Содержание

Раздел 1. Основные понятия и определения

1.1. «Концептология» как новое направление изучения языка

1.2. Синергетика

1.3. Научные программы

1.4. Логос и рацио

1.5. Противопоставления

1.6. Семантическая константа

Раздел 2. Ментальность (философский аспект проблемы)

2.1. Менталитет и ментальность

2.2. Преобразования ментальности

2.3. Единица ментальности: семантический треугольник

2.4. Единица ментальности: концептуальный квадрат

2.5. Денотат в развитии

2.6. Устойчивость десигната

2.7. Содержательные формы концепта: образ и понятие

2.8. Содержательные формы концепта: символ

Раздел 3. Концепт (прагматический аспект в отношении к вещи)

3.1. Изменение и развитие. Теория и метод. Система и норма

3.2. Открытие концепта

3.3. Концепт и концептум

3.4. Этапы выявления концептума

3.5. Формы проявления концептума

3.6. Внутренняя форма как первообраз

3.7. Иерархия концептов

3.8. Оформление содержательных форм в слове

3.9. Примеры концептуальных толкований

Раздел 4. Смысл (семантический аспект в отношении к слову)

4.1. Значение и смысл

4.2. Построение понятия: «Образное понятие»

4.3. Построение понятия: «Предикация»

4.4. Синкретизм и многозначность

4.5. Семантическое значение и тропы

Раздел 5. Семантика и прагматика (практический аспект в отношении к идее)

5.1. Точки зрения

5.2. Историческая последовательность

5.3. Единица представления

5.4. Концепт - понятие - слово

5.5. Структурная характеристика концептов

5.6. Семантическая парадигма

5.7. Словарь

Раздел 6. Предмет, объект, метод (методический аспект в отношении к школам)

6.1. Определения

6.2. Внелингвистические направления

6.3. «Культуремы»

6.4. Лингвистические аспекты

6.5. Контенсивная лингвистика

6.6. Когнитивистика

6.7. Концептология

6.8. Результаты

6.9. Алгоритм представления концептума

Раздел 7. Теория концептуальных исследований

7.1. Проблемы когнитивной лингвистики и концептуальных

исследований на современном этапе

7.2. Знания и их классификации в языке

7.3. Концептуальный и лингвальный миры

7.4. Концептуальная система

7.5. Исконные и заимствованные концепты как предмет изучения

когнитивной лингвистики

7.6. Изучение категорий языка и культуры

Раздел 8. Методика исследования концептов

8.1. Теоретические установки Кемеровской школы концептуальных исследований

8.2. Развитие концептуальных структур во времени. и в языке

8.3. Художественные концепты

Раздел 9. Образы и символы как элементы концептуальных структур

9.1. Метафора как способ реализации концептуального образного

признака

9.2. О типовых структурных образных признаках концептов внутреннего мира

9.3. Символические признаки как составная часть концептуальной структуры

Раздел 10. Типы концептов

10.1. Исконные концепты. ВОЛЯ

10.2. Заимствованные концепты

Литература

Существование вне времени и пространства определяется исходной точкой развертывания концептума, сложившегося в давние времена на неопределенной территории. Чувственно это опыт поколений, интеллектуально — идеальная сущность, мистически — воля Божия (или эквивалентных ей природных сил). Характерная особенность концептов — они суть создания мысли, но мысли коллективной, co-знание народа, генетически передаваемое в артефактах культуры.

Что же касается разной силы и энергии восприятия индивидуумом, то это зависит от личной одаренности, развитости мышления и степенью образованности. Познавать концепты столь же сложно, как и пользоваться ими: обычно человек знает обыденные концепты, освоенные им с детства, он различает воду, гору и лес, но в недоумении останавливается перед концептами «благо», «добро», «зло» или «любовь» и «свобода». Изучение гуманитарных наук, и особенно в школе, есть погружение ученика в ментальный мир русских концептов, освоение их в различной форме; научные термины на основе иностранных языков восполняют мир русских концептов и часто представляют собою их переформулировку. Усложнение концептуального мира происходит постоянно, каждая эпоха выделяется преимущественным вниманием к определенным концептам с забвением остальных.

Переформулировку и «забвение» можно иллюстрировать на соотношениях типа естественный — естественность, существенный — существенность, женственный —женственность и сотнях других, выражающих один и тот же концепт, но в различных формах. «Застывание в предметности» имени существительного приводит к «забвению» имени прилагательного, которое само по себе уже не употребляется, а только служит восполнением видового понятия; ср. естественный продукт, естественная форма, естественное событие — в отношении к родовым продукт, форма, событие и в противоположности к «неестественным» их проявлениям. Открытие «теории относительности» в начале XX века вызвало активное распространение слов с суффиксом -ость, выражающих максимально абстрактное представление о сущности, заложенной в словесном корне и представленной в имени прилагательном. Такие имена существовали и раньше, но образовывались от коренных качественных прилагательных, ср. бѣлъ — бѣлость, живъ — живость, старъ — старость. К концу XVIII века началась экспансия слов на -ость, образованных уже от относительных прилагательных, а к началу XX века любое, в сущности, имя прилагательное, в том числе и заимствованное, могло соединиться с этим суффиксом, выражая высшую степень абстрактности признака, ср. папиросность моей сигареты у Бальмонта. Собственно говоря, у поэтов начала века эта тенденция и развивалась, именно поэты остро чувствуют духовное давление времени.

Историческая справка. «Приближение к концепту» проходило в течение тысячи лет.

Первым представлением о значении была мысль о разуме, оформленном глаголом: разум — содержание, глагол — форма (глаголом называли слово речи). Кирилл и Мефодий придерживались такой точки зрения, у нас на Руси так полагал Кирилл Туровский в середине XII в. Разум понимался как способность познавать, как представление образа и смысла слова, прямо как содержание, а также как довод, принцип и даже закон. Такова Древняя Русь с ее «стихийным материализмом».

Второй термин явился как калька с греческого syneisis ‘здравый смысл’ в слове съмыслъ, в старославянском языке понимаемый как разумность, т. е. более отвлеченно, чем разум, а в древнерусском как ум, разум, замысел, намерение или содержание (мысли) с XII в., а в современном значении едва ли не с XV в. Смысл не в глаголе, как разум, а в слове, под которым понимался текст. То же соотношение мысли и слова, что и прежде, но уже ближе к сути дела — не представление образа, а идея мысли, не простое гол-гол, а слышимое и узнаваемое слово. В отличие от внешнего разума, понятие смысла проникает в суть вещей, но носит амбивалентный характер: смысл еще и разумность, но вместе с тем и своего рода значение. Таков символизм реализма.

Третий термин еще ближе к представлению о знаке: слово значение впервые фиксируется в словаре 1731 г., происходит от глагола значити ‘указывать’ (1676), и определенно связано с понятием (термин, который впервые появляется в то же время — 1704 г.). Значение уже полностью связано с мыслящим субъектом и стало восприниматься как объективное понятие. Это уже новая эпоха рационализма, которая в теории познания именуется концептуализмом — от латинского слова conceptus ‘понятие’.

Первый круг движения мысли завершен, и Пушкин своим афоризмом связал концы и начала «постижения смысла», он сказал: «Нет, не будем клеветать разума человеческого неистощимого в соображении понятий, как язык неистощим в соображении слов». Разум и глагол. Да, на протяжении тысячелетия русская культура находилась в сфере аристотелевских идей, согласно которым языковое и логическое разведены «телесно», но сопряжены «духовно» — язык и мысль развернуты в параллельные линии, совместно противопоставленные предметному миру (вещь). Мир развивался в обратной перспективе — он раскрывался навстречу человеку, и человек впитывал в себя всё богатство мира, насыщался им, вознося благодарности Богу. Зримым остатком такого положения осталась русская икона, по традиции сохранившая обратную перспективу. XIX век перевернул перспективу познания — она стала прямой. Человек сам стал определять точку зрения, начала и идеи, важные и полезные для него. Так с «коперниканской революции» Канта началось движение к концепту — вглубление в суть «вещи в себе» («для себя»).

Кант создал научную теорию познания, сосредоточившись на мышлении, что обратным образом привело к выделению сознанием вещи; вещь стала философской проблемой, раньше на нее не обращали внимания, поскольку исходили из неё в своих суждениях. По закону контраста (идея — предмет) возникла мысль о вещи в себе (an sich), непознаваемой и таинственной. Постижение «вещи в себе» и стало задачей философии на следующие два века.

Мы говорим о перспективе, но реально нет никакой перспективы — всё двумерно, как на детском рисунке или в мазне абстракционистов. Пространства также нет — есть конкретное место, да и видим мы мир перевернутым. Времени тоже нет — есть только настоящее, и русский язык доказывает это, сводя систему времен к прошлому состоянию (результату завершенных действий) и модальности будущего (хочу пойти, стану работать, буду делать и т. д.); категории вида и времени разведены в сознании. Цвета нет также, и человечество исторически совершенствовало цветовосприятие на черно-белом фоне (все цвета — отсутствие цветов). Летописи отражают этот процесс: в XII в. радуга трехцветная, в XV в. уже пятицветная, фиолетовый мы осознали только в XVIII в. с подачи западных языков. Японцы различают более двухсот оттенков цвета — дальневосточный воздух создает вибрацию цветовых оттенков в зависимости от времени дня. Художники видят цвет не так, как обыватели, в сознании обобщающие оттенки собирательно родовым словом, подобно тому, как в древности красный цвет обозначался как красивый (исконное значение слова красный). Именно язык подтверждает, что многие народы просто «не видят» те или иные цвета, и потому нет слов, их обозначающих. В чем же дело? Дело в мозге. Мозг совершенствовал и углублялся в новую реальность, создавая новый мир мысли, выстроившей прямую перспективу, поставившей мир на ноги, разделившей пространство и время на составные части, и расцветивший мир красками.

Одновременно с тем изменялось и представление о внешнем знаке помысленного. Разум оформлялся именем, смысл — знаменем, и только значение — знаком.

Имя понималось как именование (человека) или название (предмета) — это нечто возлагаемое, и «дать имя» — значит познать (см. текст Библии) (Этим занимается сегодня средняя школа). Знамя — термин конца XIV в., сначала в значении пятна, метки (1389), потом воинского стяга (1552) и позже всего как отвлеченного знака. Термин знак отмечен с 1628 г. (этимологи восстанавливают слово знакъ как общеславянское в значении ‘знакомый’), т. е. раньше, чем значение. И в этом отношении мысль все больше приближается к сути дела. То, что прежде возлагалось со стороны, становится смыслом устойчивого знания — знаком значения. Все выделенные курсивом слова восходят к одному корню *gn- (как и жена, и ген) — Нечто, порождающее новое — зерно первосмысла содержалось уже в древнем корне и последовательными толчками мысли выбрасывало из себя всё новые идеи-термины, дойдя в конце концов до нашего — концепта (от латинского conceptum ‘зерно’).

Задание:

Тренировка вербальной интуиции: с какими эмоциями вы свяжете междометия ах, ох, их, эх, ух — ха, хо, хи, хе и фу (как замену ху)? Каков общий принцип различения двух этих рядов? По каким признакам эти междометия в вашей трактовке носят «русский характер» (ср.: «хо-хо-хо! — сказал Пнин по-русски». Набоков).

1.2. Синергетика

Введение в оборот градуальных триад привело к переосмыслению сущности взаимных отношений. На место противоречий, вражды и расколов пришла доктрина, взывающая к совместному действию: syn-ergeia ‘содействие’. «Синергизм означает совместное функционирование органов и систем» — определяет суть учения математик Р. Г. Баранцев. В узком смысле синергетика есть неравновесная термодинамика как часть теоретической физики.

Это понятие продолжает развитие смысла, заложенного в понятиях «совесть» (совместная ответственность — «ведает, что творит») и «сознание» (совместное знание). При этом и совесть, и сознание (поздняя калька с латинского conscientia) одинаково восходят к греч. syneidos, тем самым отражая противопоставление того, что знают, тому, о чем ведают. Знать можно умом, ведают — сердцем (духом). Типично русское противопоставление головы сердцу, вещного — вечному.

Диалектические триады являются минимальной единицей синергетики, представленной на языковом уровне семиодинамикой.

В своей книге «Синергетика в современном естествознании» Р. Г. Баранцев обобщил основные свойства синергии как целостного знания в условиях совместных действий всех компонентов целого, и прежде всего — совместного действия рациональных, интуитивных и эмоциональных свойств человеческой личности.

Общие принципы синергии удивительным образом накладываются на основные свойства русской ментальности, как они описаны в книге В. В. Колесова «Русская ментальность в языке и в тексте». Представим некоторые в их последовательности.

Синергия не разделяет, а объединяет, в познании идет от целого к частям (от рода к видам), анализ заменяет синтезом и, как целостное, создает смысл целого; триады представляют собой устойчивые парадигмы, включающие в себя центр как нулевую точку отсчета; именно центр обеспечивает целостность триады, одновременно не осознаваясь как заглубленный в подсознание компонент триады. По этой причине русская ментальность сторонится середины-середняка, как «пустого места», предпочитая крайности. Так, в триаде «власть — закон — народ» закон представляет собой нуль, которым можно пренебречь. Синергия, таким образом, апофатически (утверждением в отрицании) представляет нелинейность, незавершенность, неоднозначность, случайность в проявлении смыслов, а также предпочтение образности логическому выстраиванию суждений. Таковы особенности языка синтетического строя, на котором основана русская ментальность.

Каждая триада сохраняет возможность своего развития. Власть народа ограничивается справедливостью, справедливость власти удостоверяется народом, а справедливость народа подтверждается властью. Или: свобода народа в ее пределах устанавливается законом, законность народа ограничивается свободой, а законность свободы фиксируется народом и т. д. Замены концепта народ невозможна, любая подстановка будет всего лишь представлением части категории «народ» на месте родового «народ», а синекдоха не дает усиления позиции, она ее варьирует. Человек, элита, партия и т. п. всегда сохраняют родовую характеристику концепта народ, и это указывает на то, что этот концепт составляет реальный корень триады. Это единственная «вещная» часть категории рода, которая и создает вариации всех прочих идеальных компонентов — и идеальную власть, и словесный закон.

Подобные подстановки возможны и во всех остальных триадах, и в каждой из них в качестве коренного выступает «нижний правый» — вещный концепт. Между прочим, только он в полной мере отражает логическую увязку рода и вида «по-русски»: «вид — он же и род», человек и любой коллектив как виды народа существуют наряду и совместно с самим народом в его целом как родом.

По мнению Р. Г. Баранцева, верхние компоненты триад познаются интуитивно: левые — чувственной, а правые — интеллектуальной интуицией. Поскольку русская ментальность доверяет интуиции больше, чем рациональности, можно предложить другую точку отсчета, от интуиции. Основываясь на суждениях петербургских лейбницианцев, можно понимать и так: верхние компоненты познаются мистической интуицией, левые — интеллектуальной, а правые — чувственной интуицией.

Наличие триад позволяет снимать противоречия, возникающие между попарными противоположностями, в этом случае «третий лишний» исполняет роль «третейского судьи». Так (пример Р. Г. Баранцева), противоречие между законом и народом снимается властью, между народом и властью — законом (суд), между властью и законом действует уже народ. Разбалансированность социального устройства возникает там и тогда, где и когда этот ментальный закон не действует.

Троичность предъявления содержательных форм концепта «образ — символ — понятие» толкуется следующим образом. Образ в столкновении с понятием образует образное понятие, т. е. символ; истолкование символа образом образует понятие, а символ в понятии создает образность (текста).

Представленная в «Концептологии» идея концепта синергична, поскольку она описывает совпадающие энергии двух движений — ментального концепта и языковой формы слова, своим конечным результатом объективирующих содержательные формы одновременно и слова, и мысли: образ, символ и понятие.

Историческая справка. Синергетика, или теория самоорганизации, возникла как научное направление в середине XX века в среде естествоиспытателей, но быстро получила распространение среди представителей смежных наук, в том числе и гуманитарных. Очень скоро стало ясно, что синергия соответствует русскому ментальному тонусу, отражая присущую ему идею Всеединства и укорененную в философском реализме.

Мы не раз встретим троичные связи троиц-триад. Необходимо понять содержательный смысл тернарных отношений в объективном мире.

Русский философ Н. А. Бердяев справедливо утверждал, что «Всё в мире есть опрокинутая троичность», «опрокинутая» в идеал христианской Троицы. Другой идеалист — Томас Гоббс — полагал, что все троично согласно формуле суждения: субъект — связка — предикат и, опуская связку, невозможно мыслить логически. Были и другие попытки найти реальным отношениям символические подобия, а метафизическая тоска вопрошанием «третьим будешь?» переносит вопрос в практическую плоскость — «и дело пойдет!». В недавнее время возникло влиятельное научное направление, для которого троичность как действующее минимальное множество стало определяющим содержанием — синергетика.

Смысл в том, что единственный погружен в мысли, двое встречаются в разговоре, привлекая слово, но трое приступают к действию, исполняя дело. Мыслитель одинок, оратор требует другого, но трое не смогут договориться, не испытав дела. «Чтобы обрести себя, нужен не только Другой, но и Третий» (Т. М. Горичева) — который делает выбор. И Дух святый действует по слову Бога-Сына благодаря помысленной силе Бога-Отца. Символ Троицы приводится по традиции. Его вполне можно заменить и физическим эквивалентом. Так, физики определяют категорию Материя через неделимое единство Вещества — Энергии — Информации. Суть не меняется, но предстает нагляднее — как всё, что представлено не символом, а в понятии.

Синкретизм «мысль — слово — дело» составлял единство древних времен, и у славян был термин, выражавший это триединство: вещь. Даниил Заточник в XII веке заметил: «Князь не сам впадает в вещь, но думцы вводят» — то самое единство «слова и дела», которым предшествует мысль. Известно, что помысленное Слово действительно оплотняется в Вещи; о том говорят первые строки Библии.

Задание:

Сыновья титана Иапета и Климены прямо противоположным образом понимали указанную триаду: Прометей-прозорливец представлял ее как мысль — слово — дело, а Эпиметей-рассудительный как дело — слово — мысль. Чем отличаются эти перспективы и кого из братьев следует назвать «задним умом крепок»?

1.3. Научные программы

Параллелизм идеального и реального не носит абсолютного характера, существуют разрывы отношений и известные ограничения, реальное шире и богаче идеального. При согласовании идеального и реального возникает проблема «универсалий» — идей, известная с античных времен: универсальная идея существует до вещи, после вещи или в самой вещи? Универсалия — от лат. universalis — ‘всеобщий’, ‘всецелый’; всё конкретное, что объединяется в равноценной идее.

Известны три кардинальные программы научных исследований. В их основе лежат разные гносеологические подходы. В чистом виде они могут быть описаны таким образом — выразительно на основе семантического треугольника:

Первая программа исходит из «вещи» как предмета исследования, данного нам в ощущении, и тут же забывает о ней, устремляясь к выяснению связей между идеей вещи и обозначающим ее словом. Это англо- американский номинализм, самим термином обозначивший предмет особенных своих забот — слово (от лат. Nomina ‘имя’) — аристотелевский идеализм. Поскольку единственной связью вещи с идеей является предметное значение слова, то номиналиста интересует объем понятия как данный ему метод (предмет исследования), а содержание понятия представлено как заданная цель исследования (его объект). Содержание понятия = лексическое значение слова представляет собой признаки различения и предстают в виде образа.

Вторая программа исходит из слова как предмета исследования, сразу же оставляя его в стороне как данное, и сосредоточивается на связи идеи вещи непосредственно с самой вещью. Это русский реализм, самим термином указывающий на свой предмет — реальность идеи наряду с действительностью вещи (от вульгарного лат. realis 'вещественный ’ из res ‘вещь’) — платоновский идеализм. Поскольку единственной связью слова с идеей является лексическое значение слова (= содержание понятия), то реалиста интересует в первую очередь содержание понятия как объект и данный в исследовании метод, а объем понятия — как заданную в исследовании цель (объект). Соотношение идеи и вещи в их взаимной замене выявляет основной объект — символ.

Третья программа является результатом развития западноевропейской философии, это концептуализм в различных национальных формах. Концептуалист исходит из готовой, уже известной идеи как предмета исследования, тут же теряя к ней всякий интерес и занимаясь связью слова с вещью. Сам термин концептуализм обозначает предметное поле исследования (лат. conceptus — понятие, т. е. идея в узком смысле). Понятие целиком, в своем содержании и объеме, предстает как метод (предмет исследования), тогда как его целью (объектом) является общий смысл, который выражается в содержательной форме понятия, тем самым возвращаясь к исходной точке, но в помысленном виде по принципу а=а.

Каждая из трех возможных точек зрения, исходя соответственно из вещи, идеи или слова, естественно не «видит» собственной опоры и озабочена только уяснением бинарной связи двух своих противоположностей. Это определяется физиологической способностью человека постигать лишь двоичные связи путем их метонимического сопряжения. В частности, реалист хотел бы узнать, каким образом идея порождает вещи (дела, события, революции и прочие ценности), потому что идея для него так же реальна, как и связанная с нею вещь. Равным образом номиналист озабочен мыслью о том, каким образом идея воплощается в слове, и бьется в безнадежных попытках понять эту связь, доводя философские исследования на эту тему до исчезающе помысленных глубин — за которыми бездна формальностей и скучных рассуждений; вещь для него — в стороне, на вещи он победно сидит, сытно отрыгиваясь. Концептуалист же всегда все знает, поскольку с самого начала ему понятна любая идея, и все его старания связаны с попытками согласовать слово и вещь.

Историческая справка. «Идея» Платона и «форма» Аристотеля — одно и то же, но представленное в разных культурах: греческая ιδεα — идеальная сущность, тогда как переведенная на латинский язык forma — ‘наружный вид’ все той же идеи — обретает признаки вещности. По существу, в зазоре между ними и возникло представление о равновеликости идеи и вещи, представленной в своей наружной форме; реализм как производное от номинализма. Концептология исходит из того, что форма и смысл текучи и одновременно устойчивы, каждая форма заряжена своим смыслом, и каждый смысл существует в своей собственной форме. Это объясняется природным (органическим) свойством концепта, который является формой (содержательных форм) при наличии концептума — коренного смысла идеи.

«Революционность» современной философской мысли состоит в том, что сегодня отношения между тремя компонентами Троицы-триады перевернулись: номиналисты изучают вещь, исходя из познанной (как им кажется) связи слово=идея (неономинализм), концептуалисты изучают идею, исходя из познанной (как им кажется) связи слово=вещь (неоконцептуализм), а реалисты изучают слово, исходя из безусловно познанной связи идеи=вещь (неореализм). Этим объясняются такие, казалось бы, несвязанные друг с другом явления быта, как «вещизм» в США (и в Европе), увлечение мыслительными концептами на Западе и неимоверное словоизвержение в нашем отечестве. Различие между классическими и современными точками зрения есть различие между обратной и прямой перспективой взгляда наблюдателя; современник исчисляет мир «от себя», тогда как философ-классик пристально всматривался в этот мир.

Промежуточный характер концептуализма приводит к тому, что и номиналист, и реалист временами незаметно склоняются в его сторону, и такое уклонение в «манихейскую ересь» часто мешает определить действительную позицию ученого, который самим своим статусом должен доказывать, представляя найденные истины в понятиях. Лингвист по определению становится номиналистом, поскольку его материал — язык, он изучает слова, а по цели — концептуалистом, поскольку его интересуют связи слова с известной идеей (семантика).

Вот причина, почему национальные культуры недоверчиво взирают друг на друга, прощупывая пути вербовки на свою сторону — варварски нагло номиналисты, интеллигентно осторожно концептуалисты и с полной доверчивостью к чужим речам (словам, которым они верят) отечественные реалисты.

Сказанным определяется и место трех христианских «культур» в истории человечества.

Номинализм, как ясно, рождает «человека природного», и Природа в центре его интересов. Это Робинзон современности, прошедший выучку героев Марка Твена и Жюля Верна — мастер на все руки, готовый пристроить к делу любую ценную идею, полученную из чужих рук; «технологический человек». Западный человек, со времен Декарта живущий в условиях идейной сытости, есть объект Культуры, это «культурный человек», пресыщенный всеми благами, к которым так тянутся дикие люди из Азии и Африки. Теперь культурный человек хочет понять Идею, которая обеспечила ему комфорт и радости жизни — неторопливо и осторожно, как в романах Пруста и Джойса.

Православный человек находится между ними и по преимуществу есть «человек Культа» — в самом широком смысле этого слова: тут и культ слова, и культ личности, и культ природы, и всего прочего тоже Культ. Все дело в том, что и западные «культуры» также вырождаются в свои противоположности: в схоластику мышления или в вульгарное поклонение вещи.

Такова идеальная картина трех цивилизаций. Современное состояние сдвинуто «по фазе» и представляет собою «смешение языков». Чистота каждой из позиций нарушена в результате миграций и политических, а также военных действий их главарей. «Усреднение цивилизации» идет по линии глобализации, и конечный результат неясен. Он неясен потому, что в силу вступают новые цивилизации, нехристианского окраса, прежде всего иудаизм и мусульманство. Если иудаизм, прикормленный христианством за века его спасения, мягко внедряется в складывающуюся цивилизацию, расширяя свое небеспристрастное и небескорыстное влияние, то мусульманство заявило о себе решительно и агрессивно. Что получится ... сказать трудно. Можно только предполагать, что — ничего не получится, если «биологическая масса» носителей этих культур сохранится в своем существовании. Потому что вкорененная на ментальном уровне генетическая сила — концептуальная по существу — предохранит культуру в ее идентичности. Простое сравнение показывает это. Противники глобализации на Западе и в России при общей неприемлемости идеи глобализации расходятся в ее толковании: концептуалисты не против глобализма, но за «правильный», гуманный глобализм, реалисты же просто антиглобалисты, отрицают всякую попытку создания всемирного единства с уничтожением национальных подробностей жизни. Другими словами, возникает все та же проблема «двух отрицаний», идущих из античной традиции: меон и мекон — просто «нет...» и «никогда и ни в коем случае — нет!».

Следует отметить, что последовательность появления этих программ в истории русского самосознания есть последовательность именно явления, а не замены, никогда нет конкуренции между номинализмом, реализмом и концептуализмом, которые и не осознавались как противоречащие друг другу тенденции, и использовались в научном исследовании как требования выработанного наукой метода.

Ориентация на ту или иную гносеологическую парадигму обеспечивает содержание исследования; уклонения в ту или иную сторону определяются авторским темпераментом, но не только. В основе выбора лежит предпочтение ментальности. Вот как очень точно описывает Дмитрий Галковский расхождение между двумя субъектами русской истории в отношении к слову:

Мандельштам допустил грубейшую ошибку, придав русскому слову номиналистическое значение... Бердяев и Мандельштам вкладывали в понятия «реализм» и «номинализм» разный смысл. Мандельштам, говоря о номинализме русского языка, имел в виду его рассыпанность, анархизм, существование каждого слова как замкнутого микрокосма, монады. Слова для Мандельштама имели «вещный» характер. Их нельзя свести к абстрактным категориям. Бердяев же, говоря о номинализме (и соответственно реализме) языка, вел речь о мнимости, фиктивности слов и, соответственно, об их реальности, связи с действительностью. Ошибка Мандельштама в недооценке «живости» русского языка, способности его к сцеплению слов в различные иерархические структуры, весьма слабо связанные с миром вещей. Бердяев же не понимал, что русское слово само по себе несвободно. Русское слово несет в себе яд несвободы... Самостоятельность слова (номинализм) и самостоятельность сцепления слов, вызывающая создание идеального мира (реализм) приводят к свободе фантазий и к их бездушному отрыву от реальности. Номинализм же как фиктивность слова и реализм как его существенность и способность к влиянию на мир реальный приводят к ложной сбываемости.

Влияния личного темперамента сказывались в национальной принадлежности оппонентов: Бердяев склонял свой «реализм» в сторону концептуализма, тогда как Мандельштам пытался совместить свой «номинализм» с реализмом.

Принципиальный синкретизм Концептологии предполагает использование всех трех программ, но в различной плоскости исследования.

Все три имеют своим центром Слово, но в реализме Слово дано, а в номинализме и концептуализме оно задано — с целью определить идею (номинализм) или ее окончательно сформулировать (концептуализм). Для реалиста Слово — материал, основа исследования, для номиналиста — метод описания, для концептуалиста — цель познания («эпистема»). Соединение всех трех программ в общую модель позволяет видеть объект объемно и целиком.

Впоследствии на примерах мы выясним, каким образом «синкретизм программ» позволяет работать с конкретным материалом.

Задания:

1. Как вы понимаете слова А. Ф. Лосева: «Слово есть сама вещь, понятая в разуме»? Отобразите эту мысль графически (семантическим треугольником).

2. В чем отличия между Западом и Россией в изменении идеологии познания?

3. Какова сущность русского реализма?

1.4. Логос и рацио

В поисках основных различий, существующих между русским (православным) и западным (католически--протестантским) миросозерцанием исследователи давно обнаружили нескрываемое свойство западной мысли — ее ориентацию на сугубую рациональность, практичность и предметную вещность. Необходимо прояснить, каким образом возникло такое различие в умах общего племени индоевропейцев, появилось исторически недавно.

Лев Шестов утверждал, что именно александрийский еврей, мудрец Филон вписал в Четвертое Евангелие фразу εν αρχη ην ῾ο λογος — «вначале было слово», и тогда уже «культурные народы согласились принять Библию, ибо в ней было всё то, чем они привыкли побеждать». Оставим на совести философа его суждение, но вдумаемся в сам факт: иудей выразил мысль, которая стала основой всех последующих движений европейского разума.

Значительно позже, в XII веке, гений Аристотеля подарил Европе ту великую мысль, что мысль и язык взаимозависимы, что идея не может существовать без воплощения в слове, что логическое и языковое представляют собою две стороны одного листа, на котором и записаны знаки культуры. Разорвать их никак нельзя, но их «разорвали» разделившиеся христианские конфессии. Из двоичной формулы

ratio = мысль → ментальность

logos = язык → духовность

католичество извлекло первый член, а православие — второй. Это обусловило и особенности средневековых европейских литератур, и отношение к ним разных слоев общества.

Разумеется, на практическом уровне существования это не приводило к тому упрощенному состоянию, которое часто приписывается сегодня русским: будто в отличие от логически строгой мысли и прагматической рассудочности западного человека мы обретаемся на уровне образов и впечатлений и неспособны к разумному решению проблем. Рассудительность и практическая тонкость мысли русского мужика поражает иностранца с XV века, с этим тоже все в порядке. Речь идет о предпочтениях: для русского сознания духовно идеальное, возвышающее над бытом выше приземленно человеческого рационализма. Дух направляет мысль, а не наоборот. Следовательно, слово движет мышление.

Не забудем, что ratio и λογος представляют собою одно и то же единство логического и лингвистического, мысли и слова, и только выражено оно в латинском или в греческом термине. Мы наследники византийского Логоса, но даже сравнение смыслов греческого и русского слов, λογος и «слово» при внешнем их подобии показывает различия, существующие между культурами. Греческий термин образован от глагола со значением 'говорить (собирать)', тогда как «слово» — от глагола со значением 'слушать'. В греческом слове преобладает идея разумности, того же ratio, тогда как для славянского употребления более характерно значение, связанное с выражением духовного, а не рассудочного знания. В греческом подчеркивается индивидуальная возможность человека распоряжаться своим собственным «логосом», а в славянском указана зависимость личного «мнения» или суждения от общего, соборного восприятия или знания (совместного co-знания) — не личным разумением человека, а божьим произволением, в которое надлежит «вслушаться». Такое предпочтение коллективного и возвышенного существенно, оно подчеркивает направленность славянского выбора. Оказывается, даже при переводе греческого термина λογος славяне заимствовали то, что изначально было природно своим, то, что ближе их духу: «Ratio есть человеческое свойство и особенность; Логос метафизичен и божествен» — отмечал А. Ф. Лосев.

Историческая справка. Можно привести множество определений термина «рацио», но, к счастью, у нас есть возможность ограничиться единственным, зато исчерпывающе убедительным. Примем это определение за исходное; оно выведено на основе этимологии латинского слова.

Мартин Хайдеггер в лекциях «Положение об основании» (1957) сообщает, что основание и есть перевод слова ratio, но и разум также является переводом слова основание. Понимание рацио как основания идет от Лейбница и представлено, таким образом, в немецком языке; во французском ratio и есть разум.

Ни то ни другое не соответствует полностью этимону латинского слова: «Ratio относится к глаголу reor, основной смысл которого таков: ‘принимать нечто за что-либо’; подставляется, подкладывается именно то, за что нечто принимается», a «Ratio означает учет (Rechnung)», который определяет отчет и то, что в самой вещи является определяющим. Другими словами, речь идет о символе.

Так, уже в Европе одно и то же исходное слово, представленное как «разум» и как «основание», дало двойную истину; «основательные» немцы противопоставлены «рациональным» французам.

Кроме всего прочего, слово ratio представляет еще множество других со-значений, и в их числе ‘сумма, итог’, ‘денежные отношения’, ‘дела, вопросы’, ‘выгода, интерес’, ‘проблемы разума’, ‘образ мыслей’, ‘доказательство’ и т. д. При всем различии между немецким и французским пониманием рацио прагматическая установка налицо в обеих ментальностях.

«Теперь мы мыслим по-латински, — продолжает Хайдеггер, — а следует углубиться и мыслить по-гречески», потому что «и в римском слове ratio говорит некое греческое слово; это слово λογος», связанное с глаголом λεγειν, что означает присутствовать (апwesen). «Что означает λογος? — смысл его от глагола со значением ‘собирать, класть одно к другому’»: в конечном счете — сказать. Логос — сказание. «Здесь установлена взаимопринадлежность бытия и принципа ratio, бытия и основания как основания разума».

«Когда мы спрашиваем, что же такое «основание», то прежде всего мы имеем в виду вопрос о том, что означает слово; слово что-то означает; оно дает нам нечто понять, и именно потому, что говорит из самого Нечто», и тогда «сущее является нам как объект, как предмет».

Типичное рассуждение философского реалиста, который исходит из равенства бытия и идеи, одномоментно исходящих от слова и в слове зашифрованные. Более того, к слову сводящего реальность бытия и идеи, поскольку только словом они и являются в мир. Нечто как Сущее опредмечивается в слове, представая «как объект, как предмет».

Если сказанное соотнести с русским эквивалентом (Логос → Рацио → Сказ), станет ясным, что речь постоянно идет о том, на чем все покоится, в чем все заключается, из чего все вообще исходит. Это Нечто — концепт, который определяет меру и степень понимания, так что Логос, предшествуя рацио, это Рацио определяет «зерном первосмысла» — conceptum. Основание и одновременно Разум.

Равным образом и Логос — вовсе не Слово, как перевели его в Евангелии от Иоанна (1,1-5) Кирилл и Мефодий, и не Verbum, как перевел это слово св. Иероним. Перевод слова мужского рода словом рода среднего было катастрофической ошибкой ранних переводчиков с греческого. Обычно они подыскивали слово того же грамматического рода; так требовалось символикой текста. Слово λογος к моменту составления и переводов четвертого Евангелия накопило уже до тридцати значений: ‘изреченное’, ‘суждение’, ‘определение’ (философский термин), ‘предсказание’, ‘постановление’, ‘повеление’, ‘условие’, ‘обещание’, ‘предлог’, ‘доказательство’, ‘известие’, ‘предание’, ‘право говорить’, ‘тема разговора’, ‘разум’, ‘мнение’, ‘значение’ и т. д. и только в последнюю очередь ‘слово’ — значение, которое получило распространение как новое и весьма удачное. Это значение гиперонимично как род, оно охватило множество других значений слова и потому оказалось удобным в культурном обиходе. Внимание останавливается на двух линиях выражения сопряженных с ним гипонимов видового смысла: проблема «речи» и проблема «мысли» одинаково выражаются старинным греческим словом. «Задумано — сказано», «сказано — сделано» — и все это в одном слове: λογος. Между прочим, славяне в X веке такое же единство мысли — слова — дела передавали новоизобретенным словом вещь. Таким образом, «учитывая семантический диапазон греческого λογος, лучше всего было бы для перевода его на русский язык выбрать из его значений то, что диктуется общим смыслом первых строк Евангелия от Иоанна, а именно: ‘причина, основа, основание’ — первооснова, причина, первопричина — понимается как аристотелевская «движущая сила», как двигатель, давший толчок для сотворения мира. Различие между аристотелевским пониманием этого двигателя и христианским пониманием логоса-первопричины заключается в том, что логос не только был причиной сотворения мира, но и продолжает действовать в нем» (Хайдеггер).

Из этого следует, что более удачными эквивалентами греческого λογος могли бы стать латинское ratio и славянское вещь в исконном их значении. Именно эти слова все чаще стали употребляться в богословских истолкованиях евангельских истин. Именно они обладали смыслом «основание в слове и деле». Быть может, это уберегло бы слово вещь от того семантического падения, в которое оно попало сейчас, по смыслу оставаясь вечным и не становясь вещным.

Однако, сводя значения обоих терминов воедино, мы получаем первобытную точку их соединения. Логос-рацио есть основа основ ментального сознания на уровне подсознательного, это нечто ускользающее из мысли, поскольку одновременно есть и не-есть, здесь и не-здесь, сейчас и не-сейчас. Современная когнитивистика присвоила этому Нечто-Ничто (мэон и мэкон) новое имя — концепт, тем самым переводя энергию божественного Слова- Логоса на мирской уровень логической единицы сознания.

Задание:

Прав ли Томас Гоббс в своем мнении относительно идеального суждения, которое обязательно должно состоять из субъекта, объекта и связки? Ср. англ. It is а реп и рус. Это перо.

1.5. Противопоставления

Науке известны три формы выявления действительных признаков путем противопоставления реальных вещей: это эквиполентная, градуальная и привативная оппозиции, представляющие возникающие противоречия в различных проекциях.

Эквиполентность — языческий принцип равновесия в равнозначном противопоставлении вещей и явлений: «свет — тьма», «день — ночь», «право — лево», «мужчина — женщина» и т. д. равновелики и равноценны как проявления природного мира.

В III веке н. э. отцы Церкви утвердили богословское учение о Троице — триедином, единосущном, неслиянном и нераздельном Божестве. Это был выход из заколдованного круга языческой эквиполентности в диалектику троичного состава — минимального множества тоже равновеликих членов. Возникла градуальная оппозиция. После X века Восточная и Западная Церкви разошлись в толковании Троицы. Восточная (православная) понимает Троицу как следование от Бога-Отца к двум другим ипостасям — Богу-Сыну и Духу Святому; такое толкование стало наводящим принципом мышления, в любом следовании признающим родовидовые отношения (Отец — род, Сын и Дух — виды), а, следовательно, и действие метонимии (в широком смысле) как основного тропа в расширениях смысла слова. Западная (католическая) Церковь признает связь Бога-Отца и Бога-Сына в их совместном противопоставлении Богу-Духу Святому; это толкование стало наводящим принципом мышления, в любом следовании утверждающим нейтрализацию двух в третьем, тем самым в католическом следовании filioque («и сына») создались условия для перехода к привативной оппозиции.

Привативная оппозиция возвращает мышление к бинарному (двойному) противопоставлению, когда один его член несет признак различения, а другой его лишен. Уже в IX веке троичность «тело — душа — дух» была сведена к привативности «тело — душа», появились трактаты, повествующие о «Споре Тела с Душою», в которых Душа побеждала как отмеченная признаком, которого Тело было лишено.

Примеры:

Как гносеологический инструментарий, оппозиции могут быть приложены к любой сфере познания. Рассмотрим несколько примеров.

В фонетике противопоставление гласных е—о было эквиполентным в древности (е передняя неогубленная — о задняя огубленная, различие по разным признакам), входило в градуальный ряд гласных разного происхождения (среди них фонемы ь, ъ, ê, ô) в старорусском языке и вошло в привативное противопоставление в современном литературном языке (е неогубленная — о огубленная). Фонетический смысл звуков вряд ли менялся — изменялась система противопоставлений, отношения между фонемами. Только в условиях эквиполентной равноценности двух фонем стало возможным использование их на следующем уровне различений — морфонологическом, когда чередование е—о стало определять морфологические отношения (беру—бор, везу—воз и подобные). Это чередование стало магистральным в системе языка, захватывая все типы чередований (например, носовых гласных и их рефлексов в грязь—груз — из сочетаний еп—on) и неоднократно повторяясь в производных чередованиях, например, в чередовании фонем ь—ъ или е—о после мягких согласных. Именно равнозначность фонем дала толчок важнейшим чередованиям, двоично осмыслявших мир сущего.

Аналогичны и изменения в семантике. Строгая однозначность слов (остаточно представленная в былинных текстах) в течение всего средневековья сменилась градуальной многозначностью (см. значения слов типа глубина, дом и т.д., в сущности, у каждого имени), а теперь предстает в новой однозначной привативности терминологического характера. Последнее противопоставление не выражено ярко в прагматике действия, но уже настойчиво формулируется учеными (А. А. Потебня, теперь В. М. Марков). Это противопоставление отражает уровень понятия в понятийном мышлении, однозначного по определению, хотя субъективное представление о понятии по-прежнему неоднозначно. Демократия, по крайней мере, понимается разными субъектами различным образом, и традиция подсказывает, что она может быть властью народа, властью для народа, властью через народ (на выборах), но практически используется в значении «власть над народом». Предшествующий принцип (градуальность) властвует над происходящим, определяя границы возможного семантического предпочтения; так, слово дом развивает однозначность ‘кров, здание’, а глубина стремится к однозначности ‘содержание в глубь’, поскольку это определяется концептуальным зерном исходного смысла этих слов. Тем самым семантика слов сворачивается в точку концепта, удостоверяя ее незыблемую вечность.

Общественные отношения также отражают последовательную смену принципов противопоставления. Человек в древнем обществе подчинялся принципу эквиполентности, равноценности с другими членами этого общества, в средневековье развивается градуальная оппозиция иерархических отношений, современное представление о личности полагает самостоятельный статус человека в отношении других людей, но только в личностном плане («слишком много о себе думает!»), тогда как градуальность сохраняется в плане социальном. Вообще, предпочтение привативности характерно для умственной «элиты», «народ» живет в измерении градуальности. Так, тернарную композицию «Троицы» Рублева Вяч. Вс. Иванов толкует посредством двоичных привативных противопоставлений, тем самым омертвляя скользящую диалектику образов иконы. «Сведение к привативности» — основной порок современных неисторичных представлений о прошлом. Это болезнь номинализма, намертво привязанного к «вещи», которая всегда должна быть представлена как актуальная, т. е. как присутствующая здесь и сейчас (или тут и теперь в питерской транскрипции), объективно отстраняющей субъекта от наблюдаемого действия.

Историческая справка. У славян первые сведения об использовании оппозиций находим в трактате Иоанна Болгарского «Шестоднев» (X век); он пользуется еще апостольским следованием Бог-Отец — Бог-Сын — Бог-Дух святой, но знает уже и триады православного толка. Иларион Киевский в 1054 году использует двойные противопоставления эквиполентного типа: свет — тьма, закон — благодать и т. д., но богослов и философ Кирилл Туровский в середине XII века предпочитает уже триады, умножая в своих текстах троичные сущности, признаки и отношения. Троичность представлена и в устном народном творчестве — кроме древнейшего жанра, эпических былин, где представлены эквиполентно равнозначные величины. Привативную бинарность осторожно вводил у нас в XVIII веке Григорий Сковорода, не свободный от влияния западной мысли. Этот век вообще стал переломным в русском сознании, обеспечив господство понятия в суждении, заменившего символ в ритуале и приведя к победе привативности во всех сферах сознания и общественной жизни.

Задания:

1. Какова логика и вытекающие из неё последствия введения католического принципа filioque при православном прочтении ипостасей Троицы?

2. Как наводящий принцип познания, Троица наводила на привативность, усиливая рациональность, или создавала родо-видовые соотношения. Принцип нейтрализации — и усиление духовности (Сын = Духу, «дух» — синоним понятию «личность» до XIX в.).

3. Каковы оппозиции в противопоставлениях воля — свобода с расширением в собственность; правда — истина с расширением в истинность, стыд и срам с расширением в совесть? Какой член становится маркированным в каждом случае? Каково логическое направление в развитии русского сознания?

1.5. Семантическая константа

В. С. Юрченко предложил современный тип оппозиций с числом 4 как «лингвистической константой» (от лат. constans, constantis — ‘постоянный’) в формуле «1 + 3»; это «смысловая постоянная» в речи. Например,

Координация — субординация → примыкание; согласование; управление

Или

глагол — имя → существительное; прилагательное; числительное

и т. д.

Координация от лат. со(п) — ordinatio ‘расположение в порядке’, субординация от лат. sub — ordinatio ‘приведение в порядок’. Во всех случаях левый член корреляции (1) существует реально (вещно), в уже обнаруженном порядке, например, высказывание «дом сорок квартира пять»; троичность правых членов представлена в сознании, есть помысленная сущность (например, синтаксические структуры, охваченные соответствующими типами синтаксических связей).

Здесь совмещены эквиполентно-привативные и градуальные оппозиции, единственность реального основания и троичность вытекающих из него помысленных сущностей; троичность связей скреплена энергией синергетики. Справедливо заметил русский философ: «Четверица есть та же троица, но данная не как состояние, а как развитие» — в явлении. Семантическая константа самодостаточна, внутренне замкнута и постоянна; в сущности, она представляет помысленные различительные признаки концептов основания.

Именно, на семантическом уровне лингвистическая константа проявляется в соотношении «основание» — исходное общее значение концепта, и трех непременных следствий в виде тропеических производных:

основание дорога ‘полоса земли...’ →

‘движение по полосе земли...’ (=путь) — условие;

 ‘направление движения по...’ (=тропа) — причина;

 ‘цель направления движения по...’ (=стезя) — цель

Левый член реален, правые помысленны и совместно представляют категорию «причинность», которая проявляется в следовании (сверху вниз) «условие» действия основания, «причина» действия и его «цель». В явном виде это проявление (соответственно) образа — понятия — символа. И логические «причинности», и концептуальные содержательные формы связаны с реальным основанием и являются его производными. Их число конечно и не превышает трех, возможные новые тропеические производные вторичны и выступают в качестве метафор. Так, в субординации «ширина: широта — широкость — ширь» значение ‘большой размах чего-либо’ метафорично и возникло уже в новое время; в субординации «высота: вышина — вершина — высь» значение ‘высшее качество, значительный уровень развития’ метафорично и возникло позже всего, уже в новое время; в субординации «глубина: глубость (др. рус.) — глубокость — глубь» переносное значение ‘значительная степень проявления’ также вторично. Вторичные значения не укладываются в сетку семантической константы. Это другой уровень сознания. Сравнение с концептом Длина показывает, что здесь субординация не развилась, присутствуют только два члена — основание «длина» и условие «длиннота», причины и цели нет, они отсутствуют, поскольку их роль взял на себя концепт Глубина (такова специфика национальной ментальности). Из этого сравнения следует, что метонимические переходы ранней поры были обеспечены наводящими видовыми по смыслу лексемами (путь, тропа, стезя в случае концепта Дорога — см. п. 9), включением которых и могла развиваться метонимическая связь отношений. Вещность другого слова создает идеальный смысл многозначного слова. Дальним следствием представленных отношений является утверждение, что подобные связи возможны и представлены только у тех концептов, которые способны размещаться в трехмерном пространстве, ср. еще значения концепта Дом:

Основание ‘здание’ → условие — ‘кров’ (жилье); причина —‘семья (род)’; цель — ‘хозяйство’

Исторически основания изменялись в соответствии с обстоятельствами жизни семейного коллектива; в древности основанием выступало значение ‘кров’, в средние века — ‘хозяйство’, в современном представлении ‘здание’ и т. д., и переосмысление этих признаков составляет суть ментального процесса познания.

