Утро началось с того, что папа открутил два боковых опорных колёсика на передаренном от чьего-то выросшего ребенка велосипеде КВД, подкачал шины и сказал: «Пошли! Будем учиться кататься!».

А ведь страшно! У меня на коленке ещё толстая короста после падения со ступеньки не зажила. Правда, и зажить ей было очень непросто, когда ее все время откорябывают.

— Ничего сложного, – сказал папа, – чувствуешь, что начинаешь заваливаться вправо, чуть-чуть поворачиваешь руль вправо. Видишь, что падаешь влево, крутишь руль в эту сторону. Теперь... Ставь одну педаль вверх, чтобы на нее со всей силы нажать и придать себе скорости. Тормозить на этом велосипеде – ногами. Других правил нет. Все понятно?!

Я кивнул.

— Если что, я страхую сзади!

Я нажал на педаль, а папа за моей спиной взялся за сиденье и добавил разгону.

Держать равновесие оказалось, и правда, несложно. Когда скорость стала прямо-таки запредельной, я понял, что смогу рулить самостоятельно, и закричал: «Отпуска-а-ай!».

— Давно уже! – раздался папин голос откуда-то очень издалека.

Вот тут мне стало страшно. Я прекратил крутить педали и расставил ноги в стороны, дожидаясь, пока скорость упадет до такой, при которой можно опустить вниз сандалии, не боясь протереть об асфальт подошву.

Остановившись и развернув велосипед, я обнаружил папу у первого подъезда. Значит, все это время я ехал сам. Чего уж теперь бояться?! Один же раз смог! Выставив педаль вверх, я снова оттолкнулся и покатил.

Тебе шесть лет и ты заболел. И только что устроил показательную истерику в ответ на заявление бабушки, что придется тебе ставить горчичники. Горчичники ты ненавидишь. Они сжигают всю спину. Сразу. Вот их еще не поставили, а ты уже чувствуешь, как жжет.

Бабушка задумывается на несколько секунд, подняв глаза к потолку, и находит компромисс.

— Хорошо! Тогда банки!

О! Банки. Это – то самое, чего ты и хотел.

Ты по-честному ложишься на живот, задираешь майку и ждешь, пока бабушка закончит свои шаманские приготовления...

В банках есть что-то волшебное. Они необычные. То есть, вот они такие, какие-то особенные, хитрой формы, сделанные специально для того, чтобы их прилепили тебе на спину. И только для этого.

И их много. Они завёрнуты в старую кофту и засунуты в полиэтиленовый пакетик. И бабушка сначала достает их по одной, словно ёлочные игрушки, и выставляет прямо на диван, и ты лежишь и не шевелишься, чтобы они не посыпались. И только скашиваешь глаза, чтобы увидеть ряд этих стеклянных солдатиков...

Потом бабушка наматывает на карандаш вату, макает его в спирт и поджигает. И ты успеваешь увидеть, как по-волшебному — синим пламенем — горит огонь. Потом приходится отвернуться, ты зажмуриваешься и ждешь.

Чпак – первая банка есть. Кожа втягивается внутрь, и это немножко больно, но весело. Чпак, чпак, чпак...

— Какой ты худой, – говорит бабушка, – на твоих костях ничего не держится...

А ты рад, что худой. Потому что толстые – противные. А худые живут дольше. Это дедушка сказал.

— Вся спина в две ладошки помещается. Тебе восьми банок хватит...

...Потом тебя накрывают сложенной вчетверо простынкой и покрывалом. Но до этого момента тебе срочно необходимо пошевелить спиной, потому что от шевеления все банки оживают и играют у тебя между лопатками и звенят друг о дружку...

И вот тебя укрывают и уходят на кухню. А ты лежишь и задрёмываешь под тихий гул бабушкиных разговоров с теткой. И мечтаешь, чтобы поскорее выздороветь, пока не сошли синяки на спине. Тогда ими можно будет похвастаться Пашке и Денису...

Что такое инфляция я узнал во втором классе. В то время на школу напала обёрточная лихорадка. Все играли в фантики. Фант или фантик – это особым образом, в виде треугольника, сложенная обёртка от конфеты, которая в зависимости от сорта сладости имеет свою цену. Курса валют, конечно, уже не помню, но типа того, что за «Мишку на Севере» можно было выторговать пяток «Ирис Кис–Кис» или пару «Коровок».

Правила там были накрученные, да ещё и отличались от класса к классу, но база была похожа: фант ложился на раскрытую ладонь, кончики пальцев ударяли снизу о парту, фант подпрыгивал и падал на столешницу. Следующий игрок повторял это движение. Если его фант накрывал предыдущий, то оба фанта доставались второму игроку, если просто падал рядом, то в дело вступал третий игрок и т.д. Или по кругу…

Те, кто помнят, как «часто» тогда ели конфеты, понимают и ценность фантиков.

Так вот, одна щедрая девочка, глядя на пацанячьи драки из-за кусочка бумажки, принесла в школу два аккуратных рулона фантиков. Нате! Режьте! Мы и не сразу поняли, что это за яркие ленты. Ее мама работала на шоколадной фабрике — расстаралась для дочки.

Всё! Ценность всех фантов в школе упала до нуля. Все перешли на «Чики» — крышечки от бутылок, где самой крутой была пробка от коньяка «Наполеон» с буквой «N» и вензелями по краям.

Кстати, благодаря этой девочке я узнал и еще одно новое слово. В конце сентября мы с классом отправились на экскурсию в заповедник «Столбы». Каждый из детей, как учительница и просила, взял с собой какую–то еду. Девочка взяла конфеты. Шоколадные. В прозрачной обёртке. По–моему, на них даже названия не было. Раскусываешь конфету, а там сказочная амброзия – чистый, как стекло, мармелад.

— Что это за чудо и где такое берут? – к моему вопросу присоединилось пол класса.

— Нигде не берут, — свысока ответила девочка. – Эти конфеты делают на экспорт!

— На кого?

— На экспорт. Их продают на Запад за большие деньги! Или за золото!

Ну да… Эти конфеты стоили золота. Проклятые капиталисты!

На столе у нас стоял электрический чайник. Вернее, в теории это была кофеварка, где-то даже валялись смешные алюминиевые фильтры от нее, похожие на дурацкий расплюснутый дуршлаг, но использовалась она сугубо для кипячения «чайной» воды.

Я очень любил этот чайник-кофейник.

Во-первых, он был полированный и в нем, словно в кривом зеркале, отражалась моя смешная рожица, и можно было кривляться сколько угодно, главное, успеть протереть полотенцем залапанные пальцами стенки до того, как нагреется металл. Или просто смотреть на искажённые предметы в мире зазеркалья – сахарницы, ложки, шторы…

Во-вторых, существовал достаточно короткий (но в детстве время идет по-другому) период с момента появления пузырьков до мгновения закипания, когда чайник начинал «шуметь». Это был особый, волшебный шум, который производил на меня завораживающее воздействие. Он успокаивал и дарил чувство дома, спокойствия и защищённости. А если положить ухо на стол, то это гудение могло за несколько мгновений ввести в состояние дремоты.

В-третьих, в крышке у чайника была полупрозрачная пластмассовая вставка-пимпочка жёлто-коричневого цвета. И когда вода, наконец, закипала, она начинала булькать внутри этой шишки, сигнализируя: всё, выключайте. Это казалось немножко магией, что вода сама тебя предупреждала, зная, когда ей уже хватит кипеть. И ты выдергивал штепсель из розетки с толикой благоговения... Крышка же входила в корпус очень плотно, детскими руками ее открыть не получалось, и невозможность заглянуть в утробу создавала дополнительный элемент тайны.

Пойду, пожалуй, чаю попью… С бергамотом вместо магии…

Не знаю, как у вас, а у нас в детстве в Сибири бананов не было. Точнее, за всё время мама приносила домой небольшие связки непонятных зелёных загибулин раза три.

Сказать, что они были неспелыми – не сказать ничего. Они были твёрдыми, как столешница. Мама прятала их в платяной шкаф, чтобы они «дозрели», а мы время от времени пытались отломить хвостик, надорвать толстую шкуру и даже надкусить. Бананы противно вязали рот, и мы не могли понять, в чем их прелесть.

Потом, когда кожица темнела, обнаруживалось, что под ней прячется сладкая крахмальная масса. Мы съедали её всю, а потом ещё выгрызали зубами шкурку до полупрозрачности.

Впрочем, с мандариновой кожурой мы поступали так же. Цитрусовые у нас появлялись на Новый год. Апельсины в красных плетёных сетках с наклейкой-ромбиком на боку. На лейбочке было написано «Maroc» и я удивлялся, что они не знают, как правильно зовут нашего Деда Мороза.

А ещё был непонятный фрукт ананас. Мама очень радовалась, когда его удавалось достать. Папа, как умел, его чистил, и выяснялось, что плод ароматный, сладкий, но волокнистый, застревающий в зубах, с твёрдыми картонными вкраплениями шкурки. На третьем кусочке он разъедал язык, губы и, по-моему, даже щёки, и я решил, что малина будет поинтереснее...

Я не помню, где это было. Мы вернулись с рыбалки, где папа только что научил меня насаживать червя на крючок. Процесс я усвоил легко. Никакой брезгливости. Ну червяк, ну извивается, так для дела же!

Но вот снимать розовое тельце с крючка, когда его не съели, мне не понравилось. Как бы и червя убил, и пользы это не принесло. И сам он уже не розовый, а какой-то серый и немножко дохлый. Противно и неприятно.

Водоем, где мы рыбачили, был совсем рядом с избой, поэтому, когда нас позвали на обед, я выдернул из воды поплавок, взял пакет со своим смешным уловом, дочапал до хаты и прислонил удилище к стене, малодушно «позабыв» стянуть полуживого червя с металлической закорючки. Мне он был уже не интересен. А вот бегающей по двору курице – вполне.

Я не знаю, как там куры заглатывают пищу, но через секунду у птицы из горла торчала леска, а сама она истерично кудахтала, дёргалась и трепыхалась, пытаясь избавиться от болезненной гадости, поймавшей ее изнутри за глотку. Бамбуковое удилище рухнуло, всполошило остальных пернатых, и во дворе начался бедлам.

Тётушка, хозяйка курицы, всплеснула руками, моментально оценила обстановку, ловко поймала несчастную, потянула за леску, заглянула дурной птице в глотку, покачала головой, взяла топор и на колоде одним махом отрубила ей башку.

В принципе, мне, городскому чудику, для запечатления картинки на годы, хватило бы уже и этого.

Однако обиженное безголовое куриное тельце как-то умудрилось вырваться и понестись через двор, поливая землю красной юшкой. Буквально, мстительная курица без головы и мозгов бежала в мою сторону, а я боялся пошевельнуться.

Благо, туловище промчалось мимо, воткнулось в стену сарая, упало и в судорогах затихло.

…Вам наша страна сегодня эту курицу не напоминает?

У бабушки в квартире жила чудесная швейная машинка. В нерабочем состоянии она выглядела как обычная кухонная тумба с плоскими сторонами и вязаной салфеткой на столешнице. Но если открыть дверцу, можно было обнаружить гладкие обводы прикреплённого к верхней плите перевернутого черного корпуса, расписанного золотистыми узорами, сбоку – огромное металлическое колесо с жёстким резиновым ремнём, а внизу – огромную подвижную педаль для двух ног.

Покрывающую платформу можно было вынуть и перевернуть, тогда машинка оказывалась сверху, готовой к шитью, а внутри освобождалось место и это — у-у-у-у-у!

Вы знали, что иногда, чтобы увеличить мир, необходимо мир уменьшить? Во всяком случае, в детстве со мной это работало именно так.

Лежишь в комнате, читаешь книжку, а вселенная постепенно выбирается из страниц, но всё время рвётся, лопается, расползается. Слишком просторно, слишком сложно стабилизироваться.

Что нужно делать в таком случае? Ну, конечно же, залезть с книжкой внутрь короба швейной машинки и прикрыть дверь так, чтобы свет из щели падал только на открытые страницы. В этом случае книжный мир мгновенно выскакивал из строчек и расширялся до невероятных размеров, а ты оказывался в его эпицентре.

Читать внутри волшебного шкафа можно было часами, так, что бабушка начинала искать тебя по всей квартире, зовя и заглядывая за кресла, а ты сидел и не отзывался.

Во-первых, потому что тебя здесь не было, а во-вторых, потому что еще 3 страницы до конца главы!!!

Мне лет шесть было. Папа привел меня к стоматологу. По блату и договоренности. К взрослому стоматологу – к детскому было вообще не попасть.

А мне у зубного бывать уже доводилось, поэтому я точно знал: этот врач — не добрый Айболит.

А тут вообще оказалась врачиха с полным ртом золотых коронок.

Как она мои пломбы лечить будет, если своих зубов сохранить не сумела?!

Я в кресло вжался, сижу, дрожу. Так что инструмент от вибрации с полочек падает. Папа от такого моего поведения в лёгком шоке.

Врачиха тоже это загадочное явление увидела, удивилась.

— Давай я тебя на креселке покатаю?

И начинает своё орудие пыток вверх-вниз педалькой двигать.

Я окончания этого сомнительного аттракциона дождался, увидел, что она в руку бор взяла и ... дёру из кабинета. Только меня и видели.

А коридоры полны взрослых людей. То есть врагов и предателей.

Мчусь дальше на улицу, выскакиваю на дорожку, по которой мы пришли, и лечу к остановке. Домой, домой, скорей от этого безумия.

И тут – цап, одна папина рука меня за шкирку ухватила, а другая по жопе надавала. После чего папа развернулся и отправился назад в кабинет. Без слов вообще.

— За что он тебя так?!

Оборачиваюсь. В окне дома на первом этаже тётка в бигудях. Рукой щеку подперла, наблюдает весь этот спектакль.

— Ни за что!

— Кто он тебе?!

И тут мне так стыдно стало, что мой родной папа при всех мне по заднице надавал. До этого все проблемные вопросы длинными разговорами решались. Как можно признаться, что это любимый родитель?! Это всем сообщить, что папа может ударить ребенка.

— Не зна-а-аю, – пускаю нюни и вытираю сопли.

И тут же, опровергая только что сказанное, отправляюсь за ним на экзекуцию...

А помните в детстве такие дурацкие печенюшки в виде мелких зверюшек, у которых ни морды, ни мелких деталей не присутствовало, только какие–то нелепые полосочки, а о том, кто это, можно было догадаться лишь по контуру. И то часто – с трудом…

Впрочем, для детей это было даже в кайф, будило фантазию. Это орёл! Да нет, какой орёл, переверни, во, видишь, это - ослик! Да какой ослик, если хобот?! Да это не хобот, а задняя лапа!

И вы такие с приятелем или с сестрой брали из полиэтиленового пакетика каждый по одной зверюшке, и эта фауна вашей волей скакала навстречу друг другу по столу или по дивану, тыгыдын–тыгыдын, а потом эти плоды кулинарии головами друг в друга упирались и — хе–е–е–ерак – у одного голова отлетала на фиг.

Ура–а–а–а, рыба победила тигра! Коне–е–е–чно, у тигра смотри, какая шея тонкая!!!

И лезешь под сервант искать эту отлетевшую деталь, попутно дожевывая не особо вкусное, практические не сладкое галетное тело… Только и радости, что подраться...

Вот такие игрушки были, где взять других?!

В Сибири же как… Сухой мороз -40, в школе занятия отменили, но кто может запретить играть на улице в хоккей или кататься на коньках? Пар изо рта такой, что мешает видеть, куда мчишься, но у тебя в руках правильная клюшка нужного размера, под подбородок, которую ты долго вымачивал в ведре, а потом всю ночь подзагибал крюк в батарее. И ее же нужно опробовать! Кому важно, сколько градусов за бортом?!

Штанины заправлены в носки, ноги впихнуты в ботинки, шнурки затянуты как можно туже. Коньки, конечно же, белые, фигурные, доставшиеся от сестры, с зубчиками на лезвии… Но тут у половины такие, в магазинах других не найдешь… И эти-то — по блату...

И вот за час наваляешься в снегу так, что становишься похожим на привидение, состоящее из мелких снежных комочков. Брови в инее, ресницы с ледяными наростами, ворсинки обмотанного вокруг рта шарфа — белые узоры… Остановишься на мгновение и тут же коченеешь – спина-то мокрая. Мигом в валенки переобуваешься и несешься домой, чтобы не простыть.

А дома говорят: «Так! А ну-ка быстро ноги греть!» Набирают тебе горячей воды в тазик, ты околевшие ступни туда суёшь, и все тело немедленно покрывается мурашками. И как-то даже больно становится, словно пальцы в тисках сжимают. Но постепенно ступни отходят и тебе уже мало тепла только для пяток. Хочется сунуть под кипяток и икры, и колени, и все остальное. Ты затыкаешь пробку, с трудом приподнимаешь тазик, выливая воду в ванную, тазик ещё так противно скрипит, словно его по песку тянут. Включаешь мощный напор обжигающей воды, садишься на дно и обхватываешь колени в ожидании, когда горячая жидкость укутает тебя в тепло. Шум воды навевает дремоту и расслабляет.

Хорошо…

Папа родился в Беларуси, в деревне Вуйвичи. Мне этот факт добавил в фамилию две буквы «З». Мядзведзь – такое родовое имя указано у папы в свидетельстве о рождении.

В детстве я отчего-то гордился, что папа был самым младшим, седьмым ребёнком в семье. Когда он родился, деду было ближе к пятидесяти. Еще до армии папа уехал из Вуйвичей в Казахстан, а после армии – по комсомольской путевке в Сибирь.

Мне всегда было интересно, во-первых, почему папа смылся из Беларуси, во-вторых, почему у них было так много детей, аж семь.

Сегодня я взглянул на Вуйвичи из космоса. И получил один ответ сразу на оба вопроса. Ответ звучит так: А что там делать то?

Деревушка из космоса – мухи насидели, порядка тридцати хозяйств, подробнее Гугл разглядеть не даёт... Папа рассказывал, что пол в их избе был земляной. Мне это мало что говорило. Теперь-то понимаю: Мядзведзи, как американцы, – могли в доме не разуваться… Круть!

Журнал воспоминаний о Вуйвичах собран всего из нескольких страничек. Вспышки.

…Моя двоюродная сестра Рая, которую я считал в детстве самой красивой в мире, показывает мне телёнка…

...Мы все дружно собираем с листьев картошки полосатых колорадских жуков и складываем их в консервные банки. Жуков очень много, они ползают внутри и издают сотнями ножек противный звук.

…Стою во дворе, кидаю репьем в кусок ветоши. Колючие шарики дружелюбно прилипают к тряпке. Моя тётка Люба приоткрывает окошко и протягивает мне непонятную горячую фиолетовую лепёшку. Кусаю. Сладенько.

— Что это?

— Бураки!

Свёкла! Вареная свёкла может быть вкусной, как конфета! Откровение!

…Лето. Баба Аня в платке и меховой безрукавке сидит у избы на какой-то колоде, заменяющей лавку, положив подбородок на морщинистую ладонь. Я пристроился рядом и пытаюсь сформулировать вопрос.

— Баба, а как по-белорусски будет «нету»?

— Няма…

— Баба, а почему у тебя зубов няма?

…Туалет во дворе. Можно не садиться попой на холодный стульчак унитаза, а делать всё в удобной позе. Лишь одно пугает – завораживающее шевеление тысячи мелких червяков там внизу, в полутьме. Провалишься, а там они!

…На столе только что вынутый из печи горшок с какой-то невероятно вкусной рассыпчатой субстанцией. Ел бы её ложкой и ел.

— Папа, что это?

— Пшенная каша.

— А ты мне сделаешь такую дома?

— Дома такой не получится…

...И вот мама всё-таки прогоняет тебя от телевизора спать. Ты приходишь, снимаешь покрывало, садишься на краешек кровати и замираешь. Потому что бр-р-р-р... Сейчас тебе придётся залезть под одеяло! А там... ХОЛОДНО!!! И ты вздыхаешь. Потом ещё раз вздыхаешь. А потом быстро-быстро снимаешь с себя футболку, трико и носки и ныряешь под белое, хрустящее. Прямо с головой... И кожа немедленно покрывается пупырышками...

...Ат, блин! Свет то выключить забыл. И ты кричишь, не высовывая головы из «домика»: «Ма-а-а-ам». А мама уже знает, что к чему, не в первый же раз. Она приоткрывает дверь, просовывает руку, щёлкает выключателем и желает тебе спокойной ночи.

— Приятного сна, – отвечаешь ты глухо ей изнутри. Это ещё с самого детства как пароль и отзыв. Ты даже долго был уверен, что никак иначе на «спокойной ночи» отвечать нельзя, только «приятного сна»...

...И вот ты лежишь, сжавшись как можно плотнее в комочек и «надыхиваешь» под одеяло тёплого воздуха.

Потом дышать становится нечем, и ты высовываешь наружу нос. Только нос. В ма-а-а-аленькую щёлку. И это даже здорово. Всему телу тепло, а носу – свежо...

Постепенно ты согреваешь своим теплом всю постель, да и скрюченным лежать устаёшь и ты вытягиваешься в струнку, подпихивая под себя со всех сторон одеяло. Плотно-плотно, как у мумии. Чтоб ни граммульки холодного воздуха не пролезло...

И становится хорошо... И ты засыпаешь...

В Красноярске стакан подсолнечных семечек у бабушек стоил десять копеек, а такая же порция кедровых орешков – двадцать. Орешки казались твёрдыми, и щёлкать их было лениво. Ещё продавали шишки целиком, но кто их покупал, было вообще непонятно. Мало того, что сначала нужно добраться до зёрнышек, вскрывая пластинки одну за другой, так ещё были все шансы перепачкаться в смоле, которая ничем не отмывалась.

Другое дело палочки вываренной кедровой смолы, которую мы звали просто «серой». Сера появилась задолго до жевательных резинок, она была всегда. Прикольный горьковатый привкус, возможность многократного использования. С серой была только одна беда – на морозе ее жевать было невозможно...

Но и сера, и орешки, и подсолнечник в моем детском рейтинге вкусняшек моментально летели вниз, стоило только прийти фанерной посылке от папиных белорусских родственников.

Мне было неважно, что там в середине было для взрослых, главное – все свободные места были заполнены расчудесными белыми семечками.

— Что это?! Из чего?! – спрашивал я папу.

— Тыква, – пожав плечами, сообщал отец.

— Ты-ы-ы-ква, – восторженно повторял я.

Экзотичная, неведомая тыква, известная лишь тем, что в нее превратилась Золушкина карета.

— А у нас она не растет?!

— Нет!

— Жалко!

Тыквенные семечки были лёгкими, воздушными, их было легко разгрызать, поставив торцом между зубами, а главное, больше таких ни у кого не было. Можно было угощать друзей, сообщая ненароком, что у меня родственники аж в Беларуси, где вызревают яблоки, груши и растут тыквы!

Сегодня я понимаю, что семечки были не более чем дешёвым наполнителем, занимателем пустот, пенопластовыми шариками... но для меня они навсегда остались главным компонентом посылок, их основной ценностью...

...Эх, кто бы мне сейчас прислал посылочку с кедровыми орешками, неважно, в качестве наполнителя или основного объекта...

— Виталя, опусти ногу вниз! Ты за столом!

— Мама, ну так удобней!

— Опусти! Ты пережимаешь себе желудок. И спина кривая.

— Ну и что!

— И лоб рукой не подпирай. Сядь ровно!

Мама ставит передо мной тарелку жареной картошки с хрустящими боками, кладёт вилку, а я встаю и шагаю к пузатому холодильнику. Внутри стоит открытая трёхлитровая банка солёных огурцов с красиво плавающими листьями хрена и укропа. Нет, зелёные пупырчатые сегодня мне не нужны. Я беру стеклянный аквариум с осенним приветом и аккуратно через горлышко отливаю рассол в блюдо с картошкой. О-о-о, это песня! Теперь нужно размять вилкой одно в другом и получить тёплую солоноватую кашицу. Праздник!

