я ценю его работу.

— Мм, как вкусно пахнет сегодня! Что за сногсшибательное блюдо ты готовишь?

Густые брови нахмурились, из-под них метнулся обиженный взгляд.

— А вчера пахло невкусно?

— Конечно вкусно! Просто восхитительно!

Мне расхотелось разговаривать, и я выскользнула из кухни. Даже в комплиментах он умудрялся найти повод для обиды. Он был безнадежен, и все же каждый день я пыталась завести беседу, хотя знала, что молчание — лучшая тактика. Несмотря на эти неудачи, искренность Родриго меня подкупала. В то время как я из кожи вон лезла, пытаясь найти к каждому свой подход, он оставался собой и не скрывал своих чувств.

— Здравствуй, Корантен.

— Здравствуйте, мадам Ширдун.

Корантену было около тридцати. Он родился и вырос в Бретани, а потом каким-то ветром его оторвало от родины и занесло в Лион. Невысокий, с маленькими карими глазами и темными волосами, он работал официантом на полную ставку и был единственным в команде, кто обращался ко мне на «вы». Из уважения. Но не ко мне, а к негласным правилам и формальностям. Так же трепетно он относился к работе, особенно к той ее части, которая касалась аккуратно сложенных салфеток и идеально разложенных приборов. Скорость обслуживания, к сожалению, не входила в «список чести». Даже если в ресторане был аврал, он, проходя мимо накрытого стола, не мог удержаться от того, чтобы поправить неровно лежащую вилку. Хорошо, что меня это не касалось, — его начальницей была Катель.

Обход был почти закончен, оставалось только поздороваться с Марко, капитаном корабля и по совместительству самым толстокожим из всех известных в природе носорогов. Тот, кто назвал бы его «неприветливым», сделал бы отличный комплимент. Глядя на этого крепкого темноволосого усача, можно было подумать, что он в дикой ярости, даже если дела шли хорошо. Над мрачно сверкающими глазами нависали кустистые, всегда сдвинутые брови, а челюсти, казалось, были готовы откусить полноги первому встречному.

По узкой крутой лесенке я карабкалась в рубку, с каждой ступенькой теряя остатки воодушевления, хотя без него мне туда даже не стоило соваться. Марко уважал только силу и самоуверенность, поэтому мои вялые попытки командовать разбивались о него, как о скалу.

Он сидел в кресле, глядя прямо перед собой сквозь старые потертые стекла. Рукава рубашки закатаны, большие волосатые руки выглядят угрожающе, красное лицо, как всегда, сурово.

— Добрый день, Марко.

Он повернулся и коротко кивнул.

Некоторое время я раздумывала, что страшнее — поговорить с капитаном или признаться Катель, что не смогла этого сделать.

— Послушай, не сердись на меня, но не мог бы ты потише объявлять отправление? Знаешь, ты так кричишь…

— Ну а тебе-то что? — прорычал он.

— Просто, понимаешь, это немного пугает посетителей…

— Бедняжечки.

— Если бы ты говорил чуть-чуть потише, было бы просто идеально.

— Вообще-то, я вам не дикторша.

Я умыла руки. Просьба передана, а дальше будь как будет. Гордая собой, я слетела обратно на палубу и проводила страхового агента в кабинет. Шарль уже вернулся к себе, в роскошное царство темного дерева и английской зелени, где можно было воображать себя персонажем романа Агаты Кристи, распутывающим загадочное убийство.

Все утро ушло на то, чтобы пункт за пунктом изучить новый контракт. Он должен был надежно защитить корабль от любых неприятностей, в том числе от тех, которые в старом даже не упоминались. После обеда я ждала агента из другой фирмы. Мне хотелось сравнить разные предложения и выбрать самый выгодный вариант.

В пять часов пришла молодая пара. Жених с невестой искали место, где отпраздновать свадьбу, но, обойдя весь корабль, так ничего и не решили. Ближе к вечеру я связалась с несколькими предприятиями, выбиравшими ресторан для проведения ежегодного обеда. Увы, удача отвернулась от меня — никто из них не дал положительного ответа.

Каждый провал словно высвечивал мою странную особенность: я знала, что нужно делать, но… не делала этого. Что-то сдерживало меня и не позволяло действовать так, как хотелось бы. Я как будто не верила, что имею право занимать эту должность, принимать решения и вообще быть собой.

Разобравшись с делами, я решила наконец прерваться. Раковина в комнате отдыха все так же была завалена грязными чашками. Я раздраженно закатила глаза.

Пока варился кофе, я открыла свой «почтовый ящик». Несколько недель назад я попросила Бобби соорудить деревянный сундучок, куда любой сотрудник мог кинуть анонимную записку: высказаться о моей работе, покритиковать или предложить что-то дельное. Мне хотелось получить свободную и честную обратную связь, чтобы понять, как лучше руководить командой, а заодно иметь возможность решать проблемы, не доводя до скандалов и прямых столкновений.

В результате на меня сыпалось все подряд: бессмысленные и порой противоречивые предложения, настойчивые замечания, упреки, хорошие идеи и глупые советы, а вдобавок обидные слова, задевавшие за живое.

Красный замочек щелкнул и открылся. Три послания. Не густо.

Пожалуйста, научись нам доверять.

Если пытаться всем угодить, ничего не получится…

Тебе не кажется, что можно меньше параноиться?

Последний вопрос звучал унизительно. Да, я старалась все предусмотреть, везде подстелить соломки, от этого, наверное, казалась излишне недоверчивой, но до паранойи мне все же было далеко.

Вечером Шарль позвал меня в свой кабинет. Я очень удивилась, когда он поднялся с кресла, чтобы закрыть дверь.

— Садитесь, прошу вас, — проговорил он.

Я молча села.

Мимо промчалась моторная лодка, и судно мерно закачалось на волнах.

Шарль обошел стол и устроился напротив меня.

— Курите? — предложил он, протягивая пачку.

— Нет, спасибо.

Он достал сигарету, щелкнул старой позолоченной зажигалкой, затянулся и, как настоящий джентльмен, выдохнул дым в сторону.

— Скоро будет три месяца, как вы работаете на корабле.

Я улыбнулась и кивнула.

— На следующей неделе заканчивается ваш испытательный срок.

— Да, я помню.

Он снова глубоко затянулся:

— Хочу быть с вами честным и сказать все сейчас, чтобы это не стало неожиданностью. Я еще не решил, оставлять вас на этой должности или нет.

Мне показалось, что я получила пощечину. Дыхание перехватило. Мысли разбежались. Да, было много сложностей, но я даже не предполагала, что могу потерять эту работу. Что меня могут уволить. Я окаменела и не сводила глаз с начальника. Ему тоже было явно не по себе.

— У нас большие сложности с финансами, — снова заговорил он. — Я надеялся, что вы привлечете новых клиентов, но, видимо, напрасно. Мы всё больше уходим в минус. Бухгалтер каждую неделю бьет тревогу. О банке я вообще молчу… Долго мы не продержимся, надо срочно что-то предпринять.

Я нервно сглотнула:

— На рынке сейчас непростая ситуация. Есть потенциальные клиенты, но они еще не приняли решение. Я чувствую, что все наладится, но нужно время.

Шарль выслушал и задумчиво покивал.

— У вас есть десять дней, чтобы добиться результатов, — как можно мягче сказал он. — Я бы очень хотел дать больше времени, но, к сожалению, это невозможно.

Земля уходила у меня из-под ног, рушилась вся моя жизнь. Я не знала, что сказать. Шарль и сам выглядел расстроенным, но мне было от этого не легче.

— Я стараюсь изо всех сил.

— Верю.

Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Нет-нет, плакать нельзя!

— Мне кажется, — добавил он, — вы беретесь за дело не с той стороны. Возможно, стоит сконцентрироваться на главном. Смотрите, сегодня вы провели почти весь день со страховыми агентами. А ведь у нас есть более срочные дела!

Его упрек показался мне не вполне справедливым. Управлять чем-то — это еще и думать о будущем. Я промолчала.

— Если честно… Мне кажется, для этой должности нужен человек с другим характером.

Лучше бы он ударил меня кинжалом.

Я была уязвлена до глубины души.

Это худшее, что я могла услышать в свой адрес. Можно изменить поведение, внешность, манеру говорить, подход к работе… Но не характер.

В кабинете повисло напряженное молчание. Наконец Шарль снова заговорил:

— Послушайте, у вас есть десять дней, чтобы меня переубедить. Возьмите себя в руки, делайте то, что считаете нужным, и главное — добейтесь каких-нибудь результатов. Я искренне желаю вам удачи.

В тот день я ушла с работы раньше обычного в отвратительном настроении.

Быстрым шагом я шла по набережной Селестинцев.

Что я могла успеть за десять дней? За жалкие десять дней? Не просто показать себя, но еще и получить результаты… Должно было случиться чудо, мне нужно было стать другим человеком, измениться до неузнаваемости. Но ведь это не я выбрала себе такой характер. И не я виновата в бесконечных страхах, сомнениях и переживаниях, которые подкарауливали меня на каждом шагу. Я не специально придумывала себе сложности. И кстати, я очень завидовала тем, кто просто брал и делал, не заморачиваясь из-за любой ерунды.

— Осторожно!

Какой-то мужчина схватил меня за руку, когда я уже собиралась перейти улицу Гренет перед несущимся на полной скорости «рено-дофином».

— Спасибо. Спасибо большое.

Я перешла-таки улицу и пошла по набережной Сент-Антуан.

Мне хотелось всех обвинить в своих неприятностях, всех подряд: родителей и неудачные гены, которыми они меня наградили, Бога, или случай, или что там еще влияет на нас, своего начальника и его гнилой корабль, слишком требовательных или нерешительных клиентов, доставшуюся мне команду разгильдяев и особенно Катель, явно приложившую руку к сегодняшнему ультиматуму… Они все, все, все виноваты в этой чудовищной несправедливости! Я чувствовала себя так, словно мир отвернулся от меня.

Я шла все быстрее и быстрее. Наверное, мне нужно было выпустить пар и сбросить накопившееся напряжение. То и дело я замечала расслабленных мужчин в деловых костюмах — они наверняка отлично поработали и теперь с чистой совестью возвращались домой. Веселые, омерзительно беззаботные парочки отправлялись в центр города ужинать.

Мне же хотелось только одного — добраться до дома и закрыться в спальне. Никого не видеть. Даже Натана, когда поздно вечером он вернется с работы.

Десять дней…

Через десять дней выпавший шанс превратится в тыкву, как карета из сказки про Золушку. Я ужасно злилась на себя. Как можно было упустить такую возможность?

Я все испортила.

У подножия холма я миновала торговцев картошкой фри, жаривших ее прямо тут, в чанах с кипящим маслом, и, вместо того чтобы воспользоваться фуникулером, стала взбираться вверх пешком, обходя мальчишек на роликах и стараясь не оглохнуть от их криков. Домой я вошла, с трудом переводя дух.

Я упала на кровать прямо в одежде и наконец позволила себе разрыдаться. Плакала я долго и сама не заметила, как уснула.

Меня разбудили слепящие лучи закатного солнца. Я нехотя разлепила глаза. Будильник показывал десять минут девятого.

Больше всего мне хотелось задернуть шторы и снова уснуть, но я не могла. У моей подруги Жанны в тот вечер открывалась фотовыставка. Я обещала прийти.

Никакого желания выходить из дома.

Вообще никакого.

Однако час спустя я оказалась в галерее, устроенной в бывшем винном погребе с обшарпанным полом и кирпичными стенами. Мне не хотелось расстраивать подругу, поэтому пришлось взять себя в руки. Но все мысли были только о работе. Я пробегала глазами висящие на стенах и освещаемые оранжевыми металлическими прожекторами черно-белые фотографии, но даже не видела, что на них изображено. Я чувствовала себя потерянной среди толпы гостей, с нелепым бокалом шампанского, который сунули мне в руку при входе.

Внезапно хорошо одетый мужчина лет тридцати поднял бокал и звонко постучал по нему ложечкой, чтобы привлечь внимание публики. Он произнес речь, посвященную моей подруге. Говорил он недолго, но очень выразительно и с юмором. Было очевидно, что всеобщее внимание его нисколько не смущает. Меня, понятное дело, охватила зависть.

Аплодисменты утихли, и я с удивлением заметила, что он направился ко мне.

— Любишь промышленное искусство?

Как же достало, что все «тыкают». Мне же не пять лет! И при чем тут промышленное искусство?

Только тогда я заметила, что стою перед фотографией обнаженного мужчины, позирующего на фоне станков на каком-то заброшенном заводе.

Я заставила себя улыбнуться.

— Не узнаешь меня? — спросил он.

Пару секунд я его разглядывала.

— Нет.

Он расплылся в улыбке:

— Дам тебе подсказку.

— Хорошо.

— Университет Лион-один.

Хм, университет… Может, мы учились на одном курсе? Я там пробыла всего два года, а то и меньше…

— Извини, не могу вспомнить.

— Реми Марти, — представился он, все так же лучезарно улыбаясь.

Реми Марти?!

От удивления я не могла вымолвить ни слова.

Я бы ни за что не узнала старого университетского приятеля. Ни за что. Удивительно было то, что внешне он с тех пор почти не изменился. Зато изменилось нечто другое — он словно стал другим человеком. Прежний Реми Марти был самым незаметным юношей, которого я когда-либо встречала. Люди проходили мимо, не замечая его. Весь факультет считал меня очень застенчивой, но рядом с ним я становилась прямо-таки Тиной Тернер. Реми заливался краской, стоило к нему обратиться. Если на семинаре преподаватель вдруг спрашивал его, Реми покрывался потом, слова застревали у него в горле, и он не мог произнести ни слова. Одни его жалели, другие над ним издевались.

Я бы меньше удивилась, если бы человек, просидевший всю жизнь в инвалидной коляске, на глазах у всех встал и показал лучшие результаты в соревновании по прыжкам с шестом.

Откуда он взял эту уверенность, это спокойствие, эту харизму? Просто чудо.

— У тебя грустный вид… — проговорил он, беря меня под руку.

— Да нет, все нормально, — соврала я.

Но от одного его прикосновения мой панцирь тут же размяк.

Реми принес крошечных пирожных и был так мил и внимателен, что после нескольких слов и пары глотков шампанского я уже рассказывала о своих злоключениях. Он слушал, не перебивая. Когда я замолчала, он не проронил ни слова, но от одного его присутствия мне уже становилось легче. Наконец, после некоторого раздумья, он заговорил спокойным, хорошо поставленным голосом, так сильно выделяющимся на фоне суматошного людского гомона.

— Я знаю человека, который может дать тебе другой характер. Если, конечно, ты захочешь.

Пару секунд я огорошенно смотрела на него.

— Другой характер? Как это возможно?

Реми огляделся, словно желая удостовериться, что нас никто не слушает.

— Он вводит людей в гипноз и меняет характер.

Я растерянно хлопала глазами.

— Ты шутишь?

— Нет, я совершенно серьезен.

Я внимательно посмотрела на Реми. Вроде бы он меня не разыгрывал.

— А что это за человек?

Он снова огляделся:

— Магистр тайного братства. Они хранят древние знания об устройстве человеческой души.

Я чуть не прыснула от смеха.

— Что за ерунда?

Реми устало вздохнул:

— Я пытался разузнать подробнее, кто они такие, но ничего не нашел. Эти люди хранят свою тайну уже много сотен лет.

Он выглядел серьезным и явно говорил искренне.

Я завороженно смотрела на него, разрываясь между любопытством и недоверием.

Очевидно, он сам побывал на приеме у этого магистра.

Красивая молодая женщина в длинном черном платье протянула нам поднос с канапе.

Я взяла одну штучку и задумчиво съела.

— То есть это все делается под гипнозом? А что именно он говорил, чтобы поменять характер?

— Никто не знает. Когда церемония начинается, ты почти сразу перестаешь различать слова, а выйдя из транса, уже ничего не помнишь.

— Я бы не смогла пойти на такое, не зная, что меня ждет.

— По-другому никак, — улыбнулся он в ответ.

— Ну, можно же что-то придумать… Знаю! Что, если записать его речь на диктофон?

— Это плохая идея.

— Почему?

Реми сделал глоток шампанского и ответил:

— Я разговаривал с ним. Расспрашивал, что он будет говорить, когда погрузит меня в транс.

— И что же?

— Он сказал, что я ни в кем случае не должен знать содержание речи, потому что это может сильно навредить. И понимаешь, он сказал это таким серьезным голосом, что я больше не настаивал. Решил просто довериться и попробовать.

Звучало не очень.

Я покачала головой:

— Нет, я правда не смогу вот так довериться незнакомому человеку. Нужна какая-то информация, чтобы в случае чего отмотать назад. Скажем, пойти к психологу, все рассказать и попросить… вернуть меня прежнюю.

Мой старый приятель скептически усмехнулся.

— Реми, вот ты где! Я тебя везде ищу!

Очаровательная брюнетка в очень коротком платье почти что повисла у него на шее и звонко поцеловала в щеку. Реми сунул мне визитку и исчез с девушкой в праздничной толпе. Я допила шампанское в компании голого мужчины, позирующего на фоне станков.

По дороге домой я обдумывала то, что рассказал Реми. Я не чувствовала в себе достаточно смелости, чтобы пойти на такое. Отдаться в руки неизвестного человека, да еще и в атмосфере полной таинственности… Нужно потерять всякую надежду, чтобы решиться на это.

Я вошла в квартиру. Натан читал, сидя в кресле. В тот вечер он был особенно холоден и едва взглянул на меня.

— Ходила к Жанне на вернисаж.

— Знаю.

Я попыталась завести разговор, но он не клеился.

Уже в постели, когда мы потушили свет и повернулись друг к другу спинами, он вдруг заговорил. Его низкий голос звучал в темноте как-то непривычно.

— Не знаю, есть ли будущее у наших отношений. Мне кажется, мы не сможем долго оставаться вместе.

Две фразы — и ни слова больше.

Ни слова.

Я была в шоке.

Мне хотелось поговорить, узнать, что произошло и почему он так решил, но его голос прозвучал так холодно, что я не осмелилась.

Комната погрузилась в тишину, от которой голова шла кругом.

Слезы застилали глаза и беззвучно стекали на подушку. Я старалась не всхлипывать.

Уснуть не получалось.

Рядом мерно дышал мужчина, которого я не хотела терять. Мысли бегали по кругу.

Что со мной происходит? Почему проблемы навалились со всех сторон? Казавшаяся стабильной жизнь опасно качнулась. Еще немного — и все полетит в тартарары.

События прошедшего дня снова и снова проигрывались в голове. Из мешанины лиц, голосов и ситуаций выделялся один яркий кадр: лицо моего бывшего однокурсника, расплывшееся в широкой улыбке.

Я страстно желала стать такой, как он. Родиться заново и начать наконец жить без страданий, без тревог, без пут на ногах.

Посреди ночи я приняла решение.

Завтра я позвоню Реми и спрошу, как попасть к этому магистру. И попасть срочно.

Улица де ла Лож в Старом городе.

Мрачное каменное здание возвышалось на узкой пешеходной улочке вдалеке от шумного центра и выглядело нежилым. За таким строгим фасадом могли найти пристанище только настоящие аскеты.

Я не сразу осмелилась подойти ко входу.

Ни таблички, ничего. Но именно этот номер дома мне указали в телефонном разговоре. «Братство Kellia», как назвал их Реми Марти, предпочитало не афишировать себя, равно как их великий магистр Оскар Фирмен. Странное имечко.

Я опять застыла в нерешительности, потом толкнула наконец старую дверь. Сперва она не хотела поддаваться, но затем все же распахнулась, и моим глазам открылся просторный сумрачный холл. Казалось, меня тут не особенно ждали. Я в очередной раз набралась храбрости и переступила порог.

Внутри царила прохлада. Пахло сыростью и старым камнем.

Дверь гулко захлопнулась, эхо от удара прокатилось по холлу. Старинная лестница с деревянными перилами, отполированными множеством рук, кружа, уходила вверх. Стены были выкрашены светлой, облупившейся от времени краской. Единственным источником скудного света оказался небольшой стеклянный купол над лестничным проемом, на высоте четырех или пяти этажей.

На полу в гигантском глиняном горшке росло декоративное каучуковое дерево таких же исполинских размеров. Единственное живое существо в мертвом пространстве. Растение стояло в центре вестибюля и, цепляясь за перила и решетку, словно карабкалось к свету.

По-прежнему ни одного указателя.

Я стала боязливо подниматься. Ступеньки скрипели при каждом моем шаге. Если бы не дерево, настойчиво тянущее свои ветви вверх, будто стремясь навстречу чему-то важному, я бы, возможно, так и осталась стоять внизу.

На втором и третьем этажах двери были наглухо закрыты. Почти дойдя до четвертого, я остановилась посреди лестничного пролета, чтобы передохнуть. Внезапно я увидела в дверном проеме пожилого мужчину в серых брюках и белой рубашке. Он пристально смотрел на меня ясными голубыми глазами.

— Я ждал вас, — раздался низкий голос.

На мгновение я замерла, потом на подгибающихся от волнения ногах преодолела оставшиеся ступеньки. У мужчины были белые с серебряным отливом волосы, немного смягчавшие резкие черты лица. Исходившее от него спокойствие немного приободрило меня.

По узкому коридору он проводил меня в просторное помещение под крышей, главным украшением которого были превосходно сохранившиеся деревянные потолочные балки. Вдоль стен шли старинные, битком набитые книжные шкафы. Ни одного окна, зато в скошенном потолке — изящная люкарна в кованой раме. Сквозь ее выпуклое стекло виднелось белое лионское небо. Повсюду стояли фаянсовые горшки с орхидеями всех видов и цветов.

Мы уселись друг напротив друга в массивные кресла, обтянутые коричневой кожей. На работе я привыкла смотреть на собеседника через спасительный барьер письменного стола и сейчас чувствовала себя неловко.

Меня поразил яркий контраст между хрупкой красотой юных орхидей, населявших комнату, и морщинистым лицом старика.

Он хранил молчание, очевидно предоставляя мне право начать разговор.

Я сразу приступила к делу:

— Реми Марти сказал, что вы можете помочь… обрести новый характер.

Старик как-то странно посмотрел на меня. Вроде с сочувствием, а вроде и нет.

— Почему вы этого хотите? — спросил он.

Удивительно, но его хорошо поставленный низкий голос пожилого человека был по-юношески звучным.

И тут я решила открыться. Я рассказала о том, что со мной произошло, призналась, что не хочу дальше жить запертой в клетке страхов и нерешительности, не умея быть собой рядом с другими людьми, задыхаясь под привычной маской, скрывающей мое настоящее лицо. Призналась, что потеряла надежду и боюсь в одночасье лишиться работы и семьи.

Договорив, я выдохнула с облегчением. Казалось, я сняла со спины тяжелый рюкзак и положила к его ногам. Моя ноша больше не выглядела такой тяжелой, ведь ее было с кем разделить.

Старик долго молчал, глядя на меня проницательным взглядом. Я чувствовала себя так, будто он видел меня насквозь, и это отнюдь не было метафорой. Но странным образом этот душевный эксгибиционизм меня не особенно смущал.

— Вы уверены, что хотите стать другим человеком?

По правде говоря, меня все еще терзали сомнения.

— Я не уверена, но… мне бы хотелось узнать, как это происходит. Я ведь вас совсем не знаю и понятия не имею, как это делается…

Он как-то странно улыбнулся:

— Для начала надо быть уверенной в своем решении.

— Знаете, я не умею быть уверенной. Это как раз то, что я в себе ненавижу и что привело меня сюда.

Он глубоко вдохнул и продолжил:

— Я могу сопровождать вас в этой трансформации, но вы должны понимать, что это не игра.

— Да, я понимаю.

Еще один оценивающий взгляд. Может, он хотел узнать, достаточно ли у меня решимости? И насколько искренне мое желание?

— Вы знаете, в мире нет идеальных типов личности, каждый хорош по-своему…

— Давайте не будем вести политкорректные беседы. Я не идиотка. Достаточно посмотреть вокруг, чтобы увидеть совсем других людей: более решительных и харизматичных, или более оптимистичных и расслабленных, или просто спокойных и безмятежных. У меня нет ничего из этого. Ничего.

Я вдруг поняла, что очень злюсь и слова мои продиктованы не чем иным, как злостью.

Старик молча наблюдал за мной. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Для меня это большая работа, а я не люблю работать без отдачи.

— Я понимаю. Сколько это будет стоить?

Он улыбнулся:

— Я говорю не про деньги. Мне не нужно от вас ничего материального, это противоречит уставу братства. Но, учитывая мой возраст, я предпочитаю распоряжаться временем с умом, а не тратить его на… любопытствующих. Поэтому хочу сразу предупредить: если вы примете решение изменить характер, это наложит на вас некоторые обязательства.

— Что за обязательства?

— Идти до конца. Вы не сможете вернуть себя прежнюю.

Внутри у меня все похолодело: назад пути нет.

И еще меня пугало его бескорыстие. Я знала, что все имеет свою цену. Какова его цена? Что он хочет получить взамен? Что ему нужно от меня?

— А… как это происходит? Я имею в виду, что конкретно вы будете делать?

— Вы расскажете, каким человеком хотите стать, а я поменяю ваш характер на максимально близкий тому, что вы опишете. Это происходит под гипнозом: чтобы новый характер укоренился, мне нужен доступ к глубинам вашего бессознательного.

— Но… как именно вы это делаете? Как это вообще возможно?

Он помолчал несколько секунд и твердо произнес:

— Секрет подобных трансформаций доступен только членам братства.

Меня разрывало от желания все разузнать о братстве, о его истории, о том, зачем вообще оно занималось такими вещами, но Реми предостерег меня от таких вопросов, и я не стала больше ничего спрашивать.

Внутри меня шла напряженная борьба. С одной стороны, желание полностью довериться этому человеку, с другой — жуткий страх, от которого сердце колотилось как бешеное.

Старик не сводил с меня глаз. Казалось, он наблюдал за варевом из чувств, бурлившим у меня в душе.

— Я думаю, мне стоит взвесить все «за» и «против».

— Мудрое решение.

Шарль положил трубку и откинулся в удобном кресле красного дерева. Он, как обычно, занял кабинет управляющей — единственный, куда был проведен телефон. Сквозь иллюминатор в медной раме виднелась медленно плывущая баржа, груженная песком.

«Лионский кредит» ответил категорическим отказом.

— Обойдусь без вас, самовлюбленные дельцы Старого Света! — пробормотал он в бороду. — Это сегодня вы сильные. А что будет завтра? Между прочим, динозавры были самыми крупными животными на планете. И что? Вымерли все до одного!

Оставался еще один козырь. Последний шанс раздобыть денег и отреставрировать корабль. Это должно было сработать! Шарль не терял оптимизма, даже напарываясь на очередной риф.

Американские инвестиционные фонды, активно осваивавшие мир после окончания Второй мировой, добрались до Франции, финансовая революция могла случиться со дня на день, а старые чопорные банкиры в костюмах-тройках и с тремя подбородками ничего не видели!

— Добрый день, Шарль!

В дверях показался силуэт Катель. Как всегда, чертовски сексуальна. Облегающие черные брюки из дорогой ткани подчеркивали бедра и тонкую талию. Блузка была скроена так, чтобы обрисовать грудь.

— Входите, Катель.

Она повернулась, чтобы закрыть дверь, а заодно продемонстрировать Шарлю изгиб бедер.

— Садитесь, — пригласил он. — Чем обязан удовольствию видеть вас?

— Просто хотела сообщить, как дела в команде.

— А-а… Отлично.

— Я недавно ввела систему целей, и, кажется, это работает.

— Интересно… Что за цели?

— Каждый сотрудник обязан знать, что и когда ему положено делать. Я определила срок, за который официанты должны накрывать столы, и у них освободились дополнительные пятнадцать минут в день, которые можно потратить на важные дела.

— Очень хорошо.

— В ближайшее время я составлю план по выручке. Тогда официантам придется быть изобретательнее, чтобы клиенты заказывали больше напитков или десертов. В нашей финансовой ситуации мне кажется важным поднять продажи.

— Отличная мысль!

Катель приняла комплимент с довольной улыбкой.

— Правда, есть проблема с одним официантом, Натаном, но тут, кажется, ситуация патовая.

— А в чем дело?

— Скажем так, он явно не на своем месте, и пользы от него ноль. Мальчика, видимо, взяли не подумав, и надо бы уволить его побыстрее, пока не закончился испытательный срок.

— Если нужно, можете это сделать.

Катель скорчила гримаску:

— Это не так просто.

— Почему?

— Сибилла, похоже, не разделяет мою точку зрения. Я знаю, ей в принципе тяжело принимать решения, но тут, кажется, дело в другом…

— Что вы имеете в виду?

Катель сделала вид, что ей неловко, она якобы сомневается, вправе ли раскрывать этот секрет. Шарль терпеливо ждал.

— Дело в том, что Натана наняла Сибилла. Поэтому, понимаете… Уволить его — все равно что уличить в ошибке ее. А это никому не приятно.

— Какая разница! Если он плохо работает, придется с ним расстаться. В нашей ситуации мы не можем позволить себе платить бездельникам.

— Да, вы правы. Нужно думать прежде всего о деле.

Шарль кивнул. «Такая молодая, а все понимает».

— Но знаете… Даже если бы его нанял кто-то другой, она вряд ли осмелилась бы его уволить…

— Почему вы так думаете?

— Наша Сибилла очень милая, но…

— Вы хотите сказать, что она чересчур милая? И находит оправдания любым поступкам?

— Не только.

Катель снова поколебалась, словно подбирая слова, и продолжила наступление:

— Я думаю, она по природе очень пугливая и боится других людей, из-за этого и не может действовать решительно.

— Вы правда так думаете?

Катель кивнула:

— Сибилла видит все проблемы и все ошибки сотрудников, но не решается сказать об этом.

— Если это и правда так, я даже не знаю, что делать…

— Вы заметили, что она ни разу не проводила собрание? Думаю, она боится говорить на публике. А ведь на судне полный бардак. И все потому, что она боится указать людям на промахи.

— Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Не верите? — спросила Катель, гипнотизируя Шарля взглядом. — Тогда предложите ей провести собрание. Вот увидите, она тут же спрячет голову в песок.

Я вышла в полной растерянности, с ощущением, что магистр пытался меня отпугнуть. Зачем? Реми говорил, что братство существует с незапамятных времен. Почему же именно со мной они не хотят иметь дела?

Может, старик счел меня слишком любопытной? Может, не надо было задавать столько вопросов? Реми ведь предупреждал…

Оскар Фирмен упомянул свой возраст, мол, он уже многое повидал и теперь хотел работать только с теми, кто настроен серьезно. Может, под конец жизни ему не хотелось браться за такое сомнительное и рискованное предприятие?

Или наоборот. Может, это давно продуманная тактика? Чем плотнее закрываешь перед человеком дверь, тем больше ему хочется открыть ее.

Ни одно из этих объяснений мне не нравилось. Я привыкла общаться с теми, кому доверяла, и никогда не ставила под сомнение их слова. А в этом человеке слишком многое меня смущало. Хотя, признаться, одним махом решить все свои проблемы, избавиться от страданий… Это выглядело соблазнительно.

Я шла узкими мощеными улочками через застроенный в эпоху Возрождения старый Лион. Время от времени, нырнув в неприметную арку, я оказывалась в потайном проходе, где порой можно было увидеть такие архитектурные диковинки, о которых ни за что не догадался бы, глядя на строгий фасад. В детстве меня завораживали секретные ходы, приводящие в целую анфиладу крошечных внутренних дворов. Я представляла, как в темных кулуарах плетутся всевозможные заговоры, а из-за угла вдруг доносится звон клинков, и вот под стрельчатым сводом показываются два дворянина, пытающиеся проткнуть друг друга шпагой.

Я перешла Сону по пешеходному мосту напротив Дворца правосудия. Утреннее солнце слепило глаза и добавляло красок разноцветным фасадам на холме Круа-Русс.

Телефонная будка на набережной напомнила, что я давно не разговаривала с мамой. Я прошла мимо: в Джибути еще была ночь. Маме я звонила регулярно — не от большой любви, а скорее из чувства долга. У нас сложились непростые отношения. Она так и не смирилась с тем, что я выросла, и постоянно пичкала меня абсолютно ненужными советами, потом не упускала случая напомнить, как была права она и как не права я, поступив по-своему. А если я недостаточно внимательно слушала ее нравоучения, то тут же получала статус неблагодарной дочери.

На корабле я оказалась около полудня, ровно перед началом обеденной прогулки, причем с самым решительным настроем: я собиралась сдвинуть дела с мертвой точки и заставить себя уважать. Оставалось всего десять дней, чтобы доказать, на что я способна. Будущее висело на волоске. Каждый час, каждая минута были на вес золота.

Я наскоро обошла корабль, поздоровалась с командой и твердым шагом направилась в свою каюту. Распахнув дверь, я замерла на пороге. За рабочим столом друг напротив друга сидели Шарль и Катель.

— Прошу прощения, — машинально выпалила я.

Мне стало неловко за внезапное вторжение.

Катель тут же обернулась:

— У нас совещание, ты не могла бы нас ненадолго оставить?

— Да, конечно.

В замешательстве я вышла на палубу.

— Все хорошо, Сибилла?

Бобби неподалеку мыл пол. Увидев, что я выскочила из собственного кабинета, он как-то странно посмотрел на меня.

— Да, да, нормально…

На самом деле я чувствовала себя отвратительно. Как такое вообще могло произойти? Катель говорила со мной ледяным покровительственным тоном, словно начальницей была она… А ведь это я ее начальница, я! И потом… Это мой кабинет. Они сидели в моем кабинете. Извиняться должны были они, а не я! И почему я так позорно сбежала? Почему послушалась? Почему позволила унизить себя на глазах у своего начальника? Это меня погубит. И очень скоро.

Я сделала глубокий вдох. Надо взять себя в руки, надо продолжать во что бы то ни стало, нельзя сдаваться. День начался с неудачи, но я еще могу отыграться. Снова и снова я повторяла про себя заклинание: сдвинуть дело с мертвой точки и заставить себя уважать.

— Внимание, судно отправляется! Всем отойти от трапа! Судно отправляется! — проорал Марко в микрофон.

Еще громче, чем обычно. Видимо, включил звук на полную катушку.

Корабль загудел, завибрировал и медленно отошел от набережной.

Я помчалась в его кабину, перепрыгивая через ступеньку и судорожно хватаясь за служивший поручнем канат, чтобы не свалиться. Все, с меня хватит! Пора навести тут порядок!

Марко удивленно поднял бровь. Видимо, почуял мою решимость. Обычно, когда я входила, он сидел не шелохнувшись, делая вид, что ничего не заметил.

— Марко, я вчера просила тебя не пугать клиентов и не кричать так при отправлении. Зачем ты опять это делаешь? Можешь объяснить?

Впервые за три месяца работы я не стала сдерживаться и показала, кто здесь главный. Наконец-то я преодолела страх и совершила поступок, которым могла гордиться.

— На корабле такие вещи решает капитан. А капитан тут я.

— Может, ты и капитан, зато я управляющая.

Он никак не отреагировал, и я повторила громче:

— Я здесь главная.

В тот момент я сама удивилась своей наглости.

Он нахмурил черные брови и злобно посмотрел на меня:

— Ах так? Ты главная? А знаешь, главный умеет делать то же, что и его подчиненные. И даже лучше их! Давай покажи, на что ты способна!

При этих словах он встал и вышел из кабины, оставив меня управляться с кораблем.

— Марко, вернись немедленно!

Но он уже не слышал.

— Марко! Вернись! Быстро вернись! Я приказываю!

Я в ужасе посмотрела на реку.

Корабль спокойно разрезал волны.

Впервые в жизни я схватилась за штурвал. Через помутневшие от времени стекла я судорожно вглядывалась перед собой.

Плыть прямо, только прямо.

А как остановиться? Я же не знаю, как тормозить!

— Марко!!!

Тишина.

Вот засранец! Он мне за это ответит.

— Бобби! Бобби! — орала я изо всех сил. — Бобби!

Я пристально смотрела на реку, стараясь держаться ровно посередине, как можно дальше от берегов. Как же остановить эту чертову посудину?

— Бо-о-обби-и-и!

— Иду, иду…

Услышав его вялый голос, я вздохнула с облегчением.

— Вставай за штурвал! Останови корабль!

— А что случилось?

Энтузиазма у него было как у Боба Марли после трех хороших косяков.

— Останови его немедленно!

— Да я не особо умею управлять…

— Еще раз повторяю: останови его прямо сейчас!

— Ладно, ладно… А где причалить?

— Не важно… У любой набережной… Но чтобы в нас никто не въехал!

Я выскочила из кабины и помчалась искать Марко.

Как заставить его вернуться и не потерять лицо?

Может, пойти ва-банк? Что, если поставить ультиматум: либо возвращаешься на пост, либо ты тут больше не работаешь? Самовольная отлучка — законный повод для увольнения. Я была в полном праве рассчитать его тут же, а заодно припугнуть остальных и наглядно продемонстрировать команде, кто здесь главный. Меня так и подмывало показать всем, где раки зимуют, и стать наконец начальником, которого слушаются и уважают.

Но в то же время… В голове, как на пульте управления, тревожно замигали крохотные красные огоньки: опасно, очень опасно!

«Не делай так… Подумай о последствиях», — нашептывал тихий голосок.

Оставалось всего десять дней, чтобы разбередить это болото. Нового капитана так просто не найдешь, а без него я как без рук. Кто захочет обедать или ужинать на корабле, стоящем у причала? Да никто! Выручки, естественно, не будет, и следующей уволят меня. Нет, тут нужна осторожность. Сейчас главное — как можно быстрее вернуть Марко за штурвал.

Я проглотила обиду, вздохнула и отправилась на поиски капитана. Он стоял на палубе и курил, облокотившись на фальшборт.

Извинившись за грубость, я объяснила, что начальник не обязан все уметь, его задача — следить за тем, чтобы дела шли хорошо и каждый мог выполнять свою работу.

Марко слушал, не сводя глаз с сигареты. Я кожей ощущала, как он смакует мои извинения и упивается победой. Не сказав ни слова, он бросил на меня презрительный взгляд и вернулся в кабину.

Я чувствовала себя униженной и успокоенной одновременно. Странное сочетание.

С того момента моя тревога только росла. Я словно лавировала между Сциллой и Харибдой, и каждая грозила разбить вдребезги мою карьеру: либо я боялась каждого косого взгляда и тогда не управляла тем, что происходило на корабле, либо, превозмогая страхи, отстаивала свою позицию, что приводило к стычкам, из-за которых я терялась и убегала, поджав хвост.

Остаток дня прошел в тягостных раздумьях: как решить дилемму. Я прекрасно видела, что именно требовало изменений, но была не в силах повлиять на тех, кто плохо работал. Как найти золотую середину? Есть ли способ завоевать авторитет, не устраивая скандалов вроде того, что случился с Марко? Казалось, все было напрасно, решение не приходило. Весь день был как будто соткан из десятков мелких неудач, и под вечер я опять не выдержала и взорвалась.

На старой барной стойке выстроились крошечные мисочки с арахисом.

— Джеф, попроси Родриго нарезать сырых овощей. Насадишь их на шпажки и подашь к аперитиву. Арахисом клиенты быстро наедаются и потом не заказывают ни основные блюда, ни десерты. Надо с этим завязывать.

— Катель сказала подавать арахис. Она считает, что от соленого просыпается аппетит.

Услышав имя соперницы, я вскипела от ярости. Какого черта он слушает ее, а не меня? С огромным трудом я заставила себя успокоиться.

— А я считаю, что арахис надо заменить свежими овощами.

— Но Катель не хочет, она ясно это сказала.

— Джеф, ты помнишь, кто твой начальник? Если забыл — это я. Так что делай, пожалуйста, то, что я тебе говорю.

— Я не знаю, кого из вас слушать. Не могу же я ставить и то и другое! Договоритесь сначала между собой, а потом уже скажите, что делать.

Мисочки с арахисом остались стоять на барной стойке.

Мне хотелось одним движением руки смахнуть их на пол… но я сдержалась. Я поспешно вернулась в свою каюту, стараясь не заплакать по дороге, закрылась на ключ, упала на стул и разрыдалась.

Ничего не выйдет.

Я старалась, но ничего не получалось. И не получится в оставшиеся девять дней. Все зря. Старания напрасны. Попытки говорить иначе, вести себя иначе не работают. Проблема глубже.

Кто пойдет за тобой, кто будет тебя слушать, если ты сама в себя не веришь?

Люди идут за теми, в ком чувствуют силу, уверенность, мощь. Это почти что на уровне инстинктов.

Пора с этим смириться.

Тут не важно, прав ты или нет, справедливо поступаешь или предвзято, хороший ты человек или злодей.

Я только делаю вид, что чего-то стою. Сплошное притворство, в которое никто не верит и не поверит никогда.

Я налила стакан воды и залпом выпила. Потом вдохнула поглубже и постаралась успокоиться.

Наконец сняла телефонную трубку, набрала номер Оскара Фирмена и сказала «да». Мы договорились встретиться на следующее утро.

Закончив разговор, я огляделась так, словно видела эту каюту в последний раз. Было тихо. Чуть слышно поскрипывала обшивка корабля.

Прежняя Сибилла отжила свое. Всего одна ночь — и начнется новая жизнь.

Весь вечер я провела в своей каюте, подальше от чужих глаз.

Решение было принято. Оно принесло мне некоторое облегчение, но вовсе не ту безмятежность, которой бы мне хотелось.

По счастливой случайности ужин, который я заказала, принес Натан. Я впустила его и закрыла дверь на ключ.

— Мне надоело прятаться, — сказала я. — Мы ничего не делаем вместе, никуда не ходим.

— Ты же боишься, как бы нас не увидели…

— Да, боюсь, но так больше жить не хочу. Давай рискнем!

— Как хочешь.

— Во сколько ты заканчиваешь?

— В одиннадцать.

— Так поздно?

— Да, сегодня я дежурю на концерте.

— А-а, точно. Слушай, давай встретимся в кафе, в «Негоциантах»! Думаю, будет хорошо немного расслабиться и поболтать, а то мы видимся только на работе и дома.

— Договорились.

Ужинала я одна, параллельно изучая финансовые отчеты за май.

Я дождалась, пока официанты разнесут напитки и послышатся первые звуки рояля, и проскользнула в зал, где уже царил обычный для концертов полумрак. Выступала, как всегда, Палома в сопровождении пианиста Джереми Фланагана.

Ей было около тридцати, как и мне, но насколько же по-другому она себя вела! Всегда внимательная и доброжелательная, готовая выслушать любого и прийти на помощь, если что-то не клеилось, — родная мать для всех нас, да и только.

Я села на свободный стул в дальнем углу зала.