Именно таков хронотоп, формулу которого

пространство → настоящее; прошедшее; будущее

можно читать так: пространство (реальное основание как простор) в настоящем (помысленное условие существования), представленное в проекции от прошедшего (причина) в будущее (цель). Категория Воля предстает как

воля → свобода; собственность; собство = особенность,

где в синергийной связи находятся три концепта от общего корня (зерна) собь в примерном значении ‘сам в себе, сам по себе, сам на себе’.

Примечание. В говорах собь ‘собственность’ — т. е. причина всего действия; В. И. Даль понимает собь как нравственные свойства, личные духовные качества человека, его богатство). Свобода от *svobъ ← svojь ‘сам по себе, свой собственный’, исторически связано с свобьство, собьство ‘правовое положение свободного члена рода’.

Категория Власть также предстает в схеме семантической константы как

власть → правление; правительство (государственный строй); господство

Таково концептуальное соотношение образа, понятия и символа в общем отношении «причинности»; реальное восприятие власти конкретно; в литературном тексте власть — это послушание, в диалекте — правители, в арго — мент.

Равным образом физическое толкование символа Троицы определяет основание «Материя»:

Материя → Вещество; Энергия; Информация,

но как физическое, она проявляется и в вещном виде: материя на платье, отравляющие вещества, сила (энергия) пара, информация о том, что, например, «у попа была собака...» Необходимость наличия основания в свое время подвигла С. Н. Булгакова ввести понятие Четвертой сущности — Софии; следовательно, богословская форма той же константы такова:

София → Бог-Отец как условие существования; Бог-Сын как причина действия; Бог-Дух святой как конечная цель действия

Примечание. Имеется в виду концептуальный смысл Софии — сама в себя погруженная сущность, порождающая явленные сущности. Мысль Булгакова — снятое подобие православного следования категории София:

София → Вера как условие; Надежда как причина; Любовь как цель

По суждению русских философов на рубеже XIX—XX вв., «причинность» шире понятия «причина», причинность включает в себя условие, собственно причину и цель на незыблемом фундаменте основания, которое всегда наличествует и всегда присутствует согласно «закону достаточного основания» (Лейбниц): «ничего не делается без достаточного основания». Главное в явлении причинности — движение, только движение вскрывает внутренние связи вещей, являясь проявлением творческой, а не логической, причины. Таково философское оправдание реальности «формулы Юрченко».

Задания:

1. Каким лингвистическим фактом определяется семантическое развитие концепта в построении семантической «постоянной»?

2. К координации или примыканию относится высказывание В. С. Черномырдина «Лучше водки хуже нет»? «В историю войдет его фраза, которая ёмко выразила то, о чем можно написать три тома, — «лучше водки хуже нет». Он создавал свой новый русский язык, и если бы он был писателем, то разряда Набокова и Платонова, которые тоже создавали свой русский язык» (Известия, 2010. С. 207).

Итак, проблема возникла в границах французского концептуализма, поскольку концептуализм имеет дело с готовым понятием (идеей); она оформилась в рамках англо-американского номинализма, который четко действовал в сфере предметных значений, связанных с объемом понятия — напрямую с вещью; но окончательно сложилась в пределах германо-русского реализма, который оказался способен выставить понятие «концепта» как виртуальной формы знания.

Понятие «ментальность» ставит перед нами проблему понимания мысли. В русском сознании мысль определяется характером человека, проявляется по его воле, исходит из ума и выражается в слове. Все метафоры выдают мысль как нечто, постигаемое зрением (яркая, светлая мысль, мысль блеснула и т. д.). Мысль — это полный аналог латинскому mens. Но русское сознание двоично, и мысль имеет свою пару: дума. Если мысль восходит к древнейшему корню со значением ‘страстно желать, стремясь’ и в русском сознании с XI в. концептуально определяется как ‘убеждение’, то дума означала ‘словомысль’ и у русских концептуализировалась как ‘мысль-намерение’, ‘мысль-совет’: «Дума — это мыслящая мечта» (К. Аксаков). Как связанная со словом, дума соотносится с речью (говорить). Мыслит человек — думает народ; мысль монологична — дума диалогична.

Ум — разум — мудрость представляют собою явленную сущность сознания. Всего ближе к сознанию разум — это способность познавать посредством чувств; разуметь — ощущать в сознании, чувственные интуиции. Разум — «победа над страстями» (Гоголь), здравый смысл, умение пользоваться умом, порождая мысли. Ум как память о прошлом опыте — интеллектуальная сторона сознания, вместилище разума-сознания; это близко к интеллектуальной интуиции. Мудрость — это прозрение (мистическая интуиция), высшее проявление ума, потому что мудрый владеет понятиями (концептами) и знает причины (точка зрения Аристотеля). Умный француз — разумный немец — мудрый русский.

Задания:

1. Чем сознание отличается от самосознания и от сознательности? Замещением каких концептов все эти слова являются, и как это отражает русскую ментальность?

2. Как вы понимаете слова А. С. Хомякова: «В Древней Руси разуму недоставало сознания»? Сравните по словарям значения слов разум и сознание и ответьте на вопрос.

3. В следующих высказываниях отражена принадлежность их авторов к определенной научной программе; определите, к какой именно: «Мысли зависят от организации извилин в мозгу» (Б. Рассел) — «Строй русской мысли — вращательный, английской — поступательный» (Эпштейн) — «Мысль человека русского идет не немецкими путями» (И. Киреевский).

4. Какие отличия думы от мысли представлены в следующих высказываниях: «Думать — значит махнуть рукой на логику» (Л. Шестов) — «Огромная разница между людьми, которые мыслят, и людьми, которые думают. Всегда ясна мысль, когда туманна дума» (К. Аксаков) — «Надо же думать, что понимать!» (В. Черномырдин).

2.2. Преобразования ментальности

Историческая последовательность в преобразовании национальной ментальности представлена несколькими этапами и может быть описана как ментализация — идеация — идентификация (номинализация).

Ментализация (восприятие смысла) есть наполнение наличного словесного знака образным смыслом, переработка полученного калькированием или прямым переводом христианского символа с точки зрения предметного значения (объема понятия — денотата), т. е. постоянная сверка полученного символа с миром вещей, которому принадлежит первенство. «Въ житейскихъ вещехъ тружаются человѣци» — такова формула ментализации, которая действовала в древнерусском языке.

Пример

Слово со-вѣс-ть калькировано с греческого συν-ειδ-ος ‘знание’, ’сознание’, в старославянском языке (евангельский текст) в значении ‘нравственное сознание’, но в древнерусском с XII в. сохранило исконный смысл греческого слова ‘разумение’, ‘воля’. Результаты ментализации не совпадали в разговорном русском и в книжном славянском языке.

Идеация (выделение концептуального признака и наделение им слова) есть развитие собственных значений славянского слова, переработка уже воспринятого христианского символа с точки зрения словесного значения (содержания понятия — десигната). Средневековая формула идеации — «в веществене телеси найти невеществене», т. е. общее, абсолютное и вечное выявить в частном, конкретном и временном. Принцип идеации сменил механическую ментализацию в XV веке и сохранился в основании русского реализма.

Пример

Слово со-вѣс-ть постепенно развивало узкие значения, на которые наталкивало евангельское выражение «чистая совесть», и под давлением высоких (книжных) стилей речи получило значение ‘образ мыслей, соответствующих вере’ (XVI в.) с последующим переходом в символ современного значения. Последовательность развития концептуального признака и составляет процесс идеации.

Идентификация (отождествление) есть соотнесение значений слова с вещью, полное отчуждение от символа — «другого мира вещей» — путем рационального совмещения уже выработанных в ментализации и идеации содержания и объема понятия, словесного значения и предметного значения слова в их единстве. Это момент конструирования понятия как актуально явленного концепта и одновременно выделения слова из контекста как самостоятельной сущности со своим собственным значением. Другое название процесса идентификации — номинализация (именование в слове) — выражает эту идею. Процесс номинализации последовал сразу же за идеацией и поначалу протекал в границах производных слов как наиболее доступных прямому наблюдению.

Пример:

На этапе идентификации и происходит переосмысление слова совесть, но, поскольку номинализации не потребовалось (слово уже было), то произошла ментализация уже латинской кальки с того же греческого слова — conscientia — в виде новой кальки — сознание. Логос и рацио разошлись окончательно, представ отдельно нравственным и интеллектуальным терминами.

Пока в сознании представлены только предметные значения, словесных значений (признаков различения) может быть сколь угодно много; логика утверждает, что при наличии одного экстенсионала (объема) возможны разные интенсионалы (содержания). Именно это и присутствует в процессе ментализации, который, как своего естественного продолжения, требует уточнения общеобязательным признаком различения, выраженным русским словом. Последнее и происходит в момент идеации; вещь схвачена в сознании, вещь понята. Теперь согласованные части «значений» — предметного и словесного — создают возможность для появления понятия, которое и образуется по логическим основаниям. Это уже и есть идентификация, осуществляемая в текстах посредством предикативного усилия — предикатный признак создает понятие как отраженную форму мысли. Поскольку такое понятие оформляется в имени, идентификацию можно еще назвать номинализацией (от лат. Nomina — «имя»).

Историческая справка. Указанные механизмы ментальных действий, последовательно развившиеся в русском сознании, действуют до сих пор, свободно сплетаясь в своем движении как одновременно существующие; они не подавляют друг друга, создавая причудливое смещение символов. Общие идеологические принципы направляли этот процесс «мужания мысли». Ментализация осуществлялась в режиме номинализма, свойственного древнерусскому мышлению, идеация сменила ее в момент перехода старорусского мышления к реализму (XV век), идентификация состоялась в XVIII веке под влиянием французского концептуализма, так и не подавившего русского реализма как основной интеллектуальной силы коллективного сознания. Между прочим, именно процессу идентификации мы обязаны сложением современного русского литературного языка — языка интеллектуального действия, — идеально совместившего исторически обработанные формы церковнославянского и русского разговорного языков в общей «стихии речи» (слова Пушкина). Происходило это потому, что наряду с видовыми образными понятиями в сознании образовались родовые — понятия в собственном смысле слова, — что привело к широкому развитию метафоры, освободив личную творческую инициативу в использовании наличного запаса слов и конструкций. Например, представление о «злом умысле» было дано в словах разного происхождения навет, наговор, клевета и т. д., в современном сознании «злой умысел» связан со словом клевета, тогда как все прочие слова отошли на задний план в качестве стилистических или смысловых вариантов.

Другим важным следствием идентификации, сыгравшего поистине революционную роль в русском коллективном сознании, стало формирование понятийного мышления, сменившего действовавшие до того образное и символическое мышление. До XVII века мышление осуществлялось посредством конкретных представлений, образов и образных понятий (т. е. символов) на основе позиционных словесных блоков — речевых синтагм — формул речи. Некоторое представление о подобном мышлении дают сохранившиеся речевые блоки — пословицы и поговорки. Процесс идентификации стал устремлением сознания к системному «парадигменному мышлению» логического типа. Это мышление основано на том, что прежде разорванные словоформы слова, представленные в разных контекстах-синтагмах, стали объединяться («слипаться») в грамматические парадигмы, и слова окончательно выделились из речевых синтагм на автономном основании. В конечном счете, происходила категоризация сознания, давшая толчок современному понятийному мышлению. Идентификации осуществлялась строго в границах конкретной синергетической триады типа Логоса: конкретное слово — известная идея — определенная вещь.

Задания:

1. Происходит ли ментализация в современных условиях? Почему происходит ложная идентификация? На каком тропе основана идеация?

2. Почему греческое слово συνειδος славяне и римляне семантически калькировали по- разному (совесть и conscientia ‘сознание’); как вы относитесь к предложению некоторых академиков, чтобы их называли не учеными, а сайентистами? Какова связь науки с навыками?

2.3. Единица ментальности: семантический треугольник

Соотношение между вещью и понятием о ней (идеей) в слове можно представить фигурами треугольника и квадрата («зримая логика» Гегеля).

В конце XIX века последовательное изучение связей, существующих между предметным миром «вещей», словесным миром «слов» и вечным миром «идей», привело к открытию внутренних их соотношений, представленных в семантическом (смысловом) треугольнике:

Представленная схема выражает идеальные отношения соответствий, положенных в идею ментального словаря. На первом месте а реальная вещь, па втором b отвлеченное слово, на третьем с абстрактное понятие (идея). Понятие можно помыслить, слово — произнести, вещь — ощупать.

Различие в соотношениях словесного значения слова (1) и предметного его значения (2) в противопоставлении их к вещи определяет разные содержательные формы самого слова: наличие значения или предметного значения при отсутствии самой вещи дает образ и образные метафорические значения идеальных признаков («русалка» или «домовой»; белое безмолвие, белое солнце пустыни); наличие вещи при отсутствии значения или предметного значения дает символ с выделением типичного признака («богиня» в отношении к женщине подчеркивает признаки, ей не принадлежащие; «белый свет» и «сине море» выделяют типичные признаки света и моря); одинаковое наличие как вещи, так и обоих элементов словесного значения образуют понятие и выделяют реальный признак этого понятия (белая стена, белое молоко). Таково движение смыслов слова в содержательных его формах в энергии аристотелевской энтелехии — самодвижения смысла к собственной цели — к зерну первосмысла (концептума как сущности концепта). Впоследствии все эти понятия будут объяснены подробнее.

В каждом исследовании необходимо различать основное и главное. Основное лежит в основании исследования, это его предмет — своеобразная точка опоры, способствующая сознанию в познании. Главное же в анализе — это его цель, то есть объект исследования, выявляемый на основе предмета. Предмет лингвиста — текст, тогда как объектов может быть несколько, в зависимости от поставленной цели. Наша цель состоит в объективировании концептов русского сознания. Предмет существует объективно, он дан, тогда как объект задан определенной целью. Следовательно, предмет онтологичен, тогда как объект гносеологичен; выбор терминов подтверждает такое их распределение: в русской традиции действительные вещи обозначаются русским словом, тогда как отвлеченные предметы поиска — заимствованным термином (абстрактный — отвлеченный, абсолютный — безусловный и т. д.).

Примечание.

Чаще всего соотношение предмет—объект представляют прямо обратным образом, а именно: объект реален, предмет помыслен; соотношение субъект—объект таким образом впервые представлен Кантом.

Различные научные программы представляют меняющиеся основные и главные стороны исследования; другими словами, они по-разному видят мир. Для номиналиста, исходящего из вещи, основной является линия «слово- идея» (он признает равенство слова и понятия-идеи), но главной остается линия «идея-вещь», поскольку единственной связующей вещь с идеей остается именно эта последняя. Вещь номиналист постигает именно в такой проекции, опосредованно, потому что, исходя из вещи (на ней он стоит), вещи он «не видит». Для реалиста все предстает прямо противоположным образом. Реалист исходит из слова и потому его «не видит»; основным для него является связь «идея-вещь» (он признает их равенство), но главным для него оказывается связь слова с идеей, поскольку единственной связующей слово с идеей является именно это соотношение. Так оправдываются слова Гёте, сказавшего: «В том, что известно, смысла нет, Одно неведомое нужно».

«Неведомым» для номиналиста является предметное значение слова, через которое он познает вещь, а для реалиста — словесное значение, поскольку через него он познает тайну слова: «Мы познаём только признаки» (Потебня).

Обращаясь к семантическому треугольнику, рассмотрим сначала сторону 2 — предметное значение = объем понятия; это позиция номиналиста.

Примеры:

Слово дорога представлено четырьмя значениями: 1) полоса земли, по которой проходит движение; 2) направление этого движения; 3) собственно движение по полосе земли; 4) смысл и цель движения. Таким образом, старинное удвоение пути-дороги соединяло в себе два первые значения, что в наших условиях имело особое значение: Наполеон заметил, что «в России нет дорог, а только направления». Слово путь некогда и означало направление («отправился в путь»), и только в поздние средние века это значение перешло и на слово дорога, с которым путь веками сопрягался. Расхождение между путем и дорогой носит концептуальный характер; дорога — это очищенное пространство, удобное для движения (от дор, драть), а путь — это передвижение по морю (ср. лат. pons, pontis — море), где такого пространства нет, а имеются только направления.

Равным образом, у слова дорога некогда не было и 3 значения, которое было представлено самостоятельным словом тропа («проложить тропу»). После XVI века и это значение перешло на слово дорога, возможно, на основании таких же сдвоенных сочетаний. Значение 4 перешло со слова стезя («жизненная стезя») на основании традиционных удвоений типа стёжки-дорожки; между прочим, выражение «ни зги не видно» показывает эту связь с целью движения (зги из стьги — та же стежка).

Таким образом, средневековое обыкновение каждое действие обозначать самостоятельным словом выдает номиналистическое мировоззрение.

Слово глубина свои значения также вбирало из однокоренных глубь, глубота, глубинность и сформировало те же четыре значения к исходу XVII века: 1) расстояние от поверхности до дна (1113), 2) наполненность содержанием (XII в.), 3) место, удаленное от поверхности (1673), 4) высокая степень проявления качества (XII в.). Слово высота также вбирало в себя смежные значения: 1) расстояние снизу вверх (вышина), 2) пространство высоко над землей (высь), 3) возвышенное место (собственно высота), 4) высокая степень развития (вершина). Ниже мы увидим аналогичное накопление значений у слова дом: 1) кров (XI в.), 2) домочадцы (XI в.), 3) хозяйство (XII в.), 4) здание (1230).

Таким образом, средневековое сознание накапливало гиперонимы (слова родового значения) на основе серии метонимических переносов, подержанных наводящим принципом воздействия близкозначных слов, которые, в свою очередь, сохранялись в ранге гипонимов видового значения. Реальность такого воздействия подтверждает сохранившиеся парные выражения типа стежки-дорожки, путь-дорога и подобных. Готовились условия для развития понятийного (логического) мышления, которое сменило царствовавшее в средневековье символическое мышление. Поскольку логическое связано с лингвистическим (это видно из совпадения словесного значения с содержанием понятия, а предметного значения — с объемом понятия), наряду с формированием понятийного мышления создавался литературный язык на новых основаниях — современный русский литературный язык.

Особенно интересна четырехтактность метонимических накоплений; четыре значения — это предел, за которым начинается уже метафорическое приращение смыслов («высокая степень проявления»). Возможно, число 4 связано с пространственным исчислением — в противоположность троичности христианства, связанной с категорией времени. Круговое миросозерцание язычника определяется вещным миром; именно тут и проявляется четверичность: утро — день — вечер — ночь; весна — лето — осень — зима, восток — юг — запад — север и т. д. с повторениями в том же порядке. Это опора на пространство. Зарубежные культурологи полагают, что русская ментальность до сих пор крепится на пространственных ориентирах; это значит, что мы сохраняем приверженность язычеству.

Переход к метафорическим смещениям связан с укоренением в русской ментальности принципов реализма — с XV века. Именно с этого времени стали развиваться образные понятия, составленные из прилагательного (содержание понятия) и существительного (его объем); см. п. 23.

2.4. Единица ментальности: концептуальный квадрат

Углубляя понимание понятия, представим его в отношении к вещи и к слову аналитически, разложив понятие на его содержание и объем. В лингвистических терминах, вбирающих в себя языковое и логическое содержание, — это десигнат S (словесное значение) и D денотат (предметное значение) референта R (соответствующей вещи). Десигнат от англ. designate ‘назначенный’ от to design ‘предназначать’, ‘конструировать’, denotation ‘обозначение, знак’ от to denote ‘указывать на (что-л.)’, референт — от англ. reference ‘отношение’ (в числе других значений слова). Иногда референт смешивают с денотатом, но это неточно: денотат — отсылка к вещи, а не сама вещь, это означаемое, тогда как десигнат — означающее (в других научных координатах). Теория концептологии исходит из того, что форма и смысл текучи и одновременно устойчивы, каждая конкретная форма заряжена своим смыслом, и каждый смысл существует в своей форме. Это своего рода соединение «идеи» Платона и «формы» Аристотеля в их исходном тождестве, — что объясняется природным свойством концепта, который является формой (форм) при наличии концептума как хранителя смысла (смыслов). Таким образом, концептология не разъединяет логическое и языковое, представляя их как D и S-роды при наличии видов.

Возможно двоякое толкование элементов понятия в границах концептуального квадрата:

Знак с минусом означает отсутствие признака; таблицы читаются таким образом:

1. Наличие предметного значения при отсутствии вещи представляет образ (русалка).

2. Наличие предметного значения и самой вещи представляет понятие (женщина);

3. Наличие вещи при отсутствии собственного предметного значения представляет символ (богиня в обращении к женщине).

I. Наличие вещи при отсутствии отличительного собственного признака дает типичный признак предмета (белый свет).

II. Наличие вещи и собственного ее признака различения дает реальный признак (белый мел).

III. Наличие признака при отсутствии вещи дает образный (метафорический) признак, отвлеченный от вещи (белое безмолвие).

В скрытом виде графическое двоение отражает действия левого («логического») и правого («образного») полушарий головного мозга. Это двоение ответственно за понимание. Последовательность цифр показывает историческую последовательность выявления указанных компонентов понятия; следовательно, осмысление предметных значений предшествовало осмыслению словесных значений, а последнее начиналось с типичных признаков «былинного» характера.

Знак 0 в обоих случаях представляет элемент, который организует и оправдывает всю систему соответствий в обеих развертках, однако сам он никак не проявляется, потому что материально лишен всех признаков различения. Этот основополагающий элемент и есть концепт. Таким образом, концепт предварительно можно определить как минимальный квант смысла — единица сознания, не обретшая своей формы. Концепт — не понятие, а сущность понятия, смысл, лишенный пока формы: свернутая точка возможных смыслов. Концепт не имеет формы, ибо он сам и есть «форма форм» слова, но данная вне материи речи; русские философы образно описывают такую единицу словами «принципиальное значение», «туманное нечто», «вневременное содержание», «огненное слово». В конечном счете, это «неопределенное Нечто» стоиков — самая высокая категория человеческого сознания.

В известном смысле, о таком «скольжении» между вершинами семантического треугольника писал М. М. Бахтин в следующем пассаже:

Переход образа в символ придает ему смысловую глубину и смысловую перспективу. Диалектическое соотношение тождества и нетождества. Образ должен быть понят как то, что он есть, и как то, что он обозначает. Содержание подлинного символа через опосредствованные смысловые сцепления соотнесено с идеей мировой целокупности, с полнотой космического и человеческого универсума. У мира есть смысл: «образ мира, в слове явленный» (Пастернак). Каждое частное явление погружено в стихию первоначал бытия. В отличие от мифа здесь есть осознание своего несовпадения со своим собственным смыслом. В символе есть «теплота сплачивающей тайны» (Аверинцев). Момент противопоставления своего чужому. Теплота любви и холод отчуждения. Противопоставление и сопоставление. Всякая интерпретация символа сама остается символом, но несколько рационализованным [мы назвали его «образным понятием». — В. К.], то есть несколько приближенным к понятию» (М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 361).

Иногда говорят о наличии двух понятий — понятии логическом и понятии языковом. Логическое понятие складывается из предметного значения, оно же денотат, и значения словесного, оно же десигнат. Языковое значение ограничивается словесным значением, не касаясь отношения к референту в денотате. Это различие можно толковать и иначе; так Н. Д. Арутюнова различает идентифицирующее понятие (логическое) и предикатное (языковое), основываясь на том, что субъект речи логически дан, а предикат задан в определенных признаках, которые представлены десигнатом. Таково толкование «от суждения, из речи». Законченность логического понятия сложилась к XVIII веку именно моментом идентификации — от англ. identification ‘отождествление’, ‘опознание подлинности’. Условно можно признать, что словесное значение образно, а логическое — понятийно. Символическое значение находится в другой системе измерений, поскольку совмещает в себе эти два.

Историческая справка. Термином «концепт» в европейской традиции называют понятие, и этимологически это правильно, латинское слово conceptus и значит ‘понятие’ — в отличие от 'conceptum’a, своего рода ‘ростка первообраза’, а именно ‘зародыш, утробный плод’, еще не рожденный в результате concepto ‘беременеть — зачинать — замышлять’, и замышлять именно conceptio ‘систему-концепцию’. Приведенный ряд слов дает представление о соотношении терминослов в их последовательности, но поскольку в русской речи окончания латинских слов — мужского и среднего рода — отпали, возникает путаница в понятиях, тем более, что и само понятие в принципе есть явленный концепт. Концептуальные первообразы столь же реальны, как реальны элементарные частицы, которых никто не видел, как гены, которые видят при большом увеличении опосредованно. Мы предлагаем называть «зародыш первообраза» его реальным именем в форме безлично среднего рода — концептумом. Последнее философское осмысление — Лейбница-Гегеля —это онтология мышления, она редуцирует идею и слово и рассматривает отношение D к R (номинализм) и S к R (реализм). В сопоставлении трех содержательных форм с мэоном (Нечто) определяется концепт как проявление чистой мысли: она амбивалентно присутствует и отсутствует. Это гносеология мышления, данная изнутри мысли.

Классическая немецкая философия в лице своих первых мыслителей постепенно постигала содержательные формы концепта. Лейбниц — от концепта в образ, Кант — от образа в понятие, Гегель — от понятия в символ, Шеллинг — от символа в миф. У нас дело усложнялось состоянием мышления — наши мыслители опирались на символическое мышление, шли от символа путем истолкования его образом (Г. Сковорода): символ - образ = понятию. Любопытно сравнить концептуальный квадрат со схемой логического квадрата средневековых схоластов:

Здесь линии АВ, CD указывают на противоположность, ВС, AD — на взаимную подчиненность, а перекрещивающиеся линии BD и АС — на противоречивость оппозитов.

Принимая прежнюю разбивку квадратов (А — образ, В — понятие, С — символ), установим, что концепт D противоречит понятию (понятие — явленный концепт), противоположен символу (как трансцендентное его проявление) и находится в подчинительном отношении к образу. При этом важно, что сравниваться могут только единицы, в чем-то сходные: трудно найти что-нибудь общее у коровы и лобзика. Действительно, концепт объединяет с образом именно образность (концепт — первообраз), с понятием — логическое сходство, с символом — одинаковое состояние синкретизма.

Задания:

1. Почему политики и идеологи предпочитают использовать термин демократия, избегая русской кальки народоправие (народоправство)? Какой из этих терминов выражает понятие, какой — образ, а какой — символ?

2. На основе логического квадрата определите отношения с другими элементами квадрата — образа, понятия и символа.

3. Составьте иерархию понятий, связанных с рассмотренной темой.

2.5. Денотат в развитии

Развитие и смещение денотатных признаков составляет суть познания: объем понятия увеличивается по мере развития цивилизации и обогащения положительным знанием.

Исторически денотатные признаки, выражающие предметное значение слова, изменялись следующим образом (используем случайно подобранные примеры):

Каша

* Осл. в знач. ‘сечка (крупа)’, ср. косить — чесать; в др. рус. (1239) в знач. ‘свадебное угощение’, общее знач. ‘каша’ отмечено с 1472 г. метонимия.

Кикимора

* Нов. рус. (1771) сложное слово от сочет. кика(ти) ‘кричать’ и мора (мара) ‘нечистый дух; ведьма’; долгое время этот образ не развивался, он вообще может быть древним или представленным в другом наборе морфем.

Кисель

* Осл. в знач. ‘кислая похлебка’ от кыс-нути ’вымачивать’; в др. рус. с 997 г. — денотатное расширение проявилось только в XIX в.: ‘вязкая клейкая полужидкая масса’ — метонимия, и в XX и. ‘мягкий, вялый, безвольный человек’ — метафора.

Кишка

* Др. рус. в знач. ‘кишка’ (XVI в.), метафора ‘узкий рукав’ (1662) от кишень ‘мешочек (для денег)’ (1589); ср. также киса ‘кожаная сумка’ как исходный образ.

Клетка

* Др. рус. клѣтъка ‘место уединения’ (XI в.), ‘холодная изба’ (XII в.), ‘клетка’ (1395), ‘амбар, лавка’ (1498), ‘бревенчатый сруб’ (1512), ‘дровяная кладка’ (1670) от клѣть ‘место уединения и сохранения покоя’ (946), ‘казна’ (1137), ‘амбар’ (XII в.), ‘келья’ (XII в.), ‘клетка’ (1654) — всё метонимии или (узко) синекдохи.

Колода

* Осл. в рус. форме (ср. цел. клада) в знач. ‘тяжелый обрубок дерева’ (XII в.), ‘колодка для узника’ (1318), ’застава, заграждение на дороге или на границе’ (1392), ‘гроб, выдолбленный из ствола дерева’ (1441), ‘пушечный станок’ (1463), ‘выдолбленное из куска дерева корыто для скота’ (1587), ‘лодка-долбленка’ (1637), ‘брус вдоль середины днища судна’ (1699) — метонимии, ‘душевой окладный сбор’ (1612) — последнее уже метафора.

Корень

* Осл. в том же знач.; др. рус. ‘корень (растений)’ (XI в.), ‘источник, начало’ (1076), ‘зачинатель, основатель чего-л.’ (1146) — метонимии, сырой корень ‘низкое место под пашней’ (1595), также ‘главная часть чего-л.’ (1618), ‘корешок (книги)’ (1653) — уже метафоры.

Заметен рост метафорических переносов с XVII в. (иногда чуть ранее), тогда как древнерусские переносы характеризуются метонимической составляющей с выходом в синекдоху (перенос по функции). В некоторых других словах указанная хронологическая граница выражена яснее (см. Словарь), чем в приведенных примерах, мало обеспеченных надежными историческими данными.

Современные денотатные смещения как принцип символического замещения на основе неизменного общего концептума можно представить на тех же примерах:

Каша

- Совр. о беспорядочной путанице, о невнятности речи и неопытности ума — метафора; диал. ‘пшенная К’, ‘К из смеси круп’, ‘картофельное пюре’, ‘обед после свадьбы в доме молодых’, ‘званый вечер после крестин’, ‘праздник по окончании жатвы’, ‘общий стол в артели’ — метонимии, ‘большая ссора, драка’, ‘простак; трус’ — метафора; арго ‘продукты, мясо, жиры’, ‘чай’, ‘мешок, торба’, ‘толпа, скопление людей’, ‘городской вещевой рынок’ — метафоры и ирония.

Кикимора

-  Совр. о неопрятной и сварливой бабе; диал. о человеке, который все время сидит за работой, домоседе и нелюдиме, о человеке — тихом и скромном, беспокойном и сварливом, о юрком непоседе, о хитром человеке невзрачной наружности, о худощавом и т. д., ‘чучело, пугало’, ‘лихорадка’, ‘летучая мышь’ — широкий разброс переходов, вызванных тем, что концептуально это слово — образ, способный развиваться в разные стороны.

Кисель

-  Совр. ‘вязкая клейкая масса’, о сырой, дождливой погоде, слякоти или распутице; диал. ‘каша из гороховой муки’ — метонимия, ‘лягушечья икра’, ‘беспомощный человек’, ‘плакса’, ‘кривляка, ломака’, ‘летучая мышь’, ‘хороводная игра’ — метафоры; жарг. ‘очень пьяная компания’ — ирония.

Кишка

-  Совр. о внутренностях чего-л.; диал. ‘желудок, брюхо’, ‘внутренности тыквы с семенами’ — метонимии, ‘состояние, достаток, имущество’, ‘охотничьи длинные кожаные мешки’, ‘извилина, излучина реки’, ‘глубокая длинная канава’, ‘малая укладка снопов’, ‘поленница дров’ — метафоры, с кишкой ходить — быть беременной; жарг. ‘обжора’, ‘шланг’, ‘вена’, ‘высокий худой человек’, ‘туннель’ — метафоры, кишки ‘вещи’, кишки наружу — о возбужденном человеке, кинуть на кишку ‘поесть’ и т. п.

Клетка

-  Совр. о четырехугольнике (квадрате) на поверхности чего-л.; диал. ‘летняя спальня’, ‘амбар’, ‘охотничья избушка’, ‘хлев’, ‘вид сруба’, ‘решетка’, ‘поленница дров’, ‘горсть льна’ и т. п.; арго ‘милицейская машина’, ‘камера предварительного заключения’ — иронические метафоры.

Колода

-  Совр. о толстом неповоротливом человеке — ирония; диал. ‘болотная коряга’, ‘большой пень’, ‘колесная ступица’, ‘задний вал ткацкого станка’, ‘ловушка для диких зверей’, ‘деревянный чурбан для трепки льна’, ‘толстый брус для изгибания санных полозьев’, ‘матица избы’, ‘порог у двери или дверной косяк’ и т. д. — метонимии.

Корень

-  Совр. ‘основная часть слова’, ‘число, дающее данное число при возведении его в определенную степень’; диал. ‘кочерыжка’, ‘нарост на корне дерева’, ‘основание, низ чего-л.’ — метонимии, ‘исток реки’, ‘часть сети у мотни’, ‘плотный слой соли на дне озера’, ‘потомки, дети’, ‘родина, родные места’, ‘жилое место’ мегафоры, запрягать в корень ‘коренник при пристяжных’, ‘центр города’, в корень ‘окончательно, совсем’, человек-корень об упрямом и суровом мужчине или о скряге; арго ‘соучастник’, ‘друг, приятель’ (кореш) — метонимическая ирония.

Коряга

-  Совр. о вывороченном с корнями из земли пне или части ствола с сучьями; диал. ‘кривое дерево’, ‘сырая местность, поросшая ивняком’, ‘кочерга, клюка’, ‘брусья в основании телеги’, ‘козлы для пилки дров’, ‘раскоряка’ — метонимии, ‘дряхлый человек’, ‘неповоротливый толстый человек’, ‘несговорчивый, упрямый или черствый человек’, ‘скупец’ — метафорическая ирония, ‘созвездие Ориона’; жарг. ‘пенис’, ‘рука’, ‘батон колбасы’, ‘неизящная девушка’, пьяный в корягу ‘очень пьяный’, до коряги ‘все равно, безразлично’ — разные формы иронии.

Примеры показывают, что по сравнению со средневековыми смещениями денотата, где господствует метонимия и синекдоха, в новое время такое положение сохраняется преимущественно в диалектах, отчасти в жаргоне, сменяясь метафорическим и особенно ироническим смещением денотата, основанного на том же десигнате (устойчивом признаке концептума).

Задание:

«Мы познаём только признаки» (А. Потебня) — как это утверждение соотносится с историческим изменением только предметного значения (денотата)? Не указывает ли это противоречие на то, что познаем мы — сознанием?

2.6. Устойчивость десигната

Эпитет-прилагательное связан с исконным значением слова и выражает прямое значение концепта; эпитет, выраженный формой родительного падежа (принадлежности, а не признака) чаще связан с новым, переносным значением слова, который еще не отложился в законченности постоянного признака, ср.:

закат — багряный, пышный, солнечный, но закат дней, закат жизни.

Этот член словаря помогает уточнить значение исходного слова, потому что «история эпитета есть история... сознания» (А. Н. Веселовский). Устойчивость десигната S на фоне подвижности денотата D показывает реальное различие между вечным концептумом (глубинный смысл на уровне S) и вещным концептом (форма на уровне D). Концептум порождает смыслы, тогда как энтелехия концепта вытягивает из себя все свои содержательные формы (греч. εντελεχεια — ‘полное раскрытие внутренней цели’).

Пример:

Сопоставления доказывают определенную связь определений с содержательными потенциями слова как носителя концептума. Постоянные эпитеты создают новые понятия путем выделения актуального признака концепта: белый дом — большой дом — желтый дом — жилой дом — казенный дом — отчий дом — публичный дом — родной дом — торговый дом — хитрый дом, — всё это однозначные понятия образного характера, представленные как термины путем совмещения образа в определительном слове и символа в имени (существительным); украшающие авторские эпитеты из описания Словаря исключены. В столкновении существительного и прилагательного символ имени также оборачивается определенным признаком концептума — в метонимическом следовании, напр., [дом]: ‘кров’ → ‘населяющие его’ → ‘хозяйство’ → ‘здание’ и т. д.; в данном перечне к первому значению относятся представленные в перечне оттенки жилой, отчий, родной, ко второму — казенный, публичный, хитрый, к третьему только торговый, к последнему — белый, большой, желтый; — исторически они и появились в указанной последовательности. Определяющее слово впоследствии само может стать основой отдельного термина, выражая законченное понятие, ср.: волосатая рука → волосатость в знач. ‘корыстная властная сила’. Сопоставления показывают, что, чем древнее слово, тем больше при нем накопилось постоянных эпитетов, постепенно раскрывавших актуальный концептуальный признак; меньше всего таких эпитетов при новых терминах, например, у образований на -ость, которые сразу становились понятиями.

Необходимо сделать одну оговорку.

Определения как признаки концепта троичны по составу. Понятийные определения выражают реальные признаки, противопоставленные признакам идеальным, метафорическим (по сходству); метонимические (по смежности) признаки, типичные для объекта, выделяются в виде постоянных эпитетов и теперь представлены редко, поскольку отчасти уже утрачена семантическая связь с исходным словом. По времени это самые ранние определения, но видовые определения типа борзый конь, быстра реченька, ясный сокол и т. п. своими типичными именно для них признаками выражали один и тот же концепт стремительная [быстрота] движения; логическое развитие мысли свело их все в родовой признак быстрый, создав гипероним ла’. слово родового смысла. Слово ясный получило другое значение, обобщив другие смыслы, а слово борзый исчезло из активного оборота как слишком индивидуализированное.

Переосмысление текучих признаков в языке происходит постоянно, приводя к пересечению их в самых разных комбинациях; некоторые из них теперь применимы фактически к любому имени, термину или слову, например, такие, как большой, красивый, сильный и т.п. (см. словарные статьи). По этой причине в ментальном словаре не даются выделения эпитетов по указанным типам, для такого выделения требуется специальное изыскание в каждом отдельном случае. Можно только заметить, что раньше всего сознание выделяло типичные признаки (белый свет, чисто поле, сине море), затем на их фоне определялись признаки реальные (белая береза, чистая изба, синий забор), а после всего метафорически идеальные (белое братство, чистая совесть, синий взор). Так происходило на уровне отдельных слов (что заметно в новых лексемах) и исторически. Например, метонимический стиль Пушкина изобилует типичными признаками, но в научном стиле с середины XVIII в. всё шире употребляются и признаки реальные, а веком позже развиваются идеальные (поэтические), особенно распространившиеся в языке русской поэзии с начала XX в.

Задание:

По историческим словарям определите последовательность появления признаков: земной — земский — земляной — земельный — землистый; домовой — домовый — домский — домашний.

2.7. Содержательные формы концепта: образ и понятие

Уточним понимание «образа» и «понятия» в их содержательном смысле. Номиналист под образом понимает всякое представление вещи в ее отчужденном виде, но так же вещно: в виде изображений, типов, гештальтов, даже конкретно в наборе признаков вещи. Не так понимает дело реалист. Формально лингвистически на основе семантического треугольника он показывает, что «образ» есть отношение слова (знака) к идее, то есть воображаемый предмет на уровне сознания, представленный во всей полноте признаков; другими словами, это словесное значение S. Таково психологическое представление образа.

Наоборот, «понятие» есть отношение идеи к предмету, то есть понятая (схваченная мыслью, фиксированная в слове) идея — уровень познания, логически пополненное предметным значением значение словесное (в результате образуется «идентифицирующее значение»), т. е. уровень, представленный в полноте своих содержаний и объемов. Это логическое снятие помысленного понятия с явленных образов, как это описал, например, Г. Г. Шпет: «Нам важно значение, смысл, а чтобы его извлечь, нужно «перевести» образы в понятия».

Историческая справка. Слово образ восходит к корню рѣз(ати) — это нечто вырезанное, т. е. явленное, обозначенное представителем конкретной вещи; слово понятие современное значение получило только на исходе XVIII века, хотя известно с начала его в значении ’сила, способная к разумению’, или ‘мысль воображаемая’, которой вполне могло быть и представление (образ — это понятие о вещи, ср. дать понятие — дать представление о вещи), затем — понятие о слове («определение вещи есть... понятие, выраженное речью»), которое благодаря своей близости к слову есть косвенное понимание вещи — это символ, и только в конце этого века стало понятием об идее, т. е. собственно понятием в современном смысле термина (как понимание идеи вещи, данное в слове).

2.8. Содержательные формы концепта: символ

Символ есть отношение знака к предмету, т. е. момент символизации предмета посредством замены другим — это уровень знания, представленного законченным смыслом. В отличие от образа и понятия, символ — культурный конструкт на основе совмещения образа и понятия; исторически символ появляется раньше понятия как образное понятие (см. п. 22). По мнению русских философов, символ — языковое явление, приводящее в порядок всё знание о мире (А. А. Потебня), «символ есть транскрипция неведомого на языке человеческого понимания» (С. А. Аскольдов), хотя «символическое понимание мира его обесцвечивает» (Л. П. Карсавин) — именно своим приближением к понятию, «балету бескровных категорий» (Г. Г. Шпет). «Правда не на стороне метафизики понятий.., правда на стороне духовного познания, выражающего себя символами, а не понятиями» — в этом суждении Н. А. Бердяева содержится глубокое обоснование сути русской ментальности.

Соотношение между понятием и символом неустойчиво и зыбко именно благодаря тому, что символ — тоже понятие, он имеет значение. Но доказать, что, например, понятие о любви есть не понятие, а символ Любовь очень просто. На основе символа невозможно построить суждение с предикативной частью, а в качестве субъекта представить можно. Можно сказать: «Любовь — это... Любовь есть...», но никогда не скажешь: «Радость есть любовь... Мир — это любовь...». Именно символ как своего рода «понятие» может раскрываться в суждении, но не может стать предикатом чего-то иного. В этом смысле Любовь становится самым общим (родовым) понятием — символом типа Бог. Апостольское «Бог есть любовь» как аналитическое утверждение способно преобразоваться: «Любовь есть Бог!» — здесь прямая и обратная перспективы высказывания порождают формулу новой культурной революции (например, сексуальной революции) и вместе с тем изменяет семантический статус самого символа: теперь это не символ, а просто образ, т. е. разложенный на компоненты символ (образ+понятие): «любовь — вот наш бог!». Происходит низведение символа на уровень образа (метафора), т.е. переключение в другую плоскость. Потому что понять символ — значит войти в понятие.

Историческая справка. Средневековый тип мышления справедливо называют символическим, но символы существовали всегда на правах словесной проекции данной культуры. Правда, характер символизации изменялся. Древнерусский языческий символ был символом уподобления вещей (рука как символ власти, борода как символ мужественности, стихийное бедствие как «гнев божий» и т. д.). Средневековый символ изменяет свой характер, теперь это символ замещения (слов); ср. христианский символ Креста и языческий символ Крѣса (ритуальный огонь в ночь на летний солнцеворот), которые словесно сошлись, дав символ замещения в общем смысле возрождения в страдании. Современный символ опять меняет свой характер, сосредоточиваясь на символике идей («символ знамения»); ср. символ Демократия, который понимается по-разному в различных социальных и политических кругах (власть народа, власть для народа, власть через народ и т. д.).

Литература:

1. Алефиренко, Н. Ф. Лингвокультурология: ценностно-смысловое пространство языка / Н. Ф. Алефириенко. М., 2010.

2. Воркачев, С. Г. Вариативные и ассоциативные свойства телеономных лингвоконцептов / С. Г. Воркачев. Волгоград, 2005.

3. Карасик, В. И. Языковая кристаллизация смысла / В. И. Карасик. — Волгоград, 2010.

Соотношение всех трех с точки зрения реалиста:

Всякое развитие есть изменение, но не любое изменение есть развитие. История примиряет, т. е. хаос развития и изменения сводит в порядок, тогда как развитие приходит к закономерным изменениям.

Пример:

Социально-экономические формации можно представить в следующей синергийной триаде:

Концепт Свобода предстаёт в разном отношении; отсутствие свободы в рабовладельческом (тело) и капиталистическом (рабство духа) обществе и варианты свободы (возможность свободы) при феодализме (уход «в казаки», поиски легендарного Беловодья, путешествия за три моря, простая эмиграция и т. д.). Двоение «свобода» и «воля», понятие о свободе воли (теперь говорят о свободе разума, духа и т. п.). В современной России сохраняется традиционное общество — это в наших понятиях феодализм: отсюда развитие клерикализации общества — православная доктрина и требование «сильной личности» — царя.

Теория и метод связаны друг с другом, как простое наблюдение и общий путь познания (значения греческих слов теория и метод). Понятно, что теория исходит из конкретных фактов созерцания (уровень образов и — в культуре — символов), а метод оперирует готовыми понятиями, выработанными на основе этих образов действительности. Здесь мы видим прямое значение понятий как отложенного знания, законсервированного для всеобщего пользования. Кроме того, понятие входит в синергийную триаду понятие — категория — парадигма и является ее основой: парадигма предстает как форма (образ концепта), а категория — всеобщее понятие (символ концепта).

В точке понятия метод становится теорией в современном понимании теории — как обобщения общественной практики, данной в виде опыта исследования закономерностей — итог предшествующего развития науки. Метод исторически становится теорией и наоборот, и эта смена приоритетов дает основание для утверждения истории в ее собственном ряду:

(В скобках заметим, что только концептология выделяет Историю среди ключевых понятий, другие направления когнитологии — за редкими исключениями — отказывают ей в равноправном положении наряду с другими научными понятиями).

Система (греч. συστημα ‘целое, составленное из частей’) — совокупное множество закономерно связанных друг с другом однозначных элементов, которые структурируются на основе определенных принципов (важны взаимные отношения). Норма (от лат. norma ‘руководящее начало’) — та же система, но признанная, узаконенная и обязательная для исполнения. Другими словами, норма есть познанная (на данный момент) система. Система познается по своим функциям в процессе теоретического исследования (от лат. functio ‘исполнение’).

Соберем все представленные соотношения с точки зрения понятий реализма:

Нижний уровень отношении представляет собой зримый результат верхнего уровня идей, отраженно существующих в сознании; если изменение, метод или норма могут быть представлены конечным списком, то верхние их сущности — абстрактные — в принципе безграничны. На другом уровне сравнений верхний уровень можно соотнести с концептумом, а нижний — с концептом.

3.2. Открытие концепта

К понятию концепта в те же 1920-е годы, когда на Западе складывалось учение о ментальности, подошли петроградские ученые. Сначала А. А. Ухтомский высказал мысли о психологической доминанте и ускользающем хронотопе, затем В. И. Вернадский — о всепознающей ноосфере и, наконец, бунтарь-философ С. А. Аскольдов (Алексеев) — о концепте. На протяжении 1920-х годов учение сложилось в зачаточном виде, пригревшись в стенах Петроградского университета.