Мама оборачивается от плиты.

— Виталя! Опять намесил что попало!!!

— Ну, вкусно же!

— Опусти ногу!

— Ай!

Свое первое печенье я испёк в семь лет. Раз пошел в первый класс, значит уже взрослый, можно. Подсмотрел, как мама стряпает блины, и повторил по тому же рецепту, только муки и сахара побольше. На удивление получилось съедобно. К восьми я был уже опытным стряпчим, и кухню мне доверяли. Тем более, кухню бабушки, которая нас всегда баловала.

Я знал, что где-то на этой кухне на случай праздников припрятана удивительная бутылочка с фруктовой эссенцией – волшебным сиропом, который даже при добавлении нескольких капель превращает обычную воду в почти настоящий лимонад. Это ж представить нельзя, что она сделает с печеньем!

Эссенцию я не нашел, но зато обнаружил ёмкость со странной надписью «Пихтовое масло». Вещество восхитительно пахло ёлкой, а слово «масло» убедило меня в кулинарной пригодности субстанции.

Первые подозрения возникли задолго до готовности. От будущей сдобы почему-то щипало глаза, а бабушка прибежала из зала, выяснить, откуда это невероятное амбре.

В общем, булочки не задались. В детстве для меня «сладко» и «вкусно» были словами-синонимами, поэтому я пытался, лизнув, макать булочку в сахар в надежде вернуть ей кондитерские свойства. Нет, невероятно привлекательные внешне, на вкус булки однозначно были елкой.

– Ура! – неунывающе подумал тогда я, – Наконец-то я до пуза накормлю Тишку!

Тишка (или официально Тихон) породы китайский пекинес был любимцем деда. Гаденькая, в принципе, собака, оставившая свою метку всем детям нашей семьи. У меня, моей сестры, моей двоюродной сестры, моего троюродного брата — у всех, кто умудрялся однажды сдуру приблизить лицо на расстояние броска, был одинаковый шрамик над верхней губой — у Тишки был свой коронный прием.

Кроме того, во сне он храпел, как взрослый мужик. Периодически, когда взрослых не было дома, мы доставали пылесос «Буран», забирались повыше на тумбочку, вытягивали в сторону пса шланг и включали это безумное изобретение русской инженерной мысли.

Пылесосы Тихон ненавидел как класс, он немедленно начинал истерить, кидаться на всё и безостановочно лаять. Когда мы понимали, что это мохнатое безобразие близко к разрыву сердца, мы останавливали эксперимент. Но в целом, мы Тишку любили – вредное, но свое.

Булки Тихон жрать не стал. Это было моё первое кулинарное фиаско.

Когда мне было девять лет, я сшил маме на 8-е марта мягкую игрушку. Потому что подарки нужно делать своими руками! Это все советские дети знают! Или еще можно книжку подарить. Но я предпочел первое... Потому как, откуда у меня деньги на книжку?

Я покопался в шкафах, нашёл белую красивую шкурку, вырезал из её центра кусок нужной мне формы и сшил его белыми нитками. Затем вывернул наизнанку, достал из аптечки вату, набил «тушку» до максимальной плотности, зашил «попу» и канцелярским клеем приклеил туда кусок картонки. Чтобы игрушка стояла.

После высыпал из специальной коробочки все наши пуговицы (а пуговицы, судя по всему, собирались ещё со времён прабабушки), выбрал две жёлтеньких и одну чёрненькую. И пришил. Глазки и носик. Получилась мышка. Красивая. Гладкая. Приятная на ощупь. Я еле дождался, пока мама с работы придёт.

Когда я вручал свой удивительный подарок, я получил одно из самых первых разочарований в жизни. Мама не улыбнулась! Мама не похвалила меня, какой я молодец, что сделал подарок сам. Мама не похвалила мышку, какая она получилась славная. Мама молча взяла подарок в руки, посмотрела, потом поставила его на стол и ушла. В ванную...

И только спустя много лет я узнал причину. Шкурка, из которой я сшил мышку, была лаской. Или горностаем. В общем, кем-то по тем временам безумно дорогим и невозможнодоставаемым... А я из неё мышку...

Как меня вообще не убили – непонятно...

Не думаю, что моя бабушка знала что-то о принципе микроскопических шагов для достижения макро результатов или об использовании игрового подхода. Но когда она на завтрак мазала мне бутерброд, а я брезгливо отодвигал блюдце, скучно ведь – хлеб с маслом, то она просто брала нож, разрезала ломоть на десяток мелких кусочков и пододвигала тарелку обратно.

Крохотные, намазанные маслом квадратики моментально становились похожи на однопалубные корабли из «Морского боя» и я не мог удержаться, чтобы не закинуть в рот один из них. Он так легко брался двумя пальцами, не требовал усилий для откусывания и не оставлял шансов маслу остаться противными комочками на уголках рта, что просто не было возможности его не съесть. Да и вкус был уже совсем другой. А после одного остановиться было невозможно. Язык требовал повторения, чтобы рот не гулял.

И бабушка тут же мазала второй бутерброд и опускала его на опустевшее блюдце.

— Не, я все! – говорил я.

А бабушка снова молча разрезала хлеб на десять корабликов и пододвигала кружку с чаем…

— Здрасьте, а Виталя дома?

— Да, сейчас.

— Виталька, тебя! Паша.

— Алё!

— Ну ты че, я тебя три раза уже кричал, а сейчас меня мама обедать загнала.

— А я знал? Я в зале сижу. Корабль клею.

— Короче, я полчаса прождал. Не выкинули. Иди теперь ты жди!

— Чего ждать?! Ничего не понял!

— А я не сказал что ли? Сварщики! Сварщики возле пятого подъезда!

— Ух ты! Всё! Погнал!

— Я через полчаса буду!

Трубка летит на рычаги…

— Ба! Я гулять!

Кеды. Ключи. И шесть пролетов вниз! Ведь сварщики! Сварщики! Что значит сварщики? Сварщики – значит карбид!

Когда эти ацетиленовые трудяги с баллоном, маской и прочими приспособами закончат свои дела, они 100% выкинут из особой клетки отработанную масcу противного серого цвета. А в ней наверняка можно будет палочкой наковырять-найти несколько ещё частично живых кусочков карбида. А это! Ну, вы в курсе! Это простор для всевозможных экспериментов.

Самые ленивые просто становятся алхимиками и плюют на мораль и интеллигентность кусочки или бросают их в лужу, а те принимаются шипеть, дымить, пузыриться и вонять.

Такие, как мы с Пашкой, заворачивают серые комочки в газету и дуют до пункта приема стеклотары. Бутылки из-под шампанского почти никогда не принимают, но дворовые бичи упрямо продолжают их приносить. Поэтому в стоящих на входе ящиках почти всегда можно найти пару «огнетушителей», а в округе и пластмассовые пробки к ним. Дальше всё просто: при помощи отверстия в ключе нужно открутить вентиль торчащей из стены дома трубы, набрать немного воды, сыпануть внутрь горсть магических камешков, быстро-быстро забить поплотнее пробку, всё взболтать и отбежать подальше. Несколько минут и громкий хлопок к вашему восторгу перепугает дворовых голубей, и те долго еще потом будут наматывать круги над крышами и тополями.

Ну и, наконец, продвинутые, типа Диньки Слепова, у которого мать барыжит всякой всячиной, и весь призеркальный столик заставлен лаками для волос, дезодорантами и освежителями воздуха, так вот, продвинутые делают «пушку». Но у Пашки в деревянной пристройке недавно травили тараканов, значит, у него должна была остаться банка от дихлофоса. А это гарантирует, что в этот раз пушка у нас будет СВОЯ! Нужно лишь аккуратно снять с верхней части баночки «крышку», сбоку внизу гвоздем зафигачить отверстие и стянуть дома с подставки у газовой плиты коробок спичек.

Карбид, вода, спичка! Бабах!

Сколько веселья благодаря полутрезвым сварщикам. Магия детства.

— Фильм советский или импортный?

— Наш!

— Цветной или черно-белый?

— М-м-м. Цветной...

... Наташка крутила в руках синий мяч и ждала следующего вопроса. У Наташки были вьющиеся волосы и красивые длинные ноги. Пацаны тогда этого еще понимать не умели, а осознавали только, что хоть она и погодка, но выше всей дворовой шпаны чуть не на голову. За это ее звали просто: «Швабра». А она и не обижалась – привыкла... Её мать была алкоголичкой и употребляла слова куда хлеще...

— Тэ-э-э-э-к-к-к... Название из ч-четырёх слов... Это д-должно быть легко...

...Сашка Курочкин был белобрысым и толстым. И очкастым. Маленькая, упругая копия своей бабушки. Во дворе он появлялся редко, так как приезжал сюда в гости, но его всё равно считали своим, несмотря на дурацкую панамку и периодическое заикание. Во-первых, он был умный, а во-вторых, частенько тянул из дома всевозможные бутерброды: то просто посыпанную сахаром и лимонной кислотой корку, то кусок чёрного хлеба с толстой докторской колбасой, а то и первейшее лакомство — батон с клубничным вареньем...

— Про любовь или про войну?

— И про то, и про то...

— Так не бывает!

— Бывает!

...Диня Слепов был немного туповат и сильно походил на цыгана. Он считался дурноватым, но за эту дурноватость его и уважали. Ибо, если надо было сделать какую-нибудь пакость или проверить что-нибудь на себе, он был первым добровольцем. Карбид в унитаз? Запросто! У мирно спящего под качелями пьяного в носу травинкой пощекотать? Легко! Сдать найденные в траве бутылки грозному армянину из пункта стеклотары? Какие вопросы?!

Совсем недавно у него в руках взорвалась серебрянка, он сжег себе брови, ресницы и дорогущую куртку. А ему даже не попало. Его мать возила вещи из-за границы. И продавала. А может, скупала краденное. Но точно – продавала! Слухи были разные...

Диня тыльной стороной забинтованной руки потёр переносицу, отколупнул выросший между досками лавки зелёный мох и прищурился...

— Ну, так про какую войну? Про гражданскую или про отечественную?

— Про обе...

— Так он че, многосерийный что ли?

— М-м-м. Не помню. Но длинный, точно!

— Где действие происходит?

— В деревне. Зелёный Дол, по-моему...

...Пашка яростно начал чесать в затылке, пытаясь вспомнить. Пашка с родителями жил в деревянном доме и они дружно всей семьёй ждали «расселения». Дом уже полгода собирались снести. Пашкина мать как сложила всё еще зимой по сундукам, так на чемоданах и жили, ожидая переезда в новую квартиру. Она говорила, что жить в квартире престижней, чем в своём доме. Это было не совсем понятно, но все соглашались...

Как-то пацанва нашла на мусорке старую лыжную палку, немедленно превратила её в «копьё» и принялась метать в пустые коробки. Одна из коробок перевернулась и оттуда выпала пачка денег, ещё в упаковке крест-накрест, как в банке, по-настоящему. Пашка её увидел первым, заорал, и все потащили «клад» к дядь Толе, Пашкиному отцу, — он единственным из взрослых был на обеде. Денег было много. Наверное, несколько сотен. А может даже и тысяч! Дядь Толя выделил из находки красную десятку с физиономией Ленина, и шпана неделю каждый день покупала в магазине квадратные вафли по 11 копеек и пила газированную воду из автомата, терпеливо дожидаясь, когда бичи вернут стакан. Хотели еще толпой сходить в парк, покататься на «Сюрпризе», но деньги закончились.

— Зеленый Дол... Блин, вот я же точно смотрел! Там ещё про Колчака, да?

— Да!

— Этот, к-как его... М-м-м-м.... Т-тени исчезают в полдень!!!!

— Хали-хало!!!

Швабра что есть силы подбросила мяч вверх и бросилась убегать, смешно по-девичьи размахивая руками. Неповоротливый Сашка поймал мяч не сразу, два раза уронил, поэтому, когда он наконец закричал «Стоп!», Наташка успела домчать почти до самой горки...

— Ого! Ну л-ладно. До тебя... тринадцать великанов и т-три простых. ....И ...э-э-э... четыре лилипутика.

...Сашка никогда не угадывал расстояние. Он еще только начал большие прыжки, а всем уже было ясно, что он пройдет не более двух третей пути. Но шанс был...

— Двенадцать... Тринадцать...

... Сашка перешёл на обычные шаги, а затем начал приставлять ступню к ступне. Но даже и он уже понимал, что лилипутики не спасают... Тем не менее, Наташка, как положено, сделала из рук кольцо, и Сашка попытался закинуть туда мяч. Не попал не то, что в кольцо, но даже в Наташку. Попросту не докинул...

— Хорошо, – Наташка легко подняла мяч, – я сейчас мультик загадаю. Его все знают!!!

А никто и не был против. Ведь всем известно: угадывать будет поинтереснее, чем загадывать...

Как-то, когда мне было лет 7-8, бабушка по каким-то своим надобностям достала из недр полированного шифоньера коробку из толстого картона. В коробке хранились дедушкины вещи: военный билет, старые фотки, медали, наградные плашки… Среди прочего я обнаружил одну удивительную вещицу, завёрнутую в тряпку: блестящую музыкальную заводную бензиновую зажигалку с какими-то расчудесными металлическими барельефами по бокам. Играла, по-моему, Моцарта...

На вопрос «что это?» бабуля ответила скупо «трофей с войны» и аккуратненько зажигалку у меня из рук вынула.

В мои детские годы зажигалки были дефицитом, вещью статусной, непростой. Все обычные пользовались спичками в деревянных коробках.

И у меня потом долгое время не проходила какая-то пацанячья непонятка...

Дед воевал, пришел с войны победителем. После этого прошло четыре десятка лет. Однако на войне, которая была сто лет назад, какой-то немецкий солдат имел невероятную музыкальную зажигалку, а мы – победители – спустя столько времени, считаем подобную безделушку чем-то невероятным…

Это всё, что я могу сказать про «можем повторить»…

В магазине справа от продавщицы на коричневом подносе стоял огромный чёрный полупрозрачный куб мармелада. Тётка в белом чепчике здоровенным ножом отрезала от сладкого кирпича тонкие пласты, заворачивала их в коричневый картон и взвешивала. За тёткой висела и медленно крутилась липкая бумага – ловушка для мух.

Слева от продавщицы стояли два стеклянных тубуса с соками, в одном был яблочный, а в другом – томатный. Тут же стояла плошка с солью и стаканчик с водой, где эту ложечку можно было ополоснуть.

Мы с Пашкой пришли не за соком и не за мармеладом. Мы пришли за вафлями. На выходе из подъезда мы нашли десятик, а ещё копейка завалялась у нас с давних пор и лежала невостребованная, потому что алкаши спёрли гранёный стакан из автомата газированной воды.

Четыре квадратных вафли «Артек» стоили 11 копеек, а такие же, но прямоугольные – 22 копейки – почти как булка хлеба. На развес, конечно, получалось дешевле, но на вес не всегда было название, и можно было крупно пролететь, купив вафли с жутким лимонным вкусом. Фу… Ещё были корзиночки с повидлом, безешным кремом и желтым желейным ромбиком сверху, а также трубочки со взбитым маслом, но на них денег не хватало. Мы купили «Артек».

Вафли надо было есть правильно. Сначала необходимо было поддеть и аккуратно снять верхний сухой слой вафли. Затем с нижнего слоя зубами соскрести крем с отпечатавшимися на нём квадратиками. После с хрустом слопать заранее снятый вафельный листок. И, только закончив, уже без особых церемоний срубать всё, что осталось.

Впрочем, процесс выскабливания-выгрызания зубами касался далеко не только вафель.

Как правило, раз в году под 1 января в семье появлялись мандарины-апельсины. Обычно после брызгательной очистки и моментального поглощения сочной мякоти в руках некоторое время грустно крутилась оранжевая кожура, а затем и она выгрызалась изнутри до полупрозрачного состояния. Некоторые от жадности пытались разгрызать и вынутые ранее косточки, но те горчили и радости не приносили…

Ну-ка, давайте сверим. В детстве ведь как убирались? По средам – малая уборка, по выходным – генеральная.

Малая – это мусор вынести и пыль протереть. С мусором всё понятно: ёмкость в мусоропровод опрокинул, в ванной ёршиком днище ведра прошкрябал, всё сполоснул, газетку на дно застелил и готово.

С пылью алгоритм посложнее. В руках две тряпки: одна влажная, другая – сухая. Протираешь все поверхности сначала одной, затем сразу другой. Зачем? Чтобы на сырую поверхность свежая пыль не липла, чего не понятно? При этом все многочисленные, бесконечные финтифлюшки, что стоят в шкафах и на полках, – все эти фарфоровые купальщицы, вязаные салфетки, чугунные лошадки, пепельницы, подсвечники, вазочки, привезённые с морей ракушки, духи и прочее буржуйство – нужно было приподнять и провести под ними по очереди обеими тряпками, потому что если вечером мама проверит и обнаружит халтуру, то выдернет тебя с улицы в самый ответственный момент игры и ты будешь переубираться заново… Так по уставу!

Сервант я просто ненавидел: два различных сервиза – один чайный с сахарницами и чайниками, другой – суповой, графин с кружками, хрустальный графинчик, набор из 12 рюмок, солонки-перечницы… И, мне помнится, это только одна полка. Причём стеклянная, прозрачная, на которой остаются разводы.

Генеральная уборка, помимо всего перечисленного, подразумевала сначала использование пылесоса «Буран» для чистки ковров, затем сворачивание ковров, подметание веником полов во всех комнатах, коридорах, кухне и туалете с ванной, с выметанием из-под диванов и углов неведомой, но пачкающей всю вселенную пустоты. После – мытьё тех же самых полов. Руками, потому что шваброй (или, как ее у нас называли, «лентяйкой») нормально ничего не помоешь. Мытьё, понятное дело, сначала намокро, а потом насухо. Ну, вы помните… Ну, и еще подоконники протереть, да. И ковры назад развернуть.

И это я говорю о детской, будничной, еженедельной уборке. А ведь была ещё и взрослая генеральная, которая включала себя выхлопывание ковров на улице, мытьё окон и зеркал, чистку плиты и кафельной плитки в ванной и прочее и прочее, где детей задействовали лишь частично в качестве помогаек.

Я всё думал: вырасту, женюсь, заведу детей, наконец-то сброшу с себя эту обязанность.

Что-то я никак не вырасту….

— Может Ленку позвать?!

— Ну, на фиг…

И для пряток, и для догоняшек, и даже для хали-хало трёх человек было мало. Кроме того, Ленка была на 2 года старше, и это добавляло всем играм интереса… Но жила Ленка на пятом, и подниматься было лень. А окна её выходили на улицу – не дозовешься…

— Пошли лучше на горку, – предложил Пашка, – может, там уже говны поплыли…

Горкой мы называли крутой спуск от нового здания речного пароходства мимо краеведческого к нам во двор. По спуску вилась еле приметная тропа, позволяющая знающим и смелым значительно срезать путь к Енисею. После зимы, когда снег начинал таять, в тропе образовывалось множество мелких канавок, по которым бежали ручьи. Если какой-нибудь веточкой или палкой задать направление и помочь этим струйкам объединиться в одну, то мощь воды усиливалась, и она начала тянуть за собой суглинок и всё, что попадается на пути. Вскоре вниз уже не текла, а неспешно спускалась грязная, густая жижа. Это и называлось «говны поплыли». Не шибко весело, но за отсутствием других развлечений, покатит.

На горку мы подняться не успели.

— Эй! – раздался крик со стороны дворовых качелей. – Идите сюда!

Внизу обнаружился Диня, стоящий над каким-то телом в траве.

— Ой, – сказал Курочкин.

— Пошли, – подбодрил Пашка.

……….

— Может, он сдох? – осторожно осведомился я.

— Да не. Обычный алкаш… Спит!

Диня сидел на корточках возле лежащего на боку мужчины и внимательно разглядывал лицо. Лицо определённо показывало, что тот – алкаш.

В нашем доме со стороны улицы был гастроном. Некоторые нетерпеливые, затарившись, загуливали к нам во двор – к веранде и качелям, тут разливали какое-нибудь пойло в позаимствованный в автомате с газ водой стакан и пускали его по кругу. Кое-кому потом сил, чтобы подняться и уйти домой, не хватало.

— Не алкаш, а бич! – издалека поправил Курочкин, оставшийся стоять возле качелей. Ближе он подходить не рискнул.

— Надо соломинкой в носу пошерудить, – посоветовал Пашка. – Если чихнет, значит живой.

— Ага, или блеванёт, – заметил Диня. – Мёртвые не блюют. Сейчас я у него карманы проверю. Вдруг там кошелёк.

Моя тётка говорила, что из Дини Слепова добра не вырастет. Он был хулиган. Нам было всё равно. Как и то, что он был туповат. Главное, что в любых, даже самых опасных экспериментах Диня был первым.

Кошелёк – это интересно. Хоть и нечестно. Но алкаш сам виноват. Напился и потерял гаманец без толку. А так хоть польза!

В этот момент мужик зашевелился, забормотал и открыл глаза.

— Валим, – заорал Диня.

И мы побежали…

Когда мне было лет одиннадцать, папа повез меня на поезде к нашим родственникам в Казахстан. Просто в гости. Путешествие заняло несколько суток.

Ехать было жарко и довольно скучно. От первого спасали открытые окна, а от второго – взятая с собой книга, с которой, впрочем, я расправился за день, дальше приходилось пялиться в окно.

Странные названия: Кокчетав, Кустанай, Караганда… Странные пейзажи – искусственные горы – угольные терриконы – огромные отвалы породы.

Как-то ночью электровоз заменили на тепловоз, и клубы черного, вонючего дыма лишили меня последней радости – созерцания заоконных пейзажей.

Проснувшись утром на верхней полке, я обнаружил на потемневшей подушке светлый трафарет собственной головы – в открытое окно толстым слоем налетела угольная пыль. Представив, что же творится у меня на лице, моментально убежал умываться…

На одной из станций папа выскочил на перрон, чтобы купить какой-нибудь перекус. Назад вернулся, неся в руках большую булку с маком и стеклянную молочную бутылку.

Такие бутылки мы называли маленькими, в пункте приема стеклотары их брали по 15 копеек.

Крышечка на этой бутылке была розовой. Это было что-то странное и непривычное. Серебристая – молоко, зеленая – кефир, полосатая – сметана, редкий гость фиолетовая – ряженка. Всё понятно. А это что за чудо?!

Я немедленно открыл и попробовал. Это было божественно! Словно гении пищевой промышленности смешали вместе лучшее из топлёного молока, ряженки и карамели...

— Папа, что это?!

— Это варенец!

— А как его делают?

— Видимо, варят…

— Как сгущёнку?! А мы можем сварить?!

— Думаю, нет…

— Жаль! Можно, тогда я допью?!

— Допивай!

…Никогда не пил молочки вкуснее! За исключением сгущёнки, конечно же...

Дом моей бабушки располагался прямо напротив набережной, только дорогу перейти, и понятное дело, мы немалое время проводили на Енисее, хоть это и не разрешалось.

Пускали блинчики, выискивали забавные, прибитые течением коряги, после 7 ноября и 1 мая вылавливали из воды улетевшие у идущих по «Коммунальному» мосту демонстрантов шарики, иногда целыми гроздьями...

Как-то нашли среди булыжников золотую цепочку и всей ватагой побежали относить её в милицию. Гулять нас в такую даль вообще-то не отпускали, но в тех домах размещался дальний хлебный, и дорогу мы знали, тем более что дело благородное. Кто-то же потерял, значит найдётся! Милиционеры найдут!

По своей наивности этот наш поход в милицию напомнил мой визит в краеведческий музей, также находящийся рядом с домом бабушки. Буквально, соседнее здание.