Сцену освещал приглушенный красно-желтый свет, уютный, как закатное солнце. На рояле стояла бутылка виски и стакан. Пальцы Джереми летали по клавишам. Тот, кто никогда не учился музыке, мог бы подумать, что это происходит само собой, словно по волшебству.

Пленительный голос Паломы завел одну из джазовых мелодий Нины Симон. Перешептывания в зале тут же стихли, все взгляды устремились на певицу.

Палома умела выглядеть сексуальной без малейшего намека на вульгарность. В тот вечер она была сама элегантность: короткое, но шикарное черное платье, эффектно оттенявшее ее золотистую кожу, туфли на шпильке, изысканный макияж и аккуратная прическа. Она притягивала людей как магнитом: едва увидев ее, они уже не могли оторвать глаз.

На меня такой же чудесный эффект оказывала музыка. Стоило войти в концертный зал, как все проблемы, тревоги, реальные и надуманные страхи исчезали без следа. Казалось, чья-то волшебная рука снимала с моей спины привычный груз. Магия, по-другому не скажешь.

У нашего рояля было особенное звучание, такое теплое и мягкое, какого я нигде больше не слышала. Может, все дело в его истории. Этот старый «Блютнер» был сделан в Германии в тысяча девятьсот тридцать втором году. Оттуда он поехал в Лондон, к своему первому владельцу, а спустя несколько лет вместе с ним отправился в Индию, где тогда правил Ганди. После того как Индия получила независимость, рояль вернулся в Европу. Некоторое время на нем играли в Лозанне, а потом судьба занесла его во Францию, прямо на борт нашего «ПигмаЛиона».

Я закрыла глаза и слушала пение Паломы, представляя себя на ее месте. Внутри у меня все вибрировало от избытка чувств. Мне грезилось, что я стою на сцене, и от звуков старого рояля, от звуков собственного голоса, от возможности вот так просто показывать другим то, что идет из глубины души, кружилась голова. Это была моя самая безумная мечта. Я не корила себя за нее, ведь она позволяла хотя бы на миг выйти за привычные рамки…

Как мы и договаривались, поздно вечером Натан присоединился ко мне в «Негоциантах», знаменитом кафе, отмечавшем в тот год столетний юбилей.

Было так хорошо побыть наконец вдвоем, причем не в нашей блеклой квартирке, а в роскошных интерьерах Второй империи, где с высоченных, украшенных лепниной потолков свешивались хрустальные люстры. К тому же именно здесь мы впервые ужинали вместе, прямо в день нашего знакомства.

Натан заказал бокал бургундского игристого. Я последовала его примеру. Несколько глотков — и вот мы уже расслабились и болтаем обо всем подряд. Обо всем, кроме работы. Я спросила, как продвигается диссертация. Это была одна из немногих вещей, которые его по-настоящему увлекали. Когда он говорил о своих исследованиях, глаза у него загорались, он оживлялся и выглядел… неотразимо. Я ощутила то же волнение и трепет, что и в самом начале отношений. Внезапно я перестала волноваться за наше будущее.

Я смотрела на него и чувствовала возрастающее желание… Меня будоражило еще и то, что это был последний вечер «прежней Сибиллы». Что подумает Натан завтра, увидев меня совсем другой? Заметит ли разницу? А вдруг я ему разонравлюсь? Нет, только не это…

Я взяла его за руку:

— Пойдем домой.

Оплатив счет, мы поднялись и направились к выходу. Я нежно прижалась к Натану.

Вдруг я напряглась и отпрыгнула.

Прямо возле окна, скрестив ноги и едва заметно улыбаясь, изящно поднося ко рту сигарету и кивая рассказывающему ей что-то молодому человеку, сидела Катель. Она хищно посмотрела мне в глаза и отвернулась.

На следующее утро я проснулась рано. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Ты совсем сошла с ума — подписаться на такое?»

Меня терзал новый страх: а вдруг этот тип не просто так хочет загипнотизировать меня? Вдруг у него злой умысел? В памяти всплывали обрывки какого-то фильма, вроде бы Хичкока, где преступник ввел в транс ничего не подозревающего человека, тот совершил убийство и был приговорен вместо злодея… Я ведь ничего не знала ни об Оскаре Фирмене, ни о его братстве. Так, какие-то обрывки, и то со слов Реми. Но ведь мы с Реми даже не были друзьями, просто однокурсники. Разве я могу ему доверять? А вдруг он состоит в их организации и вербует людей для черных дел?

Все-таки стоило навести справки. Я достала телефонный справочник и взялась за поиски.

«Братство Kellia». Ничего.

Просто «Kellia». Тоже ничего.

Я попробовала другие написания. Бесполезно.

Нашлось несколько человек по фамилии Фирмен, но среди них ни одного Оскара и ни одного, живущего по этому адресу.

Никакой зацепки. Ни в желтых, ни в белых страницах.

Часы показывали 8:10. Натан еще спал. Оскар Фирмен ждал меня в 10:30, а неподалеку от улицы де ла Лож находится библиотека Сен-Жан. Я еще успевала поискать там!

Я быстро оделась, схватила яблоко и выбежала на улицу. Было еще свежо. Чуть ли не кубарем я скатилась с холма в Старый город и влетела в библиотеку, расположенную в бывшем Епископском дворце. Конечно, я не рассчитывала найти информацию о тайном братстве, но надеялась, что слово «Kellia» даст какие-то зацепки.

Юная библиотекарша впервые слышала такое название, но все же подсказала пару книг. Я нашла их в глубине зала и бегло пролистала, прислонившись к высокому стеллажу. Ни намека, ни следа. Я была в полной растерянности. Время утекало сквозь пальцы, а я понятия не имела, как поступить.

Часы показывали 9:25. Что делать?

Внезапно мне в голову пришла идея, которой я поделилась в разговоре с Реми: записать сеанс на пленку. Он, правда, предупреждал, что переслушивать такое опасно. Возможно. Но ведь я могла просто записать и использовать как улику, если придется пойти в полицию.

В полной растерянности я спросила библиотекаршу:

— Простите, вы не знаете, где поблизости можно купить магнитофон?

— Магнитофон?

— Да. Понимаете, я ищу совсем крошечный аппарат…

Она скорчила недовольную гримасу:

— Не знаю… Попробуйте посмотреть у Ролана, на улице Брест.

Это на другой стороне Соны. Я помчалась туда.

Через час я уже шагала обратно. В кармане лежал один из первых микрокассетных диктофонов. Я устроила продавцу допрос с пристрастием. Насколько тихо он работает? Не щелкает ли, когда заканчивается пленка? А если сядут батарейки? И еще кучу всяких мелочей. Он успокоил меня, заверив, что никаких звуков при записи не будет слышно. Единственной проблемой оказалось время. На микрокассету много не помещается, поэтому включить ее нужно в последний момент.

Всю дорогу меня трясло от страха. Стараясь отвлечься от тревожных мыслей, я внимательно рассматривала дома по дороге. Решение было принято. Я сделала все, чтобы обезопасить себя. Оставалось только дойти до цели, не сбежав на полпути.

На углу улиц Гадань и де ла Лож во рту пересохло: я увидела знакомое мрачное здание, на которое не падал ни один луч солнца.

Вокруг ни души. Последние метры я прошла на ватных ногах.

Скрепя сердце я толкнула тяжелую дверь и вступила в полумрак холла. В нос снова ударил запах старого камня, кожа ощутила знакомую влажность. Я начала медленный подъем по старой скрипучей лестнице.

На предпоследнем этаже я остановилась. Меня трясло. Я заставила себя медленно вдохнуть и выдохнуть.

Пару минут спустя я уже сидела напротив магистра.

Он вроде выглядел более приветливым, чем в прошлый раз, и, казалось, даже хотел меня подбодрить, но от ужаса я плохо соображала.

Фирмен попросил подробно рассказать, каким человеком я бы хотела стать.

Я заговорила, взвешивая каждое слово и пытаясь выражать свои мысли как можно точнее. Ставки были, как никогда, высоки.

— Я мечтаю стать женщиной, которая знает, чего хочет. Женщиной, которая не поддается чужому влиянию и не боится. При этом ни в коем случае не жесткой и не авторитарной. Просто спокойной и уверенной.

По мере того как я описывала мельчайшие черты характера «будущей себя», мне становилось спокойнее. Я словно примеряла новое платье, и, надо сказать, оно удивительно хорошо сидело. В глубине души я была готова к этой метаморфозе и только ее и ждала.

Я договорила. Оскар попросил меня расслабиться.

Незаметно сунув руку в карман пиджака, я включила диктофон. Потом отбросила все сомнения и тревоги и, повинуясь голосу магистра, начала уплывать из реальности.

Он и сам постепенно входил в медитативное состояние: его голос становился все медленнее и доверительнее, проникая в самые глубины моей души. Я сдавалась, отпускала контроль, переставала бороться.

Сэм сидел на террасе кафе «Джорджо», на самом берегу озера.

Два дня назад он поселился в небольшом, но очень хорошем отеле «Леонардуцци». Стены в его номере были выкрашены в белый цвет, пол выложен терракотовой плиткой.

Он арендовал скутер, чтобы не вызывать такси для каждой поездки на виллу. Это оказалось гораздо дешевле и приятнее, чем передвигаться на машине. Что может быть лучше, чем ехать по лесным дорогам, чувствовать, как ветер треплет твои волосы, а запах цветущих деревьев щекочет ноздри?

Каждый день он проводил час-другой с Сибиллой Ширдун, а потом возвращался в отель и брался за расшифровку интервью. Тексты он набирал, сидя на террасе кафе. Чтобы дело спорилось, рядом стоял неизменный стаканчик мартини.

«Недурно, недурно», — ухмылялся Сэм, позвякивая кубиками льда.

Серия статей постепенно обретала структуру. Не хватало одного — фотографий. Такая насыщенная жизнь требовала иллюстраций, но у Сибиллы, как назло, не осталось ни одного снимка из того периода жизни.

Сэм взял со стола мобильник и позвонил ассистентке.

— Дженнифер, есть просьба. Поможешь?

— Конечно, надо же как-то отрабатывать зарплату.

— Нужно найти одного мужчину, он жил в Лионе в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году. Потом его вроде бы видели в Нью-Йорке.

— Дай отгадаю: ты не знаешь, как его зовут, зато у тебя есть точная информация о цвете волос и приблизительная — о росте.

— Ха-ха! В тот раз ты, кстати, отлично справилась с заданием, хотя сведений и правда было маловато!

— Новичкам везет. Но теперь придется потрудиться самой, не рассчитывая на удачу.

— Не скромничай.

— Ладно, что ты знаешь об этом типе?

— Его зовут Джереми Фланаган. В шестидесятые он был пианистом, играл по барам. Не знаю, жив ли он, но если да и если он где-то неподалеку, его кровь из носу нужно заманить в Комо. И еще один вопрос. Удалось найти кого-то, кто сможет реанимировать рояль?

— Да, есть один человек. Живет в часе езды от Лиона. Зовут Жоэль Жобе. Он местная звезда, кочует между тремя странами: Францией, Швейцарией и Турцией. Это он отреставрировал все рояли в консерватории Анкары. Если он не справится с твоим «Блютнером», то и никто не справится. Не представляешь, каких трудов стоило дозвониться до него.

— Ого… Вряд ли он найдет для нас время. Если мы попадем в список ожидания на два года, лучше сразу отказаться…

— Думаю, надежда есть. Он не сухарь. Я рассказала, что одна очень пожилая женщина мечтает вновь услышать рояль своей молодости. Это его очень растрогало.

— Надеюсь, ты не назвала фамилию пожилой женщины?

— Нет, у меня было ощущение, что тут лучше обойтись без имен. И потом, он постоянно имеет дело со знаменитостями, этим его не удивишь.

— Ты гений!

— Подожди, рано радоваться. Он еще не дал согласия.

— Пришли мне его номер.

— Готово.

Сэм услышал, как пиликнул телефон. Пришло сообщение.

— Дженнифер, ты просто ангел.

Две минуты спустя Сэм набрал номер и — о чудо! — тут же услышал в трубке голос Жоэля Жобе.

— Сэм Бреннан, из «Ньюсуик», вы разговаривали с моей ассистенткой, Дженнифер Купер.

— Здравствуйте, месье Бреннан.

— Называйте меня Сэмом.

— О чем вы хотите поговорить, Сэм?

— Об одном старом рояле, который простоял без дела пятьдесят лет. Как думаете, сможете привести его в порядок?

— Да, если он хранился в хороших условиях.

— Э-э-э… А что значит «хорошие условия»?

— Вдали от солнечного света…

— Могу вас уверить, за это время его не коснулся ни один луч солнца…

— …и в сухости.

Тишина.

— Алло? Вы тут? — переспросил Жобе.

— Скажем так, там, где он стоял, было довольно влажно.

— Ладно, посмотрим.

— И… как бы это сказать… у него нет струн.

— Ничего страшного. Их снял владелец?

— Нет…

— Сэм, вы говорите загадками. Что там за история со струнами? Куда они делись?

— Ну-у-у… Они исчезли… вернее… растворились в воздухе…

Повисло молчание.

— Кажется, вы чего-то недоговариваете. Где именно находился инструмент?

Снова пауза.

— Он пролежал пятьдесят лет на дне Роны, на глубине пяти метров.

— Ясно.

Сэм нервно сглотнул:

— Как думаете, его можно отреставрировать?

Жобе громко вздохнул:

— К сожалению, это уже не инструмент. Ловушка для рыбы — да, аквариум с педалями — вполне. Но точно не рояль.

— Нет, вы не понимаете… вода его даже не коснулась. Он оказался в воздушном кармане, в водонепроницаемом помещении. Просто немного пострадал от влажности, ничего особенного. Вы… когда вы могли бы им заняться?

— Не горячитесь, молодой человек. Я найду время.

Натан вернулся домой со свежим багетом и кусочком козьего сыра из лавочки Жанье. В кои-то веки решил побаловать себя. Если нарезать помидоры колечками, сбрызнуть оливковым маслом, добавить хлеб и сыр, получится вкусный и простой обед на одного. На работу только вечером, разносить напитки во время концерта, а пока было полно времени, чтобы перекусить и спокойно поработать над диссертацией.

Войдя в квартиру, он заметил в прихожей пиджак своей девушки.

— Сибилла? Ты тут?

Тишина. Должно быть, возвращалась за чем-то и забыла пиджак.

Натан пошел на кухню, включил радио и под чарующий голос Пьера Бельмара открыл воду и помыл помидоры.

«Черт, куда делось полотенце?»

Стараясь не заляпать шкафчики мокрыми руками, он открыл один из кухонных ящиков. Здесь нет.

«Почему Сибилла никогда не кладет вещи на место? Туда, где им логичнее всего лежать?»

Он раздраженно перерыл всю квартиру в поисках чистых полотенец. Это заняло не так много времени, учитывая, какое крохотное жилье они снимали.

В стенном шкафу в прихожей нет, в консоли под телевизором нет, на стеллаже в гостиной нет.

«Да что ж такое? Где эти чертовы полотенца?»

Оставалось одно место. Положить туда вещи из кухни было настолько нелогично… что, возможно, именно там и следовало посмотреть. В шкафу Сибиллы. Она вряд ли обрадуется, узнав, что он рылся в ее вещах, но ведь рассказывать необязательно.

Натан поднялся на второй этаж и открыл шкаф, доставшийся Сибилле от ее бретонской бабушки.

«Ну конечно!»

Вот они — выглаженные и аккуратно сложенные под стопкой футболок.

Он хотел аккуратно вытащить самое нижнее, чтобы стопка не развалилась, как вдруг рука на что-то наткнулась. Маленький твердый предмет. На ощупь непонятно, что это. Натан машинально достал его и осмотрел.

Это оказался крошечный диктофон.

Натан видел такой впервые.

Какого черта Сибилле это понадобилось?

Он присмотрелся. Внутри виднелась кассета.

«Может, послушать?»

Его раздирали любопытство и чувство вины. Он знал, что Сибилла очень разозлится, если он сунет нос в ее дела. Не просто разозлится — она будет в ярости и никогда этого не забудет.

Он благоразумно вернул диктофон на место, взял полотенце и закрыл шкаф.

Спустившись на кухню, он распаковал сыр и нарезал небольшими кубиками. Пьер Бельмар все еще рассказывал свою трогательную историю, но Натан уже ничего не слышал. Голова была занята странной находкой.

«Черт возьми! Что она там записывает? Такой крошечный прибор нужен, если хочешь сделать это незаметно. Но зачем ей это? А главное… кого она записывает? Интересно кого?..»

Он выложил на тарелку нарезанные помидоры, сверху кусочки сыра, сбрызнул оливковым маслом…

Нет, так нельзя. Надо все узнать. Невозможно жить с человеком, который исподтишка записывает чьи-то разговоры. Натан решил послушать кассету и убрать диктофон на место. Сибилла ничего не узнает, а ему станет спокойнее.

Он тщательно вымыл руки, вытер их жестким льняным полотенцем и снова поднялся на второй этаж. Достал из шкафа диктофон, нажал кнопку «Play» и стал ждать.

Тишина. Сквозь прозрачную крышку было видно, что кассета крутится, но… абсолютно беззвучно.

Он нашел кнопку перемотки, вернул пленку в начало и еще раз нажал «Play».

Снова тишина. Однако несколько секунд спустя раздался глухой, замогильный голос, принадлежавший скорее мертвецу, чем живому человеку. На фоне мелодичного журчания Пьера Бельмара, доносившегося с кухни, этот голос звучал особенно пугающе.

Человек говорил очень медленно. Из-за долгих пауз между словами было практически невозможно понять, о чем он говорит. Пытаясь уловить смысл, Натан сосредоточился и весь превратился в слух. Речь звучала более чем странно. Мужчина зачем-то перечислял части тела своего собеседника и предлагал почувствовать их одну за другой, начиная с кончиков пальцев на ногах. Он четко называл их, время от времени хвалил, говорил: «У вас хорошо получается» — и предлагал еще больше расслабиться. Некоторые фразы были как будто неправильно построены, смысл ускользал, словно в них чего-то не хватало — то ли глагола, то ли дополнения. Другие вообще казались бессмысленным набором слов без всякого намека на логику. Все было тем более странно, что уверенный тон и хорошо поставленный голос выдавали человека, хорошо владеющего речью. Несколько минут Натан в недоумении слушал эту белиберду. Человек ненадолго замолчал и снова заговорил, теперь уже совсем о другом. Казалось, он описывал характер или темперамент своего собеседника, хотя правильнее было бы сказать — приказывал ему, что тот должен думать и чувствовать. Натан слушал это с нарастающим беспокойством. Опять наступила тишина. А затем прозвучали слова, от которых у молодого человека кровь застыла в жилах:

— В глубине души, — вещал замогильный голос, — в самой глубине вашей души гнездится чудовищный страх, подспудная тревога…

Пауза.

— Страх оказаться плохим, аморальным человеком.

Натан еле дышал. То, что он услышал, ошеломило его.

Голос снова заговорил:

— Выйдя отсюда, вы забудете эти слова, но тревога останется с вами навсегда. Она будет жить в недрах вашей души, и вы будете делать все возможное, чтобы заглушить ее.

Я открыла глаза. В голове промелькнула мысль: «Ничего не изменилось». Может, система дала сбой? Я чувствовала себя как обычно. Внезапно я порадовалась, что с меня не взяли денег, иначе я бы чувствовала себя обманутой.

Из вежливости я поблагодарила Фирмена. Этот милый человек уделил мне время, и, даже если его работа оказалась напрасной, стоило вести себя корректно.

Я попрощалась и вышла на улицу.

Все надежды рухнули. Но если вдуматься, кто был виноват в этом разочаровании? На что я вообще рассчитывала? Это же просто глупо — прийти к другому человеку и попросить решить мои проблемы. Только я могла исправить ситуацию, в которой оказалась, а для этого надо было взять себя в руки и действовать.

Кстати, пока я пробиралась по узким улочкам Старого города среди толп беспечных туристов, в голову одна за другой приходили свежие мысли о том, что можно улучшить на корабле. Я повторяла их про себя, чтобы не забыть, и, когда вдали показался «ПигмаЛион», уже знала, чем займусь.

— Мелочи не найдется? — послышался хриплый голос.

Небольшая компания, прогуливавшаяся по набережной, как раз остановилась, чтобы сфотографировать базилику Нотр-Дам-де-Фурвьер на другом берегу реки. К ним подошел бездомный в жалком тряпье и стал тыкать кепкой в каждого по очереди, как заведенный повторяя свой вопрос.

Глядя на это, я внезапно разозлилась на несправедливое устройство общества. Почему одни горожане не могут позаботиться о других? Почему кто-то вынужден спать под мостом и зарабатывать на жизнь милостыней? Если бы все объединили усилия, мы бы справились с этой проблемой!

— Эй, ну хоть че-то дайте, блин! Че, тут одни скряги, а?

Боже, какая вульгарность! Нельзя же так обращаться к людям!

Надо ему объяснить.

В этот момент бродяга повернулся ко мне, и я решительным шагом подошла к нему:

— Вам нужно сделать над собой усилие и постараться говорить вежливо.

Он ничего не ответил, поэтому я пояснила:

— Всем будет лучше, и вам в первую очередь.

Бездомный косо посмотрел на меня. Взгляд не сулил ничего хорошо.

— А тебе-то какое дело?

Его грубость задела меня, но я все равно продолжила говорить, стараясь не обращать внимание на его слова. Я даже постаралась придать голосу мягкость, чтобы он почувствовал, что я забочусь о нем.

— Понимаете, если вы будете говорить более уважительно, получите больше денег. Люди почувствуют к вам симпатию и, возможно, захотят помочь.

Он пожал плечами, выудил литровую бутыль вина из кармана куртки и присосался к ней.

— Месье, алкоголь тоже не лучшее средство, вам стоит…

— Слышь, отвали, а?

Какое разочарование! Мне хотелось довести разговор до конца, убедить его.

Уже возле самого корабля я вдруг поняла, что произошло неслыханное, и застыла на месте.

Мне не было страшно.

Мне вообще нисколько не было страшно.

Хотя этот пьянчуга вел себя довольно агрессивно, ни перед разговором, ни во время его мысль об опасности даже не приходила мне в голову.

Это было поразительно — если знать мой характер… И могло означать только одно. Как гром среди ясного неба, на меня обрушилось осознание того, что я… стала другим человеком! Я правда стала кем-то другим! Все сработало!

Я была в шоке.

Меня распирало от счастья. А потом я поняла еще кое-что и чуть не лопнула от бури эмоций: я осталась самой собой! Я чувствовала себя той же самой Сибиллой, только впервые за тридцать два года жизни меня не душили страхи.

Наконец-то я дышала полной грудью. С легким сердцем я поднялась на борт. Жизнь менялась на глазах. Теперь я знала, что все получится, я оправдаю доверие Шарля, а главное — смогу наслаждаться жизнью, забыв о тревогах и сомнениях.

Я собиралась приняться за дело немедленно: взять все под контроль, организовать работу команды, исправить недочеты и трудиться, трудиться, трудиться, чтобы как можно быстрее выправить ситуацию. До окончания испытательного срока оставалось каких-то девять дней, но, если по-настоящему выложиться, можно получить неплохие результаты.

Поднявшись на борт, я решила попридержать коней и для начала поздороваться с сотрудниками — не стоило пренебрегать банальной вежливостью. Во время этого, казалось бы, привычного обхода я заметила кучу мелочей, требовавших исправления. Раньше я не обращала на них внимания, а теперь ужаснулась тому, как сильно эти недочеты и шероховатости портят общее впечатление. Отныне все изменится!

Я с удовольствием взялась за работу. Впервые в жизни я действовала, не задумываясь о том, к чему приведут мои решения, как отреагируют или не отреагируют люди, чем мы рискуем и какие подводные камни могут встретиться на пути.

Теперь меня заботило лишь одно: сделать все хорошо — и точка. Это оказалось несложно. Без лишних раздумий я бралась за очередную задачу, доводила ее до конца, всякий раз испытывая огромное удовлетворение.

Разложив по папкам документы, я вдруг поняла, что раньше, как ни перетасовывала их, не справлялась с постоянным хаосом на столе.

Я перестала откладывать дела на завтра и удивилась, как хорошо себя чувствуешь, если сразу переходишь от мысли к действию. Когда над тобой ничего не висит, даже дышится легче.

Единственным моментом, омрачившим мою радость, стал неожиданный разговор с Шарлем.

— Сибилла, — начал он, — я думаю, было бы неплохо собрать всю команду. Вы этого ни разу не делали, но мне кажется, это важно, чтобы подвести промежуточные итоги и наметить цели.

— Да, вы правы.

Я немного расстроилась, но сам упрек был справедливым. Нужно было как можно скорее провести собрание. Нужно, и все. Хотя что-то в этой идее меня смущало. Я не боялась, нет. На меня нахлынуло новое, незнакомое прежде ощущение. Дело в том, что я еще никогда не проводила собраний и не знала, как сделать это по-настоящему хорошо. А разве можно как-то иначе? Нет. Либо идеально, либо никак.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы все продумать, прежде чем предупредить команду. В конце концов я решила собрать всех в шесть часов, чтобы успеть до начала подготовки к концерту.

Я написала объявление и пошла с ним в комнату отдыха.

Гора грязной посуды в раковине опять меня взбесила. Попивая кофе, Джеф смотрел, как я вешаю объявление на доску, а затем, как ни в чем не бывало, прямо у меня на глазах положил свою чашку поверх остальных.

Меня охватила ярость, но я сумела сдержаться и как можно спокойнее сказала:

— Послушай, чашку нужно споласкивать сразу после того, как выпьешь кофе, иначе смотри, что происходит: их накапливается слишком много, и уже невозможно пользоваться раковиной.

— Именно поэтому я и не могу ее помыть.

— Если каждый будет сразу мыть свою чашку, проблема решится сама собой и всем будет проще, понимаешь?

— Так я и не спорю. А сейчас-то что делать? Не могу же я перемыть всю эту гору?

— Ну кто-то же должен взять на себя инициативу, иначе все так и останется.

— Ладно-ладно, не заводись!

— Я и не завожусь.

— А вот и заводишься!

— Джеф, я просто хочу решить проблему.

— Ты же не хочешь, чтобы я один вымыл все это? — испугался он.

— Вымой, пожалуйста, хотя бы часть, а я передам остальным, что с сегодняшнего дня мы ничего не оставляем в раковине.

Джеф взялся за дело, а я довольная вышла из комнаты отдыха и тут же наткнулась на Бобби с пакетом чипсов в руках. Его засаленная одежда привела меня в ужас. Такая расхлябанность была просто недопустима.

— Бобби, если тебе надо будет войти в ресторан во время ужина или концерта, надень, пожалуйста, чистую рубашку.

Он выпучил глаза и посмотрел так, словно я обратилась к нему на суахили.

— А зачем?

— Чтобы не портить репутацию заведения.

— А что… что не так с моей рубашкой? — промямлил он.

— Она вся в пятнах.

— А-а-а, ну да…

— Кстати, пока не забыла, бери инструменты и пойдем со мной. Надо наконец починить дверь в туалете, а то посетители жалуются, что она плохо закрывается.

— Черт, я и забыл о ней…

По дороге я указала на несколько колченогих столиков, тоже требовавших его внимания. Официантам то и дело приходилось подкладывать под ножки кусочки картона, а это никуда не годилось.

Там же, в ресторане, нашлось еще одно дело. Крышка старого рояля пестрела отпечатками пальцев — неудивительно, ведь за тридцать лет на нем переиграло огромное количество пианистов.

— Найди, пожалуйста, подходящую краску и приведи это в порядок.

— Ага, сделаю.

Спустя несколько минут Бобби, к моему огромному удовольствию, уже разбирался с дверью туалета.

Джеф как раз вернулся за барную стойку.

— Было бы неплохо еще и штаны ему высушить, — шепнул он мне на ухо, кивнув на нашего мастера.

— А в чем дело?

— Ты не видела? У него между ног мокро.

— Ого.

И как я сама не заметила?

— Только увидит в зале симпатичную девушку, тут же стреляет у меня кубик льда и засовывает в трусы. Ну, понимаешь, чтобы успокоиться.

И он прыснул со смеху, как глупый подросток.

— Бред какой-то.

У Джефа, конечно, было странное чувство юмора, но такой белиберды я от него еще не слышала.

Я быстренько вернула его к реальности, ткнув в ужасные разводы и пятна, портившие вид роскошной медной барной стойки. Джеф заявил, что не он их оставил и не ему оттирать. Поэтому мне пришлось найти тряпку и моющее средство и самой взяться за дело, чтобы показать, какие чудеса творят простое усердие и желание изменить что-то к лучшему. Едкий запах моющего средства разлился по помещению, стойка аж попискивала под моим напором.

Мимо прошла Катель, одарив меня своим фирменным презрительным взглядом. Раньше я бы провалилась сквозь землю от стыда, но в тот день меня словно защищала невидимая броня: я знала, что поступаю правильно и что управляющий не должен гнушаться физической работы.

Четверть часа спустя я снова увидела Катель, на этот раз в окружении команды официантов. Раз в неделю она собирала их и устраивала небольшой урок. Надо сказать, тут я ее полностью поддерживала: обучение было совершенно необходимо.

— Итак, — говорила она, не обращая внимания на мое присутствие, — кто помнит, как можно увеличить сумму счета?

Ее взгляд переходил с одного человека на другого.

Из кухни доносился аппетитный запах жаркого.

— Надо сделать так, чтобы они заказали десерт, — выпалила Ванесса, совсем юная девушка.

— Хорошо, — согласилась Катель, — но как этого добиться, если они уже наелись?

— Описать десерт так вкусно, чтобы они не устояли? — внес свою лепту Корантен, официант, помешанный на идеальной раскладке приборов.

— Если люди сыты, это не поможет, — возразила Катель. — Еще идеи?

— Можно сказать, что другие посетители просто в восторге от этого десерта, — предложил Мартен, студент, работающий на полставки.

— Лучше, но недостаточно убедительно. Еще мысли?

Я улыбнулась, увидев сидящего в уголке Натана. Он, как всегда, держал язык за зубами, предпочитая привычную позицию наблюдателя.

Поскольку все молчали, Катель раскрыла секрет:

— Предложите заказать десерт в самом начале. Когда люди голодны, им кажется, что основным блюдом они не наедятся.

— Ого, хитро! — присвистнул Мартен.

— Как еще можно увеличить счет?

— Сделать так, чтобы вместо графина воды они взяли платные напитки, — предложила опытная официантка.

— Отлично. Как это сделать?

— Сразу предложить минеральную воду.

— Они могут отказаться, — возразила Катель.

— Ну, так они от всего могут отказаться! — не согласился Корантен.

— Есть способ усложнить задачу, — заявила Катель с нехорошей улыбкой. — Он называется «техника иллюзорного выбора».

Официанты недоверчиво посмотрели на нее.

— Людям нравится думать, что они сами принимают решение. Поэтому позвольте им выбрать… между двумя платными напитками. «Вы предпочитаете «Эвиан» или «Виттель»? Красное или белое вино?» Вот увидите, это отлично работает.

В зале воцарилась тишина, официанты записывали технику.

— Но ведь это нечестно, — прозвучал голос Корантена.

Я разделяла его мнение. Предложить клиенту что-нибудь соблазнительное — это одно, но манипулировать — это уже совсем другое. Я решила переговорить об этом с Катель, но не сейчас, а потом, с глазу на глаз, чтобы не ронять ее авторитет у подчиненных. В общем-то, ничего удивительного в ее словах не было. Она учила официантов поступать так, как привыкла сама, — мухлевать с улыбкой на лице.

— Когда клиент берет графин воды, — ответила она Корантену, — он ничего не платит. Мы же обслуживаем его, моем стаканы и графин, да еще и платим за воду. Это ты считаешь честным?

Она сказала это так уверенно, что все сомнения у официантов отпали.

Я вернулась в кабинет и достала список молодых пар, которые в мае приходили на корабль, выбирая место для проведения свадьбы. Все обещали определиться до конца месяца, но никто не сдержал слова, что было как минимум невежливо. Я обзвонила их всех и напомнила о себе. Только зря потратила время. У большинства людей самодисциплина хромала на обе ноги. К тому же они были не способны признавать свои ошибки и сердились, когда кто-то призывал их к порядку. Воистину, настали времена полной распущенности.

Я наскоро перекусила у себя в кабинете, с умом подойдя к выбору еды: взяла легкие блюда, чтобы не клонило в сон, и отказалась от десерта, чтобы вместе с прыжками сахара не скакало настроение.

Только я доела, ко мне зашла Катель и попросила разобраться с инцидентом.

— Родриго твой подчиненный, так что вперед, — самодовольно сказала она.

Я отправилась в ресторан, чтобы принять у клиента жалобу.

— Мне принесли практически пустую тарелку. Знаете, это уже перебор…

Прозрачный кусочек рыбного филе был еле заметен на тарелке. К нему прилагалась такая же жалкая лужица соуса. И никакого гарнира.

Я взглянула на грифельную доску с меню.

«Покинутый окунь».

Родриго снова был в ударе.

— Понимаете, наш шеф-повар — адепт экспериментальной кухни.

— А почему тогда у моего коллеги полная тарелка еды? — кивнул он на своего товарища.

У подножия горы печеных яблок в луже крови лежал солидный кусок говядины. Судя по написанному в меню, это было «Идеальное преступление».

— Я сейчас разберусь с этим.

Применив все искусство дипломатии, я добилась от Родриго новой порции блюда, гораздо более внушительной.

Вторую половину дня я провела, исправляя замеченные еще утром недочеты. Постепенно мне становилось ясно, что стоило делать, а что нет. В голове мало-помалу выкристаллизовывалась норма, к которой должна была стремиться не только я сама, но и все сотрудники. Достичь ее и поддерживать — вот моя миссия на корабле. Чем больше я в нее верила, тем острее становилось мое зрение, я подмечала всё новые детали, всё новые несовершенства.

Недостатки самого корабля, каждого коллеги и даже клиентов не давали мне жить спокойно. Себя я судила еще строже, чем остальных.

Я, конечно, получала некоторое удовлетворение, исправив очередную ошибку, но приятное чувство улетучивалось, стоило мне заметить «остальное», все еще не идеальное и ожидающее моего вмешательства. Это напоминало видеоигру, в которой ты убиваешь нападающего, а на его месте тут же появляются несколько новых. И так без конца.

Меня раздражало буквально все. Официант, приветствующий пару самым банальным «Добрый вечер, мсье-дам». Другой официант, не потрудившийся застегнуть верхнюю пуговицу рубашки и демонстрирующий всем густую растительность на груди. Официантка, отвечающая на благодарность клиентов вульгарным: «Да не за что» — вместо достойного: «Пожалуйста, рада, что вам понравилось». Картины, перекосившиеся оттого, что Марко слишком резко повернул руль. Клиенты, которые не сдавали верхнюю одежду в гардероб, а вешали ее на спинки стульев, тем самым портя общий вид зала. Посетительница со слишком глубоким декольте. Похотливый взгляд ее соседа по столу и на удивление гордый вид ее спутника. Мужчина, смахивающий крошки на пол, и его приятель, зачем-то решивший вылить содержимое бокала в цветочный горшок. Очень пожилая дама, которая, обратившись ко мне, положила дрожащую руку на мою белую блузку и оставила на ней пахучие креветочные пятна…

Весь мир казался мне неправильным. Я все больше погружалась в пучину отчаяния, понимая, что не в силах это исправить.

В шесть часов, как и предполагалось, я провела общее собрание. Оно тоже тяжело далось. У меня не было опыта, и я понятия не имела, как должны проходить подобные мероприятия. Утренняя уверенность давно испарилась, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Нет, я не боялась других людей, как это случалось раньше, — я боялась наделать ошибок и оказаться недостаточно компетентной для своей должности.

Ужин прошел без эксцессов, но я пристально следила за всем происходящим в ресторане. Когда меня в очередной раз захлестывало раздражение при виде чьего-то непрофессионализма, я старалась взять себя в руки и высказать претензии в форме совета.

Под вечер Шарль зашел ко мне в кабинет.

— Ну как, все хорошо? — спросил он.

— Да, потихоньку двигаемся, хотя работы еще много.

Он кивнул, но с каким-то кислым лицом:

— Возможно, стоит быть немного активнее и подавать людям пример. Тогда они вдохновятся и пойдут за тобой.

— По-моему, я весь день этим занималась.

Он опять скривился:

— А мне кажется, ты слишком много времени уделяешь несущественным деталям.

Его слова задели меня за живое. Какая несправедливость! Я сама выносила себе приговор за приговором, а тут еще его недовольство. Это уже было чересчур…

Я стойко перенесла этот удар и решила посмотреть, какие послания оставила сегодня команда в ящичке для писем. Может, они сумели оценить мои усилия?..

Бумажек было больше обычного, — значит, сотрудники заметили изменения. Я мысленно поздравила себя с этим.

В роскошном офисе на авеню Георга V в Париже он чувствовал себя неловко. Все эти огромные залы в стиле барона Османа, высокие потолки с лепниной, старинный паркет, камины из белого мрамора очень смущали его. Ни пылинки, все идеально и в воздухе прямо пахнет чистотой. Шарль пожалел, что не купил новый костюм. Старый выглядел слегка потертым, да и галстук наверняка вышел из моды. А ведь это была его последняя надежда.

К счастью, собеседников больше интересовало привезенное досье, а не костюм.

Директор инвестиционной компании, расслабленный, улыбчивый американец лет сорока со светлыми волосами, говорил на французском с приятным заморским акцентом. На нем был костюм песочного цвета и белая рубашка.

Его помощник-француз, низенький коренастый человечек, был облачен в серый костюм и слишком туго затянутый иссиня-черный галстук. Темные волосы его росли так густо, что, видимо, ему пришлось попотеть, чтобы усмирить их. Лицо не выражало ни малейшей эмоции, глаза смотрели абсолютно бесстрастно — казалось, чувствам было не пробиться через плотину, созданную галстуком-удушителем.

— Итак, давайте подытожим, — сказал американец. — Вам нужно восемьсот тысяч франков, чтобы отремонтировать производственную базу и нанять еще четырех сотрудников, я правильно понимаю?

— Да, все так.

— Отлично. Если я выделю эти средства, какой процент чистой прибыли до вычета налогов вы предполагаете получать на второй год эксплуатации?

Процент чистой прибыли?.. Шарль даже не задумывался об этом. Он подсчитал, сколько нужно было вложить, чтобы корабль снова стал приносить доход, и не сомневался, что финансирование окупит себя. Но пообещать конкретную сумму?..

Что ответить?

Он чувствовал, что его веры в успех здесь будет недостаточно. Эти люди хотят знать точные цифры. Процент прибыли.

Американец смотрел на Шарля все с той же ослепительной улыбкой.

Французский приспешник тоже не сводил с него безжизненного взгляда.

Быстро, процент. Достаточно высокий, но не чересчур.

Так, инфляция у нас около четырех процентов. Раз они вкладывают деньги, значит хотят получить в два или три раза больше. Но просто умножить и выдать круглую цифру нельзя. Чем конкретнее она будет, тем больше вероятность, что они поверят.

— По моим подсчетам, к концу второго года мы выйдем на одиннадцать и сорок две сотые процента.

— Одиннадцать и сорок две сотые?

Американец бросил радостный взгляд на своего партнера.

Шарль выдохнул. Он угадал.

— Да, одиннадцать и сорок две сотые, — повторил он уверенным тоном.

— Хорошо, мы поступим так. Иван Раффо, — тут он кивнул на коренастого, — проведет неделю на вашем предприятии, чтобы провести аудит.

— Аудит?

— Да, он тщательно изучит документацию и напишет подробный отчет о сотрудниках. Нам нужна ясная картина, чтобы понять, каким потенциалом обладают судно и команда. После этого я дам окончательный ответ. Если он будет положительным, мы подпишем контракт и зафиксируем тот процент, который вы назвали. Будете держаться на этом уровне — я даже носа не суну в ваши дела.

Шарль кивнул.

— Договорились. Когда вы хотите начать? — спросил он аудитора.

Вместо него ответил американец:

— Он прибудет в Лион завтра во второй половине дня.

Утром после бессонной ночи я позвонила Оскару Фирмену. Он предложил приехать незамедлительно. Мы снова встретились в его жилище под крышей мрачного здания на улице де ла Лож.

— Вы выбрали характер, который делает вас хорошим человеком с высокими идеалами, — ответил он на мои упреки. — Безупречная честность и железная воля, отличная самодисциплина и огромное количество энергии, которую вы сразу пускаете в дело. О чем еще можно мечтать?

Я уже не знала, что ответить. Последние двадцать минут он убеждал меня, что новый характер полностью отвечает моему изначальному желанию и обладает множеством сильных сторон. Это напоминало разговор слепого с глухим.

Фирмен сидел напротив меня в коричневом кожаном кресле, как всегда, в белой рубашке и внимательно смотрел своими ярко-голубыми глазами.

— Мне хочется исправить и улучшить все вокруг. Я из кожи вон лезу — и никакого результата. А ведь саму себя я тоже считаю недостаточно хорошей и ужасно страдаю от этого.

— Вы судите себя и судите других. Ваша задача — перестать все контролировать. Сохранить свое стремление сделать мир лучше, но не претендовать на абсолютную истину. И еще, научитесь ценить жизнь в ее несовершенстве, поймите, что никто не идеален, и будьте терпимее к себе и к другим.

— Но я умею быть терпимой! И не переношу людей, которые не понимают, что это такое!

— Хм… Знаете, что такое настоящая терпимость? Это когда принимаешь даже тех, кто живет по другим правилам, а значит, и людей… которых вы сейчас осуждаете.

Я чуть не задохнулась от ярости.

— Знаете, почему я так нетерпима? Да потому, что вы сами дали мне характер, который заставляет непроизвольно делить все на хорошее и плохое.

— Спиноза писал: «Ничто само по себе не хорошо и не плохо». А главной добродетелью он считал поиск радости.

— Поиск радости… Легко сказать! Вот влезли бы в мою шкуру и поискали! Несколько дней назад я бы легко это сделала, но теперь, когда я стала другим человеком, это невозможно. Радости как будто вообще не существует, поэтому…

Он молчал. После недолгих колебаний я призналась, зачем пришла.

— Я бы хотела другой характер.

Старик строго посмотрел на меня:

— Я предупреждал, что назад дороги нет.

— А я и не хочу возвращаться назад. Я хочу новый характер.

Не давая ему времени возразить, я затараторила:

— Я бы хотела быть менее требовательной и более оптимистичной, относиться к людям великодушно, принимать их недостатки. А еще научиться общаться с другими, быть открытой новым знакомствам. Это поможет строить отношения с клиентами, убеждать их, делать так, чтобы к моим словам прислушивались… Я знаю, что это возможно! Есть куча людей, у которых это получается само собой.

Он испытующе смотрел на меня. Я чувствовала себя букашкой под лупой ученого. И все же я выдержала этот взгляд.