Но, как это обычно и бывает, сложилось оно слишком рано — мысль опередила события. Перед страной и наукой стояли другие задачи, перед обществом — тоже. Вдобавок, действовали сокрушающие законы корпоративности: биолог Ухтомский, геолог Вернадский и философ Аскольдов в мыслях своих шли параллельно, но явления терминологизировали по-разному, в духе собственных своих научных традиций, и каждый получил известность в определенной научной среде, отчасти изолированной от соседних. Всемирный разум, генетически закольцованный в умственной доминанте и представленный в мистической «монаде» концепта, не был явлен миру во всех подробностях своего существования.

Академические встречи и предварительный обмен мнениями разнесли эти несобранные воедино идеи по миру; высланные из Петрограда ученые делились ими с германскими и французскими коллегами. Неопубликованные до поры, эти идеи подхватывались расторопными европейскими умами, основательно прорабатывались немецкими и изящно отделывались французскими учеными, Представление о явлении облеклось в национальные формы языка, но споры об основной единице ментальности долго тревожили умы.

Научное направление родилось в многонациональной среде Петрограда, в тяжелые годы послевоенной и послереволюционной разрухи. Заканчивая путь классического русского реализма; став философской силой, оно сгустилось из православного миросозерцания, подпитанного идеями последнего платоника Европы — Лейбница: идею концепта сформулировал лейбницианец Аскольдов. Только реалисты могли понять непротиворечивую противоположность сущности и явления, нарекая их разными именами: концепт и понятие, — но представляя их как единство; только реалисты способны были осознать, что понятие как актуальное проявление концепта конструируется путем научной расшифровки высокого символа (образного понятия) житейским его образом.

XXI век подхватил и развил учение о концепте, представив его в виде разнообразных вариантов. Основную единицу ментальности можно представить различными терминами, но чаще всего употребляемый термин «концепт» легко смешивают с «понятием», поскольку в латинском языке conceptus — то же, что и понятие, тогда как существует форма среднего рода conceptum, означающее «зерно» — в данном случае, зерно первосмысла, «прорастающее» в текстах законченным смыслом. Концептум отличается от концепта-понятия как сущность от явления. Именно концептум представлен в клетке 0, выступая в качестве языковой манифестации непроявленного понятия — концепта

Понятие — самый недолговечный элемент смысла, вот почему ему постоянно нужно «давать определение», определяя его отношение к глубинному концептуму. Понятие все время изменяет свои контуры, приспосабливаясь к сиюминутным общечеловеческим нуждам. Образы концептума всегда индивидуальны, символ — неотъемлемая принадлежность данной народной культуры, а понятие — достояние всех людей; хотя и оно облекается в слово национального языка. Отсюда ошибочное заключение, что и ментальность тоже является достоянием всех людей, что это — общечеловеческая категория. Но в европейской культуре идея «понятия» — новая, известна не ранее XVII века, в русском языке сам термин понятие появился в начале XVIII века; до того обходились терминами представление и образ, а «понятие в слове» именовали разумом слова, т. е. смыслом. Известны слова Шеллинга, сказавшего, что «общее суждение Гегеля таково: задача философии состоит в том, чтобы вывести человека за пределы только представления» — иными словами, образ в мышлении заменить понятием. Сам Гегель так увлекся этим, что обожествил понятие — так всегда происходит с неофитами.

Данное здесь определение предполагает объективность концепта, национальный характер полного его проявления и сохранения как признака народной культуры (в символе), возможность гибкого воспроизведения логических операций сознания в понятиях, которые каждый раз предстают как новое явление исходной сущности (смыслового «зерна» концептума).

Итак, образ, понятие и символ как феноменальные проявления концепта будем считать содержательными формами концепта в общем проявлении концептума. Три наличные формы слова: внешняя (фонетика) представлена явно; внутренняя — смысловая, представлена отвлеченно в «семантическом треугольнике» — это Логос, содержательная — абстрактно в «концептуальном квадрате» — это Концепт.

Задание:

Почему понятия «ментальность» и «концепт» появились в разных культурах?

3.3. Концепт и концептум

«Концепт есть попросту то, что мы называем единством противоположностей: единство мышления с его предметом» — таково классическое определение, данное А. Ф. Лосевым.

Концепт является основной единицей ментальности в языке. В отличие от понятия он сохраняется устойчиво, постоянно и независимо от формы его представления (объективации) в образе, символе или понятии.

Дальнейшее вглубление во внутренний смысл концепта определяется уже на терминологическом уровне и восходит к двум формам латинского корня concept- — к словам conceptus (мужского рода) и conceptum (среднего рода).

Из многих определений концепта, часто смешивающих концепт с понятием или с концептуальностью (текста — conceptio), мы избираем следующее: концептум есть сущность, явлением которой выступает понятие через посредство содержательного концепта. Понятие (концепт) и концептум разведены на основе различения латинских соответствий: conceptum — зерно (первосмысла / первообраза), conceptus — понятие. В нашем понимании концепт противопоставлен концептуму как сущность ее первосмыслу. Термин «концепт» оправдан в описании современного понимания концептума, термин «концептум» удачно укладывается в историческое описание концепта.

Как и всякая идеально ментальная сущность, концептум нематериален, поскольку он неподвижен и лишен структуры, он находится вне действия поведения. Это сущность самого «тонкого уровня» и потому незрима, а «невидимо то самое, в чем всё и всё едино» (Е. Н. Трубецкой). На внешнем уровне концепт структурируется благодаря движению своих содержательных форм — образа, символа и понятия, — но ни одна из них сама по себе недостаточна для полного постижения концепта, поскольку представляет собой только единичное проявление трехмерности трехзначного целого (единого), и «понимает» лишь тот, кто следит за сменой концептуальных форм в их воссоздаваемом целом — в реконструкции концептума. Отсюда в Ментальном словаре и представлено, казалось бы, странное «повторение» одного и того же концепта в его словесных формах = образной (сущее), символической (существо) и понятийной (сущность). В связи с этим следует оговориться, что не все слова, представленные в словаре, в полной мере выражают концепты: многие из них дейктически отсылают к концептуму, но сами концепта не выражают; ср. «связку» (семантическую парадигму) общее, общение, общественное, община, общество, общественность, общительность, в которой только первое слово почти точно отражает концептум в чистом виде, тогда как остальные всего лишь отсылают к нему в формах имени или термина. Равным образом символ «совесть» поддерживается существованием слов совестливый — указывает на содержание, и совестливость — законченное абстрактное понятие, включающее в себя и объем, и содержание. Выражение концепта понятием происходит в слове естественного языка, проходя путь от символа через образ.

Сказанным определяется существенная роль концепта-концептума в поле ментальности: именно концепт «держит» единство слова во времени и пространстве. Поскольку «значений» слова может быть несколько, и все они проявляются контекстно («каждое употребление слова — самостоятельное слово»), то только концептуальный его смысл создает единство слова, подчеркиваемое на письме формально — отдельной лексемой.

Таким образом, соотношение между сущностью и явлениями ментального плана представлено как точка концептума, в своем проявлении никогда не дающая прямой линии. Линия — это концепт, тогда как понятие — точка на этой линии. Концепт явлен в пространстве существования через движение его содержательных форм (энтелехия — εντεχεια — как полное раскрытие внутренней цели), совокупность которых позволяет читателю прорисовать контуры самого концептума. Пространственно-временные координаты концепта расчленены только в сознании и познании, сам концептум находится вне времени и пространства — это помысленная «вечность» и «безместность» исчезающей точки. Концепт как явление концептума соединяет в себе прошлое и будущее (причину и цель), не являясь настоящим, соединяет и тут и там, не будучи здесь. Он соединяет в себе рациональное и иррациональное, не являясь ни положительным, ни отрицательным. Концептум есть исходный смысл, не обретший формы, это сущность, явленная плотью слова в содержательных формах — конструктивных (образ и символ) и структурной (понятие). Дать полное определение концепта можно лишь апофатически — в отрицательном утверждении через его содержательные формы.

В связи с этим и различаются эвристические позиции реализма, номинализма и концептуализма. Концептуалист, исходя из «идеи», работает понятием, поскольку в его распоряжении оказываются одновременно и объем, и содержание понятия. Однако вместе с тем конечной целью его изысканий является смысл (текста), т. е. линия b—а (Слово---Вещь) — и вектор развития ----------- >. Номиналист же изучает словесные значения, поскольку его целью является линия b—с (Слово Идея); однако, повязанный предметным значением в тексте (в вещи), он совершает подмену, за значение слова принимая одно только предметное значение. Реалист в более выгодном положении. Он имеет дело не с одним из векторов Логоса (семантического треугольника), а со всеми тремя сразу. Это круг, каждая часть которого подтверждает существование прочих и доказывает неисчерпаемость центра, в котором все сходится — Слова b, представленного в любой проекции Логоса (т. е. присутствующего и у номиналиста, и у концептуалиста, и у реалиста). Реалист различает смысл как реализованное значение и значение как проективный смысл. Только реалист не смешивает смысл и значение, потому что оба исходят из Слова. Для него это разные сущности одного и того же — концепта. И номиналист, и концептуалист (в этом они едины) под видом значения слова передают его риторические смыслы (тропы), коннотации и т. п. Тропы — не значения слов, а их текстовые смыслы. У каждого слова-понятия только одно значение, у слова-символа — замещающие значения.

Пример. [Рука] в исходном славянском образе — «хватающая», а в заимствованном христианском символе — «властная сила, власть». Развитие признаков начиналось с типичных именно для символа, отсюда и руководитель, и поручаться (брать под свою власть), и ручной (прирученный) и даже основатель Москвы Юрий Долгорукий (властный). Понятийное значение развивалось постоянно, сегодня оно таково: «верхняя конечность человека от предплечья до кончиков пальцев». В современном просторечии возникает неожиданное образное понятие волосатая рука с выделением идеального признака, лишь косвенно обозначающего руку (покрытая волосами, косматая и лохматая), но в метафорическом смысле это аналитическое понятие представлено как властная сила, способная всюду проникнуть и все захватить, но при этом рука вороватая (возвращение к первообразу — «хватающая»). Языческий первообраз и христианский символ по-прежнему воссоздают себя и в новом общественном контексте, который, сгущаясь в особом контексте, порождает новый термин, снятый с типично русского сдвоенного (метонимичного) понятия волосатая рука, а именно волосатость для выражения вороватой власти (коррупции): «у него такая волосатость, что ему всё нипочем».

Таким образом, концепт выступает реальным средством понимания концептума, концепт выступает как бы скорлупой ядра, представляющего собой сокровенный смысл имени, еще не обретшего формы слова. Обретшее же форму слова имя становится понятием. Такова триединая нераздельная категория Логоса в последовательном развитии от не-сущего концептума через осмысленный концепт к явленному в слове понятию. Путь движения противоположен соотношению содержательных форм слова: от явленного образа через помысленный символ к содержательному понятию. В точке понятия смыкаются обе линии развертывания, и именно потому, что понятие есть явленный концептум, в данный момент достигнутый пониманием всех. В общности понятия состоит родство всех языков, а это навевает мысль о прежнем единстве языков, когда все народы «понимали» одинаково.

Заключая, представим синергическую формулу категории «Концепт»:

где концептум является скрытым источником идеи, концепт предстает в своих содержательных формах и создает условия для реализации логического понятия в конкретном мыслительном действии. Эта категория отражает категорию Логос в ее содержательном смысле.

Задание:

Каковы философские основания двоения концепта?

3.4. Этапы выявления концептума

Представленное нами понимание концептума отличается от философского определения термина концепт как понятия. В последнем случае концепт (от лат. conceptus — понятие) соотносится с неким смыслом высказывания, с концепцией текста. Следовательно, смысл здесь то же, что и значение, но значением называется денотат и десигнат (объем и содержание понятия), а смыслом — связь знака-слова с обозначаемым им предметом.

Концептум как зерно первосмысла предстает в синкретизме (слитности) всех признаков явленного концепта — идеи-понятия; смысл и значение в нем совмещены, контекстно заменяя друг друга. В своих толкованиях мы идем не от понятия к слову (как концептуалист), а от слов к сущностным признакам содержания понятия, явленным в его содержательных формах. Влиятельное философское течение, феноменологизм понимает развитие не исторически — как «перечленение понятийного поля», раз и навсегда заданного, делимого словами-знаками, в результате чего не возникает «приращения смысла» в слове (термин Б. А. Ларина). Понятие подавляет всё языковое, лингвистическое, узко — семантическое. Между тем для воссоздания концептума приращение смысла как раз и важно: только на его основе, в результате развития семантической доминанты концептума мы и получаем объективную возможность не конструировать, а реконструировать исходный концептум как концепт на основе всех его содержательных форм — образа, символа и понятия в их исторической последовательности. Такова верхняя граница явленности концептума, что и позволяет включить в его описание интуицию носителя языка. Концептум обеспечивает сохранение семантики словесного знака в пространстве при одновременном ее развитии во времени путем «считывания» смысла с классических текстов. Благодаря концептуму конвенциональная связь слова с предметом, минуя отношение слова к идее-понятию, сохраняется во времени и предстает как ключевой компонент духовной культуры народа (сохраняя его идентичность).

Из различных функций слова как знака:

- номинативной (знак обозначает),

- коммуникативной (знак как средство общения),

-  прагматической (знак как средство экспрессии и эмоционального воздействия),

-  сигнификативной (знак как обобщающий знак, как знак знака — символ).

Для наших целей наиболее важной является последняя из числа указанных (отчасти и первая), поскольку именно сигнификативная функция значения связана с актуализацией (действием) в словесном знаке национальных концептов. Коммуникативный и прагматический аспекты имеют внешний характер.

Таким образом, основная цель исследования концептов состоит в выявлении и формулировании семантической доминанты, не изменяющейся с течением времени, как основного признака в содержании выраженного словом концептума. В этом смысле концептум выражает по преимуществу национальные коннотации (co-значения), а именно потенциальные семы сигнификативной функции языка.

Из основного определения следует, что:

-  концептум проявляется и действует в силовом поле между общим значением слова и его смыслом в тексте;

- его определение устанавливается на основе многих семантических корреляций (соответствий) и не ограничивается только литературным текстом;

- грамматически, как сущностный признак, концептум представлен, главным образом, в имени, выражающем обобщенный признак (напр., суффиксальным именем самого отвлеченного значения из ряда однозначных: белизна, а не бель, белота, белость, белина и т. д.), а при отсутствии таковых как имя прилагательное в форме среднего рода; не исключаются слова и в других грамматических формах (типа брать, гулять, пить);

- определение концептума не повторяется в однозначных (однокоренных) и во всей цепи производных слов, а также при наличии отрицательной частицы или при незначительном (в тексте) изменение смысла слова — но не самого концептума;

- возможны взаимные отсылки от одного концептума к другому, а также сводные таблицы, объединяющие основные концептуальные ряды;

- как правило, даются параллельные тексты иностранных авторов для указания на сходства или отличия в смыслах национальных ментальностей.

3.5. Формы проявления концептума

Надежнее всего концептум выявляется на основе:

-  архаических значений слова — это максимально нижняя граница представления концептума в его содержательных формах (например, глубокий понимается не как 'вырытый’, согласно этимону, а как ‘заполненный до дна’);

-  переносных значений слова (например, культурные коннотации французского слова еаи и русского вода не совпадают, и это видно только на переносных значениях: соответственно ‘отвар’ — и ‘нечто, лишенное содержания’);

-  новых словообразовательных моделей, по которым можно установить направление в развитии неосуществленных еще сем (например, по возникавшим в последовательности предъявления прилагательным типа земной, земский, земельный, земляной легко определить исторически возникавшие из родовой синкреты земля и закрепившиеся в языке отдельные значения исходного имени; также производные от слова дом: домовой, домовый, домовитый, домашний, домовный — последовательно реализуют значения слова дом как ‘кров’, как ‘хозяйство’, как ‘здание’; заметим, что производные вообще образуются обычно от слов родового значения (гиперонимов), как здесь — от слова дом, а не от гипонимов видового значения типа изба, хоромы, чертоги, хижина и т. д.;

-  по контрастным соотношениям с антонимами, синонимами и в связи с системными соответствиями близкозначных слов (например, определение концептума «глубина» осуществляется на сравнении с соответствующими концептумами «высота», «широта» и др.);

-  по сочетаемости слов в определенных узких контекстах (словесных формулах), т. е. на основе синтагматических отношений; например, значение ‘кров’ слово дом получает в сочетании с притяжательным местоимением мой дом, значение ‘здание’ — в сочетании с указательным местоимением (э)тот дом, значение ‘семья, домочадцы’ — в сочетании с относительным местоимением весь дом и т. д.;

-  калек, которые позволяют выявить принципы семантического наложения (ментализации) воспринимаемых культурных концептумов (например, «рука» как символ власти, «голова» как символ силы — результат калькирования греческих концептумов);

-  увеличения объема понятия посредством гиперонимизации (сведения к роду), которая создается в пределах данной культуры по определенному принципу (например, в русской традиции по принципу соответствия ипостасям Троицы: как родовое Бог-Отец с двумя видовыми — Бог-Сын, Бог-Дух святый);

- возникающих в результате описанных процессов замен словесного выражения концептума как явленного в понятии (например, жалованье заменяется словом зарплата, а затем получка).

Таким образом, при выявлении и определении концептума через концепт важны всякие признаки, актуализирующие его в слове.

Здесь уместно возвратиться к понятию «семантической константы». Когда эта константа строится на основе абстрактного концепта, выявить концептум оказывается достаточно просто. Так, семантические константы

Суть → Сущее; Существенность; Существо

Общество → Общее; Общность; Общение

представляют суть и общество в реальности, а все остальные признаки в мыслимом виде, сверху вниз — последовательно как образ, как понятие, как символ. Их последовательность предстаёт как следование условия (сущее, общее — образы), причины (существенность, общественность — понятия) и цели (существо, общение — символы замещения), и читается как «существующая существенность существа», «общая общность общения». Исходные корни *s-t и *ob представляют значения «нечто существует» и «нечто собирается (вместе)» (лат. ob — «внутри») — это и есть концептум, как в зеркалах представленный концептом в своих содержательных формах. «Свет далекой звезды», уже погасшей.

Задание:

Какие технические приемы выявления концепта вы считаете наиболее продуктивными?

3.6. Внутренняя форма как первообраз

Говоря о работе реалиста над словом, Дм. Галковский говорит:

(Он) исследует язык, но не разрушает его. Лишь иногда во время своей филологической акупунктуры он достает глубоко воткнутой иголкой один из индоевропейских корней, и тогда на мгновение болевой шок срывает пелену с глаз.

Исследовательская «иголка» выковыривает первообраз концепта, сохраненный в его этимоне.

Уточняя понятие концептума, следует отметить, что материально в первом приближении он есть то же, что и «внутренняя форма слова», открытая В. фон Гумбольдтом и разработанная А. А. Потебней как «ближайшее значение слова». Это — выраженное в устойчиво образном словесном корне представление о существенном признаке номинации. По мнению Иоганна Вайсгербера, «сердцевину языкознания и следует искать в исследовании... проблем, связанных с внутренней формой языка», поскольку «только с точки зрения родного языка можно понять, почему мы мыслим именно так, а не иначе».

Теория ментальности предполагает постоянное возобновление концептума в новых его формах; исторически и системно концептум есть инвариант всех возможных значений, данный как отношение смысла слова к обозначенной им вещи. По суждению А. Ф. Лосева — «концепт есть единство смысла и вещи».

Основные признаки «внутренней формы» в традиционном ее понимании совпадают с функциональными свойствами концептума:

-  постоянство существования, причем развитие происходит путем развертывания внутренней формы до логического (на данный исторический момент) предела, возможного в границах данной культуры; ср. известное развитие смысла в словах типа жалованье или верста;

-  художественная образность, т. е. сохранение устойчивой связи с производными по корню словами, в результате чего

-  сохраняется семантический синкретизм корня, представленный как семантический инвариант всей словообразовательной парадигмы, и продолжается

-  встроенность в систему идеальных компонентов данной культуры (показано Потебней именно на истории слова верста);

-  общеобязательность употребления для всех, сознающих свою принадлежность к данной культуре, поскольку

- проявление концептумов народной ментальности в общем и составляет обыденное сознание представителя данной культуры, которое редко проявляется вовне, у посторонних данной культуре субъектов.

Представление об идеальной сущности концептума дают примеры употребления слов, которые не имеют своих производящих основ. Так, причастия типа бандитствующие, фашиствующие в современных публицистических текстах должны бы образовываться от глагольных основ, но соответствующих глаголов в русском языке нет; создающий определение признак «снят» непосредственно с имени (выражает концепт), которое было заимствовано и потому не имеет концептуального зерна в русском сознании (бандит, фашист). Неизбывный, неутолимый, несчастный и т. д. мы должны бы воспринимать в противоположность тому, что можно «избыть», «утолить» или «сделать счастливым» — но подобных этому положительных признаков также нет в русских словесных знаках; при всем том, мы прекрасно понимаем, о каких оттенках печали идет речь. Только по полной системе взаимных соответствий ключевых признаков культуры, скрытой в глубинах словесного знака, можно воссоздать концептум — по следу, оставленному им в текстах, по движению его смысла в преобразованиях содержательных форм через образ, понятие и символ.

Внутренняя форма слова и концептум не совпадают в своем содержании. Например, последовательность появления признаков обаятельный (1704) — очаровательный (1822) — обворожительный (1847) в общем для них значении ‘чарующий, пленительный’ показывает смену конкретного признака «чарования» при общности концептуального ядра (концептума) — «колдовские чары». Сначала колдовство словом, затем собственно колдовством, наконец — ворожбой. Хронологические границы появления слов условны: первое явилось до XVIII в., второе — факт XVIII в., третье распространилось в XIX в. Последовательная смена терминов максимальный — оптимальный — экстремальный уже в наше время демонстрирует тот же путь «приближения к концептуму», в данном случае — стремление передать высшую степень качества. Но «внутренняя форма» каждого из прилагательных — своя самостоятельная, особая, отличная от остальных.

В принципе, и «этимология слова сама по себе не раскрывает нам всего содержания слова. Этимон слова часто лишь исторически входит в его содержание» (М. М. Бахтин). Однако как исходная точка анализа этимон полезен — в той мере, в какой он установлен верно и исчерпывающе. Помощь в этом может оказать исторический материал (ст.-сл. и др. рус.), корректирующий установленную этимологию.

Соединяя все представленные понятия, отметим различие между их содержанием. Этимон есть конструкт сущности, тогда как внутренняя форма — явленность этимона; концепт — формальный конструкт концептума, тогда как сам концептум — реальная сущность сознания в подсознательном.

В результате концептуальное поле сознания современного человека определяется постоянным и неустанным «освежением образа» слова при одновременном обогащении смыслом, но при обязательном сохранении национального своеобразия в коренном отношении — единство концептума держит и сохраняет единство речемысли. Необходимый синтез коллективного знания и личного сознания происходит на основе концептумов данной культуры как способ и возможность дальнейшего познания.

Задание:

В чем заключаются существенные различия между понятиями: «внутренняя форма», «этимон», «концептум» и «концепт»? Если внутренняя форма предстает как первообраз, то с какими содержательными формами концепта можно соотнести этимон и концептум?

3.7. Иерархия концептов

Работа над Словарем ментальности в свое время поставила важную проблему — о соотношении концептов разной силы, емкости и энергии, которые внесены в Словарь и даются в нем сжатыми определениями. Нам совершенно непонятно стремление некоторых когнитивистов поставить знак равенства между всякими единицами смысла и назвать их всех концептами (образы, пропозиции, гештальты, фреймы и пр.). Между ними, несомненно, существует какая-то связь на уровне взаимных отношений, но концепты суть самостоятельные члены ментального ряда, и смешивать их с формами их проявления вряд ли целесообразно (и продуктивно).

Эмпирически ясно, что отношение таких концептов, как «закон», «правда», «истина» и подобных к другим, например, «вода», «рука», «дом» ограничено чисто лексическим соотношением, вбирающим в себя противопоставление «абстрактные — конкретные» имена, передающие те или иные концепты. Ясно, что относительная их сила и важность в системе различаются.

Мы предложили следующее соотношение признаков, с помощью которых можно представить иерархию концептов русской ментальности. Эти признаки основаны на трех содержательных формах концепта. Признак кардинальный определяется понятием, тогда как признак коренной связан с образом, а признак основной — с символом. Содержательные формы определяют последовательность в иерархии: коренной — кардинальный — основной; все идет от корня и стремится к основной форме национального символа. В таком случае, концепт «закон» связан с кардинальным признаком, потому что устанавливается понятийно и дается в определении; концепт «правда» соотносится с коренным, поскольку связан с коренным образом русского нравственного права, а концепт «истина» устанавливается как основной, так как на нем основана система логических сущностей, пропитанных тем же нравственным началом. В этом смысле «истина» — «больше символ», чем «закон».

Другая система признаков, которыми может определяться иерархия концептов, возможна установлением от позиций семантического треугольника.

Позиция от вещи — номиналистическая, позитивистская — определяется лексикой конкретного значения, которая может быть измерена, описана и оценена в соответствии с «вещностью» предмета. Например, легко описать концепта «вода», «дом» или «рука».

Позиция от слова охватывает лексику отвлеченного значения, например, «жидкость», «вещь» или «тело». Описание её погружает уже в помысленные сущности, далекие от конкретной «вещности».

Позиция от идеи важна при классификации абстрактной лексики, которой исключительно много возникает в наше время, в эпоху «логического мышления». Сюда относятся термины типа «закон», но больше всего слов с суффиксом -ость, ср. последовательное накопление имен знак — значение — знаковость — значимость — значительность, из которых первое слово конкретно, второе отвлеченно, а три последних относятся к числу абстрактных.

Эти три позиции различаются тем, что тип «от вещи» дан как прямое отражение вещного мира и в принципе не поддается дальнейшей классификации, тогда как тип «от слова» задан системой лексических связей, существующих в данном языке, а тип «от идеи» попросту приписывает слова в соответствии со структурой выделенных различительных признаков концептума (знаковость от знаковый, значимость от значимый, значительность от значительный). Признаки эти — «атомы смысла» на основе мотивирующего признака, связанного с внутренней формой слова, т. е., другими словами, с исходным образом слова и образом как содержательной формой концептума. Таким образом, «структура» понимается как проявление концептуализма (откуда и сам этот термин), тогда как «система» порождена реализмом, а эмпирический набор вещных признаков — результат действия номинализма. Сложность состоит в том, что в современной исследовательской практике не наблюдается чистоты методов и методик, очень трудно уследить, где кончается крайний номинализм (т. е. собственно номинализм в виде терминизма) и начинается умеренный номинализм, т. е. концептуализм.

Дополнительным соответствием в иерархии признаков можно считать соотношение физического проявления образа, логического — понятия и психологического — символа. В таком случае, общим определением концепта «вода» в иерархии признаков станет коренной образ с физическим и психологическим наполнением, а концепта «рука» — основной символ также с физическим и психологическим наполнением. «Наполнение» выражает идею связи — в первом случае образа с образным и символическим содержанием, а во втором — символа с таким же содержанием. Русской ментальности в принципе чуждо понятийное определение этих концептов, поэтому научно понятийное их определение в словарях носит вполне искусственный характер. Ср. определения «воды» в Толковом словаре Даля и в академическом словаре:

В. И. Даль: «Вода... стихийная жидкость, ниспадающая в виде дождя и снега, образующая на земле родники, ручьи, реки и озера, а в смеси с солями — моря». Затем даются уточнения понятийного характера, причем составленные «русским способом», т. е. образным понятием: определения дают содержание понятия, а само слово вода — его объем: вольная вода — глубина, матерая вода — фарватер, сочная вода — половодье, мертвая вода — от которой срастаются кости порубленного воина, оживающего затем от живой воды, земляная вода — половодье при вскрытии рек, целебная вода — содержит в растворе соли, и т. д.

Академический словарь: «Вода — прозрачная бесцветная жидкость, представляющая собой в чистом виде химическое соединение водорода и кислорода, содержащаяся в атмосфере, почве, живых организмах и т. д.» — при сохранении образных понятий мертвая вода, святая вода и др., и новых по происхождению сухая вода — дистиллированная, тяжелая вода, жесткая вода.

Эта иллюстрация подтверждает, что Словарь Даля — в его толкованиях русский ментальный словарь, составленный в то время, когда о ментальности и концептах даже не помышляли, а русская ментальность еще существовала в своей полноте и силе. Концептуальное определение исходит из основного символа с физическим и психологическим (образ и символ) содержанием, минуя понятийное, состав которого выдает его западноевропейское происхождение. Мы уже не один раз убедились в том, что понятие представляет собою вре́менное замещение символа, необходимое в целях прагматического действия; образные понятия исполняют ту же функцию.

Задание:

На каких основаниях строится иерархия концептов; какую роль при этом играет концептум?

3.8. Оформление содержательных форм в слове

«Поскольку новых простых слов придумывается очень мало, значительная тяжесть в фиксации новых структур знания — новых концептов или, точнее, концептуальных структур, приходится либо на регулярную полисемию, либо — в большинстве случаев — на словообразовательное моделирование» (Е. С. Кубрякова). Отталкиваясь от этого суждения, рассмотрим принципы оформления концепта в словесном знаке.

Сложное переплетение содержательных форм создает классификационную путаницу и часто затушевывает смысл этих форм, но всегда действует в одном направлении: отражает результаты наглядного, образного или ассоциативного мышления в цельной его ценности, максимально приближаясь к выражению концептума в актуальном концепте.

Определенно общеславянские слова — все символы, древнерусские — особенно ранние по образованию — образные понятия, т. е. те же символы, но «мягкого» смысла: понятие в образе. Все новые образования, преимущественно производного характера, и особенно с конца XVII века суть чистые понятия, представляют собою полное выражение концепта в актуальном значении. Например, концепт «знак» исторически представлен последовательно словами имя — это символ общеславянского единства славянских диалектов, знамя — это образное понятие древнерусского языка, знак — уже законченно и однозначно понятие. Слова старославянского и раннего церковнославянского языка суть символы по определению: они замещают греческие концепты, т. е. получены в наследство от античной культуры. Точно так же символами являются выражения, теперь толкуемые как метафоры: «из глубины сердца». Метафорой оно было в устах Иоанна Златоуста, в греческом оригинале славянского перевода. Глубина предстает как непостигаемая потаенная сущность, и в славянском тексте становится символом.

Трудность состоит и в том, что часто оказывается сложным разграничить общеславянские (древнейшие) и древнерусские слова, поскольку первоначальные древнерусские тексты еще не выделяются из церковнославянских, а эти через старославянский язык связаны с общеславянским. Слово знамя определенно общеславянское, но в старославянских текстах не представлено (есть только знамение), а в разговорной речи имело узкий конкретный смысл; свое развитие семантика слова получила в древнерусском языке. Трудно разграничить эти источники и потому, что с точки зрения современного языка, в ретроспективе, и те и другие представляют собою символы, хотя и разной насыщенности; кроме того, понятие «древнерусский язык» растянуто во времени на шесть веков и может включать в себя поздние славянизмы. Тем не менее, спектр из трех составляющих: языческий общеславянский — христианский древнерусский — современный — в подавляющей массе слов представлены выразительно и в законченных формах.

В отличие от самого концепта, его содержательные формы представлены в словесной форме, но различным образом. Слова А. А. Потебни о том, что «разница между образом и понятием та, что чувственный образ есть неразложимый комплекс почти одновременно данных признаков... Иное дело, когда я этот чувственный образ... превращаю в понятие: одновременность известного количества признаков превращается в последовательность» — сегодня нуждается в уточнении. Суть уточнений в том, что переход от образа к понятию — не момент, а развитие.

Образ представлен в любом слове постольку, поскольку оно является производным и связано со значением производящей основы: образность — от образный, образный — от образ, образ от раз(ить). Образ не имеет собственного значения, поскольку погружен в смысл, но в тексте представляет переносные значения слова. Образ вообще выражает индивидуальное понимание концепта в актуальном ряду действий.

Символ выражает свое значение в тексте; совокупность его значений составляет смысл символа. Это наиболее гибкая содержательная форма, национальная по сути и ускользающая по точности в своей форме. Если символ аналитическим термином представить как «образное понятие», легко увидеть последовательность перехода от психологической операции восприятия образа к логическим действиям понятия:

образ → образное понятие (символический образ) x → образное понятие → понятие

В представленном следовании образ объективен, он отчуждается от воспринимаемого предмета, становясь достоянием сознания, и, будучи понятым, становится «образным понятием» (буквально — образным пониманием), которое, накладываясь на однородные предметы, переходит в статус «образного понятия», то есть символа; «усушение» символа за счет утраты («стертости») образа порождает законченное понятие, на основе которого и строится строгое логическое мышление, полностью отвлеченное от вещной реальности, системой понятий создается «балет бескровных категорий». Точка х — исторический момент перехода от номинализма к реализму в начале XV века.

Русский культуролог П. М. Бицилли лет сто назад заметил относительно русского типа мышления:

Это мышление с недодумыванием, а «в основе закона недодумывания лежит, может быть, не столько умственная леность, сколько неспособность к отвлеченному мышлению».

Весь древнерусский период нашей истории, до конца XVII века, это было действие символических образов, которые словесно слагались путем удвоения слов: имя прилагательное как выражение признака и имя существительное как предметное представление (истинная правда), или удвоением имен (правда-истина). При этом типичный, образный или реальный признаки создают колеблющуюся сеть отношений, которая поддерживает символический характер выражения. Образное же понятие, оставаясь символическим, преобразовывало признак в имя: истинная правда → истинность, или новейшее волосатая рука → волосатость. Понятием словесная форма становилась тогда, когда образный оттенок термина снимался — чаще всего путем привлечения заимствованного слова; так, истинная правда стала правдой абсолютной, волосатая рука — блатом, а любовная игра — сексом.

Древнерусская ситуация вос-при-ят-ия христианских символов связана с моментом действия образного понятия; средневековое осмысление воспринятых символов в словесном образе славянского слова есть уже образное понятие. Внешне этот тонкий перелом в сознании как будто не дает решительных изменений между XIV и XV веками, в действительности же изменяется точка зрения на соотношение мира вещного и мира вечного, идеального. Номинализм склоняется в сторону реализма. Образ есть вид вещи, ее подобие, тогда как понятие, хотя бы поначалу и образное, есть уже идея вещи. Сознание все больше удаляется от действительности вещного мира, вещей, в сторону реальности идей, замещая одно другим, вещь понятием о ней. Символ уподобления (образное понятие) сменяется символом замещения (образное понятие). Средневековый словесный символ замещает исходный вещный символ (например, радугу как предзнаменование удачи). Образное понятие оказывается понятым и потому становится образным понятием. Поэты пушкинской поры, как и сам Пушкин, широко пользовались образными понятиями, а поэты Серебряного века сто лет спустя предпочитали уже «чистые» понятия, главным образом с суффиксами -ние и -ость (при этом доходя до изысканной изощренности: «Папиросность моей сигареты» у Бальмонта).

Каждая культура живет символами, и она — культура лишь в той степени, в какой символична. Различие эпох состоит в том, что для древнерусской культуры символична вещь, средневековая культура под символом понимает скорее слово (это вербальная культура), а современная символизирует преимущественно идею (в мысли о слове и вещи). Имя — оно же и вещь, слово — оно же и знамя (т. е. символ в узком смысле), а знак напрямую связан с отвлеченной идеей, которою знак заряжен в соответствии с понятием о нем. Символ всегда искали в том проявлении семантического треугольника, на которое опирались в поисках сущности, т. е., в конечном счете, концепта.

Древнерусский символ — знак уподобления, средневековый — знак замещения; и тот и другой — мифологичны. В древнерусском обиходе символичны ключ, оружие, вино, копье, меч, все вообще предметы быта. Борода и волосы — символ мужества. Они уподоблены друг другу. Средневековье пошло дальше: символ отчуждается не только от вещи, но и от идеи — символ сосредоточен в слове, которое растет семантически. Именно тогда появились символы «любовь», «свобода», «совесть» и множество других, уже не связанных с вещностью предметов. Они окончательно заместили предметный мир и в идее. Но главное свойство символа — он имеет значение, т. е. отчуждает признаки вещи от самой вещи или, напротив, приписывает вещи прежде неосознаваемые признаки. Слово растёт навстречу символу, поскольку его внутренняя форма, выраженная в первообразе, постепенно совпадает с этим символом и логически, и психологически.

Понять символ — значит войти в понятие, т. е. посредством словесных знаков сделать доступным мышление в понятиях. Движение к понятию проходит свои пути. Сначала это образное понятие, своего рода также символ, но уже понятый. Уточним смысл выражения «образное понятие».

Как сказано, важным структурным средством создания образных понятий стало имя прилагательное, которое, прилагаясь к имени существительному, создавало возможность понимания нового явления: «иго» и «татарское иго» не одно и тоже. Неслучайность определений при конкретном имени можно установить простым экспериментом над однокоренными словами, например:

- дань — вольная, готовая, малая, надлежащая, насильственная, невольная, привычная, своя, смиренная; Д. врагу (дат. п.)

- дар — бесценный, внезапный, дорогой, золотоносный, изобильный, исключительный, истинный, природный, скромный, сладостный, случайный, счастливый, творческий; Д. слова (род. п.).

- по-дар-ок — новогодний

Ни одного совпадения, и замены эпитетов невозможны. Может быть природный дар, но дань природе Имя прилагательное в современном виде (полное, местоименное, т. е. как бы с определенным артиклем) — как определенно-определительное имя — явление современного русского языка. В старославянском и в его продолжении — раннем церковнославянском эти прилагательные выступали в неопределенном кратком виде как сущности, равноценные имени существительному; они и стояли обычно после существительного как уточняющий предикатив: домъ бѣлъ. Полные прилагательные — потребность сознания, нуждавшегося в поступлении в оборот всё новых образных понятий, в составе которых прилагательное выражало новое содержание видового признака концепта. Мир дробился в сознании и требовал дифференциации в оттенках.

Таким образом, понятие, как наиболее строгое соответствие концепту, может быть представлено аналитическим сочетанием двух имен (прежде всего следованием «прилагательное + существительное» — образное понятие), актуально отдельным словом, лишенным образно-символического значения (символическое понятие), синтетически при помощи суффикса -ость или заимствованным термином, также лишенным образного и символического значения; в последнем случае понятие особенно полно отражает «общечеловеческое» содержание конкретного смысла концепта.

Задание:

Какая содержательная форма концепта сегодня наиболее актуальна? Обоснуйте свой вывод примерами.

3.9. Примеры концептуальных толкований

«Наращение смысла» идет двумя параллельными линиями семантического развития. Литературный язык обобщает понятия, путем максимального приближения к концепту, метафорически выделяя содержание (общинный→ общинность), тогда как разговорная речь стремится к наиболее широкому охвату традиционным признаком всё большего круга предметов, явлений и лиц, выделяя объем понятия метонимическим усилием мысли и по возможности сохраняя связанные с таким признаком образно-символические значения; при этом жаргон и диалект придерживаются традиционного содержания, а арго его намеренно извращает. Материалы Словаря ментальности показывают «рост» слова, его постоянно прибывающий смысл — до концептуального истончения в литературном языке и до максимального приближения к плоти мира в народной речи. Другими словами, это не «разные языки», а естественное удвоение в речи общего языка, на время утратившего связь двух своих форм — устную и письменную. Так происходит из-за преувеличенной склонности литературной речи к заимствованиям, т. е. реакции на утонченность рафинированных понятий, которые теперь нуждаются в однозначном термине, а в результате сбрасывают с себя концептуальный первообраз заменой заимствованных слов, начисто лишенных национального «первосмысла».

Заметно, какие средства язык выбирает для выражения концептума. Отглагольные имена сменяют старые суффиксы типа -ние на полное отсутствие суффикса (порывание → порыв от порывать), отыменные развиваются с помощью суффикса -ость через прилагательное (причинный → причинность от причина). Став формой выражения концептума, новое слово получает возможность уточнять свои признаки новым наращением смысла, но поначалу не посредством прилагательных признака, а родительным падежом имени, выражающим отношение. Так, новый термин порыв (1731) в сочетании с определением в языке Пушкина представлен «родительным отношения»: порыв досады, порыв души, порыв страсти, порыв гения, порывы сердца и т. д., а не досадный порыв, страстный порыв и т. п., как это стало возможным позже.

«Вызревание» концепта, явленного в термине как понятие с самым широким объемом при самом узком содержании, происходит при помощи метафорического осмысления в результате идеации:

общество → общественный → общественность

причина → причинный → причинность

система → системный → системность

существо → существенный → существенность

сущность → сущностный → сущностность

целость → целостный → целостность и т. д.

Каждый раз содержание понятия вытягивается из самого понятия, тем самым доказывая субъективность представления концепта: он помыслен как абстрактная сущность, извлеченная из внутренней формы слова, и представляет собой конструкт, приближенный к смыслу самого концепта. Связано это с тем, что содержание понятия устойчиво и постоянно, это десигнат. Причина конкретна, именно эта причина, тогда как причинность не только относится к любому проявлению причины, но и вообще включает в себя самые разные признаки причинного ряда, например — условие, ситуацию, отношение и т. д. То же относится к любому слову с суффиксом -ость, оно обозначает новую сущность родового характера сравнительно со своим производящим, расширяя рамки своего объема. Как и всякий концепт, такое слово представляет собой готовую структуру дальнейшего развития концепта — в случае, если это потребуется мысли в ее дальнейшем развитии.

Великая иллюзия нашего времени: заменив концепт понятием, мы утвердились в мысли, что постигли сущность, как она есть. Языческая магия образа и христианская вера в символ заменена преклонением перед научным термином, за которым всего лишь первое приближение к концептуму — понятие о концепте. Когда говорят, что конкретная мысль предшествует языку (слову в речи), то смешивают два эти уровня: понятие и концепт. Концепт как сущность — до слова (1), но понятие как явление — всегда в слове (2). Таким образом, реализм (положение 1) и концептуализм (положение 2) не противоречат один другому и по функции находятся в дополнительном распределении, поддерживая друг друга в момент мышления (т.е. организованного действия ментальности).

Соотношение между словом, понятием и концептом можно показать на историческом движении концептуального ядра (концептума), например, в смене эпитетов: обаятельный — очаровательный — обворожительный, выражающих один и тот же концепт Привлекательность. Слово свободно и проявляет содержательные формы концепта, тогда как сам концепт связан своими содержательными формами; концептум же есть единственность всеобщего представления.

Концепт «Честь» в скользящих признаках различения может быть представлен как последовательность образа («часть») с переходом в символ и с развитием в символы «Уважение» («весомость») или «Достоинство» («надлежит») с окончательным выходом в современные эквиваленты на терминологическом уровне понятий «Репутация» или «Престиж». Таким образом, лишь историческая перспектива позволяет воссоздать необходимую содержательную глубину и полноту концепта, и ментальность воспринимается вполне законченно только в исторической проекции полного преобразования концепта (его содержательные формы проявляются последовательно, т. е. исторически). Если же просмотреть всю метонимическую последовательность каждого такого ряда (здесь — от «Чести» до «Престижа»), то окажется, что семантически в понятии «честь» происходило сужение объема, развивалась гиперонимизация, отражающая переход от личной чести как части общественного к оценке общественным мнением. Концептуальное же зерно первосмысла — синекдоха «часть целого» — остается неизменным.

Таким образом, символ, заменяя значение в тексте, выступает в виде такого же понятия, но только образного понятия, т. е. понятия, осложненного образом — исходной содержательной формой всякого слова. Действительно, образность присуща тексту в целом и проявляется в нем, преобразуя реальность в соответствии с задачами, поставленными автором текста. Понятие в идеале однозначно и четко входит в систему логических категорий, не подвластных авторским чувствам и ощущениям. Символ же «умирает» в понятии, подобно тому, как и словарное определение, раз данное, убивает символический смысл словесного знака, «стирая» его исходный синкретизм, связанный с конкретным действием в жизни. В сущности, постоянное взаимодействие значения и смысла создает мерцающую ткань текстов, всегда новых, свежих и авторски неповторимых, хотя и здесь дело обстоит гораздо сложнее, чем кажется.

Обобщая, сформулируем соотношение смысла и значения следующим образом: смысл структурируется, он функционально оправдан и действует на грани синхронии, существует в настоящем; значения систематизируются, а поскольку они постоянно изменяются, то и существуют в диахронической проекции; они историчны.

«Мы познаём только признаки» — заметил выдающийся филолог А. А. Потебня; это верно. Сознание выделяет замеченные им признаки предмета и на этой основе создает себе представление о вещи в целом — в ее отличии и сходстве с другими предметами. Исторически древнейшим средством фиксации признаков были причастия, только они выполняли функцию сказуемого. В последующем сознание образовало двоение форм, причастия разложились на прилагательные и на глаголы, одинаково способные передавать признаки в любой форме: признак уподобления (белый свет) и признак сравнения: (свет как сила). Сравнительные обороты развили законченные суждения, которые оформились в виде предложений, выработав личную глагольную форму: свет — сила, свет — это сила, свет родит силу и т. д. Признаки же уподобления имели индивидуальный характер, поскольку выделялись из своего имени на правах типичных признаков, принадлежащих только данной предметности. Например, признак скорости в каждом случае имел видовое отличие, можно было сказать быстра реченька, ясный сокол, скора ящерка и т. д. (семантика прилагательных определялась этимологическим родством с семантикой соответствующих имен), но невозможны комбинации типа скорая реченька, ясная ящерка, быстрый сокол и т. п. Устойчивые сочетания двух слов представляли собой образное понятие, эквивалентное современному понятию «скорость». Современное понятие образуется путем устранения образности из «образного понятия», а снятие образности исключает его из числа «живых». Следовательно, можно определить, что «Понятие» — это наиболее точно осознанный на данный момент концепт, явленный в логической форме; понятие представлено в застывшем виде как не подверженный изменениям актуальный концепт, готовый для практических действий. Это своеобразная схема реальности, лишенная многих качеств и признаков самой реальности.

Имеется два типа значений — собственно значение, связанное со словом (словесное значение), и предметное значение, связанное с предметом (референтом). Их двоение отражает двоичность сознания в левой и правой областях полушарий мозга. Сведение их в одно до необходимой резкости и отчетливости и создает понятие, организуя понятийное мышление. Образно-символическое мышление сохраняло своеобразие каждого типа значений в их отдельности и своеобразии. Подобным было всякое мышление до XVII века (в Европе понятийное мышление образовалось чуть раньше). При таком мышлении, представленном, в частности, в сказочных сюжетах, слово символического содержания одновременно исполняет две функции (символ замещения). Вот как понимает это известный фольклорист С. Б. Адоньева:

В структуре значения фольклорного знака могут быть выделены референтная и не референтная «области», тесно связанные между собой. Если слово употребляется в «профанном» контексте, актуализируется референтное значение. Если же оно использовано для создания ритуального текста, то на первый план выступает вторая из названных областей... Вербальный знак сказочного текста одновременно корреспондирует к референту (к вещи), который он обозначает в профанной ситуации, и к значению этого референта (денотату), которое актуализируется в момент сакрального контакта, когда сам референт становится знаком».