Бывал я там неоднократно, очень его уважал и за огромный скелет мамонта, за старинные книги и прочие древние артефакты, а также за чучело гордого марала в скалах...

А тут, копаясь у деда на даче, обнаружил в земле крупный пятачок 1913 года. С настоящим двуглавым орлом на реверсе.

Это же драгоценность какая! Цельный клад! Куда её?! Понятное дело, в музей.

До кассирши при входе дошел и чуть не силком ей монету втюхал, ещё брать не хотела, старушенция. Объяснял, что она эту историческую ценность должна передать главному в музее, а он её положит на полку за стеклом. Эту же монету ЕЩЕ ПРИ ЦАРЕ сделали! Ничего не понимает!

Как-то музей начали перестраивать и мы по пацанячьей привычке время от времени приходили на разведку на задний двор, вдруг что полезное обнаружится... И однажды там прямо на свалке нашли выкинутый из запасников жёлто-коричневый полурассыпавшийся бивень мамонта и чей-то ЧЕРЕП в противных кожистых ошмётках. Наверное, бизона. Или буйвола. Вон, зубищи какие! Или... да нет, для мамонта, наверное, маловат.

Череп я немедленно утащил домой и спрятал под кровать. Нужно было дождаться тёплых деньков, отвезти череп в лес и положить в муравейник. Весёлые мелкие ребятки за лето отполировали бы кость, я в книжке читал, а я бы потом вставил в глазницы лампочки и повесил на стенку. Шикарнейшее бы бра вышло!

Во время уборки, когда меня не было дома, мама будущее бра нашла, громко выругалась и моментально древность выкинула.

...Не везёт мне со старинными кладами...

В квартире у моей бабушки были очень высокие потолки и широкие подоконники. А ещё в зале была очень солидная тяжёлая дверь, выкрашенная белой краской рядов на сто. У двери были крепкие ручки и объёмная фигурная планка по всему контуру, разделяющая дверь на две половины.

Несмотря на свою масштабность, дверь легко скользила на петлях и не скрипела.

Все эти прелести, а также не слишком богатый выбор иных развлечений, делали дверь достаточно неплохим аттракционом – разновидностью карусели.

Если взяться двумя руками за ручки, одну ногу поставить на нижнюю планку, а второй оттолкнуться, то можно было прокатиться на 90 градусов, потом пихнуть второй ногой стену... и назад.

Бабушка, если это видела, всегда сильно ругалась, но когда детей это останавливало?! Мы не верили в плохое. В то, что петли могут просесть, а дверь оторваться, что косяком может прижать или даже перебить пальцы.

Нам просто было весело.

Не уверен, что я повзрослел...

Союз был таким огромным, что когда в нём готовились к Новому году, в одной части только бежали в гастроном за синей куриной тушкой, в другой активно нарезали салаты, а в третьей уже лежали в винегрете, укушавшись в соплю.

Помните это непонятное по радио? Передаём сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует 15 часам Московского времени. Меня прямо-таки завораживало это сообщение. Почему шестой сигнал – это пятнадцать в столице? Ничто ведь ни на что не делится! А где предыдущие сигналы? Лишь много позже понял, что речь про пять противных пиков после объявления…

Я сидел у радио и ждал, когда скажут про мой город. В Красноярске в это время было уже 19, за окном темно.

А в Петропавловске-Камчатском – вообще полночь. Как они там выживали – непонятно. Мало того, что всё время холодно, это же Заполярье, так ещё и середина дня, а у них полночь. Впрочем, если у тебя полгода ночь, то, наверное, уже без разницы...

После сигналов точного времени играла какая-то прямо-таки прекрасная музыка, и мне опять было обидно за жителей Петропавловска: они же уже все спят и вообще этой красоты никогда не слышат. Бедные, но, наверняка, суровые люди... В лыжах и меховых шапках.

Ну ладно, нужно чем-то ещё заняться на целый час, а потом – «Спокойной ночи, малыши». Может, хотя бы сегодня Филя со Степашкой не будут так долго болтать ни о чём и побыстрее включат мультик.

В детстве времени просто немерено. Особенно на каникулах.

Встретишься с приятелями во дворе. В ножички вчера играли, в прятки позавчера, локальные развлечения уже не радуют.

— Ну, что делать-то будем?

— А пошли к голубям?!

— О! Пошли!

На один из канализационных люков возле дома сердобольные и бережливые старушки всё время высыпали крошки для птиц, и там перманентно существовала пернатая тусовка. А где есть много птиц, там всегда можно найти большое перо. Ну, такое, знаете, в целом серое, верхняя часть тёмная, а кончик распушенный и светленький. Им еще, приоткрыв рот, хорошо по щеке водить туда-сюда. Оно сначала гнётся, а потом упруго распрямляется.

— Подкидывай!

Кто-то из ребят подбрасывает перо как можно выше, оно крутится, крутится, крутится, падает. И вот куда оно очином показывает, туда вы с приятелями и идёте по прямой. Простые правила. Привело к забору – перелезаете через него, идёте дальше. Привело к стене или иному тупику – подкидываете перо ещё раз. Главное, что по тому маршруту, откуда пришли, возвращаться уже нельзя.

Далеко-о-о-о так уйти можно. Ни разу не было, чтобы замаскированная под перо судьба не привела нас к каким-либо приключениям.

Туповато, но азартно. Детям позволено.

Но почему так делает президент?!

Когда я был маленьким, была у нас пепельница из толстого синего стекла. Тяжёлая, как зараза. Не знаю, откуда она взялась, у нас в семье никто не курил, но стояла в одной из ниш советского серванта...

...Вот вы знаете, что когда протираешь пыль, все предметы на полках нужно поднимать и под ними проводить тряпкой тоже?! Скажите, дурость?! Некоторые объекты годами стоят невостребованными, под них пыль вообще никогда не попадает, кроме моментов, когда ты их приподнимаешь...

... В одной из прозрачных стенок пепельницы навеки застыли три крохотных воздушных пузырька. Блестящие, словно шарики ртути.

...Раз в неделю, когда я протирал пыль, я доставал пепельницу и подолгу разглядывал эти пузырьки с разных сторон, вертя тяжёлый предмет так и эдак.

Потому что это были не пузырьки. Это были три маленьких одиноких планеты, плывущие в безжалостной пустоте Космоса. На одной из планет, той, что поменьше, жизнь существовала однозначно. На второй – предположительно. А на третьей она крутилась чуть в стороне – были невероятные запасы платины, которая даже дороже золота, и до этой планеты ещё предстояло добраться...

Я совершал космические полёты, пока не уставала рука. Потом заканчивал протирку полки – сначала влажной тряпкой, затем сухой – ставил Вселенную на её постоянное место и продолжал уборку на других плоскостях.

...Пепельница. Три пузырька воздуха. По полчаса раз в неделю. Много месяцев.

...А тут через две недели после установки: «Папа, я снёс «Халф-Лайф». Всё прошел. Уже не интересно».

Эх, молодеж-ж-ж-ж-жь...

Одним вечером, вскоре после того как мы переехали в новую квартиру и новый район, я брёл после школы домой, когда меня неожиданно нагнал возвращающийся с работы папа.

Забрав ранец, он предложил по пути заскочить за хлебом. А мне что?! С папой – куда угодно.

Между молочным и хлебным магазинами обнаружилась непонятная очередь, папа по привычке заглянул на вынесенный прилавок, удивился, сказал: «Подожди!» и пристроился к толпе.

Через несколько минут он протянул мне сделанный из непонятного вещества кирпич грязно-желтого цвета, как прихваткой с двух сторон обёрнутый в криво обрезанный кусок тонкого крафт-картона.

Когда я его брал, от неожиданности чуть не уронил. Кирпич оказался невероятно лёгким.

— Что это?!

— Попробуй! Сладкая вата!

— Вата?!

И правда, штука внутри по составу напоминала вату. Она легко мялась в руках и была воздушной.

— Прямо кусать?

— Кусай.

Я откусил. Волшебная сладость, заполнившая рот немедленно сжалась до размера бусины, а затем растворилась. Чудо! Хотелось кусать и кусать! И повторять это волшебство снова и снова. Необычное сочетание ужасного внешнего вида и внутренней сладости наполняло продукт какой-то особой магией.

— Папа! Сколько она стоит?!

— Десять копеек.

— Всего-о-о?!!! Купи ещё! Купи ещё!

— Ты ещё не ужинал! Ну, давай. Одну тебе и одну Свете. Только чтобы донёс!

Пока шли домой, я выспрашивал, из чего оно делается и почему я такого раньше не видел. А я и после увидел не скоро. Только когда пришли времена кооперативов, и армяне стали торговать всяким не случайно и из-под полы, а установив стационарные точки в парках и скверах.

…До сих пор не понимаю, почему вата тогда была не белым одуванчиком, как современная, а желтоватым кирпичом. Нарезали её или утрамбовывали до такой формы?!

Но до сих пор люблю, хотя и стыдно покупать самому себе. Возьму детям и отщипываю у них по кусочку…

Терпеть не могу гладиолусы. Наверное, внешне они красивые и даже необычные цветы, но каждый год в конце августа мы ехали на дачу и срезали охапку этих упругих стволов, которую на школьной линейке мне предстояло вручить нашей толстой и равнодушной классухе – моей первой учительнице. Других цветов, по-моему, на даче и не росло, а для этих была создана специальная поднятая грядка, огражденная доской и наполненная всякими полезными перегноями и удобрениями.

Мне казалось очень несправедливым, что чуть не вся моя семья всё лето уделяет столько внимания и заботы этим растениям, которые будут безжалостно срезаны и подарены педагогу. И не факт, что принесут ей хотя бы минуту радости.

Во всяком случае, по ее лицу никакого удовольствия увидеть было невозможно.

Столько лет прошло, но и сейчас, если жена мне указывает на красивый по её мнению букет, состоящий из гладиолусов, я говорю: «Фу». Стойкое и нелепое предубеждение.

Значит так. Пробуем на ощупь все флаконы с шампунями. Во! Этот самый мягкий. С ароматом яблока. Мамин любимый. Откручиваем крышечку, переливаем содержимое в «Пихтовый». Ну а чё? Он тоже зелёный, тем более что яблочного уже немного и оставалось...

Пластиковую бутыль тщательно моем.

Дальше... Берём крышечку и папиной дрелью просверливаем в ней отверстие. Ну или пропаиваем паяльником. Главное, не переборщить с диаметром...

...Раскручиваем шариковую ручку, берём нижнюю половинку и что есть силы запихиваем в отверстие в крышечке.

Набираем в бутыль воды, закручиваем, готово!

— Алло, Пашка, ну что, сделал?! И я сделал! А Диня?! Класс! Тогда через пять минут во дворе!

...

— Эй, Диня, я не понял?! Так нечестно! У тебя брызгалка вышла литровая!

— Я другого флакона не нашёл!

— Нам в два раза чаще за водой бегать!

— Да вот, у меня вентиль от краника! Прямо во дворе наберём!

— Ух ты! Ну ладно... Погнали!

Я сидел на дереве. И не просто на дереве. Я сидел на самом высоком кедре и офигевал. Глядя на раскинувшуюся внизу тайгу, я впервые в жизни увидел, что земля круглая. Тёмная зелень была везде! Она уходила за горизонт, и по краям было видно, как закругляется наша планетка, какая она маленькая и беззащитная.

Мы приехали шишковать.

Кедр колбасило из стороны в сторону. Было круто. Нет, я, конечно, раньше ходил в походы, но никогда не видел столько деревьев толщиной не меньше двух обхватов.

— Эй, – закричал папа снизу, – ты там прирос?! Давай сшибай шишки, да спускайся!

Я снял с руки продетую в петлю длинную палку и принялся дубасить по веткам. Шишки, гулко стуча, посыпались вниз.

До этого, ещё внизу, из толстой бечевы папа скрутил полуметровое кольцо, которое надел мне на ноги, а затем подсадил меня на первый кедр. До ближайших веток было метра четыре. Руки обхватывали ствол, как и положено, по-обезьяньи, а ноги прижимались по бокам, делая верёвочную петлю третьей опорой. Раз и вверх. Р-р-р-аз и вверх. Несложно и здорово.

Папа на деревья не лазил, он молотил по ним специальной колотушкой, огромной великанской киянкой, которую нашел здесь же, в тайге. Это тоже было странно. Возле ключа с ледяной водицей лежал деревянный ковшик, по дороге мы встретили поваленную сосну, под которой лежала лопата и ещё несколько непонятного вида инструментов. Все это было ОБЩЕЕ, как и тайга. Никто этого не забирал, а пользовался и оставлял на месте. И было странно и удивительно.

…Собрав шишки в мешки, мы потащили их до того места, где пряталась совковая лопата.

У сосны мы снова высыпали шишки на землю и принялись дубасить их обработанными под большую расчёску деревяшками. Шишки рассыпались, и возле сосны росла куча шелухи напополам с орехами.

Затем папа достал кусок брезента, повесил его в трёх метрах от нас, между ветками, и принялся метать лопатой всю шишковую мешанину на брезент.

Это было супер! Вся лёгкая шелуха по дороге осыпалась, а тяжёлые кедровые орехи ударялись в брезент и аккуратной кучкой оставались внизу. Снова просто, как всё гениальное...

…Ноги гудели от долгой ходьбы по бурелому, всё тело ломило. Пахло смолой, и пели птицы. И что-то было. Какая-то мощь, сила, спокойствие, мудрость жила в этом лесу. Тайга…

Радиодетали в Советском Союзе были дефицитом. Оно, конечно, почти всё в Союзе было дефицитом, но тиристоры, резисторы, диоды, триоды и прочие радио-насекомые – отдельным. Ибо их и купить-то было особо негде. Поэтому, поломанную технику разбирали вчистую, вынимая из нее всё, что позже может пригодиться…

Время от времени папа в надежде заинтересовать меня радиоконструированием, отдавал мне какой-нибудь приёмник со словами: «Всё, не работает. Вот отвёртки, можешь разбирать». Разбирал я с удовольствием, любопытно же, как устроены электронные кишочки всякой техники. Но собирать всё назад у меня желания не возникало. Пугали одиноко оставшиеся лежать на газетке «лишние» детали.

История умалчивает, откуда у моего папы возник красивый деревянный чемоданчик, полный мелкого радиоэлектронного добра, усиками аккуратно вдетого в картонки. Новьё, свежак. Комплектами... Прежде, чем склониться с паяльником над платой и начать шаманить какую-нибудь халтурку, сверяя вольтаж на деталях с разложенной на полу схемой, папа всегда доставал с антресолей этот чемодан и выпускал в мир коллекцию чёрных, красных, серебристых, круглых, цилиндрических и всяких прочих «жучков». Особенно мне нравились тарелочки на трёх ногах – они напоминали марсиан из произведения Герберта Уэльса.

О, этот терпкий, раздражающий и манящий запах канифоли и магия растекающегося под разогретым жалом паяльника олова. Смотреть на это чародейство я мог долго, но самому попробовать хватило одного-двух раз. Мне это казалось чрезмерно сложным и не слишком интересным.

Зато мои приятели, как на подбор, все были фанатами техники и могли подолгу обсуждать, как лучше собрать миниатюрный приёмник и где достать нужное сопротивление.

И тут вступал я.

Помните мультфильм про то, как пёс привел домой к хозяину дворнягу-приятеля, они потом в конце ещё катались по всей квартире на разлитом киселе?! Человек собаке друг, это знают все вокруг... Помните?!

А помните интонации, с которыми Барбос рассказывал Бобику, что вот здесь человек спит на коврике, а здесь живёт он сам?!

Я открывал перед ошалевшими друзьями папин чемоданчик точно с таким же видом. Ай, берите, кто что хочет, такие мелочи... У нас этого гуталину...

И друзья брали. Пачками.

Папа однажды был сильно удивлён.

А я всё ещё живой...

Вокруг дачного кооператива «Связист» раскинулся сибирский лес – хвойный храм нашего искреннего детского паломничества за груздями и рыжиками. Нахмуренными невысокликами бродили мы с корзинками и перочинными ножиками меж деревьев, разгребая заточенной дедом Мишей палочкой листву и траву, постигая азы ориентирования по стволам и муравейникам.

Мы знали, что в нескольких километрах от дачи размещаются трамплины, где задорные спортсмены, готовясь к олимпиаде, зимой и летом отрабатывают прыжки.

Полоски искусственного снега с этих трамплинов были идеальным материалом для плетения чёртиков, даже более удобным, чем прозрачные шнуры капельницы.

Став чуть постарше, мы стали выбираться в лес самостоятельно и однажды неожиданно наткнулись на вьющуюся среди деревьев идеальную свежепроложенную асфальтовую дорожку, убегающую в дебри. Она была настолько узкой, что ей скорее подошло бы название «тропинка», если бы я не знал, что тропинки протаптывают, а не выкладывают.

Непонятность предназначения дорожки, по которой никогда не проедет ни один автомобиль, загустевала в воздухе и прямо из запаха хвои формировала тайну.

Поэтому при первом же удобном случае я уговорил приятелей и мы на велосипедах «Кама», «Орлёнок» и «Школьник» двинулись на разведку.

Никогда раньше не получали мы такого удовольствия от поездки. Во-первых, подобной гладкости покрытия до этого не встречалось нам ни на одном шоссе, мы привыкли к ямам, ухабам, рытвинам и прыжкам с бордюра на бордюр, а тут велосипед летел, почти не требуя работы ног.

Во-вторых, многокилометровая лента мягко повторяла весь рельеф местности, взбиралась на холмы, огибала пни, спускалась с пригорков, и путешествие превращалось в чистый восторг.

Представьте: лето к концу, разогретая тайга, солнце пробивается сквозь хвою, и мы летим на скорости по загадочной дорожке к истокам тайны. Вверх, вниз...

А потом мы врезались в лыжника! И тайна поломалась.

Конечно, чисто технически, то, на чем передвигался товарищ, не было лыжами. Это были как бы роликовые коньки, но дли-и-и-иные и на мелких колесиках. Но всё остальное – скользящие движения, палки, костюм, шапочка, были как у лыжника. И увидев нас, мчащихся навстречу, он страшно кричал «Лыжню-ю-ю-ю»! Это на асфальтовой-то дорожке.

И за спиной у него было ружьё.

Жутко. Опасно. Непонятно.

Дядя, не останавливаясь ни на мгновение, покрыл нашу спрыгнувшую на обочину троицу вместе с велосипедами трёхэтажным матом и растворился в стволах, а мы аккуратно двинулись дальше.

И наткнулись на указатель: «База олимпийского резерва». И всё стало ясно: дорожки нужны для тренировки советских биатлонистов, а не для развлечений малолетних шалопаев на великах...

...Понаблюдав на следующем привале за долбящим кору дятлом и покидав на меткость шишки в чье-то дупло, мы отправились обратно...

Немножко грустно, но всё равно, хорошо...

У бабушки во дворе на Дубровинского 82 жило несколько примечательных личностей, о некоторых я уже рассказывал...

Среди прочих был дворник Володя-дурачок. Было Володе лет 50. И был он дурачок. Подозреваю, вы уже догадались.

С утра он выходил в грязных клетчатых штанах, махал большой метлой, поднимая пыль, а днём гулял со своей собакой на привязанной к ее шее верёвке. Ни поводка, ни ошейника, само собой. Верёвка за шею. Окрас у собаки был овчарочий, а во всём остальном она была чистый двортерьер. Ещё она была вся какая-то раздутая, толстая и имела некий ужасный вырост на пузе. Опухоль. Про болячки я тогда не знал, а про красоту вполне себе понимал. И я удивлялся, как совпало: и Володя – дурачок, и собака у него страшная... Гуляют меланхолично по двору...

...А ещё во дворе жил Женя. Женя был молодой, лет 27, и имел белые «Жигули» с круглыми фарами. Хорошая, кстати, иллюстрация благосостояния в Советском Союзе: на весь пятиподъездный двор - один автомобиль... Обычно Женя просто садился в авто и уезжал, но если вдруг открывал капот и начинал копаться, мы всегда подходили и тоже заглядывали. Задавали вопросы, давали советы... Поджидали момента, пока Женя закончит ремонт и вытрет ветошью руки. Тогда можно было затребовать честное «прокатите по двору?».

В жигулях пахло по-особенному. Пластик, дерматин, бензин или смесь всего этого... и с годами это не проходит. Когда у меня, спустя 30 лет, появилась «четвёрка», она пахла точно так же...

...Детские критерии выделения из толпы незатейливы. Сёстры Фаина и Ребекка Яковлевны были еврейки. Самые настоящие. Мужей у них не было, прожили всю жизнь вдвоём. На Новый год они наряжали крохотную ёлочку малюсенькими игрушками. Но самыми, что ни на есть, настоящими. Стеклянными шарами, сосульками, звёздочками, только сделанными для лилипутиков. Я много раз вслух восклицал, как мне хотелось бы хоть одну такую игрушечку. Сёстры ни разу не отреагировали... Еврейки...

...Пашкин папа был водителем Икаруса. 11-го маршрута. Он возил людей в аэропорт. Я думал: это, наверное, очень приятно делать такое полезное дело – доставлять пассажиров с чемоданами к самолётам, на которых они полетят в командировки. Конечно, в командировки, не на отдых же? На отдых на самолётах не летают. На отдых или быстро едут на автобусе на дачу или долго – на поезде на курорт. Мне повезло, я ездил. На Чёрное море. Один раз.

...Динькина мама была фарцовщица. То есть, тогда-то я такого слова не знал. Знал, что она где-то в непонятном месте что-то полезное, но дефицитное покупает, а потом всем жаждущим втридорога продаёт. Жаждущих было много, поскольку дефицитным было всё – от пудры с тушью до колгот с жакетами. Моя тётушка была ее частой клиенткой, а папа ругался, что она поощряет эту барыгу заниматься вредным делом. Тётушка не соглашалась, что дело вредное. Гендерное недопонимание, перерастающее в идеологическое...

Так и жили...

А ещё во дворе жил благообразный седой профессор (или академик, кто их разберёт) с бородкой, который знал кучу языков и считался светилом Союза в каких-то там отраслях, а также абсолютно чёрный и слегка придурковатый татарин. Может, для взрослых они и не были особенно заметны, но мы – подростки – этих двоих из толпы содворян всегда выделяли.

Сижу я как-то вечером под аркой, которая ведёт в наш двор, и вижу картину: с работы с портфелем неспешно возвращается профессор. Навстречу ему также неспешно, но заметно шатаясь, бредёт датенький татарин.

Оп, встретились. Профессор пытается татарина обойти, тот поднимает на профессора глаза, у него какие-то файлы в черепушке сходятся и он говорит на чистом татарском языке что-то типа «гыр-гыр-гыр».

Профессору явно неприятен и вид этой неглаженной личности и ситуация в целом, но он же воспитанный человек, он переспрашивает.

— Что-что?

На что татарин, нисколечко не стесняясь, тут же повторяет.

— Гыр-гыр-гыр.

Профессор на пару секунд задумывается и глубокомысленно говорит.

— Ничего не понимаю!

И тут дворник поднимает палец и угрюмо отвечает по-русски.

— Вот то-то!!!

Конец диалога.

Году в девяностом перевозили мы мою бабушку из Красноярска в Славутич. В квартире уже все шкафы разобрали, шмотки по коробкам упаковали, пришедший пятитонник почти под завязку загрузили. Но вдруг обнаружилось, что есть ещё подвал! Всё детство у бабушки провёл, а не знал, что у них что-то в подземной «стайке» хранится.

Спустились вниз, а там - пещера Алладина. Какие-то старые трёхстворчатые трюмо, древнючие резные комоды, лыжи, санки, набитые чем-то мешки, стопки книг и всякая всячина – от пола до потолка. Папа меня в середину засунул, говорит: «Подавай из углов всё, что сможешь». Я и подаю, предварительно пытаясь для себя оценить полезность раритета.