Прошло довольно много времени, прежде чем его низкий голос прорезал тишину:

— Сядьте удобно и расслабьтесь.

Я незаметно сунула руку в карман пиджака и нажала кнопку диктофона.

— Нет, я не говорила, что страх — главная проблема Сибиллы. Думаю, мы не поняли друг друга. Или вы меня совсем не слушали, Шарль?

Катель еле заметно наклонилась к нему и улыбнулась той особенной улыбкой, которая могла убедить ни в чем не повинного человека подписать себе смертный приговор.

Шарль запнулся и отвел взгляд. Катель наслаждалась эффектом.

Однако он не отступал:

— Но ведь собрание она провела, хотя вы уверяли, что не осмелится.

Нужно было срочно сменить тему.

— Шарль, дело не в этом. После нашего разговора я внимательно наблюдала за ней. То, что выглядело как страх, на самом деле оказалось проявлением навязчивого характера.

— Навязчивого характера?

— Именно. Она одержима какой-то ерундой, вечно зацикливается на никому не нужных мелочах. Поэтому все застыло на месте и нет развития.

— Возможно, тут вы правы.

— Я постоянно задаюсь вопросом… но решать, конечно, вам… Возможно ли вообще руководить командой и заниматься финансовыми вопросами с таким ограниченным кругозором?

Натан только что пообедал. На десерт он решил съесть кусок миндальной булки. Пока он поджаривался в тостере, наполняя кухню сладко-пряным ароматом, Натан вспомнил про вчерашнюю запись.

Он никак не мог взять в толк, что это было.

Спросить Сибиллу он бы не осмелился. Она ему полностью доверяла, и, если бы узнала, что он рылся в ее вещах, получилось бы, что он ее предал… Неизвестно, как бы она отреагировала.

Тостер щелкнул — из него выскочила подрумяненная булочка.

Натан сел за стол. Масло таяло, впитывалось в миндальное тесто, и запах становился просто одуряющим. Он откусил сразу половину.

Божественно!

Ему очень хотелось подняться в спальню, достать диктофон и проверить, не появилось ли там новой записи. Но он сомневался. Следить за своей девушкой? Каждый день рыться в ее вещах? Хотя сам он ничего не скрывал, ему бы не понравилось, поступи она таким образом. Хорошие отношения на обмане не построишь.

«А вдруг она в опасности?»

Он не понял ничего во вчерашней записи, но почувствовал в ней едва уловимую угрозу. Кто мог говорить такое? А главное — кому? И откуда у Сибиллы эта запись? Столько вопросов — и ни одного ответа.

Натан встал, собираясь отрезать еще кусок булки.

Пока он подрумянивался, ему пришло в голову, что речь не подслушана, а предназначалась специально для Сибиллы. Он как-то читал в газете, что в Соединенных Штатах люди покупали кассеты с лекциями известных учителей типа Дейла Карнеги или Наполеона Хилла и слушали, чтобы подбодрить себя и добиться успеха. Может, Сибилла тоже так делала? Может, благодаря этим записям ей удалось стать управляющей всего через месяц работы на судне?

С другой стороны, как эти мрачные речи могли привести к успеху? Они больше походили на проклятье… И потом, повышение Сибиллы ни к чему хорошему не привело. Скорее наоборот. Тогда-то и начались проблемы. Даже их отношения с тех пор висели на волоске.

Загадка… Возможно, Сибилла и правда была в опасности.

Натан отхлебнул кофе. Слишком горячий. Он обжег язык.

Если Сибилле что-то угрожает, надо держать руку на пульсе, чтобы вовремя вмешаться и помочь…

Закончив с обедом, он поднялся в спальню.

Диктофон лежал все там же, под стопкой полотенец.

Натан промотал запись в начало и включил ее. Новый текст. Тот же замогильный голос.

Молодой человек сел на кровать.

Речь начиналась так же, как и предыдущая, — тот же тип предлагал расслабиться и называл черты характера своего собеседника. Потом была пауза, после которой точно так же, как в прошлый раз, прозвучала страшная фраза:

— В глубине души, в самой глубине вашей души гнездится чудовищный страх, подспудная тревога…

Пауза.

— Страх оказаться человеком… недостойным любви.

Натан судорожно сглотнул.

— Выйдя отсюда, вы забудете эти слова, но тревога останется с вами навсегда. Она будет жить в недрах души, и вы будете делать все возможное, чтобы заглушить ее.

Я смотрела на город с самого верха холма Круа-Русс. Солнце висело высоко в небе, его лучи нежно золотили видневшиеся внизу крыши Старого города. Мне хотелось стать птицей и лететь над этим прекрасным пейзажем, ощущая свист ветра в ушах.

Немного полюбовавшись видом, я поспешила к станции фуникулера. Перед этим я на секунду забежала домой и оставила там диктофон — слишком велико было искушение прийти на работу, запереться в кабинете и послушать запись. Предыдущую я даже не включала; более того, новую записала поверх нее. Я помнила, ради чего все это затевалось, — чтобы в случае проблем иметь под рукой доказательства. Но Оскар Фирмен больше не пугал меня, напротив, ореол таинственности делал его привлекательным в моих глазах. Он согласился выполнить мою просьбу и снова поменять характер. Так может поступить только открытый, расположенный к другим человек.

В то утро я чувствовала себя гораздо лучше, чем накануне: так же полна сил, но настроена куда спокойнее и оптимистичнее. Я твердо знала, что справлюсь с ситуацией, и собиралась вплотную заняться командой, которой явно не хватало моего участия. Теперь я четко видела свои ошибки: сначала меня сковывали страхи, потом я попала в железные тиски принципов. Неудивительно, что я не могла действовать по своему усмотрению.

По вагону шел нищий. Этот несчастный выглядел так жалко, что слезы на глаза наворачивались. Пассажиры изо всех сил делали вид, что не замечают его. Он был еще довольно далеко, когда я громко крикнула:

— Держите, любезный!

Я сделала это специально, чтобы остальные услышали и устыдились своего эгоизма.

— Возьмите! Купите себе хороший сэндвич! Это пойдет вам на пользу.

— Большое спасибо, м’дам.

— Не стоит благодарности. Вам повезло, что в мире есть люди, знающие, что такое сочувствие. А уж вы-то его точно заслужили. Представляю, какая у вас тяжелая жизнь, но вы не сдаетесь, и это прекрасно!

Я смотрела ему вслед, и меня распирало от гордости. Как благородно я поступила!

Выйдя из фуникулера, я бодрым шагом направилась к набережной, размышляя о том, что сделаю на работе.

На улице Лантерн рядом с пешеходным переходом я заметила слепого.

— Идемте, любезнейший, перейдем вместе эту улицу, — сказала я, беря его под руку и помогая спуститься с тротуара на проезжую часть.

— А шпага при вас? — спросил он, делая вид, что сильно встревожен.

Мне не понравилось, что он передразнил мой слишком куртуазный язык.

— Ну… вы же видите, что я шучу.

— Не вижу. Зато слышу.

Мы под руку перешли дорогу.

— Подумать только, что за люди! — возмутилась я. — Столько народу прошло мимо и даже не заметили вас. Так, осторожно, сейчас немного вверх… Отлично, вы замечательно справляетесь!

— Знаете, я уже тридцать четыре года перехожу улицу самостоятельно, так что…

— То есть за все эти тридцать четыре года никто даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь? Ладно, мы на месте, хорошего дня!

— Спасибо. Вам тоже.

Он слегка наклонился ко мне и добавил, понизив голос:

— Кстати, должен открыть небольшой секрет: я не собирался переходить улицу…

— Но на этой стороне вам будет гораздо лучше! К тому же тротуар здесь шире.

После такой выходки я бросила его, не попрощавшись. Вечно эти инвалиды чем-то недовольны!

Я спешила на корабль, думая о своей команде. Вдруг я поняла, что по сути все они — одинокие птенчики, предоставленные самим себе и больше всего нуждающиеся в заботливой маме. Решено, я возьму их под крыло и помогу повзрослеть. Это хорошо скажется на наших делах. Еще я планировала возобновить поиски компаний, которые могли бы проводить у нас ежегодные собрания или приемы. Оставалось восемь дней, а это, между прочим, приличный срок!

Вообще-то, если бы не Катель, Шарлю не пришло бы в голову ставить меня в такие условия. Без ее подлостей он бы отнесся ко мне непредвзято. Но бедняге достался корабль — и вот он ведет дела, ничего не смысля в ресторанном бизнесе, и прислушивается ко всяким пройдохам. Я открою ему глаза на то, что творится в команде и как все должно быть. Когда он узнает, что именно я уже сделала и что планирую на ближайшее будущее, то признает, что я достойна этой должности. До сих пор я держалась в тени и не афишировала свои достижения, а он и не догадывался спросить. Вот ему и показалось, что я била баклуши. Ну так вот, я перечислю все, что делаю ради него. Ведь, если честно, я стараюсь только ради него. Как бы он справился со своей посудиной без меня? Да он бы давным-давно закрыл свое дело и сидел несолоно хлебавши.

Я решила обзвонить в обеденный перерыв как можно больше предприятий. Наскоро перекушу — и сразу в бой. Во многих компаниях секретарь уходит на обед пораньше, и на телефонные звонки отвечает начальник отдела, а значит — путь свободен, можно действовать!

Когда я уже шла по трапу, наслаждаясь ярким солнцем и любуясь разноцветными бликами в спокойных водах Соны, до меня донесся вопль Марко:

— Бобби! Я тебе когда сказал смазать мотор? Что ты там валандаешься, черт возьми?

Бобби уныло поплелся к машинному отделению.

Манон, юная и очень застенчивая официантка, застыла в ужасе.

— У-у-у… Кажется, наш бедненький капитан разозлился, — жалостливо проговорила я, карабкаясь по крутой лесенке.

— Осторожно, он сегодня не в духе, — предупредил проходивший мимо Корантен.

Войдя в рубку, я увидела спину Марко, согнувшуюся над приборной панелью, и, недолго думая, бросилась разминать его каменные плечи. От удивления он замер и, кажется, даже перестал дышать.

— Нужно иногда расслабляться, мой хороший.

Он промолчал.

— Ты же устроишь нам инфаркт, если будешь продолжать в том же духе. Не стоит так переживать, мой дорогой. Давай-давай, расслабься немного!

Приговаривая это, я продолжала массаж. Похоже, он был настолько шокирован происходящим, что даже не пытался сопротивляться.

— Я знаю, что тебе сейчас нужно, — чашечка крепкого кофе. Сейчас отправлю официанта.

— Спасибо, не надо, — процедил он сквозь зубы.

— Тебе станет лучше, вот увидишь.

— Я сказал, не надо.

— Все нормально, — бросила я, стоя в дверях, — Ты просто не осмеливаешься попросить, в этом нет ничего зазорного.

Я спустилась на палубу и окрикнула Корантена:

— Отнесешь Марко чашечку кофе?

— Кофе?.. Марко?..

— Спасибо, ты чудесный!

Я обошла корабль и со всеми поздоровалась.

Благодаря новому характеру у меня словно выросли крылья за спиной.

Накануне вместе с характером, который уже казался совершенно чуждым, хоть я и прожила с ним тридцать два года, из моей жизни навсегда ушел страх. Сегодня я освободилась от постоянного раздражения, недовольства собой и другими и изнурительными попытками с этим справиться, превративших вчерашний день в кошмар. Теперь мое внимание сосредоточилось на окружающих людях. Диалоги завязывались сами собой. Меня не покидало странное ощущение: казалось, что по-настоящему я существую только рядом с кем-то, а свою ценность ощущаю, лишь отражаясь в чьих-то глазах.

— Привет, Сибилла!

Джеф суетился за стойкой, как всегда в отличном настроении. Не удивлюсь, если этот парень сидит на амфетаминах.

— Ну хватит, Жюли, — бросил он, — развеселись уже!

Жюли, молодая женщина с тонкими чертами лица и темными, забранными в высокий хвост волосами, была самой опытной из всех официанток. По средам, когда Катель брала выходной, она замещала ее: встречала клиентов, провожала их к столику и приносила меню.

Я посмотрела на Жюли:

— Ты и правда выглядишь грустной. Что-то случилось?

— Да нет, все нормально.

Но даже эти слова она произнесла особенным, грустно-озабоченным тоном. У меня внутри что-то щелкнуло, и заработал новый, незнакомый раньше механизм: «Видишь чужую проблему — реши ее немедленно». Внезапно это стало главным делом, перед которым померкло все остальное, и я полностью сосредоточилась на том, чтобы хоть как-то облегчить ее жизнь.

— Можешь все рассказать. Я же вижу, на тебе лица нет.

В один миг я превратилась в заботливую маму, которая выглядела, говорила и смотрела так, что человеку сразу хотелось открыть душу.

Жюли сдалась. Передо мной вместо уверенного в себе профессионала вдруг оказалась маленькая девочка, которая таким жалобным голоском рассказывала о своих злоключениях, что я не могла не пожалеть ее.

— Мы с парнем утром поссорились, а сегодня днем он уезжает на две недели в Германию по работе. Я только об этом и думаю. Мне просто невыносимо от мысли, что он уедет так надолго и мы даже не успеем помириться.

Чем дольше я слушала, тем больше видела перед собой несчастную, беззащитную женщину, которой ничего не оставалось, кроме как жаловаться на судьбу. Я понимала, что без меня ей не справиться.

В тот момент я думала только об одном: во что бы то ни стало решить ее проблему. Мои собственные профессиональные планы и твердо принятое решение посвятить обед телефонным переговорам словно растаяли в воздухе.

— Во сколько он уезжает?

— В два.

Я посмотрела на часы. Стрелки показывали 11:55. Хуже не придумаешь — обед начинался через пять минут. Жюли встревоженно смотрела на меня. Я должна была что-то придумать.

— А где ты живешь?

— В Кальюре.

М-да… Доехать до дома, побыть там полчаса, вернуться — вот и обед закончился.

Внезапно сверху донесся зычный голос Марко. Он орал во всю глотку:

— Не хочу я никакого кофе! Не хочу! Оставьте меня в покое!

Вот неблагодарный человек…

— Езжай! — сказал я Жюли. — Поговори со своим парнем и возвращайся.

— Но это невозможно. Сегодня среда, я должна встречать клиентов…

— Я тебя подменю.

— Ты меня подменишь?

Она вытаращила глаза. Мое предложение поразило ее до глубины души.

— Да.

— Ты ведь еще не обедала! Попозже поешь?

— Не успею, у меня в два часа встреча с Шарлем. Но ничего страшного, я не голодная. Давай, беги скорее!

— Это просто чудо какое-то… Даже не знаю, как тебя благодарить!

— Не благодари, все хорошо. Езжай!

Лицо Жюли светилось от переполнявших ее эмоций. А я… я чувствовала себя самым важным человеком в мире.

Джеф ошарашенно смотрел на меня. Он не мог поверить, что кто-то может так легко жертвовать собой ради другого.

Следующие два часа я играла в метрдотеля, гордая тем, что новость об этом распространилась по всему кораблю и сотрудники узнали, как я отказалась от еды, чтобы прийти на помощь одному из них.

Жюли вернулась к концу обеда. В зале оставалось буквально несколько посетителей, в основном старичков, любивших подольше посидеть за столом. Работы у официантов уже почти не было, и я предложила Манон выпить по чашечке кофе. Эту молоденькую девушку мне давно хотелось взять под крыло. Мы сидели у барной стойки на высоких табуретах красного дерева. С кухни доносилось звяканье посуды — ее мыли и складывали ровными стопочками.

Проходя мимо меня, Жюли еле заметно кивнула и тут же занялась своими делами: отнесла вещи в комнату для персонала и присоединилась к остальным официантам, накрывавшим столы к ужину.

Я почувствовала себя обманутой.

— Ты так мило с ней поступила, — сказала Манон, словно прочитав мои мысли.

Я с недовольным видом кивнула:

— Хоть бы какой сэндвич купила мне по дороге.

— А ты просила?

— Конечно нет.

— Чего же тогда говоришь об этом?

— Она могла бы сама догадаться! После того, что я для нее сделала, ни малейшей благодарности…

— Хочешь, принесу тебе с кухни что-нибудь?

— Нет. Ты же знаешь, я могу спокойно обойтись без обеда.

Я потихоньку разочаровывалась в людях. Стараешься-стараешься ради них, а они даже не замечают.

Почти сразу я встала и отправилась на встречу с Шарлем. Проходя мимо накрывавшей на стол Жюли, я кинула:

— Подмети под пятнадцатым. Там все в крошках.

В кабинет босса я вошла без стука, легко и непринужденно. Это было моей привилегией, я могла это себе позволить в отличие от официанток, робко скребущихся в дверь в те редкие моменты, когда им выпадал шанс поговорить напрямую с владельцем корабля. Я внезапно почувствовала себя особенной, ведь я могла так близко общаться с человеком аристократического происхождения, который к тому же полностью полагался на меня и доверял свое дело.

— Добрый день, Шарль! — с доброжелательной улыбкой поприветствовала я его. — Вот видите, дела потихоньку налаживаются. Дверь в туалет починили, барная стойка сверкает, Бобби наконец сменил рубашку, а вчера я обзвонила всех молодоженов и напомнила о себе. У нас все получится!

Он слабо улыбнулся в ответ.

Этому человеку, похоже, не хватало энергии. Жить одному после развода — не лучший вариант. Он явно нуждался в энергичной женщине, которая вдохнула бы в него жизнь.

— Утром я был в Париже, встречался с руководителями американского инвестиционного фонда. Мне не особо нравятся эти люди, но они наша последняя надежда — французские банки не хотят иметь с нами дело. Завтра утром приедет Иван Раффо, аудитор, устроит тут полную проверку. Надо будет встретить его и все показать, в том числе финансовые документы, ну и, конечно, отвечать на любые вопросы. Наши будущее в его руках, так что я рассчитываю на вас.

— Не переживайте, я этим займусь. Вот увидите, он будет счастлив вложить в нас деньги.

— Отлично. Тогда другой вопрос. Утром звонила Катель, она очень недовольна Натаном. Вы не думали его уволить?

Я была поражена. Эта стерва увидела меня с Натаном и теперь хочет подсидеть.

— Послушайте, я наняла его, когда у нас была острая нехватка официантов. Помните, как все обрадовались, что он смог выйти на работу на следующий же день? Да, он не получил бы премию «официант года», но недочеты в его работе полностью на совести непосредственного начальства.

— Хорошо, тогда разберитесь с Катель сами.

Я порадовалась тому, как ловко сумела постоять за себя. С предыдущими двумя характерами мне бы это не удалось.

День пролетел незаметно. Я разрывалась между сотрудниками, всем нужно было помочь, подбодрить, дать совет, иначе они бы просто не справились.

Проходя в очередной раз через ресторан, я заметила Корантена, педантично раскладывавшего приборы на одном из столов. Внезапно мне стало ясно, почему он тратит столько сил на не самое важное дело: он обладал тем же характером, какой был у меня накануне!

— Корантен, пойдем со мной, надо переговорить.

— Мы готовим ресторан к ужину, — вмешалась Катель. — Это так срочно?

— Да, срочно, — отрезала я, смерив ее презрительным взглядом.

За кого она себя принимает? Вообще-то, тут я главная.

Корантен последовал за мной в кабинет. Я закрыла дверь и заговорила:

— Я поняла, что с тобой происходит, и могу помочь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что внутренний голос заставляет тебя быть чрезмерно требовательным к себе и к миру. И вот ты изо всех сил стремишься к идеальности, не жалея ни себя, ни других.

Он нахмурился, но ничего не сказал. Я продолжила:

— Вот что я хочу сказать: тебе не обязательно так выкладываться. Знаешь… то, что тебе кажется таким важным, на самом деле не играет большой роли… Ты думаешь, что знаешь, как добиться совершенства, цепляешься за это видение, но ведь оно очень субъективно… И потом, совершенство никому не нужно. Тебе не обязательно так стараться, чтобы чувствовать себя стоящим человеком. Наоборот, стоит расслабиться, научиться ценить жизнь и просто хорошо работать, не зацикливаясь на том, чтобы каждую мелочь сделать идеально.

Он хмурился все больше, на лице явно было написало недовольство.

— Я так не думаю. Это очень важные вещи, и я считаю, что обязан уделять им внимание.

— Дорогой мой, нет смысла тратить кучу сил на ерунду, чтобы тебя любили. Ты замечательный человек и будешь дорог людям, даже если вилка ляжет не очень ровно.

В глазах Корантена вспыхнул такой ужас, словно я была наркодилером, предлагавшим ему вколоть дозу героина прямо сейчас.

— Ты не права, — ответил он с плохо скрываемой злостью. — В ресторане дела шли бы лучше, если бы остальные поменьше расслаблялись и побольше думали о деталях.

Его ответ меня оскорбил. Жалкий официантишка отверг мою помощь, а ведь он так в ней нуждается. За кого он вообще себя принимает?

— Ладно, возвращайся в зал. Некогда мне с тобой болтать.

Безмозглый тип вернулся к своим бессмысленным делишкам, пошел выравнивать по линейке свои дурацкие вилочки. Конечно, что еще можно делать с таким куцым умишком?

Ужин прошел спокойно. К десяти часам вечера я валилась с ног от усталости и собиралась пойти домой, чтобы наконец отдохнуть. Пальцы Джереми уже забегали по клавишам, Палома вышла на сцену, как вдруг ко мне подошел Джеф. У него явно что-то стряслось.

— Сибилла, у меня проблема.

— Что случилось?

— Мама заболела, а она живет одна. Я бы хотел зайти к ней, пока она не уснула, и убедиться, что все в порядке. Ты не могла бы заменить меня на время концерта?

— Вообще-то, я собиралась домой, но ладно, иди, я поработаю.

Джеф просиял и, не заставив повторять ему дважды, умчался, забыв переодеться и прибрать за собой.

Я встала за стойку. Вообще-то, я никогда не работала барменом, но примерно представляла, как это делается. К тому же в такой поздний час заказов почти не было.

— Я думал, ты устала и хочешь вернуться пораньше, — шепнул Натан, забирая стаканы.

— Все нормально. Посплю поменьше, не беда.

Для начала я убрала грязные стаканы, которые Джеф забыл — или сделал вид, что забыл, — на стойке. Я улыбнулась про себя: накануне я бы на этом не остановилась, оттерла бы до блеска и стойку, и пивные краны, и даже раковину.

— Добрый вечер. «Куба либре», пожалуйста.

— «Куба либре», сейчас сделаю, — с улыбкой ответила я клиенту, седому мужчине с сигаретой в зубах.

В тот же миг к бару подошли еще три человека. В ресторанном бизнесе всегда так: то никого, то вдруг целая толпа, словно все сговорились прийти в одно время.

«Куба либре»… Черт, как же он делается? Ладно, сначала нужен ром, но сколько? Скажем так, на донышке… Хорошо. Э-э-э… Швепс? Да, точно, швепс. Где он стоит? Я открыла по очереди все ящики, но ничего не нашла. Ничего, можно вместо него налить лимонад. Вот так, побольше, не жалея. Что там еще? Черт… Там точно было что-то еще… Может, какой-то фрукт? Нет-нет, цедра! Лимона или апельсина? Ладно, возьму апельсиновую, какая разница.

— Я сделаю вам домашний «Куба либре», по нашему особенному рецепту.

Апельсин я обнаружила достаточно быстро, оставалось найти терку. Я перерыла несколько ящиков, но ее нигде не было. Тогда я схватила нож, отрезала несколько тонких ломтиков и кинула их в стакан.

Все, теперь немного вишневого ликера. Оп! Готово.

Очередь становилась все длиннее, посетители явно нервничали.

— Можете сделать «Манхэттен»? Концерт уже начался! — выкрикнул какой-то нетерпеливый тип.

Кровь ударила мне в лицо.

— Послушайте, я и так делаю большое одолжение! Это, вообще-то, не моя работа. Я управляющая корабля, а не бармен!

Человек тут же замолчал. Здорово я поставила его на место.

Я протянула стакан первому клиенту:

— Пожалуйста, специально для вас!

Он взял напиток и внимательно изучил его, не вынимая изо рта сигарету.

— Но это не «Куба либре»…

Я отмахнулась от него, как от мухи.

— Вот и отлично! Вкуснее, чем обычный «Куба либре», и витаминов гораздо больше. Сплошная польза для здоровья!

Мужик поворчал еще немного и убрался.

Вот идиот! Стараешься-стараешься, а они даже не ценят.

Оставшиеся посетители один за другим вернулись к своим столикам, и я наконец смогла выдохнуть. Официанты разошлись по домам, осталась одна Манон.

В зале царил полумрак, нежный голос Паломы действовал на меня как колыбельная на младенца. Я с трудом сдерживала зевоту. Надо было продержаться до окончания концерта.

Оставив зрителей наслаждаться музыкой, я пошла в свой кабинет, чтобы записать свежую порцию впечатлений в начатый накануне дневник. Затем прогулялась до комнаты отдыха и открыла «почтовый ящик». Мне хотелось убить время и хоть как-то поддержать себя.

Письма оказались настолько ужасными, что противно было держать их в руках.

За барную стойку я вернулась в ярости. Столько упреков, и все абсолютно несправедливые! Меня обвиняли в том, что я вмешивалась не в свое дело, помогала, когда никто не просил, смотрела на всех сверху вниз…

Какой кошмар…

Никто не замечал, что мной двигала любовь. Никто не замечал, сколько раз за день я пожертвовала собой ради других.

Мне хотелось плакать от злости.

Какие же у меня жалкие и неблагодарные сотрудники!

К счастью, Манон немного сгладила это впечатление. Она подошла попрощаться, и от ее трогательной вежливости мне немного полегчало. Эта официанточка и правда очень мила. Единственный стоящий человек на корабле.

— Это так любезно, что ты подменила Джефа, — сказала она на прощание. — Хотя, по-моему, он поступил нехорошо. Футбольные матчи постоянно показывают по телику, так что одним больше, одним меньше…

Я смотрела ее вслед. В груди больно кольнуло.

Джеф провел меня.

Вот они, люди. Одни беззастенчиво пользуются моей добротой, а другие еще и не стесняются обманывать.

Остатки сил покинули меня. Я чувствовала себя раздавленной.

Мне было тошно вспоминать уходящий день. Печально подперев голову кулаком, я слушала музыку. Задушевный голос Паломы следовал за звуками рояля, то взмывая вверх, то опускаясь вниз. Постепенно я забывала о своих злоключениях и вслед за музыкой улетала далеко отсюда.

Вот оно, мое настоящее призвание. Как же мне хотелось стоять на сцене, петь и своим голосом пробуждать в людях чувства!

Концерт закончился. Джереми и Палома ушли, последние посетители растворились в ночи. Я заперла корабль и осталась одна на пустынной набережной.

Натан давно уехал, даже не спросив, как я собираюсь возвращаться домой. Общественный транспорт уже не ходил, а такси я не могла себе позволить. Никому не пришло в голову проводить меня. Я знала, что Джереми, как и я, живет на холме Круа-Русс и ездит на мотоцикле, но ни за что в жизни я не стала бы просить его о помощи. Это было бы слишком унизительно. Я предпочла идти домой пешком, по дороге перебирая перенесенные за день обиды. Ничего страшного. Ночной город меня ни капельки не пугал. Я же не какая-то сопливая девчонка.

Я шла по набережной. Слабый свет фонарей отражался в спокойных водах Соны. То тут, то там виднелись силуэты бездомных. Некоторые уже спали прямо на газоне. Один прошел мимо с бутылкой дешевого красного вина, покачиваясь и выкрикивая во все горло непристойности. Его голос громко раздавался в ночной тишине, а кислый запах перегара еще долго преследовал меня.

Чуть дальше, под мостом, прятался дилер. Он держался в тени, а несколько «клиентов» явно требовали от него очередную дозу.

Я шла не торопясь. С каждым шагом мне становилось все спокойнее, в голове прояснялось. На углу набережной Пешри и улицы Лонг я увидела телефонную кабинку и вспомнила, что давно не звонила матери, хотя и обещала. В Джибути ночь еще не наступила, так что можно было поговорить.

Я зашла в кабинку и достала кошелек. Мелочи оказалось немного, как раз на три-четыре минуты разговора — маме будет приятно, а я не задержусь надолго. Чаще всего наше общение выглядело так: я выслушивала бесконечный и, скажем прямо, очень неприятный монолог, в котором мама обращалась со мной как с трехлетним ребенком, неспособным и шагу ступить самостоятельно. Она словно не замечала, что я уже лет десять жила одна и прекрасно со всем справлялась.

Мама взяла трубку почти сразу, и тут произошло нечто неожиданное. В ее обычной манере говорить я увидела… свое отражение! В ее словах я узнавала свою манеру вести себя, говорить, проявлять чувства, выстраивать отношения с другими. Это отражение было… невыносимым. Настолько невыносимым, что у меня закружилась голова и потемнело в глазах. В тот момент, когда автомат проглотил последнюю монетку, оборвав разговор, я привалилась к стеклу, мое тело безвольно сползло на пол, и я отключилась под короткие гудки, доносившиеся из телефонной трубки.

Когда я пришла в себя, не понимая, сколько времени пролежала на полу кабины, меня внезапно охватил страх. Довольно быстро я сообразила, что именно изменилось: я снова стала той Сибиллой, которой была всю жизнь. Почему? Как это произошло?

С трудом справившись с тугой дверцей кабины, я вышла на улицу. Поежилась от ночной прохлады. В тот же момент я почувствовала нарастающую тревогу: что я делаю одна ночью, в городе, где по улицам расхаживают только воры и насильники? Это же безумие, идти домой пешком! Со мной может случиться все, что угодно. Нужно срочно найти такси. За любые деньги! Такси, немедленно! Где ближайшая стоянка? Проезжая часть была совершенно пуста — ни одной машины, ни одного такси. Вокруг какие-то бродяги, все ужасно подозрительные. Ни в коем случае не стоять на месте, иначе они почуют во мне жертву. Надо идти. Причем идти быстро. Выглядеть уверенно.

Я поспешила в сторону площади Терро. Время от времени украдкой оглядывалась, пытаясь заметить преступника, затаившегося в мрачных закоулках Старого города.

Миновав площадь, я нырнула в одну из улочек не самого спокойного района. Другого пути на Круа-Русс не было. Приходилось рисковать.

На углу, метрах в десяти от меня, возник бандитского вида тип со взъерошенными волосами и неровной походкой. Сердце сжалось от страха. Умирая от ужаса, я быстро перешла дорогу, чтобы не столкнуться с ним. Он тоже перебежал на противоположный тротуар и пошел навстречу. Меня парализовал страх, и я замерла на месте.

— Десяти франков не будет? — прохрипел он, буравя меня безумным взглядом.

Интуиция подсказывала, что он хочет не денег, а кое-чего другого. А вопрос задал, чтобы посмотреть на реакцию и понять, как далеко можно зайти.

— Нет, спасибо, — с глупым видом пробормотала я.

Голос прозвучал глухо, словно застрял в горле. Я проплыла мимо него, не чувствуя ног, и тут же ускорила шаг.

Обернувшись, я увидела, что он пошел вслед за мной. Я побежала. От страха я ничего не соображала, но ноги сами несли меня прочь. Я мчалась все быстрее, но тот тип не отставал, более того — он постепенно догонял меня.

Вокруг не было ни души. Никто не мог прийти на помощь. Мне хотелось кричать, орать во все горло, но дыхание перехватывало, и сил не оставалось.

На углу с улицей Бурдо я заметила справа вспышки синего света.

Полиция!

Я спасена! Спасена! Я свернула и бросилась к полицейской машине, стоявшей метрах в тридцати. Через двадцать метров я оглянулась — преследователь исчез. Наверняка тоже заметил огни. Я спасена. Они отвезут меня домой. С этой мыслью я перешла на шаг, пытаясь отдышаться после бешеной гонки.

Я подходила все ближе к машине, припаркованной около бара. Всего десять метров. Внутри полицейские. Трое полицейских в форме. Я уже хотела привлечь их внимание… как вдруг замерла.

Это были мужчины.

Слишком рискованно.

Я не сяду в машину к трем незнакомцам, даже если они служители правопорядка. Слышала я истории о том, как эти «бравые ребята» насилуют девушек… Нет-нет, не стоило подвергать себя опасности.

Тем временем я почти дошла до машины. Я собиралась спокойно пройти мимо, как вдруг в голове загорелась очередная тревожная лампочка. А если они окликнут меня? Одинокая женщина, запыхавшаяся и в поту, идущая куда-то в два часа ночи, выглядит довольно странно. Вдруг они примут меня за проститутку?..

Я предусмотрительно перешла дорогу и, поравнявшись с машиной, отвернулась, чтобы не встретиться с ними взглядом. Избежав этой опасности, я продолжила свой путь через город, полный неведомых угроз.

Вдали показался мой дом. Я ускорила шаг и практически вбежала в парадную. По лестнице я мчалась, перепрыгивая через ступеньку, со странным ощущением внутри — как будто чем ближе избавление, тем неизбежнее нависшая надо мной опасность. Я повернула ключ, нырнула в квартиру и спешно закрыла со собой дверь. От ее звучного хлопка по всему телу разлилось ни с чем не сравнимое чувство безопасности. Я закрыла дверь на два оборота, спасаясь от реальных и воображаемых преследователей. Какое облегчение… Казалось, я чудом избежала страшной смерти. Я привалилась к спасительной двери. Силы оставили меня. Я рухнула и заснула прямо на полу.

— Судя по всему, разговор с матерью вывел вас из транса.

Я стояла у себя на кухне с чашкой кофе в одной руке и телефонной трубкой в другой.

Когда я проснулась, Натан рассказал, что обнаружил меня посреди ночи на полу у входной двери. Он дотащил меня до дивана и уложил там. В спальню вела слишком узкая лесенка, на которой мы вдвоем не поместились бы.

— Как это возможно?

— Вы говорите, что у вас с матерью сложные отношения. Если вчерашний характер относится к тому же типу, что и у нее, при разговоре мог возникнуть эффект зеркала. Это почти непереносимое переживание, при котором человек изо всех сил пытается избавиться от того, с чем сталкивается. Скорее всего, борясь с этой личностью, вы вышли из транса и вернулись к своему изначальному типу личности.

Я не понимала его логику, хотя, честно говоря, меня не особо интересовало, как именно это случилось.

— Если хотите, можете зайти сегодня утром, и я улажу эту проблему.

— Хорошо, спасибо. До встречи.

Я повесила трубку и задумалась.

Действительно ли я хочу снова стать тем, кем была вчера?

По правде говоря, жить без постоянной тревоги довольно приятно. Это стало очевидно накануне вечером, когда страх внезапно вернулся. Но надо сказать, с новым характером я страдала не меньше прежнего. Это страдание ощущалось совсем по-другому, но все же ощущалось. Однако больше всего меня терзал другой вопрос: смогу ли я решить рабочие проблемы, имея такой тип личности? Очень маловероятно. Тем более что оставалось всего семь дней… Что же делать?

Я больше не доверяла Фирмену. Мне не удалось раздобыть информацию ни о нем самом, ни о его братстве. Благоразумно ли и дальше доверять незнакомцу? Человеку, обладающему огромной властью надо мной? Конечно нет. Надо было хоть что-то разузнать об этих людях.

Тут я вспомнила про своего приятеля Алена. Он работал в налоговой службе то ли контролером, то ли инспектором, то ли кем-то еще, я толком не знала. Он наверняка имеет доступ к информации обо всех организациях, зарегистрированных во Франции. Это общее правило, и братство обязано ему подчиняться.

Минуту спустя я уже набирала номер.

— Сибилла! — воскликнул он радостно, но явно стараясь говорить как можно тише. — Сто лет не слышал тебя!

— Не отвлекаю?

— Слушай, я сейчас немного занят. Можешь перезвонить вечером? Буду очень рад поболтать и узнать, что там у тебя новенького.

— Ален, я буквально на минутку. Подробности расскажу потом, а сейчас срочно нужен совет. Я ищу информацию об организации под названием «Братство Kellia». У меня с ними кое-какие дела, но они такие скрытные, что я прямо теряюсь. Мне бы хоть устав их узнать или что-нибудь еще… Можешь помочь?

Пауза.

— Это профессиональная тайна, я не могу ее разглашать. Но если тебе нужен просто устав, сходи в префектуру: там есть все сведения, их может получить любой желающий.

— А если там ничего не будет?

— Должно быть, это закон.

— Отлично, спасибо! Не буду тебя задерживать, пока!

Полчаса спустя я вошла в здание префектуры на улице Боннель. При виде огромной очереди меня прошиб холодный пот, но оказалось, что все эти люди стояли за заграничными паспортами, услуга пользовалась бешеной популярностью перед летними каникулами. К счастью, отдел с уставами компаний такой популярностью не пользовался.

Служащая, женщина лет пятидесяти с седыми, коротко стриженными волосами, протянула мне формуляр. Заполнив его, я довольно долго простояла у окошка и уже начала волноваться, когда она вернулась наконец из недр хранилища.

— К сожалению, такой компании в наших списках нет.

— Но… Я думала, все обязаны предоставлять в префектуру свой устав.

— Так и есть.

— Почему же тогда у вас нет информации?

— Видимо, эта организация нарушает законодательство.

— И вы ничего с этим не сделаете? Закроете глаза на нарушение? Мне сказали, что я имею право ознакомиться с уставом!

— Ну, вы можете написать заявление. Его рассмотрят, откроют расследование по факту нарушения закона, и организации придется предоставить информацию о своей деятельности.

— А сколько времени это займет?

— Не знаю, у нас еще не было таких прецедентов. Думаю, полгода-год.

— Ладно, не важно.

Я выбежала из префектуры. Мне становилось все страшнее.

В желтых страницах ничего.

В белых страницах ничего.

В библиотеке ничего.

Даже в префектуре ничего.

Кто эти люди? Почему они позволяют себе нарушать закон? Кто их покрывает?

Я уже прокручивала в голове истории одна страшнее другой, как вдруг увидела на площади три телефонные кабинки, стоящие в ряд.

Немного поколебавшись, я зашла в одну из них. Там была одуряющая жара и вдобавок отвратительно пахло. Кто здесь был и что он делал, что после него так воняло?

Я снова позвонила Алену:

— Извини, что снова беспокою. Я только что из префектуры, там нет устава. Служащая сказала, что это серьезное нарушение, представляешь? Ален, я ни в коем случае не хочу создавать тебе проблемы, но, кажется, я в опасности. Умоляю, скажи хоть что-нибудь об этом братстве! Мне плевать на финансовую сторону, я хочу знать, что это за люди. Пожалуйста, посмотри, есть ли у тебя хоть что-то о них!

Пауза.

— Извини, Сибилла, мне пора идти.

Раздосадованная, я положила трубку. Единственной радостью было выйти из тошнотворной кабинки и снова вдохнуть чистый прохладный воздух.

Фирмен ждал меня в одиннадцать. Оставалось чуть меньше часа. Я была в отчаянии.

Вдруг я вспомнила про запись сеанса. Реми предупреждал, что слушать ее вредно, а то и опасно. Но что, если попробовать?

Полчаса спустя я сидела дома. В руках диктофон, палец на кнопке «Play», в голове рой мыслей. Слушать или нет? Пойти сегодня к Фирмену или забыть о его существовании? А если пойти, то включить кассету или убрать подальше?

Ко мне вернулись старые друзья: страх и сомнения. Смертельный страх, способный отравить любой момент жизни, и ядовитые сомнения, заставляющие бегать по дьявольскому кругу, из которого нет выхода и где принятие самого пустякового решения превращается в пытку. Какой кошмар…

На лбу выступили капли пота, сердце бешено колотилось. Нет, я не хотела снова жить как прежде. Я достаточно настрадалась. Это не жизнь, а пытка. Та Сибилла должна была окончательно уйти в небытие и больше не возвращаться. Я прекрасно обходилась без нее последние два дня — смогу и дальше. Решено.

Я положила диктофон в сумочку и твердым шагом вышла из квартиры.

Не прошло и получаса, как я уже сидела в коричневом кожаном кресле лицом к лицу с Оскаром Фирменом, великим магистром таинственного братства Kellia, в знакомом помещении под крышей.

Пока фуникулер вез меня навстречу судьбе, я перемотала кассету в начало и стерла предыдущий сеанс. Для этого пришлось включить запись, заткнув пальцем отверстие микрофона. Я боялась, что без этой меры предосторожности звук будет хромать, а мне было важно иметь качественную улику в случае, если что-то пойдет не так и придется идти в полицию.

— Меня раздирает на части, — сразу призналась я. — Было ужасно тяжело снова стать прежней собой, но те две личности, которые вы мне дали, тоже оказались не идеальными. Да, конечно, у них были свои сильные стороны, но все же и с ними я намучилась.

— Верю, — ответил он, нисколько не удивившись.

Он напоминал автослесаря, который поменял мотор, сцепление и коробку передач, а теперь совершенно спокойно смотрит на машину, которая все еще не может сдвинуться с места.

— Поймите, когда я меняю характер, я делаю это не для того, чтобы сменить одну пытку на другую.

Он сделал глубокий вдох и поудобнее устроился в кресле.

— Страдания — это лишь следствие иллюзий, присущих тому или иному характеру.

— Я не понимаю.

— С первым характером вам казалось, что все нужно привести к идеалу. Только тогда вы могли бы почувствовать себя хорошо. Эта иллюзия позволяет человеку развить некоторые полезные качества — например, умение действовать и менять сложившийся порядок вещей. Обратная ее сторона — страдание из-за несовершенства мира. Вы начинаете замечать, что чем больше делаете, тем больше работы вас ждет. Бесконечность этого процесса подавляет и вгоняет в тоску.

— Да, так и есть…

— Второй характер ставил другое ограничение: вы могли радоваться жизни, только если другие относились к вам с признательностью и благодарностью. Пребывая во власти этой иллюзии, люди развивают в себе очень ценные качества: сострадание, альтруизм, эмпатию… Это же вовлекает их в бесконечную гонку за одобрением, которого всегда оказывается мало. Видите ли, если полностью полагаться на других и чувствовать себя живой и ценной, только получая их одобрение, у вас никогда не будет надежной почвы под ногами. Сами того не замечая, вы попадете в зависимость от других и будете страдать от этого. Евагрий говорил: «Берегись! Пытаясь излечить другого, ты сам можешь стать неизлечимым больным».

Все это, конечно, звучало убедительно, но главное он обходил стороной.

— Вы утверждаете, что причина страданий — иллюзии, но кто поместил их в мою психику? Вы сами это и сделали!

Он промолчал. Для меня это было равносильно признанию вины. Что за игру вел этот старик?

— Я хочу стать человеком, лишенным иллюзий, — твердо сказала я.

Он взял длинную паузу, прежде чем проговорить своим низким голосом:

— Жить без иллюзий означает не иметь личности.

Я несколько раз повторила про себя эту фразу, пытаясь уловить смысл, — напрасно.