Другими словами, одновременно проявляют себя оба значения, составляющие смысл знака; например, в Ипатьевской летописи 1425 г. под 1146 годом дана запись: Простѣ бо бѣ ему путь Корачеву — где наречие воспринимается двузначно: ‘(идти) просто (т. е. легко)’ и путь-дорога проста — ‘открыта’. В тексте Слова о полку Игореве таких примеров много как раз потому, что это былинный текст.

В отличие от значений, двумя своими формами организующих понятие, смысл соединяет слово с вещью, и слово осмысляется в тексте. Это нижняя горизонтальная линия семантического треугольника, которая в принципе может иметь множество продолжений — в отличие от значений, которые конечны, поскольку создают круг. По-видимому, лексикографы, извлекая из образцовых текстов смысл слова, неправильно выдают его за значение, дробя единое значение на множество так называемых переносных значений. По существу, это излеченные из контекстов риторические тропы (метонимии, синекдохи, метафоры), а не значения слов.

Примечание. Подсчеты носят условный характер, поскольку одна и та же лексема может быть записана в разный раздел — в зависимости от того, какое значение она передавала в то или иное время, от образного до понятийного.

В отличие от западных языков, русская ментальность строго различает концепты «дух-душа» и «мысль»; на этом основано мнение, что только у русских возможна настоящая психология. Данные не на фоне других (отмеченных положительно) ментальностей, классические русские работы по народной психологии показывают черты русского характера объективно и содержательно (Н. А. Бердяев, В. М. Бехтерев, П. И. Ковалевский, Д. Н. Овсянико-Куликовский и др.). Русская ментальность в ее первородном виде, такая, как она отражена в ментальном «Толковом словаре» В. И. Даля, сегодня уже не существует, однако как идеал она выражена в концептах русского сознания и представлена в полном лексиконе. К сожалению, теперь намечается тенденция к замещению русских концептов заимствованиями, что отрицательно сказывается на самой ментальности, особенно у молодежи. Но живой характер народной ментальности удостоверяется постоянным «искривлением» заимствуемых концептов в сторону русских представлений о демократии, власти, свободе и т.д. Это хорошо показано в новейших трудах по «культуре речи», которая прагматически связана с проблемой ментальности (Л. В. Савельева).

Народный характер — явление сложное, не столько психологическое, как общественное (социальное, «соборное»). Он сложился исторически и являет собой духовный опыт народа. Внимания требует также терминология. Л. Н. Гумилев утверждает, что национальный характер — вообще миф, поскольку характер не только и не столько психологическое явление, как социальное: он сложился исторически и представляет собой концентрированный опыт народа.

6.3. «Культуремы»

Но ментальность также явление культурное, поэтому подход к ней возможен и в этно-социальном, этнокультурном аспекте.

Основная содержательная форма этого подхода к ментальности — символ. Сама ментальность понимается как совокупность символов, необходимо формирующихся в границах данной культурно-исторической эпохи и закрепляющихся в сознании людей путем повторения; это ключевые онтологические представления, которые образуют ядро господствующей идеологии, порождая «мыслительные стереотипы» — концепты. Исторические рамки («парадигмы») такой ментальности описывают историки (П. М. Бицилли, Л. П. Карсавин, Г. П. Федотов, теперь Б. В. Марков, И. Я. Фроянов и др.).

В других терминах это направление известно как лингвокультурология, уже выдавшая термин своего назначения — лингвокультурема. Под этим термином понимается соединение значения слова и экстралингвистической информации, с помощью которой можно получить сведения о концепте. Другой термин такого же назначения — логоэпистема — также понимается как «истолкование слова» в культурном контексте. Это вынужденный концептуализм: необходимо передавать известные науке знания о языке, т.е. «ретранслировать социокультурный код нации» в концептуальных его моментах.

Представителями этого направления в России являются Е.М. Верещагин, В. Г. Костомаров, В. В. Воробьев и многие другие тонкие исследователи русского дискурса.

Этническая ментальность исследовалась в обстоятельных славистических трудах, начало которым положил Н. И. Толстой. Многочисленные исследования фольклорных текстов восстанавливают архаичные формы русской ментальности, способные вызвать ностальгические сожаления, но вряд ли имеющие практическое применение. Более выразительны работы культурологов, выставляющих оригинальные программы исследований, которые раздваиваются на разделы: семиотический (сущность ментальности в ее проявлениях) и прагматический (политические приложения).

В двух изданиях книги А. О. Бороноева и П. И. Смирнова «Россия и русские: Характер народа и судьбы страны» представлена классификация русских типов по их ментальности на основе определенных производственных циклов; показана классовая множественность русской ментальности и даны ключевые понятия и термины. Представленные в книге рекомендации дают иерархию ментальных типов в их развитии. Столь же выразительно исследование С. В. Лурье «Метаморфозы традиционного сознания», в котором описана этническая картина мира как производная от этнических констант (ментальных признаков) с одной стороны, и ценностной их ориентации, с другой; они даны как условие действия и цель действия. Картина мира предстает наложением: этнические константы как парадигматические формы национального сознания получают конкретное наполнение посредством процесса перехода, направленность которого определяется ценностной ориентацией. Этнические константы в этносе постоянны, тогда как ценностные ориентации могут изменяться, представляя собой результат свободного выбора, «этот выбор недетерминирован для человека генетически».

Семиотические работы рассматривают историю сложения русской ментальности (Ф. Гиренок, А. Гулыга), механизмы, способствующие быстрой и оптимальной переработке понятий на основе коренных символов культуры (Л. Д. Гудков, С. С. Гусев), перестроения культурных парадигм с упором на народное сознание, опять-таки основанное на символах (А. А. Пелипенко и И. Г. Яковенко, М. К. Петров); лингвистические основы перекодировки понятийного пласта ментального поля сознания на преобразовании отвлеченной лексики символического же значения представлены в книге Л. О. Чернейко. Все такие работы имеют принципиальное значение в выработке методик исследования ментальности.

Работы прикладного характера важны для оценки сиюминутных суждений об актуальных событиях русской истории (А. А. Вилков, В. И. Карасик, В. И. Коротаев и др.). Специально следует отметить монографии А. В. Кирилиной и О. В. Рябова, посвященные лингвистическим аспектам гендера. Впрочем, именно такими работами наполнены периодические издания, с позиций различных партий истолковывающих состояние современного общества. Они часто смешивают понятия и слишком свободно оперируют фактами; это научная публицистика.

Следует заметить, что поименованные исследователи не совпадают по своим гносеологическим позициям. Так, Н. И. Толстой — номиналист, Ю. С. Степанов — концептуалист, Е. М. Верещагин — законченный реалист платоновского толка и т. д. Все это накладывает отпечаток на конкретный результат работы, часто неприемлемый для сторонников иной позиции.

Историческая справка. Познавая Мир, представители разных культур по-своему объясняют его начало. Британская версия известна — это дарвиновская теория происхождения видов, которая все чаще вызывает отторжение со стороны представителей других культур. Движение мысли «от вещи» неприемлемо для христиан, которые стоят на точке зрения креационизма — человек, как и Мир, произошел от Слова Божия. Но с тем различием, фиксированным в Библии, что в одном случае это Слово есть божественная Мысль, а во втором — божественно слиянное и нерасторжимое Слово, до сих пор обладающее творческой силой порождения новых сущностей. Положение усложняется и оттого, что на арену мировой истории выходят прежде «маргинальные» культуры, которые и в себе самих содержат внутренне противоречивые субстанции, точно также философски (богословски, а, следовательно, и политически) несводимые друг к другу (например, мусульманство). Иудаизм в этом процессе играет роль соединяющего, а тем самым агрессивно разрушающего готового к синтезу христианства.

Вот причина, почему культуры недоверчиво взирают друг на друга, прощупывая пути вербовки на свою сторону — варварски нагло номиналисты, интеллигентно осторожно концептуалисты и с полной доверчивостью к чужим речам (словам, которым они верят) отечественные реалисты.

6.4. Лингвистический аспект

Лингвистический аспект изучения ментальности по-прежнему затруднителен из-за теоретической неразработанности проблемы и устойчивого неприятия со стороны позитивистских настроений научной среды. Начатые сто лет назад исследования (Ф. Н. Финк, И. А. Бодуэн де Куртенэ, Карл Юнг) грешили оценочными квалификациями, схематизмом и сведением ментальных различий к типу религиозной веры и психологическим особенностям нации.

Оценить современные точки зрения также еще только предстоит. Накопилось множество версий, однако заметно, что все они кружат в замкнутом пространстве семантического треугольника. О чем бы ни говорил современный лингвист, он обязательно ввергает нас в омут нерасчлененной троичности, и вся задача его состоит в умении представить компоненты такого синкретизма аналитически. В известном смысле, это процесс совмещения дедукции с индукцией: схема готова, но эмпирические факты необходимо в нее уложить, по возможности не повредив логике.

«Семантический треугольник» представляет взаимное расположение возможных на сегодняшний день позиций:

В целом, традиционно философские номинализм, реализм и концептуализм в познании использовали «обратную перспективу» и тем самым сближались с сакральным восприятием равноценности (соответственно) идеи и слова, идеи и вещи или слова и вещи; наоборот, нео-позиции направлены прямой перспективой (соответственно) на вещь («вещизм»), на слово («буквализм») или на идею («идеология»). Все это — современные точки зрения на объект, научные по существу, но идеологические по своей прагматике.

В результате концептуалист толкует готовое знание в идее, озабоченный связью «слова и вещи». Номиналист озабочен познанием сущности вещи, исходя из связи слова и идеи. Современный неореалист изучает сознание, применительно к нашей теме — движение и развитие концепта в поле сознания, его становление в слове, исходя из единства идеи и вещи. При этом все течения методологической мысли с нео- статичны, они занимаются проблемами синхронически, коренные же направления исследовательской мысли динамичны, их интересует развитие познания, становление сознания и накопления знания. Беда неономиналистов и особенно неоконцептуалистов состоит в том, что они призывают к возвращению в концепт и потому в узко лингвистических исследованиях они сосредоточены на поисках этимона, принимая его за концепт (новый — актуальный — концепт оказывается равным старому, исходному) и при этом игнорируют моменты становления концепта в форме понятия через этап образа. Особенно это касается абстрактных концептов, лишенных предметного значения D и потому определяемых опосредованно к существующим концептам (=понятиям). В результате для них знак омертвляется, остается неизменным, равно как и означенная им вещь. Такая — неисторическая — позиция определяет полное невнимание к изменениям внешней формы, которая в таком случае признается абсолютной и тем самым скрывает внутреннее движение содержательных форм концепта (образа, понятия и символа).

Например, говоря о «трехмерном пространстве языка» и трех его парадигмах, Ю. С. Степанов утверждает троичность «рядов» сущего: чисто материальных — вещей (из них вытекает «идея прогресса»), чисто концептуальных — слов (из них вытекают идеи числа, божества и т. д.) и чистого концепта в сочетании с материей — «концептуализированные области», которые порождают культурные парадигмы (эпистемы) как наиболее общие идеи. Сопряжение всех вершин семантического треугольника вполне естественно: в XX в. завершилось постижение его компонентов последовательным развитием номинализма, реализма и концептуализма, окончательно осознана функциональная сущность «концептуального квадрата». Разработка проблем ментальности ведется с различных позиций, увеличивая число возможных точек зрения на объект; они предстают все сразу и одномоментно.

Так, Ю. С. Степанов, соглашаясь с тем, что направление исследования от языка задано «самим языком в его внутреннем устройстве», осуждает позицию от слова (философский реализм) за то, что согласно такой точке зрения воображаемый мир идей признается равноценным миру реальному, что будто бы призывает к переустройству последнего по идеальным принципам (но как быть с виртуальным миром Интернета, нацеленным на такую же перекодировку реального мира?). Как совместить с этим принцип деятельностного сознания, неясно; сам Степанов склонен вернуться к номинализму Аристотеля — отношение идеи и слова к вещи, данное «референционно». Склонный признать то, что современный новый реализм «не исключает некоторого синтеза реалистических и номиналистических идей», он полает, что неореализм «работает над логикой» — это реализм вещи, а не идеи, склонный к рацио — т.е. новый русский номинализм.

В процессе деятельности мы либо преобразуем семантику, идя от идеи (концептуализм), либо вербально конструируем слово. Через образ-концепт автор как бы хочет увидеть «мерцание имени», но при этом на первое место ставит коммуникативный аспект языка, поскольку «только суждение структурирует действительность» (подмена понятий: коммуникативный аспект речи, а не языка, для которого важен речемыслительный аспект). Однако, несмотря на постулируемый номинализм, в основных своих трудах Ю. С. Степанов предстает как концептуалист, его характеризует явная устремленность от готового знания (линия слово-вещь) к идее как цели; он говорит о телеологичности знака и идеи. Таким образом, наблюдается совмещение двух гносеологических позиций. По своему мировоззрению сторонники подобной точки зрения (особенно отечественные романисты) являются неоконцептуалистами, устремленными к уточняющему познанию идеи, а по своему научному методу выступают неономиналистами, озабоченными познанием мира вещей (влияние англоязычной философской традиции).

6.5. Контенсивная лингвистика

Контенсивная лингвистика (от content ‘суть; основное содержание’) опирается скорее на номиналистическую точку зрения и апеллирует к англогерманской философской традиции, а не к романскому концептуализму, но и тяготение к реализму в ней заметно. Такая лингвистика — «содержательная, ориентированная на содержание языковых форм» (речь идет не о концептах, а о «концептуальном содержании слова», создающем «содержательное понятие», или «мыслительное содержание» в «мыслительных категориях» и в «концептуальном содержании» — С. Д. Кацнельсон) — в исходе — понятийные категории академика Мещанинова — предполагает изучение содержательных форм языка в их речемыслительной функции, с движением от образа первосмысла (концептума в наших понятиях) через символ к современной понятийной структуре слова (что совпадает с позицией реалистов), но утверждение, что «логика ведет», всё же сближает эту точку зрения с позицией номиналистов. Здесь подчеркивается автономность грамматики и логики, их параллельное развитие, утверждается становление языковых форм в синтаксическом контексте и совершенно справедливо обосновывается тот факт, что в процессе «мужания мысли» «этап логического мышления — последний», пятый по счету (ему предшествуют, «первобытнообразное» и «предпонятийное», символическое мышление).

В отличие от других, это направление когнитивистики историко-типологическое, оно не смешивает этимон, внутреннюю форму слова и понятие и всюду разграничивает реальный и идеальный ряды, — например, понятия как содержательной формы и ноэмы как единицы мыслительного действия; концепта и категории, представленных как «сущностные понятия»; лексических и грамматических классов; разграничение значения в системе языка и значимости как самобытности языка, его особой национальной ценности и т. п.

Это типично ленинградское направление поиска концептов, с 1930-х гг. изучавшее «понятийные категории», а ныне в рамках функциональной грамматики рассматривающее грамматические категории вроде «темпоральность», «модальность», «персональность» и др. Это скорее объективация понятийных категорий в действительности, максимально объективно. В отличие от когнитивной лингвистики, которое толкует знание, данное направление объясняет познание. Руководитель темы А. В. Бондарко называет подобные категории «прототипами», которые в типологическом их изучении способны завести к утверждению «общечеловеческих ценностей» мысли, воли и чувства. В отличие от концептуалистов, утверждающих единство «концептуальных схем» всех без исключения людей (что основано, конечно, на общности представлений вещного мира), питерские номиналисты понимают ментальность как целостную систему ценностей (т. е. идей), воплощенных в языке (т. е. в слове) (В. А. Михайлов, В. Б. Касевич, С. В. Лурье и др.). К сожалению, это направление разрабатывается слабо, как из-за малочисленности работников, так и вследствие малотиражности изданий этой группы; прекрасная монография В. А. Михайлова, представившая методику исследования, по существу недоступна. Согласно автору, знак не обозначает понятия, а служит орудием его образования; смысл — это форма речемыслительной деятельности, а слово — алгоритм операции обозначения и квант речемыслительной деятельности. Знание действительно требует понятия, но co-знание (предмет интереса реалистов) довольствуется представлением-образом. Совмещение образа и понятия синтезирует символ. Сюда же следует отнести новаторские книги Г. П. Щедровицкого с его операционально-деятельностным подходом к содержательной логике в ее связи с мышлением и языком (своего рода психологические основания логического знания, которое и обозначено как языковое мышление); к сожалению, усложненное изложение мешает проникновению его идей в лингвистическую среду. Это направление наиболее философично из числа наличных, а это отпугивает невинных в области философии языковедов.

Вместе с тем, любопытно настойчивое удаление от реализма, направленность на рацио, основанное на двухполюсности языкового мышления: язык и мысль признаются частными компонентами языкового мышления как целого. Удаление от реализма устраняет символ как содержательную форму слова, и Михайлов полностью обходит проблему символа. Налицо проявление неокантианства в самом чистом виде. Символу нет места, он мифологизован и внедряется в историческое прошлое. Объект окончательно подавлен субъектом, втянут в него, потому что на объект обрушивается весь массив уже готового знания. Такова эта «конструктивно-нормативная работа», в процессе исполнения которой языковеды-инженеры «сами строят и преобразуют язык, стремясь управлять его развитием» (Щедровицкий).

6.6. Когнитивистика

Концептуализм в различных его оттенках присущ когнитивной лингвистике в узком смысле термина и представлен во многих работах по ментальности, см. исследования В. Айрапетяна, Н. Д. Арутюновой, Е. С. Кубряковой, Ю. С. Степанова, 3. Д. Поповой и И. А. Стернина; при этом в роли концепта вполне может быть представлена формула речи (как «белая ворона» у Стернина), говорят об «индивидуальной концептосфере» и даже о концептосфере текста (Айрапетян), даже о «когнитивной философии языка» (Кравченко). Основные работы этого направления рассмотрены в книге двух последних авторов «Очерки по когнитивной лингвистике». В действительности это первый, чисто интерпретационный, подход к уже полученному знанию, герменевтическая попытка по-новому истолковать известные факты, идеи и теории (родовой признак концептуализма). Не случайно предметом изучения когнитивной лингвистики становятся концепты [ум], [разум], [истина], [мысль], [знак], [правда] и подобные, они прямым образом помогают решать поставленные в исследовании задачи. Теоретические установки такого подхода к теме определенно заимствованы из западных источников. Основные понятия когнитивной лингвистики — «концепт», «концептуализация», «категоризация», «концептосфера» («картина мира»), причем концепт понимается по-разному, иногда достаточно широко как оперативная единица ментального лексикона и языка мозга. Это «этимологическое» толкование концепта, определяемое самим термином, с которым смешивается концепт — «понятие». Следовательно, это пустое понятие.

Язык понимается как общий когнитивный механизм — как структура языковых знаний, участвующих в переработке информации; мир не изображается, а интерпретируется и даже конструируется; пропозиции почитаются провозвестниками концептов, а прототипы («лучший образец класса»!) — их основой; даже значение представляется как когнитивный феномен, за которым стоит определенное знание.

Неопределенность терминологии препятствует адекватному описанию материала. Концепты для Степанова — это «содержательные реальности сознания» синонимы смысла, сигнификата, понятия. Концепты — то же, что идеи, эйдосы, универсалии и т. п., они существуют объективно, хотя и в ментальном мире как объекты.

Основные понятия когнитивизма изложены Е. С. Кубряковой. Важнейшие положения когнитивизма: 1) мир не отображается, а интерпретируется, и особенно в сфере номинации — конструируется; 2) когнитивистика — определенно продукт американского знания; 3) концепты представлены на разном уровне: это образы, представления, понятия, картинки, гештальты, схемы, диаграммы, пропозиции, фреймы и т.д., «которые рождаются в мире»; 4) специфика национального сознания содержится не в смысле, а отражается в форме; 5) исходный список концептов минимален: вещь, событие, состояние, место, свойство, количество, или объем; 6) понятие категоризации является ключевым понятием человеческой деятельности, поскольку «образовать категории — значит организовать знание»; 7) информация — феномен когнитивный, а когнитивный значит глубинный (в отличие от дискурсивного — речевого); 8) инференция — семантический вывод в когнитивном словообразовании, она «сопряжена, с догадками на базе имеющегося опыта, с интуицией»; пропозициональные структуры как замены концептам — это главные форматы знания; 10) двойная референция производного знака — отсылать и к действительности, и к языку — это утверждение определенно указывает на позицию концептуализма, которой проникнуты все положения этой теории. Никаких сведений о «русском следе» эта концепция не несет.

Беда неономиналистов и особенно неоконцептуалистов состоит в том, что они призывают к возвращению в концепт (типичная для московской философской традиции шеллингианская позиция «растворения мифа») и потому в узко лингвистических исследованиях они сосредоточены на поисках этимона, принимая его за концепт; новый концепт оказывается равным исходному, чем игнорируется момент становления («обновления») концепта в понятии через образ. Эта неисторическая позиция определяет полное невнимание к изменениям внешней формы, которая в таком случае признается абсолютной.

Близки к этому направлению работы, которые рассматривают концепты на лексическом уровне (Л. Г. Бабенко, Г. Г. Волошенко, М. В. Ильин, А. А. Камалова и др.), особенно путем сопоставления с другими языками (В. Г. Гак, М. К. Голованивская, М. Вл. Пименова, С. Г. Тер-Минасова и др.). В очень серьезном исследовании М. В. Ильина рассмотрено развитие политических концептов с важными прагматически выводами: непонимание провоцирует агрессию — отсюда важна точная квалификация понятий в их лексикализованной версии (они именуются «словопонятиями», или «лексикоконцептами»). Это метод сопряжения слова с «вещью», приводящий к умножению смыслов, определяемых прагматикой конкретного поведения. В конечном счете автор дает толкование терминов свобода, мир, победа, воля, цель, польза и др. как символов культуры: одно значение скрывается под другим, референт в наличии, но предметное значение с ним не связано. Время накопило слишком много метафор.

Выход в концепт (во всяком случае, так постулируется) представлен в работах С. А. Кошарной, В. И. Убийко, Ф. Ф. Фархутдиновой, во многих статьях различных сборников. Анализ концептов, также понимаемых по-разному, скорее как остаточный «смысл понятия» (идентифицирующего значения слова, по определению Н. Д. Арутюновой), представляется через грамматику (А. А. Припадчев, 3. К. Тарланов, Е. С. Кубрякова) и особенно через фразеологию, т.е. опять-таки в предикации (Н. Ф. Алефиренко, А. П. Бабушкин, В. Н. Телия и особенно в многочисленных кандидатских диссертациях, в известной мере даже повторяющих описание одних и тех же концептов).

Так, В. Н. Телия в духе времени интересуется только «обыденным менталитетом русского народа» или даже только языком, изъясняющим «связь мировидения с менталитетом народа». Это не что иное, как проблема прочтения, интерпретации, толкования ментальности, а не механизма и логики сложения народной ментальности. Здесь ментальность понимается очень узко, как «словозначение, выполняющее функцию символа» — в чисто внешнем значении слова символ, в частности, только на материале традиционных русских фразеологизмов исследуется «образное содержание фразеологизмов», следовательно, только на внешнем уровне представления концепта в первой его содержательной форме — в образе. Под концептом концептуалистски понимается понятие. Неясно также, почему именно (и только) «анализ русской лексики позволяет сделать выводы об особенностях русского видения мира» до степени «объективной базы, без которой такие рассуждения часто выглядят поверхностными спекуляциями» (Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев), — весь язык в его целом является носителем народной ментальности, можно изложить «грамматическую ментальность» и даже узко — «ментальность синтаксическую». Живой пример — работы Шарля Балли и Отто Есперсена, не говоря уж о И. И. Мещанинове.

6.7. Концептология

Концептуальная лингвистика также не представляет единства, следующие ей ученые работают разными методами, но общим для них является погружение в тайну «вещи в себе» — концепт, представленный сложными образованиями мира реального, и традиционный для русской науки реализм, хорошо проработанный философски. По времени это первая форма ментальной лингвистики, восходящая к работам С. А. Аскольдова, еще не переосмысленная в терминах германской или романской традиции. Позиция концептуальной лингвистики заявлена в работах А. М. Камчатнова, В. С. Юрченко, В. В. Колесова, М. Вл. Пименовой с обширным списком сборников, монографий и учебных пособий; недавно к этому ряду подключился В. И. Теркулов с исследованием «Номинатема: опыт определения и описания» (2010), близок к этому направлению Е. М. Верещагин, как можно понять это из его высказывания:

«Внутренний опыт... — априорный. Он дается хотя и всем, но не всем в равной мере ... Переубеждать бесполезно: позитивистам не докажешь, что признание врожденного априорного опыта, наличествующего у каждого человека и всего человечества, совсем не есть мистика.

Это философия имени как онтологическая теория смысла, которая включает в себя все содержательные формы слова и соотносится как с логическим понятием, так и со значением слова. Русские философы приближались к понятию концепта, именуя его то по традиции Логосом, то метафорически «общим мысленным содержанием», «общим достоянием многих», «принципиальным значением слова», «ядром содержания понятия», «вневременным содержанием», «округленными объемами смысла» и т. д. вплоть до «туманного нечто» (С. А. Аскольдов) или «непостижимого» (С. Л. Франк). Концепт реально существует именно потому, что формально его нет: концепт не имеет формы, поскольку сам он и есть «внутренняя форма смысла». «Потенциальное есть особая ценность значимости. Такою ценностью и является концепт и его органическая часть — слово» (Аскольдов). Из этих сближений видно, что только апофатическое знание, диалектически проникающее в суть концепта, и возможно на правах единственно верного. А это — позиция реализма.

Концептуальная лингвистика развивает идеи П. А. Флоренского, С. Н. Булгакова и А. Ф. Лосева, согласно которым смысл явлен в синтагме, актуализируется в дискурсе, проявляясь в узусе, тогда как значение представлено в словесной парадигме, являясь в норме. Последовательность движения смысла — от сущности (концептума) к ее имени: сущность («апофатический икс») дана в явлении как инобытие концепта; эйдос (явленность сущности как внутренней формы в отношении к слову и его пониманию — ноэма), момент становления — пневма (энергия сущности с прорывом в миф) и результат движения — символ как единичность, данная в имени. Термины заимствованы (некоторые восходят к трудам Гуссерля), но в общем их легко перевести на современные понятия: сущность — концептум, эйдос — образ («в эйдосе сущность является самой себе»), а понятие располагается между ноэмой и пневмой, предшествуя символу. Роль предмета в реконструкции играет текст, роль имени — слово. Сложность соотношений, терминологически представленная авторами каждым по-своему, мешает единству научных методов и терминологии. Научная дисциплина еще недостаточно разработана.

Близок к реализму и В. С. Юрченко, который утверждает, что «материальное — это субъект, а идеальное — предикат»; он рассматривает семантическую структуру слова, а язык и речь представляет как содержание и форму с возможными взаимными переходами в качествах. По его мнению, словосочетание генетически порождено именем, а предложение глаголом, и обе формы речения заданы в ментальности, равно как и соответствие трехчленного инварианта предложения — трехчленной структуре мира. Это выход в «космический синтаксис», пределы которого неисчерпаемы. Идеи «модели синтеза» на базе синергетики разрабатываются Л. С. Шишкиной, а А. Л. Вассоевич на этой основе разработал «историко-психологический» метод исследования вымерших культур, построенный на системе координат, представляемых «кругом Айзенка», и определил основные понятия, очертив семантические поля, присущие определенной культурной общности.

Однако основная сила этого направления лингво-ментальных исследований в том, что оно изучает русскую ментальность не типологически и не только логически, а исходя из национального миросозерцания, комплексно в единстве всех оттенков — био-психологического, социокультурного и т. д., и на основе синтеза основных признаков концепта, который и понимается в единственно лингвистическом смысле как вневременной инвариант понятия, способный к развитию во времени. Именно в такой традиции возникли идеи синергизма, исходящие из особенностей русской ментальности, основанной на языке синтетического строя.

Исходя из основополагающего утверждения русской ментальности — ее онтологизма — концепт преобразуется объективно, в онтологии, тогда как исследования, выполненные в русле когнитивной лингвистики, по существу представляют омертвевший инвентарь слово-концептов, к тому же повторяющий старые работы. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить книгу А. М. Камчатнова «История и герменевтика славянской Библии» с работой Т. И. Вендиной «Средневековый человек в зеркале старославянского языка» на фоне старых исследований И. В. Ягича на ту же тему (1913): когнитивистский подход представляет собой классификацию вынесенных из словарей и текстов лексем, тематически расположенных в определенном порядке. Кстати, это интуитивно понимают писатели, отважившиеся излагать данные темы; ср. синкретичные по смыслу изложения концепты в работах Г. Гачева.

В отличие от когнитивиста, для которого концепт есть «представление из мира Идеальное» с упором на концептуализм, и от сторонников контенсивной лингвистики, у которых концепт заменен «концептуальным содержанием» (старые «понятийные категории») с уклоном к номинализму, для реалиста с его уклонением в сторону эссенциализма (essentia — сущность) концепт онтологически реален, являясь внутренним отражением мира вещей. Если расхождения между тремя направлениями когнитивной грамматики представить тремя видами интуиции (а интуиция есть важная составляющая интроспективного метода, общего для всех направлений), то когнитивная (в узком смысле) лингвистика является сторонницей чувственной, контенсивная — интеллектуальной, а концептуальная — «мистической» интуиции. В исчислении объектов первое направление предпочитает привативные оппозиции, второе — эквиполентные, а третье градуальные, как наиболее полно отражающие реальные концепты вещей и их признаков (причем в динамике их проявления). Представляется правдоподобным, что преобладающим тропом для первой является синекдоха, для второй — метонимия, а для третьей метафора (что понятно, поскольку закрепление метафоры как основного креативного тропа культуры привело к реализации (созданию, представлению) понятия, а, следовательно, и выявлению концепта. Теория метафоры и развиваться-то стала в рамках когнитивизма.

6.8. Результаты

Таким образом, логико-философский подход к проблеме ментальности позволяет выработать метод исследования концептов в их содержательных формах — ментальном образе, логическом понятии и культурном символе. Точнее всего, как представляется, эту задачу способен выполнить неореализм, который в интерпретации связи идея-вещь исходит из самого слова и в Слово возвращается. Неономинализм и его мягкий вариант неоконцептуализм решают ту же задачу, но с избыточным усложнением в терминах и весьма опосредованно, а именно прагматически, через вещь и текст. Вдобавок, когнитивная лингвистика иногда не различает уровни концепта в его проявлении. Верно сказано, что «постмодернисты — это люди языка, утратившего внутреннее слово. Они играют с ним. Он играет с ними» (Федор Гиренок). К тому же, если диалектические противоречия конкретной системы редуцировать в угоду точности описания, окажется, что никакого развития ментальности и нет. Есть простейшая схема, — которая не интересна.

Рассмотрение отечественных работ, представляющих разные аспекты исследования ментальности, дает основание для предварительных выводов классифицирующего характера. Основной из этих выводов касается теоретической ценности различных направлений в изучении концептуального поля сознания:

Из схемы ясно, что все описанные подходы (типы, направления) в исследовании ментальности имеют право на существование, поскольку видоизменение единиц (доминанта, архетип, константа, концепт), в сущности обозначают одно и то же (концепт как концептум ‘зерно’), но взятое в различных исследовательских проекциях, определяющих предпочтительную форму концепта и определяемых общефилософской установкой на исследование. Взаимное соотношение всех единиц можно описать в разной проекции, но только концептум покрывает их всех как исходная точка каждого из проявлений.

Философский подход позволяет корректировать эти позиции, прежде всего в лингвистическом направлении. Концептуализм когнитивной лингвистики толкует концепт как понятие (conceptus), номинализм контенсивной лингвистики толкует концепт как значение слова, и только реализм концептуальной лингвистики понимает концепт как полный смысл логоса — первосмысл, conceptum — во всех его содержательных формах. Следовательно, только лингвистическое исследование концептуальной лингвистикой полностью охватывает все стороны проявления концепта и все его формы. В таком исследовании совпадают форма, единица и объект, что способствует адекватному описанию ментального поля народного подсознательного.

В принципе, философское знание о ментальности глубже лингвистического потому, что философ, исходя из концепта (точнее, из ноуменального концептума) и толкуя его герменевтически, слово держит в напряжении идеи, тогда как лингвист по роду своих занятий обязательно сползает на уровень обозначаемого предмета — вещи. Такой аспект исследования преобладает у поклонников западноевропейского концептуализма или американского инструментализма: идея признается известной (и концептум подменяется понятием), а вся задача сводится к идентификации слова и вещи. В трудах современных романистов эта точка зрения авторитетна и преобладает. Внутренняя замкнутость семантической триады и концептуального квадрата с их отчуждением от субъекта приводит таких исследователей к онтологизации этих принципов, и то, что являлось предметом познания (линия идея-вещь) и сознания (линия идея-слово) теперь само оказывается уже готовой формой культуры — мира, созданного самим человеком; точка зрения субъекта выдается за основную ценность, проблема сознания и познания заменяется проблемой мышления и понимания, т. е. воплощено в знании. А уж знания-информации у каждого с избытком, и самое время направить вектор мышления в обратную сторону — от знания ко все постигающему концептуму.

Все три метода лингвистического исследования находятся на разных полюсах Логоса: когнитивный на точке логики, концептуальный — слова, а контенсивный (как генетически самый ранний) — на перепутье между логикой и словом. «Чистого метода» в своей работе не достигает ни один исследователь, и, может быть, поэтому данное направление гуманитарной науки не получило еще своего окончательного развития. Во всяком случае — признания.

Подводя общий итог описанию принципов концептологии, скажем следующее. Слово как словесный знак есть тело содержательных форм — образа, символа и понятия, — которые лишь совместно представляют национальный концепт — «неуловимое нечто» в режиме актуальности, существование, представленное «здесь и теперь», переменчивое и текучее, как ее составные части. Устойчивое «зерно» первосмысла, источник концепта, мы именуем его собственным именем — концептум. Такова концепция нашего курса и ментального словаря. Концепт представлен здесь своими содержательными формами и выражен словом. Давая и описывая концепт, тем самым мы приближаемся к непознаваемому концептуму — вещи в себе, для себя и о самой себе.

6.9. Алгоритм представления концепта

Термину алгоритм, представляющему последовательность операций искусственного конструирования концепта, мы предпочитаем термин дискурс, в такой же последовательности естественных операций выявляющего коренной смысл концепта — концептум. М. Бахтин справедливо заметил, что «всякое высказывание — звено в цепи речевого общения (и дает смысл)... Высказывание не совпадает с суждением, Высказывание может предполагать не логическую, а иную оценку».

Таким образом, соотношение семантического треугольника и концептуального квадрата получает законченное выражение — через промежуточную позицию Текст (от лат. textus ‘плетение’, а в переносном значении ‘связь, отношение’).

Таково синергийное поле дискурса — от лат. discursus ‘бегание туда и сюда’, то есть ‘круговорот’, а в схоластической традиции ‘рассуждение’. Дискурсивный — рассудочный, в отличие, например, от чувственного или интуитивного. Дискурс — постоянный круговорот всех трех составляющих посредством дискурсивных рассуждений и взаимных отсылок, с помощью

наличных текстов, с целью вычленения необходимых в данной ситуации элементов, в нашем случае — концептумов. Необходимо постоянно держать в уме эту матрицу взаимных отношений, на основе которой в принципе возможно решение любого практического вопроса на глубинном уровне сознания.

Наше понимание концепта предполагает два уровня восприятия словарных статей: феноменальный и ноуменальный — от греч. νουμενον ‘помысленное’ — о мировом разуме (в кантианстве «вещь в себе» = концептум как зерно первосмысла) и φαινομενον ‘являющееся’, ‘обнаруженное’ — представленное в понятии. Иными словами, это соотношение между сущностью концепта и явлением понятия. Соответственно, если пользователь просто читает словарные статьи, полностью доверяя составителям во всей представленной информации, — он использует Словарь в феноменальном плане как данное. Но если он захочет углубиться в тексты словарных статей, он должен внимательно проработать всю информацию настоящего раздела, которая излагает алгоритмы представления помысленного концептума как заданного. Это потребует некоторых умственных усилий и определенной траты умственной энергии, но результат окажется неожиданным: читатель собственными усилиями воссоздаст первообраз концептума в единственной и неповторимой форме личного его представления. Это то же, что «увидеть платье короля», которого видимо нет.

Пример:

Рассмотрим алгоритм на примере концептов «Дом» и «Любовь» — путем отсылок к соответствующим разделам курса, где эти сквозные примеры были описаны.

1. Распределение всех трех элементов треугольника предполагает, что в последующем анализе мы избираем позицию реализма с присущими ей свойствами: наличие всех типов интуитивного знания с ориентацией на градуальные оппозиции в режиме субординации; основной единицей признается содержательная форма символа — синкретичного удвоения образа и понятия, — воссоздаваемого ментальным процессом идеации. Предпочтение реализма объясняется тем, что в поисках концептума мы работаем над словом. При выборе номиналистического или концептуального пути исследования представленные признаки были бы другими, и результаты описания получили бы другой вид (см. соотношения в соответствующих параграфах). Тем самым мы оттолкнулись от семантического треугольника в его философском смысле.

2. Переходя на уровень концептуального квадрата, мы получаем предмет исследования — выявленную последовательность сем в избранном слове (дом), начиная с актуального сегодня, основанием которого является значение ‘здание’, а все остальные составляют его маргинальное следование (п. 22). Избирая для анализа другой — отвлеченный — концепт — Любовь, по толковым словарям выделим основные семы слова любовь: ‘привязанность’ — глубокая (внешний признак), ‘склонность’ — сердечная (внутренний признак), ‘влечение, стремление’ — горячее (внешний признак), ‘страсть’ — пылкая (внутреннее горение).

3. Переходя на уровень Текста, мы разграничиваем две возможные позиции слова: поясняющие слова возможны перед концептуальным именем или — после него. Перед именем стоит определение-прилагательное, после слова находится предикат. В первом случае выделяем содержание понятия S, во втором — его объем D. Разбор представлен в п. 23-24.

4. Обогащение имени новым признаком создает образное понятие в разных его проявлениях, причем актуальные семы как основное значение образуют понятия, склонные к символу (белый дом, казенный дом), а в данный момент маргинальные создают устойчивые образные, приближающиеся к типичным признакам (богатый дом, знатный дом) — необходимо строго различать признаки концептуальные (типичные, реальные и метафорические) и понятийные (глубинные, интенсивные и длительные) (п. 23).

5. Предикативные признаки обогащают представление об объекте, согласуя их (как правило) с предыдущими признаками (п. 24). В результате в слове любовь выявляется новый ряд сем, не отмеченных в словарных определениях: 1) ‘влечение’ как ощущение, 2) ‘жалость’ как чувство, 3) ‘связь’ как привязанность, 4) ‘единение’ как связь уважения, 5) ‘награда (благодать)’ — в последнем случае вынесенный из сакральных текстов метафорический признак. Широкое сравнение (см. текст Флоренского) показывает прямую связь с греческим следованием этих сем, обозначенных соответственно словами ηρως, φιλια, αγαπη, στοργη (п. 24).

6. На основе описанных вариантов строится объект в виде системного соотношения по формуле семантической константы Юрченко (п. 6): все три формы сознания (причинности) в виде условия, причины и цели представляют собою объект (п. 6), который своими содержательными формами способен выразить концепт (п. 10), при том, что зерно первосмысла — концептум — остается еще не познанным (в отличие от концепта, он рядоположен содержательным формам в виде образа, понятия и символа, см. п. 10). На этом этапе выявляется актуальное бытование концепта. Именно, строится система:

Реальная основа: влечение → жалость (условие); привязанность (причина); единение (цель)

Дело не в том, каким именно словом называется признак, дело в том, каково его концептуальное содержание; так, единение — самое общее (родовое) именование того, что может быть обозначено одновременно и как соединение на основе уважения, и как любовная страсть. Историческим содержанием процесса как раз и является постоянная смена словесных маркеров в устойчивой концептуальной связи признаков концепта. Реальность влечения помысленно подтверждается в троичности признаков причинности, полностью подпадающих под законы синергийных триад в их развернутом действии: столкновение жалости и привязанности оправдывается единением, противоречие между жалостью и единением (в форме страсти) снимается причинным признаком привязанности, противопоставление привязанности как внешней связи и единения как внутренней страсти оправдывается наличием жалости, и т. д.

7. Для выявления концептума необходимо провести историческое исследование (п. 22), в результате которого выясняется последовательность актуализации сем, их взаимное соотношение, насыщенность типичными признаками и маркерами на уровне определенных артиклей (мой дом, весь дом, свой дом, этот дом), а также связанного значения определений (п. 12). В результате устанавливается предварительный смысл концепта; в нашем случае это синкретизм «кров-род» (п. 25). В случае с концептом Любовь историческая последовательность сем представлена таким образом: ‘мир, согласие’ (912), ‘благосклонность’ (1057), ‘пристрастие, приверженность’ (XI в.), ‘страсть, влечение к другому полу’ (XI в.); только с XVI века отмечается значение ‘общие трапезы у христиан’ — литературного происхождения метафора (собственно, перевод греч. αγαπη). Это системное отношение можно было бы представить в следующем виде:

Реальная основа: согласие → благо(склонность) — условие; приверженность — причина; влечение к другим — цель

Глагол любити дает следующие значения: ‘испытывать расположение’ (1057), ‘чувствовать склонность или интерес’ (XI в.), ‘ласкать’ (XII в.), а ‘испытывать влечении к кому-либо’ (1525) — самое позднее из наличных. Последнее может объясняться характером источников: церковные тексты отказывают страсти в праве на существование.

8. Уточняющее исследование производных слов (представляющих оттенки значений) (п. 31) и синонимических выражений (которые поддерживают наличие сем в концептуальном слове) позволит ограничить пределы распространения исследуемого концепта (п. 21, 29, 30, 32). Производных слов по Словарю русского языка XI-XVII вв. около 190; по Словарю русских народных говоров — более 150. Для краткости остановимся на производных именах: в историческом материале это любство ‘любовь’ (XI в.), любление ‘преданность’ (XI в.), любость ‘дружба’ (1488), возможно, и слово любота, в говорах сохраняющее значение ‘удовлетворение, восхищение’, а также основное слово любовь, соединяющее все эти семы в общем слове-гиперониме (912) и отменяющее все видовые обозначения (они сохранились в диалектной речи, образной по определению). Можно представить системное их отношении, за основу взяв слово любство (полный синоним высокому слову любовь):

Любство → любость как дружеское расположение; любота как удовлетворенность отношениями; любление как преданность (позднее как любовные отношения — XVII в.)

Проверим это следование на определениях: любый ‘дорогой, угодный’ (1076) — ср. позднейшее любой ‘какой угодно’ (1562), любный ‘достойный’ (1073) — ср. дружелюбный, любовный ‘относящийся к любви’ (1076) — ср. любовный напиток, любивый ‘благосклонный, расположенный к кому-либо’ (XI в.) — ср. вольнолюбивый, а также отглагольное образование любимый ‘расположенный к кому-либо’ (1078). Системное соотношение:

Любый → любный; любивый; любовный

Последнее определение как самое определенное (выражает цель отношения) стало основой имени существительного любовник / любовница и потому сохранилось, как сохранилась и форма любимый в том же значении персонифицированного обозначения. Остальные как частные из литературной речи исчезли (но не в говорах), сохранившись в составе вторично производных.

Синонимический словарь предлагает ряд синонимов:

Любовь — чувство сердечной склонности, влечения

Влюбленность — кратковременное пылкое влечение

Увлечение — преходящее поверхностное влечение

Страсть — сильное чувственное влечение

Ключевая сема ‘влечение’ приближает нас к пониманию концепта; наличие вариантов «влечения» как основания семантической константы (реальное чувство) обеспечено самостоятельной лексемой.

9. Желательно провести психолингвистический эксперимент — опрос замкнутой группы участников относительно описываемого концепта: «Дом — это...», «Какой дом...», «Любовь — это...» и т. д. В результате делается поправка к схеме объекта «причинность» специально в данном восприятии концепта. Пробные проверки показали, что в целом,несмотря на индивидуальные подстановки своих слов, испытуемые находятся в кругу отмеченных признаков концепта.

10. Верификация подтверждает справедливость сделанных предположений, хотя для этого необходимо провести дополнительное исследование. С одной стороны — этимологией (вертикаль), с другой — системным соотношением с пословично-поговорочным составом русского языка (горизонталь — здесь опускаем).

По существующим этимологиям *domus/ *domos обозначает общественную организацию, сосредоточенную в одном месте (кров-род), а глагол *demō — ‘строить, сооружать’, откуда значение ‘здание’. Более надежно предположение, что оба корня соотносятся грамматически: *dom- — форма сильных падежей (например, номинатива), a *dem- — форма слабых падежей (например, локатива, откуда впоследствии и развилось значение ‘здание’). Исходный смысл корня (этимон) подтверждает достоверность произведенной реконструкции концептума; на то же указывают и древнейшие славянские тексты на старославянском языке; здесь представлены в сущности два значения — ‘жилище’ (т. е. ‘кров’) и ‘домашние’ с оттенком ‘род’.

Этимон концепта Любовь соответствует слову люб(ъ) — *leubho-s в синкретичном значении ‘желание-надежда’, влечение с надеждой на успех. Глагол любити возводят к прилагательному любъ, но может быть и наоборот; важно, что признается: каузатив любити не имеет причинного значения, что естественно, поскольку он означает конечную причину, т. е. цель. Исторически формы именительного и винительного падежей любы—любъвь разошлись в церковнославянском (любы) и в русском языке (любовь). Это также естественно, имея в виду евангельское «Бог есть любы» (утверждение а=а), а в бытовой речи это чувство важно передать винительным отношения. Кроме того, слово любовь (также кровь и плоть) получило в своем составе напряженное (закрытое) ѣ, что нарушает законы исторической акцентологии (эта фонема конструировалась на основе о, а не ъ). На этом основании предполагали даже заимствование слова любовь, что неверно. С этими тремя словами положение то же, что и в парах сердце—солнце или грех—смех, которые также нарушают законы древней акцентологии как слова сакрального смысла (т.е. важные в устном говорении). Это обстоятельство дает дополнительное свидетельство в пользу того, что концепт Любовь был важен в структуре славянского мира. Отношение слова к древнейшим типам склонения на *-ѣ-долгое подтверждает древность концепта.

Сборники пословиц и поговорок обследуются по принципу, изложенному в разделе текстовых идентификаций (см. 5).

