А все же, когда непогода

Забыть не дает о войне,

Зима сорок первого года,

Как совесть, заходит ко мне.

Утром, умывшись и позавтракав, Сашка надел наглаженный с вечера костюм и белую сорочку. Глажка тоже оказалась тем еще приключением. Гладить пришлось на обеденном столе, постелив на него старое одеяло. Утюг представлял собой чугунную гирю с металлической ручкой, держаться за которую надо было через полотенце. Нагревался он на газовой плите. Долго. Сашка точное время не засекал, но не меньше 15–20 минут. Потом, обмотав руку полотенцем, надо было хватать этот кусок чугуна и, пока не остыл, гладить вещи. С непривычки парень несколько раз обжегся и чуть не сжег пиджак. Но все-таки отутюжить костюм и сорочку удалось без фатальных последствий для парня и самих вещей. После глажки чистка обуви была настоящим отдыхом. Нанес ваксу щеточкой на ботинки, хорошенько прошелся по всей поверхности, и в заключение натер шерстяной тряпочкой до зеркального блеска.

Пред тем, как выйти из дома Сашка посмотрелся в мутное зеркало, висевшее в прихожей. Оттуда на него глянул обычный парень, каких он видел во множестве на улицах нынешней Москвы. Отличали его от них разве что излишне холодный, настороженный взгляд и немного щегольски внешний вид, но другой гражданской одежды у него не было, не идти же в первый раз в школу в камуфляже. Хотя, как заметил Сашка, в этом времени многие ходили в полувоенной одежде. Сочетание красноармейской гимнастерки с обычными гражданскими брюками было здесь в порядке вещей. Вообще, одежда на людях отличалась однообразием и мрачностью. Можно было бы, конечно, списать это на военное время, но ведь приобретались эти вещи до войны.

Вышел загодя, чтобы до начала уроков застать директора на месте, представиться, оформить документы. Изначально предполагалось, что устраиваться в школу он пойдет вместе с Волковым, чтобы случись какие вопросы, было кому на них ответить, но майор пока остался на базе, и когда он вернется оттуда, было не понятно. Так что решать все щекотливые моменты придется самостоятельно. Сашка на зубок выучил свою легенду. Еще бы! Его так гоняли в секретной части на Лубянке, что он уже и сам поверил в свое нынешнее происхождение с родителями нелегалами-антифашистами, но на каких-нибудь мелочах вполне мог и проколоться. Оставалось надеяться, что директор школы, или кто там будет у него принимать документы, не станут особо вдаваться в тонкости его биографии.

Придя на место, Сашка с интересом осмотрел школу. Трехэтажное оштукатуренное здание желтого цвета с белыми полуколоннами в простенках между окнами. Стекла крест-накрест заклеены полосками газетной бумаги. Двор расчищен от снега. По углам здания стоят деревянные ящики с песком для борьбы с зажигательными бомбами, Сашка уже видел такие в городе. Крыльцо из трех ступенек прикрытое сверху козырьком. Массивные деревянные двери. Внутри в просторном холле, упротивоположной от входа стены стоят бюсты Ленина и Сталина, над ними кумачовый транспарант с надписью белой краской: «Учиться, учиться, учиться упорнейшим образом, — такова теперь задача! И.В. Сталин»[ii] В обе стороны от холла шли не очень широкие коридоры с рядами дверей, окрашенных белой масляной краской, по обе стороны. Стены коридоров наполовину снизу покрашены в темно-зеленый цвет, выше побелены сероватой известкой, местами начавшей желтеть от сырости, что выглядело довольно мрачновато. Найдя дверь с табличкой «Директор» Сашка робко постучался, не услышав ответа, постучал уже более настойчиво.

— Войдите, — раздался из-за двери приглушенный женский голос.

Парень открыл дверь и шагнул в кабинет, по привычке вытянувшись на входе, но потом, опомнившись, расслабился:

— Здравствуйте. Я Александр Стаин. Направлен в Вашу школу для прохождения обучения.