И тут вижу, у стены стоит какая-то одинокая дверца от холодильника. У бабушки на кухне стояла такая дрындычащая древность округлых форм под названием «Мир». Вот в точности от нее запчасть. Думаю, кому нужна лишняя дверка, если мы и сам холодильник уговорили бабушку оставить? Приподнимаю штуку и что есть силы выкидываю из «стайки» как можно дальше. А металлическая дверка берет и при ударе разваливается на десяток частей. Что за чудеса?!

Выбираюсь из завалов, подхожу и… холодею. Обнаруживается: то, что я посчитал дверкой, оказалось задней стороной вылепленной объемной картины Шишкина «Утро в сосновом бору». Я в первый раз увидел, что картины можно лепить!!! Выпуклые деревья, поваленная сосна, медвежата. Всё в объеме, вырастает из плоскости, можно потрогать. И всё это рассыпалось на части. Из-за меня!

Боже, как я расстроился! Хотел на память себе хотя бы одного медвежонка отбить, отломать, но не сумел.

Спустившийся за очередной порцией вещей папа моего горя не понял, а бабушка, когда я прибежал ей сознаваться, даже не вспомнила, что у нее что-то подобное было...

А мне до сих пор жалко…

Терпеть не могу холод. Лучше в убийственную жару сменить три промокшие от пота рубашки, чем трястись от мороза в напяленных свитерах и носках… В холоде мои мозги твердеют и мысли превращаются в сосульки.

В моём детстве в Красноярске был не слишком широкий выбор вкусняшек, поэтому лопали всё подряд: пучку (сибирский борщевик), «калачики» (просвирник), хвостики от «вертолётиков» (кленовых семян), цветки акации, можно перечислять долго… Но отдельно стояла ранетка-дичка. В нормальном виде мелкие тёмно-бордовые плодики этого растения даже в созревшем виде есть было невозможно, они были твёрдыми, малосладкими и противно горчили. Но стоило ударить первым минусам, как круглые горошины, одиноко висящие на уже избавившихся от листвы ветках, становились первейшим лакомством, мягким, сладким, с особым нежным привкусом. Мы ранетки в этом состоянии почему-то называли «мятными».

Нашёл такие в Славутиче. Теперь у меня когнитивный диссонанс и дихотомия. Ненавижу мёрзнуть, но жду заморозков.

Когда я впервые лет в пять услышал песню ВИА «Сябры» под названием «Олеся», я моментально влюбился. Ведь так птицы кричат в Поднебесье... Песня была такая щипучая, так теребила за струны, что мне показалось: дайте мне сейчас сюда любую Олесю, женюсь. Ну и что, что маленький, неважно, зато чувствующий.

Но Олеси не было. Была дочь милиционера, живущего с нами в одной квартире на «подселении», по имени Оксана.

— А что, имя созвучно, – подумал я. – Может...

Потом посмотрел на белесые реснички Оксаны и взгляд пыльного мотылька и понял: нет, Оксана – не Олеся.

Потом, где-то через год, сладкоголосая сволочь Юрий Антонов мою нерождённую влюбленность безжалостно растоптал, напев мне в уши «Анастасию». И я хотел, чтоб эта песня, эта песня не конча-а-алась... И чтобы мне вот прямо сейчас встретилась стройная длинноволосая Анастасия...

...Как я женился на Светлане, ума не приложу...

Все дети как дети, а у меня – приветик!

Малой я часто разговаривал во сне. Нёс всякую околесицу, но зато чётко, внятно, доходчиво. Слава богу, хоть недолго.

Для сестрицы это был бесплатный аттракцион. Заслышав мою речь, она бросала всё и принималась задавать вопросы.

— В альбоме, в альбоме, в альбоме!!!

— Что в альбоме?!

— Яйца в альбоме!

— Какие яйца?

— Уйди от меня, рыбёха саламандровая!

Такие вот милые сюр-диалоги с одним осознающим. Какой альбом, какая рыбёха? Кто бы рассказал... Но зато потом веселились оба!

А один раз совсем ужасно было.

Мы только переехали в новую квартиру. В одну из ночей мама проснулась на шорох. Видит: я тихонько в комнату зашёл. Она зовет, я молчу.

Подошел в полутьме к шифоньеру, открыл дверку, выдвинул нижний ящик, спокойненько помочился туда, так же молча и невозмутимо всё вернул, как было, и утопал в кровать…

Маме – вставай, всё мой, вещи стирай… А я типа не помню…

Я-то себя успокаиваю, что просто расположение зала (он же – родительская спальня) в новой квартире было зеркальным относительно туалета в квартире старой. Но мама придерживается несколько иного мнения.

Так что, если у вас есть вопросы, приходите через лет через двадцать, когда я сплю. Я как раз начну опять в детство впадать. Отвечу!

Привет лунатикам!

Когда я был маленьким, я был уверен, что в момент прижигания ранки на коленке йодом крошечные добрые борцы за чистоту вступают в бой с мелкими злобными бактериями и грязью. И оттого, что они там дерутся, бьются мечами, колются пиками, пускают стрелы, в ранке возникает нестерпимое жжение. Жечь перестало – наши победили! И... в йоде бойцы круче, чем в зелёнке :).

А ещё в детстве у пацанвы было два варианта «шпионского» языка.

Первый звучал так: питы пинипикопигда пинепипойпимешь пинипичепиго – в нем, как вы можете видеть, перед каждым слогом просто подставлялась приставка «пи».

Второй был посложнее и звучал так: тысы нисикогсодаса несе пойсомешьсе нисичесегосо – в нем после каждого слова подставлялось сочетание из буквы «с» и гласной, звучавшей в этом слоге...

После совсем короткой практики разговаривать так не составляло никакого труда, а главное, что родители ничего не понимали, воспринимали речь, как птичье щебетанье.

А у вас было?

Когда мне было шесть лет, моё детское тельце поймало какую-то летучую инфлюенцу и немедленно впало в жар. Температура поднялась за сороковник, и на меня, лежащего под одеялом и истекающего потом, сначала начал надвигаться потолок – он сужался и расширялся, забавно пульсировал и накатывал огромной тушей – а затем по потолку поплыли удивительные, невероятные сказочные парусники в сто парусов. Белые-пребелые. Красиво до невозможности.

Мама в это время сидела рядом, положив мне руку на лоб, а я пытался поделиться с ней этим невероятным зрелищем, смотри, смотри, какие потрясающие корабли, и тыкал пальцем ей за спину.

Но мама вела себя странно. Она вообще не реагировала на эти мои слова, не оборачивалась, не радовалась вместе со мной, а только грустно и испуганно глядела прямо на меня и молчала. Меня это расстраивало, ведь картинки были, и правда, превосходные.

Кисели я обожал. Во-первых, их было вкусно пить, во-вторых, можно было ещё до процесса варки четверть плотного кисельного кирпича сгрызть всухую. Сестрица, выбравшая в качестве вероятной специализации, которой в обязательном порядке учили на школьном УПК, профессию повара, похвастала, что притаранила оттуда пищевых красителей, поэтому на масляный крем для следующих тортов нам не придётся тереть на тёрке, а затем выдавливать через марлечку свёклу и морковку.

– Пищевой краситель… М-м-м-м… А ведь кисель синего цвета – это же эффектно! – подумал двенадцатилетний я и принялся при очередном поварском обострении рыскать по кухне.

Краситель нашёлся только один. Красный. Ну, тоже неплохо. Пусть будет красный.

Кисель выпили и забыли.

Папа в тот период работал на электро-вагоно-ремонтном заводе и, как это делают все советские люди, потихоньку носил оттуда обрезки буковых досок, из которых там делали сиденья. Спустя какое-то время досок насобиралось достаточно, и мы обшили ими коридор. Получилось несказанно красиво.

– Неси морилку! – сказал папа – Сегодня вскроем морилкой, а завтра пролачим. Она в нижнем выдвижном ящике на кухне.

Я долго рылся в шкафу, пытаясь как можно дальше отодвинуть понимание того, что пару недель назад мы выпили кастрюлю киселя с морилкой.

– Папа, это точно не пищевой краситель? – уточнил я, показывая пакет.

– Нет, это морилка.

– Ну всё. Мы все умрём. Я сварил из неё кисель.

Папа минуту подумал.

— Нет, пожалуй, уже не умрём. Морилка немецкая, качественная. Была бы наша, да, лежали бы уже на Бадалыке (красноярское кладбище).

И еще через пару минут добавил.

— А я думаю, чего это я дно у кастрюли два дня отодрать не мог, чёрное, но горелым не пахнет…

Будучи пацанами, любили мы с моим приятелем друг друга пугать. Выскочить там из-за угла и заорать страшным голосом...

Думаю, вы в курсе...

И вот как-то звонит Васька, который жил на пару этажей выше.

— Выходи, я спускаюсь, гулять идём...

Я пока оделся, пока спину о косяк почесал...

Выхожу в предбанник, слышу какая-то там возня неубедительная...

Открываю двери и вижу картину: лежит Василий ко мне ногами, к лифту головой, а над ним суетится мой сосед.

А сосед был старше лет на пять. С виду мелкий такой, но шустрик. И был у него один факт в биографии, благодаря чему его знал весь двор. Факт звучал как «мастер спорта по боксу»...

Вася, оказывается, быстренько после звонка два лестничных пролета преодолел, за дверью притаился и ждал. Створка приоткрылась, Васька и гавкнул что есть мочи...

А у соседа ж рефлекс. Бац. Нокаут...

Ржали потом, конечно, но друг друга больше не пугали. Мало ли таких... с рефлексами...

Много ли в детстве нужно для счастья?! Да самую малость! Например, найти поломанный теннисный шарик. Потому что целый шарик – это спортивная игра, а испорченный – это развлечение. Дымовуха!!!

Треснувший круглый инвентарь нужно разломать на мелкие кусочки, запихнуть их в пустой спичечный коробок, затем одну из молочно-матовых пластинок поджечь и тут же затушить.

Через мгновение кучка пластмассы начнёт исторгать невероятное количество дыма с очень характерным запахом. Подобным свойством также обладало вещество, из которого были сделаны школьные транспортиры и некоторые куклы-неваляшки. Последние встречались редко, первые было жалко, а шарик был расходным материалом, лопался часто и, как следствие, радовал пацанву.

Как-то раз, гуляя под собственными окнами, я обнаружил, что у сестры в комнате на втором этаже распахнута фрамуга, а оттуда раздаётся шум пылесоса. Отличный шанс использовать валяющуюся в кармане дымовуху и напугать сестрицу. Ну, повоняет в комнате немножко, зато весело!

Произведя все необходимые манипуляции и убедившись, что дым начал идти, я заметнул коробок в окно. С первого раза попал, между прочим! Жаль, никто не видел…

Оставалось дождаться испуганных визгов.

Однако, вместо громкой истерики из окна практически моментально вылетел обратно мой спичечный коробок и плюхнулся в траву, плюясь остатками дыма. А сразу за этим показалась физиономия отца. Это он пылесосил!

Прицел папиного взгляда сосредоточился на мне, а рот отчетливо произнес: «Быстро домой!»

Ой.

В Киев я приехал в первые дни нового 1989 года из далекой Сибири. Иностранцы для меня были сродни экзотическим животным жирафам. Первое время я тупо выходил на Крещатик, слышал иноземную речь и пристраивался рядом с компанией. Наблюдал, слушал...

Когда спустя пару месяцев в Киев приехала моя мамА, меня иностранцами было уже не удивить. А ее – еще да. Поэтому, когда нас в давке метро притиснули к сидящему молодому негру баклажанного цвета, мама выпучила глаза и толкнула меня локтем в бок.

Я многоопытно усмехнулся и промолчал. Эка невидаль, тю!

Но мама, нависая над лумумбой, продолжала пялиться и периодически заглядывать мне в глаза, вижу ли я это чудо.

Спустя пяток минут негр не выдержал, поднял указательный палец вверх и невежливо сказал на чистом русском: «Смотри в потолок!»

Мама покраснела, немедленно утянула меня на другую сторону вагона и потом долго молчала...

— Пошли в гости к Наташе?! – предлагают Коля с Валерой.

А мне что? Я в городе пока кроме этих двоих никого не знаю... К Наташе, так к Наташе. Третий день в Славутиче.

— Кто она?!

— Наша одноклассница, ты что?! На четвёртой парте сидит у окна...

— Пошли...

— Только чур ты сам будешь её звать!

А мне что? Сам так сам. Родители других детей меня обычно любят.

Звоним в квартиру. Эта парочка странно хихикает, толкает друг дружку в бока локтями.

Открывает дверь красивая женщина, видимо, мама. Видит частично знакомые лица, начинает улыбаться.

— Здрасьте! А Наташа дома?! – очень вежливо вопрошаю я.

У мамы лицо меняется, а позади меня раздается взрыв гогота.

— Что?! Кто?! – недоумевает дама.

— Надя, тёть Ира! Надя дома? – отодвигает меня в сторону Коля, пытаясь успокоить ржач.

Подкололи, значит. Воспользовались пустотой сознания. Чужое имя подсунули.

— Надя, к тебе пришли, – кричит куда-то в люстру мама.

Выходит Надя-Наташа. С сомнением осматривает нашу троицу.

— Мы к тебе! – сообщает Коля.

— М-м-м-м, а зачем? – подозрительность из лица Нади не пропадает. Видимо, реноме шутников и приколистов у парочки уже сформировалось. А значит, теперь и у меня.

— Посидеть!

— А-а-а-а! – лицо Нади светлеет. – Я сейчас!

Девушка пропадает за дверью, через мгновение появляется с табуреткой, ставит её на коврик, основательно усаживается.

Ребята непонимающе втыкают в нее глаза.

— Что?! – также радостно вопрошает Надя и делает широкий приглашающий жест на ступеньки. – Садитесь!!!

Тут уже заржал я.

Надо было видеть лица этой развесёлой парочки. Шли поюморить, но сами оказались объектом шутки.

Пришли ко мне? Ко мне! Вот она я. Посидеть? Посидеть! Садитесь! Я с вами!

Спасибо, Надя!

После уроков мы пришли к Лёшке домой и внезапно поняли, что мы – великие экспериментаторы! И сегодня предметом опытов будут химические реакции.

– Лёха, тащи самую большую кастрюлю и всё, что есть в холодильнике...

Я был творцом, алхимиком и главнокомандующим в одном лице. Лёха – поисковой машиной и экспресс-доставкой.

Для начала мы смешали все жидкости, которые смогли найти на кухне: молоко, клубничное варенье, уксус, растительное масло, ... – в дело шло все. Субстанция тщательно перемешивалась, булькала и изредка дымила. Сыпучее! Сода, мука, стиральный порошок, кофе, соль, сахар...

Цвет масонской массы менялся кардинально.

– Аптечка есть? Тяни сюда!

Йод, зеленка, дробленная в ложке таблетка, одеколон, майонез, валокордин и корвалол, шампунь и чистящее средство...

Лёха гномом-подмастерьем метался по квартире, собирая вспоминаемые мной ингредиенты. Я же низко склонился над сосудом, помешивал, поплёвывал, принюхивался и внимательно наблюдал. Порой реакции вызывались абсолютно невинными и неожиданными компонентами. Внезапно менялся цвет, или всё шипело, или сворачивалось, или... в общем, весело и захватывающе...

...

Постепенно всё, что было в доме густого, жидкого и горючего оказалось в нашей кастрюльке. Яркие реакции пропали. Запал сошел на нет. Магического вещества получилось больше полкастрюли.

– Лёшка, куда это?! В унитаз?!

– Сдурел?! Еще жахнет...

– Ну, давай в окно!

– Давай!

Первый этаж позволил совершить злодеяние быстро и практически незаметно. Правда, через пару дней в окружности метра от эпицентра пожухла вся трава и потом ещё пару лет растительность росла неохотно и неубедительно, но это не мы! Честно-честно не мы! Это радиация!

А назавтра Лёха не пришел в школу. Оказалось, что мне, непосредственно взаимодействовавшему с домашними реагентами, хоть бы хны, а у работающего на подхвате в отдалении Лёхи и лицо и руки покрылись здоровенными волдырями, глаза покраснели, уши свернулись в трубочку, всё чесалось и зудело. Сила воображения, наверное. Понапридумывают себе ужасов, а потом болеют...

Тьфу.

Есть шутка: «Как узнать байкера-оптимиста? У него зубы в мошках...»

Мотоцикл – это вау! Мотоцикл – это ветер, скорость, свобода!

Так думал шестнадцатилетний я, когда папа впервые посадил меня за свой Минчак по пути с рыбалки. Показал, что нажимать, и мы полетели! Йах-х-х-ху-у-у-у! Но недалеко.

Через пару километров оказался поворот на 90 градусов. А что надо сбавлять скорость мне не сказали. В мультиках никто не сбавляет.

...Крупная фракция щебня на грунтовке ведёт себя непредсказуемо. Она выскакивает из-под колес твёрдыми салютами и улетает. Мотоцикл при этом оказывается на боку, а юный Росси по-прежнему со всей дури выкручивает на себя ручку газа.

Один круг по земле, второй, третий... Протёртым оказывается ботинок, носок, нога...

Так бы, пожалуй, и крутился в этой смертельной карусели, сдирая мясо, если бы папа не дотянулся и не нажал какую-то волшебную кнопку, глушащую двигатель...

...Мотоцикл через час завели, нога зажила, я осознал, в чем были ошибки... но по сей день на этих двухколёсных друзей я поглядываю с опаской. И понимаю, что хорошо иметь за спиной кого-то, кто в нужный момент всё остановит...

Решил папа как-то в селе домик побелить, да мела немного не хватило. Вспомнил он, что когда копал червей для рыбалки в коровнике соседней деревушки, видел там в углу большую кучу этого белого порошка. Не особо заморачиваясь, метнулся он на своём минчаке до коровника, полведра мела притаранил и избу добелил…

Спустя какое-то время, зовет меня папа посидеть на озере с удочками, попялиться на поплавки. Ну и, понятное дело, заезжаем мы снова в тот самый коровник за червями. Навоз лопатами поворошили, идем на выход. Вдруг папа останавливается, хохочет и говорит: «Смотри! Это для меня послание».

А на воротах коровника размашисто мелом написано (сохраняю стилистику автора):

«Хто брав крейду – казёл натуральный!»

А не трогай чужого, кАзлёночком станешь… Натуральным…

В подростковом возрасте, как и у большинства пацанвы, одна стена у меня была полностью завешана полиграфической дребеденью: цветными плакатами, черно-белыми фотографиями видеосалонных кино-кумиров и дешёвыми разворотами из журналов. Брюс Ли с нунчаками и разодранной когтями грудью, Шварценеггер с перемазанным сажей лицом и огромной пушкой на плече, Ван Дамм в крутых очках, конечно же, Виктор Цой в чем-то чёрном, в общем, всякое разное. У каждой фотографии и плаката была своя история: какой-то я выпросил, какой-то обменял, какой-то сам перепечатал. Я знал каждый.

В один из дней зашла к нам в гости моя кузина. Уселась в крутящееся кресло и принялась всю эту коллекцию разглядывать. Я валялся на кровати, читал очередную фантастическую книжку, занырнув в более захватывающие миры, чем этот, сестрица существовала в фоновом режиме.

И тут она читает: «Има реаль партай анималь», да ещё с немецким акцентом, полученным на школьных уроках, с эдакой гитлеровской грассирующей «р-р-р».

Я аж вскинулся. Приоритет со слоями реальности моментально сменился. НЕТ у меня такого плаката!

— Что это ты сейчас прочитала?

— Има реаль партай анималь? Вот! – и тыкает пальцем в плакатик, на котором на фоне исписанной граффити стены сидит шимпанзе, с начесанным синим ирокезом на голове и банкой пива в руках. И внизу листка надпись: «I'm a real party animal!»

Тьфу ты, блин! Нестыковка транскрибирования, все нормально...

— А ну-ка, – говорю, – Этот прочитай!

— М-м-м, Микхаэль Яксон!?

— Микхаэль Яксон! – я заржал в голос, – Знал бы король поп-музыки, как ты его только что отименовала... Джексон, швестер, Майкл Джексон! Уф-ф-ф…

И я снова уткнулся в книжку.

В Красноярске снег выпадал в октябре и лежал до апреля. Зимний цикл от летнего на физкультуре отличался только одним: пару месяцев мы бегали вокруг стадиона ногами, а с приходом холодов – на жёстких, нескользящих лыжах. Я с тех пор к бегу и лыжам как-то не очень...

А тут однажды школа расщедрилась, выделила автобус, и нас повезли кататься в лес за Академгородок. Там были склоны, спуски и подъемы, поэтому приходилось не просто тупо безостановочно переставлять ноги и махать руками с палками, а иногда получалось лихо скатываться с горки, красиво полуприсев и зажав палки подмышками... Типа, прыгун с трамплина, вот-вот в полёт. Всё развлечение.

Но главное, от Академгородка было полчаса до нашей дачи. Где спрятан запасной ключ, я знал, подозвал парочку приятелей и пообещал им приключение. После убедил учительницу, что с нами ничего не случится, ибо я тут все знаю, и мы пошли.

Вы ходили зимой по тайге? Вот тропа. Набитая, плотная. На шаг в сторону сошел, наст пробил – всё, выше колена в снегу.

Да ещё и идти в горку.

Мы ещё километра не протопали, как приятели принялись канючить, что не нравится им такое приключение. На штанины снега налипло по килограмму, ледяные кристаллы в ботинки набились, вниз стекают, носки мокрые, спина мокрая, шапки набок...

Вася был чуть более оптимист, он сказал: «Ну ладно, придем, печку растопим, согреемся. Воды в колодце наберём, чай заварим!»...

Я иду, молчу. Это же не деревня, это дача! Откуда там печка?! Электроплитка на две конфорки. И колодца отродясь не было. На колонку с 40-литровой флягой на тележке катались черти куда...

Шли, шли, пришли. Основная дорога между домишками в одну полосу почищена, а за забором, на участке снега – по пояс. До калитки кое-как руками докопались, распахнули ее наружу, а толку?! До самого домика – полуметровая белая дрянь. А лопата спрятана под верандой. Чтобы до этого места добраться, нужно ещё час копать...

Лица у приятелей погрустнели и стали недобрыми. Чувствую, что сейчас меня будут бить.

— Вот так нужно! – говорю.

Ложусь на наст и качусь в сторону домика. Не проваливаюсь.

Аттракцион! Докувыркались все, лезу в нычку, ключа нет...

В апреле, думаю я. В апреле найдут родители мой окоченевший жалкий трупик... Но к счастью вспоминаю дедову хитрость: вытягиваю из оконной штакетины пальцами два хитрых гвоздика, вынимаю одно из множества стеклышек, просовываю внутрь руку и открываю замок изнутри. Победа!

— А чё, печки не-е-ету?! – гундят одноклассники, войдя внутрь.

— Нету! – обвожу взглядом кухоньку, – зато есть... суп!

И я ловким движением фокусника выхватываю с полки пакетик с гадостью быстрого приготовления, в котором вместо макарон – смешные звёздочки, а вместо морковки и мяса – невнятные сморщенные комочки.

— А вода-а-а-а?!

— Так снегу же полно! Натопим... – и я незаметно щёлкаю выключателем, проверяя, есть ли электричество. А то – всё!

Лампочка загорелась, плитка заработала, снегу натопили.

...Это был невероятно вкусный суп. Просто сказочно! Сошло за приключение...

В детстве я думал, что мой папа - самый высокий в мире.

У папы был дембельский альбом с бумажными матовыми страничками между альбомными листами, на фотках папа стоял в форме в обнимку с разными другими солдатами из ракетных войск стратегического назначения. И он всегда был выше них всех. 181 сантиметр.

А потом я вырос и стал 193. Так странно.

В детстве я очень любил, чтобы папа катал меня на шее.