11. В заключение желательно соотнести друг с другом все выявленные семантические константы с целью определения коренного, неизменного и постоянного признака, хотя бы и выраженного словесно разным способом. По нашим наблюдениям, таковым предстает сема ‘влечение (=желание)’, обусловленная семой ‘жалость (=надежда)’, что исключительно важно, поскольку желание и жалость — слова общего корня. Более того, до XVI века жалѣти (первая фиксация 1564 года) передавалось формой желѣти с двумя совпадающими значениями: ‘желать, хотеть’ (1076) и ‘сокрушаться, горевать’ (XII в.), т.е. жалеть, а глагол жалити употреблялся только во втором значении, имея в качестве дополнительного каузативное ‘жалить (кого-л.)’. Этимон *gel- / *gal- на основе чередования сближается с глаголом галити ‘радоваться, ликовать’ (ср. изгаляться), т. е., наоборот, не «жалеть», а «издеваться»; в говорах смысл глагола галить(ся) разошелся на множество значений, которые можно свести к тому же «радостному» чувству. Таково это углубление в древние отношения, сохраняющиеся на уровне подсознательного: это уже проявление энантиосемии синкреты.

Последовательность описания предполагает три основных этапа. Первый воссоздает понятие — совмещением эпитетов и предикатов (п. 23, 24), на втором этапе — реконструируем концепт путем совмещения полученных на предыдущем этапе признаков и строимим семантическую константу по формуле 1:3 (п.6, ср. п.10) — с последующим сопоставлением разных реконструкций; на третьем этапе историческое исследование и этимология помогают конструировать (=моделировать) концептум — с известной степенью приближенности к реальному (п. 22), насколько позволяет объем исследованного материала и интуиция исследователя.

Филигранная работа, проведенная нами, требует исключительной осторожности в работе над фактами и, особенно, в конструировании семантических констант; внимательного и критического изучения наличных текстов и словарей; четкого осознания каждого этапа работы; глубокой начитанности — и владении методикой конструирования (хотя бы в пределах, предлагаемых здесь). Другими словами, конструирование концептума — штучная работа филолога.

Дмитрий Галковский в книге «Бесконечный тупик» описал этот путь в таких словах:

(Он) исследует язык, но не разрушает его. Лишь иногда во время своей филологической акупунктуры он достаёт глубоко воткнутой иголкой один из индоевропейских корней, и тогда на мгновение болевой шок срывает пелену с глаз.

Так производится выявление энтелехии концепта с возвращением в концептум — с известной долей допущения, по следам, оставленным им на историческом пути своего следования.

Примечания. Энтелехия — термин Аристотеля на основе корня τηλος ‘цель’: полное раскрытие внутренней цели путем устремленности к действию.

В алгоритме представлено движение от настоящего в прошлое — в отличие от обратной перспективы современных исследований от прошлого (от этимологии и т. д.) к настоящему; современное состояние концепта получает обоснование, верифицируется и тем самым укореняется в сознании как постоянная сущность.

Общие отличия от других алгоритмов построения концепта, представленных в литературе вопроса, состоят в следующем:

1. Центром анализа, его определяющим материалом является узко слово — термин — имя.

2. Концепт представляется как законченная автономная сущность («монада»), исключающая понятия ближней, дальней и крайней периферий.

3. Включение исторической перспективы в конструирование концепта, которая завершается точкой этимологии.

4. Снятие многих промежуточных этапов воссоздания концепта, излишне усложняющих описание.

5. Наполнение понятия «концепт» его содержательными формами (образ — символ — понятие) и разложение концепта надвое, на концептум как идеальное и на собственно концепт как реальное представление актуального понятия.

6. Исключение всяких второстепенных проявлений концепта в синтагменном ряду и его замен (гештальтов, «картинок» и т. п.); это снимает необходимость в термине «номинатема», охватывающем все контекстные проявления концепта.

7. Устранение без необходимости представленных сопоставлений с инородными концептуальными системами — с другими языками, прежде всего; сравнительно-типологическое исследование есть другое направление когнитивистики.

8. Категорическое несогласие с утверждением, что концепт — всего лишь модель, некоторое исследовательское приближение к нему как ментальной единице — это кантовский скептицизм, расписывание в непостижимости «вещи в себе»; каждый данный момент являет концепт в преобразованном виде — его «моделирование» объективно и потому в своих проявлениях концепт динамичен, изменчив и индивидуален. В этом красота и подлинность концепта, которые долго будут кормить поколения когнитивистов.

Задания:

1. Каковы ментальные составляющие церк. сл. любы и русск. любовь? Как способствуют осмыслению концептуальной устойчивости парные номинации типа «любовь да ласка», «любовь и дружба», «любовь и приязнь», «совет да любовь»?

2. На каком основании алгоритм выявления концептума можно назвать дискурсом?

3. Какими признаками отличаются от описанного другие алгоритмы, представленные лингвистами? (См. указанную литературу).

4. Убедила ли Вас концепция, изложенная в настоящих лекциях, и какие дополнения, поправки и комментарии Вы могли бы к ней предложить?

Литература

Основная литература

1.Арутюнова, Н. Д. Язык и мир человека / Н. Д. Арутюнова. — М., 1998. — С. 275-400.

2.Булгаков, С. Н. Философия имени / С. Н. Булгаков. — Париж, 1957 (и переиздания).

3.Камчатнов, А. М. Лингвистическая герменевтика / А. М. Камчатнов. — М., 1995.

4.Кацнельсон, С. Д. Категории языка и мышления / С. Д. Кацнельсон. — М., 2001.

5.Колесов, В. В. Философия русского слова / В. В. Колесов. — СПб., 2002.

6.Кубрякова, Е. С. Язык и знание / Е. С. Кубрякова. — М., 2004. (Части первые в разделах А и В).

7.Лосев, А. Ф. Философия имени / А. Ф. Лосев (любое издание).

8.Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира / ред. Б. А. Серебренников. — М., 1988.

9.Степанов, Ю. С. Язык и метод. К современной философии языка / Ю. С. Степанов. — М., 1998 (последние главы).

10. Шпет, Г. Г. Внутренняя форма слова / Г. Г. Шпет (любое издание).

Дополнительная литература

1. Айрапетян, В. Герменевтические подступы к русскому слову / В. Айрапетян. — М., 1992.

2. Антология концептов. — М., 2007.

3. Брода, М. Понять Россию? / М. Брода. — М., 1998.

4. Булыгина, Т. В. Языковая концептуализация мира / Т. В. Булыгина, А. Д. Шмелев. — М., 1997.

5. Гачев, Г. Д. Национальные образы мира / Г. Д. Гачев. — М., 1988 (или другие работы автора).

6. Голованивская, М. К. Французский менталитет с точки зрения носителя русского языка / М. К. Голованивская. — М., 1997.

7. Зализняк, Анна А. Ключевые идеи русской языковой картины миры / Анна А. Зализняк, И. Б.Левонтина, А. Д. Шмелев. — М., 2005.

8. Истина и истинность в культуре языка. — М., 1995.

9. Караулов, Ю. Н. Русский язык и языковая личность / Ю. Н. Караулов. — М., 1987.

10. Колесов, В. В. Русская ментальность в языке и тексте / В. В. Колесов. — СПб., 2007.

11. Корнилов, О. А. Языковые картины мира как производные национального менталитета / О. А. Корнилов. — М., 2003.

12. Курашов, В. И. Философия и российская ментальность / В. И. Курашов. — Казань, 1999.

13. Лосев, А. Ф. Знак. Символ. Миф / А. Ф. Лосев. — М., 1982.

14. Лосский, Н. О. Условия абсолютного добра / Н. О. Лосский. — М., 1991. — С. 238- 356.

15. Пименова, М. В. Этногерменевтика языковой наивной картины внутреннего мира человека: монография / М. В. Пименова. — Кемерово: Кузбассвузиздат, Landau: Verlag Empirische Padagogik, 1999. — 262 с. — (Серия «Этногерменевтика и этнориторика». Вып. 5).

16. Пименова, М. В. Душа и дух: основы концептуализации / М. В. Пименова. — Кемерово, 2004. — 386 с. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 3).

17. Пименова, М. Вл. Концепт сердце: образ, понятие символ / М. Вл. Пименова. — Кемерово, 2007. — 500 с. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 9).

18. Понятие судьбы в контексте разных культур. — М., 1994.

19. Потебня, А. А. Эстетика и поэтика / А. А. Потебня. — М., 1976.

20. Радбиль, Т. Б. Основы изучения языкового менталитета / Т. Б. Радбиль. — М., 2010.

21. Степанов, Ю. С. Константы. Словарь русской культуры / Ю. С. Степанов. — М., 1997.

22. Тер-Минасова, С. Г. Язык и межкультурная коммуникация / С. Г. Тер-Минасова. — М., 2000.

23. Франк, С. Л. Русское мировоззрение / С. Л. Франк. — СПб., 1996.

24. Фреге, Г. Понятие и вещь // Семиотика и информатика. — М., 1978. — Вып. 10. — С. 188-205 (есть и другие издания).

25. Чернейко, Л. О. Лингво-философский анализ абстрактного имени. — М., 1997. — С. 9-118, 283-302.

26. Яковлева, Е. С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия) / Е. С. Яковлева. — М., 1994.

Факультативная литература

1. Алефиренко, Н. Ф. Фразеология и когнитивистика / Н. Ф. Алефириенко. — Белгород, 2008.

2. Язык о языке / ред. Н. Д. Арутюнова. — М., 2000.

3. Бюлер, К. Теория языка / К. Бюлер. — М., 1993.

4. Вайсбергер, И. Л. Родной язык и формирование духа / И. Л. Вайсбергер. — М., 2004 (или другие книги автора)

5. Вежбицкая, А. Язык. Культура. Познание / А. Вежбицкая. — М., 1997 (или другие работы автора)

6. Гиренок, Ф. Патология русского ума / Ф. Гиренок. — М., 1998

7. Гудков, Л. Д. Метафора и рациональность / Л. Д. Гудков. — М., 1994.

8. Гусев, С. С. Наука и метафора / С. С. Гусев. — Л., 1984.

9. Ильин, М. В. Слова и смыслы / М. В. Ильин. — М., 1997.

10. Камчатнов, А. М. История и герменевтика славянской Библии / А. М. Камчатнов. — М., 1998

11. Кассирер, Э. Философия символических форм. Т.1. Язык / Э. Кассирер. — М.; СПб, 2002.

12. Колесов, В. В. Реализм и номинализм в русской философии языка. Гл. 1, 2 / В. В. Колесов. — СПб., 2007.

13. Марков, В. М. Миф. Слово. Метафора. Модельная онтология / В. М. Марков. — Рига, 1994.

14. Марцинковская, Т. Д. Русская ментальность и ее отражение в науках о человеке / Т. Д. Марцинковская. — М., 1994.

15. Налимов, В. В. В поисках других смыслов / В. В. Налимов. — М., 1993.

16. Новгородцев, П. И. Сочинения / П. И. Новгородцев. — М., 1995. — С. 407-423.

17. Опыт словаря нового мышления: 50/50. — М., 1989.

18. Пелипенко, А. А. Культура как система / А. А. Пелипенко, И. Г. Яковенко. — М., 1998.

19. Петров, М. К. Язык. Знак. Культура. — М., 1991.

20. Руденко, Д. И. Имя в парадигмах философии языка / Д. И. Руденко. — Харьков, 1990.

21. Рябов, О. В. «Матушка-Русь» / О. В. Рябов. — М., 2001.

22. Тараненко, А. А. Языковая семантика в ее динамических аспектах / А. А. Тараненко. — Киев, 1989.

23. Тарланов, 3. К. Язык и культура / 3. К. Тарланов. — Петрозаводск, 1984

24. Телия, В. Н. Русская фразеология. — М., 1996.

25. Трубецкой, Н. С. История. Культура. Язык / Н. С. Трубецкой. — М., 1995.

26. Флоренский, П. А. Столп и утверждение истины / П. А. Флоренский. — М., 1914 (есть переиздания)

27. Шишкина-Ярмоленко, Л. С. Язык и познание. Опыт лингвистической антропологии Л. С. Шишкина-Ярмоленко. — СПб., 2004.

28. Юрченко, В. С. Очерки по философии языка и философии языкознания / В. С. Юрченко. — Саратов, 2000.

Язык — зеркало культуры, в котором отображаются все имевшие место воззрения (мифологические, религиозные) народа о мире, в котором он живёт. Как писал И. А. Ильин, «язык народа есть как бы художественная риза его души и духа» (Ильин, 1993: 173). При помощи языка формируется миропредставление человека, закладываются основы его личности. Язык — это и средство выражения мысли, и форма, в которую мы облекаем свою мысль. «Язык ... есть универсальная форма первичной концептуализации мира и рационализации человеческого опыта, выразитель и хранитель бессознательного стихийного знания о мире, историческая память о социально значимых событиях в человеческой жизни» (Постовалова, 1999: 30). В языке в виде устойчивых форм сохранились первоначальные знания о мире, которые лежат в основе научных классификаций и тождеств.

Современное языкознание предлагает различные концепции, в которых делаются попытки разрешить один вопрос: определяет язык мировоззрение или он не является первичным способом категоризации действительности и миропонимания. Эти теории постулируют достаточную относительность знаний о мире, которые прямо зависят от того, что служит источником этого знания: сама действительность или ее концептуализация, скрытая в значениях языковых знаков. В настоящий период эта проблема возникла вновь в связи с исследованием когнитивных процессов, лежащих в основе порождения языковых сообщений и их понимания, в частности — попыток связать теорию языковых гештальтов с теорией фреймов как структур знания, обеспечивающих концептуальную интерпретацию языковых значений (см.: Новое в зарубежной лингвистике, 1988; работы Ч. Филлмора), а также попытку интерпретации концепции Л. Вейсгербера в когнитивной парадигме.

В лингвистике упоминалось, что знания языке в существенной степени подсознательны (см., напр.: Boas 1938; 1966: 19; Sapir 1949: 46-47). Носитель языка автоматически употребляет языковые выражения, мало задумываясь, почему, знание ассоциируется со светом (ср.: просвещение; ученье — свет, а неученье — тьма; освещение прессой событий дня), время — с кругом (все вернётся на круги своя), а внутренний мир — с вертикальной осью пространства (настроение упало/поднялось). Так, языковые схемы описания явлений внутреннего мира заимствуются из схем описания объектов внешнего мира; это могут быть части человеческого тела (ср.: голова не варит — о плохо функционирующем уме; совсем из головы вылетело — о забывчивости) или предметы, созданные руками человека — артефакты (котелок не варит «плохо соображать»; крыша поехала «сойти с ума»; Ума — два гумна, да баня без верху; Умом сильно обносился; Без ума голова — пивной котёл/лукошко).

Классификация знаний носителями языка осуществляется на основе разных моделей представления опыта. Пропозициональные модели вычленяют элементы, определяют их свойства, указывают на взаимосвязи этих предметов с другими. Например, время в русском языке измеряется единицами (час, минута, год). Такие единицы имеют характеристики краткости, длительности, значимости, незначимости (мгновенно пролетел год; настал твой час; незаметно прошёл день). Взаимоотношения между единицами времени основываются на принципе включенности. Так, минуты складываются в часы, часы — в дни, дни — в недели, недели — в месяцы, месяцы — в года и т.д. Это знание относится к научной картине мира. А вот в языковой картине мира век — это не сто лет, как в научной картине мира, а жизнь человека (прожить свой век; на моем веку), самая краткая единица времени — миг. И здесь принцип включенности своеобразный: из мгновений может складываться сезон (семнадцать мгновений весны), периоды и этапы жизни (яркие мгновения детства).

Второй тип моделей процесса категоризации — это схематизация опыта. К схематическим представлениям относятся дименсиональные характеристики (вес, объём, длина, ширина, высота, траектории движения). Время в русском языке определяется признаком длины (долгий час ожидания), объёма (в двух часах езды), высоты (возвышенная минута), траектории движения (как стремительно пронеслась жизнь).

Третий и четвёртый типы — это метафоризация и метонимизация (включая ее разновидность — синекдоху). Метафорические модели позволяют пропозициональным и схематическим моделям одной области использоваться в структуре представления знаний другой области. Время уподобляется деньгам (тратить своё время на других; транжирить своё время). Метонимические модели дополняют вышеуказанные модели выполнением той или иной функции элемента по отношению к другим элементам. Так, на основе прототипических знаний о том, что деньги связаны с категорией времени (время — деньги), сравнение времени с деньгами позволяет разнородным категориям отождествляться на основе одного признака. Так, деньги и время отождествляются с мусором (разбрасываться своим временем; выкинуть год из своей жизни; сорить деньгами). Таким образом, в русской культуре время и деньги могут относиться к той же категории «малоценное», что и сор.

В языке метафоризация происходит на основе некоторого исходного образа, который в лингвистике называют корневой или концептуальной метафорой, в психологии — архетипом. Время в русской языковой картине мира переосмысляется в образах водного потока — время течёт, утекает, иссякло или некоего ресурса — тратить/транжирить чьё время, время закончилось, время — деньги, деньги представляются через образы песка — сыпать деньгами, рассыпать мелочь или воды — деньги утекают сквозь пальцы, деньги потекли к нему рекой, которая понимается как освоенная область стихийного мира: деньги — это поток воды, находящийся под контролем человека — регулировать/контролировать денежные потоки.

Описывая реальную действительность, человек сравнивает и отождествляет разные конкретные объекты, используя при этом, в частности, топологические типы. Оперируя абстрактными понятиями, он делает то же самое — сравнивает и отождествляет абстрактное с конкретным. Мы говорим письмо пришло, при этом употребляем глагол, обозначающий пешее перемещение, по отношению к неодушевлённому предмету, который был в почтовом ящике. Почему был выбран этот глагол? Все ясно представляют себе, каким образом письмо попало в почтовый ящик. Это — абстрактное движение, мы сравниваем его по общей характеристике перемещения из одного места в другое — профиль этого движения — с такими характеристиками привычных для нас ситуаций конкретного движения: прийти, убежать, войти, выйти и под. Тождественным по своему семантическому типу (профилю) оказывается глагол прибытия, и среди них — наиболее нейтральный — прийти. Это и есть механизм метафоры. Такой принцип сродни аналогии, строящий морфологическую систему языков. Метафора — это и есть аналогия, только действующая в семантике. В зарубежных исследованиях когнитивная метафора занимает центральное место, а не периферийное. В отечественной лингвистической традиции существует иное понимание развитие метафор: они появляются на основе метонимии.

В России первой докторской диссертацией, посвященной исследованию концептов, была диссертация М. Вл. Пименовой «Концепты внутреннего мира человека (русско-английские соответствия» (2001), основные положения которой были изложены в монографии (Пименова, 1999).

Методика изучения концептов в Кемеровской школе концептуальных исследований формировалась постепенно. Первоначально детальному изучению подвергались образные признаки концептов, то, что в зарубежной лингвистике именуется концептуальными метафорами. Оказалось, что «за бортом» анализа остается часть языкового материала, которая постепенно вовлекалась в процесс описания

Концептуальная структура формируется шестью классами признаков: мотивирующим признаком слова — репрезентанта концепта (иногда в словаре может быть указано несколько мотивирующих признаков, это зависит от истории слова, когда первичный признак уже забыт и не воссоздается), образными признаками (выявляемыми через сочетаемостные свойства слова — репрезентанта концепта), понятийными признаками, объективированными в виде семантических компонентов слова — репрезентанта концепта, а также синонимами, ценностными признаками (актуализируемыми как в виде коннотаций, так и в сочетаниях со словом — репрезентантом концепта), функциональными признаками (отображающими функциональную значимость референта, скрывающегося за концептом), категориальными признаками (дименсиональными, квалитативными, квантитативными, ценностно-оценочными, пространственными и временными), символическими признаками — выражающими сложные мифологические, религиозные или иные культурные понятия, закрепленные за словом — репрезентантом концепта, ироническими признаками (выражающими утрату ценностного компонента в структуре концепта, которая в концептуальной картине мира первоначально существовала; ср. концепт тёща). Понятие есть часть концепта; понятийные признаки входят в структуру концепта. Процессы концептуализации и категоризации тесно взаимосвязаны и взаимопереплетены между собой. Эти процессы помогают нам вычленить некий объект — реально или виртуально существующий — из общего фона подобных объектов, наделить его общими с другими и присущими только ему одному признаками (Пименова, 2007: 17).

Исследование концептуальной структуры позволяет выявить более глубокие и существенные свойства референта. Такие свойства представляют обобщённые признаки предмета или явления, которые считаются самыми важными и необходимыми для их опознания. Референциальные признаки формируют структуру концепта. Структура концепта — это совокупность обобщённых признаков, необходимых и достаточных для идентификации предмета или явления как фрагмента картины мира. Изучение языка и отдельных его единиц способно приоткрыть тайны познания мира народом. «Общение людей есть не что иное, как обмен добытыми результатами теоретического и практического познания мира от самых элементарных единиц информации до универсальных законов, относящихся к природе мироздания» (Колшанский, 1976: 5). Познание есть процесс образования или выявления признаков объектов мира, это процесс построения информации или упорядочивание знаний о мире.

Концепт и слово и сочетания слов, репрезентирующие концепт, образуют единство; их единство можно сравнить с образом айсберга. Соотношение слова и концепта можно уподобить видимой и невидимой части айсберга. Компоненты лексического значения слова выражают значимые, но не в полном объёме, концептуальные признаки. Концепт объёмнее лексического значения слова. Концептуальные признаки, объективированные в виде сем и семем, — это элементы далеко не полной структуры концепта, т. к. в эту структуру включаются и другие, не менее значимые, признаки. Структура концепта гораздо сложнее и многограннее, чем лексическое значение слова. Остановимся подробнее на методике концептуального анализа. В качестве примера возьмем концепт сердце.

Концепты отличаются от лексического значения тем, что сохраняют свою структуру, не теряют включенные в эту структуру признаки на всём протяжении истории народа (ср. с явлением десемантизации слова). Структура концептов только пополняется за счёт появления дополнительных признаков. Такое пополнение зависит от развития материальной и духовной культуры народа. Так, например, сердцем в народе до сих пор называют «подложечку», «солнечное сплетение»; в научной парадигме сердце — это телесный орган, от которого зависит кровообращение; из-за развития науки и техники у концепта сердце в XX веке появился новый образный признак — ‘мотор’ (сердце — пламенный мотор), сам человек, тело и его части при этом представляются метафорами механизма (сердце работает; отлаженная работа организма; сердце, как часы). Формы для выражения того или иного признака концепта могут устаревать, сами признаки не устаревают и не исчезают. Появляются новые формы для их языкового выражения. Слово хранит память о концептуме — внутренней форме.

Язык — хранилище народного, национального мировидения. В языке мир классифицируется по специфическим признакам. Признак концепта — это атом смысла; при возникновении слова первичным будет мотивирующий признак (в этом случае речь идёт о внутренней форме слова). По мере освоения в речи слово обрастает дополнительными смыслами, что связано с интерпретацией и познанием нового. Далее появляются вторичные значения слова, для которых свойственно «овеществление» абстрактных смыслов: мотивирующий признак характеризуется приращением образных признаков, «примеривающих» рождающийся концепт к уже существующим в сознании носителей языка. Эти образы в дальнейшем предполагают развитие понятийных признаков. Одновременно в структуре концепта появляются категориальные признаки и признаки природного и предметного миров.

Выявление структуры концепта возможно через наблюдения за сочетаемостью соответствующих языковых знаков. Концепт рассеян в языковых знаках, его объективирующих. Чтобы восстановить структуру концепта, необходимо исследовать весь языковой корпус, в котором репрезентирован концепт — лексические единицы, фразеологию, паремиологический фонд, включая систему устойчивых сравнений, запечатлевших образы-эталоны, свойственные определённому языку. Существенную помощь окажут также и авторские контексты, т.к. писатели и поэты используют языковой фонд, варьируя формы для выражения того или иного признака концепта, при этом, однако, они редко создают новые признаки.

Так, например, у концепта сердце в его структуру входит витальный признак ‘сон’. В русском языке существует выражение, прямо вербализующее этот признак — сон сердца. Авторы могут использовать его почти дословно в разных контекстах (И сердца трепетные сны. Пушкин. Евгений Онегин; Опять ты сердцу посылаешь Успокоительные сны... Некрасов. Тишина; Сердца сон, кромешный, как могила! Клюев). При этом встречаются разные варианты объективации конкретного признака у одного и того же автора (Смеется сердца забытью И с тьмой сливает мановеньем Мечту блестящую свою. Баратынский. Бал; Где сердца ветреные сны И мысли праздные стремленья Разумно мной усыплены... Баратынский. Князю Петру Андреевичу Вяземскому; И сердца пламенные сны! Баратынский. Две доли). Сон может осознаваться как некое физическое качество (сонное сердце). Сны сердца интерпретируются как некое физическое или ментальное состояние, выражающееся в соответствующих глагольных предикатах (Уймитесь, волнения страсти! Засни, безнадежное сердце! Кукольник. Сомнение; Милая, мне скоро стукнет тридцать, И земля милей мне с каждым днём. Оттого и сердцу стало сниться, Что горю я розовым огнём. Есенин. Видно, так заведено навеки...; Сердце, хоть ты бы заснуло Здесь на коленях у милой. Есенин. Глупое сердце, не бейся...; Но сердце снова тихим сном В минувшем любит забываться. Пушкин. Нет, нет, напрасны ваши пени...; Та жизнь прошла, И сердце спит, Утомлено. Блок. Та жизнь прошла...; Где б ни скитался я, так нежно снятся сердцу Мои родные васильки. Бальмонт. Где б я ни странствовал; Сердцу снится душистый горошек, И звенит голубая звезда. Есенин. Ах, как много на свете кошек...; Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Есенин. Край любимый! Сердцу снятся...).

Структура концепта может расширяться за счет авторских инноваций. В английский язык вошел фразеологизм to wear one's heart upon one's sleeve. При дословной передаче образность этого выражения совершенно непонятна носителям русского языка («носить сердце на рукаве»). Мотивировка соотносится с исторической реалией — существовал рыцарский обычай носить на рукаве своей одежды цвета своей дамы. У. Шекспир вкладывает это выражение в уста Яго (он говорит «Я буду носить сердце на рукаве на расклевание галкам» в значении «если бы я ходил с душой нараспашку, меня заклевал бы любой глупец»), презиравшего открытых и откровенных людей, умевшего скрывать свои чувства. Шекспировский фразеологизм употребляли в своих произведениях многие авторы, сохраняя или переосмысляя его первоначальные форму и значение (ср.: I've had something up my sleeve. Christie. The Mystery of King's Abbot).

Исследование концепта происходит в несколько этапов. Первый этап — анализ мотивирующего признака (мотивирующих признаков), т. е. внутренней формы слова, репрезентирующего концепт. В случае нескольких репрезентантов выделенные мотивирующие признаки сравниваются между собой. Второй этап — определение способов концептуализации как вторичного переосмысления соответствующей лексемы: исследование концептуальных метафор и метонимии. Третий этап — выявление понятийных признаков концепта путем описания лексического значения слова-репрезентанта концепта посредством определения его семантических компонентов (здесь уместноговорить о компонентах значения, или семах/семемах), описание синонимического ряда лексемы-репрезентанта концепта. Четвёртый этап — изучение категориальных признаков. Пятый этап — изучение символических признаков концепта. Возможны шестой (изучение стереотипов и/или иронических признаков) и седьмой этап — исследование сценария. Сценарий — это событие, разворачивающееся во времени и/или пространстве, предполагающее наличие субъекта, объекта, цели, условий возникновения, времени и места действия. Такое событие обусловлено причинами, послужившими его появлению (Пименова, 2003:58-120).

Как появляется концепт и как развивается его структура во времени? Ядром будущего концепта, который в дальнейшем обрастет новыми признаками, служит мотивирующий признак, положенный в основу номинации. Как пишет О. М. Фрейденберг, «первобытное мышление не знает отвлеченных понятий. Оно основано на мифологических образах» (Фрейденберг, 1978: 19). Другими словами, первоначальное развитие концептуальной структуры предполагает развитие образов на основе внутренней формы слова — репрезентанта концепта, т. е. образные признаки концепта — следующий этап переосмысления мотивирующего признака. Затем параллельно развиваются абстрактные понятийные признаки и оценка, при этом оценка может исторически меняться на крайне противоположную, как это произошло с концептом мечта в русском языке: «доминированием религиозного мировоззрения объясняются отрицательные коннотации, характерные для слова мечта в начальный период его существования (мечта страшная, чудовищная, обманчивая, лукавая, бесовская). Иначе обстоит дело в конце XVIII — начале XIX вв., идеалом становится самоценная, полностью независимая личность, способная творить миры, хотя бы с помощью воображения. При романтическом взгляде на мир далекое (мечта, воображаемый мир) оказывается более привлекательным, чем то, что рядом (реальная действительность, повседневность). Именно в этот период слово мечта получает более активное употребление и положительные коннотации» (Сергеев, 2005: 9). Рассмотрим структуру на примере концепта сердце.

Мотивирующим называется такой признак, который послужил основанием для именования некоего фрагмента мира, это внутренняя форма слова. В зависимости от времени появления слова в языке у соответствующего концепта может быть несколько мотивирующих признаков. Чем древнее слово, тем больше мотивирующих признаков у концепта, скрывающегося за этим словом. «Внутренняя форма есть тоже центр образа, один из его признаков, преобладающий над всеми остальными. ... Внутренняя форма, кроме фактического единства образа, дает еще знание этого единства; она есть не образ предмета, а образ образа, т. е. представление» (Потебня, 1993: 100). Новое слово появляется в языке на основе признака, уже зафиксированного в ранее существовавшем слове — концептуме (в терминологии В. В. Колесова). Мотивирующие признаки не исчезают, они функционируют в виде стертых метафор, переходя иногда в понятийные признаки (т. е. сохраняют прежнюю актуальность), их влияние заметно в развитии многих признаков, входящих в разные группы структуры концепта.

Середина и сердце — однокоренные слова. Внутренняя форма слова сердце связана с признаком того, что находится внутри тела, в самой его сердцевине. Этот признак подтверждается данными из других языков. Так, сердце в верхнелужицком языке wutroba (ср. в рус.: утроба), греч. cardia («сердце» и «середина»), др.-ирл. cride при новоирл. croithe «середина», «сердце». Индоевропейский корень *k’rd-; ср. лит. sirdis, латыш. sirds; к этому корню восходят латин. cor, гот. hairto, др.-в.-нем. herza (совр. нем. herz), англ. heart, арм. sirt. Во многих языках лексема сердце имеет сходное звучание; ср.: укр. сердце, блр. сэрца, болг. сърце, с.-хорв. срце, словен. srce, чеш. srdce, словац. srdce (ср. рус. разг. серёдка; сесть в серёдку «сесть посередине, между кем-либо», быть в серёдке). Старославянский — срьдьце, общеславянский — *sьrdьce, корень *sьrd. Этимология слова сердце связывается с понятием середины, сердцевины, глубины (ср. сердцевина дерева; жить в самом сердце города; находиться в самом сердце страны; Картечь хватила в самую средину толпы. Пушкин. Капитанская дочка). Мотивирующий признак развился до символического. Глубина — символ тайного, нераскрытого, непознанного, непроявленного. Иное название глубины — бездна, символика которой дополняется значениями, развивающими символику Великой Богини- матери: любовью, жизнью, творением-рождением. Великую тайну составляют душа и сердце человека — та тайна, постижение которой составляет подлинный смысл жизни. В глубине человеческой природы сокрыт «потаенный сердца человек». Глубина есть цель устремлений познания мира. Сакральное значение глубины — центр, сосредоточение всех истин, абсолютная ценность, подлинная красота, высочайшая степень проявления скрытых качеств и возможностей.

Образные концептуальные признаки — первичный этап осмысления внутренней формы слова. Для исследователя интересна история появления тех или иных образных концептуальных признаков. О. М. Фрейденберг (1978: 20) замечает, что до понятийного мышления причинность не осознавалась. Мышление носило пространственный, конкретный характер; каждая вещь воспринималась чувственно, и образ воспроизводил только внешнюю сторону предмета — то, что было видимо и ощутимо. Огромное значение имела слитность субъекта и объекта. Все предметы представлялись тождественными. Со временем характер мышления народа меняется, и причинно- следственные связи становятся основным способом переноса признаков разных понятий. Об образных признаках концепта сердце подробнее см.: Пименова, 2007.

Под понятийными понимаются признаки концепта, актуализированные в словарных значениях в виде семантических компонентов (сем/семем) слова — репрезентанта концепта. Для анализа понятийных признаков привлекаются данные не только словарей современных языков, но и данные исторических словарей и словарей диалектов. Понятийные признаки концептов могут быть выявлены на основе анализа синонимов слов — репрезентантов концептов. Признаки, отмечаемые в толковых одноязычных словарях, представляют собой далеко не полный перечень понятийных признаков.

Научная и наивная картины мира могут в своих моделях чрезвычайно о отличаться друг от друга. Расхождение это вызвано развитием науки в обществе. В языке фиксируются не только новые знания, но и знания, когда-то существовавшие у носителей языка. Язык хранит в себе первичные знания о природе, человеке и его месте в этом мире. Первичные знания фиксируются в языке в виде архаичных признаков концептов.

Архаичными понятийными называются признаки концептов, зафиксированные в исторических и историко-этимологических словарях конкретных языков, но не отмеченные в словарях современных языков, а также признаки, диктуемые языковым материалом, но отсутствующие в словарях. Архаичные признаки выражают наивные, обыденные представления народа на природу и человека, которые не утрачены языком, но уже не осознаются носителями современного языка. Архаичные признаки возможны только у тех концептов, история репрезентантов которых достаточно древняя.

Одним из редко употребляемых признаков, сохранившихся только в народной речи, является признак ‘желудок’ у концепта сердце: засосет в сердце (ср.: засосёт в желудке). В Остромировом Евангелии зафиксирован пример объективации этого признака: Отѧготѣѩть срдца ваша обѣдениимь и пиѩньствиемь и печальми житиискыми (Лук. XXI. 34). В «Словаре русских народных говоров» (2003: 190) это значение зафиксировано: «сердце. 2. желудок. «Сердцем крестьяне называют желудок. Когда они говорят, что сердце болит, это значит, что у них давит под ложечкой» ... Под сердце подкатывает. а) О катаре желудка. б) О желудочной боли. Сердце давит. Об ощущении тяжести, давления в желудке. Сердце давит, задавило, сосет. Хочется, захотелось есть».

Архаичные признаки сердца функционируют до сих пор в измененном виде. Начиная с эпохи Возрождения сердце, пронзенное стрелой Амура, стало символом любви земной. Этот символ сопровождается девизом «Все побеждает Любовь». В католической традиции эта эмблема связана с днем святого Валентина (покровителя всех влюбленных). Метафора свинца на сердце относит к крылатому греческому богу Эросу, у которого было два типа чудесных стрел: золотые стрелы, попадая в сердце, несли мощный заряд любви, свинцовые стрелы гасили страсть в сердце.

В словарях русского языка не отмечено значение у лексемы сердце, известное тем, кто пользуется игральными картами. В английском одна из мастей игральных карт именуются hearts, в русском называемых черви/червы или червонная масть, обозначенная при помощи символического изображения одного или нескольких сердец. В народных говорах отмечены значения у слов сердце и сердцовки, которые метонимически связаны с тем, что соответствующая масть с изображением сердца на картах именуется черви (червы): «сердца́. мн. Дождевые черви» (СРНГ, 2004: 194), «сердцовки. мн. Дождевые черви» (там же: 195). Название масти игральных карт восходит к древнерусскому глаголу чьрвити со значением «красить в красный цвет» (Фасмер IV: 334), ср. латинское слово vermiculus «красный», образованное от vermiculus «червячок, кошениль, из которой добывали пурпурную краску».

Ценностно-оценочные признаки отображают ценностную картину мира этноса в двух вариантах — образном (через признаки ценности, имущества, богатства) и оценочном (через аксиологические признаки). Так, например, первоначально рана, кровь сердца были связаны с идеей жертвоприношения: «Плата кровью за освоение новых пространств бытия и обретение новых ступеней свободы выступает как атрибут существования людей на всем протяжении истории» (Адамчик, 2006: 91). Сердце и кровь — символы жизни: жизнь была платой за новые пространства в битвах (заплатить своей кровью; ценой чьей крови).

Символическими называются такие признаки, которые восходят к существующему или утраченному мифу или ритуалу и могут восприниматься в виде метафоры, аллегории или культурного знака. Миф сохраняет ранее распространенное в народе представление о мироустройстве. В процессе развития народа мифы утрачиваются, но их возможно восстановить, анализируя стертые метафоры. «Религиозные ритуалы — это типичный пример деятельности, в основе которой лежат метафоры. Метафорика религиозных ритуалов обычно включает метонимию: объекты реального мира замещают сущности в соответствие некоторому аспекту реальности так, как это понимается в религии» (Лакофф, Джонсон, 2004: 250).

Символы культуры, запечатленные в концептуальных структурах, многообразны и многоаспектны. Так, сердце издавна символизировало душу. Душа есть символ жизни, источник жизненных сил. Эти признаки наблюдаются и у сердца: сердце есть средоточие жизни, сосуд, содержащий в себе жизненные соки — кровь. Сердце воспринимается как вместилище души и как ее заместитель. И сердце, и душа соотносятся не только с эмоциональной сферой жизни человека, но и его интеллектуальной сферой (ср.: It ... confirming her most unfavourable opinion of his head and heart. J. Austin. Sense and Sensibility). «Многие древние культуры не делали различия между чувствами и мыслями. Человек, который “позволяет сердцу управлять головой”, считался скорее разумным, чем глупым» (Тресиддер, 1999: 330). В Библии сердцу свойственны все функции сознания: мышление, волеизъявление, ощущение, эмоции, совесть; сердце выступает центром, средоточием жизни. Сердце символично представляет «внутреннего человека», т. е. божественную составляющую человека единого — внешнего и духовного.

В символической картине мира русского и английского народов отобразилась теоцентрическая модель мира: бог — центр мира «большого» и «малого» — Макрокосмоса и Микрокосмоса. Середина, центр мира при этом — земля или солнце, центр тела — сердце. Другими словами, модель мира представляла собой круг с центральной точкой посередине. Круг считался символом совершенства, а модель круга (сферы) с обозначенной центральной точной служила образом Бога и мира (круг с точкой посередине является древним астрологическим и астрономическим символом солнца).

Символическое отождествление сердца с Богом не случайно. Многие религии мира сходятся во мнении, что сердце — место Бога, сам Бог или его часть: «В буддизме сердце — суть природы Будды. ... В китайском буддизме сердце является одним из восьми Драгоценных Органов Будды. ... В индуизме сердце — божественный центр, место обитания Брахмы: это Брахма, это все, Атман» (Словарь символов: Интернет-ресурс). Согласно Библии, человек был создан из праха земного — глины. При этом в сердце хранится искра Божья — часть Бога. Бог скрывается в теле, в сердце, как в бесформенном коме глины (Well, this cold clay clod Was man's heart: Crumble it, and what comes next? Is it God? Browning. Love in a life).

Язык аккумулирует в своей системе знаков те знания, которые предшествовали научному познанию. Как пишет В. П. Владимирцев, «“народнопоэтическая кардиология” как прототип и аналог кардиологии научной — это целая система взаимообусловленных “первичных” представлений о сердце и их выражений в обряде, тексте, слове, “знаке”, образе» (Владимирцев, 1984: 204). Глубина сердца в народном восприятии есть скрытая для осознания настоящая, истинная личность, сокровенное «я», раскрыть которое призывали древнеиндийские, древнеегипетские и древнегреческие мудрецы: «Познай самого себя, и ты познаешь весь мир». Весь мир в человеке, и человек есть целый мир — афоризм, повторяющийся у многих философов. Г. В. Лейбниц утверждал, что в самом себе человек должен увидеть целый «мир, полный бесконечности».

Концептуальные признаки связаны, с одной стороны, с символическими традициями в национальной культуре, с другой — с продолжающимся осмыслением мотивирующих признаков слова — репрезентанта концепта. У концепта сердце отмечены признаки Слова, Логоса. Концептуальные признаки слова-сердца определяются мотивирующим признаком ‘середина’ и ассоциативными связями между понятиями звука, слова, Бога и гармонии, которые наблюдаются у сердца. Слово «в мистической традиции — символ божественной власти. Индуистское представление о том, что вибрация священного первородного звука сделала задуманный мир явным, встречается во многих традициях» (Тресиддер 1999: 341). В Библии сказано, что мир был создан словом Божьим, в Евангелии от Иоанна встречаем такое утверждение: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков» (Ин. 1: 1-4). Иоанн говорил о Слове жизни, о предвечном Логосе, Втором Лице Троицы: «И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца» (Ин. 1: 5,7). Логос — образ слова-мысли, выступающего в качестве творящего и упорядочивающего принципа мироздания. Сердце-слово есть тайна (высказывать все тайны сердца). Филон Александрийский учил, что Логос — это посредник между Богом и космосом, одновременно созидающая сила, именно через Логос человеческий разум способен понять и постичь Бога. «Логос неразрывно сопряжен с идеей центра» (Адамчик, 2006: 103), т. е. сердца.

Многие религиозные системы содержат в себе идею искупительной жертвы. Приобретаемые при жертвоприношении или самопожертвовании духовная энергия, чудесные способности равнозначны утраченному — принесенному в жертву или перенесенному негативному опыту. Языковые картины мира хранят в виде стертых метафор архаичные черты древних обрядов и ритуалов. Эти отголоски забытых традиций можно проследить, наблюдая за устойчивой, сохранившей доныне свою производность, метафорой «сердце- жертва».

Отголоски былых верований и мифов мы находим в непонятных современному носителю языка признаках концептов. Так, например, отзвуки древних взглядов на мир указывают на существовавшие ритуалы жертвоприношения, в том числе относящиеся к сердцам животным. В русском языке сохранились признаки жертвы злаковой — сердца из теста, хлеба, — замененной кровавой жертвы. Как пишет Дж. Фрэзер, «К другому празднику мексиканцы вылепливали статуэтку в виде людей, которые ... лепили из теста, приготовленного из семян разных сортов... Им поклонялись, поставив в молельне каждого дома. ... На рассвете жрецы пронзали эти изображения веретенами, отрубали им головы, вырывали сердце и приносили их хозяину дома на блюдце. После этого их съедали домочадцы» (Фрэзер, 1986: 460). В мифологиях разных народов замена кровавой жертвы на жертву злаковую (так называемый «дух хлеба») сохранились отголоски ритуальных жертвоприношений. «В число животных, облик которых якобы принимает дух хлеба, входят волк, собака, заяц, лиса, петух, гусь, перепел, кошка, козел, корова (вол), свинья и лошадь» (Фрэзер, 1986: 418).

Как указывает Э. Бенвенист, «жертвоприношения бывают разной природы и носят разные названия в зависимости от того, заключаются ли они в предметах или в молитвах. Поскольку сама молитва есть жертвоприношение, она действует собственной силой; в виде жестко фиксированных формул, сопровождающих ритуал, — она устанавливает отношения между человеком и божеством при посредстве царя или жреца» (Бенвенист, 1970: 368). Ф. И. Буслаев писал, что у глагола молить «в областном наречии вятском» отмечено значение «колоть, резать», что «молить в значении приносить жертву, давать обет употребляется в древнейших рукописях Ветхого Завета. ... Потому-то к глаголу молить и приставляется возвратное местоимение ся, которое теперь здесь ничего не значит, но первоначально имело смысл, т. е. приносить себя в жертву, а не умолять или просить себя. Отсюда же явствует, почему молиться употребляется с дательным падежом, т. е. приносить себя в жертву кому. ... О самоубийце доселе говорится намеком на языческую жертву: “вот це и чорту баран”» (Буслаев, 2006: 80-81). Первоначально принесение в жертву себя соотносилось с мифами, в которых выражались космогонические представления (тело великана Имира послужило основой создания мира и Вселенной). В христианстве Бог воплотился в своем Сыне — Иисусе, в Библии именуемом Логосом, т.е. молитва — словесное (в речи или в мысли) обращение к Богу — есть повторение акта творения, когда пожелание человека, выраженное в его молитве, исполняется. Бог всемогущ, в его силах исполнить любое пожелание: «Знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено» (Иов, 42: 568).

В русском устном народном творчестве встречается несколько устойчивых формул, в которых так или иначе описываются действия с сердцем и другими сакральными телесными органами: «вынимать сердце со печенью», «вырвать / вынимать ретиво сердце», «досмотреть / посмотреть ретиво сердце»: Ты пори у него груди белыя, Вынимай у него ретиво сердце, Ретиво сердце и со печенью! (былина «Илья Муромец на Соколе-корабле»), Тут хватал-то Алеша саблю вострую, Срубил-то Идолищу буйну голову, Распорол- то его белу грудь, Вынимал-то тут ретиво сердце, Поставил буйну голову на востро копьё, Натыкал его сердце на кинжалище, И поехал назад (в) стольный Киев-град (былина «Алеша Попович и Тугарин Змеевич»), Уж я вырву ретиво серьцё со печенью (былина «Иван Годинович»), Выдергивал кинжалище острое, Спорол у нее белую грудь Посмотрел во утробе чадо милое (былина «Дунай»), Неси ты мне ножище-кинжалище, Распорю я у Кощея груди черные, Посмотрю я сердце богатырское (былина «Иван Годинович»). При действии изъятия сердца и печени «в славянских традициях мотивировки, как правило, отсутствуют, а это определенно означает, что на славянской почве практика давно исчезла из бытования», «за этими описаниями несомненно скрывались представления о значимости сердца и печени» (Смирнов, 2004: 24). Однако в некоторых родственных культурах такая мотивированность может быть обозначена: «Южнославянская вештица поедает человеческие сердца; дотрагиваясь чудесной палочкой до груди спящего человека, она вынимает его сердце и съедает, после чего тело на груди срастается; человек без сердца в будущем обязательно умрет» (Берегова 2007: 369). Ср. в англ.: ...And in ten minutes from the time of firing the animal's heart and liver were lying smoking before us. Haggard. King Solomon’s mines; So we took the heart and liver and buried them for a few minutes in a patch of snow to cool them off. I laggard. King Solomon’s mines; Or I'll have your heart and liver out. Dickens. Great expectations; ...Or you go from my words in any partickler, no matter how small it is, and your heart and your liver shall be tore out, roasted and ate. Dickens. Great expectations. Сердце и печень объединяет символ крови; кровь есть локус души и жизненных сил (Пименова 2004). Для крови характерно взаимодействие с огнем и солнцем. Кровь издревле была связана с жертвоприношением. Различные жидкости: молоко, мед, вино, — используемые в ритуалах жертвоприношения, олицетворяют кровь.

Жертвоприношение сердца является одним из способов общения с Богом: сердце — это Бог или место Бога в теле человека. Вынув сердце, человек зрит Бога в нем. Сердце в таком случае выступает в качестве посредника между земным миром и божественным. Эта аллегория для современного носителя языка ранее воспринималась буквально. Общение с миром богов грозило человеку его уничтожением. А так как взамен погибает жертвенный объект, тот, кто приносит жертву, может не опасаться за собственную жизнь.

Другая сторона такого жертвоприношения отражала представление о единстве жизни и смерти: жизнь переходит в смерть, и наоборот. Сердце как заместитель души или ее место — сердце — есть источник жизни в теле человека; исторгнув этот источник, жрец лишал человека жизни в этом мире, отсылая его душу в мир иной. Принесение в жертву сердца означало конец смертного существования и начало жизни вечной. Жизнь воспринималась как бесконечное повторения ритма рождения, смерти и возрождения. В некоторых мифологических традициях земная жизнь понималась как лишенная ценности, ложная, неистинная, иллюзорная.