— Здравствуй, — произнесла, сидящая за столом, заваленным какими-то бумагами и серыми картонными папками женщина. Одета она была в вязаную кофту, сверху на кофту накинута ватная телогрейка-безрукавка, на голове коричневый платок. В кабинете было довольно прохладно. — Даже так, направлен? — женщина слегка улыбнулась, от мальчишки, стоящим перед ней просто-таки за версту несло армейским порядком, уж ей ли, жене красного командира этого не понять. Вернее теперь уже не жене, а вдове. Еще свежее не изжитое горе с новой силой болью резануло по сердцу. Улыбка резко потухла. Елена Петровна никак не могла смириться и принять, что ее Вени больше нет в живых. Что никогда больше он не встретит ее у угла школы, не посмотрит любящим, иронично-веселым взглядом, серых, таких родных глаз с паутинками морщинок в уголках. У них не было детей, она никак не могла забеременеть, последствия холодного и голодного детства, но Венечка ни разу ее этим не упрекнул, всегда окружая нежным вниманием и заботой. При воспоминании о муже защипало глаза, и Елена Петровна быстро отвернулась в сторону, чтобы мальчик не увидел ее слез, не надо ученикам знать об ее горе. Женщина быстро взяла себя в руки и, украдкой вытерев влагу с ресниц, снова взглянула на паренька. Тот стоял в напряженной позе, видимо, обдумывая, как ответить на ее риторический вопрос. Она поспешила его успокоить: — Это я просто спросила. Мне еще два дня назад позвонили из комиссариата внутренних дел и предупредили о твоем приходе. Только я ждала тебя еще вчера.

— Извините, мне не обозначили, когда я должен был к Вам подойти. А вчера я готовился и друга провожал. Если бы знал, что Вы меня ждете, подошел бы вчера.

— Зови меня Елена Петровна. Я учитель русского языка и литературы и по совместительству директор этой школы. Друга на фронт провожал?

— Нет, с фронта. В отпуск по ранению.

— Ааа, — Елена Петровна замялась. Она хотела спросить, откуда у мальчика друг-фронтовик и как они познакомились, но остановила себя. Товарищ из НКВД очень настоятельно просил задавать поменьше вопросов, а к просьбам такого ведомства надо было относиться предельно серьезно. — Впрочем, не важно. Мне сказали, что ты учился самостоятельно и школу не посещал, это так?

— Да, так сложилось, — Сашка, покраснев, пожал плечами. Его напрягал этот разговор. Парень не представлял, что можно рассказывать этой женщине, а что нет.

— Ясно. Ну, а как ты сам оцениваешь свои знания?

— Точные науки: алгебра, геометрия, тригонометрия, физика, химия, астрономия, черчение — отлично. Гуманитарные науки, наверное, никак, — парень пожал плечами.

— Совсем, совсем никак? Каких русских и советских писателей ты знаешь, что читал у них?

— Нууу, — задумчиво протянул Сашка, — Пушкин, Лермонтов, Толстой, Гоголь, этот, как его, Горький.

— Да уж, и где у нас такое специфическое образование дают? Ладно, не отвечай, знаю, что не можешь ответить. Этот, как его Горький… — Елена Петровна улыбнулась. — Между прочим, наша школа носит имя Великого русского советского писателя Алексея Максимовича Горького. Он даже посещал нашу школу в 1935 году, — с гордостью произнесла директор.

Сашка снова покраснел. Ему было стыдно, что он совсем ничего не знает о творчестве такого замечательного человека, именем которого названа эта школа, кроме того, что он действительно был и был писателем. Нет, он что-то помнил из своей прошлой школы о писателях, что-то ему рассказывали во время занятий в бункере, но именно литературе и русскому языку уделялось не так уж много времени. Впрочем, как и географии, истории, иностранным языкам. Не актуально это было в той реальности. Ну, какая история, география, если все это сгорело в огне ядерных взрывов, не говоря уже об иностранных языках.

— Ну, что ж, Александр, трудно тебе придется, но мы, преподаватели и ученики тебе поможем, главное, чтобы ты сам не ленился и хотел учиться. Но думаю, с этим проблем у нас не будет. Так ведь?

Сашка кивнул.

— Не будет, Елена Петровна.