— Это звучит очень абстрактно.

— Когда-нибудь вы поймете.

Не факт.

— То есть вы хотите сказать, что каким бы характером ни обладал человек, он все равно будет страдать?

— В этом есть доля истины.

— Но я вижу людей, которые терзаются меньше других! Они не такие тревожные, меньше зависят от мнения окружающих… Короче, я просто уверена, что есть характер, с которым жить куда проще!

Он опять немного помолчал.

— Вы правы, — наконец согласился он.

Я ликовала.

— Вот таким человеком я и хочу быть!

— Очень расплывчатая просьба…

— Дайте мне характер, который позволит действовать и быть активной, только без того жуткого перфекционизма, как в первый день. Еще я хочу быть позитивным и общительным человеком, но при этом не зацикливаться на желании постоянно помогать другим.

Он пожевал губами:

— Я могу дать вам другой характер. Но давайте расставим точки над «i»: вы не сможете перепробовать их все.

— Все? Вы так говорите, как будто их не так уж и много.

— Так и есть.

— Но ведь в мире столько людей, и все непохожи друг на друга…

— И, несмотря на это, у них в распоряжении не так много способов упорядочить хаос.

— Что вы имеете в виду?

— Ваш характер — это всего лишь способ адаптации к миру. Рождаясь, человек сталкивается с чем-то… мягко говоря, впечатляющим, не правда ли? Он видит то, что невозможно объять взглядом или мыслью, то, что несравнимо больше его самого. Это похоже на хаос. А человек устроен так, что ему необходимо понимать. Если он чего-то не понимает, приходит мучительный страх. В самом юном возрасте мы все испытываем ужас перед огромным миром, в который пришли, и инстинктивно ищем способы взаимодействовать с ним в зависимости от того, каким он нам видится. Само собой разумеется, все это происходит бессознательно. Наше видение мира и наш опыт взаимодействия с ним усиливают друг друга.

«Наше видение мира и наш опыт взаимодействия с ним усиливают друг друга». Эти слова почему-то задели меня за живое.

— Так формируется характер. Опираясь на него, ребенок, а потом и взрослый учится находить в жизни равновесие, которое, правда, частенько становится источником страданий.

— Понимаю.

— Мы сами не замечаем, как характер объясняет нам, что происходит в большом незнакомом мире. Мы создаем что-то вроде внутреннего переводчика, а вместе с ним — собственную картину мира и правила жизни. Так у нас появляются иллюзии, верования и суеверия, с их помощью мы справляемся с тем, что выпадает на нашу долю.

Я слушала, открыв рот. Постепенно я начинала понимать, как именно характер заслоняет от нас объективную реальность.

— Вы говорите, что характер помогает нам выпутываться из трудных положений, но, судя по тем трем характерам, которые я примерила на себя, он заодно подкидывает много неприятных моментов. Когда из-за безотчетных страхов мне за каждым углом мерещится преступник, я прихожу к выводу, что было бы куда лучше видеть реальность без фильтров.

— Вам так кажется… На самом деле человек, замечающий опасности там, где их нет, находится в более выгодном положении, чем тот, кто лишен этого умения. Вы можете придумать способы обезопасить и защитить себя, это успокаивает и позволяет тем или иным способом найти баланс в жизни. Вы можете даже гордиться своей предусмотрительностью!

— Ну-ну… Верится с трудом…

Фирмен улыбнулся:

— Это из-за вашего характера — сомнение идет рука об руку со страхом.

— Не понимаю, какая между ними связь.

— Вы боитесь других, а значит, сомневаетесь в их словах. Вы боитесь себя, а значит, сомневаетесь в своих решениях.

Какое-то время я переваривала его слова.

— С чего вы взяли, что я боюсь себя?

— Сомнения рождаются, когда мозг хочет притормозить душевный порыв, в то время как самые лучшие решения человеку подсказывают инстинкты, сердце и интуиция. Интеллект тут ни при чем. А когда сам себе не доверяешь, включается мозг и ставит под сомнение то, что невозможно объяснить логически.

Он замолчал. Я погрузилась в раздумья, пытаясь понять, действительно ли так сильно сдерживала то, что поднималось из глубин подсознания.

Падающий из люкарны свет подчеркивал ослепительную белизну расставленных по комнате орхидей. Они выглядели удивительно юными на фоне старых запыленных книг, видимо давно поселившихся в высоких книжных шкафах.

— Вернемся к нашим баранам, — сказала я спустя некоторое время. — Вы говорили, что у людей не так много способов совладать с хаосом…

— Так и есть. Когда начинаешь изучать различные взгляды на мир, верования и иллюзии, которые нам, людям, волей-неволей пришлось создать, довольно быстро замечаешь общие принципы. Да, каждый человек уникален, но эта уникальность, скажем так, довольно поверхностная. Кроме того, в устройстве психики есть своя логика: стратегии приспособления напрямую связаны с тем, какими люди видят самих себя и окружающих. Исходя из этого, они развивают в себе те или иные качества, умения и… вытекающие из них недостатки. Поэтому страдание — логичное следствие определенного характера. Все взаимосвязано, понимаете?

— Да…

— Конечно, в мире столько характеров, сколько и людей. И все же среди них можно выделить определенные группы, каждая со своими особенностями и внутренней логикой.

— Понимаю.

— Наше братство опирается на схему из девяти характеров, каждый из которых представляет собой отдельный тип личности.

— Девять типов личности… А что это за схема? И кто ее придумал?

Несколько секунд магистр молчал. Я уже думала, что он проигнорирует вопрос.

— Наше братство обладает знанием о самой древней, самой таинственной и, осмелюсь сказать, самой могущественной в мире схеме характеров…

Он замолчал, но отголоски его слов звучали у меня в голове. Я чувствовала, что немного приблизилась к тайне, вокруг которой ходила несколько дней. Видимо, он начинал доверять мне…

— А кто ее разработал?

Оскар испытующе посмотрел мне в глаза. Он словно взвешивал, имею ли я право получить эту информацию. Я выдержала взгляд, стараясь выглядеть серьезной и в то же время спокойной и расслабленной.

— Интересный вопрос… Многие задаются им.

Он снова закрылся. Я почувствовала себя обманутой и даже слегка обиделась.

Ладно, не страшно, главное — не сдаваться, выцарапать еще что-нибудь.

— А как вы различаете эти характеры? У них есть названия?

— Нет, просто номера.

— Номера… С первого по девятый, да?

Он молча кивнул.

— А какие номера у тех характеров, которые вы мне дали?

— Сначала был первый тип, а потом второй.

— Правда? Это случайно так совпало? То, что я начала с первого, а потом перешла ко второму, — это же не просто так?

— Так получилось, что характеры, которые вы мне описывали, соответствовали именно этим типам.

Интересно, это действительно так или порядок объясняется чем-то другим?

— Любой человек может причислить себя к одному из этих девяти типов?

— Да.

— То есть, если знать систему, можно понять, к какому типу относится любой человек?

Никакой реакции.

— Это так? — настойчиво повторила я.

Он нехотя кивнул. На его лице было написано неудовольствие.

— Мне очень интересно! Вы не могли бы объяснить подробнее?

Старик покачал головой:

— Это тайна, доступная только членам братства.

По его тону чувствовалось, что тема закрыта.

Тогда я пошла ва-банк:

— А почему?

Он явно не ожидал, что я продолжу наседать, моя настойчивость удивила его. Фирмен снова внимательно посмотрел на меня, словно в очередной раз взвешивая, достойна ли я узнать больше.

— Если вы откроете для себя всю систему, то сможете чувствовать, как устроены люди, обладающие тем или иным характером. Вы естественным образом начнете их опознавать в окружающих, а это значит, получите определенную власть над ними. Изучив все девять типов, вы станете обладателем полной карты человеческой души, а вместе с ней и колоссальной властью. Многие мечтают заполучить ее. Но мы печемся о том, чтобы этого не произошло.

Честно говоря, такие вещи меня никогда не интересовали, но мысль о том, что можно научиться распознавать, как устроен тот или иной человек, меня завораживала.

— Что нужно сделать, чтобы войти в ваше братство?

— Быть рекомендованным одним из его членов и дать клятву.

— Клятву?.. Какую?..

— Соблюдать устав и выполнять некоторые обязательства.

— А что за обязательства?

— Самое главное из них — каждую неделю вести беседы с новыми членами братства.

— Примерно как вы со мной сейчас?

— Да, очень похоже.

— И… как долго это нужно делать?

— До восьмидесяти лет.

— Что? До восьмидесяти лет?

— Да.

— Это шутка?

— Нет.

— Что за бред! Я на такое не пойду! Я не буду брать на себя обязательство, которое придется выполнять до конца жизни!

Мое возмущение нисколько его не задело. Он ответил совершенно спокойно, с легкой улыбкой:

— Это и не требуется. Никто из членов братства не рекомендовал вас.

Внезапно я почувствовала себя глупо.

Я так мечтала прикоснуться к этой тайне. Если бы он только рассказал… Если бы это не требовало таких жертв…

Мы вернулись к моей ситуации, и я выпросила у Оскара новый характер. Оказалось, что я выбрала третий номер.

Я привычно расслабилась и закрыла глаза, готовая снова покинуть мир страхов и сомнений.

Сэм Бреннан стоял на балконе гостиничного номера в белом банном халате. Он только что вышел из душа и брился, любуясь гладью озера и наслаждаясь прохладой раннего утра. Из-за горы показались первые лучи солнца, и вода засияла всеми оттенками голубого. Рыбацкая лодка, отчалив от берега, поплыла вдаль, оставляя за собой сверкающую полосу.

Накануне Сибилла Ширдун отменила встречу. «Она очень устала, ей нужно отдохнуть», — объяснила помощница Джулия.

Сэм надеялся днем попасть на виллу. Он не мог бесконечно торчать в Комо — рано или поздно ему придется уехать. Европа бурлила событиями, и кому-то нужно было их освещать.

В номере зазвонил мобильный телефон. Сэм выключил бритву и вернулся в комнату.

Это была Дженнифер, его ассистентка.

— У меня несколько музыкальных новостей.

— Супер!

— Рано радоваться. Все довольно запутанно. Позвонил Жоэль Жобе, сказал, что починить рояль будет не так просто. Нужно поменять войлочные прокладки и вирбельбанк, снять старый лак с деки и покрыть ее новым, ну и еще по мелочи — отполировать клавиши и какие-то другие детали, я не очень поняла, насколько они важны. В общем, все это выльется в приличную сумму.

— Начальство дало добро?

— Я еще не спрашивала, хочу сначала найти пианиста. Твой Фланаган постоянно вне зоны доступа. Если мы его не найдем, есть ли вообще смысл в реставрации?

— Не уверен, — грустно признал Сэм.

— Тогда это все новости на сегодня.

— Ищи дальше Фланагана и держи меня в курсе. Давай, пока, у меня параллельный звонок.

— Пока.

Ого! Это с виллы Ширдун!

— Алло!

— Здравствуйте, месье Бреннан, это Джулия.

Он сразу узнал ее голос и этот обворожительный итальянский акцент.

— Добрый день, Джулия, как поживаете?

— Отлично. Мадам Ширдун, между прочим, тоже. Она хорошо отдохнула и готова вас принять. Сможете подъехать на виллу к трем часам?

— Конечно! Обязательно буду.

Иван Раффо стоял в ванной комнате лионского отеля, где провел ночь. Он тщательно завязал галстук и затянул его так, чтобы воротник белой рубашки как можно плотнее прилегал к шее.

Ему предстояло провести аудит «ПигмаЛиона». Причем сделать это наилучшим образом, потому что ставки были как никогда высоки. В прошлом месяце он провалил задание: вдоль и поперек изучил завод по производству ступиц колеса для грузовых автомобилей в департаменте Мэн-и-Луара и в докладе рекомендовал сохранить рабочий состав. Американский инвестиционный фонд вложил туда два миллиона франков, а как только подписали договор, эти чертовы пролетарии начали работать спустя рукава, а потом и вовсе устроили забастовку, протестуя против иностранного капитала. Прошел месяц, но ситуация и не думала улучшаться — все крупные заказчики перешли к другим производителям, а сам завод постепенно приходил в упадок. Директор фонда вызвал его и поставил ультиматум: еще одна ошибка — и он уволен. Так что теперь настало время предельной внимательности. Малейшая оплошность — и можно идти на биржу труда.

Будь у него такая возможность, он бы отказался от «ПигмаЛиона». Ивану изначально не нравилась эта затея. Во-первых, он дико боялся воды, и при мысли о том, что придется провести целую неделю на корабле, его страх утонуть раздувался до нечеловеческих размеров. Но об этом никто не должен был знать: стоит один раз показать свою слабость, и тебя всю жизнь будут презирать. Другую фобию, еще более постыдную, он тоже держал в строжайшей тайне. С самого детства его до смерти пугали любые проявления чувств, особенно крики, к которым так склонны женщины.

Всю жизнь он старался держаться как можно дальше от этих фурий, и, надо сказать, ему это отлично удавалось. Он экономил кучу времени, пока его идиоты-коллеги влюблялись и теряли голову от чувств. Терять голову… Какая глупость! Зачем придумывать чувства там, где дело в гормонах? Такой же идиотизм, как терять целый вечер, пытаясь соблазнить какую-нибудь фифу, делая вид, что вам обоим интересны эти бессмысленные разговоры, вместо того чтобы сразу перейти к главному. Гораздо проще обратиться к профессионалке, с которой даже разговаривать не придется. Это, конечно, недешево, но если посчитать временные затраты на обычную женщину, получается довольно выгодно. Пять минут, включая душ. После самого процесса, конечно. А если она вдруг начнет стонать, можно попросить не делать этого. Не стонать, не разговаривать, не кричать.

Понятно, что ему совсем не улыбалось отправиться на корабль, которым руководила женщина. И вообще, с каких это пор их стали брать на должность управляющего?

И наконец, последнее. Сам род деятельности предприятия будил в нем третий, тоже тайный, страх. Когда Иван был мальчишкой, его родители держали ресторан — худшие воспоминания во всей его жизни! Каждый вечер он оставался один в темной квартире, умирая от страха и часами лежа без сна. Мало-помалу он научился подавлять свои чувства и справляться с монстрами, порожденными его собственным воображением. Однако эти страшные ночи навсегда остались у него в памяти. Дела в ресторане шли не очень. Его родители допустили большую ошибку: они смешивали чувства и бизнес, нянчились с сотрудниками и поставщиками, прощали промахи и входили в положение. В результате ресторан обанкротился, а семья распалась. В тот день, оплакивая потерю, он вынес урок, которому с тех пор следовал неукоснительно, черпая в нем силу и чувство превосходства над коллегами: «Интеллект всегда побеждает чувства».

Я вышла на улицу. Меня распирало от жажды деятельности. Оказалось, что с характером номер три мне больше, чем когда-либо, хотелось преодолеть препятствия и доказать свою состоятельность. Неделя — короткий срок, но тем соблазнительней было выиграть гонку.

Сидя в фуникулере, я мысленно составляла план на день. Я настолько ушла в свои мысли, что почти не замечала попрошайку, который подходил с засаленной кепкой то к одному, то к другому пассажиру. На корабле была куча проблем, наконец-то я могла ими заняться.

Я забежала домой, чтобы оставить диктофон. Уже на пороге я услышала телефонный звонок. Это был Ален, приятель из налоговой.

— Сибилла, я в уличной кабинке. Пожалуйста, не звони больше на работу. Если я понадоблюсь, ты знаешь мой домашний номер.

— Хорошо.

— Я серьезно. Из-за таких разговоров у меня могут быть проблемы.

— Да, да, понимаю.

— Так, теперь скажи название этого братства.

— О, ты просто ангел!

— Надо же, налогоплательщики, с которыми я общаюсь, обычно так не считают.

— Братство Kellia, улица де ла Лож… Забыла номер дома!

— Посмотрю, удастся ли добыть какую-то информацию. Но вообще, ты ставишь меня в щекотливое положение. Я делаю это только ради тебя.

— Ты мой спаситель!

— Но запомни: на работу больше не звони.

Повесив трубку, я выскочила из дома. Днем фуникулер ходил редко, и, чтобы не терять времени в ожидании, я решила спуститься с холма пешком.

Я шла по малознакомым улицам и, уже почти добравшись до набережной, наткнулась на симпатичное кафе-кондитерскую, которое никогда раньше не видела. Наверняка недавно открыли. Взгляд зацепился за надпись на одном из окон.

Оскар Фирмен нахмурился.

— Вы опять хотите новый характер? — воскликнул он.

— Да.

Я была уверена, что убедила его и эти слова — просто игра.

Утром я проснулась, озадаченная странным сном. Я не знала, кто я такая. Это напомнило подростковый период, когда вопрос о цвете кожи сводил меня с ума. Какая я — черная или белая? С какими мальчиками мне положено встречаться — с черными или с белыми? Я пыталась решить это раз и навсегда, как если бы в стране шла гражданская война и я выбирала, на чью сторону встать. Спустя годы раздумий и сомнений я осознала очевидное: я была и белой, и черной. Дилемма решилась, я вздохнула свободно.

— В последние сутки я испытывала трудности с эмоциями. Скажем так, я почти ничего не чувствовала. Как будто часть меня просто отрезали…

— Иногда способность чувствовать мешает добиться успеха. А человеку с третьим характером так важно во всем преуспеть, что его эмоции сами собой отпадают, давая возможность концентрироваться исключительно на целях.

— Когда вы объясняете, это кажется разумным и логичным, но дело в том, что без своих чувств я перестаю понимать, кто я такая.

— Человек с характером номер три использует способность чувствовать для того, чтобы понять, что важно для тех, чьего признания он добивается. К примеру, вы можете увидеть, что собеседник или среда, в которой вы оказались, высоко ценят сдержанность и острый ум или, наоборот, теплоту и спонтанность. Вы почувствуете, чего от вас ждут и как быть принятой в этом кругу, и незаметно для себя станете таким человеком — благоразумной интеллектуалкой или компанейской улыбчивой женщиной.

— Но вы описываете актера, а не живого человека!

— В отличие от актера, вы не играете. Вы сами становитесь другим человеком. В этот момент вы вполне искренни… по крайней мере, для своего собеседника.

— На что вы намекаете?

Он заговорщически улыбнулся:

— Вы обманываете не других, а себя.

— Не понимаю…

— Вы становитесь тем, кем другой будет восхищаться, надевая то одну маску, то другую. Это хороший способ добиться цели…

— Но таким образом я отдаляюсь от самой себя.

— Да.

Некоторое время я сидела в задумчивости. Только сейчас я начинала понимать, как парадоксально выглядит эта ситуация.

— Получается, люди восхищаются не мной, а тем, кого я из себя изображаю… Они любят не меня…

— Так и есть.

— Или любят за успехи и достижения, не видя истинной сути… которую я и сама уже потеряла.

Он медленно кивнул, немного помолчал и подытожил:

— В жизни за все приходится платить.

С этим было тяжело смириться.

Я вспомнила, какую цену платила в предыдущие дни. С первым характером я стремилась к совершенству, пытаясь дотянуться до высоких идеалов, которые сама же придумала. Со вторым бесконечно жертвовала собой ради других, а потом, как манны небесной, ждала благодарности. Теперь, став обладательницей третьего типа, я делала все, чтобы преуспеть и вызвать всеобщее восхищение, закрывая глаза на то, что происходит в моей душе и есть ли она у меня вообще. Да, этот характер причиняет куда меньше страданий, зато создает более глубокую проблему.

— Монтень считал важным оставаться собой, а Сенека — опираться на свои устремления. Оба советовали не подражать другим людям.

— Кстати… Мой изначальный характер присутствует в вашей схеме? Я имею в виду, есть ли у него свой номер?

— Да, конечно.

— И какой?

— Не важно, — отрезал Фирмен.

Я была полна решимости проникнуть в тайну братства. Во-первых, мне хотелось перепробовать все характеры, чтобы потом выбрать самый подходящий. А во-вторых, я не могла устоять перед соблазном заполучить огромную власть над людьми благодаря своим знаниям. Понимать, как устроен любой человек, что движет его решениями, мыслями и всей жизнью, — это казалось пределом мечтаний!

Каждый день нам приходится как-то влиять на других людей — чтобы переманить их на свою сторону, вместе чего-то добиться или извлечь пользу.

Зная о характерах то, что знают в братстве Kellia, я могла бы стать очень убедительной. А дар убеждения — кратчайшая дорога к успеху.

С самого начала разговора я в глубине души понимала, что стремление к успеху — часть нынешнего характера, но ничего не могла с собой поделать. Внутренний импульс был настолько силен, что противиться ему не представлялось возможным.

К слову сказать, я больше не боялась Оскара Фирмена. Я видела только пользу, которую извлекала из нашего общения. К тому же я верила, что смогу получить от него нужные сведения, не беря на себя все эти безумные обязательства.

Фирмен ценил в людях серьезность, честность и уважение к другим. Осознав это, я вмиг стала самым серьезным, самым честным и самым почтительным человеком в мире. Я почувствовала, как тело само собой приняло другую позу, спина выпрямилась, но так, чтобы выглядеть не горделиво, а… достойно.

— Мне бы хотелось попробовать характер номер четыре.

Некоторое время он молчал.

— Вы даже не знаете, что он из себя представляет…

— Зато я уже поняла, что каждый приносит определенные страдания. Я готова заплатить эту цену. Просто мне хочется выбрать тот, с которым мне будет комфортнее жить.

Я решила прикрыться этим аргументом, как надежным щитом.

— Вы помните, что не сможете перепробовать все?

— Конечно помню.

Несколько минут спустя я нажала на кнопку диктофона.

Жизнь — череда возможностей. Нужно только уметь видеть их и вовремя ими пользоваться.

Как всегда, прежде чем идти на работу, я забежала домой оставить диктофон. На лестнице я столкнулась с владельцем квартиры, жадным бесчувственным стариком, скупившим несколько домов в этом районе.

— А, вот и вы! — набросилась я на него. — Знаете что, мне осточертело принимать ледяной душ. Нужно срочно починить колонку.

— Думаете, это так просто — взять и найти водопроводчика…

— Я уже несколько недель напоминаю вам об этом!

— Ну, сейчас лето, мастера все в отпусках, так что раньше сентября горячей воды не будет.

— Раньше сентября? Вы что, издеваетесь? И вообще, за кого вы меня принимаете? Вам кажется нормальным, что я вынуждена еще два месяца стоять под холодным душем?

— Ну, в этом нет ничего страшного! Вы молодая, а в жару даже приятно помыться холодной водой.

При этих словах грубиян развернулся и ушел, даже не попрощавшись. Я знала, почему он позволяет себе так обращаться со мной, — все из-за разницы в возрасте. А еще из-за моего цвета кожи. Будь я пятидесятилетней буржуа, родившейся и прожившей всю жизнь в Лионе, он бы попридержал язык.

Я вошла в квартиру. Мой милый корпел над диссертацией и даже не взглянул на меня, словно в дом вошло привидение, а не его девушка. Я почувствовала себя брошенной.

«Он больше не любит меня».

Эта мысль довольно быстро угнездилась в моем сознании. Сначала я ощутила что-то вроде болезненного укола, затем яд распространился по всему телу, и я впала в тоску.

Поднявшись в спальню, я открыла бабушкин шкаф и спрятала диктофон. При виде вчерашнего комплекта белья я покраснела до кончиков ушей. Что за глупости? Как я могла это купить? Это же совсем не мое! Зачем было устраивать этот спектакль? Даже если это зрелище возбудило Натана, какой в этом смысл? Я еще раз убедилась, что он не любит меня, не любит мое тело. Я чувствовала себя некрасивой и какой-то… пресной, что ли. Понятно, что с такой внешностью привлечь мужчину можно, только если нарядиться шлюхой.

Я спустилась в гостиную. Натан опять проигнорировал меня. Из квартиры я вышла с упавшим сердцем.

Пройдя несколько шагов, я обернулась в надежде, что он раскаялся и решил догнать меня. Напрасно.

Я шла к станции фуникулера. Солнце еще было невысоко, но уже ощутимо припекало. Еще пара часов — и все будут умирать от жары. Я с любопытством рассматривала прохожих. Некоторые шли быстро и выглядели собранными — наверняка у них тоже скользящий график и сейчас они спешат на работу. Цветущий вид красноречиво говорил о том, что они занимаются любимым делом и преуспели в нем очень легко, без необходимости совершить невозможное за шесть дней. Я им безумно завидовала. Причем не просто завидовала! Они казались мне образцом, которого я никогда не смогу достичь, — их душевное равновесие и умение радоваться жизни недоступны таким несовершенным людям, как я.

В потоке людей я заметила несколько парочек. Одни держались за руки, другие обнимались, третьи просто шли рядом, но чувствовалось, что они явно нашли друг друга и теперь наслаждаются бесконечным счастьем. Смогу ли я однажды пережить нечто подобное? Встречу ли человека, способного полюбить меня такой, какая я есть, и исцелить мои душевные раны?

Наконец я добралась до фуникулера и села в вагон. От потертых деревянных сидений веяло стариной. Они словно рассказывали об ушедшей навсегда эпохе — о встречах, немыми свидетелями которых стали, о болтовне приятелей-студентов, о буре чувств во взгляде несчастного влюбленного, о тоске одинокой души… А ведь не сегодня завтра настанет день, когда какой-нибудь осел из департамента управления транспортом заменит их на ужасные сидушки из оранжевого или зеленого пластика…

В другом конце вагона показался бродяга в мешковатой одежде. В нем было что-то от грустного клоуна, который делает вид, что не замечает разряженных в шелк и бархат артистов. Он медленно шел по вагону, протягивая руку. Во взгляде ни намека на мольбу — одна лишь трогательная искренность. На лице отпечатались все тяготы, которые он пережил, тщетные надежды, несчастные влюбленности и разочарования. Глядя на это лицо, можно было представить абсолютно все, что выпало на его долю и мало-помалу довело до такого бедственного состояния. Я словно спала с открытыми глазами и видела сон о его жизни — сон, полный образов, звуков и чувств, словно по мановению волшебной палочки перенесший меня в другой мир.

Я вернулась в реальность, только когда фуникулер остановился на станции, мелодично звякнув и мягко подбросив меня на сиденье. Бродяга уже вышел. С легким уколом стыда я поняла, что, замечтавшись, забыла дать милостыню.

Мне захотелось новых впечатлений, и я пошла той дорогой, которой обычно не хожу. Перейдя мост Фёйе, я углубилась в Старый город. Там было душно и влажно, как в сауне, но все же лучше, чем на бесконечных, совершенно одинаковых набережных полуострова.

Что бы ни говорили бездушные чинуши, в этой части города с обшарпанными, но совершенно очаровательными домами витал особый дух.

Если местные жители не смогут его отстоять, мэрия снесет исторический квартал и натыкает на этом месте современные дома. Современные. Интересно, они знают другие слова? Или это их единственный способ молодиться и убегать от наступающего на пятки времени? Все, что они умеют, — это рушить творения великих предков и строить на их месте жалкие коробки. Откуда такое ненасытное желание оставить след в городском пейзаже? Как собачки, которым обязательно нужно пометить каждый столбик.

Сделав довольно большой крюк, я вышла на набережную и перешла Сону через пешеходный мост у Дворца правосудия. «ПигмаЛион» ждал меня на другой стороне, купаясь в лучах солнца. Темно-зеленый гигант с облупившейся местами краской выглядел одновременно мощным и очень хрупким, представительным и трогательным. Я любила этот корабль, любила всем сердцем, но хотел ли он, чтобы именно я стояла у руля? Глупо было бороться за него, хотя желание доказать, чего я стою, жгло изнутри. По правде говоря, я разрывалась между стремлением к признанию и глубокой потребностью в истинной любви. Но если первое требовало значительных усилий, то второе, наоборот, предполагало полную пассивность, иначе меня ненароком могли бы принять за кого-то другого.

Я шла и шла, полностью отдавшись этим переживаниям. Поднявшись на борт, я увидела своих сотоварищей: в приподнятом настроении они накрывали столы к обеду. Каждый занимался своим делом, каждый чувствовал себя частью слаженного механизма. Меня вдруг поразило то, как они были связаны друг с другом и с тем местом, где проводили несколько дней в неделю, в то время как я… я ощущала себя лишней…

Парадокс заключался в том, что, как бы тягостна ни была моя отделенность от других, я бы ни за что не согласилась стать обычной официанткой среди себе подобных.

Все это слишком давило на меня. Я сразу спряталась в своем кабинете.

Не успела я сесть, как зазвонил телефон. Я метнула на него злобный взгляд. Почему он такой громкий? Нехотя я взяла трубку.

— Алло!

— Братства Kellia не существует.

Это был Ален, приятель из налоговой. От звука родного голоса мне стало хорошо на душе.

— Как это?

— Их нет в базе налогоплательщиков и вообще ни в одном из наших каталогов. Если бы они вели хоть какую-то экономическую деятельность, мы бы так или иначе узнали о них. Невозможно скрываться так много лет…

— Ничего не понимаю… Я хожу туда каждый день… Встречаюсь с их великим магистром…

— Скажи мне его фамилию и имя.

— Оскар Фирмен.

— Фирмен? Странное имя.

— Это фамилия.

— Я же в другом порядке спрашивал.

В его тоне мне почудилось раздражение. Я почувствовала себя глупо и промолчала.

— У тебя есть какие-то еще сведения о нем? Дата рождения? Адрес?

— Нет, — призналась я. — Но возможно, здание принадлежит братству? Или самому Оскару? А может, они его арендуют?

— Я выясню, что там с собственностью.

— Спасибо, Ален.

— Пока не за что. Только ни в коем случае не звони мне на работу.

— Да-да, поняла, я же не идиотка.

Я обиженно бросила трубку.

Мимо с неприлично-громким рычанием пронесся катер. Звук быстро затих вдали, и под мерное покачивание корабля я снова погрузилась в свои мысли.

Никаких документов.

Реми говорил, что это тайное братство, но мне и в голову не приходило, что в наши дни возможна такая степень таинственности.

Вдруг эти люди гораздо опаснее и могущественнее, чем могло показаться при виде спокойного мудрого старика, к которому я ходила каждый день?.. А ведь этот любезный человек мог оказаться страшным манипулятором… Что, если я попала в западню и всю жизнь буду мучиться, переходя от одного вида страдания к другому в зависимости от того, какую личину на меня наденут?..

Я начинала понимать, что значит навсегда потерять свою истинную сущность. Отныне моя душа будет блуждать по миру, воспринимая его так, как захочет старик, в чьи лапы я попала. Никто меня не сможет понять, и даже я сама…

— А в каком туалете-то дверь скрипит?

От неожиданности я чуть не подпрыгнула.

В дверях стоял Бобби и смотрел исподлобья. Как он посмел ворваться ко мне, наплевав на то, в каком я эмоциональном состоянии?

«А в каком туалете-то дверь скрипит?»

Вульгарность его речи напомнила о профессиональной трагедии, которую я переживала. Трагедии, ставшей следствием бессмысленных финансовых недоразумений.

— Ну так в каком?

— Бобби, — удрученно вздохнула я, — можешь смазать все двери во всех туалетах, какие только пожелаешь…

— Ладно, ладно…

Бобби был всего лишь пешкой в этом утилитарном мире, пустота которого наводила тоску. В мире созданном не для таких, как я.

— А, кстати, Катель еще просила посмотреть, как убрать все эти шумы. Ну там когда мимо проходит другой корабль, а у нас тут от качки все скрипит и трещит. В общем, я хотел…

— Даже не думай, несчастный! В этих звуках весь шарм нашего «ПигмаЛиона»! Избавиться от них — все равно что совершить святотатство!

Он сразу ушел, и я вздохнула с облегчением.

То, что Бобби называл «шумами», было песнью «ПигмаЛиона», самой трогательной из всех, какую только можно придумать. Никакое другое судно не могло бы стонать так искренне. Когда до моего слуха доносилась эта тихая жалоба, это романтичное сетование, моя душа взмывала ввысь и парила над водной гладью… Я представляла нас с Натаном одних посреди океана… Мы стоим на палубе, а наша хрупкая посудина несется по волнам. Натан уверенно держит штурвал. Его волосы треплет ветер, на щеках трехдневная щетина. Я чувствую, как он смотрит на меня, и его глаза лучатся любовью. С трудом удерживая равновесие, я подхожу к нему, крепко обнимаю и прижимаюсь щекой к теплому морскому свитеру. Я чувствую йодистый запах моря, соленые брызги время от времени попадают мне на лицо. Мы стоим так целую вечность. Потом он блокирует руль, берет меня на руки и несет в каюту, где так изысканно сочетаются красное дерево и латунь. Одно движение — и вот мы уже сбросили одежду и предаемся любви, в то время как корабль качается на волнах, затерянный среди безбрежного океана…

Телефонный звонок вырвал меня из сладких грез. Безмозглая машина!

«Я не служанка, чтобы бежать по первому звонку».

Я дождалась, пока он замолчит, и мои мысли вернулись к Натану.

Мне его очень не хватало.

Зачем я уволила его? Вот почему сегодня утром он не обращал на меня внимания. Наверняка чувствовал себя ненужным. Я бы такое просто не пережила…

Без него корабль казался пустым, осиротевшим, лишенным главной своей ценности. А я чувствовала, что потеряла единственную поддержку, единственную родственную душу, помогавшую мне держаться в этом враждебном мире.

Я с трудом нашла в себе силы выйти из кабинета. Нужно было выпить кофе. В комнате отдыха витал волшебный аромат, напоминающий о Латинской Америке, а кофеварка смешно посвистывала, примерно как моя маленькая сестричка, когда только училась играть на флейте.

Гора посуды в раковине достигла рекордной высоты. Не иначе как сотрудники отказывались мыть чашки, чтобы досадить мне.

Я налила кофе и пошла с чашкой в кабинет, чтобы выпить его в тишине и покое. После этого я собрала волю в кулак и отправилась на кухню. Нужно было проверить, как там идут дела. На доске красовались названия вчерашних блюд: «Крабовое лакомство», «Шоколадное наслаждение»… Боже, как пошло и банально! А ведь я это всегда ненавидела.

Я схватила губку и мигом все стерла.

В кухне витали аппетитные запахи жареной птицы, карри, карамелизованного лука и винного соуса.

— Родриго, можешь называть блюда как захочешь.

Сначала он удивился моей внезапной перемене, но почти сразу его лицо засияло от радости.

Мойщик посуды уже готовил простенькие кексы к чаю.

Я вспомнила вчерашний день, и мне стало не по себе. Да, мы хорошо заработали, но какой смысл в том, чтобы наживаться на обмане и пичкать людей низкопробной едой?

Миксер, которым помощник Родриго взбивал муку с яйцами, жалобно стонал, устав от долгой работы и готовый в любой момент пасть смертью храбрых в липком сладком месиве.

Кексы… Есть ли что-нибудь примитивнее?

Такое меню можно предлагать только на заправочной станции где-нибудь в глуши.

— А что, если… что, если сделать наоборот? — обратилась я к Родриго.

— Ты о чем сейчас?

— Вместо того чтобы привлекать клиентов низкими ценами и подавать всякую гадость, давай предложим что-нибудь изысканное и по-настоящему качественное?..

— Ну, мне такая идея нравится гораздо больше, но это будет дорого, придет мало народу…

— Лучше иметь несколько постоянных посетителей с тонким вкусом, чем толпы туристов, сжирающих все на своем пути.

— Это тебе решать…

— Тогда так и поступим! Имей в виду, я рассчитываю на тебя. Сделай нам такие пирожные, которым позавидует мишленовский ресторан!

Нужно было срочно снять вульгарную вывеску, позорящую наше заведение, а для этого найти Бобби.

— Он только что был здесь, но потом сорвался с места и убежал за чипсами. Корабль стало качать и его затошнило, — сообщил Родриго.

Я вошла в ресторан. Официанты встречали первых клиентов, пришедших на обед. Куда бы я ни бросила взгляд, мне всюду мерещился Натан, словно отсутствие делало его поистине вездесущим.

Бобби я обнаружила около рояля с ведерком краски в руке.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь перекрасить крышку.

— Не смей!

— Но ты сама сказала…

— Я передумала.

— Ладно-ладно, — пробурчал он, уходя.

Ему не понять…

Следы на старом рояле — это отпечатки жизни, отпечатки истории. Понадобились годы, чтобы в том месте, где пианисты один за другим прикасались к крышке, черный лак побледнел. Подумать только, этот инструмент побывал в Лондоне, в Индии, в Швейцарии…

Я представила лондонского музыканта тридцатых годов и влюбленную в него молодую женщину. Она видит, как его изящная рука опускается на клавиши, вихрь переживаний захватывает ее — и одновременно захватывает меня, смотрящую на нее. Все пропадает, и вот уже перед глазами другая картина: сцена из черно-белого фильма «Касабланка», где Ингрид Бергман меланхолично бросает черному пианисту: «Сыграй еще раз, Сэм!», а потом слушает мелодию, погружаясь в воспоминания.

Я почувствовала, как его меланхолия постепенно становится моей…

Эти следы на крышке рояля — огромная ценность. Их надо беречь как зеницу ока.

Простые смертные не умеют видеть настоящую красоту. Только чувствительные души могут заметить ее и оценить по достоинству…

Вдруг я вспомнила про вывеску. Пришлось снова бежать за Бобби, чтобы он ее снял.

Обед прошел нормально. Хотя правильнее было бы сказать «банально». Я умирала от скуки, глядя на действия, повторяющиеся изо дня в день, всякий раз абсолютно одинаково.

Когда меня назначили директором, я решила проводить часть обеденного времени в ресторане, чтобы сотрудники чувствовали мою причастность к общему делу. Но в тот день я ощущала себя не в своей тарелке, как узурпатор, захвативший трон, не принадлежащий ему по праву. К тому же я видела, с каким пренебрежением относятся ко мне официанты: никто не считал меня достойной управляющей…

Катель, напротив, проявляла небывалую активность, в ресторане, среди своих подчиненных, она чувствовала себя как рыба в воде. Эта женщина напоминала мне машину, исправно выполняющую свою работу, что бы ни случилось. Чем больше я наблюдала за ней, тем больше узнавала характер номер три, который примерила на себя накануне вместе с желанием непременно победить, постоянным самообманом и потребностью во всеобщем восхищении.

В какой-то момент она, видимо, заметила мой взгляд и уверенной походкой направилась ко мне:

— Что-то не так?

— Перестань играть роль.

— Что, прости? — переспросила она с натянутой улыбкой.

— Тебе не нужно всегда быть на виду, добиваться целей и работать лучше других, чтобы чувствовать, что ты что-то значишь.

— Подожди…

— Не обязательно изображать из себя администратора зала, чтобы хорошо выполнять работу.

— А я и есть администратор зала.

Боже, как объяснить ей, что профессия — это не вся она? Что достижения и результаты — не вся она? Как объяснить, что, если преуспеет кто-то другой, она от этого не станет хуже?

— Просто будь собой, и ты станешь гораздо счастливее.

Она смерила меня взглядом:

— Я и так счастлива.

— Ладно, забудь.

Кажется, я зря старалась, она неспособна меня понять. Если человек считает себя восьмым чудом света, невозможно убедить его в обратном.

«Давай, живи с этим убеждением и профукай свою жизнь!»

Я вышла из ресторана.

За всеми этими переживаниями я забыла проверить индивидуальные планы по выручке, которые накануне попросила составить для каждого официанта. Но надо сказать, в тот день меня это не особо волновало. Разве можно получить какие-то результаты от людей, втискивая их в тесные рамки? И потом, есть удачные дни и есть неудачные. Человек не робот и не может постоянно быть одинаково активным и успешным. Все зависит от настроения. Поэтому надо поддерживать каждого, независимо от того, в чем именно проявляется его талант, в кулинарии или в продажах. Только по-настоящему самовыражаясь, человек может достичь успеха, а значит, и отличных результатов.

После обеда ко мне подошел аудитор с неизменным блокнотом и ручкой в руках. Даже в такую жару на нем был все тот же тесный костюм и галстук. Он явно пытался уличить меня в ошибке, задавая дурацкие вопросы о чае и пирожных.

— Вы поменяли тактику.

В его глазах навыкате читался упрек.

— Я поменяла пирожные.

— Но я вижу, что вы сменили низкосортную выпечку на десерты премиального сегмента. Каков ваш прогноз относительно доходов вследствие этой перемены?

Услышав эту ахинею, я с трудом подавила вспышку гнева.

— Я не стратег и не бухгалтер. Я занимаюсь рестораном, месье Раффо.

— Но вы же подсчитывали, к чему может привести это решение?

Кажется, маленький проныра решил учить меня, как правильно работать, хотя сам ни черта не понимает в этом ремесле! Разговаривает как с дурочкой! Меня снова охватила ярость.

— Хороший ресторатор чувствует, чего хотят клиенты. Пусть ковыряются с цифрами те, кто не умеет считывать знаки.

Он удалился, пожав плечами. Я вздохнула с облегчением. Раздражение, которое я даже не пыталась скрывать, одержимая идеей об искреннем выражении чувств, наконец схлынуло.

Правда, в процессе разговора я совсем забыла, что будущее ресторана, а значит, и мое собственное будущее зависит от этого зануды.

У меня опустились руки. Не зная, что делать, я заперлась в кабинете.

Стояла ужасная жара. Пришлось открыть иллюминатор, который я обычно держала закрытым. Он располагался прямо над водой, и стоило его открыть, как гнилостный запах тины тут же наполнял помещение. Мой взгляд упал на холм Фурвьер, увенчанный сверкающей на солнце базиликой.

Я достала из тайника дневник, спрятанный от хищных глаз Катель, устроилась в тени и принялась описывать свои переживания. С самого утра я жила с ощущением, что никто не способен понять и разделить мои чувства. Неужели это все из-за нового характера? И вообще, как сильно он мог влиять на внутренний мир и на то, как складывается жизнь? Тот день был абсолютно не похож на предыдущий…

Постепенно я начинала замечать нечто невероятное: с каждым следующим характером менялись не только особенности моего поведения и видение мира — менялось все мое существование. Каждый день я словно проживала новую жизнь.

Оскар Фирмен наполнил крошечную медную лейку и вернулся в главный зал. Он влил несколько капель воды в каждое растение. Всего несколько капель.

«Орхидеи похожи на тех, кто только вступает в братство, — подумал он. — Им следует давать по чуть-чуть, ни в коем случае не переборщить… Ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить желание получить еще. Тогда растение подарит чарующие цветы, а человек найдет тысячу и одну причину, чтобы потребовать новый характер…»

Старик обошел всю комнату, перемещаясь от цветка к цветку. Это заняло довольно много времени.

Сибилла очень отличалась от других учеников.

И он был абсолютно уверен: она от него не ускользнет…

Иван Раффо собрал свои записи.

Оставалось шесть дней, чтобы составить отчет и передать начальству рекомендации по инвестированию.