В некоторых культурах соком сердца, его жизненной силой — кровью — напитывалось солнце — Бог. Жертвоприношение обеспечивает циркуляцию жизненной силы — энергии — в космосе: от божества к природе и ее части — человеку, от человека — посредством принесения жертвы — вновь к божеству.

Общепринятым и не вызывающим сомнений утверждением является то, что язык отражает особенности проживания народа (климат, ландшафт, быт и пр.). В сознании современного человека сталкиваются две различные исторические традиции. Первая отражает ценности, идеалы и представления людей, сложившиеся как формы исторического опыта бытия в мире и образующие ядро сознания человека, т. к. именно это ядро и есть концептуальная картина мира, которую человек осваивает с языком. Другая историческая традиция обусловлена системой научного знания, которая не появилась одномоментно, а развивалась в течение всего периода становления народа. Система научного знания осваивается сознательно, именно это знание человеку дается со школьной скамьи, а концептуальная система скрывается в недрах языка, познается стихийно, неосознанно, ее усвоение происходит с момента рождения. Человек, не задумываясь, употребляет те или иные формы языка, потому что так принято. Редко кто из носителей языка задумывается, почему кровь называется рудой, насекомое с красными крыльями — божьей коровкой, а сердце имеет эпитет ретивое. Многие слова языка восходят к утраченному мифу, скрытому символу.

Исследование развития концептуальных структур в диахронии и в сопоставительном аспекте — перспективы особых направлений когнитивной лингвистики. Сложность таких исследований заключается в том, что многие концептуальные признаки в древних текстах отсутствуют, что связано со спецификой их функционирования. Воссоздать структуры концептов возможно, обратившись к фонду устного народного творчества. При этом особое внимание следует обращать на изменение категорий и форм мышления в разные эпохи, на смену верований и переходы в интерпретациях одних и тех же категорий.

Задание:

1. Какие архаические признаки концептов внутреннего мира Вы знаете?

2. У всех ли концептов существуют символические признаки в их структурах?

8.2. Развитие концептуальных структур во времени и языке

Рассмотрим развитие структуры концепта грёза и способов его объективации в русской языковой картине мира. Разные исследователи указывают на различные мотивирующие признаки слова грёза. Одним из таких признаков является ‘сон’: и. е. *gureig- → греч. βριζω «дремлю, являюсь сонным», «сплю», «исчезаю» + рус. грёза (Pokorny, I: 485). Дальнейшее осмысление мотивирующего признака ‘сон’ привело к появлению образного вещественного признака ‘хмель’ (Она встанет с постели, выпьет стакан воды, откроет окно, помашет себе в лицо платком и отрезвится от грезы наяву и во сне. Гончаров. Обломов). Первоначальная связь этих признаков метонимическая: хмель, хмельной напиток может быть причиной сна. О. М. Фрейденберг (1978: 20) замечает, что до понятийного мышления причинность не осознавалась. Мышление носило пространственный, конкретный характер; каждая вещь воспринималась чувственно, и образ воспроизводил только внешнюю сторону предмета — то, что было видимо и ощутимо. Огромное значение имела слитность субъекта и объекта. Все предметы представлялись тождественными. Признак ‘хмель’ поэтому появляется у грёзы поздно, в XIX в., когда изменился характер мышления народа, и причинно-следственные связи стали основным способом переноса признаков разных понятий.

Среди способов восприятия зрительные впечатления преобладают в познании мира, в том числе и внутреннего. Грёза описывается признаками видения, сновидения, которые выражают идею внешнего и внутреннего — духовного — зрения (Дева сонною рукой Протирала томны очи, Удаляя грезы ночи. Пушкин. С португальского; И теперь, в смутном сквозь грезу видении обнаженного поля, в волнистости озаренных холмов, ... — ему почудились знакомые теперь и властные черты. Андреев. Сашка Жегулёв) и слуха (Но все грезы насквозь, как волшебника вой, Мне слышался грохот пучины морской... Тютчев. Сон на море). Последующая их трансформация привела к появлению среди образных таких признаков, как ‘зрячее существо’ (И зоркость грез мрачили дни, Лишь глубоко под грудой пепла Той веры теплились огни. Брюсов. Вячеславу Иванову) и ‘говорящее существо’ (В поэмы страсти, в песни мая Вливали смутный лепет грез. Брюсов. Ученик Орфея; Все — зовы грез, все — зовы к песне: Лишь видеть и мечтать — умей. Брюсов. Пока есть небо).

У концепта грёза определены пути дальнейшего осмысления мотивирующего признака ‘сон’: ‘сон’ → ‘сновидение’ → ‘видение’. (Я слышал утренние грезы Лишь пробудившегося дня... Тютчев. Играй, покуда над тобою...). Свои сны-видения облекают в слова (Свои им грезы расскажите, Откройте им: богов земных О чем тщеславие хлопочет? Пушкин. Гебеджинские развалины; На другой день я уже рассказывал свои грезы наяву Параше и сестрице, как будто я все сам видел или читал об этом описание. Аксаков. Детские годы Багрова-внука). Этот признак грёзы развивается дальше и переходит в категориальный признак ‘звук, слово’ (Ищу восторгов и печали, Бесшумных грез певучий стих. Брюсов. Не так же ль годы, годы прежде...).

Мотивирующий признак ‘сон’ актуален в современном русском языке. Однако он был вытеснен на «вторые роли» более частотным понятийным признаком ‘мечта’: «2. устар. сновидение; видение в состоянии бреда, полусна и т. п.» (СРЯ, I: 345).

Синонимами сна выступают слова сновидение, видение, грёзы, кошмар (Александрова, 1993: 416). Проследим объективацию у концепта грёза соответствующих синонимам признаков.

Интерес представляют способы развития и варианты актуализации структурных концептуальных признаков. Грёза есть сон (Природа знать не знает о былом, Ей чужды наши призрачные годы, И перед ней мы смутно сознаем Себя самих — лишь грезою природы. Тютчев. От жизни той, что бушевала здесь...), в том числе видение (С детских лет — видения и грезы, Умбрии ласкающая мгла. Блок. Благовещение) и дурной сон — кошмар ([Мать] Что со мною? Отец... Мазепа... казнь — с мольбою Здесь, в этом замке мать моя — Нет, иль ума лишилась я, Иль это грезы. Пушкин. Полтава). Сон человека обычно сопровождается видениями (И эта греза снилась мне, Пока мне птичка ваша пела. Тютчев. Н.П. Кролю; Я понял, что я сплю, что все — и замок, и Гуго, и Матильда, и моя любовь к ней — лишь моя греза. Брюсов. В башне; Я утром увидал их — рядом! Еще дрожащих в смене грез! Брюсов. Раб). Сны бывают без видений (Без грез Даже в лихой Мороз Сладко на сене Спать. Есенин. Поэма о 36; В изнеможеньи и в истоме Она спала без грез, без сил. Брюсов. Habet Illa in Alvo). Сновидения-грёзы оцениваются как легкие и тихие (Явлюся я... не другом их былым, Не призраком могилы роковым, Но грезой легкою, но тихим сновиденьем. Апухтин. Memento mori), сладкие (Духи поселялись в глаза, чтобы взглядом испортить кого, падали рассыпною звездою над женщиною, предавшеюся сладким, полуночным грезам, тревожили недоброго человека в гробу или, проявляясь в лихом мертвеце, ночью выходили из домовища пугать прохожих, если православные забывали вколотить добрый кол в их могилу. Лажечников. Басурман), мрачные (Безумный, сон покинул томны вежды, Но мрачные я грезы не забыл. Пушкин. Князю л. М. Горчакову), зловещие (В волненьи мыслит: это сон! Томится, но зловещей грезы, Увы, прервать не в силах он. Пушкин. Руслан и Людмила), нелепые (И приходило тогда чувство такого великого покоя, и необъятного счастья, и неизъяснимой печали, что обычный сон с его нелепыми грезами, досадным повторением крохотного дня казался утомлением и скукой. Андреев. Защита), кошмарные (И не были спокойны их ночи: бесстрастны были лица спящих, а под их черепом, в кошмарных грезах и снах вырастал чудовищный мир безумия, и владыкою его был все тот же загадочный и страшный образ полуребенка, полузверя. Андреев. Жизнь Василия Фивейского), чудовищные (А Иуда презрительно улыбнулся, плотно закрыл свой воровской глаз и спокойно отдался своим мятежным снам, чудовищным грезам, безумным видениям, на части раздиравшим его бугроватый череп. Андреев. Иуда Искариот).

П. Я. Черных отмечает еще один мотивирующий признак у грёзы: ‘то, что вызывает смятение, смущение, что волнует, пугает’. Этот признак восходит к лит. grežti «вертеть», «выкручивать», «сверлить», grožyti (← graižyti) «вращать», «выкручивать», graižus «скрученный», «согнутый», «искривленный» (Черных, I: 215), этот признак также сохранился в современном русском языке в разделенном виде: ‘волнение’, ‘смущение’ (Черных, I: 215). Образный признак ‘посетитель’ здесь также основан на метонимии — тот, кто вызывает волнение, смущение, пугает (его посетили странные/ пугающие грёзы). Еще В. И. Даль отметил у грёзы соответствующий категориальный признак ‘бред, игра воображения во сне, в горячке или наяву’ (Даль, I: 392), в современном русском языке функционирует его вариант — ‘болезнь’ (Опять недуг его сломил, И злые грезы посетили. Пушкин. Братья разбойники; Хотел снять больного слезы И удалить пустые грезы. Он видел пляски мертвецов, В тюрьму пришедших из лесов То слышал их ужасный шепот, То вдруг погони близкий топот, И дико взгляд его сверкал, Стояли волосы горою, И весь как лист он трепетал. Пушкин. Братья разбойники). Этот признак сопровождается только отрицательной оценкой (злые / пустые / пугающие грёзы).

В словаре П. Я. Черных встречается такой мотивирующий признак грёзы, как ‘ошибка’ (от др.-рус. съгрѣза: Черных, I: 215). Этот признак через метонимию был переосмыслен в образный признак грёзы ‘объект любви’ (И убегала, хохоча, Любя свою земную грезу. Гумилев. Осенняя песня). Последний признак также связан с категориальным признаком ‘тайна’ (Ты, томясь во мгле страстей, В тайне сердца любишь грезы, сны лесные в их пленительности. Бальмонт. Горькому; Есть великое счастье — познав, утаить; Одному любоваться на грезы Свои. Брюсов. И, покинув людей, я ушел в тишину...).

Мотивирующий признак ‘ошибка’ и соответствующие образные признаки развились в три категориальных признака: ‘знание, опыт’ (И снова будут чисты розы, И первой первая любовь! Людьми изведанные грезы Неведомыми станут вновь. Брюсов. Habet Illa in Alvo), ‘обман’ (Но долго ль юноша несчастный Жил в сердце Веры? Много ль слез, Ее сердечных первых грез, У ней исторг обман ужасный? Баратынский. Цыганка; Не надо обманчивых грез, Не надо красивых утопий; Но Рок подымает вопрос: Мы кто в этой старой Европе? Брюсов. Старый вопрос), ‘иллюзия/ нечто невероятное’ (Рок принял грезы, Вновь показал свою превратность: Из круга жизни, из мира прозы Мы вброшены в невероятность! Брюсов. Товарищам интеллигентам; Я отказываюсь от всех моих грез и иллюзий! Брюсов. Моцарт).

Признак ‘знание, опыт’ пересекается с еще одним категориальным признаком грёзы — ‘чары/ волшебство’ (Так не буду ждать я казни От моих волшебных грёз. Я люблю вас без боязни, Без искусства и без слёз. Адамович. Я люблю вас так безумно...; И в ту же ночь я был прикован У ложа царского, как пес. И весь дрожал я, очарован Предчувствием безвестных грез. Брюсов. Раб; Соблазны мысли, чары грез, — От тяжкой поступи тапира До легких трепетов стрекоз, — Еще люблю, еще приемлю, И ненасытною мечтой Слежу, как ангел дождевой Плодотворит нагую землю! Брюсов. Веселый зов весенней зелени...; Даль туманная радость и счастье сулит, А дойду — только слышатся вздохи да слезы, Вдруг наступит гроза, сильный гром загремит И разрушит волшебные, сладкие грезы. Есенин. Моя жизнь). Этот признак указывает на древнюю историю концепта, сохранившего в своей структуре образы магического мышления.

У грёзы выделен мотивирующий признак ‘смешение’ (от др.-рус, съгрѣзъ: Черных, I: 215). Этот признак основан на восприятии грёзы как состояния между сном и явью (Грезы мешаются с действительностью; так недавно еще жил жизнью, совершенно непохожей на эту, что в полубессознательной дремоте все кажется, что вот-вот проснешься, очнешься дома в привычной обстановке, и исчезнет эта степь, эта голая земля, с колючками вместо травы, это безжалостное солнце и сухой ветер, эта тысяча странно одетых в белые запыленные рубахи людей, эти ружья в козлах. Все это так похоже на тяжелый, странный сон... Гаршин. Встреча).

Процесс создания образов, представляемых как существующие, называется мечтой. Мечта-грёза иногда расценивается как глупость (Каждый час бьет медленно, и когда, переутомленный От этого удручающего спокойствия и этих глупых грез, Я подхожу к окну немного подышать... А. А. Плюшар. Пушкину). Образные признаки мечты-грёзы отличает большее количество источников метафоризации (Другие грезы и мечты Волнуют сердце славянина... Пушкин. Вадим). Грёза характеризуется как неупорядоченный, неосвоенный космос, ‘хаос’ ([Треплев:] Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Чехов. Чайка) и одновременно как освоенный, известный ‘мир’ ([Тригорин:] Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грез, — на земле только она одна может дать счастье! Чехов. Чайка), познанный во всех значимых его частях, среди которых ‘земля’ (Мы все родимся затем, чтобы умереть, и, на несколько часов раньше или позже, всем придется покинуть тот ничтожный атом грезы, что называется землей! Брюсов. Е. А. Баратынский), ‘солнце’ (Под лучами юной грезы Не цветут созвучий розы На картинах Красоты, И сквозь окна снов бессвязных Не встречают звезд алмазных Утомленные мечты. Брюсов. Осеннее чувство), ‘луна’ (Родятся замки из грезы лунной, В высоких замках тоскуют девы, Златые арфы так многострунны, И так маняще звучат напевы. Гумилев. На мотивы Грига; Холодный ветер, седая сага Так властно смотрят из звонкой песни, И в лунной грезе морская влага Еще прозрачней, еще чудесней. Гумилев. На мотивы Грига), ‘облако’ (Греза счастья ... плыла медленно, как облако в небе, над ее головой... Гончаров. Обломов). Мир грёзы заселен. Прототипами освоенного и освещенного (и, следовательно, познанного) пространства грёзы могут быть ‘дом’ (Как странно, как сладко входить в ваши грезы, Заветные ваши шептать имена, И вдруг догадаться, какие наркозы Когда-то рождала для вас глубина! Гумилев. Капитаны), ‘дворец’ (Не хотелось думать ни об чем, не хотелось открывать глаз, но хотелось видеть перед собой светозарные дали мечты, дивно-торжественные арки, переходы и залы во дворцах сияющих грез... Брюсов. Моцарт). Мир грёз отличает особая погода (Рождались звёзды, зорька догорала, Умолкло море, роща задремала. От знойных грёз кружилась голова. Немая ночь меня околдовала, Я говорил безумные слова. Червинский. Не верь, дитя...).

Для грёзы характерна концептуализация посредством стихийных признаков ‘огня’ (И в грезах пламенных меж призраков иных Я вижу образ твой, созданье дум моих... Апухтин. Ночь; Да, это был лишь сон! Минутное виденье Блеснуло мне, как светлый метеор... Зачем же столько грёз, блаженства и мученья Зажёг во мне неотразимый взор! Лохвицкая. Там стоят высокие гробницы, Огненные грезы Люцифера, — Там блуждают стройные блудницы. Гумилев. За гробом; И чем несноснее становились страдания тела, чем изнеможеннее страдальческий вид, способный потрясти до слез и нечувствительного человека, тем жарче пламенел огонь мечтаний безнадежных, бесплотных грез.... Андреев. Сашка Жегулёв), ‘дыма/ чада’ (Я пел бы в пламенном бреду, Я забывался бы в чаду Нестройных, чудных грез. Пушкин. Не дай мне бог сойти с ума...), ‘воды’ (А видали ль, к изголовью Как приникнув в море грёз, Обольется сердце кровью, Глаза выноют от слёз? А. Андреев. Кокетка).

Образная часть структуры концепта грёза представлена признаками ‘растения’ (И вот живые эти грёзы, Под первым небом голубым, Пробились вдруг на свет дневной... Тютчев. Первый лист; Молится старушка, утирает слезы, А в глазах усталых расцветают грезы. Видит она поле, поле перед боем, Где лежит убитым сын ее героем. Есенин. Молитва матери), ‘птицы’ (Греза счастья распростерла широкие крылья... Гончаров. Обломов; К тебе грёзой лечу, Твоё имя шепчу. Милый друг, нежный друг, По тебе я грущу. Л. Г. Ночь светла; Чтоб снова испытать раздумий одиноких И огненность и лед, И встретить странных грез, стокрылых и стооких, Забытый хоровод. Брюсов. Сеятель), ‘насекомого’ (Уста были замкнуты целым роем прелестнейших грез. Гоголь. Мертвые души).

Процесс познания характеризуется способностью человека описывать объективную и виртуальную реальность как «очеловеченную», соразмерную ему самому. Отсюда уподобление психических явлений человеку, наделение их антропоморфными признаками. Именно они являются наиболее распространенными в структурах концептов внутреннего мира. Грёза рождается и умирает, она способна перемещаться в пространстве, посещать людей, ее отличает настойчивость и воинственность, она властвует и влияет на других; ей свойственны женские черты характера (ср.: Я дочь полей и, как поэта грёзы, Капризна я, изменчива, вольна. Юрьев. Зачем любить, зачем страдать...).

Выделены следующие антропоморфные признаки грёзы: ‘младенец’ ([Поэт:] И тяжким, пламенным недугом Была полна моя глава; В ней грезы чудные рождались... Пушкин. Разговор книгопродавца с поэтом; Образы пройденного пути: и солнце, и камень, и трава, и Христос, возлежащий в шатре, тихо плыли в голове, навевая мягкую задумчивость, рождая смутные, но сладкие грезы о каком-то вечном движении под солнцем. Андреев. Иуда Искариот; В болезненной темноте закрытых ставен, среди чудовищных грез, рожденных алкоголем, под тягучие звуки упорных речей о погибшем первенце у жены его явилась безумная мысль: родить нового сына, и в нем воскреснет безвременно погибший. Андреев. Жизнь Василия Фивейского), ‘двигающееся существо’ (Снова мрак... и разбитые грезы Унеслись в бесконечную даль. Есенин. Слезы; Вспоминая.., я с ясностью понимаю, в какие времена унесла меня греза. Брюсов. В башне), ‘настойчивое существо’ (О совесть, в этом раннем Разрыве столько грез, настойчивых еще! Пастернак. Разрыв; Куда от странной грезы деться? Гумилев. В библиотеке), ‘властитель’ (...Ему чудилось, будто свершается один из далеких, забытых, прекрасных снов — так властны были грезы и очарование невидимых полей. Андреев. Сашка Жегулёв; И, у далеких грез в неодолимой власти... Брюсов. Памятник), ‘влиятельное существо’ (В зале он взглянул на нее: она была слаба, но улыбалась странной бессознательной улыбкой, как будто под влиянием грезы. Гончаров. Обломов), ‘посетитель’ (И злые грёзы посетили. Пушкин. Братья разбойники; Болезнь ужасная прошла, И с нею грезы удалились. Пушкин. Братья разбойники; Какие грезы посещают его? Чехов. Сильные ощущения; Приветствуй лишь грезы искусства, Ищи только вечной любви. Брюсов. Отреченье), ‘воин’ (Дремота, воспользовавшись его неподвижностью, уже было начала тихонько одолевать его, уже комната начала исчезать, один только огонь свечи просвечивал сквозь одолевавшие его грезы, как вдруг стук у дверей заставил его вздрогнуть и очнуться. Гоголь. Мертвые души; Под беспорядочным напором грез, художественных образов прошлого и сладкого предчувствия счастья как бы шепчась с самим собой. Чехов. Мечты; Безжалостность и нежность, для грезы — сердце пленное, Сын бога — жертва богу, земной — среди богов. Бальмонт. Колибри; ...Но в это время сумрак тает, будильник — враг неясных грез поет петушью каватину на механических басах. Васильева. Василиса), ‘труп’ (Когда, иссякнув, станем подвизаться На поприще похороненных грез? Пастернак. Спекторский).

Слово грёза в контекстах часто сопровождается эпитетами неземная, небесная. Как было указано выше, грёза часто концептуализируется признаками небесных тел и светил, и тогда понятно и объяснимо появление у грёзы эпитета светлая (Пойми меня! Пойми, что безнадежно Я откажусь от милый светлых грёз, Чтоб дать тебе изведать безмятежной Святой любви, отрадных чистых слёз. Котляревская. О, позабудь былые увлеченья...; Светлые грёзы являлись Клуду в эту минуту... Афиногенов. Белые лодьи). Небо во многих языковых картинах мира представлено через признаки ткани, полога, шатра, занавеса. Эти признаки встречаются и у грёзы (И кровь любовью брызнула к сердцам. И молния, узор небесной грезы, Велела быть грозе и лить дождям. Бальмонт. Рождение любви).

Образные признаки соотносятся как с первым, так и со вторым понятийным признаком грёзы: ‘видение в состоянии полусна’ и ‘мечта, создание воображения’ (СРЯ, I: 345). На это указывает языковой материал. Видение в состоянии полусна стирает грань между реальным и виртуальным миром (Сомкнула ли глаза — то же самое неземное существо, которого видела в сонных грезах детства, лежит у ног ее, сложив белые крылья. Лажечников. Басурман; Довольно песен, грез и снов Среди лазоревого леса. Гумилев. Осенняя песня). Мечта, создание воображения больше похоже на состояние забытья (На лице его удовольствие любопытства сменилось умилением; он не дремлет, но, кажется, забылся в сладких грезах; старцу мечтается милый, незабвенный сын, которого он ласкает. Лажечников. Басурман; Но если она заглушала даже всякий лукавый и льстивый шёпот сердца, то не могла совладеть с грёзами воображения... Гончаров. Обломов). Есть примеры, указывающие на соотнесенность грёзы с воспоминанием (Он жил былым, своим воспоминаньем. Перебирая в грезах быль и сны, И весь казался обветшалым зданьем, Каким-то сказочным преданьем. Брюсов. Сатирическая поэма; И в пространстве звенящие строки Уплывают в даль и к былому; Эти строки от жизни далеки, Этих грез не поверю другому. Брюсов. Я действительности нашей не вижу...).

Мечта есть синоним слова грёза (Александрова, 1993: 179); ср.: [Мать:] Бог с тобою, Нет, нет — не грезы, не мечты. Пушкин. Полтава; Другие грёзы и мечты Волнуют сердце славянина: Пред ним славянская дружина, Он узнаёт её щиты... Пушкин. Вадим; С тем, что певуче и нежно, не спорь. Сердце я. Греза я. Воля я. Сила я. Вместе оденемся в зарево зорь. Бальмонт. В зареве зорь; Когда-то он настойчиво превозносил мечту и грезу над действительностью. Трифонов. Валерий Брюсов. В некоторых контекстах слова мечта и грёза взаимозаменимы (Пусть голос северного барда Был слаб, но он гласил восторг В честь мирового авангарда: Того, кто грезу Леонардо Осуществил и цепь расторг. Брюсов. К стальным птицам; Наш век вновь в Дедала поверил, Его суровый лик вознес И мертвым циркулем измерил Возможность невозможных грез. Брюсов. Кому-то; Теперь же, когда вместе со смертью пришла свобода от уз, — с горькой и пламенной страстностью отдался он грезам, в самой безнадежности любви черпая для нее нужное и последнее оправдание. Андреев. Саша Погодин; Наш мир, раскинув хвост павлиний, Как ты, исполнен буйством грез... Блок. Комета).

Грёза — создание воображения (Но если она заглушала даже всякий лукавый и льстивый шепот сердца, то не могла совладеть с грезами воображения: часто перед глазами ее, против ее власти, становился и сиял образ этой другой любви; все обольстительнее, обольстительнее росла мечта роскошного счастья, не с Обломовым, не в ленивой дремоте, а на широкой арене всесторонней жизни, со всей ее глубиной, со всеми прелестями и скорбями — счастья с Штольцем... Гончаров. Обломов; Но в том напряжении и тех грезах, которые наполняли ее воображение, не было ничего неприятного и мрачного; напротив, было что-то радостное, жгучее и возбуждающее. Л. Толстой. Анна Каренина; В этих грезах все реже и реже мелькали пышные залы дворца и прежние друзья принца Антонио. Брюсов. Под старым мостом), это состояние иногда воспринимается как безумие, при этом у грёзы может быть эпитет дивная (Он грезил дивными грезами светлого, как солнце, безумия; он верил — верою тех мучеников, что всходили на костер, как на радостное ложе, и умирали, славословя. Андреев. Жизнь Василия Фивейского). Безумие понималось как состояние, приближающее человека к Богу.

Грёзы — свойство детства и юности (Стану слушать те детские грёзы, Для которых — всё блеск впереди; Каждый раз благодатные слёзы У меня закипают в груди. Фет. Только станет смеркаться немножко...; О грезах юности томим воспоминаньем, С отрадой тайною и тайным содроганьем, Прекрасное дитя, я на тебя смотрю... Лермонтов. Ребенку), к ним проявляют обычно негативное отношение (Во тьме глухих ночей, глотая молча слезы (А слез, как счастия, я ждал!), Проклятьями корил я девственные грезы И понапрасну проклинал... Апухтин. Сегодня мне исполнилось 17 лет...; На родине моей не светит просвещенье Лучами мирными нигде, Коснеют, мучатся и гибнут поколенья В бессмысленной вражде; Все грезы юности, водя сурово бровью, Поносит старый сибарит, А сын на труд отца, добытый часто кровью, С насмешкою глядит. Апухтин. Из поэмы «Село Колотовка»),

Первоначально мышление не отличало ощущения от чувств и мыслей. Мотивирующий признак ‘смешение’ наблюдается в развившихся у грёзы категориальных признаках ‘мысль’ — этот признак оценивается амбивалентно (Но вновь в уме моем стеснились мрачны грезы, Я слабою рукой искал тебя во мгле... Пушкин. Выздоровление; Клоками сбиты волоса, Чело высокое в морщинах, Но ясных грез его краса Горит в продуманных картинах. Есенин. Поэт; И проходишь ты в думах и грезах, Как царица блаженных времен, С головой, утопающей в розах, Погруженная в сказочный сон. Блок. Кармен), ‘замысел’ (А сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез, сколько перечувствовалось дивных впечатлений!.. Гоголь. Мертвые души), ‘ощущение’ (Все эти давние, необыкновенные происшествия заменились спокойною и уединенною жизнию, теми дремлющими и вместе какими-то гармоническими грезами, которые ощущаете вы, сидя на деревенском балконе, обращенном в сад... Гоголь. Мертвые души), ‘чувство’ (Но и друг наш Чичиков чувствовал в это время не вовсе прозаические грезы. Гоголь. Мертвые души).

Понятийный признак ‘мечта, создание воображения’ по метонимическому переносу переходит в категориальный ‘занятие/ времяпрепровождение’ (Когда исполнюсь красотою, Когда наскучу лаской роз, Когда запросится к покою Душа, усталая от грез. Гумилев. Credo; Теперь же, когда вместе со смертью пришла свобода от уз, — с горькой и пламенной страстностью отдался он грезам, в самой безнадежности любви черпая для нее нужное и последнее оправдание. Андреев. Сашка Жегулёв; Там он ложился на песок и целыми часами любовался на бег волн, отдаваясь своим грезам. Брюсов. Под старым мостом; Почти не имела образа Женя Эгмонт: никогда в грезах непрестанных не видел ее лица, ни улыбки, ни даже глаз... Андреев. Сашка Жегулёв; Что томиться грезой неземной? Брюсов. Детские упования).

Как видно из приведенной выше таблицы, образные признаки возникли, с одной стороны, за счет метонимического переноса: «способов ... развития образа известно множество, но средневековое сознание предпочитало метонимию, т. е. перенесение признака с одного предмета на другой по принципу смежности, функции (часть = целое)» (Колесов, 2000: 12). С другой стороны, образные признаки появлялись вследствие особого способа видения мира и соответствующей его категоризации — единства природы и человека, их общих признаков. Для современного сознания существовавшая ранее метонимическая связь уже утрачена, требуется логическое объяснение этой связи, и соответствующие признаки воспринимаются как метафорические.

Современный человек с трудом осознает то, какими языковыми ресурсами он используется в повседневности. Особенно это заметно при анализе признаков концептов. Так, в выражениях выстрелить из пушки и стрелять глазами наш современник с трудом заметит метафору стрелы: выстрелить букв. «выпустить стрелу»; глагол пестовать в значении «воспитывать» пришел из кулинарии, буквальное значение этого глагола «готовить в ступке при помощи песта»; в глаголе воспитывать мы уже не видим метафору питания: воспитывать букв. «вскармливать (для роста)». Такие же трудности будут в прочтении метафоры глубины в выражении углубиться в лес, метафор наказания громовержцем в сочетаниях молния поразила, удар молнии. И это указывает на то, что за период существования этноса изменилась концептуальная картина мира, при помощи которой носитель языка осознает действительность.

Ментальность представляет всё разнообразие духовной — интеллектуальной и эмоциональной — жизни человека в языковых категориях. Языковое мышление связано с концептуальным делением мира, многоаспектность такого деления соотносится со способами его осмысления, учитывающими различные планы существования мира, уровни его представления, разного рода измерения, отношения между фрагментами мира или человеком и участком мира. Огромная роль в концептуальном делении мира принадлежит культуре народа, в которой нашли свое отражение историческое развитие нации, нравы, традиции, обычаи, мифология и религия народа. Таким образом, ментальность как интеллектуальная деятельность обнаруживает связь с процессом познания, спецификой осмысления мира и его фрагментов, с одной стороны, с другой — с языком и материальной и духовной культурой народа.

Задание:

Рассмотрите структуру концепта мечта и сравните ее со структурой концепта грёза.

8.3. Художественные концепты

Познавательные концепты противопоставлены художественным концептам. В художественном концепте заключены понятия, представления, чувства, волевые акты, приписываемые автором своим персонажам или увиденные читателем текста. Как пишет Л. Ю. Буянова, «каждый художественный текст/ дискурс можно интерпретировать как личность, завершившую речевой акт, но не перестающую мыслить. Множество интерпретаций, множество воспринимающих, множество ассоциаций, связанных с перцепцией каждого конкретного текста, характеризуются неопределённостью и непредсказуемостью реакции. Художественный концепт является как бы заместителем образа, в силу чего природа художественного освоения мира отличается эмоционально-экспрессивной маркированностью, особым словесным рисунком, в котором красками выступают эксплицируемые вербальными знаками образы и ассоциативно-символьные констелляции» (Буянова, 2002: 2).

Исследование культуры отдельного народа и отдельного писателя возможно в рамках такого явления, как самопознание: «Для того, чтобы способствовать индивидуальному самопознанию, культура должна воплощать в себе те элементы психологии, которые являются общими для всех или для большинства личностей, причастных к данной культуре, т.е. совокупность элементов национальной психологии. При этом воплощать такие элементы культура должна ярко, выпукло, ибо чем ярче они будут воплощены, тем легче каждому индивидууму познать их через культуру в самом себе» (Трубецкой, 1995: 119). Язык — составная часть культуры. Язык народа есть не только инструмент общения и воздействия, но и средство усвоения культуры, получения, хранения и передачи культурно-значимой информации.

Концептуальная система — это основа языковой картины мира, в том числе авторской. Концепты — составные части концептуальной системы —объективируются в виде слов или сочетаний слов, в которых «прочитываются» признаки фрагментов языковой картины мира.

Признаки концептов, представляющие национальную картину мира, консервативны. И в то же время картина мира народов меняется, структура признаков концептов расширяется за счёт продолжающего познания мира. Развитие науки, культурные процессы дополняют сведения о мире, в том числе о мире внутреннем. В языке отражены знания о человеке: человек описывается как сложное образование, что лишь отчасти можно объяснить существующими и существовавшими ранее мифологическими и религиозными представлениями. Анализ концептов приводит к выявлению архаичных знаний о мире. Эти знания не относятся к разряду научных, это народные, обыденные представления, на них накладывают отпечаток меняющиеся религиозные и научные воззрения социума. Любой автор пользуется фондом языка при описании своих чувств, переживаний, мыслей. При этом он воссоздает признаки концептов, которые уже существуют в языковой картине мира, но иногда он изобретает новые признаки. Авторские признаки, не входящие в структуру национального концепта, именуются окказиональными.

Каждая культура имеет свою модель — картину мира. Содержание культуры представлено различными областями: это нравы и обычаи, язык и письменность, одежда, поселения, работа (труд), воспитание, экономика, армия, общественно-политическое устройство, закон, наука, техника, искусство, религия, проявления духовного развития народа. Все эти области в языке реализуются в виде системы кодов культуры. «Язык — уникальный архив исторической памяти народа, отражение его образа жизни, верований, психологии, морали, норм поведения» (Кошарная, 2002: 26). Код культуры — это макросистема характеристик объектов картины мира, объединенных общим категориальным свойством; это некая понятийная сетка, используя которую носитель языка категоризует, структурирует и оценивает окружающий его и свой внутренний миры. При переносе в языке характеристик из одного кода в другой возникает метафора или метонимия. Код культуры — это таксономия элементов картины мира, в которой объединены природные и созданные руками человека объекты (биофакты и артефакты), объекты внешнего и внутреннего миров (физические и психические явления). Коды культуры проявляются в процессах категоризации мира.

В языке отобразилось свойство мышления человека, живущего в природной и социальной среде, переносить на свой внутренний мир и его объекты антропоморфные, биоморфные и предметные характеристики, что закрепилось в виде метафор и метонимии. Способность человека соотносить явления из разных областей, выделяя у них общие признаки, находится в основе существующих в каждой культуре системе кодов, среди которых растительный (вегетативный, фитоморфный), зооморфный (анимальный, териоморфный), перцептивный, соматический, антропоморфный, предметный, пищевой, химический, цветовой, пространственный, временной, духовный, теоморфный (божественный). Растительный, зооморфный и антропомофный коды иногда объединяют под общим название биоморфного (натуралистического) кода. Основу культурных кодов составляет мифологический символизм, суть которого состоит в переносе образов конкретных предметов на абстрактные явления (в том числе внутреннего мира). Устанавливая параллелизм объектов физической (реальной) и виртуальной (иллюзорной) действительности, мифологическое сознание основывается на гносеологических операциях сравнения и отождествления.

Антропоморфный код делится на индивидуальный и социальный субкоды. Кодам культуры в основной своей части свойственен изоморфизм, т. е. в каждой культуре наличествует весь перечисленный спектр кодов, однако не все элементы указанных кодов будут изофункциональны. Поиск специфических элементов, отличающих тот или иной код культуры, позволяет указать на особенность культуры, отраженной в мышлении народа. Элементы кодов выступают как классификаторы и квантификаторы друг для друга, за ними закреплена некоторая символическая культурная соотнесенность. Национальную культуру отличают специфические языковые образы, символы, образующие особую систему кодов культуры, с ее помощью носитель языка описывает окружающий его мир, используя его в интерпретации своего внутреннего мира. Образы, признаки которых относятся к кодам культуры, функционируют в режиме подобия.

Рассмотрим авторскую картину мира С. А. Есенина с позиций особенностей описания художественного концепта сердце — ключевого для русской культуры. Концепты внутреннего мира обычно представлены в языке посредством метафор. Некоторые метафоры, которые используются для описания внутреннего мира, отличаются большей универсальностью, проявляются в разных языках и культурах, а другие метафоры являются культурноспецифическими или авторскими. Рассмотрение метафор с точки зрения их универсальности и специфичности позволяет выявить общие механизмы репрезентации концептов в авторских языковых картинах внутреннего мира; метафора — это важный механизм, при помощи которого мы понимаем абстрактные понятия, относящиеся к сфере внутреннего мира человека, и рассуждаем о них (см. подробнее: Пименова, 2004).

Сердце — важный символ русской культуры, символ чистоты (Что я сердцем чист. В том краю, где желтая крапива...), честности: сердцем клянутся (Но я готов поклясться Чистым сердцем. Стансы). Сердечный — ласково-сострадательное именование человека в традициях русской культуры (Да, родимые, да, сердешные! Страна негодяев). Сердце мое, сердечко — ласковое обращение (Выходи, мое сердечко, Слушать песни гусляра. Темна ноченька, не спится...).

Все концепты внутреннего мира наделяются признаками и свойствами живой природы. Сердце уподобляется растению (Вы ль за жизнь его сердцем не индевели. Исповедь хулигана), цветку (Маком влюбленное сердце цветет. Белая свитка и алый кушак...), ягоде (Сердце, тронутое холодком. Не жалею, не зову, не плачу...), дереву (И грусть мне сердце точит. Песня старика разбойника), полю (Васильками сердце Светится. Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха; Всколыхнулось сердце. Песнь о Евпатии Коловрате), поляне в лесу (В сердце ландыши вспыхнувших сил. Я по первому снегу бреду...), лесу, охваченному огнем чувства (Зажигай сердца пожаром. Кузнец).

Сердце — сакральный центр жизни. Для сердца свойственны функциональные признаки. Сердце — орган жизни (Сердце бьется все чаще и чаще. Да! Теперь решено. Без возврата). Нарушение целостности сердца приводит к смерти (Саданул под сердце финский нож. Письмо к матери). Сердце — орган любви в широком смысле, в том числе любви к Родине (Сердцу милый край! Ленин), орган эмоциональных переживаний (Волнуясь сердцем И стихом. Метель), орган выражения эмоций (Но одна лишь сердцем улыбнется. Голубая да веселая страна...). Сердце — орган познания эмоционального мира, обучения чувствам (Я учусь моим сердцем Цвет черемух в глазах беречь. Хорошо под осеннюю свежесть...), орган обращения к Богу (Смиренным сердцем молюсь тебе. Твой глас незримый, как дым в избе).

В авторской картине мира С. А. Есенина сердце выражено с позиций витальных признаков; оно бывает живое и мертвое; после смерти сердце, как живое существо, превращается в прах (Живое сердце не стучит. Гори, звезда моя, не падай; И сердце превратится в прах. Гори, звезда моя, не падай). Сердце, как живое существо, спит и видит сны (Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных. Край любимый! Сердцу снятся...; Видно, мол, сердца их не разбудишь... Шел господь пытать людей в любви...), обладает голосом (Слушай мое сердце. Закружилась пряжа снежистого льна...), разговаривает, шепчет (Только сердце под ветхой одеждой Шепчет мне. Сторона ль ты моя, сторона!), пьет опьяняющие и трезвящие напитки (Пей, сердце! 1 мая; Уж сердце напилось иной, Кровь отрезвляющею брагой. Пускай ты выпита другим...; Но сердце хмельное любви моей не радо... Сонет), устает (Коль сердце нежное твое Устало. Письмо к сестре). Живому сердцу наносят раны (Наносить сердцу скорбные раны. Слезы), оно болеет (Сердце больное тревожишь. Вьюга на 26 апреля 1912 г.) и его исцеляют (Не исцелить сердца вам наболевшего. Думы).

Как живое существо, сердце обладает перцептивными признаками: сердце осязает (Потому так и сердцу не жестко. Ты запой мне ту песню, что прежде...; Пусть для сердца тягуче колко. Мир таинственный, мир мой древний...), слышит (Но голос мысли сердцу говорит. Русь Советская). Сердце — орган слуха (Слушать сердцем овсяный хруст. Кобыльи корабли), нужный человеку для восприятия природы (Знать, недаром в сердце мукал Издыхающий телок. Пантократор). Обыденная картина мира несколько отличается по представлению способов восприятия. Так, существует, отличный от научной картины мира, способ восприятия, именуемый уловление (уловить ухом, уловить глазом). Этот способ актуален для сердца — у С. А. Есенина органа восприятия прошлого (Он ловит сердцем тень былого. Поэт).

Как добычу, сердце рвут, терзают и поедают чувства-хищники (Но мне другое чувство Сердце гложет. Стансы; Грустно... Душевные муки Сердце терзают и рвут. Грустно...; Ну, а ты даже в сердце не вранишь. Какая ночь! Я не могу), мысли-думы (Сердце гложет плакучая дума... Туча кружево в роще связала...). Хмель не вызывает никаких чувств (Пьяный бред не гложет сердце мне. Улеглась моя былая рана...).

Продолжением витальных признаков выступают признаки антропоморфные. Сердце уподобляется человеку. Сердце, как человек, испытывает эмоции и чувства: сердце любит (Только не встретил Он Сердцу любимых. Песнь о 36; «Что же, красив ты, да сердцу не люб». Белая свитка и алый кушак...), боится, переживает невзгоды (Есть у сердца невзгоды и тайный страх. Пугачев), радуется и успокаивается (Кто же сердце порадует? Кто его успокоит, мой друг? Листья падают, листья падают), волнуется и тревожится («Лишь сердце потревожь». Жизнь — обман с чарующей тоскою), тоскует (И сожмется твое сердце от тоски немой... О дитя, я долго плакал над судьбой твоей...), бывает равнодушным (Проходил я мимо, сердцу все равно. Не криви улыбку, руки теребя...).

Сердце, как человек, наделяется ментальными способностями: оно знает (Слышу я знакомый сердцу зов. Мечта), помнит (Я хотел, чтоб сердце глуше Вспоминало сад и лето. Дорогая, сядем рядом...; Сердцу приятно с тихою болью Что-нибудь вспомнить из ранних лет. Синий туман. Снеговое раздолье...), выражает свои мысли (Что не выразить сердцу словом И не знает назвать человек. Ты прохладой меня не мучай...). Сердце бывает глупым (Глупое сердце, не бейся! Глупое сердце, не бейся...), сумасшедшим (Сумасшедшее сердце поэта. Ты такая ж простая, как все...).

Одним из способов уподобления человеку выступает концептуализация сердца соматическими признаками (признаками тела): (ср.: К сердцу вечерняя льнет благодать. Черная, потом пропахшая выть!; Безо шва стянулась в сердце рана. Мечта; Узнать, что сердцем я продрог. Цветы). У сердца есть части тела, «лицо» и отдельные его части, например, брови — сердце способно хмуриться ([Хлопуша:] Что жестокостью сердце устало хмуриться? Пугачев).

Антропоморфный код дополняется признаками волеизъявления — у сердца есть желания ([Барсук:] Сердце ж спиртику часто хочет. Страна негодяев), признаками характера, среди которых ‘неласковость’, ‘упорство’, ‘дикость’, ‘доброта’, ‘беспутность’, ‘озлобленность’, ‘робость’, ‘нежность’ (Если б знала ты сердцем упорным. Заметался пожар голубой...; И сердцем ... степной дикарь! Пугачев; И сердцем стал с тех пор добрей. Цветы; Но озлобленное сердце никогда не заблудится. Пугачев; Сердце робкое охватывает стужа. Девичник; Сердце нежное твое... Письмо к сестре), интерперсональными признаками: ‘отношение’, ‘родство’ и ‘ласка’, ‘примирение’ (Есть везде родные сердцу куры... Тихий ветер. Вечер сине-хмурый; Сердце ласкаете. Звезды; Помирись лишь в сердце со врагом. Золото холодное луны...; Сердце неласково к шуму. Корова).

В русской языковой картине мира концепты объективируются признаками неживой природы. Для сердца актуальны предметные признаки, а именно признаки артефактов: ‘зеркала’ (Пучились в сердце жабьи глаза. Пугачев), ‘светильника (Трудно сердцу светильником мести Освещать корявые чащи. Пугачев), ‘сосуда’, в котором находятся мысли и чувства (Сердце радо в пурге расколоться. Пугачев; Я пришел ...с полным сердцем. Страна негодяев; Разве мысль эта в сердце поместится. Пугачев), ‘нити’ (Я всегда хотел, чтоб сердце меньше Вилось в чувствах. Может, поздно, может, слишком рано...), ‘гвоздя’ (Непутевым сердцем я прибит к тебе. Ах, метель такая, просто черт возьми!). Сердцу свойственны признаки имущества: ‘товар’ и ‘залог’ (И сердце свое не продашь. Анна Снегина; Невеселого счастья залог — Сумасшедшее сердце поэта. Ты такая ж простая, как все...).

Сердце поэтом представлено признаками стихий — первоэлементов мира: ‘огня’, ‘воды’ (Кипяток сердечных струй. Ну, целуй меня, целуй...; Прояснилась омуть в сердце мглистом. Я обманывать себя не стану...), ‘земли’, ‘камня’ (Схороня в своем сердце любовь. Что прошло — не вернуть; Ну как тут в сердце гимн не высечь. 1 мая). В авторской картине мира С. А. Есенина у сердца не отмечены признаки ‘воздуха’, характерные для русской языковой картины мира.

С позиций пространственных особенностей для сердца актуальны признаки ‘тайника’, где находятся сокровенные мысли и свойства характера (Затаил я в сердце мысли. Край любимый! Сердцу снятся...), ‘хранилища’ чувств (В сердце радость детских снов. Чую радуницу божью...). Сердце наделяется признаками ‘дома’, у которого есть окна (А в сердце светит Русь. О пашни, пашни, пашни...), углы (Сердце, больной уголок. Небо сметаной обмазано...), в этом доме живут и отдыхают (В сердце почивают тишина и мощи. Задымился вечер, дремлет кот на брусе...), в доме-сердце горит свет-жизнь (Тихо погасли огни благодатные В сердце. У могилы). Жильцами сердца обычно бывают чувства (Много в сердце теснилось чувств. Этой грусти теперь не рассыпать...). Само сердце представляется через метафору жильца, и его домом является страсть (В глупой страсти сердце жить не в силе. Я обманывать себя не стану...).

Сердце — это особый мир, в котором строят дом (Но в сердце дома не построил. Теперь любовь моя не та...). В этом мире своя погода: холод, стужа (И сердце, остыть не готовясь. Я помню, любимая, помню...; Сердце остыло. Вечером синим, вечером лунным...), метель (Сердце метелит твоя улыбка. Плачет метель, как цыганская скрипка; У меня на сердце без тебя метель. Голубая кофта. Синие глаза), жара, зной (В сердце тоска и зной. Грубым дается радость). Сердце — место Бога, веры (А в сердце Исус. Я странник убогий).

Временная парадигма концепта сердца состоит из признаков времен года: весны (Помоги мне сердцем вешним Долюбить твой жесткий снег. Серебристая дорога...; За пробуженный в сердце май? Сукин сын), единиц времени: дня прошедшего (На сердце день вчерашний, О пашни, пашни, пашни...), времени суток: ночи (И на сердце изморозь и мгла... Видно, так заведено навеки...; Залегла забота в сердце мглистом. Я обманывать себя не стану...).

