Черно. Чернота пахнет угольным дымом. Где-то рядом топят печь углем. Слышно, как со скрипом открывается ее чугунная дверца, раздается гул пламени, похожий на вой. Хорошая тяга у этой печи. Лопата скребет по полу, зачерпывая уголь. Несколько лопат в печку и дверь снова со скрипом, разъедающим мозг и сердце, закрывается.

Ничего не видно. Не уверен, что у меня еще есть глаза. Руки не шевелятся, чтобы проверить. Возможно, нет и рук. Возможно мое «я» уже не заключено в человеческое тело. Страшно осознавать, что этот момент, несмотря на все попытки избежать его, все равно настал. Печник топит печь для тебя, и совсем не затем, чтобы приготовить еду или нагреть баню. Эта печь сжигает души.

Любой труд почетен, но писательский один из самых тщеславных. Сварщик не мечтает проснуться знаменитым в одно прекрасное утро, даже если он самый искусный в своей профессии. Ветеринар не будет ждать, когда его умение позволит ему получить всемирную славу. Не опустится до мстительно сладкого момента, будучи на пике славы, придти к биологичке, ставившей трояки и сказать ей в лицо, всё, что не сказал на уроках. Шофер, продавец, швея, да просто абсолютное большинство работающих людей не желают утруждать себя мечтами о всемирной славе.

А что писатель? А он не такой, как все. Ему надо стяжать славу. Он спит и видит себя раздающим автографы, дающим интервью, снисходительно глазеющим на толпы фанатов, от которых устал, но которых терпит ради себя любимого. А дьявол, он не упустит возможности подыграть тщеславию.

Зима. Что хорошего в вечном холоде? Надо тратить деньги на теплую одежду, платить за отопление. А денег не густо, вернее их нет совсем, со знаком «минус». У меня была семья? Кажется, была, но мы с ней не сошлись характерами. Она мне говорила, что я не умею зарабатывать, ленив и празден. Меня коробило от ее слов. Я не был празден и ленив. Мои «писульки», как она их называла, стоили состояния. Мне недоставало хорошего редактора и агента, чтобы привести их к идеалу, но то были временные трудности, которые стоило перетерпеть. Я терпел, а она не смогла. Но так даже лучше. Я не чувствую спиной этот укоризненный взгляд.

Самый темный час, говорят, перед рассветом. У меня наступил такой период, когда приходилось обходить десятой дорогой всех, кому я был должен. Я был в черном списке квартиросъемщиков и те, кто хоть немного понимали в интернете, отказывались пускать на квартиру под обещание заплатить в конце месяца. Я думал, что чернота это именно тот период, но…

Я благословил старый способ клеить бумажные объявления. Как мне попасть в мировую паутину, не имея денег. Никак. Зато бумажные объявления можно было читать бесплатно. Февральская вьюга гнала меня по улице. Я продрог так, что зуб не попадал на зуб. Спешил добежать до старого здания, приготовленного под снос, там не было домофонов и можно было хотя бы спрятаться от ветра. День не задался с утра. На еду так никто и не дал, переночевать не пустил. Написать удалось только один лист, огрызком карандаша, который рассыпался в руках. Муза, в тот момент, горячо и без остановки шептала на ухо. Пока искал чем продолжить писать, Муза улетела.

От доски для объявлений отошла темная фигура. Зачем ей понадобилось расклеивать объявления в такую погоду? Меня это крайне заинтересовало. Вот оно, свежее, нетронутое снегом объявление, почерк ровный, четкий, как у оформителя проектов. Сдавалась комната в полуподвале частного дома. Я прикинул адрес. Это было в старом городе. Наверняка убогая лачуга. Кто мог откликнуться на это предложение? Какие-нибудь бедные студенты с сельской пропиской? И я. Это был знак, который не стоило игнорировать. Даже одна ночь в теплом помещении была за счастье.

Бешеной собаке семь верст не крюк. Полчаса, и я стоял у темнеющего окнами дома, вросшего полуподвалом в землю. Фигура не рассчитывала на то, что по объявлению придут тотчас же? Скорее всего, она ждала звонка. Я постучал в дверь. Никто не ответил. Постучал в окна. Безрезультатно. Холод совсем доконал меня, из-за чего я решился на серьезное правонарушение. Открыл калитку во двор и зашел. Потоптался на входе, предполагая, что за мной следит злая собака. Во дворе было тихо, даже вьюга за забором совсем не ощущалась.