Пока что на основании изученных документов он пришел к выводу, что судно, стоящее на причале в самом престижном районе города, обладало большим потенциалом и как ресторан, и как концертный зал. Здесь сомнений не было.

Да, корабль находится в плачевном состоянии, но инвестиционные деньги позволят отреставрировать его и привести в порядок.

Следующий пункт — команда.

Иван Раффо разложил на столе карточки, заведенные на каждого сотрудника. Прежде чем приступить к работе, он нашел плотный лист бумаги и скотчем прилепил его к иллюминатору, чтобы не видеть эту навевающую тоску бурую воду.

Кабину освещала одна-единственная лампочка накаливания, болтавшаяся под потолком на проводе с оголенным концом.

«Нарушение норм», — машинально отметил он про себя.

Так, команда.

Он, конечно, планировал присмотреться к ним получше, но первое впечатление было не очень.

Неплохой, но эмоционально нестабильный и не справляющийся с потоком клиентов повар; капитан, который до сих пор не понял, что перевозит людей, а не грузы; слегка придурковатый и выпивающий мастер по ремонту. Многим официантам не хватает опыта, да, пожалуй, и образования. Среди них выделяется своим необычным для женщины профессионализмом только администратор зала. И еще один важный пункт. Мало того что большинство сотрудников бездари, еще и атмосфера на корабле довольно неприятная.

«Плохая атмосфера — нет денег».

И наконец, управляющая.

Он вернулся к вчерашней таблице. Судя по диаграмме, он охарактеризовал ее как волевую (65 %), динамичную (70 %), экстравертную (60 %), с темпераментом лидера (72 %), способную принимать решения (88 %), адаптивную (85 %). Что произошло сегодня? Почему ее поведение так сильно изменилось? Неужели он так ошибся на ее счет?

Встревоженный Натан убрал диктофон и закрыл скрипучие дверцы старого шкафа.

Слова на очередной записи звучали более чем странно.

«В глубине души, в самой глубине вашей души гнездится чудовищный страх, подспудная тревога… страх оказаться человеком, лишенным собственной личности и не имеющим значения для других».

Что за чертовщина? Что все это могло значить?

Он пришел к выводу, что люди — странные существа. Даже если знаешь кого-то очень хорошо, ни в чем нельзя быть уверенным. Вот и Сибилла. После стольких лет совместной жизни оказалось, что она скрывает страшные, леденящие кровь тайны.

Бобби постучал, в очередной раз выдернув меня из раздумий.

— Там курьер, у него какая-то штука для тебя, — сказал он, указав головой на молодого человека в мотоциклетном шлеме.

— Я из мэрии. Распишитесь, пожалуйста, в получении, — сказал тот, протягивая отрывную книжку и договор.

Это был вчерашний головокружительный контракт. Один его экземпляр уже лежал в мэрии. Я поставила подпись, и курьер в сопровождении Бобби тут же исчез.

Умирая от стыда, я положила договор на край стола, подальше от себя. Как я могла согласиться на такое предложение, да еще и вдвое завысив цену? Как я буду принимать сливки общества на борту нашей старой посудины?

Зазвонил телефон. Это был Ален.

— Короче, здание, где сидит твое братство, принадлежит некоему Моэмэну Малуфу.

— Это мне ни о чем не говорит.

— А что, если Оскар Фирмен — псевдоним? А настоящее имя Моэмэн Малуф? Тогда понятно, почему в налоговой нет никакой информации.

— Араб-блондин с голубыми глазами? Вряд ли… Может, Фирмен снимает у него помещение?

— Нет, я проверил. У здания нет арендаторов. Во всяком случае, Малуф не подавал документов на этот счет. Он сам оплачивает коммунальные счета.

Господи, кажется, я впуталась в скверную историю.

— Ты что-то знаешь про этого Моэмэна Малуфа?

— Алло! Алло! Сейчас оборвется. Я в кабинке, и у меня закончилась мелочь. Малуф… Бип-бип-бип…

Мелочь кончилась! Черт!

Я попросила Манон принести еду. Мне хотелось поужинать одной, в своем кабинете. Покончив с едой, я пошла в комнату отдыха за кофе.

Там пахло табаком. Гора чашек, как всегда, возвышалась в раковине, словно вся команда бросала мне вызов и заявляла о недоверии и нежелании подчиняться такой неумелой управляющей.

Я достала из ящичка записки, уверенная, что получу очередную порцию критики и упреков.

Так и было.

Меня обвиняли в чем угодно: что я ломаю комедию, драматизирую на ровном месте, смотрю на других свысока и обижаюсь из-за пустяков.

Каждое злое слово, как кинжал, вонзалось мне в сердце. Но никто не мог этого понять. И конечно, в их тупые головы не приходило, что для меня самое важное в жизни одно — как можно ярче выразить себя и свои чувства.

В любом случае мне осточертело руководить людьми. На самом деле я хотела не контролировать других, а проявить себя. Здесь же меня не покидало ощущение, что я заняла чужое место. Найди я свой путь, я бы с головой ушла в работу, отдавалась бы ей без остатка и сделала бы то, что другим и не снилось.

Залпом допив кофе, я водрузила свою чашку поверх остальных и вернулась в кабинет.

В тот день, куда бы я ни шла, всюду мне мерещился Натан. Он словно защищал меня от невыносимого одиночества и отвержения, которое я читала в глазах сотрудников. Чем дальше, тем более навязчивым становилось видение.

В конце концов я взяла трубку и позвонила домой.

— Натан…

— Да?

— Натан, это я. Я хочу, чтобы ты вернулся.

— В смысле?

— Я беру тебя обратно. Прямо сейчас подпишу бумаги.

— Не понимаю. Ты же говорила, что, если я останусь, это разрушит твою карьеру…

— Это не так уж и важно. Вернись, пожалуйста, милый…

Мы договорились, что он выйдет на следующий же день.

В воцарившейся тишине до меня донеслись слегка приглушенные звуки рояля. Начинался концерт. Я дождалась небольшого перерыва, проскользнула в полумрак зала и незаметно села в самой глубине, у выхода.

По мере того как музыка проникала внутрь меня и все громче звучала в моей душе, пришло ясное осознание: это не мой характер, я не смогу с ним жить. Дело было не только в том, что я опять страдала — причем непонятно, больше или меньше, — чем раньше. Мне просто хотелось вернуться к себе настоящей.

Фирмен предупреждал, что обратного пути нет, но признался, что мой изначальный характер был в его списке. Так что, если перебирать один за другим, я снова стану собой.

Накануне я пообещала себе перепробовать все девять типов личности, чтобы изучить таинственную систему и использовать знания в своих целях. Эта мысль меня уже не вдохновляла. Какой смысл так утруждаться? Успех — это всего лишь правильно выбранная стратегия и ничего более. Люди будут любить не меня саму, а то, как грамотно я все рассчитала. Игра не стоит свеч.

Нежный голос Паломы заполнял помещение, а вместе с ним и все мое тело, становившееся таким же легким и красивым, как эта чарующая мелодия. Я так завидовала! Я слушала и говорила себе, что однажды обязательно буду петь.

Концерт закончился, зрители расходились по домам. Джереми еще сидел за роялем и наигрывал что-то из Эрролла Гарднера. Последние посетители тихонько разговаривали, потягивая коктейли. Зал выглядел необыкновенно уютно в мягких лучах желто-красного света.

Время от времени Джереми поднимал на меня глаза. Я никогда ему не говорила, но он знал. Знал, что я мечтала стоять рядом с ним на сцене. И знал, что никогда не решусь на это сама. Все это я читала в его взгляде. Все это и еще кое-что — приглашение на сцену. Он звал меня, не произнося ни слова. Джереми знал, что главные разговоры обходятся без слов.

Когда он заиграл «Sybille’s reflections», у меня на глазах, как и всякий раз, выступили слезы. Не потому, что эта мелодия носила мое имя, а потому, что она трогала меня до глубины души.

Я вернулась домой поздно. Натан уже лег. Когда я, в свою очередь, залезла под одеяло, он придвинулся ближе и стал гладить меня с весьма очевидными намерениями. Я вся сжалась, но он, ничего не заметив, продолжил наступление.

Его руки для виду прошлись по телу и тут же направились к груди. Мне стало тошно. Я поняла, что для него важнее секс, чем я сама.

— Не сегодня, дорогой. Я очень устала.

— Да ладно…

Его рука скользнула у меня между ног. Я резко отвернулась.

Мне не хотелось. К тому же я чувствовала себя толстой: днем я не выдержала и сожрала кусок шоколадного торта. Теперь у меня был живот как у бегемота.

Солнце ярко светило, в зарослях кустов пели птицы. Сэм Бреннан уже собирался позвонить в ворота виллы Ширдун, как вдруг его мобильник завибрировал. Звонила ассистентка.

— Да, Дженнифер?

— Я напала на след Оскара Фирмена.

— Ты гений!

— Рано радоваться, новости не самые хорошие.

— Что случилось?

— Оскар Фирмен умер…

— Да ладно! Я-то был уверен, что он жив и здоров в свои сто тридцать три года…

— Дай договорить! Он умер уже давно, не оставив наследников.

— Ни детей, ни кого-то еще?

— Абсолютно.

— Может, есть другие родственники? У него же должен быть брат, или племянник, или хоть какая-нибудь четвероюродная сестра?

— Пока я никого не нашла.

— У него должен был быть нотариус! Во Франции он есть у каждого!

— Возможно.

— Пожалуйста, отыщи хоть что-нибудь!

— Буду искать и, если что-то будет, сразу позвоню.

— Ты просто ангел!

Натан положил диктофон на место.

Сибилла только что забежала домой и уехала на работу раньше обычного.

Запись, которую он прослушал, почему-то оставила странное послевкусие. Одна из фраз застряла в голове, и ему было от нее не по себе. Хотя никакой логики он в этом не видел.

«В глубине вашей души гнездится страх того, что люди — непонятные существа и вы неспособны с этим справляться».

Натан закрыл шкаф и пошел собираться на работу.

Люди и правда очень загадочные, даже самые близкие. От этой мысли ему стало тоскливо.

Он никогда бы не признался Сибилле, что рылся в ее вещах, просто потому, что невозможно было предугадать, как она отреагирует, и заранее продумать ответ. И все же эти странные послания начинали здорово его беспокоить.

Я отправилась на корабль рано утром, надев характер номер пять, как другие надевают модное платье. Оскар Фирмен согласился принять меня раньше обычного. После встречи я на минутку забежала домой и, не теряя времени, помчалась на работу. Натан скоро тоже должен был прийти. Решение вернуть его в команду было совершенно нелогичным, но снова менять курс я не хотела.

Пять дней. У меня оставалось всего пять дней, чтобы исправить ситуацию на корабле. Нужно было срочно все проанализировать и понять, к каким результатам привели нововведения последних дней. Сказать по правде, теперь они казались мне хаотичными и противоречащими друг другу. Пришло время посмотреть на этот опыт свежим взглядом, методично отобрать лучшие решения и оставить только их. Невозможно эффективно управлять предприятием, базируясь на чувствах и инстинктах. Чтобы все работало, нужен рациональный подход.

Я села в фуникулер. Одновременно со мной ввалился попрошайка. Я всегда остерегалась этих типов, мало ли что они могут выкинуть, особенно под влиянием алкоголя. Он шел по вагону, а я исподтишка наблюдала за ним. Довольно быстро я заметила, что милостыню подавал каждый восьмой или десятый пассажир. Небольшая железная табличка прямо передо мной сообщала, что вагон второго класса вмещает двадцать восемь сидячих мест и пятьдесят шесть стоячих. Час пик уже прошел, и нас было вдвое меньше. Я быстро прикинула… Получилось восемь-десять человек в час пик и от четырех до десяти в остальное время. Если каждый дает… ну, скажем, двадцать сантимов, то за трехминутный перегон этот тип набирает от одного франка шестидесяти сантимов до двух франков в часы пик — в среднем один франк восемьдесят сантимов, и от восьмидесяти сантимов до одного франка в остальное время — в среднем девяносто сантимов. Хм, если умножить… получается, от восемнадцати до тридцати шести франков в час. И никаких налогов. Шарль де Голль в своем Елисейском дворце мог ему позавидовать!

Я пришла на корабль задолго до обеда. По сравнению с эмоциональными перепадами, пережитыми накануне, сейчас, облачившись в характер номер пять, я ощущала себя очень спокойно. Я была разумным, хладнокровным человеком, что уже неплохо.

Еще с трапа я увидела Катель. Со своей обычной уверенностью она что-то вещала собравшимся вокруг нее официантам. Мне вдруг стало неловко, что я, ее начальница, так мало знаю о техниках продаж. Нужно было изучить их, чтобы не чувствовать себя идиоткой.

Я запланировала сходить в библиотеку после обеда и поискать издания, откуда можно было почерпнуть полезную информацию.

Не успела я войти в кабинет, как на пороге возник Джеф.

— Извини, что беспокою, но…

Этих слов было достаточно, чтобы поставить меня в неловкое положение. Он ворвался в мое личное пространство…

— …хотел спросить, как лучше отвечать на претензии клиентов. У тебя есть пять минут? Можем поговорить?

«Претензии клиентов?»

Да ведь это худшее, с чем может столкнуться человек, — когда кто-то другой им недоволен!

Что ответить? Что ответить??? Я была в замешательстве. Чем дольше я молчала, тем тревожнее мне становилось. Только бы он не заметил, что я чувствую! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ нельзя показывать другим свои эмоции! Неизвестно, как они отреагируют и что с этим делать. Нужно что-нибудь придумать. Не чувствовать, быстро, ничего не чувствовать! Только факты и логика!

Титаническим усилием воли я подавила поднявшиеся было эмоции. Внутри воцарилась пустота… которая тоже смущала и тревожила и которую тоже нельзя было никому показывать, чтобы не прослыть дурочкой.

Он загнал меня в тупик. Я не знала, что делать. Не знала, что говорить. В конце концов я выдавила из себя одно слово:

— Нет.

Это был не лучший ответ, но что еще я могла сказать?

— Ладно, а когда можем поговорить?

— Я очень занята весь день. Изложи свою проблему письменно и подсунь листок под дверь.

— Что? Письменно?

— Да, опиши все как можно подробнее. Я прочитаю и отвечу.

Он удивленно посмотрел на меня и вышел.

Люди — странные существа.

Я решила сменить кабинет. Нужно было найти более укромное место, куда никто не мог бы так бесцеремонно вламываться.

Тут я вспомнила, что в глубине трюма есть небольшая каюта. Без иллюминатора, правда, но что поделать. Попасть туда можно, только пройдя через машинное отделение, а это снижает вероятность того, что меня побеспокоят.

Я отнесла туда документы и стопку книг. Они давно ждали своего часа, и вот он настал. «Общая конвенция для предприятий общественного питания», «Руководство по управлению коллективом», «Руководство по обслуживанию плавающего средства», «Пособие по составлению финансовых отчетов» и «Пособие по рационализации управленческих расходов на малых предприятиях» — все это предстояло изучить. Нужно было срочно повысить компетенцию, чтобы принимать взвешенные и обоснованные решения. Пробелы в знаниях очень меня тревожили, ведь мне как управляющей приходилось разговаривать с сотрудниками на самые разные темы. Одна мысль о том, чтобы обсуждать тему, которую я не успела досконально изучить, приводила меня в ужас.

Я устроилась в своей новой каюте и погрузилась в чтение, буквально проглатывая страницу за страницей. Этот процесс не только доставлял мне интеллектуальное удовольствие, но и казался лучшим способом заполнить внутреннюю пустоту — бездну, разверзшуюся при первом же вопросе Джефа. Я боялась ее и боялась своих чувств. Немного поразмыслив, я решила, что новые знания заполнят пустоту и вытеснят чувства подальше. Гораздо лучше полагаться на голос разума, чем на иррациональность чувств.

Я читала. Время от времени в каюту просачивался запах дизельного топлива. Это было неприятно, но что поделать.

Из «Руководства по управлению коллективом» я почерпнула несколько интересных идей. Меня весьма тяготила необходимость иметь дело с людьми, реакции которых зачастую оказывались совершенно непредсказуемыми. Было бы намного легче, если бы каждый самостоятельно делал свое дело, не нуждаясь в напоминаниях и контроле с моей стороны. Увы, все обстояло ровно наоборот.

Знай я всю схему характеров, разработанную братством, я бы лучше понимала людей, но на тот момент я познакомилась всего с пятью типами плюс тот, с которым родилась. Всего шесть. Хотя… Сложность состояла в том, что я толком не могла сказать, каким человеком стала и что мною двигало в тот день. Я с легкостью могла описать любой из тех характеров, которые примерила в предыдущие дни, но терялась при первой же попытке проанализировать нынешний склад ума. Как можно, оставаясь в своей шкуре, увидеть, что именно искривляет зрение, обманывает чувства и влияет на ход мыслей?

Человек, всю жизнь проходивший в черных очках, не сможет определить, какого цвета в них линзы и какой на самом деле мир.

Мне позарез нужна была вся схема! Имея под рукой подробные описания каждого человека в моем окружении, я бы избавилась от огромного стресса.

Я снова углубилась в чтение.

Собрав некоторое количество информации, я выбрала самый простой способ получить от команды желаемое: составить четкие инструкции и повесить их в правильных местах.

Не теряя времени, я взялась за дело.

Листы бумаги для коротких инструкций я разрезала напополам в целях экономии.

Когда все было готово, я с опаской выбралась из своего убежища и отправилась их развешивать.

Для начала я прикрепила листок на дверь кабины Бобби.

Большая баржа с глухим рокотом прошла почти вплотную к «ПигмаЛиону». Иван Раффо в этот момент стоял на палубе. Он крепко вцепился в поручень и отвернулся, чтобы не видеть вспенившуюся воду. Когда баржа отошла на какое-то расстояние и корабль закачался на волнах, аудитор занервничал еще сильнее и инстинктивно стал искать глазами ближайший спасательный круг. К витавшему в воздухе запаху тины добавились выхлопы от дизельного топлива.

На палубу его выгнали женские крики. Проходя через ресторан, он услышал, как одна официантка орала на другую из-за какой-то идиотской истории: кажется, кто-то неровно разложил на столе приборы. Типично женские дрязги. Зачем эти фурии выставляют напоказ свои эмоции? Просто невыносимо.

Когда корабль перестал раскачиваться на волнах, а в зале снова воцарилась тишина, он зашел в кабину Сибиллы и положил на место документы, которые она дала ему пару часов назад. То, что он прочитал, окончательно выбило его из колеи. Среди документов он обнаружил краткосрочные и среднесрочные модели оборота и маржи в соответствии с различными сценариями позиционирования. Все гипотезы были обоснованны, умозаключения логичны, вычисления точны.

Как эта взбалмошная и переменчивая женщина, которая накануне принимала решения, руководствуясь только интуицией, вдруг стала такой серьезной и рассудительной? Совершенно непонятно.

«Переменчивый характер — ненадежный характер».

Она не вписывалась ни в какие схемы, не подходила ни под какую категорию. Тут не работал даже типовой индикатор Майерса-Бриггса, идеальный инструмент для определения типа личности, созданный двумя годами ранее. Перед этой женщиной отступил бы даже сам Юнг.

Такая аномалия очень усложняла работу: чтобы сделать выводы, нужно понимать, с чем имеешь дело. И успехи, и провалы — все можно объяснить. Если понять, что привело к провалу, его можно исправить. Если понять, что принесло удачу, ее можно повторить.

«Когда что-то неясно, деньги вкладывать опасно».

Только я убедила Оскара Фирмена дать мне примерить характер номер шесть, как, к моему огромному удивлению, в дверь постучали. Этот звук задел меня за живое. Я так привыкла быть здесь наедине со стариком, что чей-то внезапный приход восприняла как посягательство на мое время.

— Да? — ровным голосом отозвался Фирмен.

Ручка двери скрипнула. Я повернулась в надежде увидеть этого наглого типа.

Но мне ничего не удалось разглядеть. Хитрец только приоткрыл дверь, а сам остался стоять в коридоре.

— Я отойду на минутку, — извинился Фирмен.

Он встал и вышел. Я услышала звук удаляющихся шагов.

Тут мое внимание привлек предмет, который старик несколько секунд назад держал в руках, а выйдя, оставил на кресле.

Это была старинная тетрадь в темной обложке из мягкой кожи, украшенной наполовину стертым витиеватым орнаментом.

Поколебавшись пару секунд, я вскочила и склонилась над креслом, чтобы прочитать название.

Увы, я даже не знала этого алфавита. Выхватив из кармана блокнот и карандаш, я наскоро перерисовала два слова.

В коридоре снова послышались шаги.

Я спрятала блокнот, включила диктофон и села обратно в кресло.

— Прошу прощения.

— Ничего страшного.

— Сядьте удобно и расслабьтесь.

Через несколько минут я должна была обрести новый характер, а значит, сделать еще один шаг к тайному знанию. Мир вокруг казался слишком сложным, все силы уходили на то, чтобы взаимодействовать с другими людьми. Чем больше типов личности я узнаю, тем лучше буду понимать окружающих меня безумцев и смогу наконец справляться с ними.

Натан зашел в спальню. Сибилла только что поднималась туда, прежде чем убежать на работу. Он слышал, как скрипнули дверцы шкафа.

Он достал хорошо знакомый диктофон и включил.

Все те же непонятные и нелогичные речи, предложение расслабиться, затем пауза, описание характера, а в конце, как обычно, приговор:

Сэм сидел на террасе кафе «Джорджо» и ждал завтрак. Ждал и ждал… Почему в Европе все такие медлительные? В Америке ему бы уже давно все принесли, он бы уже поел и сел за работу.

Вообще-то, он мог бы наслаждаться прекрасным видом на озеро, если бы умел сидеть без дела. Но нет. Ему все время хотелось куда-то бежать.

Чтобы убить время, он достал телефон и набрал номер ассистентки:

— Дженнифер? Это Сэм.

— Привет.

— Есть новости о пианисте? Что-то удалось найти?

— Я бы тотчас позвонила, если бы что-то нашла.

— Слушай, нужно сделать рывок. Этот тип и правда сыграл огромную роль в жизни Ширдун. Если он еще жив, надо сделать все, чтобы отыскать его.

— Можешь рассчитывать на меня.

— Я знаю. Но поторопись, пожалуйста.

Красивая синеглазая брюнетка принесла Сэму поднос с горячей, только что вынутой из печи бриошью, отличным итальянским кофе, фруктовым салатом и свежайшим хлебом. При виде этого великолепия он тут же простил долгое ожидание. Либо скорость, либо качество — одно из двух.

Разговор с Оскаром Фирменом оказался непростым.

Я упрекала его в том, что он специально выбрал не такой характер, какой был у меня изначально. Он, как я и предполагала, без конца повторял, что у людей, обладающих одним характером, схожи только базовые принципы, а поведение и детали абсолютно разные, что делает каждого из нас уникальным.

Он мог сколько угодно вешать мне лапшу на уши — я не верила ни одному его слову. Но я все еще нуждалась в нем.

— Скажите, характер номер семь более позитивный, чем шестой?

— Невозможно вот так просто дать оценку…

— Я не прошу вас оценивать, я спрашиваю, насколько он позитивный.

— Но это и есть оценка…

Как же мне хотелось свернуть ему шею… Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоить натянутые до предела нервы.

— Присущ ли человеку с таким характером более позитивный настрой или нет? Это все, что я хочу узнать.

Немного помолчав, он изрек:

— Можно и так сказать.

— Тогда дайте мне его.

— Что?

— Дайте мне характер номер семь.

Он вздохнул:

— Позволю себе напомнить, что вы не сможете перепробовать все характеры и что вернуться обратно невозможно.

Я буравила его взглядом.

— Дайте мне характер номер семь.

Я чуть не лопнула от смеха при виде этого попрошайки! Еще и этот плаксивый голос:

«Пожа-а-алуйста, мне нечего есть!»

Вполне себе упитанный малый, явно не прочь посидеть за столом и хорошо закусить. Я легко давала деньги тем, кто правда нуждался, но этому в жизни бы не поверила. Настоящий мошенник, сразу видно.

«Я каждый день мучаюсь от голода…»

Ха, я тоже! Как минимум три раза в день.

«Вы все так успешны в жизни, так одарены, у вас есть деньги…»

Да-да, молодец! Лесть хорошо открывает кошельки.

«Если вы откажете мне в паре сантимов, значит у вас просто нет сердца…»

Давить на жалость, чувство вины и гордыню — целая стратегия! Молодчина, дружище!

Было забавно смотреть, как он шел по фуникулеру, а люди покупались на его комедию и сыпали мелочь в кепку. Не, ну какие идиоты! Вы только посмотрите на них! А этот, кстати, талантливый малый заслужил свои деньжата. Он наверняка заметил, что я спалила его игру, потому что, дойдя до моего ряда, специально отвернулся.

Я вышла на набережную, размышляя об Оскаре Фирмене. Надо будет смеха ради сделать о нем фильмец. Всякие гуру и главари сект обычно хотят поиметь ваши деньги или ваше тело. Желательно и то и другое. Мне попался образчик, которому на все это было плевать.

Когда я добралась до корабля, солнце уже жарило вовсю. День обещал быть знойным, а значит, официанты будут вынуждены напоминать туристам правила хорошего тона: с голым торсом нельзя находиться на борту.

Я совершила ежедневный обход, чтобы со всеми поздороваться, а заодно поднять им немного настроение и дать заряд бодрости на день.

Как только я вошла в свой кабинет, зазвонил телефон.

— Мадам Ширдун?

— Я-я.

— Морис Пине, начальник отдела по связям с общественностью мэрии Лиона.

— А, это вы! Как поживаете?

— Отлично, а вы?

— Все замечательно, спасибо.

— Я хотел узнать, как идет подготовка к нашему приему, он ведь уже послезавтра.

— Вы, должно быть, что-то перепутали. Он ровно через месяц, день в день.

— Нет! Нет-нет-нет! Боже мой! Это вы что-то перепутали, прием запланирован на послезавтра! Мы же обо всем договорились!

Ну надо же, как запаниковал, просто обхохочешься.

— Я пошутила, месье Пине, не переживайте так. Прием послезавтра, все будет готово.

Он выдохнул с облегчением:

— Вы меня напугали! Это была бы просто катастрофа. Вы представляете, если бы мэр и все наши почетные гости…

— Ладно-ладно, все будет хорошо, вот увидите.

Не успела я повесить трубку, как телефон снова зазвонил.

— Здравствуй, Сибилла, — произнес дрожащий голос, — это Доминик.

Доминик был моим другом детства. Он уже довольно долго лежал в больнице с какой-то редкой наследственной болезнью. Мы давно не виделись, но все равно чувствовали родство.

— Как поживаешь? — спросила я наигранно веселым тоном.

Мне хотелось показать ему, что в жизни есть и хорошие вещи.

Тишина.

— Тяжело…

— Мужайся, не надо сдаваться!

Снова тишина.

— Я хотел… сказать тебе… попрощаться… потому что…

Он тщательно подбирал слова и с трудом выговаривал их. Бедняжка, совсем разболелся.

— Соберись! Давай, не теряй надежду, ты обязательно поправишься.

Тишина.

— Твои слова да Богу в уши… но, к сожалению, врачи говорят, что…

— Ой, да не слушай ты этих врачей! Они несут черт знает что, а человек верит и хоронит себя раньше времени.

— Понимаешь…

— Самое главное — это твой настрой. Напоминай себе, что поправишься, что выкарабкаешься, подумай о будущем, о куче прекрасных вещей, которые сможешь сделать. Нужно держаться за эти мысли, верить в них, ни в коем случае не падать духом. Выйдешь из больницы — устроим большой праздник и хорошенько повеселимся. Все, давай, я побежала, надо работать.

Я еще раз пожелала ему удачи и попрощалась. Мне удалось немного взбодрить его, я была довольна собой.

Три дня. Оставалось всего три дня, чтобы убедить Шарля взять меня на постоянную работу, а Ивана Раффо — вложить деньги в корабль. Это казалось вполне реальным, я чувствовала, что мне это под силу. Шарль был тот еще боец, верил всем подряд и не умел за себя постоять. Убедить его казалось плевым делом. Раффо, наоборот, производил впечатление ушлого типа, но он настолько закостенел в своем футляре из логики и рациональности, что его легко можно было заболтать. Сделаю пару ну очень серьезных таблиц, впишу туда нужные цифры — и денежки у нас в кармане.

К тому же в голове уже закопошились идеи — куча мыслей о том, что можно организовать на корабле. Раньше я вела себя как жуткий ретроград: поддерживала на плаву то, что придумали до моего прихода, не внедряя ничего нового. Зато теперь я прямо-таки фонтанировала новыми проектами.

Во-первых, я придумала ввести перед обедом «Счастливый час». Гениально же! Все делают это вечером, но почему бы не предложить людям то же самое в другое время дня? Если снизить цену, они будут заходить на бокальчик вина, а потом, естественно, останутся и закажут еду. Джекпот! Особенно если чем-то их соблазнить. Кстати, о соблазнах. Я сообразила, как заставить прохожих заходить на чай, — просто направить вентиляционную трубу из кухни в сторону набережной, и они потянутся на запах! Шоколадные кексы, горячие сконы… Кто сможет перед этим устоять? Такими темпами мы за несколько недель увеличим средний вес жителя Лиона. Нужно будет подписать контракт с окрестными кардиологами, пусть перечисляют комиссию!

— Бобби! Боббишу! Боббитунет! Эгей!

Явился, наконец-то! Совершенно безумный вид и мокрое пятно в районе ширинки. Наверняка снова увидел красивую девчонку и засунул кусок льда в трусы. Смех, да и только!

— Ну и ну! Посмотрите на него! Услышал, что я зову, и описался от страха! Не бойся, я не кусаюсь…

— Да нет, я… — пробормотал он, краснея.

— Ладно, Бобби, вот что нужно сделать. Срочно найди мне трубу и материал для вывески.

Я с таким энтузиазмом рассказала о двух новых проектах, что он тут же пошел исполнять поручения. Ай да я!

Мне так понравилась идея «Счастливого часа», что я решила поменять общий подход к позиционированию ресторана. Что, если сильно снизить цены и предлагать простую еду, доступную большинству горожан? Учитывая плачевное состояние нашего корыта, не было смысла делать ставку на качество еды. Можно было привлечь людей другим — подавать привычные блюда типа сэндвичей с непривычными ингредиентами. Например… О, вот это гениально! Что, если сделать сэндвич с рубленым бифштексом, а вместо квадратного тостового хлеба взять мягкие круглые булочки? Добавить туда немного лука и кетчупа… Гораздо оригинальнее, чем традиционный сэндвич с ветчиной!

— Какой ужас! — ответил Родриго, выслушав мое предложение. — Это никто не будет есть. А уж тем более в Лионе!

Да-да, знакомо: «Обидеть художника может каждый». Никакого желания присутствовать при душевной драме непонятого творца, чьи шедевры хотят продавать за бесценок. Дай ему волю, и он со своей вечной драмой всех утянет на дно. Нет, спасибо. К тому же мне пришла в голову новая идея, еще лучше прежней. Что, если сделать ставку на концерты? Пусть на корабле с утра до вечера играет живая музыка, и не абы какая, а популярная у молодежи. Мы сможем стать главным музыкальным местом Лиона, таким модным и престижным, что музыканты выстроятся в очередь, чтобы выступить у нас.

Я обошла корабль, рассказывая о своей идее, и моментально заразила сотрудников своим энтузиазмом. Идея нравилась абсолютно всем, и мне в первую очередь. Я уже представляла, как каждый день встречаю на борту новых артистов. На американские деньги купим самое крутое звуковое оборудование. Мы в два счета добьемся такой популярности, что билеты будут разлетаться за несколько недель до концерта…

— Да, очень хорошо, — сказал Шарль, — я не против.

На его языке это означало высшую степень ликования.

— Можете прямо сейчас взяться за досье для мэрии, чтобы получить необходимые разрешения.

— Разрешения?

— Я имею в виду уровень шума. Нужно обязательно указать, во сколько децибел мы оцениваем концерты, какие меры звуковой изоляции предпримем и так далее, иначе люди из соседних домов будут жаловаться.

Я представила себе всю эту головную боль. Бумажки, формуляры, за которыми надо таскаться в мэрию по сто раз на дню, потому что они никогда не дают весь список документов, а требуют у тебя то одно, то другое… Ох уж эта бюрократия… А ведь есть еще музыканты, у каждого свои требования, а значит, нужен свой особенный контракт. Я уже видела, как вся эта нудная бумажная работа заваливает меня по уши… Проект вдруг потерял всю привлекательность… Мысли поплыли в другом направлении… и вот она, новая идея! Причем не просто пришла в голову, а выстрелила, как пробка от шампанского. Вот она-то как раз была абсолютно гениальной! Раффо как-то сказал: зачем стоять на привязи и бороться за клиентов с ресторанами полуострова, если можно использовать главный козырь корабля — способность перемещаться! Мы могли бы каждый день останавливаться в новом месте, курсируя по Соне и Роне, от Макона до Вьена или даже дальше, продумать расписание остановок, как это делают артисты, отправляясь в турне. Пусть клиенты ждут нас, пусть заранее бронируют места! Вместо того чтобы сидеть на попе ровно и ждать посетителей, мы сделаем так, чтобы они нас ждали!

Все это так воодушевило меня, что я решила поделиться вдохновением с коллегами. И потом, обедать в одиночестве совсем не хотелось. Куда веселее есть вместе с официантами, к тому же они увидят, что я не какая-то чопорная тетка, а веселая, компанейская девушка.

Они и правда обрадовались, увидев меня, и, надо сказать, я не ударила в грязь лицом: мне удалось создать за столом отличную атмосферу. Я была в ударе, рассказывала забавные истории и анекдоты. Что-то внутри так и подмывало говорить, и говорить, и говорить, как будто меня специально позвали поддерживать беседу и веселить всех.

Родриго приготовил нам отличный обед, я уминала его за обе щеки.

— Тебе не стоит есть столько сосисок, — заметил Корантен. — Они вредят кровеносным сосудам.

Вот что я и правда искренне ненавидела, так это когда мне сообщали неприятные вещи, не поинтересовавшись, нужно мне это или нет.

— А тебе стоит есть их побольше, — ответила я. — Они способствуют образованию улыбки и смеха, а это хорошо для здоровья.

— Я думал, тебе будет полезна эта информация: недавно ученые выяснили, что, если питаться здоровой пищей, проживешь гораздо дольше.

— Вот уж не знаю, проживешь ли дольше, будучи аскетом. Но в чем я точно уверена, так это в том, что, пока грызешь капустные листья, жизнь будет тянуться бесконечно.

После обеда я забежала в комнату отдыха выпить кофе. Манон пыталась найти в раковине свою крошечную чашку с розовыми сердечками. Я чуть не прыснула, глядя на ее мытарства. Как же глупо тратить столько времени на поиски чашки, когда можно помыть ее сразу!

Марко цедил кофе, время от времени затягиваясь сигаретой. Он и так был похож на пещерного человека, а в заляпанной машинным маслом майке сходство было стопроцентным.

— Марко переживает за сына, — сообщил мне Родриго. — Мальчику скоро три года, а он еще не говорит. Врачи разводят руками.

— Расслабься, — утешила я капитана, — Эйнштейн произнес свои первые слова в четыре года. Может, твой сын — новый Эйнштейн!

«А может, новый Тарзан», — посмеивалась я про себя, возвращаясь в кабинет с чашкой кофе.

В коридоре я встретила Джулию, официантку.

— Какая-то ты грустная, — заметила я.

— Да… Переживаю за маму.

Я тут же пожалела, что дала повод завести этот разговор.

— Врач сказал, что у нее Альцгеймер.

— Черт.

— Да, просто ужас, я все время только об этом и думаю.

— Знаешь, ты будешь ей куда полезнее, если немного взбодришься. И потом, с такой болезнью люди живут долго, вот увидишь!

— Да, знаю. Но такое сложно пережить. Я была с ней, когда врач сообщил диагноз, и я скажу так: это ее потрясло. Совсем непросто узнать, что у тебя Альцгеймер.

— Представляю, — отозвалась я, делая шаг в сторону. — Но если это сможет тебя утешить, она быстро все забудет.

Клик.

Я нажала кнопку «Стоп» на диктофоне.

Тишина, казалось, заполнила все просторное помещение под крышей.

Оскар Фирмен даже не отвел взгляд. Его ничуть не смущало происходящее.

Я тоже старалась сохранять спокойствие.

— Ну? Что вы на это скажете?

Он не спешил отвечать. Неторопливо взяв стакан воды со столика у кресла, он медленно сделал глоток.

Я не отставала:

— Чем вы объясните эти гадкие слова?

Он снова, так же неторопливо, как в первый раз, выпил воды.

— Приход ребенка в мир сопровождается глубокой травмой — травмой сепарации. Существо, которое пребывало в слиянии с матерью, внезапно оказывается отрезанным от нее. Как и на других жизненных этапах, само по себе это изменение позитивно, но проходить через него сложно…

Я молчала.

— Как я уже говорил, характер — это способ понять мир, приспособиться к нему, объяснить происходящее вокруг и поведение людей и, наконец, найти свою манеру жить и выработать определенное поведение.

Я опять промолчала.

— Поскольку приход ребенка в мир — событие травматичное, неудивительно, что в основе формирующегося характера лежит глубокая тоска, что-то вроде иррационального страха. Никто не знает, в чем причина этого. Некоторые считают, что ребенок бессознательно интерпретирует сепарацию с матерью как наказание, как следствие его неидеальности, к исправлению которой он будет стремиться всю жизнь. Но пока это лишь гипотеза, в такой тонкой сфере невозможно говорить о чем-то с уверенностью. Как бы то ни было, каждый характер строится вокруг присущей ему иллюзии. Эта тоска является стержнем, на который наслаиваются особенности, достоинства и недостатки человека.

Фирмен замолчал. Я долго всматривалась в него, прежде чем открыть рот. Он даже не пытался оправдываться. Казалось, ему и правда не в чем было себя упрекнуть.

— Значит, ваши слова на записи — это одна из тех иллюзий? И вы встроили ее в мой характер?

Он кивнул.

— А в предыдущие разы были другие иллюзии?

— Существует девять типов характера. У каждого свой стержень.

— Меня бесит сама мысль о том, что вы запрограммировали меня на такую гадость.

— Заместив ту, что была у вас до этого…

— У меня нет оснований верить вам.

Он пожал плечами и глубоко вздохнул, как бы показывая, что он тут ни при чем.

— Однако это так.

Я чувствовала себя птицей, запертой в клетке. У меня отобрали остатки свободы.

— Уберите это! Уберите все страхи, тревоги и иллюзии, из-за которых я страдаю.

Он грустно улыбнулся:

— Их гораздо проще заменить, чем убрать…

— Я не хочу никакого страдания в глубине души. Я хочу… чтобы внутри ничего не было прописано. Я хочу сама выбирать, во что верить, чего бояться и о чем тревожиться.

— Мы не выбираем, во что верить, чего бояться и о чем тревожиться.

— Тогда я хочу бояться только того, что реально происходит в моей жизни, а не идти на поводу у дурацких иллюзий.

— Не иметь иллюзий значит не быть личностью. Мы уже говорили об этом.

Я поймала его на слове:

— Отлично. В таком случае я согласна не быть ею.

Мне показалось, что слова эхом отразились от стен комнаты.

Фирмен снова выпил воды и остался сидеть со стаканом в руках.

— У меня недостаточно власти, чтобы сделать это.

— А у кого ее достаточно?

Он взял паузу, затем торжественно изрек:

— У вас.

— В смысле?

— Только вы можете это сделать.

Этот человек издевался надо мной. Он преследовал какую-то тайную цель, а я даже не представляла, какую именно. И конечно, он не собирался удовлетворять мои желания. Он вел свою игру, а я не знала ни правил, ни конечной цели.

В тот момент мной владело два желания: освободиться от тошнотворной иллюзии, на которую он меня в очередной раз запрограммировал, и проникнуть в тайну его игры, в секретную схему характеров. Чувствовать себя марионеткой в чужих руках было совершенно невыносимо.

— Скажите, какие еще остались характеры.

— Вы прекрасно знаете, что данная информация доступна только членам братства. Единственное, что я могу сделать, — дать вам характер номер восемь, предпоследний в нашей классификации. На этом мы остановимся.

— А чтобы войти в братство, нужно дать клятву всю свою жизнь два раза в неделю встречаться с каким-нибудь новичком, так ведь?

— Только до восьмидесяти лет.

— Учитывая, что средняя продолжительность жизни женщины семьдесят пять лет, этому новичку придется сопровождать меня. На кладбище.

Он улыбнулся.

Как быть? Мне плохо удавалось держать слово, особенно в последние сутки. При мысли о том, что до конца дней мне придется два вечера в неделю сидеть и разговаривать с какими-то людьми, меня передернуло. Это было чересчур. Оставалось не так много вариантов — например, попробовать характер номер восемь. Но что делать, если он мне не понравится? Я ведь не смогу вернуться обратно. Слишком рискованно.

Ситуация сложилась непростая. Мне предстояло принять решение, изменить которое не представлялось возможным. От него зависело, как я буду жить дальше, какой ход примут мои мысли, что я буду чувствовать, как реагировать, какие отношения строить… всю жизнь! Я очень боялась страданий, которые, вполне вероятно, принесет новый, незнакомый мне характер. Да, теперь я знала, что у каждого свои сложности, но некоторые из них казались не такими уж неприятными. Вот, скажем, нынешний характер. У него есть свои недостатки, но он с лихвой компенсирует их оптимизмом и ощущением беззаботности, которые я так ценила.

— Я приняла решение.

— Да?

— Я оставлю себе этот характер.

Сэм остановил скутер на обочине проселочной дороге, петлявшей вверх и вниз по горе, время от времени открывая чудесный вид на озеро. В кармане безостановочно вибрировал телефон.

— Есть информация о пианисте, — выпалила Дженнифер.

Сэм заглушил мотор:

— Он жив?

Дженнифер прыснула:

— Видимо, ирландский виски — превосходный консервант.

— Отлично! Где он?

— Живет в Сан-Франциско.

— Черт, далековато. Ты предложила ему приехать в Комо и повидаться с Ширдун?

— Конечно.

— А он что?

— Отказался. Говорит, в его возрасте путешествия даются непросто. К тому же он боится терактов в Европе.

— Это шутка?

— К сожалению, нет.

— Объясни ему, что по телевизору все врут: это не мир полон катастроф, а журналисты создают у людей такое впечатление.

— Боюсь, не сработает…

— Давай, убеди его, черт возьми! Расскажи, что пока Сан-Франциско плавает в тумане, Комо нежится под лучами солнца. Распиши, какая тут прозрачная вода, как пленительно пахнут цветы в середине января, какие вкусные блюда готовят в итальянских ресторанчиках…

— Хорошо, хорошо, буду настойчивее.

— Это в твоих интересах!

— Но может возникнуть другая проблема.