Как-то, когда мне было уже лет одиннадцать, папа уехал в золотоискательскую артель на заработки. Его не было почти год. Я за этот год стал взрослым и самостоятельным. А когда увидел его, выходящим из автобуса, сразу сказал: «Понеси меня на шее?!»

И он поднял, посадил и понес. По-моему, мои пятки били ему по животу, такой я уже был здоровый. Но стыдно мне не было ни грамма.

Потом, когда я стал 193, мне очень нравилось при встрече обнимать папу и немного приподнимать. И папе не было стыдно.

Я с детства знал, что папа очень сильный. Точнее, жилистый. Он борол на руку всех, кого я знал, даже огромного красномордого дядьку по кличке Шульц.

Папин папа – мой дед – имел восьмерых детей и прожил 96 лет. Я знал, долгожительство передается по наследству. Это у нас в крови.

А потом папа умер. Ему было 57 лет. Мама привезла его из Крыма с оранжевыми белками глаз и жёлтой кожей. Рак желчных протоков IV степени. Билирубин в крови.

Как-то утром, прежде чем убежать, я заскочил в спальню, где он лежал, а он сказал:

— Все, сынок, кончаюсь!

— Да прекрати, – ответил я.

Через час вернулся, а папа кончился.

Я не плакал. В то время я читал кучу эзотерической литературы и четко знал: папа ушел в мир иной, и мы ещё поболтаем. Да и ... 57 лет ... не так уж и мало.

Сегодня многим моим друзьям около 60, и я понимаю: они вполне себе молодые, сильные мужики. Им есть, что показать, и есть, что рассказать.

Года через 4 на очередной избирательной кампании мы привели кандидата в какие-то мэры на завод. Встреча с людьми, видеосъемка, все такое.

И мы зашли в цех термистов. Точно такой же, в каком работал мой папа на ЧАЭС. И термопечи точно такие. И мужики ходят такие же. С такими же лицами. И мне показалось: сейчас из-за вон той печи выйдет папа. А он не вышел.

И тут меня накрыло. Держусь за стену, вдохнуть не могу. Нету. Папы больше нету. Нигде. Мы с ним не поговорим. Никогда.

А плакать нельзя, нужно держать лицо, сто человек вокруг. Постоял-постоял, да и пошел потихоньку. Один. Сто человек вокруг, а я один. Папы нет.

Сколько бы я мог ему сегодня задать вопросов! Когда и сам многое понял. Сколько бы рассказать. Как бы мы шутили! Как бы вместе… да что угодно. Но папы нет...

На днях шел с коллегами. Все примерно моего возраста. Один достал мобильный и говорит: «Привет, пап! С днем рождения!» И мне так завидно стало, прямо, до слез...

Разговаривайте с родителями. Сегодня. Сейчас!

В нашей школе учился дурачок. Я понимаю, все подумали, что их там были сотни, тут не поспоришь, но Федя был приметный. Был он года на три младше нас, но в росте не уступал. Длинный, вечно пришибленный, корявый, ссутуленный, смотрит в пол, а если не в пол, то глаза мечутся, как курица по дороге. Речь невнятная, словно камни жует.

Надо ли говорить, что над ним постоянно издевались? Одно благо, в коридорах он появлялся редко, а, возможно, и вообще в здании школы. Во всяком случае, я с ним практически никогда не сталкивался.

Как-то идем частью класса, а навстречу Федя.

— Здорово, Федя, – кричит Кот, – Расскажи нам про первобытных людей?!

Глаза Феди вспыхивают радостью, и он тут же начинает что-то бубнить про австралопитеков, питекантропов и прочих неандертальцев.

Но, конечно же, его не слушают, все просто движутся мимо дальше. Федя медленно «тухнет».

— Прикинь, – говорит Кот. – Он не просто идиот, он – идиот, сдвинутый на древнем мире… мне Безганс подсказал… Это ва-а-аще!

Я же в тот момент только закончил читать дилогию Жозефа-Рони старшего «Борьба за огонь» и «Пещерный лев».

— Древний мир – это интересно, – отвечаю…

На этом и закончили.

И тут буквально на следующий день я по пути на остановку вижу бредущего впереди меня Федю. Догоняю его.

— А что ты еще знаешь про древнейшую историю?

— Всё! – скромно отвечает Федя.

— Расскажи?!

И началось. Палеолит, каменный век, синантропы, кроманьонцы, затем откат в меловой период, мезозойскую эру, всплыли тираннозавры, бронтозавры, археоптерикс и тому подобное.

Федя махал руками, половину слов терял вместе со слюнями, но это была самая интересная лекция по истории, какую мне приходилось слышать…

В восьмом классе у меня было 365 прогулов уроков за год. Я запомнил цифру, потому что она соответствовала количеству дней в году. Выходило, что я прогуливал по одному уроку в день. Однако меня никто не наказывал, потому что на фоне остальной нашей банды я был примерным учеником. Николаевка, что тут добавишь...

День у нас начинался со встречи на кухне у Старика. «Стариком» старик стал не из-за возраста, а из-за седой прядки в цыганской шевелюре. Как правило, первый урок прогуливался по умолчанию. Исключение составляли несколько предметов с особо злобными учителями.

В 8-00 мы садились играть в «Дурака» и по ходу игры решали, на какой предмет стоит явиться...

...Немка была очень доброй пышной сорокалетней блондинкой, любительницей глубоких декольте. Несколько раз за урок ее грудь пыталась выбраться из тюрьмы и немка аккуратным движением мизинчика заправляла все добро обратно. Пацаны были в восторге.

...Химичку звали Вильма Христиановна. Вообще, немецких имён было на удивление много в далёкой Сибири. Впрочем, как украинских и литовских. Результат советской политики высылки неугодных.

Вильма Христиановна детей не любила.

Как-то раз, сидящий со мной рядом Васька Белов, положил голову на руки и уснул на парте. У Вильмы была привычка бродить между рядами. Обычно я в такой ситуации контролировал процесс и в нужный момент его будил, но тут так увлекся рисованием в тетради, что провтыкал. Вильма подкралась и что есть силы шарахнула по парте указкой. Васька вскинулся в испуге, выхватил у училки указку и вмазал той по бедру. Сломал указку...

Директор – мужик – принял испуг спросонья за убедительное оправдание, обошлось записью в дневнике о ненадлежащем поведении. Странно, что у Васьки вообще нашелся дневник. Тетрадь у нас, как правило, была одна на все предметы.

Математику в 8 классе я не сдал. На пересдаче препод – высокий дядька с кучерявыми итальянскими волосами – одновременно принимал у меня ответы и играл с тремя десятиклассниками в шахматы. На трёх разных досках. При этом школьники сидели за фигурами, а математик – рядом со мной. Все три партии он держал в уме. В двух случаях он поставил мат, а затем из жалости одарил меня тройкой и выпроводил. Результат третьей партии остался мне неизвестен.

После этого экзамена я стал относиться к точным наукам вообще и к математику в частности гораздо лучше. Раньше мне казалось, что этому преподу на всех школьников глубоко нас&ать. Теперь я понимал, что не на всех, а лишь на арифметических тупиц типа меня.

На три летних месяца – на каникулы – математик всегда уходил в запой. Много лет одна и та же программа. Три сезона – гений, один – животное... Его потом выгнали из школы.

...Физичка была нашей классухой. Она была никакой. Что-то бубнила, оттарабанивая урок, вне зависимости от того, насколько нам интересно. Но у нее было ноу-хау. Иногда урок она начитывала на плёнку бобинного магнитофона, включала нам такую аудиолекцию в начале занятия, и на 40 минут куда-то смывалась. В принципе, всех устраивало. В классе в это время происходил саморегулируемый беспредел. Каждый творил, что хотел, но в меру громко, чтобы не привлекать внимание директора, чей кабинет находился рядом.

Как-то нас троих, как провинившихся, оставили после уроков наводить порядок в классе, и мы из вредности понаговорили на магнитофон всяких гадостей, для конспирации переключив запись на другую скорость. Уже через несколько дней физичка требовала в школу наших родителей. Оказалось, она умеет переключать режимы воспроизведения.

Родителей, конечно же, никто не пригласил, но это было и не нужно. Важно было перед классом сохранить лицо. Или обозначить таковое сохранение.

Потому что, что возьмёшь с придурков? Ножи на уроках не достают - и то ладно...

Информатичка была совсем юной, и называть ее Ириной Михайловной было как-то странно, но наличие в классе компьютеров волновало нас куда больше, чем возрастные и даже гендерные различия с симпатичной учительницей.

Так как с химии мы сбежали, под кабинетом информатики на втором этаже наша троица оказалась самой первой, еще до звонка с урока. Ирина прискакала до начала перемены, радостно защебетала.

— Ой, мальчики, как хорошо, что вы уже здесь! – открыла класс, бросила ключи в верхний ящик, добавила, – я на пять минут опоздаю…

И унеслась. Это решило дело. Мы переглянулись, подумали и сказали:

— Леха, беги! Мы отмажем…

И Леха побежал. На рынок, туда, где трудился мастер по изготовлению дубликатов ключей. Само собой, не забыв прихватить из стола оригиналы.

Отмазать Леху было несложно, куда труднее было положить незаметно ключи назад.

Первую половину урока нам скучно рассказывали про алгоритмы и про иф-ту-го-елсе. Но ближе к концу школьникам было позволено усесться за магические аппараты, на системники при помощи магнитофона были загружены игрушки типа тетрис и змейка, и ученики вовсю начали преподшу подзывать, отвлекать и задавать дурацкие вопросы.

Ирина ходила от компа к компу, и с задачей возврата связки мы тоже справились.

С этого момента мы стали удивительными обладателями отмычек от волшебного класса. Класса с персональными компьютерами системы БК, или попросту бэкашками, с ч/б, а правильнее сказать з/б (зелено-белыми) мониторами и лейбой «Информационно-вычислительное устройство» на системниках.

Дальше нужно было действовать так: часов в шесть вечера – незадолго до конца второй смены, необходимо было пройти в рекреацию первоклашек на первом этаже и незаметно повернуть там все ручки на окне, под которым располагалось столовское крыльцо.

В девять, когда стемнеет, с взаимным шиканьем, хихиканьем и веселым страхом пробраться в школу и тихонько, чтобы не потревожить сторожа, перебежать на цыпочках на второй этаж. Неслышно отомкнуть, а потом замкнуть кабинет, включить три из восьми компов и, наконец, выдохнуть.

Вот магнитофон, вот кассета, а вот распечатка с кодами какой-то программы на бейсике. Нам было все равно какой. Да-да, мы проделывали все эти масонские таинства не для того, чтобы слопать побольше белых точек-яблочек, отрастив длинный хвост, или поскладывать в стаканчик побольше фигур. Нет, мы пробирались в класс, чтобы стать БОГАМИ, повелителями PC, ведь, кто знает команды, тот и управляет машиной. Мы приходили изучать BASIC.

– Жека, LINE чертит линию. Ну-ка, поменяем цифру после запятой. Ага, это жирность линии… – А Циркле – это круг! О, а если так, то овал. Ну-ка, ну-ка….

…На четвертый день нас поймали. Сторож вышел покурить на крыльцо и увидел странный свет из окна. Он поднялся наверх и вежливо постучал, чем перепугал нас неимоверно. После долгих препираний шепотом и округливания глаз, нам пришлось открываться и каяться.

Парень был только после армии, но нам казался большим и страшным. Оказалось, что дури у него в голове не меньше нашего. Узнав, что здесь можно поиграть на настоящем компьютере, грозный сторож немедленно продался трем старшеклассникам с потрохами. С тех пор он сам открывал нам дверь школы и по паре часов играл в загруженные с кассеты дурацкие игрушки, не отпуская нас домой к волнующимся родителям.

Мы же уже добрались до рисования спрайтов и движения объектов. Сами! Без книг! Методом тыка и перебора операторов из распечаток со случайными кодами…

…А в один из вечеров в класс пришел Борода. Борода – это суровый директор, которому было плевать на программирование, но не плевать на порядок. Сторожа уволили, нам надавали по шеям и заставили вернуть ключ. Но было поздно. Любовь к компам было уже не убить.

На одном из уроков, посвященном творчеству известной русской поэтессы, учительницу русского языка и литературы Анну Ефимовну школьница, оговорившись, ошибочно назвала Анной Ахматовной. С тех пор иначе русичку и не именовали.

На занятии, где разбирались произведения современных поэтов, меня внезапно подняли и задали неожиданный вопрос, могу ли я наизусть представить публике какой-нибудь образец поэтики нынешних рифмотворцев. Я, по правде говоря, не очень мог, ибо не учил.

Что-то свое вместо Роберта Рождественского я однажды уже Ахматовне подсовывал, повторяться не рискнул.

— А Владимир Высоцкий относится к современным поэтам? – каверзно спросил я.

Сам-то я точно знал, что относится, поскольку а) современный и б) поэт, у меня на полке стояла целая книжка под названием «Клич» с его стихами.

Анна Ахматовна подняла глаза к потолку, вспоминая, было ли разрешение считать Высоцкого поэтом, и неуверенно пожала плечами.

— Можно…

— Догонит ли в воздухе или шалишь летучая кошка летучую мышь? Собака летучая кошку летучую? Зачем я себя этой глупостью мучаю?

— Это точно Высоцкий?

— Точно! Ну, хотите, другой? Спасите, спасите! О ужас, о ужас! Я больше не вынырну, если нырну. Немного проплаваю, чуть поднатужусь, но силы покинут — и я утону. Вы мне по секрету ответить смогли бы: Я рыбная мышь или мышная рыба? Я тихо лежала в уютной норе – читала, мечтала и ела пюре. И вдруг — это море около, как будто кот наплакал! Я в нём как мышь промокла, продрогла как собака. Спасите, спасите! Хочу я, как прежде, в нору, на диван из сухих камышей. Здесь плавают девочки в верхней одежде, которые очень не любят мышей….

Анна Ахматовна сотворила на лице прищур Феликса Эдмундовича, о-о-о-очень подозрительно на меня посмотрела, но оценку поставила.

Стихи мне всегда ложились в голову сами, их не нужно было заучивать, это часто спасало. А от «Алисиного» цикла Высоцкого я просто пищал. Вся подборка сильно отличалась от печатаемой в «Юности» и других журналах поэзии.

…Женька тоже был с подковыкой. Просто учить стихи ему было скучно, он их периодически модифицировал и наблюдал, заметит ли преподаватель. Вот и сейчас, когда ему досталось творение Сергея Есенина «Гой ты, Русь, моя родная», он выставил вперед ножку и с выражением начал…

— Гой ты, Русь, моя родная, хаты — в ризах образа...

Анна Ахматовна удовлетворенно закрыла глаза и начала вымахивать рукой ритм.

Женя тем временем, не снижая эмоционального накала и выразительности, подобрался к финалу.

— Если крикнет рать святая: «Брось ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая...

— Садись, пять!

— …Я в Америку хочу!»

Анна Ахматовна широко распахнула глаза, остолбенела и спустя пару секунд закончила, держа лицо.

— С минусом!

Гранит знаний – он опасный. От него в лучшем случае крошатся зубы, а в худшем он сильно бьет в голову. Но это я теперь знаю, а в детстве я был маленький, настырный, но непостоянный...

И все время куда-то поступал и где-то учился...

И бросал. Причем бросать мне нравилось больше. Пожалуй, ради этого момента наполненности Свободой в момент «бросания» и поступал...

В итоге, 9 оставленных на растерзание другим студиозусам учебных заведений, из которых 4 – ВУЗы...

После 8-го класса, решив, что штурман речного пароходства – это самое то, что любят девушки, я сдал экзамен по математике (это, между прочим, подвиг, кто не догадывается) в речное училище. Форма опять же. Китель! Красота!

Но когда выяснилось, что к черной отутюженной форме прилагается двухъярусная панцирная кровать в казарме 5 дней в неделю, тумбочка дневального и стабильное битие физиономии старшекурсниками, в разуме наступило просветление в виде нецензурной фразы «данунах» и документы немедленно были переданы в (внимание) кулинарное училище! Оно попалось по пути домой...

От этого милого заведения у меня осталась память о мытье окон газетами и бессовестно слямзенный восковой муляж котлеты на восковом же кусочке хлеба. Кусочек, само собой, несколько раз подсовывался друзьям и некоторые опытные дантисты по следам зубов легко смогут выяснить, с кем я дружил в детстве.

Не судьба учиться по профилю Геннадия Хазанова взглянула на меня первого сентября. Она внимательно смотрела мне в лицо двенадцатью парами девичьих изучающих глаз и похихикивала. Двенадцать девок, а я один!!! А мне 15 лет! Нет. К такой войне я оказался не готов...

В школу, в школу...

Родители, имейте в виду: в 15 лет ребенок НЕ ПОНИМАЕТ, чего он хочет! Кого – иногда уже да, а чего – еще нет...

После 11 класса за неделю до экзаменов в ВУЗы я вдруг в книжке по астрологии прочитал, что конкретно из меня – длинного, нескладного меня с торчащими во все стороны усиками – вполне может получиться шикарный историк. И я сел и за семь дней прочел 11 учебников истории. Оказалось, что в школе эти учебники каким-то образом обходили меня стороной.

Узнал много нового, но оказалось, что зря...

Если на вопрос по Емельяну Пугачеву я еще что-то по картам и обрывкам «Капитанской дочки» рассказал, то второй вопрос совершенно меня ошарашил. В устах председателя комиссии – седого благообразного старикашки в толстенных очках – он звучал убийственно:

— По отношению к чему Новая Экономическая Политика была новой?

– Тю! – ответил я. – Конечно, по отношению к старой!!!

Председатель комиссии минимум полвека преподавал историю КПСС. Подозреваю, что он даже когда-то стоял рядом на броневике. Поэтому он по-гэбэшному прищурил на меня правый глаз и сказал дребезжащим, но твердым голосом:

— Молодой человек – шутник?!!! Ясно! ДВА!!!

Историком я не стал...

— Ну так что, год терять что ли? – вновь завела разговор мама через пару недель после того, как я завалил вступительный на Черниговский исторфак? – Ты бы сам чего хотел?

— Свободы и спокойствия, – хотел бы ответить я, но это было чревато какой-нибудь очередной нудотиной, и я просто прикинулся шлангом, – Что?!

— Вот ты бы куда хотел поступить?!

— А! На иняз, – я понимал, что в Чернигове кафедры нет, время для поступления уже ушло, а за год или ишак сдохнет, или…

— А сдашь немецкий?!

— Так я хочу на английский!

По-английски я знал с десяток слов, крохи, упавшие изо рта зубрившей сестры. А немецкий вообще терпеть не мог. Всю школу злился на Пашку Ткаченко, который меня убедил, что по-немецки говорить легче. Говорить-то, может и легче, а думать – нереально. Какое-то бесконечное лего.

— Ну, хорошо. Полетим в Красноярск. Договариваться. Там и факультет имеется, и жить есть где…

Блин. И мы полетели.

— Давайте так, – рассудительно предложила зав. кафедрой, выслушав дикое предложение мамы взять меня после всех экзаменов без знания языка на факультет, где девять человек на место, – У вашего сына есть июль и август, чтобы получить основы языка. Запишите телефон Эти Абрамовны – это наш древнейший и опытнейший педагог. Сейчас она уже почти не преподает, но учеников берет. Пускай э-э-э-э… Виталик позанимается у нее, а в конце сентября придете, я посмотрю, есть ли нам о чем говорить…

— Сентября? – удивилась мама.

— Ну да. Он если и поступит, то на подготовительный факультет, на рабфак. Утром стройка, вечером учеба. Других вариантов ждать наивно.

… Эте Абрамовне было лет триста. По слухам, эта польская еврейка училась еще в католической гимназии, то есть, даже до Ленина, а тот уже и умер давно! Но разъясняла она невероятно доступно. За три месяца я освоил шесть времен, выучил все модальные глаголы в любых вариантах и половину списка неправильных.

— После твоего летнего «объема» знаний в виде «маза-фаза-систа-браза» я, если честно, поражена, – сказала заведующая кафедрой в сентябре. Это удивительный прогресс. Подавай документы…

…Как же мне нравилось учиться! Группа состояла из 10 девчонок, двадцатилетнего мужика после армии, поступившего по квоте и… нахального меня. Уроки-стройка, стройка-уроки, монофтонги, дифтонги, питэ пайпе пикд э пэк ов пиклд пеппа, кривляние перед зеркальцем для разработки нужных мимических мышц… как же все это было интересно!

Учебный год пролетел сверкающим сюррикеном… Выпускной экзамен с рабфака был автоматическим поступлением на первый курс. Раздавая работы и подводя итоги, кураторша приближала мою смерть.

— Вот вы все, – обращалась она к девчонкам, – изучаете английский почти семь лет. А что толку?! И только Медведь, который в августе еще десятка слов не знал, бэкал и мэкал, догнал вас и перегнал…

— Что же она делает? – думал я… – Ну да, талантлив… Но зачем же всем об этом рассказывать?!

Впрочем, на первом курсе, когда группы заполнились амбициозными, грамотными выпускниками, среди которых было немало пацанов, я оказался среди середнячков. Там таких талантов были стада.

Психология оказалась занимательной, латынь – скучной, музыковедение – познавательным, информатика – смешной. Оказалось, что бейсик я знаю лучше училки. На третьем занятии она поставила мне «автомат» и велела больше не появляться. Бесила только политическая история…

Однако нагрузка росла, свободного времени оставалось все меньше, некоторые предметы казались бессмысленными, а учителя – тиранами, подготовка к экзаменам отнимала все силы и в какой-то момент после зимней сессии, я обнаружил, что сдулся. Все. Не. Ин. Те. Рес. Но. Инерции хватило еще на пару месяцев, а потом повеяло весной, и вместо ВУЗа я стал ходить в кино. Дурацкий французский фильм «Бум» я посмотрел раз девять, «Бум-2» – шесть. Мог подойти к двери кинотеатра и продолжить любую фразу актеров.

В мае, понимая, что хвосты с таким количеством сочленений уже никуда не спрячешь, я забрал документы и уехал домой. Балда!

Однажды, в перерыве между работой, я снова решил поступить. На русского филолога. Так как результат поступления был мне, в принципе, не важен, настроение у меня было крайне пофигистическое. Я бы даже сказал, игривое настроение. И достался мне на экзамене по литературе непростой вопрос: «Революционная тематика в лирике Некрасова»...

Йо-мое...

Я, кроме того, что труд этот, Ваня, был страшно громаден и чахлый-худой белорус, ничего не помнил. Вообще. Поэтому, когда я шел за стол к экзаменаторам, вид у меня был безумно уверенный, взгляд прямой, а речь внятная и твердая.

Я сказал: «Боюсь, что это произведение Некрасова не совсем соответствует заявленной тематике и не раскрывает революционности, но я хочу вам рассказать именно его...».

И со стеклянным глазом и патетикой в голосе выдал двухстраничное сочинение 17-летнего балбеса по имени Виталий, то есть поэтирующего себя...

Бред типа: И в бреду горячечном заступ он хватает, и в высокий замок тот на скале бежит. Мужики собрались, странно усмехаются. Уж толпа великая к выходу спешит.

Причем, так как декламировал я без запинок и с достойным Станиславского интонированием, я был уверен, что на втором абзаце меня остановят. Но нет. Пятидесятипятилетняя председательша и ее молодая коллега, приподняв бровки, выслушали все! До конца!

Конечно! Абсолютно незнакомое им произведение великого литератора. Несколько раз во время бенефиса меня сильно пробивало на смех, но я устоял, понимая, что и без этого меня сейчас выведут на чистую воду и распнут. А может даже и пару раз...

И опять я ошибся! Председательша поправила на носу очки и промолвила: «Вы о-ши-ба-е-тесь!» Я замер в предвкушении фразы «Это – не Некрасов», но мадам продолжила: «Николай Алексеевич в этом произведении говорит именно о предрасположенности общества к бунту. Бессмысленному и беспощадному» и дальше объяснила мне, чем руководствовался великий поэт, создавая этот вирш.