Совсем рядом чернел спуск в полуподвал. Чем черт не шутит, раз пришел, стоит попробовать попасть в него. Хозяину потом сказать, что по объявлению, что было правдой. Дверь подалась.

— Здрастье. Дома кто есть?

Без ответа. Что за человек такой, который бросает дом открытым? Выключатель сразу попал под руку. Зажегся свет, явив мне небольшую комнатку с диваном, кухонным столом и печкой. По простецки, но уютно и тепло.

— Дом свободен, заходи, живи, кто хочешь.

И мыслей не было уйти. Повесил на крючок пальто и шапку, снял обувь и прошел к дивану. Сел и понял, как много пришлось набегаться за день. Оглядел обстановку комнаты внимательнее. Рядом с печкой стоял умывальник, над ним висел шкаф. Поднялся и проверил, что хранится в шкафу. Оказалось, что там хранились пакеты со всякой едой, которую не надо готовить: чипсы, сухие завтраки, сладости. Это было верхом наглости, но я не смог противостоять искушению. Открыл пачку чипсов и захрустел. Пока мой рот был занят, а ум свободен, догадался найти чайник. Он стоял в нише, вделанной в дымоход. Вода в нем еще была горячей. Среди пакетиков в шкафу нашелся и кофе. Я развел один пакет кофе горячей водой и с ним доел чипсы и начал пакет с сухими завтраками.

Всегда, когда вы едите чью-то еду, знайте, какой бы она не казалась бесплатной, за нее все равно придется платить. Мое сытое и согретое тело потянуло в сон. Прежде, чем упасть и забыться, взгляд упал на кухонный стол. На нем лежал лист бумаги. Невежливо игнорировать оставленные записки. Бумажный листок казался каким-то раритетным, желтоватым, рыхлым, но на нем очень гармонично смотрелся каллиграфический почерк автора записки. Он использовал шрифт, который давно был не в моде.

«Зловещание» — гласило заглавное слово записки. Я усмехнулся никчемной грамотности автора. — «Любой, кто прочтет зловещание до конца, примет его условия и скрепит договор кровью, попадает под сень стороны огласившей зловещание. Подписант, принявший условия зловещания, получает преимущественное право перед прочими людьми на любой вид деятельности, посмертную защиту от несчастных случаев, травм и болезней. Зловещание составлено на условиях взаимной выгоды и в качестве платы принимает тело подписанта после естественной смерти». Под текстом имелся пустой кружочек, куда, как я понял, надо было приложить окровавленный палец.

— Шутки шутите? — Спросил я громко.

Никто не ответил. Глупый розыгрыш, непонятно на кого рассчитанный. Зачем тело, когда обычно дьявол берет плату душой? Какая ценность в трупе?

— Тьфу! Еще задумался над этим идиотизмом.

Зловещание немного взбодрило меня. А может быть, это в комнате стало прохладнее. Мне показалось, что по полу потянуло сквозняком. Надо было разобраться, как работает печь.

Между печкой и стеной имелось пространство, в котором лежали деревянные чурбаки. Я вынул один. Ни дать ни взять, хозяин дома топил печь какими-то деревянными болванками, схематично похожими на человеческую фигуру. Либо он имел доступ к какой-то художественной школе, либо сам страдал хобби — резьбой по дереву. И тут меня осенила догадка, хозяин точно работает в художественной школе. Его «зловещание» как раз напоминало какой-то художественный прием.

Я проверил все чурбаки, и все они были обточены под человеческую фигуру. Многие из них криво, косо и вообще как попало.

— Брак, отходы, — решил я, — неудачный материал. Как надо не вышло, но на растопку сойдет. — Дверца печи открылась с противным скрипом.

Топить печь не был обучен. Мои герои умели все, я же, почти ничего. От спичек дрова не разгорались. Тогда я решил разжечь их зловещанием. Скомкал бумажку, подложил ее под тонкий конец чурбака, похожий на ноги и поджег. Старинная бумага разгорелась будто промасленная. Дрова занялись сразу.

— Вот как искусство разжигает сердца.

Жаркие отсветы пламени играли у меня на лице. Воздух, вытягиваемый из поддувала через колосники, напоминал скорбный вой десятка плакальщиц. Я закрыл скрипучую дверь, чтобы не слышать этот нудный плач. Мой взгляд упал на двустворчатую дверь в стене, левее печи. Я открыл. Там была тьма и неизвестный запах. Рядом с дверью имелся выключатель. «Щелк» — осветился закуток — угольный склад.