Окказиональные признаки сердца в произведениях С. А. Есенина немногочисленны: сердце отождествляется с яйцом (Проклевавшись из сердца месяца, Кукарекнув, взлетит петух. Инония), сумой (В сердце снов золотых сума. Пой же, пой), песней (Ты сердце выпеснил избе... Теперь любовь моя не та...), самородком (Сердце станет глыбой золотою. Руки милой — пара лебедей...), свечой (Воском жалоб сердце Каина К состраданью не окапишь. Пугачев).

Как показал анализ способов концептуализации сердца, для авторской картины мира С. А. Есенина наиболее актуальными выступают вегетативные признаки поля, витальные признаки сна и опьянения, много- и разнообразные эмоциональные признаки, ментальные признаки памяти и знания, интерперсональные признаки ласки, пространственные признаки, в особенности признаки дома, признаки погоды — холода, мороза, жары, стужи, метели, временные признаки ночи. Особую специфику его видения и ощущения внутреннего мира составляет связь сердца с песней, словом и тайной.

Литература

1. Адамчик, В. В. Словарь символов и знаков / В. В. Адамчик. — М.: ACT, Мн.: Харвест, 2006. — 240 с.

2. Александрова, 3. Е. Словарь синонимов русского языка : практический справочник / 3. Е. Александрова. — 7-е изд., стер. — М.: Русский язык, 1993. — 495 с.

3. Бенвенист, Э. Словарь индоевропейских социальных терминов / Э. Бенвенист. — М.: Прогресс-Универс, 1995. — 456 с.

4. Берегова, О. Символы славян / О. Берегова. — СПб.: Диля, 2007. — 432 с.

5. Борискина, О. О. Теория языковой категоризации. Национальное языковое сознание сквозь призму криптокласса / О. О. Борискина, А. А. Кретов. — Воронеж: ВГУ, 2003. — 211 с.

6. Буслаев, Ф. И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве / Ф. И. Буслаев. — М.: РОССПЕН, 2006. — 704 с.

7. Буянова, Л. Ю. Концепт «душа» как основа русской ментальности: особенности речевой реализации / Л. Ю. Буянова // Культура. — 2002. — № 2 (80). — Режим доступа: http://www.relga.rsu.ru/n80/cult80_l.htm

8. Владимирцев, В. П. К типологии мотивов сердца в фольклоре и этнографии / В. П. Владимирцев // Фольклор и этнография: У этнографических истоков фольклорных сюжетов и образов. — Л., 1984. — С. 204-211.

9. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. / В. И. Даль. — С.- Петербург, 1996.

10. Карасик, В. И. Лингвокультурный концепт как единица исследования / В. И. Карасик, Г. Г. Слышкин // Методологические проблемы когнитивной лингвистики; под ред. И. А. Стернина. — Воронеж: ВГУ, 2001. — С. 75-79.

11. Колесов, В. В. Концепт культуры: образ, понятие, символ / В. В. Колесов // Вестник СПбГУ. — Сер. 2. — 1992. — № 3. — С. 30- 40.

12. Колшанский, Г. В. Некоторые вопросы семантики языка в гносеологическом аспекте / Г. В. Колшанский // Принципы и методы семантических исследований. — М.: Наука, 1976. — С. 5-31.

13. Кошарная, С. А. Миф и язык: опыт лингвокультурологической реконструкции русской мифологической картины мира / С. А. Кошарная. — Белгород: БГУ, 2002. — 288 с.

14. Лакофф, Дж. Метафоры, которыми мы живем / Дж. Лакофф, М. Джонсон. — М.: Едиториал УРСС, 2004. — 256 с.

15. Мыркин, В. Я. Понятие vs. концепт; текст vs. дискурс; языковая картина мира vs. речевая картина мира / В. Я. Мыркин // Проблемы концептуализации действительности и моделирования языковой картины мира: материалы Межд. науч. конф.; отв. ред. Т. В. Симашко. — Архангельск: Поморский гос. ун-т, 2002. — С. 46-47.

16. Пименова, М. В. Особенности репрезентации концепта чувство в русской языковой картине мира / М. В. Пименова // Мир человека и мир языка; отв. ред. М. В. Пименова. — Кемерово: ИПК «Графика», 2003. — С. 58-120. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 2).

17. Пименова, М. В. Этногерменевтика языковой наивной картины внутреннего мира человека: монография / М. В. Пименова. — Кемерово: Кузбассвузиздат; Landau: Verlag Empirische Pädagogik, 1999. — 262 с. — (Серия «Этнориторика и этногерменевтика». Вып. 5).

18. Пименова, М. В. Концепты внутреннего мира (русско-английские соответствия): дис. ... д-ра филол. наук / М. В. Пименова. — Санкт-Петербург, 2001. — 497 с.

19. Пименова, М. В. Концепт сердце: образ, понятие, символ: монография / М. В. Пименова. — Кемерово: КемГУ, 2007. — 500 с. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 9).

20. Потебня, А. А. Мысль и язык / А. А. Потебня. — Киев: СИНТО, 1993. — 190 с.

21. Сергеев, С. А. Особенности объективации концепта мечта в русской языковой картине мира: автореф. дис. ... канд. филол. наук / С. А. Сергеев. — Новосибирск, 2005. — 20 с.

22. Словарь русских народных говоров. — Вып. 37: Свято-Скимяга / гл. ред. Ф. П. Сорокалетов. — М.: Наука, 2003. — 415 с.

23. Словарь русского языка: в 4 т. — 2-е изд., испр. и доп / под ред. А. П. Евгеньевой. — М., 1981-1984.

24. Словарь символов. — Режим доступа: http://dic.academic.ru/dic.nsf/simvol/778

25. Смирнов, Ю. И. Сердце и печень врага / Ю. И. Смирнов // Сибирский филологический журнал. — 2004. — № 2. — С. 4-25.

26. Степанов, Ю. С. Константы: словарь русской культуры / Ю. С. Степанов. — М.: Академический Проект, 2001.

27. Тресиддер, Дж. Словарь символов / Дж. Тресиддер. — М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999. — 448 с.

28. Трубецкой, Н. С. История. Культура. Язык / Н. С. Трубецкой. — М., 1995.

29. Фасмер, М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. / М. Фасмер. — Изд-е 2-е, стереотип. — М.: Прогресс, 1987.

30. Фрейденберг, О. М. Миф и литература древности / О. М. Фрейденберг. — М.: Наука, 1978. — 605 с. — (Серия «Исследования по фольклору и мифологии Востока»).

31. Фрэзер, Дж. Золотая ветвь / Дж. Фрэзер. — М.: Изд-во политической литературы, 1986. —703 с.

32. Pokorny, J. Indogermanisches etymologisches Wörterbuch / J. Рокоту. — Bern, 1959. — Bd. 1

Развитие языка сопровождается действием двух сил. Одна из этих сил включает в себя процессы, приводящие языковую систему к новому виду, что находит своё отражение в языковых изменениях. Действия второй силы приводят к появлению новых языковых форм, но исходные языковые понятия остаются неизменными. Это создает условия для непрерывной эволюции языка при сохранении его общей целостности и единства. Еще В. фон Гумбольдт отмечал, что «язык тесно переплетен с духовным развитием человечества и сопутствует ему на каждой ступени его локального прогресса или регресса, отражая в себе каждую стадию культуры» (Гумбольдт, 1984: 48). В каждом языке отражены донаучные народные представления о человеке; в языковых знаках можно отыскать информацию обо всем познанном и освоенном во внешнем и внутреннем мирах.

Концепты отличаются от лексического значения слова тем, что сохраняют свою структуру, не теряют включенные в эту структуру признаки на протяжении истории народа. Структура концептов только пополняется за счёт выделения дополнительных признаков. Такое пополнение зависит от развития материальной и духовной культуры народа. Так, например, сердцем в народе до сих пор называют «подложечку»; в научной парадигме сердце — это телесный орган, от которого зависит кровообращение; из-за развития науки и техники у концепта сердце в XX веке появился новый признак — ‘мотор’ (А вместо сердца — пламенный мотор), ‘фотография’ (проявилось в сердце).

При анализе того или иного концепта исследователь ставит перед собой разнообразные задачи: выявить когнитивные признаки и воссоздать структуру концепта, проанализировать развитие концептуальной структуры в диахронии языка, выявить типологические признаки концептов на материале разных языков (Пименова, 1999), описать фрагменты концептуальной системы с учётом авторских особенностей её репрезентации (см., например, Бутакова, 2001). Рассмотрим вопрос о типовых (присущих большинству структур) образных элементах концептуальных структур, свойственных для описания метафизических составляющих человека и относящихся традиционно к сфере внутреннего мира.

Концепты реализуются в языке различными способами. Так, у одного и того же концепта может быть несколько способов обозначения. Например, концепт Родина в русском языке может реализоваться посредством лексем (Отчизна), композитов (Родина-мать, Русь-матушка), а также словосочетаний (как родная земля, родная сторона, малая родина) и т. д. Описание концепта может происходить в виде определения всего набора признаков, свойственных исследуемому концепту. Такие признаки формируют структуру концепта. Под структурой концепта понимается многоуровневая совокупность всех признаков, свойственных тому или иному концепту. Выявление структуры концепта возможно через наблюдения за сочетаемостью соответствующих языковых знаков.

Концепты внутреннего мира обычно представлены в языке посредством метафор. Как отметил А. П. Чудинов, «Каждая из ... метафор — это только мелкая деталь, малозаметное стёклышко в огромной мозаике, но подобные образы — это реализация действительно существующих в общественном сознании моделей... Важно подчеркнуть, что метафорическое зеркало отражает не реальное положение дел..., а его восприятие в национальном сознании» (Чудинов, 2003: 211). Метафора привычна в описании любых реалий, она может быть выражена, кроме языковых способов, иными знаками. Жестами могут быть выражены разнообразные концептуальные метафоры. Так, носители русского языка жестом, который обозначается как «повертеть пальцем у виска», передают концептуальную метафору ‘ГОЛОВА — МЕХАНИЗМ’. Такие концептуальные метафоры могут соотноситься с языковыми выражениями таких метафор (ср.: одного винтика не хватает). Носители английского языка используют другую концептуальную метафору, употребляя жест «костяшками пальцев, согнутыми в кулак, постучать по чужой голове», который сопровождается словами Is anybody home? ‘Есть кто-нибудь дома? (по-русски мы говорим: не все дома, сопровождающий жест при этом несколько другой — стучат согнутым указательным пальцем в области выше виска). Здесь речь идёт о концептуальной метафоре ‘ГОЛОВА — ДОМ’. Концептуальные метафоры могут трансформироваться (ср., например, метафору ‘ГОЛОВА — ВЕРХНЯЯ ЧАСТЬ ДОМА’: чердак; крыша поехала; У него из голубятни все голуби улетели; У него изба без верху, одного стропильца нету. Даль).

Метафора — это перенос из области источника в область-мишень. Область-источник (которую ещё называют донорской зоной) — это та основа, признаки, свойства и значимые характеристики которой переносятся на другую область описания (реципиентную зону). Человеку не нужно придумывать слова; он пользуется теми ресурсами, которые есть в его языке. Внутренний мир человека — область абстракции; составляющие этой области — явления метафизические, ирреальные. Для того, что передать эти ирреальные сущности, язык предоставляет возможности использования знаков, закрепивших за собой уже существующий физический опыт.

В основе концептуальных метафор находятся когнитивные модели. Под когнитивной моделью понимается некоторый стереотипный образ, с помощью которого организуется опыт, знания о мире. Такая модель определяет нашу концептуальную организацию опыта, наше к нему отношение, а также то, что мы желаем выразить. Иными словами, значение слова может быть представлено в виде когнитивной модели — структуры представления знания — связанной схематизации опыта, в которой фиксируются прототипические знания о действительности, содержится основная (типовая) информация о том или ином концепте. Когнитивные модели, так или иначе реализованные в языковых знаках, обнаруживают относительную простоту структурных типов и представляют собой последовательную систему, построенную на универсальных законах. Концептуальные метафоры и соответствующие когнитивные модели, используемые для описания внутреннего мира человека, можно свести в виде универсальной типовой образной части структуры концептов.

Концептуальная метафора является результатом процесса образного переосмысления мотивирующего признака. Структуры концептов абстрактной сферы формируются за счёт признаков предметов или явлений, уже названных и познанных, представленных в виде знаков в данной семиотической системе. Концептуальные метафоры группируются в парадигмы, которые объединяются на основе вегетивных, зооморфных, антропоморфных, социоморфных, предметных, метеорологических, пространственных признаков.

В качестве иллюстраций используются выражения, при помощи которых в русском языке репрезентируется концепт душа́ — ключевой концепт русской культуры. Ключевым концептом культуры может считаться тот концепт, когда слово, его репрезентирующее, «представляет собой общеупотребительное, а не периферийное слово» (Вежбицкая, 1999: 283). На то, что слово душа для носителей русского языка частотно, обратил внимание ещё М. Горький: «душа — десятое слово в речах простых людей, слово ходовое, как пятак».

1. Как видно из приведенной выше схемы, концептам внутреннего мира свойственно представление в языке через признаки мира внешнего. Описывая явления внутреннего мира, носитель языка соотносит их с тем, что другим носителям (и ему самому) уже известно. Так возникает уподобление души стихиям, веществу, растениям, живым существам, предметам. Существующие знания о мире принадлежат к фонду общей для всех носителей языка информации. Таким образом, концепты внутреннего мира соотносятся с концептами мира физического на основе уподобления (сравнения/ аналогии) первых вторым. Характеристика, на которой основывается такое уподобление (сравнение/ аналогия), позволяет утверждать сходство между известным и неизвестным. Такое сходство квалифицируется как признак концепта. Признак концепта — это то основание, по которому сравниваются некоторые несхожие явления. Реконструкция структуры концепта осуществляется путём выявления всех возможных признаков, которые могут быть объединены по общей для них видовой или родовой ассоциативной характеристике.

2. Признаки стихий реализуются через характеристики огня, воды, воздуха и земли (огонь — душа горит; пламя души; вода — изливать душу; воздух — душевные порывы; душевные бури; земля — посеять в душе; бросить в душу зерно сомнения). В некоторых языковых картинах мира, в которых обычно отображаются и мифологические представления, такие признаки дополняются признаками камня (душа окаменела/ закаменела). Камень у многих народов считается одним из первоэлементов мира, символически представляет «мёртвую» природу. Душе приписывается этот признак на основании существующих обрядовых практик: «камень может осмысляться как локус, в котором пребывает душа человека в течение 40 дней после смерти: камень кладут около головы умирающего рядом с сосудом с водой и полотенцем... Камень, покрытый полотенцем, держат в красном углу в течение 40 дней после смерти человека (рус.). Древний обычай устанавливать надгробные камни также объясняется стремлением «связать» душу, «привязать» её к могиле, дать ей обиталище, чтобы она не блуждала по свету» (Левкиевская, Толстая, 1999: 451). В таком случае возможно говорить о метонимическом переносе.

Некоторые признаки концепта выражаются косвенно, для их выявления необходимо использовать интерпретативные процедуры или искать аналогии (выражения остудить душу; душа остыла означают, что душа может быть горячей, ср.: горячая/ тёплая душа; температурные метафоры используются для описания как стихийных, так и вещественных признаков концептов). Признаки стихий могут контаминироваться (ср. пример, где совмещаются признаки ‘огня’ и ‘воды’: С гробов их в души огнь польётся. Когда по рощам разнесётся Бессмертной лирой дел их звук. Державин. На взятие Измаила; ср. также: страстный, огненный поток душевных излияний).

Один и тот же признак может выражаться в языке разнообразными языковыми способами. Так, признак ‘огонь’ у концепта душа в языке реализуется при помощи (1) отдельных слов — разными частями речи: глаголами и производными (душа загорелась разг.; зажечь душу; горящая душа), именами существительными и прилагательными (пламенная душа; пламя души), (2) сочетаниями слов — свободными и устойчивыми (душа горит; огонь души; горение души).

3. Признаки вещества у концептов внутреннего мира вариативны. Чаще вещество представлено признаками металла, жидкости, газа, кристалла (жидкость — душа кипит; кипящая душа; кристалл — кристалл души; кристальная душа). Концепты отличаются друг от друга своими структурами или фрагментами структур. Некоторые признаки могут включаться в структуры концептов в виде окказиональных, т. е. свойственных отдельным носителям языка. Так, признак ‘металл’ у концепта душа — окказиональный (— Эх, Женя, напоказ живёшь! Начистил душу, как самовар перед праздником — вот светло блестит! А душа у тебя медная, и очень скучно с тобой... Горький). Признак ‘газ’ в структуру концепта душа не входит, однако он выявлен у других концептов внутреннего мира, таких, как, например, злость, сомнение (злость и сомнение испарились / улетучились), гнев (задохнуться от гнева), надежда (надежды развеялись как дым; надежда улетучилась).

Стихии и вещества относятся к неживой природе. Живую природу представляют растения, живые существа.

4. В русской языковой картине мира растения, как и люди, имеют душу. Растения могут быть описаны через разные группы признаков. Вегетативный (растительный, фитонимический) код является одним из универсальных способов описания мира и его фрагментов, который обычно используется в системах различных классификаций. Первую группу формируют морфологические признаки растения: корни, ветви, листья, стебли/ стволы, цветы, плоды (корни — прирасти душой; цвет/ цветение — цветенье души; ветви — обломать душу; листья — оборвать душу; ствол — Собой красава, да душа трухлява; ср. также: Но скоро чёрствая кора с моей души слетела... Лермонтов. Маскарад; плоды — горечь души; душевная горечь; ср. также: Право, у вас душа человеческая всё равно что пареная репа. Гоголь. Мёртвые души). Вторую группу образуют признаки видов растений: цветы, злаки, деревья, трава (цветы — душа цветёт/ расцвела; расцвести душой; трава — соломенная душа прост.). Третью группу образуют признаки растительного массива: лес, бор, сад, нива (лес — чужая душа — темный лес, бор — чужая душа — тёмный бор; нива — нива души; сад — сады души).

5. Самые обширные по количеству групп признаков представляют собой признаки живого существа. Такие признаки называются витальными. К ним относятся общие для живых существ особенности: жизнь/ смерть, наличие дыхания, способность спать/ просыпаться, необходимость питания, движение/ отсутствие движения, физическое состояние и т. д. К этому разряду признаков возводят те свойства и качества, которые характерны для всего живого мира. Душа наделяется такими особенностями (жизнь/ смерть — живая душа; убить душу, дыхание — душа дышит; сон/ пробуждение ото сна — душа спит; пробуждение души; питание — душа жаждет; напитать душу; движение и его отсутствие — движения души; душа замирает; физическое состояние — душе муторно; уставшая/ утомлённая душа). Как любому живому существу, душе присущи перецептивные признаки (восприятие): у души есть зрение (душа видит; душевные очи устар.; слепота души; душевная слепота; душа ослеплена), слух (душа душу слышит; душа внемлет; глухая душа), вкус (душе тошно; душе сладостно), осязание (касание души), обоняние (душа чует).

Витальные признаки членятся на два вида — относящиеся ко всем живым существам и относящиеся к человеку. Первый вид формируют зооморфные признаки, второй — антропоморфные.

6. Народные представления о явлениях внутреннего мира отражают архаические языческие воззрения на природу человека и его место в мире. Во многом эти взгляды носят символический характер и могут интерпретироваться только сквозь призму древних религиозных верований и мифологических представлений. Большая часть витальных признаков актуализирует характеристики живых существ, отдельные свойства которых непосредственно или опосредованно указывают на зооморфную природу некоторых метафизических составляющих человека. Признаки животных, птиц и насекомых составляют зооморфный код, используемый для описания концептов внутреннего мира человека.

В представлениях носителей языка закреплены основные обобщённые характеристики животных, такие, например, как свирепость, дикость, неожиданность появления, непредсказуемость действий и под. Эти признаки отмечены у концепта душа (душа взыграла; душа чуть не выскочила; одичалая душа; свирепая душа). Для концепта душа свойственны признаки конкретных животных: волка (волчья душа у кого), зайца (заячья душа у кого), льва (львиная душа), собаки (собачья душа прост.). Зооморфный код позволяет описать характер человека, его поступки, определяя их как стереотипы, закреплённые в народной культуре. В русской культуре волк — дикий зверь (сколько волка не корми — всё в лес смотрит), лев — символ храбрости (храбрый/ смелый, как лев). По замечанию М. М. Маковского, существуют ещё и мифологические основания для такого соотнесения: заяц, например, «тотем, вместилище души» (Маковский, 1997: 88). В таком случае, последнее соотнесение — метонимическое.

Орнитологические характеристики души чаще представляются предикатами движения по воздуху (душа летит/ парит/ взлетает/ уносится/ отлетает/ улетает /вылетает из тела и т. д.) и описанием её крыльев (крылатая душа; лететь на крыльях души; воспарить на крыльях души). Косвенным орнитологическим признаком концепта душа выступает ‘трепет’ (душа трепещет; душа встрепенётся; ср.: птица трепещет). Душа определяется признаками конкретных птиц: голубя (голубиная душа), лебедя (лебединая душа), орла (орлиная душа; душа-орлица окказ.), ласточки (душа- ласточка). За этими образами птиц закреплена символика, весьма значимая для русской (и, шире, славянской) культуры. Эти символы — очень древние, они носят тотемный характер (Пименова, 2004).

Третью группу зооморфного кода представляют энтомологические признаки. Душа в авторских произведениях часто отождествляется или сравнивается с насекомыми, а именно с пчелами или бабочками (Злая старость хотя бы всю радость взяла, А душа моя так же пред самым закатом Прилетела б со стоном сюда, как пчела, Охмелеть, упиваясь таким ароматом. Фет. Моего тот безумства желал...; Не властна стать душа державой полномочной И бьётся, в тщетности, с заботою бессрочной, Как бабочка в тюрьму оконного стекла. Бальмонт. Сон за бессонницей). Для этого сравнения и отождествления основанием служат народные поверья, закреплённые в мифологических системах разных народов, в том числе — русского: «душа человека после смерти могла перевоплощаться в насекомых» (Маковский, 1995: 142-145).

7. Антропоморфные признаки — самые разнообразные. Эти признаки можно определить в виде следующих групп: эмоциональные и ментальные признаки, признаки характера, социальные признаки. Последние подразделяются ещё на несколько подгрупп признаков: этических, религиозных, национальных, признаков занятий и культуры. Душа, как человек, наделяется характером (неуёмная душа; беспутная душа; властная душа), эмоциями (душа радуется; душа плачет; душа тоскует; горести души), ментальными (душа душу знает; душа понимает) и социальными признаками (свободная душа; бедная душа; нищета души; богатство души). Исторически некоторые метафоры переосмысляются, та коннотация, которая свойственна была некоторым выражениям, в современном языковом восприятии меняется на полярную: то, что допускалось в сочетаниях раньше, сейчас не употребляется. В современном русском языке богатство души — метафора мелиоративная, которая ранее могла встречаться с другой оценкой: «внутреннее богатство, — отмечает О. Н. Лагута, — может быть и губительным: Душе моя, почто грехами богатееши? Канон покаянный ко Господу» (Лагута, 2003: 115). Те же исторические изменения наблюдаются у признака ‘нищета’: ср. библейское выражение блаженны нищие духом (оценка ‘хорошо’) и современное нищета духа/ души (оценка ‘плохо’).

Группа социальных признаков дополняется этическими (подлая душа; корыстная душа), религиозными (душеведец — один Бог; молитва души; душевная чистота) и национальными признаками (русская душа), а также признаками занятий (душевные дела; занятия души; занять душу чем; дело всей души).

Выявление структуры концепта можно уподобить процессу разворачивания конфеты: снимаешь обёртку, а там — ещё один фантик, убираешь его — там следующий, и т. д. Процесс описания структуры концепта схож. Заметив один признак концепта в определённом контексте, рядом можно обнаружить ещё один, но относящийся уже к другому культурному коду. Например, в таком примере, как: Но холодом полночным всё убило, Что сердце там так искренно любило И чем душа так радостно цвела. Фет. Знакомке с юга, — отмечаются два признака — вегетативный признак цветения (душа цвела), относящийся к вегетативному коду, и, сопутствующий, эмоциональный признак (радостно), причисляемый к витальному антропоморфному коду.

8. Предметные признаки реализуются посредством нескольких групп, которые формируют признаки артефакта, продуктов, имущества, а также эстетические признаки. В структуру концепта душа включены все указанные группы признаков, которые реализуются посредством метафор (артефакт: зеркало — глядеть прямо в душу; рассмотреть в душе; отразиться в душе; нить — вымотать всю душу; связать душу; душевная связь; музыкальный инструмент — играть на струнах души; затронуть струны души; механизм — душевный механизм; пружина души; продукт: хлеб — чёрствая душа; зачерстветь душой; пища — душу гложут сомнения; имущество: продать душу; иметь душу; владеть какой душой; обладать какой душой; отдать душу; своя/ чужая душа).

9. Концепт может быть описан посредством шести основополагающих категорий — измерение, оценка, качество, количество, пространство и время. Ещё Э. Кассирер говорил о том, что в языке выражены как мифологические, так и логические формы мышления (Cassirer, 1923—1929). Он постулировал целостность человеческого сознания, объединяющего различные виды ментальной деятельности.

Оценка выражается различными видами: общей и частной. Для души характерна эстетическая оценка: изящество — изящество души; красота — красота души; душевная красота. Она измерима, среди диментсиональных признаков души выделены высота — высокая душа, ширина — широта (русской) души, глубина — глубина души, мелкая душонка, вес — невесомая душа, размер — великая душа. Квантитативность используется для выражения качеств характера: мягкая душа. Квантитативные признаки, с одной стороны, могут описывать характер человека — малодушие, а с другой — собственно человека — ни одной живой души.

При помощи концепта душа может быть описан внутренний мир человека (душевный мир; мир души). Группа признаков, объединённых на основании описания мира, чрезвычайно разнообразна. В мире души горят звёзды (загораются звёзды в душе), светит солнце (свет души; озарить душу), происходят разные события (что творится в душе), в том числе стихийные бедствия (потрясти душу до основания; горе затопило душу; хлынуть в душу) и погодные явления (душевные бури/ грозы).

Внутренний мир может быть представлен пространственной вертикалью — оппозицией ‘верх-низ’ (высокая душа; низменная душа) — и горизонталью — например, оппозицией ‘близко—далеко’ (близко душе; не коснуться души) и характеристиками ‘поверхности’ (на душе, по душе).

Концептуальные метафоры, относящиеся к пространственным, чрезвычайно разнообразны. Они позволяют описывать метафизические сущности через признаки вместилища (быть в душе), хранилища (хранить в душе), тайника (таить в душе), а также через признаки строения (склад души), признаки внутреннего мира, который отличается особенностями ландшафта (свалиться с души; возвышенная душа).

Признаки строения реализуются через характеристики дома животных, насекомых и птиц, признаками строения (жилого дома, надворных построек и нежилых строений). Душа определяется признаками дома (жить в душе; населять душу), у которого есть двери и окна (открыть душу; стучаться в душу). Душе присущи признаки двора и надворных построек (водвориться в душе; отыскать лазейку в душе; наплевать в самую душу; не плюй в душу; ср.: не плюй в колодец — пригодится воды напиться). У концепта душа выделены признаки ‘святилища, храма’ (храм души; святилище души; алтарь души).

Душа может быть представлена через признаки дома зверей и птиц — гнезда, норы (угнездиться в душе; влазить в душу к кому; вползать в душу; втиснуться в душу).

10. Темпоральный код, который используется для описания концептов внутреннего мира, можно объединить в несколько групп. Первую группу формируют признаки времени жизни (вечная душа; бессмертная душа), вторую — признаки единиц времени (мгновения души; часы душевных тревог; дни/ месяцы/ годы душевных невзгод), третью — признаки календаря (весна души; зима души/ в душе), четвёртую — признаки времени суток (на душе светло/ темно; сумерки души; заря души/ в душе) и т. д.

Указанные признаки могут использоваться для описания не только концептов внутреннего мира, но и мира внешнего. Так, человек, тело и различные соматические явления предстают в языке через такие же концептуальные метафоры (растительный код: плод «ребёнок внутри утробы», стихийный код: не человек, а огонь/ вихрь/ ураган; толпа затопила помещение; зооморфный код: лететь на свидание; супруги «те, кто идёт в одной упряжке»; крыльями взметнулись руки; крылья носа; предметный код: продать в рабство; манипулировать людьми и т. д.). Согласно Эрлу Маккормаку, «путём определённых иерархически организованных операций человеческий разум сопоставляет семантические концепты, в значительной степени несопоставимые, что и является причиной возникновения метафоры. Метафора предполагает определённое сходство между свойствами её семантических референтов, поскольку она должна быть понятна, а с другой стороны — несходство между ними, поскольку метафора призвана создавать некоторый новый смысл...» (Маккормак, 1990: 359). Концепт — это способный быть означенным в языке образ, представление о мире или его фрагменте. Создание тех или иных представлений имеет свои законы. Как пишет А. А. Потебня, «основные законы образования рядов представлений — это ассоциация и слияние. Ассоциация состоит в том, что разнородные восприятия, данные одновременно, или одно вслед за другим, не уничтожают взаимно своей самостоятельности, подобно двум химически сродным телам, образующим из себя третье, а, оставаясь сами собой, слагаются в одно целое. Два цвета, данные вместе несколько раз, не смешиваясь между собой, могут соединяться так, что мы одного представить себе не можем, не представляя другого. Слияние, как показывает самое слово, происходит тогда, когда два различных представления принимаются сознанием за одно и то же, например, когда нам кажется, что мы видим знакомый уже предмет, между тем, как перед вами уже другой» (Потебня, 1993: 91). Такое соотнесение различных явлений создаёт ассоциативные ряды, которые группируются и конструируют концепт.

Таким образом, концептуальная структура представляет собой развитие человеческого опыта по как минимум двум путям освоения мира: (1) дуальность мышления представлена в виде антиномии «живое — неживое», где к живому в русской языковой картине мира относятся растения, животные, человек, к неживому относятся стихии, вещества, предметы; (2) системное познание мира, где каждый элемент системы обозначает определённый участок человеческого опыта, осознанный и сохранённый в виде устойчивых компонентов сознания, которые, закрепляясь за соответствующими языковыми знаками, переносят эту часть опыта в другие области познаваемого.

Задание:

В структуры некоторых концептов входят символические и иронические признаки. Можете ли Вы назвать такое в структуре концепта душа?

9.3. Символические признаки как составная часть концептуальной структуры

Концептуальный анализ может производиться на различном языковом материале. Это могут быть толковые словари, словари словообразовательных элементов языка, фразеологические единицы, словари эпитетов, словари пословиц и поговорок и т. д. При анализе материала одного словаря или одного типа словарей выявляется далеко не полная структура исследуемого концепта. На материале словарей можно выявить только ту часть структуры исследуемого концепта, которая включает в себя мотивирующие и понятийные признаки. Образные, ценностные и символические признаки на материале словарей выявляются фрагментарно. В случае изучения концепта в концептуальной картине мира носителей языка следует учитывать все способы его объективации в языковой картине мира, и для этого необходимо обращаться к данным всех указанных словарей, а также к литературным источникам по причине неполной фиксации того многообразия концептуальных признаков, которое наблюдается в концептуальной картине мира. Только в этом случае возможно выявить и описать более или менее полную структуру концепта.

Символ — это знак, скрывающий бесконечное множество смыслов. Образы языка, выражающие тот или иной символический смысл, раскрывают забытые мифы и религиозные представления народа.

Для рассмотрения вопроса о связи мотивирующих, понятийных и символических признаков обратимся к структуре концепта радуга (см. подробнее в: Пименова, 2008: 688-700). Радуга — цветная дуга, опоясывающая небо (обычно после дождя) — один из самых замечательных природных символов. Этот символ распространен не только в языке, народных поверьях, но и в иконографии, геральдике, эмблематике, где обычно используется символ трехцветной радуги (актуальны красный, желтый и синий цвет) или пятицветной (к указанным добавляются зеленый и фиолетовый цвета).

По замечанию П. Я. Черных, в древнерусском языке не было слова радуга: говорили дуга, в памятниках древнерусской письменности это слово встречается только в значении «радуга» (Черных, II: 95). Слово радуга — сравнительно позднее новообразование на базе дуга, возникшее из радо-дуга (там же). В фольклоре и в старинных народных поверьях с радугой связываются радостные переживания, поэтому этимологи сходятся во мнении, что первая часть слова ра- сближается с прилагательным рад, существительным радость, глаголом радоваться (ср.: укр. весёлка «радуга», болг. вясёлка «радуга»; Ни разу в небесах не появлялась веселая радуга... Петкевич. Возвращение на родину; ср. также: От этого корня произошли слова разум, радость, радуга — у-ух, много слов на «ра»! Москвина. Небесные тихоходы: путешествие в Индию). Отсюда упоминания радуги в качестве символа счастья, радости (К привычному, нарастающему утром гулу мчащихся по Зее-штрассе машин прибавились звуки дождя ... веселой летней грозы, когда на небе появляется умытая радуга и тянет выбежать во двор, чтобы впитать в себя исходящую от нее радость... Новикова. Мужской роман). Первоначально слово веселка (веселуха, висялуха) означало «висящая (на воздухе)» (Афанасьев, 2001: 347).

По всей вероятности, начальное ра- в слове радуга связана с солнцем, понимаемым как животворящее начало в мире (Может ли кто в свете небесном Чтиться равно солнцу тому, В сердце моём мрачном, телесном Что, озарив тяжкую тьму, Творит его радугой мира? Пой лира! Державин. Радуга). Радуга — «символ небесно чистого, ожидаемого, дарующего жизнь, таинственного и величественного» (Шейнина, 2006: 56). Связь радуги и солнца проявляется в признаках ‘небесного огня’, ‘искр’ (Горит на солнце радуга. Ваншенкин. Писательский клуб; Тучи искр, сверкание, вспыхивающая радуга. Серафимович. Железный поток), ‘света’ (Дождь как будто бы утихал, и где-то за Ново-Клюквином засветилась неяркая радуга. Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина), ‘сияния’ (Разрозненными осколками сияла радуга. Новиков-Прибой. Цусима) и ‘игры’, а игра — занятие богов, ибо их существование лишено забот о хлебе насущном (солнце играет; радуга играет (красками); ср. Нау спускалась на берег и стояла, пока вдали не начинала играть радуга. Рытхэу. Когда киты уходят).

А. Н. Афанасьев пишет, что в Тверской губернии это слово произносили как «рай-дуга»; «радуга первым свои слогом соответствует немецкому regen и означает водоносную, дождевую дугу» (Афанасьев, 2001: 345). Радуга — это проявление небесной живительной влаги (дождя) и небесного живительного огня (солнца). С другой стороны, радуга — творение Бога (Могучий, Воздвиг прозрачную дугу И живописные шлет тучи! Фет. Нежданный дождь), отсюда артефактные признаки радуги, выражающиеся в строительных метафорах моста, ворот, арки (Встают с серебряным карнизом Чрез все полнеба ворота, И там, за занавесом сизым, Сквозит и блеск и темнота. Майков. Гроза; Как неожиданно и ярко, На влажной неба синеве, Воздушная воздвиглась арка В своем минутном торжестве. Тютчев. Как неожиданно и ярко...).

В «Словаре русского языка» лексема радуга определяется как «разноцветная дугообразная полоса на небе, образующаяся вследствие преломления солнечных лучей в дождевых каплях» (СРЯ, III: 581). Символика радуги совсем не нашла своего отражения в толковом словаре. Остановимся подробнее на понятийных, образных и символических признаках этого концепта.

Одним из самых распространенных понятийных признаков радуги является признак ‘цвет’ (Он подходил, радуга отступала, обесцвечиваясь, пока не исчезла совсем. Галкина. Вилла Рено; Мне привиделось, что ... ручеек от которого, звеня, падает вниз на скалы и там расцветает радугой. Слипенчук. Зинзивер), актуализирующийся в языковом материале через варианты ‘многоцветье’ (...Витые свечи всех цветов радуги. Паустовский. Сказочник), ‘краски’ (Видеть так радостно тонкие краски, В радугах ваших, прозрачновоздушных, Неба родного мне чудятся ласки. Фет. Поэтам), ‘пестрота’ (По земле — зеленая же мурава и пестрая радуга цвета. Екимов. Память лета). Общее значение символа радуги может дополняться интерпретацией цвета. Признаки цвета радуги могут сужаться: этот небесный объект человеку видится в определенном цвете; радуга бывает алой, красной, багровой (И надо мною лишь одним Зарею радуга стояла. Фет. Нежданный дождь; Подымалась красна зорюшка, Рассыпала ясной радугой Огоньки-лучи багровые. Есенин. Лебедушка), ярко-зеленой (Радуга ярким смарагдом горит. Фет. Аваддон), желтой (Она переждала благодатную, с холодным цветочным запахом и белым градом, щедрую грозу в теремке на детской площадке, а потом пошла ... туда, где небесная радуга, с преобладанием тусклой электрической желтизны, угрюмо горела в лиловом полумраке рассеянных туч. Славникова. Стрекоза, увеличенная до размеров собаки), серой (В общем, получалось так: облако, а сверху — серая радуга. Коваль. Недопесок), голубой (К полуночи ударил мороз, и вокруг луны, которая вышла из сизых облаков, засияла голубая радуга. Коваль. Недопесок), васильковой с розовым оттенком (Вокруг него радуга васильковая с розовым разводом. Коваль. Недопесок), фиолетовой (Солнце опять выглянуло, все заблестело, а на востоке загнулась над горизонтом невысокая, но яркая, с выступающим фиолетовым цветом, прерывающаяся только в одном конце радуга. Л. Н. Толстой. Воскресение). Радуга может быть одноцветной, двухцветной (А солнце по-прежнему светит, и весь мир объяла сине-малиновая радуга, одним концом на далекий лес, другим в речку-воду в небо тянет. Проскурин. В старых ракитах), трехцветной (В небе над лесом вспыхнула молодая трехцветная радуга... Проскурин. В старых ракитах), четырехцветной (Как ни странно, радуга здесь тоже была, только четырехцветная. Осипов. Страсти по Фоме), семицветной (И кого умудрит господь уразуметь тайную силу его, тот видит ее и в зорях алых, и в радуге семицветной, и в красном солнышке, и в ясном месяце, и в каждом деревце, в каждой травке, в каждом камешке. Мельников-Печерский. В лесах).

Радуга представлялась как отражение солнца — небесного света, что «сказалось в ее понимании как божественной истины» (Адамчик, 2006: 163). Согласно распространенному истолкованию, «красный цвет радуги олицетворяет гнев Божий, желтый — щедрость, зеленый — надежду, синий — умиротворение природных сил, фиолетовый — величие» (там же). Такое понимание цветов радуги более свойственно геральдике, в религиозной символике — другая интерпретация. В словарях символов указывается: что в христианстве иначе трактовались «три цвета радуги: синий — Всемирный потоп, красный — мировой пожар, а зеленый — наступление мира на земле» (Вовк, 2006: 73). В современных политических реалиях используется другая символика цветов радуги (Цвета флага мне тоже нравятся: бело-сине-красный — это как радуга. Гетманский. Белый, синий, красный...). Отклонение от чистоты оттенка того или иного цвета радуги трактовалось как зловещий знак, предупреждающий о грядущем (К закату небо поголубело, гроза не разразилась, но дышать становилось все легче, только со стороны солнца в небесах стоял туман, и по обе стороны от светила возникла маленькая какая-то бурая радуга, как ореол, как страшный знак, с еле заметной сизой полоской. Петкевич. Явление ангела).

Для концепта радуга актуален дименсиональный признак формы (радуга-дуга). «Слово дуга указывает на согнутую линию; у нас оно употребляется для обозначения части круга и упряжного снаряда... Отсюда справедливо будет заключить, что слово дуга в древнейший период языка было синонимическим луку» (Афанасьев, 2001: 343). В древности радугу считали огромным луком Индры, из которого пускались стрелы, поражающие злых духов, прятавшихся в черных тучах. «Наши предания дают Перуну вместе с молниеносными стрелами и огненный лук; доселе уцелевшая в народе поговорка: «Ах, ты, радуга-дуга! Ты убей мужика!» ясно намекает на древнее представление радуги Перуновым луком, с которого пускались смертоносные стрелы» (Афанасьев, 2001: 343). С. Есенин использует символ «радуга-лук» для выражения значения богоборчества (Кто-то с новой верой, Без креста и мук, Натянул на небе Радугу, как лук. Есенин. Инония).

Другая половина кольца радуги, ее полусфера считалась на самом деле имеющей цельную, полную форму: вторая половина полусферы представлялась погруженной в океан, что подчеркивало божественное совершенство этого природного явления, т.к. круг почитался символом законченности, завершенности, непрерывности развития мироздания, времени, жизни, их единства, а также символом верховной власти. Языковой материал показывает, что форма радуги может быть описана образными признаками ‘(двойного) кольца’ (Мы вошли в облачко, и в двойном кольце радуги я увидел внизу отчетливую тень нашего самолета. Каверин. Два капитана), ‘(полуразрушенного) свода’ (...А между тем радуга крадется из-за деревьев и в виде полуразрушенного свода светит матовыми семью цветами на небе. Гоголь. Мертвые души), ‘арки’ (Грозу унесло без следа, и, аркой перекинувшись через всю Москву, стояла в небе разноцветная радуга, пила воду из Москвы-реки. Булгаков. Мастер и Маргарита), ‘круга’ (Из глаз сыпались искры, голову обносило, перед лицом, не потухая, яркими, разноцветными кругами каталась радуга, на уши давило, и под грудью, в клубок свитая, путалась, душила липкая нитка тошноты. Астафьев. Царь-рыба), ‘коромысла’ (Коромысло, коромысло, с нежными крылами. Как оно легко повисло В воздухе над нами. Бальмонт. Коромысло; Но качнулось коромысло золотое в Небесах. Бальмонт). По словам А. Н. Афанасьева, «в некоторых местах России верят, что радуга есть блестящее коромысло, которым Царица Небесная (древняя богиня весны и плодородия = громовница; воспоминания о ней двоеверный народ слил с именем Богородицы, именуемой сербами Огненной Марией) почерпает из всемирного студенца (океан-моря) воду и потом орошает ей поля и нивы. Это чудное коромысло хранится на небе и по ночам видится в блестящем созвездии Большой Медведицы, как об этом можно заключать из описательного названия, придаваемого означенному созвездию в Волынской губернии: «Дивка воду несе»; в Оренбургской губернии оно зовется коромысл» (Афанасьев, 2001: 348).

В русском языке слово дуга имеет два значения — «радуга» и «часть/ деталь конской упряжи». С. А. Есенин прямо указывает на ‘дугу — часть упряжи’ (Мы радугу тебе — дугой, Полярный круг — на сбрую. О, вывези наш шар земной На колею иную. Есенин. Пантократор; Разметем все тучи, Все дороги взмесим, Бубенцом мы землю К радуге привесим. Есенин. Небесный барабанщик). Признак ‘дуга’, будучи мотивирующим для слова — репрезентанта концепта, сохранился и ныне функционирует как понятийный. Метонимический перенос этого признака приводит к появлению у радуги образного признака ‘коня/ лошади’ (Все в природе взбунтовалось и восстало, вздыбилась крутая радуга, упираясь концами в долину где-то внизу, много ниже «Империала». Набатникова. День рождения кошки). Конь символизирует мощь, жизненную силу, благородство и красоту. Иной символ радуги — бык. В сравнении с быком образ коня отмечен большей возвышенностью.

Понятийный признак ‘преломление солнечных лучей в дождевых каплях’ отображает научную картину мира, в наивной картине мира этот признак фиксирует более глубокие и разнообразные наблюдения народом природных явлений. Радуга образуется от преломления солнечных лучей ‘в брызгах воды’ (...От солнца в брызгах показывалась радуга. Пришвин. Кощеева цепь), ‘в росе’ (Как любопытно всматриваться каждую росинку, ... отражавшую миллионы радужных лучей! Лермонтов. Герой нашего времени), ‘в снежинке’ (Слепящие сполохи радуг горели в снежинке одной. Васильева. Радуга снега), ‘в водяной пыли’ (Водяная пыль ... играла радугами над сверкающей влагою, кудрявой травой. А. Толстой. Аэлита), ‘в фонтане воды’ (Опустились на луг желтые птицы и распушились, отряхиваясь под радужным фонтаном воды. А. Толстой. Аэлита), ‘в льдине’ (На солнце ль радужно блистая, ... Они [льдины] плывут к одной мечте. Тютчев. Смотри, как на речном просторе...), ‘в инее’ (Голубоватый иней ... сверкал и отливал радугой под лучами закатного солнца. Шолохов. Тихий Дон), ‘в воде после мытья посуды’ (... Чайки жалобно визжат и дерутся над красной рачьей скорлупой в радужных кухонных помоях. Бунин. Тень птицы), ‘в кустах’ (Вот луч ... В кустах разожжется и выдует радугу. Пастернак. После дождя), ‘в хрустале’ (Вы радугой по хрусталю... Пастернак. Стихи мои, бегом, бегом...), ‘в грязном стекле’ (Он населил маленькое здание мертвецкой десятками и сотнями давно умерших людей и пристально вглядывался в оконце, ... видя в неровном отражении света в старом радужном и грязном стекле знакомые черты... Гаршин. Встреча). Сам солнечный луч приобретает признаки ‘радуги’ (...И солнечный луч, проходя в дыру, сделанную в ставне, принял радужный цвет... Гоголь. Мертвые души). Радуга образуется от преломления света фонарей ‘на снегу’ (Двойные фонари карет Веселый изливают свет И радуги на снег наводят... Пушкин. Евгений Онегин), от преломления отраженного света луны ‘в стекле’ (Луна ... Играла в стеклах радужным огнем. Лермонтов. Сон). Бывает не только дневная, но и ночная радуга (Эта ночная холодная радуга нагнала на деревенских псов волчью тоску, и дружно залаяли они и завыли, глядя на луну. Коваль. Недопесок). Радуга появляется не только летом, но и зимой. Солнечные лучи отражаются ‘в снежной пыли, в снегу’ (Я радугу снега встречаю... Васильева. Радуга снега). Такое небесное явление считается предзнаменованием некоторых событий, связанных с урожаем, или это может быть знаком предстоящих чудесных проявлений мира (А на улице вполнеба зимней радуги раскрой. Недород ли будет хлеба иль родится зверь какой? Марья крестится на купол: — Прошлым бедам не бывать! Нынче день немного убыл — завтра станет прибывать. Васильева. Зимнее противостояние: 21 декабря).

Появление радуги после дождя, грозы, на фоне испившей живительной влаги природы, позволяет трактовать ее как символ мира: радуга — это мирный небесный огонь, в отличие от молнии — символа гнева небесных сил. В иудейской и христианской традициях радуга стала знаком примирения Бога с жизнью на земле после потопа (...Как «знамение завета», как радуга открывается после пролития этого благодатного дождя небесное явление, образ горнего. Флоренский. Иконостас): радугу Господь поставил как утверждение своего завета о том, что по благости своей не наведет больше потопа на людей: «Я полагаю радугу мою в облаке, чтобы она была знамением вечного завета между Мною и между землею» (Быт. 9: 13).