Оценка четыре. Свободен...

Преподаватель политической истории был старым, лысым и нудным. При мощном волевом усилии слушать его можно было минут десять, затем срабатывал защитный клапан и мозг отключался. Не так давно дядя впихивал в головы студентам ещё и историю КПСС, но злые демократы этот хвостик гидры отрубили...

Я прогулял ВСЕ его лекции. Весь первый курс. Благо, пары дедуся проходили для всего потока, а не для одной группы.

На последней лекции перед зачётом я решил появиться. Поскольку все нормальные стремились забиться на галерку, и там готовились к следующей лекции, свободным оказался лишь первый ряд, куда я и уселся.

Достав тетрадку, я принялся усиленно рисовать космические войны, время от времени поднимая глаза на лектора – не палит ли...

В группе нас было 12 студентов, из них лишь два парня. Причем один попал в ВУЗ после армии по квоте, был взрослый, опытный, умел вовремя спрыгнуть... И это был не я.

В начале курса девицы без меня меня женили, выбрав старостой. Мне было все равно, это не было большой нагрузкой.

На следующий день перед зачётом я, как староста, собрал все зачётные книжки группы, выдохнул перед дверью и занёс их коммунистическому хрычу.

— Постойте, молодой человек, – хрыч внезапно оторвался от записей в журнале, – Какая группа?

— 12-А.

— Ваше лицо я запомнил, вы на лекциях всегда внимательно слушали и записывали... Давайте зачётку...

Что? Я протягиваю книжку. Автомат.

... Девчонки, весь год честно проходившие на лекции, потом на меня месяц дулись...

А я что? Фортуна...

Вместо физкультуры у нас в институте был бассейн. А вместо педагога – физрук с бурятским выражением лица и непроизносимым именем. Мы всегда боялись ошибиться и обращались к нему никак.

Перед каждой парой он нас строил в спортзале с синими стенами и нарисованными на них разноцветными кругами и бубнил правила поведения в жидкости. Весь год одни и те же.

Нас – это толпу парней, изучающих разные иностранные языки. Что для него уже было обидно. Сам физрук по-русски говорил с акцентом.

Студенты педа все в будущем рисовали себя отчего-то не его коллегами-учителями, а дипломатами и переводчиками при посольствах разных стран. И он это чувствовал.

На физрука студенты смотрели свысока. Причем, в буквальном смысле. Абитуриентская фортуна как-то так устроила, что первая четверка в шеренге оказалась около двух метров ростом, а самый крайний – метр семьдесят два. Словно это не студенты иняза, а баскетбольная команда.

Притом что сам физрук был метр пятьдесят четыре.

Вы понимаете, да? Бурятский физрук в славянском мире, 1,54 м, зарплата – 108 рублей.

И вот он ходит в смежном с бассейном зале перед строем длинных лбов и нудит инструктаж про поведение в воде. Пол блестит. В зале пахнет недавней краской. Закончил.

— Вопросы есть?

— А можно, мы первую пару поплаваем, а потом в волейбол поиграем?

Это кто-то ОЧЕНЬ смелый спросил. Из первой четверки.

Тишина. Физрук где-то в районе замыкающего. Он разворачивается на каблуке. В пустоте зала его шаги звучат звонко и закрепляются эхом.

Топ. Топ. Топ. Топ.

Он останавливается напротив спросившего. Делает шаг поближе. Его глаза с черным прищуром упираются смельчаку в наклейку на футболке в районе груди. Физрук медленно задирает голову вверх. И орет.

— Не-е-е-е-е-е-е-ет!

Соседних студентов отшатнуло звуковой волной, а виновнику ветром из пасти физрука спутало волосы на голове.

И мы догадываемся: Нельзя! Ни-ка-ко-го волейбола!

Потому что он – Наполеон, а мы – черви...

Все лето я кормил маму завтраками насчет продолжения учебы в ВУЗе, извиваясь ужом, между дротиков ее укоров. А в первых числах сентября сделал вид, что «сломался», отчетливо понимая, что после начала учебного года никто ни в какой институт меня не возьмет. И опять ошибся.

Зав.кафедрой иностранных языков Нежинского педа несколько минут со мной поговорила на языке Шекспира, на слово поверила в историю о двух годах учебы в КГПИ и взяла на испытательный срок до первой сессии с последующим оформлением документов в случае ее успешной сдачи.

Общага меня несколько напрягла, ибо выглядела как… общага. Для домашнего мальчика это, между прочим, пугающее зрелище.

В комнате, куда меня заселили, уже жили трое пацанов: два поручика и есаул. Так они мне представились. Потом внимательно на меня посмотрели и дружно постановили.

— Майором будешь.

И у меня впервые в жизни на несколько месяцев появилось погоняло.

Через некоторое время после знакомства открылась дверь, и в комнату заглянула конопатая селянка в смешном халате.

— Хлёпци! – вскричала она, но споткнулась о незнакомую морду. – Ой! Хто це?!

— Это Майор!

— Майор… ТысупьесЫ?!

— Что?! – еще сильнее девицы удивился я казахскому языку.

— ТысупьесЫ?! – повторила девица.

Я повернул озадаченное лицо в комнату, ища помощи зала.

— Маша спрашивает, ты суп есть будешь?! – пояснил один из Поручиков.

— А! Да!

Выяснилось, что за несколько сентябрьских дней в общаге уже успели сложиться бартерно-рыночные отношения. Моя гарнизонная комната помогала девицам вешать карнизы и прибивать полки, а за это курсистки взяли гусар на довольствие.

Никто из троицы готовить не умел, а у дам в комнате жил маленький рефрижератор и жажда дарить гастрономическую радость взамен на бытовые удобства.

Чем персональный фридж лучше холодильника в общей кухне, я понял уже в следующий понедельник, когда, приехав из дома, по дури поставил на полку баночку клубничного варенья. Вернувшись из комнаты через полчаса, я обнаружил эту стеклянную емкость, аккуратно накрытой металлической крышкой, но уже без содержимого. Только розоватые густые остатки медленно стекали по стенкам.

Выходить из кухни во время приготовления еды вообще крайне не рекомендовалось. За пару минут отлучки народ умудрялся выхватить из кастрюли с кипящей водой недоваренное мясо или куриную тушку. Шагнув за солью, вы рисковали вместо сковородки с недожаренной картошкой обнаружить вежливо выключенную пустую газовую конфорку. И только металлический стук посреди ночи оповещал, что ваше блюдо съели, и посудина – запущена вдоль по коридору в свободное плавание…

Пятничные занятия заканчивались так, что успеть на последнюю электричку из Нежина в Чернигов можно было, только сбежав с крайней пары. Но это еще не значило, что ты сумеешь проникнуть в вагон. В Нежине я впервые увидел тамбуры, где людей, словно зубную пасту, выдавливало наружу, и часть пути до ближайшей станции между дверей могла торчать чья-нибудь нога, сумка или капюшон. Чтобы более-менее гарантированно сесть, сбегать было необходимо с двух пар.

Но даже если прошел эту часть квеста и оказался в электропоезде, существовала лишь половина шансов, что перед мостом поезд не зависнет на полчаса, чтобы пропустить скорый.

А полчаса – это было критично. За это время на вокзале успевал раненой чайкой прокричать и отчалить в путь последний электропоезд на Славутич.

В этом случае меня равнодушным отчимом принимал Черниговский зал ожидания с жёсткими пластиковыми сиденьями, алкашами, бомжами и платным туалетом.

Первый поезд на Славутич уходил в 5 утра.

Бессонная ночь, отсып, остатки домашней субботы, оладышковое утро воскресенья и... снова в Нежин...

Но даже и это было терпимо, пока не закончилась осень. Ледяной ветер, гуляющий внутри вокзала, лишал возможности дремать в креслах, а гнал в вестибюль к батареям, где всю ночь ты стоял, засунув руки между чугунными цилиндрами.

Менты, требующие паспорт; гопники, жаждущие сделать звонок с твоего мобильного; неумытые черниговские геи, зазывающие в гости – вся эта милота несколько портила впечатление от учебы.

До Нового Года меня ещё удерживало на лекциях присутствие нашей чудесной кураторши с волшебным именем Татьяна Ларина.

Я мог ходить на пары только, чтобы слушать, как она произносит артикль the.

Но перед сессией мечта поэта предательски ушла в декрет, и на первом же экзамене я понял, что пора.

Тем более, что даже документов забирать было не нужно...

Просто собрать сумку.

...Мама до сих пор считает, что я вытянул неудачный билет. А я даже не дождался результата экзамена.

Привет, Свобода!

В моей группе на психологии учились очень странные персонажи: девушка-рекламная модель; магазинный охранник, размером с Юзика; женщина-майор СБУ; похожая на цыганку селянка, ну и мы с Димкой – работники Чернобыльской АЭС.

Девушка-модель была классической блондинкой на тоненьких ножках. Она показывала нам журнал «Натали», 13 страницу, тыкала в рекламу стиральной машинки «Занусси», на которой сидело лохматое привидение, и говорила: «Видите? Это я!». Узнать ее под слоем разноцветного макияжа было бы невозможно, если бы не приметное щуплое тельце с торчащими тазовыми костями.

Уговорить модельку пойти с нами между парами в буфет было невозможно. Она не ела. Один раз по глупости согласилась, купила себе пирожок с капустой. Вы помните удава, съевшего «шляпу», из «Маленького принца»? Пирожок внутри модельки выглядел именно так! Плоскость-плоскость-плоскость-внезапный бугорок-равнина. Словно она сдобу и не разжевывала, а целиком заглотила. Мы сдуру дружно ржали, а она надувала губки…

Селянка была из села. Знаний у нее было на полпальца, Юнга от Янга она бы не отличила. На парах мы ее практически не видели, но зато когда минут за 15 до начала приехали на защиту дипломов, назначенную на 9 утра, обнаружили ее уже весело выходящей из аудитории. Сдала. На четверку. На вопрос «Как?» ответила скупо: «Пів кабанчика»…

Я на учебе особо не убивался, понимал, что на «тройку» я наотвечаю всегда. Интересное учил, неинтересное – отрабатывал. Оценки мне были по барабану. На работе требовали документ об образовании.

Тем неожиданней был звонок методистки-кураторши с информацией, что я один на поток иду на красный диплом, но мне не хватает полбалла. Не хочу ли я пересдать любой предмет на выбор?

Я, конечно же, не хотел. Тогда она принялась уговаривать, что они-то хотят, им надо, и они договорятся с преподом на удобное время, только нужно мое согласие…

В общем, я наугад назвал какую-то психологическую дисциплину и… забыл.

Когда через пару недель девушки позвонили напомнить, что завтра у меня экзамен, я впал в легкий ступор, ибо не помнил не только имя препода и цвет учебника, но и название предмета. Учить что-то было бессмысленно, и я поехал «на дурачка».

— Здравствуйте, меня просили Вам предмет пересдать, чтобы на красный диплом выйти…

Препод был солидный. Бородатый. С благородной проседью.

— Ага, ага. Я помню. Готовы?

— Ну-у-у-у…

— Вы знаете, я сейчас пока ехал в институт, меня в метро ограбили. Почти всю вчерашнюю зарплату стянули…

Я напрягся, не понимая, к чему он клонит.

— Веру в человечество я потерял. Поэтому, давайте не будем рисковать. Глаза у вас умные. Я не буду вас спрашивать, а просто поставлю вам пятерку. Хватит пятерки?

— Э-э-э-э-э, – опроверг я мнение маэстро о моем уме.

— Давайте зачетку…

Так я нечаянно получил диплом с отличием.

Как и все дети, мы с сестрицей частенько теряли ключи от дома.

В этом случае папа снимал со связки свой собственный, доставал из темнушки тисочки, набор надфилей и старую, затасканную женскую сумку из твердого картона и кожи белого искуственного «крокодила». В этом саквояжике хранились непонятно где, как и за сколько лет собранные заготовки, колечки и собственно сотни всевозможных ключей. Папа подбирал подходящую форму шаблона, совмещал ключ с заготовкой, зажимал их в тиски, а потом напильником и надфильками вытачивал дубликат – точную копию. Магия!

Как-то в младших классах, после окончания уроков во вторую смену и нашего с приятелем дежурства в классе (стулья поднять, полы помыть, цветы полить, доску вытереть, проветрить), учительница обнаружила, что где-то забыла ключ от нашей аудитории.

И я, будучи мальчиком добрым, предложил сходить за папой, благо, он уже, наверняка, пришел с работы.

— Он слесарь? Он вскроет дверь?! Ломать не хотелось бы! – уточнила преподавательница.

— Зачем ломать?! У моего папы полная сумка самых разных ключей. Он подберёт!

И тогда я воочию увидел, как подозрительность поднимается у учительницы из желудка, заполняет глаза и меняет форму бровей. Метаморфозы криминальных районов... В выражении лица понимание, что я – сын домушника... Но таки согласилась.

Однако и папа отчего-то не обрадовался, когда я рассказал, что училка его ждёт в классе с полной сумкой отмычек...

А у вас чё?!

Андрюха общагу не любил. Ему не нравилось затыкать в оконные щели мятые полоски рваной ткани, умываться холодной водой, бриться над раковиной с приносным зеркальцем, справлять нужду горным орлом...

Но больше всего ему не нравилась общая кухня.

Готовить Андрюха умел и любил, но только не здесь... Слишком неуютно и неприглядно.

Во-первых, на кухоньке курили. Во-вторых, толкались попами, поскольку тесно. И, в-третьих, тырили продукты.

Вот и давеча бессовестно украли с плиты их с одногруппником потенциальный ужин. В паре комнат, куда он заглянул в поисках пропажи, ни в чем не признались, а в некоторых подробно объяснили, куда ему идти с его подозрениями...

...Ночью Андрюха встал по нужде и полусонно побрел по коридору в нужном направлении.

Проходя мимо кухни, он бросил взгляд на плиту и остановился.

На плите светился вишневый круг. Андрюха не сразу сообразил, что это кипит чей-то чайник. Ну, то есть, как кипит. Воды в нем, похоже, уже давно не было, и темную кухоньку он освещал адскими отблесками разогретого докрасна металла.

Андрюха задумался, не спасти ли чью- то утварь, но вспомнил всю шайку хамов и воров, прикидывающихся студентами, мстительно пробубнил «идите в жо@у!» и пошаркал дальше...

...Утром, решив позавтракать, Андрюха привычно отодвинул занавеску, полез на подоконник за чайником, но последнего там не обнаружил.

— Коля, – немного напрягшись, спросил он у соседа по комнате, – А где наш чайник?

— Бли-и-и-ин! – воскричал сосед и бросился на кухню.

То, что раньше было светло-желтым эмалированным другом с черной ручкой, теперь выглядело иначе... Корпус был черный в невероятных радужных разводах перегретого металла, отпаявшийся носик грустно лежал на плите, а крышка приплавилась к телу в смертельном засосе.

— Что я наделал? – схватившись за голову, воскликнул друг.

— Что я наделал?! – подумал Андрюха, но вслух ничего не сказал.

Кто же признается в расплавленной мести самому себе?!

Перед тем, как Илюха собирался поступать в институт, была у нас с ним договоренность: проходишь на бюджет – снимаем тебе квартиру во Львове; поступаешь на платный – все деньги уходят за учебу, живешь в общаге. Ну и, чтобы промотивировать, рассказали на пару с любимой женой, как бывает отвратительно в общагах, нагнали чутка ужаса. Еще и сестрица, которая 5 лет во львовской общаге прожила, добавила.

В тот ВУЗ, на котором Илюха решил остановиться, на бюджет он не прошел, поэтому мы, как и обговаривали, завезли его в общежитие, познакомились с комендантом, да и отбыли восвояси. Общага себе и общага. Как все…

Спустя полгода сообщает мне комендант, что моего мальчика вместе с его соседом по комнате собираются выселять. Ибо творят, засранцы, черти что.

Мой Илюха творит черти что? Я удивился и начал разбираться.

Выяснилось. Заселили ребенка в комнату с безумным четверокурсником. Безумным в буквальном смысле. Стены, шкафы, потолок и все свободные поверхности тот расписал абсолютно делириозными картинками в мрачных тонах.

Периодически этот товарищ употребляет всякие неведомые вещества, вследствие чего то вдруг начинает орать и бегать по комнате, то шкафы двигает, то врубает посреди ночи музыку на полную громкость, то в 4 утра хватает молоток и начинает хреначить в стену.

У моего Илюхи жизненного пространства – кровать и столик с ноутбуком, на всем остальном – крайне творческий беспорядок «коллеги». Живет товарищ в комнате с какой-то девицей, периодически предаваясь любовным утехам и ярко отдаваясь студенческому веселью. В общем, живут по полной.

Соседи сто раз писали заявы и ябеды.

А так как Илюха молчит и ни на что не жалуется, то, по мнению коменданта, либо сам в этом участвует, либо его все устраивает.

Я когда все подробности такого существования узнал, седые волосины отовсюду повыдергивал и задал ребенку резонный вопрос.

– Илюха, а ты почему все это время молчал-то?!

На что получил вполне разумный ответ.

– Ну, вы же говорили, что будет хреново… Я подумал: вот оно!

Мой старшенький до года спал не очень много. Никогда. Он спал никогда!

Он не спал в две смены без перерывов на сон. Крошечный, щекастый стахановец неспанья.

Когда он не спал, он либо ел, либо орал. В принципе, многие мужики так делают, но от такого маленького человечка мы подобного не ожидали. Мы, честно говоря, вообще мало чего ожидали, потому что из опыта воспитания до этого у нас были только собаки, а те спали много и никогда не кричали.

Отчего не затыкается эта маленькая сирена, никто нам объяснить не мог. Хочешь есть – вот тебе титька. Хочешь спать – вот тебе кроватка. Докторица после осмотров пожимала плечами – вроде, все ок, ничего болеть не должно... Тогда по-че-му?!

Беспрестанный ор породил садистский лайфхак. Если во время крика дунуть младенцу в лицо, тот захлебывался воздухом – срабатывал рефлекс – и секунд пять ловил ртом, восстанавливая дыхание. И НЕ ОРАЛ!!! О-о-о-о, эти мгновения счастья и блаженства. Тишина – услада для ушей.

Было еще одно спасительное пограничное состояние, которое называлось «дрема». Оно включалось, если тельце находилось в движении: во время укачивания на руках, катания туда-сюда в коляске, кружения и подбрасывания. Я почти научился танцевать, беспрестанно бродя, крутясь и качая. Дрема – это не сон. Во время дремы хитрый человечек пребывает в постоянной готовности, только прикидываясь спящим, а сам, прищурив глаза ждет, когда ты на мгновение остановишься. И включается «Уа-а-а-а-у-а-а-а-а».

Как там писал Роберт Рождественский? «Пусть завистникам станет грустно – я сегодня сильнее многих: Стали ноги мои – как брусья, руки стали мои – как ноги!»

На работу я выметался, как на праздник, потому как по сорок минут в пути можно было покемарить в электричке. Я засыпал, не успев коснуться попой сиденья. Я засыпал в любых местах, как только туловище находило опору. В гостях, на совещаниях, в транспорте. Везде, где не кричал Илюха.

В санпропускнике, снимая футболку, я засыпал, потому что она закрывала глаза, становилось темно, и я отключался, просыпаясь от удара лбом о металлический шкафчик.

Сначала я узнал, что можно спать стоя, а затем - что можно реально спать во время ходьбы. Вставая по ночам и качая сына, я бродил по комнате. Пока шел по теплому ковру – спал и видел сны, когда нога ступала на холодный линолеум, организм пробуждался, разворачивал туловище и снова засыпал. И так тысячу кругов.

С тех пор прошло больше двадцати лет, а я все равно, все время хочу спать. Что-то поломалось…

Как выжила моя Света, у которой шансов смыться на работу не было, я вообще не понимаю… Героиня!

Качаю своей мартышке мультик с какого-то сайта...

– Пап, там долго еще?

– Треть осталась...

– Что? Это сколько?

– Третья часть. Яблоко разрежь на три половинки. Две ты съела, третья осталась

— (смотрит как на ботаника) Пап, а в минутах это сколько? Я ж яблоко в минутах не посчитаю!

Девушки, которые занимаются спортом, отлично знают, что такое утяжелители. Это такие прошитые поролоном тряпичные карманы, внутрь которых вкладываются полоски свинца. Все это надевается в виде браслетов на руки или ноги во время тренировок. Как если бы кому-то своего веса маловато…

Впрочем, как-то я неправильно начал…

Молодые родители знают, что с оставленными без присмотра маленькими детьми случаются две стадии, которых нужно особо бояться: первая – стало слишком тихо, и вторая (как правило, прямое следствие первой) – внезапно стало очень громко. Впрочем, громкая стадия не обязательно создается малышом, часто самими папашами и мамками, слишком долго наслаждавшимися тишиной. Ибо через несколько минут они могут обнаружить свое трехзубое дитятко, к примеру, затаившимся за красивым креслом цвета слоновьей кости и успевшим расписать всю спинку цветными фломастерами 24 оттенков. Или зорким Гойко Митичем вычислить карапуза по непонятным клочкам шерсти и застать его за наведением прически «полубокс» вашему перепуганному спаниелю. Или успеть подхватить вашего тянущегося за сахарницей малыша с табуреточки, стоящей тремя ногами на стуле, который размещен на столе, облокоченный на шкаф.

Нет, как-то опять не так…

Илюха одиночества не терпел. Нисколько. Ни минуты. Ни секунды. Привык в животе, что мама как-то всегда под боком, вернее, всегда вокруг. Родился, а тут вдруг жестокий мир и ОДИНОЧЕСТВО.

Ну, в смысле, на кроватку положили и за памперсом в соседнюю комнату отошли. Сразу – ууу-ааа-ууу-ааа – включается сигнал, по которому генетическая память заставляет бабушек немедленно мчаться в бомбоубежище, а родителей – бежать спасать ребенка от пустоты Космоса.

Когда Илюха начал ползать, стало легче: появилась передышка – дистанция видимости. То есть, ты ребенка в самый дальний угол комнаты садишь и медленно, спиной из комнаты выходишь, он за тобой глазами следит – есть контакт. Ты шаг за порог и бежать. Контакт потерян, ребенок ползет. Увидел твой хвост, заскакивающий в туалет, ползет. Молча. Подполз – дверь! Закрыто! Нет контакта! УУУ-ААА-УУУ!!!

И вот вожусь я как-то в детской со шкафами. Август. + 35. Выходной. Кручу себе отверточкой тихонько болты, спиной ко входу. Жена с ребенком в зале чем-то занята. Идиллия.

Вдруг слышу Светину скороговорку.

— Виталь, я в душ!

— Да ок!

Дверь ванной – хлоп, задвижка – щелк. Тишина.

И тут. Откуда-то из зала. Страшно и железно. Бамц. Пауза. Бамц. Пауза. Бамц. И приближается!

Так, наверное, ступал Командор. Так звенел цепями кандалов в подвале Эдмон Дантес.

Бамц. Все ближе и ближе. Шок!

И тут до меня доходит: первая стадия – тишина, вторая стадия – звук! Выскакиваю в коридор, точно! ПОЛЗЕТ! Мой ребенок ползет. Пыхтит. Сопит. Но ползет.

Стремится восстановить контакт. А на руках и ногах у него – свинцовые утяжелители. Руку поднял, вперед передвинул – бамц! Это любимая супруга постеснялась отвлекать меня от важного дела – сборки мебели – и максимально удлинила процесс достижения ребенком запертой двери ванной, в надежде, что пока доползет, она успеет ополоснуться. А мальчик – потренируется. Илья же. Муромец…

Инфаркт микарда. Вот такой рубец!

Человеческая память – удивительная штука, что-то прячет от мозга, заботливо укрывая события одеялком, где-то смешивает разновременные слои, изредка вообще подкидывает бусины из чужих ожерелий...