— Ну, да, одними дровами не натопишь.

Из угля торчала железная лопатка и валялось пустое ведро. Хозяйничать, так по полной, решил я и набрал в ведро угля. В комнате запахло, как в плацкартном вагоне зимой. Часть дыма вылетала из печки при открывании дверцы, а часть сочилась через заслонку, закрывающую дымоход. В комнате стало настолько тепло, что захотелось остаться в трусах.

Меня чуть не хватила кондрашка, когда мой взгляд упал на тот же самый листок, который я сжег полчаса назад. Зловещание опять лежало на столе. Ни протирание глаз, ни плевки через плечо, ни «Отче наш» не смогли избавиться от галлюцинации. Это был тот же листок, написанный тем же каллиграфическим почерком, на той же бумаге. Я был не один здесь? Кто-то смеется над человеком, заслуживающим сочувствия, но никак не насмешек? А что если это действительно сделка? Бред, бред, бред.

Под столом не оказалось никакого механизма, подкладывающего листки. Я был в комнате все время, никто не смог бы положить листок на стол незаметно. Кто я такой, чтобы меня было интересно разыгрывать? А никто, это мое воображение выкидывало коленца. Уговорить себя в собственной неадекватности для меня проще простого.

Пришлось перечитать текст зловещания. Он не изменился, и слава богу, так проще было определить крайнего. Кружочек под текстом манил приложить палец. Раз манит, значит надо приложить. Большой палец ляг прямо в центр кружка. Острая боль пронзила подушечку. Я дернул рукой, но листок зловещания прилип к пальцу. С обратной стороны его проступило красное пятно. Зловещание оторвалось и упало на стол. В центре кружочка остался отпечаток моего пальца, похожий на сердце.

Мне стало до одури жутко. Я схватил свои вещи и выбежал на улицу. Оделся до конца, топчась в снегу. Что это было? Что я сделал? Считается это или нет? Ощущения были как у гоголевских героев.

Метель стихла. Природа и город заснули, и только я шел, не разбирая пути. Подальше от этого места, от мыслей о котором холодело внутри. В глазах стояли человеческие фигурки дров и вой, похожий на плач. Передо мной показался пьяный мужчина.

— Такси, такси! — Он помахал рукой стоящему на обочине автомобилю с шашечками.

Машина завелась и подъехала. Пьяный неуклюже забрался в машину, два раза упав перед этим на скользком льду. Когда такси уехало, я увидел, что на земле лежит пачка денег. Первый порыв был найти и отдать, но потом я решил, что мне деньги нужнее, чем этому богатому пропойце, который наутро будет думать, что пропил их.

С этого страшного вечера моя жизнь круто изменилась. Мои литературные потуги стали востребованы. Критики хвалили, читатели покупали. Я попал в иностранные рейтинги, пробился на европейский и азиатский рынки. Киностудии покупали право на сценарии. Денег было так много, что я не знал, куда их девать. Купил большой дом, несколько машин. Часто ездил пожить в разные города за границей, набраться впечатлений. Надо сказать, что вдохновение не покидало меня после той ночи.

Той ночи — черным призраком висевшей у меня за спиной. Она всегда была со мной. Черная тень, угольный запах и вой. Зловещание, казавшееся ироничным смешиванием двух слов, несло отложенный смысл неизбежного.

Люди мне завидовали. Такие же писатели-неудачники, одним из которых я был недавно. Что изменилось? Внешних признаков неудачника у меня больше не было, а вот внутренних хоть отбавляй. Купленный успех, не успех вовсе. Я чувствовал себя рекламным трюком, подсекающим неосторожных писателей сделать ту же ошибку. Внешнее благополучие не отражение внутреннего. Чем светлее фасад, тем мрачнее подвалы.

Груз ожидания в итоге подвел меня к мысли вернуться туда, откуда все началось. Я готов был отказаться от всего, только чтобы снять свою подпись с зловещания.

Дом находился на том же месте и выглядел точно так же. На стук опять никто не ответил, пришлось зайти во двор. Спуск вниз и дверь. Снова не заперто. Сердце заколотилось от волнения. Ничего не надо и точка. Верните как было и будем считать наше соглашение недоразумением. Готов снова поделиться кровью из пальца.

Дверь захлопнулась. Комната погрузилась в черную тьму. Хотел найти выключатель, но не смог пошевелиться. Знакомым звуком скрипнула дверца печи. В воздухе запахло угольным дымом.