Красная «альфа-ромео» с откидным верхом пронеслась мимо с глухим ревом и через пару секунд исчезла за поворотом.

— Можешь повторить? Я не расслышал.

— Я сказала, что может возникнуть другая проблема.

— Давай искать решения, а не жаловаться на сложности.

— Вряд ли редакция одобрит такие расходы.

— Даже не хочу об этом слышать. Разберись с ними, ты же отлично умеешь это делать.

Сэм положил трубку и задумался. Возможно, ему повезло родиться с характером номер семь.

Оскар Фирмен открыл потайную дверь и из главного зала перешел в небольшое темное помещение с деревянными панелями на стенах. Он сел за рабочий стол, включил старую латунную лампу с матово-зеленым абажуром, перечитал какие-то записи и откинулся на спинку кресла.

Он даже не предполагал, что в последний момент эта молодая женщина сделает не тот выбор. А ведь он уже почти сцапал ее. Это обескураживало и создавало внутри примерно такое ощущение, как если бы ты собирался чихнуть, но почему-то не смог.

Весь план рухнул, хотя с самого начала все шло как по маслу. По правде сказать, он сильно огорчился, но надежды не потерял. Жизнь научила его воспринимать провалы как ступеньки к новым целям, новым вершинам, манящим к себе и делающим жизнь интереснее.

Чтобы добиться своего, нужно было расставить новую ловушку, и чем быстрее, тем лучше.

Шарль взял трубку. Услышав знакомый американский акцент директора инвестиционного фонда, он напрягся в ожидании вердикта. Тот говорил веселым голосом, но это ничего не значило. Американцы — они такие: умеют преподнести плохие новости с самой ослепительной улыбкой.

— Вот наше решение, — начал он. — Мы готовы вложить восемьсот тысяч франков в «ПигмаЛион» в обмен на те финансовые обязательства, которые вы предложили и которые будут закреплены в контракте.

Шарль чуть не подпрыгнул от радости.

— Кроме того, — продолжил американец, — необходимо будет провести реструктуризацию и уволить около половины сотрудников.

У Шарля екнуло сердце. Половина сотрудников…

— Для начала нужно как можно быстрее заменить нынешнюю управляющую. Поскольку ее испытательный срок заканчивается через два дня, советую решить вопрос немедленно. Иначе нам придется начать долгую и дорогостоящую процедуру увольнения — сами знаете, как это бывает с руководящими работниками. Пока будем искать человека на замену, Иван Раффо возьмет на себя ее обязанности. Он как раз займется остальными увольнениями, чтобы облегчить своему преемнику вступление в должность.

— Да, понимаю…

— Тогда до встречи! Увидимся на следующей неделе в Париже и подпишем все документы.

Шарль повесил трубку, будучи в растрепанных чувствах.

Инвесторы дали зеленый свет. Это спасало корабль, но требовало непосильных жертв — Сибилла и половина команды. Сибилла… Он дал ей время до понедельника…

Он решил сдержать слово и ждать до последнего. Чудо могло произойти в любой момент. За последние восемь дней Сибилла уже очень изменилась. Кто знает, на что еще она способна…

В тот день я возвращалась домой не спеша. У меня был выходной.

Приобщение к тайнам братства закончилось, я выбрала новую кожу. Я сожалела только о том, что так и не узнала всю схему характеров, мощь которой только сейчас начинала понимать. Жалко, ну да ладно. В любом случае все прошло хорошо, а значит, я зря волновалась.

И все же я чувствовала себя немного странно, как если бы внутри не было согласия.

С одной стороны, меня смущала мысль о том, что я навсегда лишилась своего изначального характера. Я считала правильным оплакать его и окончательно перевернуть страницу, приняв свой выбор и смирившись с ним. Но какой-то неприятный осадок оставался — все-таки обидно, когда ты не можешь достойно прожить с тем характером, который дан тебе от рождения.

С другой стороны, я понимала, что благодаря новому характеру смотрю на вещи позитивно и больше обращена в будущее. Надо сказать, оно выглядело многообещающим, радостным и беззаботным. Значит, все идет как надо.

Я в последний раз убрала диктофон подальше в шкаф. В тот момент, когда я закрывала скрипучие дверцы, зазвонил телефон. Я сбежала по лестнице и взяла трубку.

— Оскар Фирмен у аппарата.

Это было так неожиданно, что я ничего не ответила.

Я вспомнила, что в первую нашу встречу дала ему свой номер. «На всякий случай», — сказал он. Хорошо, что он не знает моего настоящего имени. Я тогда решила перестраховаться и скрыть его.

— Я хотел бы пригласить вас к себе. У меня есть одно предложение, которое должно вам понравиться.

Такого я не ожидала, но из любопытства согласилась. Все равно выходной и никаких запланированных дел.

Вот так я снова оказалась в коричневом кожаном кресле, один на один с магистром, в комнате, полной орхидей, где свет падал из изящной люкарны, расположившейся между дубовыми потолочными балками.

На этот раз я не преследовала никакой цели, поэтому чувствовала себя как никогда спокойно и расслабленно в его присутствии.

— Я много думал о вашей ситуации, — сказал он. — Я проанализировал то, как вы проявлялись в разных характерах, и пришел к выводу, что до самого подходящего типа мы с вами не дошли.

Черт, этого еще не хватало! Ровно в тот момент, когда я решила покончить со всем этим, когда я наконец более-менее смирилась со своим выбором…

— Я думаю, — продолжил он, — именно характер номер восемь позволит вам по-настоящему раскрыться и реализоваться в жизни.

— Вы понимаете, что я не могу согласиться на…

— После долгих размышлений я решил предложить вам то, что еще никогда не предлагал тем, кто приходил сюда.

— Я польщена…

— Хочу дать вам возможность примерить характер номер восемь, а если он не подойдет, вы сможете вернуться к вашему собственному характеру или стать членом братства и открыть для себя последний, девятый тип.

— Вы серьезно?

Магистр кивнул.

Я чувствовала себя так, словно сорвала джекпот. Я ничего не теряла, а только выигрывала. Если верить Фирмену, я получу отличный, подходящий именно мне характер, а заодно открою для себя очередной кусочек таинственного пазла. Иначе говоря, получу еще больше власти над людьми.

— Идет!

Внезапно я вспомнила, что диктофон остался дома.

— Но я хочу, чтобы вы заранее рассказали, какую иллюзию подсунете мне в этот раз.

— Я расскажу, но потом, иначе ничего не сработает.

Выйдя из транса, я почувствовала себя просто потрясающе. Ноги крепко стояли на земле и через них словно струился поток энергии.

Домой я возвращалась пешком. Мне хотелось двигаться, ни в коем случае не стоять на месте. Во мне бурлило столько энергии, что подъем на холм Круа-Русс показался легкой прогулкой. По дороге внезапно захотелось шоколада — настоящего, качественного шоколада. Неподалеку находился один из магазинчиков «Вуазен», где делали лучшие сладости в городе. Вот туда-то мне и надо было.

Я свернула в боковую улицу и вскоре оказалась перед витриной. Внутри извивалась огромная очередь, — видимо, все покупали подарки ко Дню отцов…

Естественно, я не собиралась терять время в этой толкучке. Я подошла к прилавку и обратилась к первой освободившейся продавщице, тощенькой молодой девушке.

— Небольшой пакетик трюфелей, — решительно заявила я.

— Э-э-э… Мне очень жаль, но очередь начинается там, — робко ответила она, показывая куда-то в сторону дверей.

Какая-то девчонка посмела мне указывать?

Я повысила голос:

— Отстоять такой хвост ради одного маленького пакетика? Все же будут составлять подарочные наборы, вы представляете, на сколько это затянется?

Я с удовольствием отметила, как она покраснела и начала заикаться:

— Э-э-э… так нельзя… я не знаю…

Я еще больше повысила голос и сказала так, чтобы меня услышали все покупатели:

— И потом, никто ведь не против! Не против? — крикнула я, с вызовом глядя на людей.

Кто-то покачал головой, кто-то спрятал глаза.

— Вот видите.

Юная продавщица, красная как рак, подчинилась и протянула мне пакетик трюфелей.

— И еще давайте упаковку пралине. И знаете что — коробку ассорти из белого и черного шоколада. Только черного положите побольше.

Я вышла из магазина очень довольная собой.

Добравшись до дома, я вдруг поняла, что не могу сидеть на месте, несмотря на выходной. Мне куда больше нравилось действовать, чем отдыхать. К тому же разве можно бездельничать, когда управляешь целой командой лоботрясов, а карьера висит на волоске? Кстати, удивительно, но нависшая угроза теперь нисколько меня не пугала. Наоборот, она заставляла мозг работать, а тело двигаться. Я чувствовала себя корсаром, готовым в любой момент проявить отвагу перед лицом врага, а вовсе не капитаном дальнего плавания, наблюдающим изо дня в день один и тот же пейзаж.

Жизнь — это сражение. Отказаться от боя — значит отказаться от жизни. Лучше ринуться в гущу битвы и получить от нее удовольствие, чем умереть, наблюдая за ней.

Чутье подсказывало, что в мое отсутствие на корабле все расслабляются. Как говорится, кот из дома — мыши в пляс. Я набрала номер в своем кабинете и по очереди поговорила с основными членами команды, выдав каждому добрую порцию инструкций и указаний. Надо было хорошенько занять их, чтобы не халтурили. Катель я велела подготовить отчет о выручке каждого официанта.

— Кстати, что там с раковиной в комнате отдыха? — спросила я у нее.

— Завалена чашками, как обычно.

— Чашки надо мыть и убирать на место сразу после использования. С сегодняшнего дня я буду выкидывать грязные как захламляющие пространство. Передай это всем.

Конечно, я не могла обойти стороной торжественный прием, назначенный на следующий день. Мне нужно было проконтролировать все — от расстановки мебели до настройки звука и выбора вин.

Спустя час мне уже не сиделось на месте, и я решила явиться на корабль без предупреждения.

Единственное, перед этим нужно было выпить кофе, чтобы килограмм шоколада, съеденный во время телефонных разговоров, улегся в животе. Я заскочила в бистро де ла Бютт, прямо напротив дома.

Стеклянная дверь пожелтела, словно в нее въелся дым от постоянно дымящихся сигарет. Внутри сильно пахло кофе и табаком.

Я взгромоздилась на табурет за барной стойкой. Рядом со мной двое мужчин переговаривались с известным в районе типом — кажется, главарем местной банды. Его дружки, накачанные ребята, тоже, видимо, были не так просты. Черные костюмы, черные галстуки, черные очки да вдобавок сильный акцент, возможно сербский, — как будто сошли с кинопленки, честное слово.

Спустя какое-то время босс отдал им конверт и молча ушел. Тот, что помельче, положил конверт на колени и приоткрыл. Там лежала пачка банкнот.

Вдруг мне в голову пришла идея.

— У меня есть для вас предложение, — сказала я.

Две пары черных очков одновременно повернулись.

— Нужно передать послание одному человеку.

Очки молча смотрели на меня.

— Это через дорогу и не отнимет много времени.

— Что за послание? — спросил тот, что поменьше, с сербским акцентом.

От него сильно несло спиртным.

Я объяснила, что от них требовалось.

— Сколько? — спросил он, внимательно выслушав меня.

— Я управляющая в «ПигмаЛионе», корабле-ресторане на набережной Селестинцев. Приходите в любой день, угощу вас обедом.

Они обменялись взглядами.

— Договорились, — ответил мелкий.

Я заплатила за кофе и вышла на улицу, показывая дорогу. Они вошли в здание вместе со мной. Мы поднялись на четвертый этаж, я показала на дверь, а затем спокойно спустилась на один пролет, чтобы оттуда наблюдать за сценой.

Три неспешных удара.

Услышав звук открывающейся двери, я немного наклонилась вперед. Так я оставалась незаметной, зато сама могла следить за ходом событий.

— Что вам нужно? — спросил голос моего арендодателя.

— Мадам Ширдун не любить холодный душ. Совсем не любить.

Тишина.

Человек в квартире резко потянул дверь на себя… но ловко поставленная нога не дала ей закрыться. Дверь снова открыли, теперь уже снаружи.

Серб повторил:

— Вы не раздражать мадам Ширдун. Ясно?

— Я… я… прямо сейчас позвоню водопроводчику.

Бравые ребята в черных очках спустились и вышли на улицу. Когда они проходили мимо, я, довольная собой, показала им большой палец.

В фуникулере мне пришлось опять выслушать плаксивую речь попрошайки. Лохмотья и сальные светлые волосы просто служили прикрытием. На самом деле это был крепко сложенный детина, правда по развитию недалеко ушедший от обезьяны. К тому же отпетый лентяй.

Он еще даже не приблизился ко мне, а я уже окликнула его:

— Эй, старина, что за дела? У тебя две ноги, две руки, а компании «Феликс Потен»^[1] не хватает разнорабочих. Если нужны деньги, надо работать, а не пинать балду!

Чувак ничего не ответил.

Как говорил лионский писатель Жан Лаборд: «Пинок под зад — это электрошок для бедных».

Я заявилась на корабль нежданно-негаданно и была очень довольна собой.

Для начала я решила сделать обход, чтобы найти нарушителей. Наверняка кто-то пользовался моим отсутствием и халявил, вместо того чтобы нормально работать. Я собиралась обнаружить их и быстренько вернуть в строй.

Удивительно, но все шло как надо, и это меня несколько огорчило. Чтобы не терять настрой, я прицепилась к мелочам и принялась раздавать советы, замечания и приказы. Я чувствовала, что беру таким образом в свои руки жизнь корабля. Мне доставляло огромное удовольствие управлять, контролировать, ощущать себя главной и вести весь этот народец в нужном мне направлении. Никогда еще я не чувствовала себя так хорошо на должности управляющей. Власть доставляла огромное удовольствие.

В тот день я почти не заходила в свой кабинет — так мне нравилось находиться в гуще событий и активно в них участвовать. В какой-то момент Натан знаком подозвал меня. Он показал на небольшое скопление людей у причала.

— У Корантена проблемы, — шепнул он.

Я тут же спустилась на набережную. Полицейский довольно резко разговаривал с моим официантом, припарковавшим свою «Симку-1000» вблизи корабля.

— Я всего на три минуты, — оправдывался Корантен, — только выгружу ящики и припаркуюсь в другом месте.

— Меня это не волнует. Вы не имеете права останавливаться здесь. На этом отрезке набережной остановка запрещена и…

— Тут я ответственная, — громко сказала я, вклиниваясь между ними.

Полицейский удивленно посмотрел на меня.

— Я управляющая кораблем. И это я попросила его остановиться здесь для разгрузки. Если вам что-то не нравится, пожалуйста, давайте поговорим.

Это было сильнее меня: что-то заставляло бросаться на защиту любого члена команды, если кто-то извне угрожал ему. Такое ощущение, что вместе с правом руководить сотрудниками мне выдали обязанность защищать их.

— Мне все равно. Правило, запрещающее остана…

— Вы не понимаете — это для мэрии. Мы организуем прием для мэра и других видных жителей города, нам необходимо разгрузить оборудование.

— Мне не давали никаких специальных указаний, вы должны соблюдать общие правила и…

— Дайте мне ваш регистрационный номер.

— Что? Но я…

— Регистрационный номер. Давайте сюда.

Я с удовольствием отметила, как всего одной фразой привела его в замешательство.

Он порылся в кармане и вытащил бляху.

В человеческих отношениях все решает сила. Выигрывает тот, кто первым сумеет вывести другого из равновесия.

— Корантен, запиши регистрационный номер этого месье.

Официант достал блокнот для заказов и карандаш и аккуратно переписал выбитый на бляхе номер. Затем я забрала у него листок и бросила полицейскому:

— Идемте со мной, я сейчас позвоню в мэрию.

— Нет-нет…

— Идемте со мной.

Я повернулась и пошла к трапу. Полицейский покорно проследовал в мой кабинет.

Большинство людей непроизвольно идут за тем, кто чувствует себя лидером. Это зависит не от звания или должности, а от собственного настроя. Вы можете собрать целую коллекцию титулов, но, если вы не ощущаете в себе внутренней силы, никто не будет вас слушаться.

Я набрала номер главы отдела по связям с общественностью:

— Месье Пине? Сибилла Ширдун. У нас возникла проблема с сотрудником муниципальной полиции. Он срывает доставку товаров для нашего завтрашнего приема.

— Да?..

— Если вы хотите, чтобы мы были готовы к завтрашнему дню, нужно немедленно с ним разобраться. Его зовут Жак Верган, могу сообщить регистрационный номер.

— Э-э-э… да, нет, пожалуй, не надо, но…

— Тогда позвоните немедленно его начальнику и передайте мне трубку. Полицейский рядом со мной и ждет указаний.

— Но… это невозможно. Я никак не могу повлиять на начальника муниципальной полиции, он никогда не согласится…

— Кто его начальник?

— Помощник мэра по вопросам безопасности.

— Соедините меня с ним.

— Я не могу… И вообще, его сегодня нет на рабочем месте.

— Хорошо, тогда соедините меня с его боссом.

— С боссом… помощника…

— Да.

— Тут я тоже бессилен. Его начальник — сам мэр.

— Отлично, давайте я поговорю с мэром.

— Вы понимаете, о чем просите? Я не собираюсь звонить господину мэру города Лиона из-за какого-то полицейского, который мешает…

— Не выгрузим товары — не будет приема. Вам решать.

— Мне кажется, вы и правда не понимаете, что говорите!

— Как думаете, я похожа на человека, который не понимает, что говорит?

— Но такое мероприятие невозможно отменить! Мы пригласили восемьдесят человек, в том числе самого господина мэра, поэтому…

— Поэтому у вас есть веский повод позвонить ему.

— Но…

— Если я завтра все отменю, кем будет недоволен мэр?

— Конечно мной, и…

— А вот и еще один повод позвонить и дать мне трубку.

Буквально минуту спустя я уже говорила с главой города. Я обрисовала ситуацию, затем передала трубку полицейскому, который, залившись краской и заикаясь, бормотал какие-то невнятные извинения.

— Ну вот, можешь разгружаться, — сказала я Корантену.

В жизни всегда так: чем выше целишься, тем быстрее добиваешься своего.

Я вышла из кабинета. В этот момент из комнаты отдыха донеслись взрывы смеха. Уверенным шагом я направилась туда.

— Так, — бросила я собравшейся компании, — перемена окончена. Не забывайте, что завтра торжественный прием. За работу!

Внезапно мой взгляд упал на гору чашек в раковине.

— А! Вижу, мои слова никто не услышал…

Я достала мусорное ведро и мигом свалила туда всю посуду.

— Нет!!! — как я и ожидала, закричали все хором.

— Только не моя чашка с сердечками!

— Поздно, — ответила я с некоторым злорадством в голосе, продолжая утрамбовывать чашки так, чтобы от них остались только осколки.

Затем я заглянула на кухню, чтобы в последний раз согласовать с Родриго мелочи касательно приема. Там вкусно пахло апельсиновым пирогом.

— Ты напомнил поставщикам, чтобы завтра утром все было на месте?

— За кого ты меня принимаешь? Мы что, первый раз организуем прием?

Ну вот, приехали, месье опять решил обидеться из-за пустяков.

— Нет, но к нам в первый раз придут сливки общества. А это накладывает некоторые обязательства.

— В любом случае я почти ничего не заказывал. Предпочитаю сам ездить рано утром на рынок, там самые свежие в городе продукты.

— Отлично. Только в этот раз проследи, пожалуйста, чтобы все порции были одного размера.

— Если тебе не нравится то, что я делаю, можешь найти другого повара.

— Перестань обижаться из-за ерунды, это просто невыносимо.

Родриго вытаращился на меня так, словно я сказала что-то ужасное.

— Я невыносимый? Это я невыносимый?

— Твоя обидчивость невыносима.

Он покачал головой и в бешенстве вылетел из кухни. Черт знает что. Нужно будет вспомнить, что я знаю об этом характере, чтобы найти к нему подход и лучше контролировать его скачки настроения.

После этого инцидента все шло спокойно. Круиз тоже протекал хорошо, но около причала Марко допустил две ошибки, за которые мы могли бы дорого заплатить. Когда он приближался к привычному месту стоянки, послышался металлический скрежет и сноп искр вылетел из-под борта: мы задели стоявшую у берега баржу. Затем, швартуясь, корабль сильно ударился о берег: Марко забыл сказать Бобби, чтобы тот повесил кранцы вдоль борта. Хотя, если бы он прислушался к моей просьбе причаливать как можно аккуратнее, пассажиры даже не почувствовали бы толчка.

В ярости я помчалась по лестнице, ведущей в капитанскую рубку, но на последней ступеньке споткнулась и скатилась обратно на палубу. Ко мне подбежала Катель:

— Ты как, Сибилла?

— Нормально, а что?

— Ну… ты упала…

— Да нет, я просто оступилась.

Думаю, в тот день мне было настолько важно проявлять свою силу, что даже в такой слабости я бы не призналась.

Поднявшись, я сделала ей замечание:

— Завтра надень платье подлиннее. У нас тут ресторан, а не свингерский клуб.

Я снова атаковала лестницу и ввалилась в капитанскую рубку, обрушивая на Марко поток ругани. Я справедливо упрекнула его за допущенные оплошности, а заодно вылила накопленные за три месяца недовольства, обиды и раздражение, которые раньше из страха держала при себе.

Закончив свою пламенную речь, я наконец почувствовала себя хорошо и спокойно. Куда лучше, чем раньше.

— Если бы вы нормально платили людям, они бы, может, лучше работали. Мне, например, уже три года не поднимали зарплату, — сказал он в свое оправдание.

Я могла бы честно признаться, что бюджет трещит по швам и мы не можем себе такое позволить. Но что-то внутри не давало показать себя обычным человеком, не справляющимся с трудностями.

— Чтобы получать больше, надо это заслужить!

Мне было легче выставить себя несправедливой, чем слабой.

— А инфляция? Ты подумала об инфляции? Если вы не повышаете зарплату, она падает. И раз уж ты решила говорить таким тоном, то вот мой ответ: я отказываюсь работать, пока вы не будете нормально платить. Посмотрим, как вы справитесь без меня.

Он, видимо, ждал, что я, как обычно, буду упрашивать его остаться. Но со словами «незаменимых людей нет» я вышла из рубки.

Час спустя дрожащая от страха Манон постучалась в мой кабинет.

— Это от Марко, — смущаясь, сказала она и протянула письмо.

Наш капитан объявил, что с сегодняшнего дня объявляет забастовку.

— Ты посмотри, сколько ошибок — как блох на собаке!

— Есть еще одна новость…

— Какая?

— Родриго ушел домой. Сказал, что заболел.

— Бедняжечка.

Если он не поправится за ночь, я отомщу так, как ему и не снилось.

Жалкий тип.

Только слабаки бунтуют, прогуливая работу.

Недолго думая, я позвала Бобби.

— Завтра будешь управлять кораблем во время вечерней прогулки.

— Но… я не умею…

— Ты тридцать лет трешься возле Марко. Только не говори, что ничему не научился за это время.

— Э-э-э… ну я… я что-то видел, но сам-то не делал.

— Ничего страшного, как-нибудь справишься.

— Ну да, но… у меня даже прав нет.

— Плевать. Чтобы проплыть триста метров по Соне, права не нужны. И потом, если кто-то привяжется, у нас на борту будет сам мэр.

— Ладно, ладно… если ты настаиваешь…

— Да, я настаиваю.

Я решила вернуться домой, не дожидаясь окончания концерта. Вдалеке, на палубе, я заметила Ивана Раффо. Казалось, он исподтишка наблюдает за мной. Какого черта он шляется здесь в такое время?

Перед уходом я зашла в комнату отдыха выключить кофеварку. Заодно вытряхнула записки из «почтового ящика» и краем глаза взглянула, что там писали. Полная ахинея! Они, видите ли, углядели грубость там, где я проявляла лидерские качества.

В любом случае сама идея таких писем была абсолютно идиотской. Это начальник должен оценивать подчиненных, а не наоборот. Все равно что попросить учеников ставить оценки учителю, а преступников — судить полицейских.

Я уже шла к трапу, когда ко мне подошел Иван Раффо. Выглядел он так, словно только что увидел привидение.

— Мадам Ширдун.

— Слушаю вас.

— Мне надо вам сказать, что я считаю вас очень милой.

Вот уж в таких комплиментах я точно не нуждалась.

— Что вам нужно?

— Я хочу сообщить, что, хоть я и приехал как аудитор, вовсе не осуждаю вас за сложности, с которыми вы столкнулись.

Если минуту назад я чувствовала досаду, то теперь меня охватил гнев: я не собиралась выслушивать слова утешения от этого стриженого гнома.

— В любом случае, — продолжал он, — не переживайте. Совершенно нормально, что женщина не справляется с руководящей работой…

У меня вскипела кровь. Я чувствовала себя так, как если бы он дал мне пощечину.

— Что вы несете, а?

— В общем… я тщательно проанализировал ситуацию и… пришел к выводу, что люблю вас…

— Что?

— Да, я хочу на вас жениться… Поверьте, вам станет гораздо легче.

— Вы хотите на мне жениться.

— Со мной вам не придется работать. Будете заниматься домом, окажетесь наконец на своем месте. Вот увидите, вам понравится.

Я сделала глубокий вдох:

— Послушай меня, парнишка…

Кажется, этот идиот не понял ни слова из того, что я сказала. По крайней мере, выглядел он довольно пришибленно. Но я все-таки вправила ему мозги, и он убрался, поджав хвост. Я была уверена, что в ближайшее время он не будет докучать мне своими признаниями.

Я вернулась домой в половине одиннадцатого с твердым намерением взять от вечера все. В конце концов, это мой выходной, и, несмотря на позднее время, я чувствовала себя лучше некуда.

Мой дорогуша читал, лежа на диване, и мне не терпелось заняться им.

— Заходил водопроводчик, починил колонку, — сообщил он.

Не теряя времени, я пошла в душ. Раздевшись, с удивлением обнаружила, что все тело у меня покрыто синяками. Падение с лестницы не прошло бесследно… Странно, я даже не заметила, как повредила себя, и, что еще удивительнее, не почувствовала боли. Но синяки все равно выступили — как немой укор и напоминание о моей невнимательности к себе.

Горячий душ удвоил и энергию, и либидо.

Я накинула халат на голое тело и направилась прямиком к моему возлюбленному.

Когда я принялась его раздевать, он вяло запротестовал, что, мол, не дочитал главу, но быстро понял, что сопротивление бесполезно.

— Пойдем в постель? — предложил он.

Вместо ответа я, широко улыбаясь, расстегнула у него ширинку.

Его явно смутила моя смелость, а меня его замешательство только взбудоражило — он напоминал юного девственника, заливающегося краской от любого слова или жеста.

Я быстро раздела его догола, но… то, что я увидела, несколько разочаровало меня. Надо сказать, такое с ним было впервые. Не желая признавать поражение, я с видом повелительницы удовольствий взялась приводить его в форму.

Однако чем больше я старалась, тем меньше мой мужчина соответствовал ситуации.

Наконец я решила сжалиться.

— Ладно, — бросила я благодушно, — можешь убрать своего малыша.

Я улеглась спасть, но, прежде чем уснуть, мысленно прокрутила очередной день, проведенный в новом обличье. Мне очень понравилось чувствовать себя хозяйкой своей судьбы — уверенной и полной энергии. Страхи остались далеко в прошлом, я даже не помнила, что это такое. Теперь даже конфликты подстегивали меня и давали ощущение полноты жизни.

Конечно, не все шло идеально. У меня появились враги, хотя, если задуматься, это выглядело вполне нормальным. Гораздо лучше сразу прояснить, кто с тобой, а кто против тебя.

Два ключевых сотрудника на следующий день, скорее всего, не выйдут на работу. Ну и ладно! Внутренний голос подсказывал, что и без них можно справиться. Я отказывалась видеть свою ответственность в сложившейся ситуации, отказывалась замечать, что желание контролировать, возможно, привело… к потере контроля.

В любом случае, хотя я еще не могла применять то, что узнала о различных типах характеров, я уже предвкушала ту власть, которую даст мне знание схемы. Раз ее использовали члены братства Kellia, значит и я смогу. Понимать, что стоит за человеческими поступками, значит разобрать по винтику чужую психику, раскопать страхи и надежды, побуждающие к действию, видеть в людях то, чего они и сами не замечают!

Мне нужно было любой ценой заполучить эту модель.

На следующий день, как мы и договаривались, я пришла к Оскару Фирмену, чтобы узнать, какая иллюзия составляет суть характера номер восемь. Для меня это было лишь ступенькой на пути к успеху. Я метила выше: собиралась добыть девятый характер, чтобы иметь в распоряжении всю схему.

— Как прошел вчерашний день? — сразу спросил он.

Я пришла не на исповедь и не планировала посвящать его в свою жизнь.

То, что со мной происходило накануне, его не касалось.

— Отлично, — парировала я. — Так, давайте не будем терять время. Скажите, что за страдание вы вчера внедрили в меня.

Он выдержал небольшую паузу, затем медленным звучным голосом проговорил:

— Убеждение, лежащее в основе вашего характера, звучит так: «Я слабая и никак не могу повлиять на мир, где меня в любой момент могут ранить или лишить власти».

Я потеряла дар речи.

Он попал прямо в цель.

Я готова была услышать что угодно, звучащее жутко для большей части людей, но только не это… Как это могло случиться?.. Знать, что в глубине души я чувствую себя слабой и неспособной постоять за себя… Какой ужас… А ведь я так высоко ценила храбрость и силу…

Фирмен, кажется, прочитал мои мысли.

— Настоящая смелость — это взглянуть на свою слабость, прочувствовать ее, признать и отказаться от грубой силы. Лао-цзы говорил: «Слабое одолеет сильное, а мягкое — твердое. Вода точит железо и стирает бронзу. Лучше быть мягким снаружи и твердым внутри».

Я вспыхнула от гнева:

— Не хочу жить с этим убеждением! Слышите меня? Не хочу!

— Оно ничем не хуже остальных…

— Я не хочу его!

Он вздохнул и долго сидел, не проронив ни слова. Я сверлила его взглядом.

— Ладно, — наконец проговорил он, — я обещал вернуть вам характер номер шесть, если нынешний не подойдет. Я сдержу свое слово.

Снова стать номером шесть? Трусом, которым сомневается во всем и прежде всего в самом себе? Ни за что на свете.

— Вы не это обещали!

— Именно это.

— Вы говорили про тот характер, который был у меня вчера, номер семь!

— Ошибаетесь.

Тут произошло нечто странное: конфликт словно нажал в мозгу кнопку, активирующую память. И вот я, постоянно все забывающая, неспособная повторить то, что услышала всего час назад, в мельчайших подробностях вспомнила разговор, состоявшийся между нами накануне. Такое ощущение, что это была защитная реакция: мозг проснулся и заработал на полную катушку, чтобы ни в коем случае не дать себя победить.

— Вчера утром я пришла с характером номер семь, и вот что вы сказали: «Я хочу дать вам возможность примерить характер номер восемь, а если он не подойдет, вы сможете вернуться к вашему характеру или стать членом братства и открыть для себя последний, девятый тип».

Он сделал вид, что огорчился:

— Да, все так, только я говорил о вашем изначальном характере, а не о том, которым вы обладали вчера.

— Вы издеваетесь надо мной!

— Ни в коем случае.

— Вы должны были уточнить!

— Это вы должны были уточнить.

Я была в дикой ярости и с трудом сдерживалась, чтобы не ударить его.

— Почему вы не хотите вернуться к своему изначальному характеру? — спросил он.

— Снова стать той трусихой, которой была? Ни за что на свете. И вот что я вам скажу: в качестве компенсации, раз уж мне придется остаться на всю жизнь с характером номер восемь, вы кое-что мне должны.

Он даже глазом не моргнул.

— Вы опишете во всех подробностях характер номер девять, — продолжила я командным голосом. — Просто опишете. Мне нужна эта информация.

— Это невозможно. Я не преподаватель. Я не описываю характеры, я даю возможность прожить их.

— Раз вы можете поменять человеку характер, описать его — для вас пара пустяков.

— Это противоречит клятве, которую я дал, вступая в братство. Я на такое не пойду.

Я чувствовала, что он говорит правду.

Как быть? Оставить номер восемь, зная, что внутри всегда будет сидеть кошмарное, ненавистное мне убеждение? Или выбрать номер девять? Но тогда придется присоединиться к братству… Мне не хотелось так просто признать себя побежденной, не говоря уж об обязательствах, которые это накладывало на меня…

— В таком случае дайте мне характер номер девять в качестве компенсации ущерба, который я понесла из-за того, что вы вчера невнятно выразились. И учтите, вам не удастся силком затащить меня в эту секту, иначе вы узнаете, какова я в гневе и как умею мстить.

Он поднял бровь, услышав последнюю фразу:

— Я никого не затаскиваю насильно, к тому же это не секта. А то, что вы просите, доступно исключительно членам братства, вы это прекрасно знаете.

По его уверенному, спокойному голосу я поняла, что он не сдастся.

Но и от меня он ничего не получит.

Я с вызовом посмотрела ему в глаза:

— Хорошо. Тогда я согласна на ваши условия.

С довольным видом он зачитал мне хартию членов братства Kellia и заставил пообещать, что я буду соблюдать взятые на себя обязательства.

Я пообещала.

А про себя подумала, что если не веришь, то и не обязан ничего делать.

Оскар Фирмен удобно устроился в кресле и приступил к привычной процедуре. Он предполагал, что разговор будет не из простых. По правде говоря, он даже готовился к худшему. Но в результате все прошло на удивление гладко.

Магистр предложил Сибилле расслабиться, а потом все пошло как по маслу: чем больше человек сопротивляется, тем удобнее использовать его собственное сопротивление для введения в транс. Это как в жизни: тот, кто пытается все контролировать, быстро обнаруживает, что ему ничего не подчиняется и вокруг царит полный хаос…

Когда настал момент вводить центральный элемент характера, его гостья уже была в забытьи и не замечала, что происходит.

— В глубине души, в самой глубине вашей души гнездится чудовищный страх, подспудная тревога… Страх расставания и потери другого.

Оскар помолчал несколько секунд, потом улыбнулся и добавил мягким голосом, как если бы он говорил с уставшим, капризным ребенком:

— Ну что, теперь у вас хватит смелости мстить? И захотите ли вы вообще это делать?

До конца испытательного срока оставался один день.

Последний шанс проявить себя, последняя возможность показать, на что я гожусь. Потом Шарль примет решение. Но я не особо переживала — как будет, так и будет, против судьбы не попрешь. Мне просто хотелось хорошо отработать этот день и, собрав вокруг себя всю команду, сплотившись и чувствуя себя одним целым, достойно провести прием. Внезапно я поняла, что главная ценность в жизни — это единение и гармония, позволяющие людям хорошо ладить друг с другом и избегать конфликтов.

Придя на корабль, я узнала, что Марко действительно объявил забастовку, а Родриго взял больничный. В глубине души я их понимала: капитан был недоволен тем, что его зарплата из-за инфляции становится все меньше, а повар чувствовал себя уязвленным и обиженным. Если американцы решат вложить деньги в корабль, я смогу поднять зарплату Марко и дать полную свободу творчества Родриго, что, впрочем, уже давно пора было сделать.

Хотя все это казалось делом отдаленного будущего. Время словно замедлило ход. Что такое один день по сравнению с целой жизнью? И что такое человеческая жизнь по сравнению с возрастом Вселенной? Тот, кто считает, что способен изменить ход вещей, сильно ошибается. Самое правильное — быть там, где ты уже находишься, и растворяться в мировой гармонии. Жизнь прекрасна, когда наше сердце бьется в унисон с пульсацией Вселенной…

И все же каждый человек воспринимает мир по-своему. Теперь я знала девять разных взглядов, девять способов строить свою жизнь. Я вдруг поняла, что все они существуют не зря, каждый ценен по-своему. Мне открылось, что единой истины не существует: в зависимости от типа характера человек видит один из ее аспектов и живет в соответствии со своим видением.

Шарль явился на корабль рано утром — в костюме с иголочки, явно купленном специально для встречи с мэром. Он подошел ко мне и сказал, что полностью доверяет мне в этом деле, затем, сославшись на дела, отправился в город, обещая вернуться к обеду.

Тем утром мне понадобилось довольно много времени, чтобы раскачаться и приступить к делу. Казалось, если взяться слишком резко, я утрачу свое блаженное состояние.

Но стоило начать — и я уже не могла остановиться. Работа продвигалась легко и спокойно, энергия била через край. А что, если этот характер — именно то, что я так долго искала? Мне нравилась моя уравновешенность. Я не чувствовала ни страха, ни раздражения из-за несовершенства мира, ни желания отражаться в глазах другого человека, ни необходимости преуспеть во что бы то ни стало, ни ужаса от потери идентичности, ни сложностей в отношениях, ни потребности постоянно гнаться за удовольствиями, ни маниакального стремления все контролировать. Я была полностью расслаблена, почти в нирване, сохраняя при этом способность активно действовать. Идеальное сочетание.

Я работала, работала, работала — и всего за час справилась с целой горой дел.

А потом начались проблемы…

Катель фурией влетела в мой кабинет:

— Родриго не придет сегодня! Я только что узнала! Ты придумала, что делать? Кто заменит его?

По правде говоря, меня так захватила работа с документами, что я совершенно забыла о проблеме с поваром.

— Я как раз этим занимаюсь…

— Только занимаешься? Но у нас почти не осталось времени! Гости придут через два часа! А обед за пять минут не приготовишь! Это просто катастрофа!

Я вдруг вспомнила кое-что важное, о чем Катель не знала: Родриго собирался утром съездить за продуктами. А это означало, что ситуация была еще хуже: прежде чем приготовить еду, ее надо было купить.

— Я занимаюсь этим, — повторила я.

— Если ты никого не нашла, позвони Родриго. Он не болен, просто ломает комедию. Мы все видели, что вчера он отлично себя чувствовал, просто смертельно обиделся. Давай позвони и убеди его. Пусть приезжает как можно скорее!

Чем больше она давила, тем меньше мне хотелось что-либо делать.

— Да-да, я сейчас займусь этим.

Я соглашалась, только чтобы она отвязалась.

— Да уж пора бы! — бросила она.

Катель наконец ушла. Ее желание все контролировать оставило у меня неприятный осадок. Это ощущение давило, лишая меня воли к действию. Я вдруг чувствовала себя тяжелой и неподвижной. К тому же что-то побуждало меня заниматься чем угодно, только не тем, чего требовала эта любительница покомандовать. Я совсем забыла о своей ответственности и о роли управляющей, все словно заволокло густым туманом, и я с удовольствием провалилась в него, убегая от тревог и стресса, которым хотели меня подвергнуть.

Не знаю, сколько времени я оставалась в таком состоянии. В конце концов мое внимание привлекла стопка писем, на которые я так и не удосужилась ответить. Я считала их несрочными и складывала на дальний угол стола. Мне вдруг захотелось заняться ими, чтобы это дело надо мной не висело. Я тотчас взялась за работу. Одно за другим я перечитывала письма и на портативной печатной машинке составляла ответы. Равномерный стук клавиш, приятный звон, раздававшийся, когда в конце строки я сдвигала каретку, — все это действовало успокаивающе, как колыбельная. Тревога потихоньку уходила, внутренний голос замолкал, и мне хотелось печатать и печатать, не останавливаясь. Фразы становились длиннее, абзацы растягивались, вскоре письма из коротких и деловых превратились в целые романы. Меня уже было не остановить. Письма одно за другим ныряли под руку, а проблемы корабля исчезли из поля зрения.

— Ну что, как продвигаются дела?

Катель вернулась и обрушила на меня новую порцию тревоги. А я даже не понимала, сколько времени прошло с ее предыдущего вторжения.

— Хорошо продвигаются.

— Ты уверена, что Бобби сможет управлять кораблем?

— Конечно, все будет нормально.

Все знали, что Катель презирает Бобби. А ведь он такой милый, такой простой, никогда не спорит…

К счастью, в кабинет вошел Натан, и Катель оставила нас наедине.

Я подождала, пока она отойдет подальше.

— Как думаешь, — спросила я, — чем можно накормить гостей в отсутствие Родриго?

Он нахмурился и задумался. Лицо не выражало никаких эмоций. Я тут же узнала характер номер пять, абсолютно незаменимый, когда случается что-то непредвиденное.

— Думаю, замену искать поздно. Логичнее всего раздобыть готовую еду.

Вот он, голос разума.

— А ты знаешь, где такое можно раздобыть?

— Обед на восемьдесят человек? Скорее всего, в кулинарном магазине. Если, конечно, у них есть такое количество порций…

Мы взяли желтые страницы и обзвонили одну за другой все лионские кулинарии. Ни одна из них не бралась доставить в течение часа восемьдесят порций. К тому же цены они заломили баснословные. Идея не сработала.

— Я видел новую штуку у Феликса Потена, — вдруг сказал Натан. — Не знаю, как оно на вкус, но говорят, это очень простая еда, готовится в два счета.

— И что это?

— Картофельное пюре, продается в виде порошка.

— Пюре в виде порошка? Как это?

— Я слышал, что достаточно добавить горячей воды — и буквально через минуту у тебя будет готовое блюдо.

— Это шутка?

— Судя по всему, нет.

Волшебный порошок показался мне чудесным избавлением от всех проблем, и я решила раздобыть его.

Минуту спустя я говорила по телефону со служащим фирмы «Феликс Потен». Он подтвердил, что у них на складе есть нужное количество порций.

— Отлично, — сказала я, — но к пюре нужно мясо или что-то еще, не нуждающееся в приготовлении.

Натан опять нахмурился и задумался:

— Не нуждающееся в приготовлении…

— Да.

— Хм… Может, ломтик ветчины?

— Даже не знаю… Думаешь, нормально подавать такое в ресторане?

Я прекрасно понимала, что для ресторана это не годилось, но очень хотела, чтобы Натан меня поддержал и мы быстренько решили бы этот вопрос, не дожидаясь нового всплеска эмоций у Катель. Я так дорожила своим спокойствием, что забыла об обязанностях и отбросила мысли о приличиях и формате мероприятия.

— А почему нет? — ответил он. — Получается сбалансированный обед, протеин и корнеплод хорошо сочетаются.

Вот так, всего одной фразой рациональный пятый характер сохранил мое желанное спокойствие девятого.

— Отлично. Не хватает только десерта.

— Ну, его мы можем купить в любой булочной.

— Любимый, ты просто спасаешь меня.

Корантен согласился поехать с Натаном за продуктами на своей машине. И они помчались добывать праздничную еду.

Зачем нервничать, если проблемы так или иначе решаются, причем часто сами собой?

Бобби, сидя один в капитанской рубке, потер глаза.

Нужно было протрезветь к моменту отплытия.

Он засунул в рот целую горсть чипсов. Они должны немного снизить количество алкоголя в крови.