— А ты родился раньше срока, – рассказывает как-то мама на семейных посиделках, – я помню: снег, вьюга, ты в животе, Света (сестра) – на санках, укрытая одеялом. Сквозь сибирскую пургу добралась до подъезда, а лифт не работает. И потащила на девятый этаж всех троих: Свету, тебя и санки. Перенапряглась и вот...

Я сижу, растроганно смахиваю скупую слезу, текущую на седую бороду. А сестра и спрашивает...

— Мама, какая вьюга?! У Витальки в июне день рождения!

Ой, точно! У меня же в июне день рождения!

Память – хитрючая дама. Иллюзионистка и шулерша...

Жили-были у нас рыбки. Много. В зале. В 200-литровом аквариуме. А рыбки – они ж в туалет где попало ходят...

Захотелось им – бац – и сходили. Свиньи, а не рыбки...

В общем, долго ли коротко ли, а пришло время, в связи с таким зоологическим парадоксом, рыбкам воду менять...

Суббота. Десять утра. Рыбкам воду поменяй и лежи-отдыхай...

Я по-взрослому, литров эдак 170 слил, оставшиеся тридцать – по ведрам-банкам. Туда рыбок и распихал...

А тут супружница. Заходит. Такая...

— О! Ты рыбкам воду слил?! Давай, тогда столик из-под аквариума вот в этот угол переставим?!

Ну, логично. С рыбками бы я столик вряд ли бы осилил перетянуть, а так он килограммов 80 всего – перетяну...

Я – кряк – аквариум снял. Кряк – столик на мокрую тряпку поставил и в указанный женой угол поволок. Поставил, и – ну дурак, ну – кричу: «Жана любимая, так?». А любимая с кухни зашла, руки полотенцем вытираючи.

— Ага! А что-то у нас та стена теперь пустой кажется... Давай-ка мы из детской стенку сюда переставим, а то им все равно нужно новую покупать...

Ну, логично. Пустые места заполнять надо, а то там феи заведутся...

Я, значит, в детской шкафы все разобрал и самый длинный – мужики знают – тумба метр восемьдесят ростом – ухватил и, гордый собой, из детской в зал потянул. Ничего что что-то в спине хрумкает, и ноги дрожат. Зато, ты же понимаешь, что дура выше тебя и толще, а ты прешь!!!

В зал приволок. В угол поставил. А я же художник! Почти что дизайнер! Ну и собирал бы все...

Не-е-ет. Я опять…

— Жана любимая, так?!

Угадайте ответ?! Пра-а-а-вильно!

– Нет, что-то здесь как-то не так...

Давай вон туда?! Я – кряк – опять тумбу в обхват - и в другой угол. ...

И там не так...

– А давай со столиком из-под аквариума местами поменяем...

– А давай! Кряк...

...

В итоге, мы ВСЕ углы перепробовали. Благо их четыре было. ...

И поставили в тот, в который я с самого начала шкаф принес. ...

В общем, к восемнадцати нуль-нуль я шкафчики все собрал. И лег. Ибо что-то полежать захотелось...

Но чувствую, что-то не то. Не так что-то. И тут понимаю: рыбкам воду наливать надо!!! Двести литров...

Теперь, если вторая половина предлагает, например, собаку вывести погулять, я сразу думаю, не придется ли мне разом в Чернигов в стройматериалы за бойлером ехать. Или еще за чем...

Все началось с котика. Хотя, пожалуй, нет. Все началось с ваты…

Прогуливались мы по «Вене» в депрессивной попытке выбрать нераздражающие обои в зал. А тут консультант и говорит: «А не хотите сделать себе жидкие обои?» и протягивает Свете мешок этой самой ваты. «Водой в ведре разведете, потом шпателем нанесете, и будет праздник! Быстро, красиво, недорого!» И Света посмотрела на меня изучающе. Она любит новое…

— Света! Ни к чему нам эти эксперименты! – сурово сказал я и пошел дальше.

…Когда мы наносили жидкие обои на стену, я думал: «Ну и ладно. И мягенькие. Как в психушке. Может, и пригодится…» И пригодилось!

…Шли мы по рынку, а Стаська и говорит: «Ну папочка, ну миленький, любименький, хороший, ну давай купим котика?!» И глаза такие сделала. Как у одинокой, тоскующей стрекозы. А жена предательски промолчала. А я же собачник! У меня всю жизнь псы! Вот и ответил безапелляционно и жестко: «В нашей квартире? Мяукающие? Никогда! Ни за что! Только через мой труп!»

Так мы купили котика.

И знаете, котику новые обои очень понравились. О них, оказалось, очень приятно точить когти. Вскоре он пришел ко мне с утра и сказал: «Виталя, я все ободрал! Совсем все!»

И точно, вся вата превратилась в труху. Сначала по низу, а потом в районе всех остальных горизонтальных поверхностей – подоконников, столов, полок, спинок дивана…

Мы на котика кричали, за ним гонялись, его гоняли, били, отрубили ему передние лапы (это в мечтах), брызгали на стены святой водой и какой-то антикошачьей вонючкой – все по фигу. Кот оказался антивандальный, заговоренный.

И стала Света намекать, что хорошо бы теперь сделать в зале ремонт. Ибо перхоть. На что я бескомпромиссно и последовательно заявлял: «Денег вот столько! Выбирай: Таиланд или обои?!» Ну и понятное дело. Февраль – прекрасный месяц, чтобы расплавиться у берега океана.

И несколько лет это работало. А тут пандемия. Я после Нового года понимаю, что отпуск подкрадывается, денег вот столько, а Таиланд (рыдаю, бьюсь головой об остатки жидких обоев) не светит. Ну и говорю благородно и с достоинством: «Выбирайте новые обои, сделаю в зале ремонт. Чего уж!»

А жена и говорит: «А мы тогда с Варварой в коридорчике фактурную штукатурку быстренько сбацаем! Я давно хотела попробовать!» И, предвосхищая мою реакцию, добавляет: «Мы сами, сами все сделаем! Ты нам только полочки поснимай…»

Но я же не дурак! Я уже рыбкам воду менял! Я подвох почуял! И я бы смог. Жестко. Сурово. Безапелляционно. Но тут у Светы поддержка образовалась.

— Да! Точно! – радостно заскакала моя кузина Варвара, – я все знаю, как что делать! Весь ютьюб пересмотрела, все изучила! Я – бессмертный гуру фактурной штукатурки! Снимай полочки! Мы все сами!

Я и снял.

— А поехали в магазин за мешком штукатурки и прочей радостью!

— Э-э-э-э-э. Ну, поехали…

— А намешай нам ведро штукатурки!

— Э-э-э-э-э. Ну, нате!

— О-о-о-о! Хорошо! – сказала Варвара, – а как теперь эту мерзкую массу на стену мазать?!

— Э-э-э-э… Ну, вот так мазать…

— О! Хорошо! А мы наверху не достаем! Заштукатурь у потолка, пожалуйста!

— Ну ладно…

— Ой, мне СМС-ка с «Новой почты» пришла. Нужно за посылкой бежать, – сказала кузина через пару часов.

— Ну, беги…

— Только я уже не буду возвращаться…

— Э-э-э-э.

— И, наверное, все остальные коридоры теперь нам тоже придется штукатурить, – сообщает жена, – а то странно выходит…

В общем смотрите: Полочки, зеркала, плинтуса снять. Обои ободрать. Стены прогрунтовать. Шпаклевку замесить. Кашу шпателем на стены нанести, полутерком разровнять. Малкой фактуру наделать. Как чуть подсохнет, острые пики кельмой заровнять, не забывая после каждого прохода вымывать гладилку до блеска, чтобы не тянуло. Как все высохнет, пройтись шкуркой. Влажной мочалкой оставшуюся пыль снять. На первый слой валиком покрасить. Загрунтовать. Второй – более темный слой – во все дырочки внести, лишнее мочалкой смыть. Когда высохнет – лаком вскрыть. Все помыть. Плинтуса прибить. Полочки повесить. А потом лежи, отдыхай!

А главное… Я любимой жене говорю: «Нужно с коридорами побыстрее закончить, потому что еще же в зале нужно все успеть». А жена и отвечает: «Да в зале сначала нужно новую мебель заказать…»

Вату – ненавижу!

Первое время после моей женитьбы мы жили у тещи – теща у меня мифическая, но это отдельный разговор – и меня по восточной привычке пытались не пускать на кухню: сиди на диване, все принесут. Я к такому не привык, поэтому в отсутствие хозяйки периодически совершал партизанские вылазки.

А тут в тумбе обнаружилась литровая банка клубничного варенья. Крахмал, вода и клубничное варенье, разве нужно еще что-то для счастья?!

– Жена, мы варим кисель! Доставай крахмал, разводи в стакане воды!

Вода закипела, треть банки варенья – бульк, снова закипело, крахмальную массу – бульк. Все пеной пошло.

– Жена, что это за крахмал? Просроченный?!

– Вот!

– Это же сухое молоко! Дай-ка, я сам найду!

Только родившийся город Славутич, как атомный населенный пункт, после создания обеспечивался по высшему разряду, поэтому все переселенцы первое время, обнаруживая в магазинах отнюдь не советское разнообразие, хватали и тащили домой все, что видели в магазинах. Тем более что зарплаты позволяли. В шкафу было с десяток пакетиков с белым порошком.

– Во! Этот скрипит! Вот крахмал!

Вода закипела, вторую треть банки варенья – бульк, снова закипело, крахмальную массу – бульк. Все пеной пошло.

Да что такое?! Пробуем. Сухое молоко. Пробуем остальное – в пяти (ПЯТИ!!!) пакетах сухое молоко. Остальное – не поддается идентификации.

– Жена! Иди к соседям, проси крахмал, чтоб наверняка.

Жена идет к соседям, что-то там тихонько объясняет, о чем-то договаривается.

Нам – по двадцать одному году. Мы страшно взрослые, опытные и самостоятельные. И тут я слышу из-за двери громкий вопрос соседки.

— Света, а где ваши родители?!!!

Стыдно-то как.

Как-то группу моей любимой дочери попросили добровольно-принудительно остаться после занятий, чтобы послушать презентацию некоего «Экобанка». Такие возникли договоренности у руководства учебного заведения, бывает.

Симпатичные мальчики-девочки в костюмах в течение двадцати минут предлагали особые условия для студентов и усиленно вдували в уши тезисы про активность их учреждения в отношении сохранения природы и сведения о различных реализуемых экологических инициативах.

После чего в завершение встречи принялись радостно раздавать слушателям и потенциальным клиентам пакетики с вложенной внутрь картой банка.

— Можно вопрос?! – подняла руку моя тонко чувствующая дочерь, извечный борец за справедливость.

— Конечно, – правильно улыбнулись представители банка.

— Вы столько красиво рассказывали про экологию, а презенты нам всем раздаете в полиэтиленовых пакетах. Где-то нестыковка, нет?!

И на выходе из аудитории положила пакет обратно на первый столик. Также поступила половина студентов.

...А потому что тщательнее к разработке легенды подходить надо!

Вот вы говорите, мужики – агрессивные и сердитые, а женщины – ангелы и доброта…

Нам со Светой лет по 16 было, мы буквально год как познакомились, когда в продвинутом Славутиче внезапно объявился центр ЮНЕСКО, в котором – па-ба-дам-м-м-м – приступили к работе целых несколько самых всамделишных психологов. С длинным перечнем бесплатных услуг, среди которых – проведение теста на психологическую совместимость.

Света как объявление увидела, заулыбалась, на месте запрыгала, в ладоши захлопала, запела: «Нам надо, нам надо, спешите, ребята!», потому что была твердо уверена: Мы друг другу предназначены судьбой.

Я ни в чем уверен не был, кроме того, что пора бы уже начать моей бороденке расти, а то несолидно, но угрюмо согласился, потому что все-таки интересно сходить посмотреть на эти капиталистические изыски и извращения. Как в кунсткамеру…

Пришли. А психологи, ну, в лучшем случае, лет на пять старше нас… Это теперь я понимаю, что молодым специалистам нужно было опробовать тесты на животных. А тут как раз мы. А тогда удивился, как все продвинуто: компьютеры, мышки, программы, анкеты для заполнения…

И вот один из молодых психологов со странным выпендрежным столичным отчеством, ручки потер, усадил нас за монитор и заставил заполнять какие-то данные. До-о-олго, минут сорок. При обработке результатов все слетело, и нам пришлось все впечатывать заново.

Тут уже Света занервничала, она не любит формы, а я в азарт вошел…

Долго ли, коротко ли, но компьютер все введенное посчитал, психолог резюме на матричном принтере распечатал и нам вслух вердикт прочел. Звучал он примерно так: Никогда, никогда, никогда пингвины не будут рабами! В смысле, ни за что, ни при каких обстоятельствах, ни в коем случае вам, уважаемый Виталий, и вам, достопочтенная Светлана, нельзя быть вместе! Из-за полной психологической несовместимости вы порвете друг друга, как щука из «Ну, погоди!» перчатку, а потом сожрете своих детей. Живьем. Ну, как-то так…

Я, конечно же, тут же абсолютно негуманно взоржал, а Света невероятным усилием воли сдержала слезы.

Прошло тридцать лет. Мы после женитьбы ни разу не повысили друг на друга голос. Наши дети – лучшие дети в мире (хотя сожрать иногда хотелось, да)… Все у нас хорошо и замечательно…

Я множество раз объяснял Свете, что машина могла ошибиться, тесты тогда еще были несовершенны, психолог был всего лишь говорящей головой, функцией озвучки при компьютере, но Света, все равно, как видит этого специалиста в городе, так плюет ему на ботинки.

Похожую на него куколку-то с иголками я сразу отобрал…

А так, да, ангел волшебный, нежный и сказочный!

В последний год в лицее старшенький мой начал бриться, в связи с чем получил полагающийся набор – бритва, пена, крем. Щетинистые волосенки, конечно, еще по большей части светленькие, растут реденько и как попало, но не брить уже нельзя. Плюс возраст такой, что лишний повод начистить ботинки, нагладить брюки и наодеколониться – только в кайф.

А последний месяц из лицея юноша возвращается бледный и уплывающий в иные реальности – нагрузки реально нереальные, я бы вообще давно мозгами вскипел и сыпью покрылся. Частенько даже не разговаривает, молча ползет в комнату отлеживаться. Часик на «прийти в себя», в полпятого обед, а в шесть уже к дополнительным преподавателям и прочим репетиторам. И вот в один из дней пришкрябывает полумертвая детинушка домой и молча бредет к себе. Бесплотным призраком периодически передвигается по квартире, полы поскрипывают, значит, живой. И тут я слышу дикое-дикое ржание. Вскоре в зал вваливается мое чадо, держа в руке бритву, и сползает по косяку от смеха. И что-то не то у него с лицом, не так что-то...

Мальчик решил побриться. Зашел в ванную. Посмотрел на себя в зеркало. Встряхнул баллончик с пеной. Выдавил на ладонь. Нанес пену на лишнюю растительность на лице. Взял в руки станок, собрался брить. И тут понял, что лишней растительностью измочаленный учителями мозг посчитал почему-то брови. Вся пена – на бровях, такой себе Дед Мороз...

Вовремя остановился. Надо сделать несколько выходных. Явно, пора.

О женской эмпатии и корректных формулировках.

Гуляю со Светой по городскому парку. Навстречу медленно бредет всхлипывающая девушка лет семнадцати. По внешнему виду, попыткам сквозь слезы рассмотреть что-то в телефоне и ряду неподтвержденных догадок, предполагаю, что девушку только что посетила несчастная любовь.

Не решаюсь высказать какое-либо сочувствие ей в лицо, но когда она проходит мимо, выпускаю в воздух мысль.

— Не плачь, глупенькая! Ну, козел, случается. У тебя еще сто таких будет…

Иду дальше и чувствую прожигающий ухо взгляд жены. Ревнует, что ли?! Поворачиваюсь.

— Что?!

— Виталь… На фига ей еще сто таких козлов?!

Черт. А ведь точно!

Любимая жена ругается на продавщицу, всучившую ей некачественный пинцет. Мол, я же ее спрашивала.

Ну что ты ругаешься?! Я в ночном ларьке тоже алкоголем торговал. И даже советы давал, хотя ничего не пробовал. А что делать?!

— Ты-то ладно! Ты – не пьешь!

— М-м-м-м-м-м?!

— Но у нее-то брови растут!!!

Месяц назад сумел заставить себя снова выйти на «Тропу Здоровья». Год сам себя уговаривал, что надо, но сумел. Теперь бегаю… Ну, как бегаю… Полкилометра неспешно перебираю ногами, собственным хрипом заглушая музыку в наушниках… Потом подтягивания, брусья, такое… Скорее для успокоения совести, чем для силы и мощи…

И вот, осилив очередной пятничный забег (метров на 50 больше, чем в среду, и на 100, чем в понедельник), устало иду, страшно гордый собой с языком на плече, в сторону турника.

И тут меня обгоняет шапочно знакомая девица – маленькая, славная, мать троих детей – и на крейсерской скорости уносится куда-то за горизонт.

— Вот молодец, – понимающе киваю головой, – тоже бегает! Как я!

… Вчера узнал, что она пробежала марафон. Сорок два километра… Четыре с половиной часа скорости без остановок… Пришла сороковой из 1200 участников…

Почти как я, да…

Надо сегодня на раз больше подтянуться, что ли….

— Ма, может, пользуясь тем, что у меня вкус и нюх пропал, мне начать есть что-нибудь полезное?!

— Ну, хочешь, я тебе брокколи сварю?!

— Мама! Ну, я же не ослепла!!!

Папа рассказывает: «Работал я тогда на алюминиевом (имеется в виду КРАЗ – Красноярский алюминиевый завод). Пришел с обеда, принес бутылочку кефира с зеленой крышечкой, поставил на угол ванны электролизера. И когда поворачивался, телогрейкой зацепил. Тут время остановилось. Я еще только краем глаза вижу, что бутылка соскальзывает в ванну, заполненную расплавленным металлом, а ноги меня уже разворачивают и несут... Рвануло, аж уши заложило. Огненные капли во многих местах попрожигали телагу, спецовку, кожу на спине, все стало как дуршлаг – в мелкую дырочку. И потом полсмены материло меня всеми словами, потому что окалину пришлось снимать со всех поверхностей, включая стены и потолок...»

Когда я, будучи студентом, раз в полгода возвращался домой, мне очень нравилось, что за это время в моей комнате ничего не изменилось: на стенах висят те же дурацкие плакаты с Брюсом Ли и Цоем. В шкафу стоят всякие пацанские безделицы, начиная от патронов, заканчивая сборными моделями самолетов.

Во-первых, я ощущал себя этаким Шерлоком Холмсом, для которого в отдельно взятой квартире мамой был создан однокомнатный музей имени меня. Во-вторых, перебирая в руках эти детские мелочи, я осознавал, что повзрослел, ценности изменились, и теперь всякие коллекции стеклянных шариков вызывают только добрую усмешку...

...Зашел в комнату к приехавшему перед сессией на недельку сыну. Стоит перед открытым шкафом, перебирает солдатиков. Клево…

И пусть в его отсутствие его комната – это и мастерская, и сушилка, и склад постиранного белья. Главное за день до приезда – вернуть все, как было. Музей имени своего ребенка…

Ну, вы же знаете украинский февраль? Это когда на газонах лежат почерневшие сугробы, а посреди двора стоит огромная лужа...

...Снимаем с Илюхи трусы. Надеваем памперс. На Илюху! Ну, вы помните, это мальчик, который проглотил юлу... Или несколько... Мальчик, которого не нужно просить: покажи сумасшедшего угря, этот перформанс включается по умолчанию при виде памперса.

Так вот. Надеваем памперс. Сверху натягиваем колготки. Потом носочки. Потом рубашку, боже, забери в рай того, кто придумал кнопки вместо пуговиц. Потом... Зачем ты снял носочки?! Надеваем носочки. Кофточку. Вот тут, все равно, пуговицы, не уйти от мелкой моторики... В виде медвежат, чтоб их...

Теплые штанишки. Есть! Первый этап есть! Я – супермен!

Тащим тельце в коридор. Сажаем себе на колени. Надеваем носочки. Да-да, опять... Ставим рядом сапожки. Натягиваем на угря комбине... натягива... натягиваем.. зон. Уф-ф-ф. Застегиваем. А где? А, вот он! Снимаем со шкафа один сапожок, надеваем его. Натягиваем второй сапожок. А бывает какой-нибудь суперклей для детей?! Ещё раз надеваем носок и первый сапожок. Быстро нахлобучиваем шапку. Затягиваем шарфик, контролируя силу и эмоции, чтобы путем непроизвольной лёгкой асфиксии не уменьшить двигательную активность чада. Второй этап! Есть! Идём на рекорд!

Хватаем ребенка подмышку. Суем собственные ноги в ботинки, а руки по очереди – в рукава. Себя застегнем и зашнуруем позже, на улице. Коляска?! С пятого этажа?! Ну на фиг! Я сильный, если что, поношу на руках...

Открываем дверь. Лайза без поводка уносится вниз, значит, потом придется ее мыть целиком. Но это потом... Проблемы – по мере поступления...

Спускаемся по лестнице в режиме «Рыбак и огромный угорь», контролируя, чтобы ребенок во время извиваний не стукнулся головой о стену. Выходим на улицу.

Ура!

Ставим Илюху на асфальт. Лайза, Лайза, ты где, волосатое чудовище?!

Оборачиваемся. Илюша лежит лицом вниз, посреди лужи, в комбинезоне, шапочке и шарфике. Февраль же...

Мать!

В смысле... была бы мать, ей бы пришлось тащить все это мокрое, капающее назад, плюс коляска... Мне много проще, мне – только ребенка...

Лайза, Лайза! Хотя нет, гуляй, я через полчаса буду!

Притопал я как-то домой с работы, а запах выпечки еще в коридоре поймал меня на аркан и тянет-тянет внутрь… Заскочил в кухню, а там стоит полная тарелка маленьких аппетитных пирожных-заварных. С вареной сгущенкой, конечно же! Любимая жена знает, как я сладкое люблю, вот и настряпала. Слюна моментально рот заполнила, вот-вот капать начнет. И размер такой подходящий, что вкусняшка сразу целиком между зубами влезает. Я прямо ощутил, как кладу заварнушку на язык, сверху придавливаю, а во все стороны сгущё-ё-ё-ёнка. Эх!

Не удержался, пироженку в рот сунул, челюсти стиснул, а там такая гадость!!! Что-то горькое, острое, соленое, мерзкое, тьфу! Ужас какой-то несъедобный! Еле удержался, чтобы не выплюнуть. Но сильный! Дожевал….

Оказалось, жена профитролей напекла и каждую – сырно-чесночной массой наполнила. Я такое тоже очень люблю и уважаю. Потом половину тарелки смел и не заметил. Невероятно вкусно!

Но вот когда мозг ждал один вкус и уже отдал все команды, а на язык попал совсем другой, то, оказывается, даже распознать не можешь, что жуешь… Просто концентрированное отрицание и неприятие подобного подлого обмана…

Принесла жена домой капли.

— Изобретение индийского доктора Кундиравмундире, очень действенные! Как раз для твоих глаз. Правда, немного щипучие, – говорит, – но быстро проходит...

Щипучими каплями нас не напугать. После свинца в глаза я чего только себе не капал...

Но это!!!

Возьмите ложку зернистого мёда, насыпьте туда четверть ложки песка и четверть ложки красного острого перца. Немного разбавьте водкой, чтобы лилось, а не каталось, – вот примерный состав капель, если верить ощущениям.

После попадания субстанции в глаз тебе кажется, что внутрь глазницы засунули паяльник. Ты зажмуриваешься и начинаешь бешено вращать зрачками.

И тут обнаруживается, что под веками у тебя не влага, а густая, жгучая, шершавая масса, и при каждом движении глазного яблока кожа изнутри снимается, как о наждачку.