Народные представления обогащают понятийную часть структуры концепта радуга. Эти представления дополняют концептуальную структуру темпоральными признаками ‘времени появления’: ‘после дождя’ (— Дождь уже кончился, — сказал он, — сейчас радуга появится. Рик. Лекарство от плохого настроения), ‘времени проявления’: ‘мгновение’ (Во все стороны высоко разлетелись мелкие брызги, и среди этих брызг на мгновение возникла крошечная радуга. Георгиев. Маленький зеленый лягушонок), ‘минута’ (Воздушная воздвиглась арка в своем минутном торжестве. Тютчев. Как неожиданно и ярко...), ‘секунда’ (...Всплеск, брызги, радуга на секунду. Замятин. Рассказ о самом главном) и ‘времени существования’: ‘вечность’ (За большой рекой, текущей с запада на восток, где гремят исполинские водопады и в столбах водяных брызг стоит вечная радуга, простирается необозримая степь голубых трав. Ефремов. На краю Ойкумены).

Понятийный ряд признаков радуги может быть дополнен и расширен. Одним из распространенных квантитативных признаков радуги выступает ‘количество’. Бытовые наблюдения человека показывают, что радуг на небе одновременно может быть несколько: две (Две радуги-подруги опрокинулись над вершинами. Паустовский. Кружевница Настя; На юго-востоке на темном еще, мрачном небе появляется двойная радуга. Беляев. Человек-амфибия; А там, откуда пришла туча, в густой фиолетовой краске северной стороны небосвода, над Ледяной встала радуга, и внутри нее — еще одна. Иванов. Географ глобус пропил) или три (А там, врываясь в недра скал, Как бы живой упрек бессилью, Кипучий Анио роптал И рассыпался тонкой пылью, Да, разгоняя горный дым, Как и вчера, перед разлукой, И ныне Феб золотолукой Три кинул радуги над ним. Фет. Сабина). Среди дименсиональных признаков радуги актуальным выступает ‘размер’: на небе радуга бывает ‘огромной’ (радуга вполнеба), ‘широкой’ (Поэзия насыщает сердце народа подобно тому, как мириады капелек влаги насыщают воздух над Данией. Поэтому, говорят, нигде нет таких широких и ярких радуг, как там. Паустовский. Сказочник), в брызгах, росинках, каплях ‘крошечной’ (И опять во все стороны полетели брызги, и снова появилась маленькая радуга. Георгиев. Маленький зеленый лягушонок), в паутинках ‘маленькой’ (Да в паутинках то там, то тут вспыхивала маленькая радуга, будто паучок поймал в свою сеть лёгкую искорку солнца. Коржиков. Серебряное утро). Радуга бывает короткой, невысокой. Не редким дименсиональным признаком радуги является ‘высота’ и ‘форма’ (Я так и не разобрал его фамилии, набранной светлыми металлическими буквами на высокой и крутой, как радуга, вывеске... Домбровский. Хранитель древностей).

Если христианские представления опредмечивали радугу, то в дохристинских мифах радуга персонифицировалась (Т. прав, когда так верно вас Сравнил он с радугой живою: Вы милы, как она, для глаз И как она пременчивы душою... Пушкин; ср.: Она увидела, что возле каждой травинки, возле каждого безжизненного стебля загоралась живая и тонкая цветовая оболочка, нежнейшая радуга, которая играла, переливалась, звеня еще более тонким звоном, словно песчинки, ударявшиеся прежде о стебли, теперь бились о радужные сполохи. Улицкая. Лялин дом), ей приписывались черты скрывающегося (...А между тем радуга крадется из-за деревьев и в виде полуразрушенного свода светит. Гоголь. Миргород), завистливого существа (Дерево, глина, жесть, бумага — все сияет и горит цветом небесно-голубым, ало- огненным, радуга позавидует яркости злато-соломенных, изумруднозеленых, брусничных, маковых, сахарных, седых, облакитных, бирюзистых, жарких тонов и цветов. Шергин. Из дневников). Это наиболее отчетливо выражено в образе древнегреческой Ириды — вестнице богов. Ириду считали служанкой Геры и посланницей Зевса. Исполняя роль посредника между богами и людьми, Ирида спускалась на землю по семицветной тропе — радуге для передачи воли Зевса. В отечественной поэзии встречаются примеры, в которых переплетаются понятийные, образные и символические признаки радуги (Небесный луч играет в них И, преломясъ о капли огневые, Рисует радуги живые На тучах жизни громовых. Тютчев. Слёзы).

Силу, власть и могущество выражают различные символы культуры. Кроме круга, эти значения могут быть описаны через символы рога, рогов радуги (Яркая радуга одним рогом уперлась в крышу редакции, а другим щекотала кремлевские шпили. Петров. Воплощение мысли; В памяти осталась острая щемящая тоска и радуга — яркая летняя радуга, вонзившая свои цветные рога в мокрые луга где-то за лесом. Миронов. Скобарёнок). В языке символов рога более актуальны для описания быка, который выступал в качестве символа бога грозы, громовержца — обычно верховного бога (ср.: После перуна кары, грянувшего в сердце гор, блеснула горцам и радуга надежды на прощение. Бестужев-Марлинский. Письма из Дагестана). Это связано с тем, что во всех древневосточных культурах бык олицетворял идею власти. Эту же идею олицетворяла собой радуга (И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду. Откровение Иоанна Богослова). Рогатая тиара в Шумере — символ верховной власти, т.к. бык считался олицетворением могущества и образом верховного бога (громовержца). В народной символике радуга и гроза — сопутствующие природные явления, их взаимосвязь понятна и не вызывает сомнений (ср.: Сквозь тающую тучу врезается в реку широкая радуга — Бык- Корова, выгнанный на водопой после долгой зимы, пестрый Бык-Корова с небесных полей. Ремизов. В плену). С радугой связаны все небесные силы (И видел я другого Ангела сильного, сходящего с неба, облеченного облаком; над головою его была радуга, и лице его как солнце, и ноги его как столпы огненные, в руке у него была книжка раскрытая. Откровение Иоанна Богослова).

Радуга — символ теплого лета, радости, дружбы Неба и Земли. Образ радуги до сих пор ассоциируется с радостью, умиротворением и счастьем (Эти ощущения напоминали ему пору детства, когда вид первого снега, дробь летнего дождя, радуга наполняли его ощущением счастья. Гроссман. Жизнь и судьба), весельем (Влетела Марфенька, сияя, как радуга, и красотой, и нарядом, и весельем. Гончаров. Обрыв). Радуга символизирует чудо (Наверное, у каждого по-своему откликается в душе миг, когда природа одаривает нас чудом восхода или заката, грозовым небом или сияющей радугой. Банакина. Лоскутки жизни), волшебную сказку (Переходят радужные краски, Раздражая око светом ложным; Миг еще — и нет волшебной сказки, И душа опять полна возможным. Фет. Фантазия), красоту и совершенство мира (Можно проще: радуга на небе была, красиво было! Полонский. Не покидай), вызывающие у человека чувство удивления (...Дождик, которого я так боялся, все-таки пошел где-то в середине вечера, но несильный и ненадолго, зато потом между ГУМом и Кремлем встала удивительной красоты радуга. Макаревич. Автобиографическая проза). Вид радуги захватывает дух (Зато когда небо проясняется после дождя, над долиной нависает яркая радуга — еще одно захватывающее дух зрелище. Соколова. Бабочки летают: заметки о Тайване). Красота — один из самых основных эстетических признаков радуги, передающий оценку сотворенного мира (ср.: Увядает краса милой девушки, будто радуга без дождика, и бледность изменяет тоске сердечной. Бестужев- Марлинский. Роман и Ольга).

Радугу считали волшебным кольцом (И над землею в замолкшей лазури Радуги яркой блистает кольцо. Фофанов. Затишье), повязкой на голове Бога- неба (И в небе радуга легла Зеленоватым ободком. Нарбут. Лето), драгоценной диадемой Царицы Небесной. Драгоценные камни в мифологических воззрениях понимались как частицы небесной тверди и светил, отсюда частотные метафоры драгоценных камней и металлов в описаниях радуги (Так радуги ясной сияет коса, Алмазным наметом одев небеса. Козлов. Алушта днем; Златая ль радуга пророчица дождей Весь свод лазоревый подернет облистаньем? Батюшков. Послание И. М. Муравьеву-Апостолу).

Понятийный признак ‘полоса на небе’ (Коль солнце есть, — есть ветер, зной и слякоть и радуги зеленой полоса. Нарбут. Очеловеченной душой...) может трансформироваться в образный признак ‘река’ (Точно широкая радуга легла на землю и бежит по ней, волнуясь и изгибаясь. Аксаков. Записки ружейного охотника Оренбургской губернии). Этот же признак может объективироваться иным способом — посредством образных признаков ткани. У концепта радуга возможны разноаспектные признаки ткани. «Роскошные, блестящие краски, которыми сияет радуга, заставили уподобить ее драгоценному убору, в который наряжается божество неба» (Афанасьев, 2001: 350). Ткань понимается как символ мира, космоса, бытия. Ткань связана с символикой завесы: мистически мир феноменов воспринимается как своего рода покрывало, скрывающее подлинное бытие (Как и прежде, суетились струи Москвы-реки у Каменного моста, как и прежде, прикрывала Яуза свою нечисть семицветной радугой. Осоргин. Сивцев Вражек). В Болгарии существует поверье, что радуга — это «пояс Господа, который он полощет во время дождя или сушит после дождя» (Толстой, 1995: 331). Радуга в русской ККМ уподобляется пелене (Вот и пелена новорожденного солнца — радуга; вот и само солнце, дитя бури, — но где же буря? Бестужев-Марлинский. Мулла-Нур; Родился я с песнями в травном одеяле. Зори меня вешние в радугу свивали. Есенин. Матушка в Купальницу по лесу ходила...), поясу (И опоясала лазурный свод Гирлянда радуги лучистой. Фофанов. Умолк весенний гром...; Се! — радости прекрасный пояс Семью цветами испещренный В завет погибели минувшей Препоясует те равнины. Бобров. Херсонида; Искрой, зажегшейся от одного до другого, радугой, поясом вставшей от неба до неба, были «Двенадцать»... Шагинян. Перемена), ленте, повязке (Пышнее ленты огнецветной, Повязка сладостных дождей, Твои надежды... Языков. Элегия), полотенцу (Радуга и тогда была, но располагалась она совсем не в небе, а даже наоборот: плавала в Соленом Море наподобие длинного-длинного полотенца. М. Успенский. Там, где нас нет). Облака — полог, завеса, полотно, покрывающие небо — часто описываются признаками ткани (Месяц светил сквозь радужную фату облаков, на пустую тропу и на сонные дубравы. Бестужев-Марлинский. Роман и Ольга).

Метафоры ткани-полотна радуги в русском языке берут начало, прежде всего, в славянском эпосе. На это обратил внимание А. Н. Афанасьев: «Красавица-царевна, принадлежащая к разряду облачных нимф, влюбляется в ... Змея Горыныча... их разделяет широкая огненная река... Царевна ... добывает волшебное полотенце, бросила его — и в ту же минуту полотенце раскинулось и повисло через реку высоким красивым мостом. Ср. рассказ о трех ниточках: шелковой, серебряной и золотой, летающих с неба и служащих мостом через широкую реку» (Афанасьев, 2001: 354).

Предикаты радуги (перекинулась, перебросилась, висит и под.) воссоздают признаки моста (От дальнего пруда до самого Дона перекинулась горбатая яркая радуга. Шолохов. Тихий Дон; Также часто мы наблюдали и любовались радугой, иногда очень эффектно перекинутой дугой над дикой частью ущелья. Козлов. Географический дневник Тибетской экспедиции; Весь этот день в стекла стучались дождевые капли, к вечеру через крыши перебросилась пестрая радуга, а к ночи захолодало, и окна, замолчав, все же не раскрыли стекол. Кржижановский. Воспоминания о будущем). Радуга — мост из вечно живых, неувядаемых цветов (Дождь будет падать и радуга расцветет, а она будет чистить картошку. Фоняков. Польша, поэзия, мы). В религиозной символике радуга понимается как мост между небом и землей (...Я поспешил в горницу и только подошел к Розочкиной кровати, как она сказала, что это не радуга, а мост, поддерживаемый ангелами. Слипенчук. Зинзивер). Радуга- арка соединяет земной и небесный миры (Одно из значений латинского слова arcus переводится как радуга — небесный мост между землёй и небом, человеком и Богом. Еремеева. Лекции по истории искусства). Радуга «символизирует мост между сверхъестественным и естественными мирами; обычно хорошее предзнаменование (как и в метеорологии)» (Толстой, 1995: 301). У различных народов образ моста используется в качестве метафоры связующего звена между непостижимым и доступным пониманию (Осталась только радуга-мост через великую реку от калитки сапожниковского дома до калязинской городской библиотеки. Анчаров. Самшитовый лес). Чудесные мифические мосты соединяют небесный и земной миры. Днем с небес спускается разноцветный мост — радуга, ночью — Млечный Путь — сияющий Звездный мост (ср.: Рукоплескали мы живой корове счастливо, как дети, и в ответ ее брызнуло вымя, и второй по счету Млечный путь повис над нами, как белая радуга. Мартынов. Москва — порт семнадцати океанов). Эти мосты — дороги богов (Когда боги Изанаги и Изанами по радуге спускались с небес, чтобы отделитьлить земную твердь от хляби, Изанаги ударил своим богатырским копьем по зыбко колыхавшейся внизу пучине. Овчинников. Ветка сакуры), недостижимые для человека, но доступные чудесным животным (Вот и ездил длиннобородый Отец Храмн на чудесном сивом коне, способном скакать даже по радуге... Семенова. Волкодав: Знамение пути). Символика моста-радуги неоднозначна. Общим признаком моста-радуги является его вертикальность, при этом такой мост вел на небо либо в подземный мир (Вот и смекай, к чему подземная радуга привела. Бажов. Рудяной перевал).

Символ моста-радуги пересекается в своих признаках с символами лестницы, горы (ср.: Не верит он, хоть видел их вчера, Что есть края, где радужные горы В лазурные глядятся озера... Тютчев. Родной ландшафт...). Пространство между небом и землей воспринималось как нейтральное — ни земное, ни небесное. Для достижения неба важны медиаторы — горы, деревья, лестницы, мосты (в последнем случае небо понимается как океан). В русской концептуальной картине мира в описаниях пути на небо актуальны промежуточные этапы — пересечение леса, растущего на склоне гор, достижение вершины горы (Потом все они смешались, как радуга стала, только не дугой, а вроде прямой просеки в гору. Бажов. Рудяной перевал), в этом видятся древние метафоры инициации. В «Эдде» упоминается гора Химибьерг, где радуга достигает вершины небесного купола. В русской концептуальной картине мира признаки горы переносятся в структуру концепта радуга (А на фоне сизого облака за рекой появилась яркая крутая радуга. Крапивин. Болтик).

Символы радуги, моста и лестницы сближаются с образами пути как символом перехода, достижения «иного берега», «иного мира». В скандинавской мифологии радуга (Бифрёст) рассматривается как дорога в Асгард (жилище богов). Радуга в русской концептуальной картине мира — это путь (В небе радуги огнистой Тает яркий путь. Андреевский. Мрак), дорога (Прими их — и всех дурных мыслей как не бывало, твоя дорога — радуга, и ты снова готова к любым испытаниям. Валеева. Скорая помощь), стезя (Взойду по ней, по семицветной И незапятнанной стезе — С улыбкой тихой и приветной Смотреть в глаза твоей грозе. Блок. Твоя гроза меня умчала...), коса (Так радуги ясной сияет коса... Козлов. Алушта днем), межа (И вижу радуги межу. Блок. Твоя гроза меня умчала...). Радуга знаменует радостный, счастливый путь, устремленный в высь (Он почувствовал запах свежести, приподнял голову, но она тут же упала на подушку, и теперь радуга уткнулась одним концом прямо в его глаза, ему и страшно, и хорошо, потому что эта цветистая, радостная дорога размыкает перед ним самые дальние горизонты, уносит его в немыслимую высь... Проскурин. В старых ракитах).

В русской мифологии радуга почиталась воротами, позволяющими войти в небесный мир (И чуется зверю Под радугой слов: Алмазные двери И звездный покров. Есенин. Отчарь; Рядом висела, как ворота широкая, вторая, обычная, нежная радуга. Петкевич. Явление ангела). Чтобы попасть в чудесный мир, следует пройти под радугой (Перепадали дожди, вставала над полями радуга, с детства казалось мне, что там, за ней, открывается особенный, чудесный мир, хотелось попасть туда, но радуга быстро гасла. Бакланов. Жизнь, подаренная дважды; ср. также: Вывод справедлив, как приговор: путь под радугой приводит к гибели лучших. Васильев. Дом, который построил Дед). Попасть в другой мир возможно во сне (И в нашей жизни повседневной Бывают радужные сны, В край незнакомый, в мир волшебный, И чуждый нам и задушевный, Мы ими вдруг увлечены. Тютчев. Е. Н. Анненковой). Путь туда укажет радуга (В прозрачном и чутком сне — видел он — перекинулась радуга во все небо. Шмелев. Неупиваемая чаша). Радуга — это райская дута, по которой можно прийти в Царство праведников (ср.: Наяву сонные, они шли за радугой, искали то рай на небе, то небо на земле, а по дороге пели свои вечные песни, украшали храмы своими вечными изваяниями, построили Рим и Афины, Париж и Лондон. Герцен. Былое и думы).

В славянской народной традиции с радугой связано огромное число примет и поверий. По виду небесной вестницы предсказывали погоду. По форме радуги определяли продолжительность ненастной погоды. В старину по радуге узнавали о будущем урожае. Считалось, что концы радуги показывают место, где закопан клад. Если пройти под разноцветной радугой, то заветное желание обязательно осуществится (Выйдя на открытое место за дальним хутором неподалеку от Красной Дачи, он зашагал к радуге, стоящей на земле перед лесной опушкой, чтобы войти в цветные врата, загадав желание (загадать, чтобы весть о смерти сына оказалась ложной)! Галкина. Вилла Рено). Существует поверье, что радуга может засосать в себя человека и выбросить его на другом конце земли (Вовк, 2006: 72). При этом считается, что радуга живая (И, может, сподобиться счастья, Где радуга пьёт из земли. Семенова. Волкодав: Знамение пути). У всех славян существует верование, что радуга набирает, высасывает, «пьет» воду из озера, моря, реки или колодцу, подобно змею (ср.: ...И вот уже нет у него глаз, их выпила радуга. Проскурин. В старых ракитах). Поэтому ее часто называли змея (ср.: Если она жива и та, которая знает мир в микроскоп, значит, нет и не было женщин, что иззмеились радугой. Щербакова. Восхождение на холм царя Соломона с коляской и велосипедом).

Образы животных, используемые для описания радуги, представляют в совокупности особый язык символов, для понимания которого необходимо учитывать не только их национальную специфику, но и влияние других культур. Символика животных связана с дохристианскими культами, так бык может встречаться в качестве как лунного, так и солнечного символа, конь — только солнечного символа.

Литература

1. Адамчик, В. В. Словарь символов и знаков / В. В. Адамчик. — М.: ACT, Мн.: Харвест, 2006. — 240 с.

2. Александрова, З. Е. Словарь синонимов русского языка: практический справочник / З. Е. Александрова. — 7-е изд., стер. — М.: Русский язык, 1993. — 495 с.

3. Афанасьев, А. Н. Мифы, поверья и суеверия славян. Т. 1 / А. Н. Афанасьев. — М.: ЭКСМО, СПб.: Terra fantastica, 2001. — 795 с.

4. Бутакова, Л. О. Авторское сознание в поэзии и прозе: когнитивное моделирование: монография / Л. О. Бутакова. — Барнаул: АлтГУ, 2001. — 282 с.

5. Вежбицкая, А. Семантические универсалии и описание языков / А. Вежбицкая. — М.: Языки русской культуры, 1999. — 780 с.

6. Вовк, О. В. Энциклопедия знаков и символов / О. В. Вовк. — М.: Вече, 2006. — 528 с.

7. Гумбольдт, В. фон. Избранные труды по языкознанию / В. фон Гумбольдт. — М.: Прогресс, 1984. — 397 с.

8. Гуревич, А. Я. Категории средневековой культуры / А. Я. Гуревич . — М.: Искусство, 1984. — 350 с.

9. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1 / В. И. Даль. — СПб.: Диамант, 1996. — С. 392.

10. Иная ментальность / В. И. Карасик [и др.]. — М.: Грозис, 2005. — 352 с.

11. История лингвистических учений. Древний мир / отв. ред. А. В. Десницкая, С. Д. Кацнельсон. — М.: Наука, 1980. — 258 с.

12. Кошарная, С. А. Миф и язык: опыт лингвокультурологической реконструкции русской мифологической картины мира / С. А. Кошарная. — Белгород, 2002. — 287 с.

13. Лагута, О. Н. Метафорология: теоретические аспекты. Ч. 2 / О. Н. Лагута. — Новосибирск: НГУ, 2003. — 207 с.

14. Лакофф, Дж. Метафоры, которыми мы живём / Дж. Лакофф, М. Джонсон // Теория метафоры. — М.: Прогресс, 1990. — С. 347-415.

15. Левкиевская, Е. Е. Камень / Е. Е. Левкиевская, С. М. Толстая // Славянские древности: Этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. — М.: Международные отношения, 1999. — С. 448-453.

16. Лосев, А. Ф. Знак. Символ. Миф / А. Ф. Лосев. — М.: Мысль, 1982. — С. 182-192.

17. МакКормак, Э. Когнитивная теория метафоры / Э. МакКормак // Теория метафоры. — М.: Прогресс, 1990. — С. 358-386.

18. Маковский, М. М. У истоков человеческого языка / М. М. Маковский. — М., 1995. — 157 с.

19. Маковский, М. М. Язык — Миф — Культура / М. М. Маковский // Вопросы языкознания. — 1997. — №1. — С. 73-95.

20. Павиленис, Р. И. Проблема смысла: современный логико-философский анализ языка / Р. И. Павиленис. — М.: Мысль, 1983. — 286 с.

21. Петров, В. В. Метафора: от семантических представлений к когнитивному анализу / В. В. Петров // Вопросы языкознания. — 1990. — №3. — С. 135-139.

22. Пименова, М. В. Этногерменевтика языковой наивной картины внутреннего мира человека: монография / М. В. Пименова. — Кемерово, Landau: Кузбассвузиздат, Verlag Empirische Pädagogik, 1999. — 262 с. — (Серия «Этногерменевтика и этнориторика». Вып. 5).

23. Пименова, М. В. Политика в зеркале метафоры / М. В. Пименова // Современная политическая лингвистика. — Екатеринбург: УрГПУ, 2003. — С. 131-132.

24. Пименова, М. В. Душа и дух: особенности концептуализации / М. В. Пименова. — Кемерово: ИПК «Графика», 2004. — 386 с. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 3).

25. Пименова, М. В. Концепт сердце: образ, понятие, символ: монография. — Кемерово: КемГУ, 2007. — 500 с. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 9).

26. Пименова, М. В. Символизм радуги: опыт концептуального анализа / М. В. Пименова // Труды по когнитивной лингвистике: к 30-летию кафедры общего языкознания и славянских языков КемГУ / отв. ред. М. В. Пименова. — Кемерово: Кузбассвузиздат, 2008. — С. 688-700. — (Серия «Концептуальные исследования». Вып. 10).

27. Потебня, А. А. Мысль и язык / А. А. Потебня. — К.: СИНТО, 1993. — 192 с.

28. Рахилина, Е. А Основные идеи когнитивной семантики / Е. А. Рахилина // Фундаментальные направления современной американской лингвистики: сборник обзоров. — М.: МГУ, 1997. — С. 371-389.

29. Словарь русского языка: в 4 т. — 2-е изд., испр. и доп./ под ред. А. П. Евгеньевой. — М., 1981-1984.

30. Толстой, Н. И. Радуга / Н. И. Толстой // Славянская мифология: энциклопедический словарь. — М.: Эллис Лак, 1995. — С. 330-331.

31. Чейф, У. Память и вербализация прошлого опыта / У. Чейф // Новое в зарубежной лингвистике. — М.: Прогресс, 1983. — Вып. 12. — С. 35-74.

32. Ченки, А. Семантика в когнитивной лингвистике / А. Ченки // Фундаментальные направления современной американской лингвистики: сборник обзоров. — М.: МГУ, 1997. — С. 340-369.

33. Черных, П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: в 2 т. / П. Я. Черных. — М.: Русский язык, 1993.

34. Чудинов, А. П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры (1991—2000): монография / А. П. Чудинов. — 2-е изд. — Екатеринбург: УрГПУ, 2003. — 238 с.

35. Шейнина, Е. Я. Энциклопедия символов / Е. Я. Шейнина. — М.: ACT, Харьков: Торсинг, 2006. — 591 с.

36. Black, М. Models and Metaphors / М. Black. — N.Y., 1962.

37. Cassirer, E. Die Philosophie der Symbolischen Formen. Bd. 1-3 / E. Cassirer. — Berlin, 1923—1929.

38. Lakoff, G. Conceptual metaphor in everyday language / G. Lakoff, M. Jonson // Journal of Philosophy. — 1980. — Vol. 57. — № 8.

39. Lakoff, G. The Contemporary Theory of Metaphor / G. Lakoff // Metaphor and Thought / ed. by A. Ortony. — Cambridge: Cambridge University Press, 1993. — Second edition. — P. 202-251.

40. Jonson, M. The Body in the Mind: The Bodily Basis of Meaning, Imagination, and Reason / M. Jonson. — Chicago: University Chicago Press, 1987.

41. Jonson M. Moral Imagination: Implications of Cognitive Science for Ethics / M. Jonson. — Chicago: University of Chicago, 1993.

42. Quinn, N. Convergent Evidence for a Cultural Model of American Marriage / N. Quinn. // Cultural Models in Language and Thought; ed. by D. Holland, N. Quinn. — Cambridge: Cambridge University Press, 1987. — P. 173-192.

43. Quinn, N. The Cultural Basis of Metaphor / N. Quinn // Beyond Metaphor: The Theory of Tropes in Anthropology; ed. by J. W. Fernandez. — Standford: Standford University Press, 1991. — P. 56-93.

Синонимические ряды лексемы воля

Синонимами воли выступают свобода и желание (ССРЯ, 1993: 53), рассмотренные выше.

Ещё одним синонимом воли, не указанном в словаре, выступает характер

Воля — характер (гордая воля; сильная воля; сила воли; слабая воля; несокрушимая воля высок.). Во многих контекстах лексемы воля и характер могут взаимозаменяться (ср.: женщина сильной воли; отсутствие воли; ср.: Волюшки нет, характера. — Волюшки у вас, милостивый государь, нет, характера — вот в чём дело! Писемский. Тысяча душ; нет следа воли/ характера в ком; В нём и следа не было того, что называется волей и характером. Тургенев. Затишье). Волю-характер воспитывают (воспитание воли). Воля-характер определяется настойчивостью (настойчивая воля), твёрдостью (твёрдая воля кого/ у кого; И вы посмотрите на неё теперь: сколько в ней воли, как она твёрдо переносит свои страдания! А. Островский. Бедная невеста; Встречаются у нас ещё люди инертные, вялые, у которых нет ни определённых целей в жизни, ни твёрдой воли. Кочетов. Журбины), несгибаемостью (несгибаемая воля высок.), мощью (могучая воля), мужеством (сломить волю и мужество кого; Но эти испытания не сломили волю и мужество писательницы. Полевой. Встречи на перекрёстках), упорством (упорная воля), упрямством (упрямая воля), фанатичностью (фанатическая воля).

Ещё одним синонимом воли в русском языке является сила (усилие воли; невероятным усилием воли сделать что; Предательство — потребность рабской доли... Не преклоняй главы для сильной воли, Не расточай в толпе бесплодных слов. Раевский. К дочери; Невероятные усилия воли растягивали промежутки на долгие месяцы... Бальмонт. Ливерпуль). Разновидности воли- силы включают в свой ряд величие (великая воля), мощь (могучая воля), энергию (неуёмная воля к чему у кого), силу (сила воли; сильная воля), слабость (слабая воля). Перед силой преклоняют голову — ритуальный жест почтения (преклонять голову для сильной воли устар.). Сила воли описывается метафорами удара (собрать всю волю в кулак; «Теперь или никогда», — подталкивала она [Анфиса] свою волю, но не желая сгрудить её в один удар, воля безвольно растекалась средь путаных Анфисиных тропинок. Шишков. Угрюм-река).

Способы категоризации воли в русской лингвокультуре указывают на развитие понятийного признака ‘сила’ (вариант ‘власть’) до уровня символа — признак ‘творящая сила’ (вариант ‘Бог’).

Воля — сила (сила воли; сильная/ слабая воля; человек с сильной волей). Безвольный человек — «слабый». Воля трактуется как некая внутренняя сила человека, позволяющая ему не только стремиться к чему-либо, но и добиваться желаемого (иметь сильную волю; обладать сильной/ слабой волей). В этом ему способствует воля (нужно иметь большую силу воли, чтобы сделать что; усилием воли (заставить себя сделать что); Данилов с усилием воли развернул поданные Мелёхиным бумаги и обомлел. Орлов. Альтист Данилов). «Размер» воли определяется крайними «мерами»: воля бывает огромной, непомерной и большой (ср.: человек огромной воли; непомерная воля; Нужно иметь большую силу воли, чтобы не пасть духом при виде страшных разрушений. Галин. Начало битвы) или она полностью отсутствует и, соответственно, измеряна быть не может. В народных представлениях человек от рождения наделён внутренней силой, позволяющей ему жить. Такой силой считается внутренний огонь, который мы можем якобы увидеть в глазах человека (ср.: в глазах сверкнула воля; И она, в свою очередь, не узнала Обломова: туманное, сонное лицо мгновенно преобразилось, глаза открылись; заиграли краски на щеках; задвигались мысли; в глазах сверкнули желания и воля. Гончаров. Обломов). Эта сила «расходуется» им на протяжении всей жизни. Изжив всю силу, он умирает (ср. метафоры: изо всех сил; из последних сил; по мере сил; не по силам; всеми силами (души); не в силах; что есть силы; лишиться сил; не под силу; через силу). Воля постепенно слабеет до полного её исчезновения (слабоволие; слабовольный; воля ослабевает к чему; Видимо, она потеряла мужа на войне или так умер, от болезни, и постепенно ослабела воля к жизни, тётка Пелагея махнула рукой на избу, на порядок в избе: дни идут, сама целый день на работе. Солоухин. Чёрные доски; безволие). Воли лишаются (лишиться воли; лишить воли кого; лишить себя воли; Но и этого недостаточно: нужно лишить себя воли, подчинив её уже достигшему духовного совершенства и вместившему в себя бога. Мельников-Печерский. Тайные секты), её теряют (терять волю; Но иногда, в течение нескольких дней и ночей, сгорал, томился, терял волю, — с удивлявшей меня непоследовательностью, совершенно неожиданно, делал не то, что хотел и должен был делать. Бальмонт. Ливерпуль).

Вариантом этой когнитивной модели может быть ‘воля — творящая сила’, для реализации этой модели используется форма творительного инструментального (волей творить что). Творческой силой обладает народ (ср.: образовать единую/ творящую волю; И почему, очутившись изгнанниками, русские, вместо того чтобы сплотиться и образовать из себя духовную силу, с которой нельзя было бы не считаться, продолжают взаиморознь ... и не могут и не умеют создать никакого духовного средоточия, к которому тянулись бы и приникали разные горести, разные мысли, разные воли, образуя единую волю, творящую? Бальмонт. Рознь).

Другим вариантом выступает ‘воля — целенаправленная/ целеустремлённая сила’ (целеустремлённая воля; Движение воли; никакого движения воли у кого; [Ольга] даже видела и то, ... что от него можно было ожидать только глубокого впечатления, страстно-ленивой покорности, вечной гармонии с каждым биением её пульса, но никакого движения воли, никакой активной мысли. Гончаров. Обломов).

К символическому признаку воли относится ‘Бог’. Развитие этого признака идёт по следующей модели: Воля — Бог — Судьба (по божьей воле; по воле судьбы оказаться где). Категория силы пересекается с категорией Бога. Бог и есть небесная сила (воля Всевышнего). В воле Божьей распорядиться судьбой человека (божья воля; Тут вы с своей стороны никакого не прилагали старания, на то была воля божия, чтоб они оставили мир сей, нанеся ущерб вашему хозяйству. Гоголь. Мёртвые души). Все, что происходит в жизни — происходит по воле Бога (на всё Божья воля; на то воля божья; Да (пре)будет воля твоя библ.). Воля Бога — это творящая сила (волею божьей). Человек — проводник этой силы (творить волю Вышнего; Удел с уделом есть несхожий. Но, раб Единому Царю, Не Я ль сказал, что Сын Я Божий? Я волю Вышнего творю. Бальмонт. Дверь). Мир — творение Бога — есть воля, — типичный пример концептуальной метонимии (на волю божью устар.). Место обитания Бога — небо, отсюда — табуированные выражения (воля неба; небесная воля. Волхвы не боятся могучих владык, И княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесной он дружен. Пушкин. Песнь о вещем Олеге).

Человек получает свой удел, свою долю в сотворённом мире (Своя воля, своя и доля). Судьбы-воли не избежать (Своей воли не избежать/ не избегнуть; неизбежной волей быть призванным к чему; Сын рока, волей неизбежной Он призван рано в мир страстей... Раевский. Дума), в важные, ключевые моменты жизни вмешивается рок (по воле рока; роковая воля кого; Того, чьей волей роковой Над морем город основался... Пушкин. Медный всадник). Доля может быть тяжёлой (Хоть тяжёлая доля, да всё своя воля устар.; А между тем всё-таки, в целом, бродячая жизнь — рай перед острожной. Это так понятно... Хоть тяжёлая доля, да всё своя воля. Достоевский. Записки из Мёртвого дома).

Образные признаки концепта воля обусловлены концептуальными метафорами и метонимией.

Воля — тело. В связи с категоризацией воли через признаки силы возникают метафорические переносы на основе когнитивной модели ‘сила → мышцы → тело → воля’. Волю закаливают (закалять свою волю (ср.: закалять своё тело); закалённая воля), тренируют (тренировать волю), укрепляют (укрепить свою волю; Самый напряжённый физический труд укрепляет здоровье, энергию, волю. Линьков. Война в тылу врага). В результате воля становится упругой, как мышцы (Простонет ли (природа) тигром, змеей проползёт ли, споёт соловьём, В ней всё — равновесье, упругая воля в свершеньи своём... Бальмонт. Пресуществление). Концептуализация воли посредством признаков частей тела приводит к целому ряду ассоциаций. Волю, как часть тела, напрягают (напрячь всю волю; Он вторично напряг волю и круто повернул мысль на весёлое, желая подбодрить упавший дух. Шишкин. Пурга), когда нужна внутренняя сила (с усилием воли сделать что), ею двигают (внутренним движением воли делать что; Я скоро заметил, продолжая оставаться совершенно неподвижным и не решаясь шелохнуться, что, когда в тонком течении звуков возникал такой поворот, который меня не насыщал, а лишь томил, я внутренним движением воли изменял поворот напева... Бальмонт. Лунная гостья). Она может быть парализована (паралич воли; воля парализована чья/ у кого; воля в параличе у кого; Ум и воля давно парализованы, и, кажется, безвозвратно. Гончаров. Обломов; Нет воли у человека, — говорил он, — а есть паралич воли: это к его услугам! Гончаров. Обрыв; [Альберт Генрихович Кук] сбрасывает войлочные туфли, но душевный паралич вновь поражает его волю. Шишков. Угрюм-река; Но мысль, воля — в параличе. Шишков. Угрюм-река) или атрофирована (полная атрофия воли у кого; У вас полная атрофия воли, и вы играете в жизни самую унизительную роль. Мамин-Сибиряк. Не то). Персонификация Природы-Бога-воли приводит к использованию телесной метафорики: Природа и воля наделяются ликами (разные лики (своей) воли; Ведь Природа безгранична в своих творческих прихотях, в образовании разных ликов своих дум, своих чувств, своей музыки, своей воли. Бальмонт. Почему идёт снег), руками (в руках чьей воли оказаться). В последнем случае используется синекдоха (воля — человек).

Воля — воспринимающее существо. У воли нет глаз, она слепая (слепая воля). Метонимическое переосмысление позволяет концептуализировать волю через признаки органа зрительного восприятия, на что указывает форма творительного инструментального и объектная позиция лексемы воля (смотреть на кого всей своей волей; [Обломов] в самом деле смотрел на неё как будто не глазами, а мыслью, всей своей волей, как магнетизёр, но смотрел невольно, не имея силы не смотреть. Гончаров. Обломов).

Воля — животное. Воля наделяется свойствами животного, она неукротима (неукротимая воля), хищна (хищная воля кого; ср.: Воля! Хищницею нищей — Рыжей птицей стен рудых — Ты гоняешься за пищей В смутной бездне вод седых. Вяч. Иванов).

Воля — птица. У воли есть крылья (воля крылья развернула; крылья высокой воли; Бескрылый взмах одной безмерной воли. Волошин; О, что я не могу на быстрых крыльях воли К вам, тени милые, теперь же возлететь. Гнедин; Воля крылья развернула За спиною у двоих. Шубин; Ой ты Воля, пролети к краю насилья, Распахни свои бушующие крылья. Д. Семеновский; О крылья плачь Высокой воли. Вяч. Иванов; Воля, не ты ли над нами Машешь высоким крылом? П. Орешин). Воля может описываться через образы бескрылой птицы, эти образы помогают передать значение бессилия воли (ср.: Но воля бессильна, как птица бескрылая. Брюсов), В крыльях заключена сила воли (В вольном беге божественно свободной сознала себя воля, сама окрылилась широкими крыльями. Л. Андреев; Крыльями воля Людей окрылилась. Каменский). Воля — дикая птица (Дикой воли крылья. Ростопчина), не ручная (И, как воробышка, волю душат... Ивнев; Воля взмывает орлом. ...Воля его взмывала орлом. В. Каменский).

Воля — человек. Воля, как человек, выступает как сознательное (с полным сознанием воли; — Не напоминай, не тревожь прошлого: не воротишь! — говорил Обломов с мыслью на лице, с полным сознанием рассудка и воли. Гончаров. Обломов) и разумное существо (усилия разумной воли человека устремлены куда/ к чему; много разумной воли; Это я писал в «прелести», это вздор; прирождённые страсти — зло, и все усилия разумной воли человека должны быть устремлены для искоренения их. Гоголь; Кровь Чичикова, напротив, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб набросить узду на всё то, что хотело выпрыгнуть и погулять на свободе. Гоголь. Мёртвые души), наделённое гордым (гордая воля; издеваться над чьей гордой волей; Самая тишина и неподвижность его [моря] не рождают отрадного чувства в душе: в едва заметном колебании водяной массы человек всё видит ту же необъятную, хотя и спящую силу, которая подчас так ядовито издевается над его гордой волей и так глубоко хоронит его отважные замыслы, все его хлопоты и труды. Гончаров. Обломов), сумасбродным (сумасбродная воля), иногда ожесточённым (ожесточение воли сделать что; Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу, — Цари на каждом бранном поле И на балу. Цветаева. Генералам двенадцатого года) и злым характером (злая воля). Воля обладает голосом (отвечать на призыв воли кого; Воля молчит; ...Воля его молчала на призыв её воли, и на бодрость и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом... Гончаров. Обломов). Воля — эмоциональное существо (страстная воля).

Концептуальная метафора ‘воля — человек’ предполагает наличие нескольких вариантов:

Воля — мать. Этот вариант концептуальной метафоры является авторским (ср.: Здравствуешь, Волюшка-мать, Божьей Земли благодать. Клюев. Песнь солнценосца).

Воля — ребёнок (Родилась воля к чему в ком; В помутившихся отупелых глазах черкеса то застывала смертельная тоска, то вдруг рождалась неуёмная воля жить. Шишков. Угрюм-река). Волю, как ребёнка, воспитывают (воспитание воли), развивают (развивать волю кого; Когда я был младенцем в колыбели, Кто жизни план моей чертил, Тот волю, мысль, призыв к высокой цели У юноши надменного развил. Раевский. Предсмертная дума; ср.: развивать силу воли). Воля-ребёнок играет (игры воли праздной; И часто игры воли праздной Игрой жестокой смущены. Пушкин. Кавказский пленник). Ср. также: приникают разные воли к кому.

Воля — созидающее, творящее существо (воля творит; творящая воля; ср.: Нет, не всесмерть наш мир, несмотря на все его противоречия, а певучая всежизнь, где для творящей ваяющей воли открыт полный простор. Бальмонт. Под новым серпом).

Воля — бунтарь, мятежник (подавить чью волю; мятежная воля; Но с волею мятежной, Как видит бой вдали атлет, В себе самом самонадежный... Раевский. К дочери).

Воля — воин (В (чистом) поле четыре воли; В поле две воли: чья сильнее / чья возьмёт; В поле две воли: кому Бог поможет; В поле две воли: чья правее, та и возьмёт). Воля-воин непоколебима (непоколебимая воля), необорима (необоримая воля), непреклонна (непреклонная воля), несгибаема (несгибаемая воля), несокрушима (несокрушимая воля), смелая (смелая воля), стойкая (стойкая воля), титаническая (титаническая воля; титанская воля устар.).

Воля — противник (действовать против чьей воли; Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против ее воли в чуть заметной улыбке. Л. Толстой. Анна Каренина). Против воли действуют, идут (идти против воли кого). В качестве противника может выступать своя собственная воля (против своей/ собственной воли сделать что; И опять Пётр против собственной воли сорвался на крик... Абрамов. Дом).

Воля — разбойник (разбойная воля кого/ у кого; — Одно дело по приказу убить, другое дело — по разбойной волюшке своей. Шишков. Угрюм-река).

Связка ‘Природа — человек’ реализуется в другом типе концептуальных метафор. В эту группу признаков входит природный (обычно освоенный) мир, а также предметы, созданные в этом мире руками человека (артефакты). Жизнь человека традиционно передаётся не только в метафорах пути-дороги, но и плавания по морю жизни. Воля в таком плавании есть средство (Что-то мешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли. Гончаров. Обломов).

Воля — гора. Здесь важны признаки высоты (высочайшая воля), крутизны склонов (крутая воля; крутизна воли кого; Открытое лицо с римским носом и выдавшеюся вперёд нижнею губой выражало спесь непомерную и крутую волю, никогда и ни в чём не знавшую противоречия. Мельников-Печерский. Старые годы), величины (громадная воля; огромная воля). Такая воля-гора — каменная (каменная воля; воля кого окаменела; Но воля Петра будто окаменела. А. Толстой. Пётр Первый). Длинная цепь метонимических переносов ‘гора → каменная гора → каменная крепость → воля’ позволяет говорить о совмещении признаков природных и рукотворных объектов, совмещённых в пространстве и переносе этих признаков в описание внутреннего мира. Крепость-воля (укрепить/ укреплять свою волю; крепкая воля) могучая (могучая воля), монолитная (монолитная воля), несокрушимая (несокрушимая воля; необоримая воля), твёрдая (твёрдая воля; твёрдость воли; твердокаменная воля), непоколебимая (непоколебимая воля). Сокрушение крепости-воли означает «душевный надлом» (сокрушить волю какую/ кого). Воля, таким образом, есть укрепление, опора человеческого духа. Согласно народным представлениям, в человеке есть некий железный стержень, поддерживающий его изнутри, не дающий ему согнуться перед встреченными на пути жизни препятствиями (ср.: Непоколебимая железная воля составляла всё существо его. Лермонтов). Таким стержнем и является его воля (железная воля; несгибаемая воля; (в бараний рог) согнуть чью волю; твёрдость воли; твёрдая воля кого; Если бы не твёрдая воля Батманова, неутомимо тянувшего их за собой, они неделями сидели бы на каждом участке. Ажаев. Далеко от Москвы).

Воля — это оружие. Воля-оружие «сделана» из железа (железная воля кого) и представляет собой силу (Но, не будучи в силах бороться, русский народ противопоставлял железной воле реформатора страшную силу — силу отрицания. Мельников-Печерский. Письма о расколе).

Воля — это некий стальной канат, трос, натянутый внутри тела человека (упругость воли кого; События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он; он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну; он не в силах одному противопоставить упругость воли или увлечься разумом вслед за другим. Гончаров. Обломов). Можно сказать, здесь используется образ нервов, часто переосмысляемых как некие стержни или канаты, позволяющие сдерживать человека. Человек — это некое творение, как механизм, у которого внутри есть тросы, тормоза, сдерживающие его стихийные проявления (разные воли тянутся к кому; И почему, очутившись изгнанниками, русские, вместо того чтобы сплотиться и образовать из себя духовную силу ... не умеют создать никакого духовного средоточия, к которому тянулись бы и приникали разные горести, разные мысли, разные воли, образуя единую волю, творящую? Бальмонт. Рознь; ср. также: управлять волей кого; Андрей Иваныч говорит, что это почти единственный двигатель, который управляет волей. Гончаров. Обломов). Такие тросы «сделаны» из стали (стальная воля), их отличает натяжение, напряжение (напряжение воли; [Штольц] чувствовал, что и его здоровый организм не устоит, если продлятся месяцы этого напряжения ума, воли, нерв. Гончаров. Обломов).

Материальные признаки воли реализуются в имущественных метафорах и метафорах ресурсов. Воля-ресурс расходуется, для продолжения жизни человек пользуется остатками воли (скудный остаток воли; остатки/ остаток воли; Вслушиваясь в это отчаянное воззвание разума и силы, он [Обломов] сознавал и взвешивал, что у него осталось ещё в остатке воли и куда он понесёт, во что вложит этот скудный остаток. Гончаров. Обломов). Иногда для полноценной деятельности человеку воли недостаточно (недостаток воли; Иногда ему становилось скучно, он укорял себя в бездеятельности, недостатке воли, но всё это не возбуждало у него желания работать. Горький. Варенька Олесова). Признаки ресурсов воли используются для обозначения свободы (ср.: не слишком много тебе воли разг.; дать много воли устар.; сколько воли присвоил себе человек. Кто ж остановит вечный бег? О, сколько власти, воли, силы Себе присвоил человек, Пришлец земли, жилец могилы. Раевский. Дума).

Имущественными метафорами обозначаются жизненные силы, которыми человек владеет (сколько в ком воли; овладеть волей кого; Потом гармония овладела моей волей и потопила меня. Бальмонт. Лунная гостья; Посторонняя тёмная сила, которая вошла в него, всё крепче овладевала его волей, и сердце Прохора превратилось в лёд. Шишков. Угрюм-река), их лишается или теряет (лишиться воли; терять волю).

Учебное издание

Серия «Концептуальные исследования». Выпуск 16