Накануне Сибилла приказала заменить Марко. Чтобы хоть немного справиться с накатившим ужасом, он весь вечер пил. Это задание было ему не по зубам… Но Сибилла стала вдруг такой авторитарной, не дай бог ослушаться, она ведь будет орать. Как сказать ей, что управлять кораблем — значит прикасаться ко всем этим тумблерам, кнопкам и прочему… А ведь Марко никогда не разрешал ему это делать! «Только не суй сюда свои лапы!» — постоянно говорил он. Если он, Бобби, встанет за штурвал, капитан это узнает, как пить дать… Что же тогда будет?..

И потом, вдруг он заденет какую-нибудь баржу? Там ведь тоже работают люди, которые умеют за себя постоять! А если он неловко повернет, и все эти светские тусовщики во главе с мэром попадают на пол?

Пришлось запить эту страшную мысль глотком красного вина прямо из горла. И закусить еще одной пригоршней чипсов.

Он спустился на палубу, чтобы немного подышать. Это всегда помогало протрезветь, точно. Когда глубоко дышишь, кислород проникает в кровь, а алкоголь испаряется.

Пока он стоял и изо всех сил втягивал в себя воздух, на палубе показался Иван Раффо, он шел к нему нетвердым шагом. Надо сказать, что если у алкоголиков и есть чутье, то исключительно на себе подобных.

По мере того как аудитор подходил ближе, Бобби кожей начинал чувствовать то, что тот переживал. Словно они вдруг слились в одно существо. Как ни странно, с ним такое происходило довольно часто. В этот раз он ощутил грусть. Нет, не грусть — отчаяние.

— Сегодня все наперекосяк, — сказал он, нутром ощущая страдания другого.

— Да, бывали и более удачные дни, — признался Иван.

Так оно обычно и происходило: Бобби говорил о том, что чувствовал сам, а его собеседник, даже если это был самый закрытый интроверт на свете, тоже моментально раскрывался. И между ними сразу возникало взаимопонимание.

— Значит, нас двое таких, — сказал Бобби.

Он повернулся и пошел в капитанскую рубку. Иван побрел за ним, приняв молчаливое приглашение.

Порывшись в вещах Марко, Бобби нашел два более-менее чистых стаканчика. Без них было нельзя. Такому важному человеку, даже в черной депрессии, не пристало пить из горла.

— «Кот-дю-Рон», вполне неплохое.

Он налил два стакана:

— Что у тебя стряслось?

Аудитор, не заставляя просить дважды, выложил историю с управляющей. Бобби выслушал, ни разу не перебив. Он так хорошо понимал чувства собеседника, что ему даже не приходилось задавать вопросы или как-то еще направлять рассказ: Иван поведал обо всех своих переживаниях. Он, можно сказать, вывернул душу наизнанку, хотя раньше ему бы такое не пришло в голову.

— С женщинами сложно, — подытожил Бобби.

— Это да…

Бобби сделал еще глоток вина:

— У меня с ними никогда не получалось, все попытки заканчивались полным провалом. Просто катастрофой.

— Бедняга.

— Первый раз — я еще был молодой, лет двадцать пять, может, — привел к себе девушку, она влюбилась в меня. Мы разделись, а у меня и опыта никакого не было, ну, я просто лег на кровать, а она пусть делает, что ей захочется. Чувствительная оказалась девушка, это я помню, она решила быть сверху, и это было прямо супер, очень круто, а потом она закрыла глаза, немного откинула голову назад и стала так медленно покачиваться. И тут я почувствовал, что еще чуть-чуть — и меня затошнит. Вначале я еще держался, но очень быстро у меня прямо подкатило. Хорошо хоть пакет чипсов лежал на тумбочке. Это очень помогает, когда укачивает, ну и потом, вкусно же. Ты сам-то любишь чипсы?

— Э-э-э… Да.

Бобби протянул пакет:

— На, угощайся.

— Спасибо.

— Ну вот, в общем, на чем я остановился? А, вот. Протягиваю я руку к упаковке на тумбочке, ну и засовываю в рот хорошую такую горсть. А девушка все раскачивается и раскачивается, а потом как откроет глаза — а я жую чипсы, чтобы не тошнило. Она так и застыла на месте. Потом еще и заплакала. Обозвала меня хамом и так в слезах и убежала.

— М-да, не очень…

— До меня только потом дошло: я же и правда поступил невежливо. Пообещал себе, что такое больше не повторится. Решил постараться и научиться-таки хорошим манерам. Ну и стал наблюдать, как они, эти аристократы, общаются друг с другом. Тогда корабль еще был в отличном состоянии и сюда приходили столоваться всякие важные птицы. В общем, я смотрел, слушал, запоминал, как они все так красиво говорят и все их жесты.

— Ты прав, учиться можно в любом возрасте, — поддакнул Иван, подливая себе красного.

— Ну и через какое-то время у меня в постели оказалась еще одна девушка. Такая вся страстная, пылкая, как вскочила на меня, закрыла глаза и только стонет. В тот раз, когда я почувствовал, что меня начинает укачивать, повел себя как настоящий джентльмен.

— Да ты что?

— Чесслово, как настоящий джентльмен! Я сначала протянул пакет с чипсами ей и сказал с таким вот аристократическим выговором: «Небольшую закусочку, дорогуша?»

— Вот это класс!

— Да, говорю тебе! Только она отреагировала не лучше предыдущей! Выпучила глаза и замерла с таким видом, как будто я ей дал пощечину. Ну а я продолжаю, как научился в ресторане: «Угощайтесь, моя дорогая. У нас тут все запросто».

— Да, прям все как надо!

— Ага, вот только она всхлипнула, а потом с бешеными глазами как дала кулаком по пакету. Чипсы по всей комнате разлетелись.

— Не повезло.

— Точно. Это ж были не обычные, а такие хрустящие, «Флодор Блонд»! С тех пор я с женщинами завязал. Лучше телик смотреть.

— Ты прав. Эротику и в фильмах можно найти, и к тому же без истерики.

Гости начали съезжаться.

Мы с Катель стояли у трапа и встречали их. Вдруг к ней обратилась какая-то пара. Они хотели пообедать и спрашивали, есть ли свободный столик. Мужчина лет пятидесяти и его спутница, лет на двадцать моложе, которую он обнимал за талию.

— Мне очень жаль, — ответила Катель, — но корабль забронирован на весь день.

— Как это так? — возмутился мужчина. — Я вчера проходил мимо, у вас не было никакого объявления. Моя подруга специально приехала с другого конца города, чтобы вместе пообедать.

Я сразу почувствовала, что он из тех, кто не сдается. В то же время я понимала его чувства и легко могла поставить себя на его место…

— Мне правда очень жаль, — повторила Катель. — Мы будем рады видеть вас в любой другой день.

— Но нас всего двое, неужели вы не найдете места?

— Это невозможно, — ответила она, — наш клиент зарезервировал весь корабль для своих гостей.

Тут незнакомец повернулся ко мне:

— Я считаю, что это унизительно. Вы же понимаете, что мы будем вести себя очень тихо и никого не потревожим.

— Да, понимаю, — ответила я.

Это было сильнее меня. Я полностью разделяла его точку зрения.

— Дайте нам небольшой столик в самом углу. Никто даже не заметит.

После короткой паузы я, сама того не ожидая, сказала:

— Хорошо, договорились.

Они не заставили себя уговаривать и, широко улыбаясь, прошли на корабль мимо ошеломленной Катель.

Я пожала плечами, словно в оправдание своей беспомощности, и убежала в кабинет.

Гости все прибывали. В какой-то момент по кораблю пронесся слух, что вот-вот подъедет мэр.

Я вышла на палубу и увидела, как представительный черный «Ситроен-ДС» с символом Французской Республики остановился перед кораблем. Я подошла ближе. Дверцы распахнулись. Мэр в сопровождении двоих человек вышел из машины и направился к трапу. В последний момент Катель оттеснила меня и горячо поприветствовала главу города, пожелав ему хорошо провести время на борту «ПигмаЛиона». Ей удалось перетянуть на себя все внимание, и мимо меня он прошел, даже не заметив. Я, конечно, обиделась, но ничего не сказала. Какой смысл лезть и что-то доказывать? Что это вообще изменит?

На какое-то время я выпала из реальности, но вдруг, повернув голову, увидела, что Катель разговаривает с двумя мужчинами. Я сразу узнала их. Это были наемные убийцы, которых я накануне попросила приструнить моего арендодателя. Все те же черные костюмы, черные галстуки и черные очки. М-да, не лучшее время они выбрали…

Катель отказалась впускать их, но тот, что пониже, не растерявшись, показал на меня. Она повернулась. Ее лицо выражало крайнюю степень недоумения. Я неловко помахала им и заставила себя улыбнуться.

— Ты их знаешь? — озадаченно спросила она. — Они говорят, ты их пригласила…

— Э-э-э… пригласила, но не то чтобы на сегодня…

— Вы сказали: «Приходите, когда хотите», — хмуря брови, заявил мелкий со своим сербским акцентом.

— Да, конечно, проходите, ничего страшного.

Катель сверлила меня взглядом.

Они поднялись на борт. В этот момент Манон тронула меня за рукав. Я обернулась. Рядом с ней стоял мужчина в бежевом костюме, с седыми, коротко стриженными волосами и в маленьких круглых очках в металлической оправе, из-за которых его глаза, казалось, сходились к переносице.

— Сибилла, это глава отдела по связям с общественностью, он искал тебя.

— Ах да, месье Пине…

— Мадам Ширдун, — ответил он, пожимая мне руку.

Я сразу почувствовала, что он был сильно встревожен, и решила сбежать, не дав ему открыть рот.

— Прошу прощения, меня ждут в кабинете.

Только я нырнула в свое убежище, как туда явился Шарль, такой же расфуфыренный, как и утром.

— Вы вернулись? — спросила я.

— Да. Только что встретил Катель, она очень переживает, говорит, что еда еще не готова.

— Нет, но вот-вот уже будет.

— Вы уверены?

— Да, да, все в порядке, не волнуйтесь.

В тот момент мне хотелось одного — разрядить обстановку и не дать вспыхнуть конфликту.

Я никак не могла повлиять на ход событий, но все это словно не касалось меня, словно скользило мимо, практически не задевая. В любом случае Натан и Корантен рано или поздно должны были вернуться.

Так и случилось. Не прошло и минуты, как я услышала шум мотора их «Симки». Выглянув в иллюминатор, я увидела, как они выгрузили большие сумки с логотипами «Феликс Потен» и «Призюник» и потащили их по трапу под подозрительным взглядом представителя мэрии месье Пине.

В дверь постучали.

— Сибилла…

Я сразу поняла, что Бобби выпил больше обычного.

— Да?

— Хотел спросить… эта наша прогулка… ну, маршрут тот же, что и в предыдущий раз? Спускаемся… по Соне до конца, а потом… потом вверх по Роне до канала, так?

Тут в кабинет вошел Натан:

— Я решил съездить за десертами в «Призюник». Там гораздо дешевле, чем в кондитерских. Мы взяли яблочные тарталетки, ты ничего не имеешь против?

— Нет, все хорошо.

— Правда, я понял, что мы забыли про закуски.

Черт. Закуски. Я совсем забыла.

— А в холодильниках ничего нет? — спросила я.

— Ничего. Может, обойдемся без них?..

— К сожалению, не получится. Они прописаны в контракте.

— Да, это проблема. Второй раз съездить в город мы не успеем.

Я уже представляла, в какую ярость придет месье Пине. Разговаривать с ним по телефону было как-то спокойнее.

— Да уж, проблема.

В кабинете повисла тишина.

Мы поняли, что попали в передрягу.

Наконец Бобби, смущаясь, предложил:

— Если хотите… у меня есть… у меня большие запасы чипсов.

Мы с Натаном переглянулись.

Я вздохнула…

— Да уж…

— Если других вариантов нет…

— Ну да, это лучше, чем ничего…

— Чипсы вкусные! — сказал Бобби.

— А ты уверен, что твоих запасов хватит на восемьдесят человек?

— И не сомневайтесь! Оставьте мне один пакет, а то, если во время прогулки меня укачает, я тут заблюю…

— Все, все, хватит. Оставим тебе два пакета.

— Ну что ж, спасены, — подытожил Натан.

— Спасены.

В глубине души я понимала, что это не выход, но что я могла сделать?

Через четверть часа после отплытия Манон вошла в мой кабинет, где я, спрятавшись от чужих взглядов, продолжала отвечать на письма клиентов.

— Можешь на минутку зайти на кухню?

Я последовала за ней. По дороге она рассказала, что пюре получилось вполне съедобное, но они хотели, чтобы я дала добро на приготовление всех восьмидесяти порций. «Просто вкус немного странный», — объяснила она.

Я вошла в кухню. Там собралась половина команды. Все хотели посмотреть, как порошок магическим образом превращается в пюре.

Манон провела меня сквозь толпу к столу.

Под напряженными взглядами официантов я попробовала ложку полупрозрачной субстанции. Она была абсолютно безвкусной.

— Воды нет! — вдруг раздался голос со стороны раковины.

— Как это? — удивился Корантен.

— Открываю кран, а вода не течет!

— Это невозможно, — сказал Джеф. — Проверь в туалете.

Тем временем я собрала волю в кулак и, чтобы не подрывать дух команды, вынесла вердикт:

— Вообще-то, неплохо. Немного пресно, но ничего страшного.

— А мне кажется, похоже на блевотину, — вклинился Джеф.

— Да нет…

Дверь в кухню распахнулась.

— В туалетах тоже нет воды.

Ну и дела…

— Может, спросить Бобби? — предложила я.

Корантен помчался к нему и минуту спустя вернулся.

— Он сказал, что Марко заправляется водой каждый вечер. Видимо, вчера он этого не сделал.

— Кажется, мы влипли, — сказал кто-то из официантов.

— Наоборот! — возразил Джеф. — Если на столах не будет графинов с водой, клиенты закажут больше вина!

— Очень смешно, — съязвил Корантен. — Если ты такой хитрец, то давай сделай пюре без воды.

— Черт, пюре…

— У нас должна быть минеральная вода, — вспомнила я.

— Э-э-э… Мы забыли тебе сказать… поставщик что-то перепутал и привез нам только газировку, — смущаясь, проговорила Манон.

— Она для такого дела не подойдет, — сказал Корантен.

— Почему ты так уверен? Может, с ней и вкус станет более пикантным, — фыркнул Джеф.

— Не время шутить, — осадила его Манон.

— Ладно, что мы так переживаем, вокруг полно воды…

Все засмеялись.

— А ведь это неплохая идея, — подхватила я. — Сона всегда славилась своей чистотой.

— Да ладно, ты же не предлагаешь готовить на речной воде? — возмутился Корантен.

— А что, думаешь, лучше подать тарелки с порошком? — подколол его Джеф. — Ну валяй, давай. Не знаю, как вы, но мне лично на мэра плевать, а вот от типчиков в черном я бы держался подальше…

Мы решили привязать к ручке ведра веревку и зачерпнуть воды из Соны. Результат нас приятно удивил: пюре приобрело приятный травянистый оттенок, а вкус стал чуть более выразительным. Теперь его можно было выдать за креативное блюдо современной кухни.

Хоть какая-то проблема решена.

Можно было подавать еду.

Только я вернулась в кабинет, как туда влетела Катель. Снова она…

— Что тут вообще происходит? — закричала она. — Вы собираетесь подавать мэру чипсы, пюре с ветчиной и выпечку из супермаркета? Поверить не могу!

Вкратце описав ситуацию, я попыталась утешить ее, сказала, что понимаю ее разочарование и…

— Мое разочарование? Мое разочарование? Да это не разочарование, это гораздо хуже! Я не хочу иметь ничего общего с вашим так называемым приемом! Он закончится катастрофой, и я не собираюсь в ней участвовать! Я увольняюсь прямо сейчас. С меня хватит! Я вас не знаю, вы меня не знаете, и чтобы моего имени не было ни в каких документах! Я вас не знаю, я…

Она говорила и говорила, а ее слова неспешно проплывали мимо меня, как утиные перышки по гладкой поверхности Роны.

В конце концов она ушла. Я даже не стала напоминать, что уволиться в один день невозможно: полагалось написать заявление и отработать целый месяц. Но в любом случае, пока корабль не причалит к берегу, она не сможет его покинуть.

Я снова взялась за письма.

Некоторое время спустя я совершила ошибку — покинула свое укрытие и пошла к Джефу за кока-колой. Два серба, не снимая черных очков, сидели за барной стойкой. Перед каждым стояло по рюмке какого-то крепкого алкоголя. Только я попросила у бармена стаканчик, как Морис Пине встал из-за стола и накинулся на меня.

— Я просто не верю своим глазам! — начал он очень злобным, но тихим голосом, очевидно, чтобы сидящий неподалеку мэр не услышал его.

Двое в черном тут же повернули головы в его сторону, как собаки, хорошо надрессированные на своих и чужих.

— Это немыслимо! — дрожащими от ярости губами проговорил Пине.

Казалось, он делал все, чтобы удержать себя в руках и не дать своему гневу выплеснуться на меня. С каждым мгновением он становился все краснее и краснее. Я боялась, что его разорвет на части от злости.

— Это не имеет ничего общего с тем, что вы расписывали по телефону. Так обманывать людей просто непозволительно. Едва я поднялся на эту развалюху, как сразу все понял. Это было как холодный душ. Холодный душ!

Не знаю, что произошло в головах двух убийц, каким образом столкнулись три нейрона, бродившие в их черепных коробках, как привидения в заброшенном особняке, но они разом вскочили и надвинулись своими квадратными телами на представителя мэрии. Бедняга замолчал и сделал шаг назад. Затем один из убийц медленно проговорил:

— Мадам Ширдун не любить холодный душ.

А другой добавил:

— Вы не раздражать мадам Ширдун.

Глава отдела по связям с общественностью, дрожа, сделал еще пару шагов назад.

Я с грустным лицом сбежала из бара, пообещав себе больше туда не возвращаться.

Примерно тогда же стоящий за штурвалом Бобби обнаружил, что топливо почти закончилось. Судя по всему, Марко накануне наплевал на все свои обязанности. Возможно, он хотел отомстить, как любят делать обладатели характера номер восемь.

Пьяный в стельку Бобби попытался убедить «второго пилота» в сбившемся на сторону и заляпанном чипсами галстуке, что ничего страшного не происходит.

— Все… все будет хорошо… корабль просто… просто… понесет течением.

— Проблема в том, — отозвался Иван, с трудом ворочая языком, — что… что мы идем… не по течению… а против него.

Корабль и правда двигался все медленнее и медленнее. Вот наконец он замер, какое-то время покачался на волнах, и его начало сносить назад. Он развернулся боком и взял курс на набережную.

В жизни есть моменты, когда человеческое существо, попав в абсолютно новую, незнакомую, пугающую ситуацию, словно прозревает и принимает то единственное верное решение, которое спасает сотни абсолютно беспомощных, полностью зависящих от него людей. Когда Бобби понял, что до берега осталось буквально несколько метров, он… зажмурил глаза и зажал уши руками.

Удар был довольно сильным.

Корабль, как разъяренный бык, встал на дыбы и ревел что есть мочи. Внутри все трещало и гудело.

Отовсюду доносились крики. Даже не крики, а вопли ужаса и отчаяния, тонущие в какофонии самых разных звуков: звоне бьющейся посуды, треске перегородок, проламывающихся под тяжестью опрокинутых столов.

Судно медленно заваливалось на бок. Люди, оглушительно крича, падали в воду. Одни успевали за что-то уцепиться, другие плыли к берегу, чтобы не пойти ко дну вместе с кораблем.

Окаменев от доносившихся звуков, я неподвижно сидела за печатной машинкой, хотя «ПигмаЛион» уже наклонился так, что стена, только что располагавшаяся сбоку, превратилась в пол. Меня спас Натан. Хладнокровие и здравый смысл номера пять не покидали его ни при каких обстоятельствах. Он схватил меня за руку и вытащил из каюты, куда уже начинала просачиваться вода. Поскольку судно лежало на боку, мы не могли идти по коридору — пришлось ползти на карачках, по колено в воде. Выбравшись на палубу, Натан отвязал спасательный круг, и через считаные секунды мы, уцепившись за него, барахтались в холодной воде среди толпы пассажиров, членов экипажа и кучи самых разных предметов, медленно дрейфующих по течению.

Среди огромного количества незнакомых лиц я различила Манон, Катель и Бобби. Все были уверены, что помощь вот-вот придет, а пока со спокойными лицами молча покачивались на воде. Только Иван Раффо с вытаращенными, полными ужаса глазами судорожно цеплялся за спасательный жилет. Он не успел его надеть и теперь сжимал в объятиях, как ребенок плюшевого медвежонка.

«Почтовый ящик» с тихим плеском приплыл прямо ко мне в руки. Я схватила его и открыла. Там лежало всего несколько записок.

С подмокших клочков бумаги на меня пролился поток упреков.

Там, где я старалась снять напряжение и показать свою сговорчивость, мне говорили, что я витаю в облаках. Там, где хотела разрядить обстановку, люди видели недостаток эмпатии и понимания. Наконец, меня обвиняли в том, что, соглашаясь со всеми подряд, я создавала конфликты, хотя на деле жаждала только мира и гармонии.

Я пришла к выводу, что, каким бы характером ты ни обладал, судьба подкинет то, что даже близко не лежало с твоими мечтами и чаяниями.

А вдруг он и сам обладатель характера номер девять? Все сходится: он тоже не любит конфликты и, когда что-то идет не так, предпочитает замыкаться в себе. И потом, его постоянно подмывает заняться второстепенными делами вместо того, чтобы быстренько закончить то, что шеф уже давно ждет… Может, так, а может, и нет.

Завибрировавший в кармане телефон выдернул Сэма из раздумий.

— Простите, я отойду на минутку, это из редакции.

— Конечно, не спешите, — откликнулась Сибилла Ширдун.

Он встал с плетеного кресла, обошел большой глиняный горшок с апельсиновым деревом и сделал несколько шагов по вымощенной старыми камнями террасе.

— Да, Дженнифер? — ответил он приглушенным голосом.

— Пианист согласился приехать.

— Отлично! А что насчет рояля?

— Не переживай, все под контролем.

— О семейке Оскара Фирмена есть какие-то новости?

— Нет. Зато я нашла, как звали его нотариуса. Он давно умер, но все дела передал преемнику. Могу дать телефон.

— Супер, присылай. И договорись о встрече, хочу увидеться с ним как можно скорее.

Я решила пойти на встречу с Фирменом пешком, по залитым солнцем улочкам Круа-Русс, потихоньку спускаясь в Старый город. У меня было полно времени — на работе меня уже никто не ждал, да и работы, собственно, не существовало. Я наслаждалась мягким утренним теплом, радостными криками детей, доносящимися со двора школы на улице Бландан, запахом свежего багета из булочной на набережной Сен-Винсен. На пешеходном мосту через Сону я остановилась, чтобы полюбоваться силуэтом Нотр-Дам-де-Фурвьер и розовыми, кремовыми и охристыми фасадами набережной Бонди, которые в лучах солнца были еще ярче, чем обычно.

Два дня назад мне пришлось провести некоторое время в больнице, но меня, как и всех остальных пассажиров, быстро отпустили. Задержался там только Иван Раффо: из-за страха воды он пребывал в состоянии шока, смягчить который не смогло даже значительное количество выпитого алкоголя. Весь следующий день я проспала. Это было совершенно необходимо после сильного стресса, копившегося в течение всей последней недели, и катастрофы, которой все закончилось.

Оскар Фирмен ждал меня, чтобы наконец посвятить в тайную схему характеров, о которой я страстно мечтала целых девять дней. Девять дней, показавшихся мне девятью жизнями, — настолько резко все менялось после каждой нашей встречи.

Раньше, если что-то шло не так или результат работы разочаровывал меня, я обвиняла судьбу, злой рок, других людей… Мне даже в голову не приходило, что жизнь складывается тем или иным образом в зависимости от того, через какую призму я смотрю на нее, на себя саму и на окружающих. Я не отдавала себе отчета в том, насколько она зависит от механизмов, управляющих моими мыслями и эмоциями, заставляющих меня чувствовать, реагировать, принимать те или иные решения.

Это означает, что ни судьбы, ни случая не существует. Но если жизнь управляется характером, который достался нам помимо нашего желания, остается ли в ней место для пресловутой свободы воли? Хоть в чем-то мы свободны или нет?

Еще одна вещь поразила меня до глубины души. Я внезапно осознала, что, примеряя каждый следующий характер, я не понимала, где заканчиваюсь я и где начинается он. В тот день мне казалось совершенно логичным все, что я чувствовала и думала, будто других способов жить просто не существовало. Хотя еще пару дней назад мне представлялся единственно возможным, правильным и адекватным совсем другой взгляд на мир. Вот я шла по залитому солнцем Лиону и даже не сомневалась, что сохранять гармонию в душе и вокруг себя — важнейшая из жизненных задач, тогда как чуть раньше готова была на все, лишь бы отстоять свои интересы. С характером номер шесть мне было жизненно необходимо вовремя замечать проблемы и находить способы защититься от них, а с седьмым я резко изменилась, перенеся фокус внимания на позитив — цеплялась за картинку светлого будущего, даже если для этого приходилось закрывать глаза на сложности в настоящем…

Каждый характер наряду с зерном истины таил в себе опасные иллюзии. Каждый преподносил свои дары и впрыскивал свою дозу яда.

Однако стоило сменить личину, как вчерашних страданий как не бывало.

Это и есть то, что не дает людям по-настоящему понимать друг друга и проявлять истинное сочувствие: чужие проблемы, вызванные несхожим складом характера, кажутся смехотворными, но ведь и над нашими тоже кто-то может потешаться или не воспринимать всерьез… Все страдают, но каждый страдает по-своему. В результате встретить понимание можно было крайне редко, а сочувствие вообще стоит занести в Красную книгу.

Впрочем, сколько раз я сама осуждала людей за неуместное, на мой взгляд, поведение? Теперь, ощутив на своей шкуре то, что чувствовали они, я поостерегусь это делать. И все же насколько легче видеть недостатки в других, чем в самом себе!..

Дойдя до конца улицы Ленри, я повернула направо и оказалась на улице де ла Лож. Я уже видела темный, похожий на стену замка угол, где начиналась старая каменная лестница, карабкающаяся на холм Фурвьер. Там возвышался мрачный фасад здания, принадлежавшего братству. Я вот-вот должна была приобщиться к его тайнам.

Надо сказать, меня сильно тревожило данное пару дней назад обещание. Я уже не собиралась нарушать его, как планировала тогда, но и подчиняться, попадать в полную зависимость от этих людей мне не хотелось.

Тяжелая дверь захлопнулась за мной. Я снова, уже в который раз, стояла в мрачном холле, где царила полная тишина и пахло старым камнем и сыростью. Эта атмосфера леденила кровь в первые мои приходы сюда, а сейчас казалась привычной и успокаивающей.

Я добралась до последнего этажа. Магистр встретил меня с широкой улыбкой, словно вознаграждая за принятое решение.

Мне пришлось собраться с духом, чтобы сообщить о своих сомнениях.

— Поговорим об этом позже.

Он отмахнулся от вопроса, словно речь шла о какой-то незначительной мелочи.

Я не стала возражать.

— Что нового? — спросил он.

Я немного рассказала о том, как мне жилось с характером номер девять, мимоходом упомянув о сложностях на работе. Мне не хотелось признаваться, что карьера в прямом смысле слова пошла ко дну.

Мы быстро перешли к главной теме разговора. Поскольку все характеры так или иначе заставляют страдать, несмотря на то что эти страдания очень различны между собой, я не видела смысла нарушать таинственные законы Природы. Я пришла к выводу, что лучшим решением будет вернуться к тому типу личности, который достался мне от природы.

Долго настаивать мне не пришлось. Надо сказать, старик вообще не сопротивлялся моему решению. Видимо, теперь, когда я стала членом братства, он относился ко мне по-другому.

Оскар Фирмен в последний раз погрузил меня в гипноз и сделал то, что я просила.

— Забавно, — сказала я, выйдя из транса, — ощущение, как будто я вернулась в отчий дом.

Он заговорщически улыбнулся.

— И все же я кое-чего не понимаю. Когда я вспоминаю последние девять дней, то поражаюсь, насколько мое «я» оставалось неизменным, несмотря на постоянную смену характеров.

— Да, логично, — сказал он с улыбкой.

— Характер каждый день был новый, но я словно оставалась сама собой. Я оставалась той, кто я есть на самом деле.

Он кивнул в знак одобрения:

— Так и есть.

— Получается… я существую независимо от своего типа характера. То есть характер — это не я сама.

— Вы правы.

Я вдруг вспомнила ту историю с цветом кожи. В юности, после долгих метаний и попыток понять, кем мне себя считать — белой или черной, я пришла к выводу, что и той и другой. Этот вопрос меня уже давно не тревожил, потому что цвет кожи никак не определял меня как личность. Теперь то же самое происходило с характером.

Я рассказала об этом Фирмену, и он снова кивнул:

— Цвет кожи и характер — всего лишь маски. Нашу истинную суть невозможно потрогать руками.

— Получается, сколько ни меняй характер, ни к чему не придешь?

— Можно и так сказать, — улыбнулся он.

— То есть вы… вы просто издевались надо мной с самого начала?

Он поудобнее устроился в кресле и глубоко вздохнул:

— Скажем так, я не стал вас разубеждать.

— Почему?

— Вы были так уверены, что прочим людям живется легче, а другой характер сделает вас счастливее… Я мог бы привести тысячу аргументов — вы бы не их услышали.

— Но заставить меня пережить все это было довольно жестоко…

— Увы, нет ничего лучше опыта.

— Значит, когда я день за днем приходила недовольная новым характером и требовала поменять его… вы знали, что так будет?

— Конечно.

У меня появилось неприятное ощущение, что все это время мной манипулировали.

— Ладно… Раз сменой личности проблему не решить, то что же может помочь? Освободиться от своего собственного характера, чтобы стать самой собой в полной мере? Существом без иллюзий и тревог?

— Теоретически — да.

Я улыбнулась, вспомнив свое детство и отца, ценившего людей с сильным характером. Если бы он знал, как сильно ошибался…

— Я называю это освобождением от оков характера и путешествием к себе истинному.

— От оков?

— Характер опутывает нас липкими нитями иллюзий, опасений и страхов. Они тянут вниз, не давая стать собой. Когда мы позволяем этому монстру захватить власть, тут же попадаем в тюрьму.

— Кажется, я понимаю…

— Вот, например. От природы вам достался характер номер шесть. Вы знаете, что ваши главные особенности — это страх и сомнения, так?

— Да!

— Так вот, в глубине души вы наверняка чувствуете, что страхи и сомнения скорее мешают вам полностью раскрыться, нежели выражают вашу суть. Вам будет странно слышать, если кто-то охарактеризует вас как «пугливую, нерешительную женщину». Это не даст никакого представления о том, кто вы такая. Наоборот, покажет, что именно не дает вам быть собой.

— Мне нравится эта мысль!

— Еще в третьем веке Ориген, учитель и вдохновитель Евагрия, сказал: «Я хотел сделать так, чтобы стать свободным, избавиться от рабства и достичь свободы».

Евагрий… Я встречала это имя, когда пыталась выяснить, что за текст был написан на обложке тетради Фирмена.

— Чтобы стать собой в полной мере, — продолжал он, — чтобы проявить себя, нужно двигаться вперед, потихоньку освобождаясь от давления характера.

Я сидела в задумчивости. Его слова противоречили всему, что я когда-либо слышала. Это вызывало у меня некоторое беспокойство.

— Поступая таким образом, можно прийти из ада в рай.

— Сильная метафора…

— Когда живешь под игом характера, жизнь кажется сущим адом. Одни сражаются, другие подчиняются, третьи стремятся к успеху, четвертые не верят, что он возможен, пятые отворачиваются от всего мира, шестые полностью зависят от мнения окружающих, седьмые запрещают себе хотеть, восьмые считают себя свободными, только когда потакают всем своим желаниям.

— Возможно, последним живется легче всех!

Фирмен покачал головой:

— Делать что хочешь, повинуясь малейшему импульсу, — это и близко не похоже на свободу. Такое поведение может привести к чему угодно, прежде всего к рабству. Свобода — это позволить себе претворить в жизнь свои самые заветные желания, не будучи связанным по рукам и ногам собственными иллюзиями.

Он замолчал. В помещении воцарилась тишина, но его последние слова словно висели в воздухе, такие же явные, как раскинувшиеся повсюду лепестки орхидей.

— А как можно попасть… из ада в рай?

Фирмен одобрительно посмотрел на меня:

— Самая главная ошибка, какую можно совершить по отношению к своей личности, — это сказать: «Такой уж я человек». Этот подход полностью тормозит любое развитие, не дает возможности меняться. Человек прирастает к характеру, полностью ассоциирует себя с ним и каменеет. Другое дело, если человек отдает себе отчет в том, что характер — это не он сам, а набор ментальных и эмоциональных механизмов, которые отдаляют его от себя.

— Да, именно это я и чувствовала в последние дни.

— Характер похож на пару искажающих очков, они дают ложную картину мира и вас как его части и заранее определяют ваши реакции, обычно совершенно неадекватные. Было бы глупо считать себя и очки одним целым, вы можете снять их и нисколько не измениться. Вы только выиграете от этого, поскольку увидите, как обстоят дела на самом деле.

— А как можно снять очки?

— Такое не сделаешь одним махом, но можно вступить на путь, на котором искажающие линзы будут истончаться с каждым днем. Я называю это путем личной трансформации. Если следовать ему, можно со временем выйти из внутреннего ада, в котором мы страдаем из-за ложного восприятия вещей, и прийти в рай, где возможно быть полностью собой и жить без иллюзий, ясно видя себя и мир и на основе этого принимая решения. Развитие похоже на работу звукорежиссера, двигающего рычажок, чтобы увеличить звук. Так и мы перемещаемся с самого низа, из своего личного ада, вверх, все ближе к раю. Это постепенное восхождение. Чем выше вы поднимаетесь, последовательно освобождаясь от механизмов и фильтров, присущих вашей личности, тем счастливее становитесь. Заметьте, этот процесс не линеен. Если вы попадете в сложную ситуацию, то почувствуете, как снова спускаетесь вниз, возвращаясь к старым, болезненным привычкам. А если, скажем, влюбитесь, все старое само собой сотрется и вы, сами того не замечая, проявите лучшее из того, что в вас есть. И это не будет стратегией по маскировке недостатков, просто само состояние позволит вам подняться выше по шкале. Путь личной трансформации может привести к совсем другому качеству жизни, которое останется с вами навсегда.

— Звучит заманчиво! Расскажите, как вступить на этот путь! Что нужно сделать, чтобы попасть из ада в рай?

— Есть один универсальный способ, я открою его чуть позже. А еще есть… что-то вроде тайного пути, своего для каждого типа личности. Я называю его тайным, потому что он противоречит обычной логике. Этот путь начинается с точки, в которой вы признаете, в каком кошмаре живете. А вы знаете по себе, что у каждого характера свой собственный ад.

— Да уж, это я успела прочувствовать…

Он улыбнулся с хитрецой, но глаза при этом лучились теплым светом.

— Если вам достался характер номер один, вы рискуете провести жизнь в аду неуместного перфекционизма, который сделает вас раздражительным и неприятным для окружающих. Это происходит из-за того, что в глубине души вы считаете себя плохим, аморальным человеком. В результате — бесконечное самосовершенствование и погоня за идеалом во всех сферах жизни, даже самых незначительных. Перфекционизм приводит в замкнутый круг из самоосуждения и страха допустить ошибку. У вас появляется навязчивая идея улучшить себя и все окружение, и мало-помалу вы начинаете идентифицировать себя с голоском в голове, который строго оценивает любое несовершенство.

— Так и есть.

— Ключ к развитию — научиться отделять себя от этого голоса, различать ситуации, где он прав, а где нет, чтобы затем подключить здравый смысл и с его помощью выбрать те сферы, которые действительно вам дороги и в которые вы готовы вкладываться. Можно остаться перфекционистом в них, а другие со спокойным сердцем оставить в покое.

— Поняла.

— Но это еще не все. Я открою секрет, который позволяет не сломаться на полпути. Нужно всегда держать в уме завершенный образ самого себя.

— Я вас не понимаю.

— Помните, я говорил про рай — состояние, в котором вы счастливы, а жизнь легка? Тот момент, когда духовный путь уже освободил вас от пут характера?

— Да.

— Чтобы двигаться в этом направлении, нужен не только ключ, который я только что дал. Еще важнее помнить, какой вы хотите стать, когда достигнете «рая», освободившись от тревог и страхов.

— А почему?

— Если вы попытаетесь двигаться по пути развития, замечая прежде всего огрехи, ошибки и прочие вещи, сигнализирующие о том, как много работы предстоит, это будет тянуть вниз, а значит, сильно усложнит процесс эволюции. Но если перед глазами будет целостный образ себя, той, какой вы станете, обретя свободу, это будет вдохновлять, подталкивать вперед и ускорять развитие.

— Теперь понимаю.

— Вот и хорошо.

— Это работает для всех типов характера или только для первого?

— Для всех. Схема везде одинаковая: найти основной страх, затем ключ к развитию и, наконец, переместить внимание на образ себя, прошедшего этот путь.

— Хорошо. Значит, для первого типа ключом к развитию станет понимание того, какие сферы важны, а какие не очень. При этом нужно помнить, кем ты хочешь стать в итоге. Кстати, какой картинкой тут стоит руководствоваться?

— Можно представлять себе человека, которому свойственны спокойствие, честность, человеколюбие и мудрость. Он принимает мир таким, какой он есть, верит, что все происходит во благо, стремится к идеалу только там, где это действительно важно, а помимо этого, умеет расслабляться и ценить жизнь. Я бы назвал такого человека — вдохновляющий идеалист.

Я задумчиво кивнула.

Ни разу в жизни я так не делала. Мне даже не приходило в голову создавать идеальный образ себя, чтобы потом ориентироваться на него. Как раз наоборот: каждый Новый год я давала себе обещание что-то изменить в жизни, но уже несколько дней спустя понимала, что ничего для этого не сделала. Я все больше зацикливалась на отсутствии прогресса и неделю спустя бросала это гиблое дело.

— А какой путь у характера номер два?

— Если вам достался этот характер, вы, сами того не зная, живете с мыслью о том, что недостойны любви. Это бывает невероятно сложно признать, но вы находитесь в тотальной зависимости от того, сколько благодарности получаете от других. Вы считаете необходимым жертвовать собой ради близких и не очень близких людей, чтобы, увидев признательность в их глазах, почувствовать себя ценным и значимым.

— Да, припоминаю это ощущение…

Память подкинула тот день, когда я отказалась от обеда, чтобы заменить Жюли — официантку, замещавшую Катель на посту администратора ресторана. Надо же, я так гордилась этим своим поступком…

— Неудивительно, что вы стремитесь вкладываться больше, чем необходимо, в жизнь других: вы на сто процентов уверены, что им это нужно. Зато потом, когда эти неблагодарные не ценят ваших жертв, вами овладевает праведный гнев.

— Как выйти из порочного круга?

— Больше всего вам не хватает очень простой вещи — научиться по-настоящему любить себя, заботиться о себе, выделять время только для себя и гордиться собой, а не тем, что вы сделали ради других. Этот ключик откроет дверь к более полному самовыражению: вы сможете реализоваться, только полюбив себя и с удивлением обнаружив, что вас можно любить просто так, даже если вы не делаете ничего, чтобы это заслужить. Секрет развития состоит в том, чтобы держать перед глазами тот образ, к которому вы можете в итоге прийти, — образ простого, искреннего и альтруистичного человека, который одинаково ценит и себя, и других.

— Поняла. А как быть характеру номер три?

— Если вам достался этот тип, значит на бессознательном уровне вы чувствуете себя ничего не стоящим человеком.

— Это тяжело.

— Чрезвычайно тяжело. Несмотря на то что само убеждение не осознается, вы рискуете провести жизнь, играя роль, создавая персонаж, который может понравиться другим. Парадоксальным образом это препятствует воплощению мечты о безусловной любви, и в конечном счете вы срастаетесь с созданной маской и полностью идентифицируете себя с ней.

— Не очень понимаю.

— На бессознательном уровне вы считаете, что ничего не значите. Это заставляет вас доказывать себе и миру обратное: играть роль человека, созданного, чтобы быть любимым, и действовать так, как поступил бы он. В бесконечной погоне за успехом вы можете полностью потерять себя, свои настоящие желания и истинные чувства.

— Да, точно, вспомнила… А какой ключ открывает дверь, ведущую из этого ада?

— То, чего вам больше всего не хватает, и станет ключом к развитию. Будет полезно взять паузу и прислушаться к себе, принять себя такой, какая вы есть, а для этого понадобится честность и смелость. Оценив себя по достоинству, вы почувствуете, что гонка за успехом теряет свою привлекательность.

— А какой секрет стоит знать?

— Все тот же. Держать перед внутренним взором образ человека, который слышит и высоко ценит себя, простого и открытого другим, получающего удовольствие оттого, что реализует вдохновляющие его проекты.

С тех пор как я побывала в этой шкуре и нутром ощутила, как устроен мир такого человека, я по-другому смотрела на людей с этим типом характера. Я хорошо понимала, как сильно они страдают.

— Давайте теперь о четвертом номере!

— Если вам достался четвертый характер, вы можете до конца жизни не выбраться из постоянной меланхолии и чувства стыда. Вы чувствуете себя — причем совершенно напрасно — банальным, ничем не выделяющимся человеком, который к тому же не может рассчитывать на любовь и понимание других людей. Это приводит к парадоксальной ситуации. С одной стороны, вы чувствуете сильнейшую потребность отличаться от других людей, быть уникальным, с другой — сами эти отличия становятся для вас источником стыда и ощущения отверженности и одиночества. Вы чутко прислушиваетесь к своему внутреннему миру и пытаетесь создать образ себя, опираясь на эмоции, но, поскольку они текучи и изменчивы, раз за разом испытываете разочарование.

— Да, признаюсь, с этим не так просто жить…

— Здесь снова ключом к развитию станет то, чего вам больше всего не хватает. Придется вылезти из кокона и выйти в мир, начать действовать, с оптимизмом глядя на себя и свои особенности. Только так вы сможете реализовать себя.

— А что сделать, чтобы удерживать позитивный взгляд на себя?

— Нужно научиться получать удовольствие от себя и своей жизни, замечать положительные качества и то хорошее, что у вас уже есть.

— А секрет…

— Секрет в том, чтобы не забывать, кто вы на самом деле: чувствительный, понимающий, опирающийся на интуицию человек, при этом очень творческий и умеющий переплавлять то, что происходит во внутреннем мире, в предметы и события, видные другим людям.

— Понимаю.