Здесь возникает дилемма: ты не можешь вращать и не можешь не вращать. Цугцванг. Любое движение делает только хуже.

Тогда от безысходности ты распахиваешь глаза и оказывается: то, что было до этого – не так уж и плохо. Потому что тебе на слизистую словно попадает кислота, которая стремиться проникнуть внутрь и выжечь мозг.

А ты думаешь, что у нее ничего не выйдет, потому что, если бы мозг был, ты бы на это никогда не согласился...

Но человек привыкает ко всему... Нужно всего пару минут поморгать, чтобы с ручьями слез вышел весь яд, и наступило облегчение. Пару минут – это сто двадцать секунд!

Поставьте себе утюг на руку и посчитайте до ста двадцати!

После первой процедуры мне захотелось узнать адрес индийского доктора, за любые деньги полететь в какую-нибудь Калькутту, найти его дом, позвонить в дверь и выгрызть ему кадык.

После второй я понял, что сразу выгрызать нельзя! Это слишком быстрая смерть. Сначала нужно где-то найти тысячу мелких красных муравьев...

Я, сука, очень сильный! Я продержался неделю, каждый раз перед процедурой садясь в медитацию и по полчаса настраивая себя на маленькую и очень болезненную смерть. Смерть – это освобождение!

Я сумел! Я выстоял! Я продержался семь дней!

Не знаю, откуда я взял про семь дней... Потому что жена мне такая говорит: «Виталечка, это – Аюрведа! Их капают по полгода!»

С-с-с-с-с-света!

Кому название капель?

Друзья посоветовали кино. Называется «Лофт». Сказали: «Крепенький детективчик». Мы с любимой женой вечерком диван разложили, подушек накидали, шоколадку на куски поломали. Легли. Смотрим. И начало, вроде как, даже ничего. Сюжет любопытно разворачивается, все как надо...

А потом – бац – и хрень какая-то. Ничего непонятно. Бред неадекватный. Откуда что взялось? Я на жену смотрю.

– Что-то какая-то мутотень!

– Да нет, хорошее кино, отвечает супруга.

– Да как хорошее, если непонятно ничего?! – возмущаюсь я.

– Так, конечно, непонятно, если сорок минут проспать с открытым ртом. Пришлось даже звук погромче делать, чтоб храп не мешал...

Как уснул, как проснулся... Ничего не помню...

Еще раз, что ли, посмотреть?

Вы любите чудеса?!

Давайте я расскажу вам маленькую чудесную историю?! Волшебную, возможно, только для пары человек, но в чудесах важен не охват, а глубина.

…Подчиняясь иррациональному порыву, некоторые из своих баек я выкладываю на парочке сторонних ресурсов. Примерно, одну из пятидесяти :).

Так же поступил и с заметкой про то, как мой папа покинул родную деревню Вуйвичи и уехал в далекую Сибирь.

Вскоре в личной почте внезапно обнаружилось письмо от незнакомки, которая эпистолярно поражалась, что из такого крохотного белорусского населенного пункта в 50 дворов двое человек «эмигрировали» и именно в Красноярск.

Предполагая, что в деревушке с таким количеством жителей, все должны друг друга знать, сообщаю, что моя фамилия – Мядзведзь.

— Моя покойная мама тоже была Медведь, – удивленно сообщает дама.

— Ух ты, как интересно, – говорю я и отправляю архивное фото, где мои дед с бабкой сидят на стульчиках рядом с какой-то другой пожилой парой.

— Мой дед Василий и бабка Анна, – комментирую фото. – Кто рядом – не знаю...

— А-фи-геть! Рядом – мой дед Иван и бабушка Мелания, – сообщает собеседница.

— Епуща Беловежская! А отчество у твоего деда какое?

— Данилович.

— И у моего – Данилович. Значит, на фото – два родных брата! Привет, троюродная сестра!

Так я нашел внезапную родственницу и узнал немного больше о своих предках. Теперь смогу дорисовать несколько ветвей на своем фамильном деревце…

P.S. Самое любопытное, что моя двоюродная тетка и отец много лет прожили в одном городе и даже не подозревали об этом. Знали лишь, что где-то в Сибири есть кто-то из родни…

Когда мне было четырнадцать лет, дядя Костя подарил мне книгу. По-моему она называлась «М-ский треугольник». Этот текст снёс мне башку. Мы тут все такие пионеры, будущие комсомольцы, всегда готов, стенгазета, соцреализм, а тут – на тебе – инопланетяне, лох-несское чудовище, йетти, прочее потустороннее. И все это – не Беляев с Жюль Верном, а как будто на самом деле. Реальность!

Захватывающе, аж жуть! Я в это влип, как муха в сироп, читал, учитывался, целую библиотеку насобирал. С народом поделился в интернете. Сначала на сайте были только йоги и Рерихи, потом Кастанеды и Агни, дальше больше... Дети-индиго, послания воды, секреты горы Кайлас, голоса ангелов, в общем, вывих мозга на несколько тысяч текстов.

Так продолжалось очень долго, пока я не стал достаточно известной в этой сфере персоной, и мне не начали писать письма пачками.

Ребята, я вам скажу! Такой концентрации психов и шизофреников нет нигде! Это реально страшно!

Им всем Бог надиктовывает тексты, и они спешат поделиться ими с Миром, чтобы спасти Человечество!

Когда бог только успевает вдувать столько в разные уши...

Хотите скажу, как распознать шизика? Вот если он половину слов в тексте начинает с заглавной – это повод напрячься, а если из больших букв состоят целиком слова – бегите!

Если маг, мистик и колдун в пятом поколении не шизик, значит – шарлатан, мошенник и жулик, ищущий дурачков. Других категорий практически не встречается. Ну, бывают ещё пограничные, искренне верящие в то, что делают, мастера, которые не прочь эту веру монетизировать...

Ангельский ченнелинг и внезапно сошедшее на меня с небес озарение, что я – волшебный магнит для откровений инфернальных чудиков, меня резко встряхнул и... как-то разом попустило.

Саморазвитие – это хорошо, но нужно быть крайне избирательным...

С возрастом становится сложно. Ты как-то странно меняешься.

Вот раньше ты приходил в парикмахерскую, тебе что-то там на голове делали и ты думал: «Да! Чеши меня ещё, чеши! Чеши меня полностью!»

А теперь садишься в кресло и думаешь: «Если я сейчас засну, то могу наткнуться глазом на ножницы».

И все равно, сука, засыпаешь.

Бесстрашный становишься с возрастом, во!

Ну что, молодые папаши! Радуетесь дочкам?! Милым, прекрасным крохам, искренне и беззаветно обнимающим вас за шею и цемкающим в щеку?! Нравится вам крутить их за руки и подбрасывать в воздух, слушая, заливистый смех… Нравится?! Так готовьтесь!

Однажды может быть так, что вы уложите любимое маленькое чадо спать, ночью зайдете, чтобы потушить ночничок и поправить одеяло, а в кровати нет никого. И нигде нет. Пусто. Тю-тю…

Не сразу вы заметите, что из окна на улицу спускается веревка, и поймете, что ваша двенадцатилетняя дочь сбежала в ночь. Ну и что, что первый этаж, но вы как представите свою нежную принцессу, карабкающуюся на подоконник, так холодеете. А потом окажется, что ваша послушная девочка смывается уже в десятый раз, договорившись с пацанами порисовать граффити в темноте. Да и вообще, что дома? Скучные спящие родители. А там – жизнь, опасность, риск!

Ну, или вдруг заметите, что ваш ребенок подозрительно молчалив. А возраст такой, что вопросов много не позадаёшь. Вы задумаетесь, когда это началось, чтобы понять, чем вы могли ранимую детскую душу обидеть, и поймете, что чадо не открывает рот уже достаточно давно. А потом, когда оно вдруг рот откроет, вы заметите странный блеск за зубами и выясните, что ваше милое дитятко при помощи жопорукой подружки в антисанитарных условиях встремячило себе в язык металлическую «штангу», которая успела врасти в мякоть говорливого органа и теперь может быть удалена только хирургическим путем.

А потом ваша скромница за полгода перекрасит волосы в восемь цветов радуги. Неважно, что их всего семь, колерового импровизатора таким не остановить...

Или однажды обнаружите, что у зайки, которой вы дарили милые девичьи сережки, вместо привычных украшений – две огромных дырищи. Это ваша дочерь без спросу установила в мочки жуткие «тоннели». Такие себе огромные африканские пещеры, в которые можно просунуть палец, согнуть его и тянуть ребенка за собой на показательную порку, но вы не тянете, а просто вздыхаете, потому что это не ваши методы.

Или открыв однажды на звонок дверь и обнаружив там дядю ваших габаритов, вздрогнете, поскольку при своем почти двухметровом росте не привыкли смотреть собеседникам прямо в глаза. А потом, когда тело басом спросит, дома ли ваша кровиночка, заскулите и поползете умирать, потому что так и не собрались зарядить ружье, да и не факт, что эту Рембу удалось бы с первого выстрела прикончить. А теперь оно – свежий приятель вашей дочки.

Или в один из дней вы заметите, что из-под шортов у любимого ребетёнка виднеется что-то синее. И не сразу поверите, что это кусок наколки. А ну-ка, ну-ка… И выясните, что эта милая деталь – это, мать его, лишь малая часть от той безумной коллекции, что давно уже расползлась по всем прикрытым одеждой частям тела. Просто места стало не хватать. Вот и выбралось наружу. При этом рисунки такого качества, что вы сразу представляете, как на вечеринке из 50 человек ваша принцесса протягивает вверх тату-машинку и вопрошает: «Кто хочет попробовать?!» А хотят все! И каждый, как умеет и где может, тыкает то, что умеет и как может. А не может НИКТО! И эти наскальные креативные отрыжки бездарных имбецилов теперь раскиданы по всей гладкой коже вашей любимки так, что вы вспоминаете виденный в западном кино чемодан, без всякого порядка, хаотично залепленный всевозможными переводками и наклейками сомнительного вида и содержания… И вы понимаете, ваша дочь теперь – чемодан!

А потом вдруг все эти милые шалости закончатся, и начнется реальная же-е-е-есть!

Звонит мама.

— Виталька, как делать карточки на мой планшет?

— Мам, какие карточки?

— Ну, фото!

— Оу, откуда ж я знаю. Я тебе удаленно не скажу, ни марки не знаю, ничего. Я б в сети посмотрел, но я на даче. Читай инструкцию!

— Я читаю! Тут написано: Не надо кусать планшет и пытаться высасывать из него воздух...

Занавес.

С утра решили поехал в лес (за подснежни...) костерок пожечь.

Нет, ну как решили? Я перед сном, сладко потягиваясь, подумал: «Завтра, даже комп включать не буду. И работать не буду. Впервые в жизни ляжем перед телеком и будем тупо смотреть всякую предновогоднюю фигню».

А утром жена сказала, что мы едем в лес...

И я пошел откапывать машину.

А чего там откапывать?! Даже полутора часов не провозился... Совочек только погнул.

А потом сразу – сел и поехал.

Нет, ну как поехал? Задом же успел 15 метров сдать!? А одно севшее в сугроб колесо я всего за пятнадцать минут вырыл.

А тут как раз и кум подъехал. С лопатами.

— Что же ты,- говорит, – мифическое животное, делаешь?! Я только с дочкой лег дворец из кубиков строить, и тут ты в телефоне: «А не поедемте ли, милый кум, сугробы покопаем?!».

А я достойно отвечаю: Мужики мы или (компьютерщики) безвольные тряпки? Знаешь, как мне скалкой утром на природу захотелось?! До боли. В черепно-мозговом отделе... Я и позвонил... Сейчас все в лесу приготовим, а по темноте с бенгальскими огнями «царство божье» устроим.

— Ну, и куда мы поедем? – спросил кум.

— Дык... По трассе в лес, на ближайшем повороте свернем, встанем, полянку вытопчем, дров приготовим и ... до вечера домой порулим, на Киркорова в телек плеваться...

Мы и поехали... Едем-едем... А трасса почему-то из дороги в царскую узкоколейку превратилась: встречные машины друг мимо друга – на цыпочках крадутся, и зеркала напряженно в шею втягивают... А главное – поворотов нету... Совсем. Нет, они теоретически где-то там под метровой толщей кристаллизованного ашдвао есть, но не радуют...

Ехали мы, ехали, потом кум вдруг резко встал, вышел из машины и сказал: «Здесь!».

И мы быстренько место будущего праздника соорудили.

Нет, ну как быстренько? Сначала «карман» в трассе для двух машин выкопали. Полтора в ширину и шесть в длину. Кум лопатой, я фанеркой.

Потом коротенькую тропинку метров тридцать до ближайшей сосны прорыли. Кум фанеркой, а я лопатой.

А потом уже, собственно, и полянку. Я, кстати, не заметил, что минус двенадцать было. Я думал, что бы еще с себя снять?

Причем, предложи мне кто утром: «Медведь, вот тебе пятьсот денег, езжай 31 декабря в лес, опушку в снегу сооруди!», он бы удивился, что я не настолько интеллигент, насколько в очках выгляжу. А тут – САМ!

Через два часика смотрим: готова полянка! Теперь только дров раздобыть и - домой!

В два часа дня, когда мы возвращались, я вдруг сильно не полюбил Новый Год. Еду, из колеи в колею ныряя, и не люблю. Плечи болят, спина болит, ноги болят, шея болит, сердце ноет, и в целом – не по себе. И в душ сильно хочется. И оливье прямо сейчас все съесть, просто из вредности. И сразу спать лечь. Как будто Новый Год наступил уже, и даже Прези...

Но тут вспомнил: от любимой супруги заказ был: хлопушки детям! Ибо без хлопушек – никакой романтики. Я – к магазину, а там на стоянке мест нет. Я по второму кругу, опять нет. Я в ближайший двор заехал, в супермаркет сходил, в получасовой очереди быстренько с тремя хлопушками отстоял, радостный в машину запрыгнул и бж-ж-ж-ж-ж-ж. Не еду никуда...

Машинка на пузо села и, как та черепаха на кубике, ножками дрыгает, а не ползет. Пузом сели...

А лопаты – у кума. А кум уже дома. Ему же хлопушки – не надо! У него в семье романтиков нет. У него – экономист, программист и дочка мясо любит. А у меня – романтики и совочек.

Я на коленки встал и давай огромными пластами снег из-под машины кидать...

Ну, как огромными? Мандарины видели когда-нибудь? Вот такими! Я пока копал, себя из романтиков вычеркнул. И, из туристов. И, на всякий случай, из бардов. Потому что от них все беды...

А в четыре часа дома РАЗУЛСЯ (боже, счастье какое) в ванную с обжигающей водой залез, полежал там полчасика, потом вылез, выглянул в окно на сгущающийся сумрак и подумал: «А зря я все это... Вернее, не зря мы все это! В лесу сейчас классно!»...

И, правда, было классно...

Вспомнилось вдруг про полесский маркетинг...

Как-то в период засолок и маринадов, покупали мы с любимой сестрицей на рынке у одной тетушки лук. Репчатый. Два, а то и три килограмма.

И вот пока бабулька нам цыбулины взвешивала, ее соседка-товарка взглядом-рентгеном жалостливо мою длинную-щуплую фигуру сверху вниз проинспектировала и говорит сестре с укором: «Что же вы мужа одним луком-то кормите?! Возьмите вон у меня мяса!

Реклама – двигатель торговли!

Когда я в первый раз ее увидел – это был шок. Вернее, она и раньше – в классе – перед глазами передвигалась, но я не видел. А тут – сразу! Потому что я себе спокойно спал и тут – бац – она. Прямо во сне. Стоит у окна и в какую-то грядущую даль смотрит. Возможно, паруса выглядывает. Я про паруса не знал, поэтому беспардонно подошел сзади, крепенько так обнял, и куда-то в ту же даль руками показывать стал. Вообще я скромный, но во сне – можно! А она тогда обернулась ко мне снизу вверх и ка-а-ак поцеловала! Я аж сдуру проснулся. Истерика, экзальтация. Никто за 15 лет жизни не целовал, а она прямо в сон пришла, чтобы это сделать…

Вот тогда уже я когда снова в класс пришел, внимательнее на нее посмотрел… А потом еще и в городе увидел… Идет такая грудь-грудь-грудь и – оппа – черная юбка в огромный белый горох. Ну как не влюбиться? Света…

...А через месячишко пошли мы всем классом в поход. С палатками. С ночевкой. Хожу, дрова для костра собираю... Гляжу – лягушка на берегу озерца сидит. Сипатишная, зеленая, мокрая. Положил ее аккуратно в карман. Дрова полные руки насобирал, к Свете подошел и говорю: достань, пожалуйста, спички из кармана, а то руки заняты... Она и полезла... А там же – симпатичная, зеленая, мокрая...

...Я на левое ухо до сих пор немножко хуже слышу – так Света кричала... И потом моими же дровами меня била, била... Но именно тогда она на меня впервые всерьез и посмотрела... Лягушки – они ж волшебницы...

...На тренировки по карате я ходил фанатично. За два года ни одной не пропустил. Температура 38, в школу – справка, а на тренировку иду. До сен-пая «дослужился»: когда сен-сей на 15 минут отлучается – сам тренировку веду. А ей, видимо, мои тренировки не нравились. Потому что когда я на тренировке – я не с ней. И тогда она – девица, что с четырех лет занимается фигурным катаньем и танцами – взяла и тоже пошла на карате… И надо же такому случиться, что меня отрабатывать удары ставят с ней в пару. – Не пришибить бы, – думаю...

— Ша-а-арах! И ее мая-гери приходится точнехонько… э-э-э-э…ну, заяц еще из-за этого на крыльцо выходил… И я лежу с душевной и физической болью и понимаю, что бульбоуретральные железы уже приняли этого человека как безусловную хозяйку и готовы беспрекословно подчиняться…

...Через шесть лет после первого абзаца, когда тетка в загсе уже оповестила дорогихбрачующихсячтотеперьонимужиженаимогутпоцеловатьдругдруга, лежал я как-то себе тихонько на диване и заметил, что жена в окно смотрит. Подошел, обнял и – ууууааааууу – понял, что именно этот момент во сне и видел! Прозрел, стою очумевший, а тут Света обернулась и ка-а-а-ак поцелует. Волшебство…

Тридцать лет назад – в январе 1989 года - я познакомился со своей женой.

Посреди учебного года в новой школе меня – девятиклассника – посадили за первую попавшуюся парту, а после звонка подняли и заставили представиться. За пару месяцев до этого мой голос перестал ломаться, и я начал говорить басом. «Медведь», – пророкотал я. Класс дружно заржал. Света утверждает, что в этот момент она подумал: «Это мой муж». Я не могу не верить своей женщине. Значит, так и было.

Эта четверть века – удивительные годы счастья, уюта, комфорта и спокойствия, которые дарила мне моя любимая, с каждым годом становясь все интереснее, светлее, терпимее, вкуснее. Понимаю, что банальное сравнение с дорогим вином может все испортить, но это именно тот случай, когда я много лет с удивлением со стороны наблюдаю, как годы делают человека еще краше, милее, мудрее…

Вряд ли кто-то поверит, но с момента свадьбы мы ни разу не поругались. Все наши разборки, проверки, ссоры и активное выяснение отношений остались в первой пятерке лет с момента знакомства.

За тридцать лет я множество раз слышал, что наша пара – не такая как все, мы – уникальные и особенные. Несколько человек даже порывалась приехать и пожить у нас недельку-другую, чтобы понять, в чем секрет такой семейной гармонии и идиллии. Многие спрашивали совета и задавали вопросы.

Универсальных ответов не бывает. Каждой паре для счастья нужно что-то свое. Кому-то необходимо раз в неделю проораться друг на друга, показать яркие эмоции, и только тогда наступает благоденствие. Кто-то милуется, кто-то кусается… Я могу назвать лишь кое-что из того, что кажется мне важным и что, на мой взгляд, делает нашу семью немного счастливее… Советы для мужчин…

Не спорьте. В этом мире есть очень и очень ограниченное количество принципиальных вещей, которые стоят того, чтобы упереться рогом. Определите для себя эти принципиальные вещи и принимайте по ним решения самостоятельно. Это может быть все, что касается стабильности и безопасности вашей семьи, в том числе и экономической, а также решения, принимаемые в кризисные моменты. Таковые решения не обсуждаются и не меняются под любым сторонним воздействием. Спорить по поводу них бессмысленно, это только ВАША зона ответственности, и вся семья должна это понимать.

Все остальное легко может стать компромиссом. В любых других общих семейных вопросах вы можете участвовать в обсуждении, приводить какие-то доводы, доказывать, но как только вы видите, что ваша любимая нервничает и собирается спорить – просто соглашайтесь. Ничто не стоит того, чтобы портить отношения ссорой или собственной твердолобостью.

Оставьте «яйца» для внешнего мира. Самоутверждайтесь в бизнесе, на работе, в политике сколько угодно, меряйтесь с кем хотите, чем хотите, но дома – не надо. Дома будьте мягким.

Доверяйте. Любая норка, берлога, дупло, комнатка, квартирка, замок, дворец – это просто помещение. Суповой набор из стен и потолка. До тех пор, пока разбираться с ним не начнет ваша женщина. Только тогда это начнет становиться Домом. Вам может не нравиться цвет обоев, место размещения полочек, вид люстры, толщина столешницы, по фигу, заткнитесь и исполняйте. Внутреннее наполнение гнезда пухом – пусть даже через опыт дурацких ошибок – это задача вашей любимой. Не смейте у нее ее отбирать. И в какой-то момент вы поймете, насколько комфортно вам здесь находиться, потому что не дизайн делает вам дом уютным, а внутреннее состояние вашей женщины.

Делитесь. Не болтайте, но разговаривайте. Рассказывайте любимой о том, как прошел день, что вас в этот день обрадовало, а что расстроило. Объясняйте ваши увлечения и хобби, погружайте ее в них, чтобы она понимала, ЧТО вы делаете и ПОЧЕМУ. Говорите о своих ощущениях и впечатлениях. Что вас злит, что делает вас счастливым. Рассказывайте о планах и вспоминайте прошлое. Пусть она слышит имена ваших друзей и коллег. Не молчите. Молчание, безусловно, выглядит брутально, а болтовня – не красит, но эмоция приходит вместе с поступками и словами. А недостаток эмоций – это самое опасное, что может быть в доме.

Исполняйте маленькие просьбы. К сожалению, мы видим не так, как женщины. Нас может ни грамма не парить оторванный уголок у плинтуса, неплотно прикрываемая дверь, капающий душ или отклеившийся кусок обоев. Мы эти мелочи не замечаем, они выпадают из нашего фокуса. У женщин все не так.

К счастью, они говорят нам об этом. Но мы снова забываем, ленимся, считаем незначительным. Это очень большая ошибка. Записывайте просьбы, которые вы слышите, и время от времени исполняйте их. Хотя бы раз в месяц. На самом деле, большая часть подобных мелких задач, про которые нам твердят по полгода, а мы не можем реализовать, исполняются за полчаса. Просверлил, отпилил, наточил, зачистил. Или позвонил, вызвал, оплатил. Это кажется фигней, но это очень важно!

Путешествуйте. Выдергивайте себя с любимой в непривычные места, ситуации, события. Во-первых, это расшевеливает скуку того привычного быта, где, как правило, заботятся о вас. Но, главное, это дает возможность проявлять заботу ВАМ. Взаимодействие со внешним миром – это ваша зона ответственности. Покажите, что вы способны нести ее, оберегать, защищать и прикрывать свою семью. Покажите себя сильным. Будьте сильным…

Ой! Тут я хотел написать еще пару десяток пунктов, но пришла Света, хочет, чтобы я помог ей наточить нож и помыть сковородку. Наверное… Во всяком случае, в одной руке у нее нож, а в другой – сковородка…

Бегу, бегу! С праздником, любимая!