Я вспомнила день, проведенный с этим типом характера. Идея переплавлять страдания в творчество и затем показывать его людям находила во мне живой отклик.

— Теперь что касается пятого типа характера, — сказал Фирмен. — Если вам достался этот характер, окружающий мир и люди будут казаться непонятными и непредсказуемыми, вам сложно будет иметь с ними дело. Это убеждение заставит вас закрываться, уходить в свои мысли и бесконечно обдумывать, как стоит и как не стоит поступить. Очень быстро вы найдете способ бороться с тревогой — накапливать знания. Только став экспертом, причем чаще всего в очень узкой области, вы осмелеете настолько, чтобы выйти к людям. Они же зачастую будут считать вас снобом, смотрящим на них свысока. В любой сложной ситуации вы инстинктивно сделаете шаг назад, чтобы проанализировать, изучить и понять происходящее. Между проживанием жизни и ее изучением вы всегда выберете второе.

Я вспомнила, как, получив этот характер всего на один день, почти весь его провела с книгами, забившись в каюту в глубине трюма…

— Этот характер может привести к тому, что вы будете жить в полной изоляции от других, да и от себя тоже. Жить в голове, а не в теле. Ключ к развитию состоит в том, чтобы обнаружить и присвоить себе тело и по-настоящему присутствовать в каждом моменте жизни, в том числе в контакте с другими людьми. Поначалу это будет очень страшно, ведь вы до смерти боитесь конфликтов, но стоит помнить, что они часть жизни и обычно их можно разрешить. Затворничество и эмоциональная глухота, наоборот, не решают проблем.

— Что вы понимаете под словами «присвоить себе тело»?

— Как минимум заботиться о нем и регулярно заниматься мягкими видами спорта, позволяющими войти в контакт с телом, не насилуя его. Можно заниматься ходьбой, йогой или цигуном, танцевать…

— А в чем секрет?

— Секрет в том, чтобы развиваться, сохраняя перед мысленным взором образ настоящего себя — человека, открытого новому, проницательного и прозорливого, прекрасно разбирающегося в тех сферах, которые его интересуют, умеющего предвидеть ход событий и, что важно, способного завязывать отношения и участвовать в обычной повседневной жизни.

Он замолчал и налил нам по стакану воды.

Я поблагодарила и сделала глоток, думая о Натане, который, судя по всему, как раз обладал этим типом характера. Однажды я упрекнула его в том, что он никогда не открывался мне. Между нами повисло напряженное молчание, но уже минуту спустя, сделав вид, что ничего не произошло, он погрузился в работу над диссертацией.

— Давайте перейдем к следующему характеру, — предложил Фирмен.

— Я не против. Только выбирайте слова, потому что вы будете говорить обо мне: я ведь и есть номер шесть!

— Нет, вы не номер шесть.

— Ошибаетесь, это я!

— Вы не шестой номер, просто у вас характер номер шесть.

— Э-э-э… По-моему, вы играете словами.

Он покачал головой:

— Запомните хорошенько: вы — это не ваш характер. Никогда не идентифицируйте себя с ним, иначе пойдете ко дну. Простите, что использую такую морскую метафору.

У меня защемило в груди при мысли о корабле, лежащем на дне Роны.

Оскар сделал глоток воды.

— Итак, если вам достался характер номер шесть, в глубине души вы считаете себя одиноким, беспомощным человеком в полном опасностей мире, где никто не сможет ни поддержать, ни помочь. Из-за этого убеждения вы не вылезаете из тяжких раздумий и страхов: сомневаетесь в себе, в других, в правильности своих решений, а богатое воображение заставляет вас всюду видеть опасности. Это приводит к тому, что доверяете вы очень узкому кругу лиц, не понимая, что из-за этого сужаете и круг своих возможностей. Вам кажется, что, продумывая все наперед и везде подстилая соломку, вы защищаете себя. На самом деле проблемы, от которых вы таким образом спасаетесь, — пустяки по сравнению с тем, как разрушительно действует на душу такое отношение к жизни, ведь чем больше вы думаете о возможных бедах, тем сложнее расслабиться и наслаждаться жизнью. Храбрец умирает всего раз, трус — каждую минуту…

При этих словах я сжалась, словно меня ударили по голове чем-то тяжелым. Было о чем поразмыслить…

— Больше всего вам не хватает доверия, — продолжал он. — Оно и станет ключом к развитию. Как только научитесь доверять себе, другим и жизни в целом, все изменится. А секрет состоит в том, чтобы не забывать, кто вы на самом деле: оптимистичный, храбрый, надежный человек, который опирается на себя и на жизнь, умеет сотрудничать с другими и даже вести их за собой.

— Кажется, у меня впереди много открытий…

— Это правда. Каким бы характером ты ни обладал, стоит вступить на путь развития, как сама дорога начинает тебя подбадривать, ведь с каждый шагом ты становишься все счастливее, даже если цель еще далеко.

Я выпила глоток воды и устроилась поудобнее в кресле, представляя, как бы выглядела моя жизнь, найди я в себе доверие, о котором говорил Фирмен. Я пыталась представить, как бы это изменило мое существование, отношения с людьми, работу…

Голос старика вернул меня к реальности.

— Теперь следующий номер. Если вам достался характер номер семь, больше всего на свете вы боитесь страданий и лишений. Вы живете только в голове, заглушая голос сердца и не следуя внутреннему компасу. Не зная, где искать свое счастье, вы можете провести жизнь, мучаясь из-за неутоленного желания и гоняясь за разнообразными удовольствиями, увиливая от сложностей и разочарований, занимая голову чем попало, в том числе нереалистичными планами. Поскольку вы не соединены со своим центром, с истинными желаниями, то будете хвататься за любые возможности, ни от чего не отказываться, пробовать то одно, то другое и искать все новые источники удовольствия.

— Нет ничего плохого в том, чтобы получать удовольствие…

— Не совсем: наслаждение делает человека рабом, а значит, приносит несчастье. Эпикур давно это понял.

— Эпикур? Мне казалось, он, наоборот, говорил о пользе радостей жизни!

— Все так думают, и напрасно! Да, конечно, греческий философ был не чужд удовольствий, но он жестоко страдал от невозможности удовлетворить их все…

— Возможно, он обладал этим типом характера?

— Очень вероятно. Но между тем он пришел к выводу, что лучшее средство от страданий такого толка — научиться контролировать свои порывы. Для него секретом счастливой жизни стало чувство меры.

— Проблема в том, что, когда живешь с этим характером, чувство меры кажется наказанием…

— Так и есть. Чтобы выйти из бесконечной гонки, нужно научиться искусству благодарности. Вы сможете реализоваться в жизни, только если научитесь с благодарностью принимать то, что происходит, проживать это всем телом и открывать этому душу и сердце. А еще вы с удивлением обнаружите, что упорство, старание и добросовестный труд тоже станут вашими верными помощниками.

— Как понимать фразу: «Открыть сердце тому, что происходит»?

— В неустанном бегстве от страданий вы можете незаметно отрезать себя от других людей. Когда близкий человек попадает в сложную ситуацию, а вы отшучиваетесь в ответ, то тем самым лишаете себя ощущения общности, которое, вообще-то, приносит много удовольствия…

— А благодарность? Где ее взять?

— Нужно как можно чаще говорить «спасибо» Жизни, Вселенной, Богу или кому-то еще за то, что с вами происходит.

— А какой секрет?

— Секрет состоит в том, чтобы помнить о своей сути, о том, что вы рождены быть человеком, глубоко проживающим каждый момент жизни и радующимся самым простым вещам.

Да уж, целая программа…

— А что вы скажете про восьмой характер?

— С этим складом личности вы будете делать все, лишь бы не потерять контроля над ситуацией и не дать настроенному против вас миру одержать верх. Чем старательнее вы закрываетесь эмоционально, чем более толстую шкуру наращиваете, чтобы не страдать и без зазрения совести продвигать свои интересы, тем более несчастным и одиноким существом становитесь. Кроме того, люди быстро начнут предавать вас, несмотря на попытки контролировать их и властвовать над ними.

— Помню-помню! С тем характером я бы не поверила ни одному вашему слову. Да и о себе ничего бы не рассказала.

— Так бы и случилось… Больше всего людям с этим характером не хватает умения спокойно общаться с другими, не пытаясь контролировать их и подавлять. Ключ к успеху состоит в том, чтобы позволить себе любить, не думая о том, что из-за сильных чувств вы можете потерять главенствующую роль в отношениях. И кстати, самым полезным будет использовать свои лидерские качества на благо других: например, принять участие в приятном вам благотворительном проекте, вдохновляя и ведя за собой людей.

— А в чем секрет?

— Секрет в том, чтобы держать перед глазами образ себя, к которому вы можете прийти. Это спокойный, милосердный человек, хорошо владеющий собой, добрый и щедрый, готовый отдать всего себя ради великого дела и способный на героические поступки.

— Короче говоря, можно стать или тираном, или героем — или Сталиным, или де Голлем.

— Вы правильно подметили!

— Ну что ж, остался последний характер.

Фирмен сделал глоток воды, я последовала его примеру. Мне вдруг показалось, что он выглядит устало. Да, он был немолод, но я чувствовала в нем огромное желание передать эти секреты, помочь мне извлечь из них для себя пользу.

— Живя с характером номер девять, вы больше всего на свете боитесь потерять близких людей. Поэтому вы будете делать все возможное, чтобы сохранять мир и гармонию в отношениях. Это может привести к полной потере себя. Чтобы избежать разногласий, связанного с ними стресса и возможного расставания, вы будете жертвовать своими желаниями и потребностями ради других. Они, в свою очередь, довольно быстро начнут все решать за вас, что в какой-то момент станет для вас неприемлемым. Тогда, чтобы избежать конфликта, вы прибегнете к пассивному сопротивлению.

— К пассивному сопротивлению?

— Да. Это происходит, когда вы, скажем, ничего не предпринимаете, надеясь на то, что все само разрешится. Или, наоборот, упорствуете, настаивая на уже неактуальном решении.

— Я помню это состояние. Чем активнее от меня чего-то требовали, тем больше я отгораживалась от людей. Почему-то меня неудержимо влекло к совершенно неважным, зато спокойным делам.

— Именно об этом я и говорю. Вот только эта манера может, наоборот, накалить ситуацию, разозлить окружающих, а значит… привести к конфликту, которого вы всеми силами пытались избежать!

— Ужасно обидно…

Оскар улыбнулся:

— Вы, наверное, заметили, что в конечном счете люди притягивают в свою жизнь то, чего упорно пытались избежать. Причем не важно, каким типом характера они обладают. Девятый здесь не исключение.

— И правда. А какой ключ у девятого?

— Этому типу личности больше всего не хватает вот чего: осознания своих желаний и умения их выражать. Поэтому реализоваться в жизни вы сможете, если найдете себя и свои истинные желания и будете следовать им, находя смелость заявлять о себе регулярно, не дожидаясь, когда накопившийся гнев выплеснется на других… Смелость понадобится и для того, чтобы говорить «нет». Многие считают отказ чем-то жестоким, хотя он может сочетать в себе мягкость отношения и твердость намерения. Если у вас девятый тип характера, вам будет небезынтересно поучиться этому. Кроме того, вы обнаружите, что люди будут любить вас не меньше, а может, даже и больше, если вы начнете открыто говорить о своих желаниях.

— А в чем там секрет?

— Секрет в том, чтобы сохранять перед мысленным взором целостный образ себя: независимого, спокойного и очень живого человека, хорошо чувствующего и себя, и других. Только соединившись с собой, вы сможете построить по-настоящему глубокие отношения с людьми.

Он замолчал. Мы прошлись по всем девяти типам характеров, известных братству. Теперь я понимала, что заставляло меня так сильно страдать в каждый из дней эксперимента, и видела пути выхода.

— У меня есть вопрос. Когда я вспоминаю, как проживала каждый из этих характеров, то понимаю, что все те черты, которые вы описываете, проявлялись у меня гораздо ярче, чем у других людей с этим же складом личности. Это нормально?

— Чем больший путь прошел человек, то есть чем ближе он подошел к свободе, тем менее заметен его характер. Если представить себе человека, преодолевшего весь путь до конца, вы не сможете определить, к какому типу он принадлежит. Чтобы вы прочувствовали каждый из характеров, я позволил себе дать вам их наименее развитый вариант, что, конечно, могло создать ощущение очень сильных переживаний и значительных изменений.

— А-а-а… Теперь понятно, почему я каждый раз так страдала…

— Я вижу, вы меня правильно поняли. Как вы уже знаете, человек, не вступивший на путь развития, живет в аду… и утягивает туда свое окружение. Но тот же самый человек, осознав, где он находится и куда ему следует двигаться, становится все счастливее и легче в общении.

Фирмен предложил мне чашку чаю. Я посчитала это еще одной привилегией членов братства… и при этом снова почувствовала, что ничего не понимаю.

— Когда мы разговаривали в первый раз, вы заявили, что все характеры одинаково хороши. Признаюсь, я тогда решила, что это простая вежливость, не имеющая ничего общего с реальностью…

Он улыбнулся:

— Теперь, прочувствовав их изнутри, вы мне верите?

Я кивнула, а он продолжил:

— Мир нуждается в девяти типах личности. Это девять граней его души.

— Девять граней души мира? Как это?

— Мир не был бы таким, какой он есть, не будь в нем хотя бы одной из этих граней.

— Почему?

Старик поднялся, подошел к стене и взял с одной из полок старинную тетрадь. Я тут же узнала кожаную обложку с выгравированными на ней греческими словами «εννέα γράμματα» в окружении полустертого орнамента. Фирмен перевернул несколько страниц и, найдя нужное место, протянул мне тетрадь.

Тетрадь закрылась, а слова накрепко впечатались в мою память.

Я никогда не задумывалась о том, что каждому полагается не только свое место, но и определенная роль, благодаря который мир именно такой, каким мы привыкли его видеть.

Я сделала несколько глотков чая.

— Несколько дней назад я увидела у вас эту тетрадь и была очень заинтригована. Я расшифровала слова на греческом и стала искать, что они означают. Довольно быстро я обнаружила сочинения Евагрия и Гурджиева, и, честно говоря, они меня порядком смутили.

Фирмен явно удивился, но затем его лицо озарила спокойная улыбка.

— Вы хотите узнать историю братства и нашей схемы характеров…

— Конечно.

Он откинулся в кресле и сделал глубокий вдох:

— Все началось в четвертом веке… В то время новая религия добралась до высшей точки Римской империи: сам Константин, еще недавно язычник и поклонник многобожия, перешел в христианство. С того момента целые народы ринулись принимать новую веру, не отказываясь при этом от привычных языческих ритуалов, которые мало-помалу влились в церковную жизнь. А сама Церковь стала частью политической системы, одной из шестеренок государственного управления, подчиняющейся императору. Довольно быстро эта религия охватила почти все население империи. Ее использовали прежде всего для управления людьми и насаждения определенных моральных норм. Знания о духовном самосовершенствовании потеряли свою ценность. Поэтому в последующие несколько десятилетий в определенном кругу наметилась тенденция покидать города и уходить в Египетскую пустыню, чтобы там вести монашескую жизнь, напоминающую изначальный способ существования приверженцев христианства. Люди, которых позже назвали отцами-пустынниками, жили небольшими общинами или в полном одиночестве. Некоторые из них, вдохновленные величием окружающей природы и покоем, воцарившимся в их сердцах, писали тексты, быстро получившие известность. Многие ищущие приходили в пустыню, чтобы встретиться с мудрецами. Один из них, Арсений Великий, изобрел то, что сейчас называют медитацией. На вопрос ученика о том, как найти свой путь в жизни, он ответил: «Сядь, помолчи и успокой свои мысли…» Другой мудрец, выходец из Понта, местности, которая давно стала частью Турции, сделал удивительное открытие: он обнаружил, что именно позволяет людям развиваться. Я говорю об Евагрии Понтийском. Он написал немало трактатов о духовном пробуждении, вселенской мудрости и монашеской жизни. Среди его сочинений есть очень ценные тексты, дающие ключ к самосовершенствованию для разных типов людей.

— Но я читала, что система Евагрия насчитывала восемь характеров. Как такое может быть?

— Сейчас дойдем и до этого! После смерти Евагрия прошло более ста лет, и вот в пятьсот тридцать третьем году на Пятом Вселенском соборе в Константинополе некоторые его утверждения были осуждены. Среди них — идея о предсуществовании человеческих душ, заимствованная им у Оригена. Обоих мудрецов на совете признали еретиками, а манускрипты Евагрия оказались вне закона. Греки конфисковывали и сжигали его тексты, а сирийцы делали все, чтобы их спасти. Вот почему до наших дней дошли только переводы на сирийский язык, причем некоторые из них издавались под другим именем. Но, даже несмотря на такие меры предосторожности, почти во всех трактатах отсутствовали вдохновленные Оригеном и запрещенные Церковью пассажи. Они-то и раскрывали пути духовного развития для каждого из восьми типов личности — в зависимости от главного изъяна, который человеку требовалось преодолеть. Каждый из них соответствовал одной из эмоций, которые мы все испытываем: гневу, меланхолии, гордыне и так далее. Часть этой системы стала известна людям, которые, не разобравшись, решили, что речь идет о смертных грехах. Папа Григорий Первый, не желая признаваться, что вдохновился идеями еретика, свел их число к семи. Никто не знал, что в конце жизни Евагрий доработал свою схему, добавив в нее еще один изъян. Все это он подробно описал в манускрипте под названием «De vitiisquae opposita sunt virtutibus». Все его экземпляры уничтожили, кроме одного, чудом спасенного египтянином, который так впечатлился текстом, что решил вместе со своим греческим другом нести в народ ценное знание. Поскольку переписывать текст и распространять копии было чрезвычайно опасно, они предпочли собрать воедино самые важные мысли трактата и посвятить в них узкий круг учеников. Друзья организовали тайное братство, дав ему имя Kellia по названию убежищ в сердце Нитрийской пустыни, где жил Евагрий и другие монахи-отшельники. Знания должны были передаваться устно и предполагали обучение девяти краеугольным камням человеческой души, по-гречески «Ennéa grámmata».

— Как написано на вашей тетради!

— Именно. Через некоторое время магистры братства узнали, что некоторые посвященные использовали знания с дурными намерениями: они манипулировали себе подобными, злоупотребляя своей властью. Тогда было решено, что лишь тот, кто поклянется до конца жизни состоять в братстве и служить ему, сможет проникнуть в секрет девяти характеров. Система работала бесперебойно много веков, пока в тысяча девятьсот девятнадцатом году Египет не потрясла революция и он не скинул власть Британской империи. В то время среди членов братства было много суфиев, что легко объясняется их характером: эти люди стремились достичь мудрости и любви путем кропотливой внутренней работы, в чем им весьма помогали унаследованные от Евагрия тайные знания. Надо сказать, преследуя свою цель, они легко пользовались тем, что не принадлежало к суфийской культуре. Кстати, весьма вероятно, что отцы-пустынники оказали сильное влияние на суфизм в самом начале его существования. События тысяча девятьсот девятнадцатого года разметали по миру членов братства. Лишь немногие из них последовали в Турцию за великими магистром. Однако шесть лет спустя, в тысяча девятьсот двадцать пятом году, светская Турецкая Республика запретила суфийские ордена и закрыла их организации. Поскольку закон затрагивал большую часть членов братства, они решились на новый переезд и так оказались во Франции — стране, где соблюдались права человека и где они могли чувствовать себя в безопасности. Конечно, даже здесь существование братства, равно как и великого магистра, держалось в строжайшем секрете.

— А Гурджиев? То, что я прочитала о нем, звучало… скажем так, устрашающе. Он тоже состоял в братстве?

— Об этой фигуре споры идут до сих пор. В конце девятнадцатого — начале двадцатого века он колесил по Азии и странам Средиземноморья в поисках древних знаний. Скорее всего, хотел использовать их, чтобы эффективнее манипулировать людьми. В тысяча девятьсот двадцатом году он услышал о схеме характеров Kellia и отправился в Египет, но магистра там не застал. Ему удалось найти одного из посвященных. Втершись в доверие, он выпытал у него часть информации, к счастью, далеко не всю. Однако даже того, что он узнал, хватило, чтобы создать себе образ великого гуру. Но он не ведал главного, поэтому не смог провести по пути духовного роста ни одного из своих учеников.

— Теперь все ясно…

Мало-помалу Фирмен рассеял все мои тревоги. Оставался вопрос о моем вступлении в братство… Но перед этим я хотела узнать, почему он избрал такую странную тактику.

— Зачем заставлять ученика примерять все характеры, вместо того чтобы сразу объяснить, какой путь предстоит пройти?

Старик улыбнулся:

— Евагрий говорил: «Видеть свет и говорить о свете — это разные вещи». Мы склонны обвинять внешний мир в своих бедах или же искренне верить, что получили самый неудачный характер… И конечно, нам кажется, что это невозможно изменить. Только примеряя другие типы личности и проживая их всем своим существом, ты понимаешь, что ни один из них не лучше и не хуже, что страдают все, а духовный рост — единственный способ выйти из этого ада.

Он замолчал. Некоторое время мы сидели, не проронив ни слова.

Духовный рост как единственный способ выхода…

Я постаралась хорошенько запомнить эти слова.

Пришло время решить главный вопрос.

— Меня раздирают противоречивые чувства. С одной стороны, я чувствую, сколько доброты и заботы заключено в ваших словах, с другой — мне неприятно, что я вступила в братство, лишь благодаря удачно расставленной ловушке…

Он тяжело вздохнул:

— Мне тоже неприятна эта ситуация…

— Как? Я думала, вы очень довольны собой!..

Он снова вздохнул, а потом долго хранил молчание.

Я не сводила с него глаз.

— Дело в том, что я последний великий магистр, наследник династии, существовавшей с шестого века. Но это еще не все. Я последний из ныне живущих членов братства.

— Как это?

— Сегодня в братстве состою только я один.

— Не может быть! А как же мой университетский товарищ? Я имею в виду Реми Марти.

— Господин Марти никогда не был членом братства. Он примерил несколько характеров, затем выбрал один из них и вступил на путь духовной эволюции. Он не знаком с нашей системой.

— Ого…

— Вы прекрасно знаете, что в наше время люди не любят брать обязательства. Они не готовы взваливать на себя такую ношу, тем более пожизненно. Уже очень давно никто из учеников не соглашался вступить в братство. Один за другим ушли мои старые товарищи, и я оказался великим магистром несуществующей организации. Я последний хранитель тайного знания, передававшегося из уст в уста на протяжении четырнадцати веков. После моей смерти оно будет утрачено.

Он замолчал. Я начинала понимать, как много он мне дал, и не могла оставить себе это сокровище, не могла сидеть на нем, как дракон на награбленном золоте. Я хотела рассказать о нем людям. Как можно большему числу людей.

— Возможно, вы найдете других учеников, которые захотят присоединиться к братству.

Он грустно покачал головой:

— Я подхожу к тому возрасту, после которого теряю право приобщать людей к нашим тайнам. В тот день, когда мне исполнится восемьдесят, миссия будет окончена. Вы моя последняя ученица.

После этих слов мне стало не по себе. Они накладывали огромную ответственность. И все же я помнила, что дала клятву не по своей воле — меня вынудили это сделать…

— Когда вы пришли в первый раз, — снова заговорил он, — я сразу почувствовал, что вы тот человек, который может меня заменить. Это был словно дар богов: умная, проницательная, человечная — у вас есть все, чтобы продолжить наше дело… И потом, я знал, что убедить вас будет не так уж и сложно, учитывая, что людям с шестым типом характера свойственны преданность и чувство долга. А присущая вам привычка во всем сомневаться осложнит выбор новой личности и заставит одну за другой перепробовать их все…

— А перепробовав все, мне так или иначе придется стать членом братства, так?

— Да, вы правы. Но мне и в голову не могло прийти, что, проходив один день с седьмым характером, вы решите оставить его себе. Мой план рушился на глазах. Я не знал, как быть, поэтому сделал то, к чему никогда еще не прибегал: дал возможность прожить восьмой характер, после чего вы могли присоединиться к братству и примерить девятый или же вернуться к исходному. Я пошел ва-банк, сделав ставку на особенность восьмого типа личности — одержимость идеей власти и контроля. С такими ценностями практически невозможно вернуться к вечному страху, терзающему шестой номер.

— И это сработало.

— Да.

Конечно, я чувствовала, что решение, по сути, приняли за меня, но даже не представляла, какой сложный расчет скрывался за этим.

— Имеет ли силу клятва, данная не по зову сердца?

Фирмен снова вздохнул:

— Сложный вопрос. Это была моя последняя карта, последняя надежда сохранить важнейшее знание для человечества.

Снова наступила тишина.

Честно говоря, я оказалась в сложном положении. Я не могла позволить, чтобы такой полезный инструмент, помогающий людям стать счастливее и реализоваться в жизни, исчез навсегда, но при этом не было и речи о том, чтобы следовать клятве, которую из меня вытянули обманом.

Я сделала глоток воды.

Когда не можешь выбрать из двух вариантов, нужно взглянуть на ситуацию со стороны и найти третье, совершенно неочевидное решение.

А что, если…

— Последние девять дней я вела дневник и каждый день записывала впечатления от наших бесед и от того, что происходило в моей жизни. Что, если опубликовать его и таким образом рассказать миру о девяти характерах?.. Если посвятить в тайну несколько человек, это даст им чрезмерную власть, но если сделать ее достоянием общественности, это убережет людей от манипуляций и злоупотреблений — ведь все будут в курсе! К тому же куда лучше открыть путь духовной эволюции любому человеку, а не только горстке посвященных.

На самом деле дневник лежал на дне Роны и прочитать его могли разве что рыбы, но я прекрасно помнила все, что записывала, и с легкостью могла восстановить текст.

— Да, конечно… Но устав запрещает так поступать. Мы можем посвящать в тайну девяти характеров только членов братства.

— Но вы же великий магистр!

— Уже ненадолго.

— Да, но пока еще в вашей власти изменить устав, позволить мне опубликовать записи и таким образом сдержать клятву.

Он покачал головой.

Конечно, было большой наглостью считать, что я способна сломать правила, не менявшиеся четырнадцать веков, но я верила, что смогу это сделать.

Напрасно я убеждала и аргументировала. Наконец, разочаровавшись, но не чувствуя себя побежденной, я встала с кресла и позволила Фирмену проводить меня до дверей.

— Можно задать последний вопрос? Когда вам исполняется восемьдесят?

Старик посмотрел на меня так тепло и трогательно, что я чуть не расплакалась. Он немного помолчал и проговорил:

— Сегодня в полночь.

Я не ожидала, что времени оставалось так мало.

— У вас есть целый вечер, чтобы передумать. Я буду ждать до полуночи в кафе «Негоцианты».

Настал вечер. Я удобно устроилась на диванчике, обтянутом пурпурным бархатом, в знаменитом кафе на улице Гренет. В сумке лежала книга Оригена, которую я днем взяла в библиотеке, — мне не терпелось узнать, о чем писал человек, вдохновивший Евагрия и объявленный еретиком.

Почти все столики были заняты — кое-где ужинала целая семья, но в основном тут сидели парочки. Бокалы позвякивали и переливались содержимым, от блюд с яствами разносились аппетитные запахи, а за привычной лионской сдержанностью чувствовалось приподнятое настроение сотрапезников. Иногда до меня долетали обрывки разговоров и веселый смех.

Я заказала большой чайник травяного чая — единственное, что могла себе позволить, зная, что вот-вот официально стану безработной.

Сочинения Оригена оказались совсем небольшой книгой, и я собиралась быстро разобраться с ней, но это оказалось не самым простым делом. Мне всегда казалось, что человечество непрерывно развивалось и совершенствовалось, а значит, росло в культурном и интеллектуальном плане. Но по мере чтения я понимала, что полторы тысячи лет назад жили люди, по сравнению с которыми наши мыслители выглядели глупыми школьниками.

Время шло. Я пила чай крошечными глотками, чтобы растянуть его на подольше.

Стемнело. Мерцающие бордовые драпировки на стенах создавали в кафе уютную, теплую атмосферу.

23:00. Впервые за день я засомневалась. Вдруг Оскар Фирмен не придет?

Я вернулась к чтению, краем глаза посматривая на входную дверь. Резные деревянные часы внушительных размеров, многократно отражающиеся в зеркалах, отсчитывали минуты.

23:40. Следить за нитью повествования было все сложнее. Мысли разбегались. Я представляла, как иду по пути духовного роста, учусь доверять себе, людям и жизни и становлюсь счастливее день ото дня. После всего случившегося на корабле я понятия не имела, в какой сфере работать. Кажется, я могла выбрать любую…

Вдруг я вспомнила тот день, когда Джереми позвал меня на сцену и я впервые спела. На несколько минут мечта стала явью, радости не было предела. Что, если двигаться дальше в этом направлении? Да, там полно подводных камней, а шансы на успех мизерные, но все же…

«Лучше умереть по пути к идеальной жизни, чем вообще не отправиться на поиски», — писал Ориген в своем серьезном трактате.

В полночь я поняла, что больше никогда не увижу Оскара Фирмена.

На следующий день меня ждала другая встреча — в кафе «Абель» на улице Гинемер. На этот раз разговаривать предстояло с Шарлем. Из-за кораблекрушения история с испытательным сроком повисла в воздухе, но я решила сама написать заявление об увольнении, чтобы избавить начальника от лишних административных хлопот.

Я толкнула дверь старинного лионского бистро и оказалась в зале, украшенном темным резным деревом и заполненном аппетитным запахом грибного соуса. Шарль уже пришел. Он сидел на высоком табурете за старой барной стойкой, отполированной до блеска за долгие годы службы. Не обращая внимания на дымящуюся чашку кофе, он изучал лежавшую перед ним кипу документов.

При виде меня он вскочил и, улыбаясь, бросился навстречу:

— Сибилла!

Я удивилась: за все время нашего знакомства он ни разу не проявлял таких эмоций. Хотя, возможно, его радовал мой предстоящий уход…

— Добрый день, Шарль.

— Садитесь. Хотите кофе?

— Да, спасибо.

Пока он делал заказ, я достала из кармана письмо и протянула ему.

— Что это?

— Заявление об увольнении. Не хочу, чтобы у вас были сложности из-за меня.

Он взял письмо и разорвал на мелкие кусочки. Я не понимала, что происходит.

— Сибилла.

— Да?

— Сибилла, благодаря вам я спасен!

— Я вас не понимаю.

— Примите, пожалуйста, мои извинения!

— Что происходит? Объясните, наконец!

— Простите, что десять дней назад накричал на вас за то, что вы потратили целый день на заключение нового договора со страховой. Сибилла…

— Да?

— Сибилла, страховая выплатит нам полную стоимость корабля. Нового корабля! Вы представляете? Это просто невероятно!

— Ого…

— Даже бухгалтер-эксперт до сих пор не может прийти в себя. Он сказал, что ни разу не видел настолько хорошо составленного контракта. Да, этот контракт стоил нам дорого, но сегодня он меня спас! Я больше не нуждаюсь в американских деньгах!

— Да уж, я тогда была чересчур предусмотрительна. Сегодня я бы не стала так дотошно подходить к вопросу. Выходит, даже у недостатков есть положительная сторона…

Шарль предложил мне место управляющей на будущем корабле, куда он хотел взять всех бывших сотрудников. «Победителей не судят!» — гордо бросил он.

Я невольно улыбнулась.

Мне не хотелось сразу давать ответ. Новый корабль должны были доставить через полгода. У меня было время, чтобы попробовать себя в шоу-бизнесе.

С тех пор как клетка из страхов и сомнений дала трещину, жизнь казалась гораздо увлекательнее, чем раньше. Теперь мне хотелось взять от нее все.

Яркое солнце заливало террасу. Вдалеке озеро переливалось всеми оттенками синего. Белый парус тихо скользил по поверхности, подгоняемый легким бризом. Свежий ветерок гладил щеки и приносил терпкий запах лесов, покрывавших окрестные холмы.

Сэм устроился в одном из белых плетеных кресел, наслаждаясь изумительным видом. Рядом сидел Джереми Фланаган. Перед ними горделиво возвышался спасенный из воды «Блютнер». После реставрации он обрел былой лоск и снова стал похож на светского щеголя.

Сэм позаботился обо всем, чтобы устроить сюрприз Сибилле Ширдун. О его планах знала только Джулия. Инструмент доставили к вилле в полной тишине — его прибытие напоминало религиозную процессию, типичную для юга Италии.

Но к сожалению, за последнюю неделю Сибилла Ширдун очень сдала. Она не вставала с постели, и сиделка предпочитала не беспокоить ее.

— Можете просто сообщить, что пришли гости? А она сама решит, выходить или нет.

Строгая дама ответила отказом.

Сэм и Джереми сидели и ждали.

Чтобы скоротать время, они тихонько переговаривались. Джереми волновался. Он боялся, что после стольких лет Сибилла его не узнает. Все-таки ему недавно исполнилось восемьдесят три года… Постепенно темы исчерпались, и разговор сошел на нет.

Сэм вспоминал историю Сибиллы и советы великого магистра касательно каждого типа личности. Он думал о том, как сильно эта встреча изменила ту незаметную, болезненно застенчивую женщину, которой она была, выведя на авансцену собственной жизни. Он представлял, как она создавала благотворительный фонд, как руководила им и добилась небывалого успеха… Просто уму непостижимо.

Что касается самого журналиста, он никак не мог понять, какой тип характера достался ему. В последнее время он колебался между первым, четвертым и шестым. Непростой выбор. В какой-то момент он пришел к выводу, что нет смысла лишать себя чего-то, если тебе подходят целых три пути духовной эволюции.

И потом, почему бы не пользоваться сильными сторонами каждого из типов личности? В зависимости от ситуации можно быть перфекционистом, как номер один, помогать людям, как номер два, эффективно работать, как номер три, превращать страдания в творчество, как номер четыре, опираться на логику и рассудок, как номер пять, быть предусмотрительным, как номер шесть, и оптимистом, как номер семь, держать все под контролем, как номер восемь, и жить в гармонии с миром, как номер девять.

Джереми поднялся с кресла и прошелся по террасе. Он сел за рояль, повернувшись лицом к озеру. Тишину райского места нарушало только доносившееся издалека тихое чириканье. Потом и птицы замолчали, словно тоже замерев в ожидании.

Сэм задержал дыхание.

Джереми положил руки на клавиши… и заиграл.

Звук был удивительно чистым: верхние ноты звенели, как колокольчики, нижние гладили слух нежным бархатом. Сама мелодия никого не могла оставить равнодушным. Сэм понял, что звучали «Sibille’s reflections».

В какой-то момент журналист обернулся. Сибилла Ширдун стояла в дверном проеме. На ней было струящееся платье цвета слоновой кости. Она направилась к сидевшему спиной Джереми. Слезы текли по ее щекам. Подойдя к пианисту, она медленно положила руку ему на плечо.

Он повернул голову, не переставая играть. Их взгляды встретились. Сэм услышал, как она прошептала:

— Спасибо, Джереми. Спасибо за все.

Два месяца спустя Сэм прилетел в Каталонию, чтобы написать статью о празднике святого Георгия. Местная телепрограмма сообщила о смерти великой Ширдун.

Конечно, он понимал, что рано или поздно это должно было случиться, и все же ему стало грустно. Словно черным покрывалом, окутала его тоска.

Интернет уже пестрил статьями на всех языках мира, посвященными певице.

Несколько часов спустя ему позвонил Жоэль Жобе, тот самый человек, который сумел вернуть к жизни старый рояль.

— Я слушал новости. Знаю, что произошло, — сказал он. — Это мне кое о чем напомнило. Три месяца назад, разбирая рояль, я обнаружил блокнот с записями. Он был спрятан под декой. Надо сказать, хорошо спрятан. Я отложил его, собирался рассказать вам, но тут меня срочно вызвали в Швейцарию, и я совсем забыл.

— Можете отправить мне блокнот?

— Конечно.

— Я сейчас в Барселоне, скину адрес отеля эсэмэской.

Радости Сэма не было предела — еще чуть-чуть, и он сможет прочитать дневник Сибиллы Ширдун, где она подробно рассказывала о том периоде своей жизни.

Сэм сидел в приемной нотариуса, к которому перешли дела Оскара Фирмена, и листал журналы. Почти все они писали о Сибилле Ширдун, но ничто не могло сравниться с его шедевром. Из-за того что в редакции скопилось слишком много материалов, серию интервью пришлось сдвинуть, и она увидела свет… накануне смерти дивы. Из всей печатной прессы только «Ньюсуик» вышел с ее лицом на обложке. Продажи побили все рекорды.

— Месье Бреннан?

— Это я, — отозвался Сэм.

— Мэтр Варен ждет вас. Прошу следовать за мной, месье.

Журналист встал и пошел за секретаршей, в очередной раз поразившись тому, как торжественно умеют говорить французы.

Они свернули в коридор, пол которого покрывал отличный паркет, стены были отделаны светлым деревом, а высокий потолок украшала лепнина. Выглядело все это очень дорого.

На секретарше был модный костюм и туфли на высоком каблуке.

Сэм пожалел, что надел кроссовки, а не ботинки.

— Добрый день, месье, — приветствовал его нотариус, вставая из-за стола.

— Добрый день, мэтр, — ответил Сэм, протягивая визитку.

Он усмехнулся про себя. Впервые в жизни пришлось использовать это старинное обращение.

— Здравствуйте! — раздался звонкий голосок.

Совсем юная девушка убирала книги в огромный шкаф.

— Нужно говорить: «Здравствуйте, месье», — тут же поправил нотариус высокомерным тоном.

— Привет, — ответил ей Сэм.

— Это стажер, — снисходительно пояснил мэтр Варен.

Они сели, и Сэм сразу взял быка за рога:

— Вам звонила моя ассистентка.

— Да, я в курсе.

— Значит, вы знаете, что я собираю информацию о человеке, умершем около пятидесяти лет назад, клиенте вашего предшественника.

— Да, это Оскар Фирмен, клиент мэтра Жаке, — ответил он, похлопав рукой по тонкой папке, лежавшей на рабочем столе.

— И вы знаете, что я ищу потомков месье Фирмена.

— У него их нет, — ответил он, открывая папку. — Я проверил. Ни одного наследника. Его имущество было передано государству.

В этот момент секретарша снова вошла в кабинет:

— Вы не могли бы подойти на секунду, мэтр, мадам Жирар все еще ожидает вас…

— Да… Сейчас подойду. Прошу прощения, я вернусь буквально через две минуты, — сказал он Сэму и исчез в коридоре.

Журналист повернулся к девчушке:

— Ты уже работаешь? Сколько тебе лет?

— Мне четырнадцать, прохожу практику.

— Хочешь стать нотариусом?

— Ну… вообще-то, нет. Я все это терпеть не могу!

— Тебе не нравится профессия или твой шеф?

В коридоре послышались шаги. Нотариус вернулся в кабинет.

— Оскар Фирмен оставил завещание?

— Вы знаете, что я не имею права разглашать эту информацию.

— Но ведь прошло пятьдесят лет, и у него нет наследников…

— Да, но закон есть закон.

— Я не собираюсь лезть в чужие тайны или совать нос в финансовые вопросы, просто хотел узнать, не оставил ли он каких-то особых инструкций или писем…

Нотариус вздохнул:

— Могу сказать только одно. Он оставил письмо, но нам так и не удалось найти адресата.

— А кто этот адресат?

— Я не могу сказать.

— Но мне нужно только имя.

— Нет.

— Вам же это ничего не стоит, это никому не причинит вреда…

— Я не имею права сообщать его вам.

— Вы ничем не рискуете! У него даже нет наследников…

— Прошу вас, закончим этот разговор, — сказал он сухо и встал. — Пойдемте, я вас провожу. Следующий посетитель уже ждет.

Сэм последовал за ним, гримасничая и передразнивая старого сухаря. Девушка прыснула от смеха. Сэм подмигнул ей, а нотариус метнул злобный взгляд.

Выйдя из конторы, Сэм в расстроенных чувствах перешел дорогу, сел в кафе напротив и заказал бутылку «Будвайзера». Он устроился на террасе, достал из кармана телефон и принялся просматривать длинный список неотвеченных писем. Ему казалось, что с каждым днем их приходило все больше. Целая лавина…

Он сделал глоток пива, собрал волю в кулак и открыл первое, собираясь написать ответ.

— Держите!

На стол упал конверт.

Сэм поднял глаза. Перед ним стояла та самая девчушка.

Вот это да!

— У тебя будут проблемы.

— Плевать! Сегодня последний рабочий день. Больше он меня не увидит!

Сэм улыбнулся ей:

— Спасибо огромное! Удачи тебе.

Она подмигнула и быстро убежала.

При виде имени на конверте Сэм выпучил глаза.

Он невольно улыбнулся и отхлебнул еще пива.

Юная Сибилла была настолько недоверчивой, что не захотела открыть Фирмену свою настоящую фамилию. А за псевдонимом не пришлось далеко ходить.

Конверт был тщательно запечатан. Сэм подозвал официанта и попросил нож, чтобы вскрыть печать.

Его сердце колотилось, когда он доставал сложенный вчетверо лист бумаги.

Письмо было датировано тринадцатым июля тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Его написали больше пятидесяти лет назад.

Сэм прочитал его и положил перед собой на маленький мраморный столик.

Оскар Фирмен говорил, что писал Сибилле, но послание вернулось с пометкой «Адресат не найден». Поэтому он принял решение составить завещательное письмо в надежде, что нотариус сумеет разыскать ее.

В своем тексте… он давал согласие на публикацию дневника!

Сэм глубоко вздохнул.

Если бы это произошло всего месяц назад… Сибилла была бы так рада!

Еще глоток пива.

Теперь он знал, что делать.

Прошло два месяца. Сэм приехал в Экс-ан-Прованс на оперный фестиваль. Он готовился к интервью с немецким дирижером во дворе епископского дворца, когда в кармане завибрировал телефон.

Это был Филипп Робине, владелец издательства «Кальманн-Леви».

— Добрый день, Филипп!

— Как дела, Сэм?

— Что я могу сказать… Под солнцем Прованса, среди старинных зданий и музыкантов — вполне неплохо! Как раз вспоминал вас утром. Хотел узнать, на какой день запланирована презентация книги.

— Предположительно на семнадцатое октября.

— Отлично, очень хорошо.

— Сэм, как думаете, какое название выбрать? В дневнике Сибиллы Ширдун мы ничего не нашли.

Название. Он об этом даже не задумывался.

Хотя…

Внезапно в голове промелькнула фраза — такая четкая и ясная, словно ее подсказала сама Сибилла.

Он улыбнулся и произнес:

— «Я обещаю тебе свободу».

Феликс Потен — предприниматель, создавший во Франции в середине XIX в. сеть магазинов розничной торговли продуктами питания, пользовавшихся огромной популярностью. Его наследники продолжили дело под маркой «Felix Potin», предлагая не только продукты, но и полуфабрикаты и готовые блюда.