— Ну, вот и отлично. Сегодня после уроков попрошу учителей побеседовать с тобой, оценить уровень твоих знаний, чтобы мы все, включая тебя, могли понять, на что следует обратить внимание в первую очередь. Ты не против?

Сашка кивнул. Можно подумать он мог отказаться.

— И еще. Ты комсомолец?

— Нет.

Брови Елены Петровны удивленно взметнулись вверх:

— Хм, странно, ну ладно. Тогда на этом все. Давай сюда свои документы, и пойдем в класс, представлю тебя ребятам. У меня как раз сейчас урок в 9 «а». У нас два девятых класса. Ты будешь учиться в «А». Ребята у нас хорошие, дружные. Почти все комсомольцы, все состоят в отряде местной самообороны, дежурят во время авианалетов на крышах, помогают на призывных пунктах. Девочки по инициативе Лены Волковой, это наш комсорг, работают в госпитале. Я думаю, ты быстро найдешь с нашими ребятами общий язык.

Вот в том, что он быстро найдет с одноклассниками общий язык, Сашка очень сильно сомневался. И не только из-за вредной Ленки, тут был устоявшийся коллектив сплоченный общим делом, а Сашка в силу обстоятельств, связанных со службой, в этом деле участвовать не мог, следовательно, ему по определению уготована роль изгоя. Да, подсуропил ему Иосиф Виссарионович с этой школой. Так-то Сашка уже понял, для чего Сталин это сделал, но понять и принять — разные вещи. И как теперь выгребаться из этой проблемы парень даже представления не имел. За размышлениями Сашка не заметил, как они дошли до нужного кабинета. Елена Петровна по-учительски уверенно открыла дверь и вошла в класс. Царивший в помещении до ее прихода гомон тут же стих, раздались хлопки крышек парт, ученики встали, приветствуя учителя. Следом за учительницей вошел и Сашка. Тут же на нем, как стволы зениток скрестились любопытные взгляды. Парень поежился, он не привык к такому вниманию со стороны незнакомых людей. Нет, на Березине точно было проще, там он делал свое дело, на автомате, ни о чем не думая, а тут ему казалось, что он стоит у расстрельной стены, а вот эта милая женщина сейчас зачитает ему его приговор. Глупости, конечно, но ощущение дискомфорта холодком пробегало по спине. Тем не менее, не желая показывать слабину, пересилив себя, Сашка уверенно оглядел своих будущих одноклассников, споткнувшись взглядом об недобрый прищур серых глаз Лены.

— Здравствуйте, ребята, — мягко произнесла Елена Петровна. — С сегодняшнего дня в вашем классе будет учиться новый ученик — Саша Стаин, — по классу прокатился приглушенный гомон. — Он прибыл к нам в эвакуацию, подробнее о себе Александр расскажет вам на перемене или после уроков. Саша, садись на свободное место, и начнем урок.

Сашка еще раз оглядел класс в поисках свободного места. Лена Волкова, сидящая за партой одна, демонстративно сдвинулась на середину скамьи, показывая, что рядом с ней места для Сашки нет. Можно подумать он горит желанием сидеть рядом с этой хоть и симпатичной, но до ужаса вредной девчонкой. Очень надо! Сашка прошел в самый конец класса и уселся один за последнюю парту. Быстро выложив из портфеля тетрадь и чернильницу, он положил портфель в полочку под крышкой парты и с интересом стал слушать учителя. А урок действительно оказался увлекательным. Елена Петровна рассказывала о Николае Васильевиче Гоголе так захватывающе, с такой любовью к писателю, что Сашка даже не заметил, как пролетело время. Раздавшийся в коридоре пронзительный звонок вывел его из оцепенения, в которое он погрузился, слушая учителя. Как ни странно, одноклассники на перемене не ринулись к нему знакомиться, а собрались кучкой у Ленкиной парты, обсуждая какие-то послешкольные дела, как понял Сашка по обрывкам фраз, связанные с дежурствами отряда самообороны и помощи в госпитале. Для парня все эти заботы были далеки и непонятны, он чувствовал себя лишним среди ребят, и это было, пожалуй, обидно. Он сидел за своей партой, глядя в окно на заснеженный школьный двор и старался не прислушиваться к бурному обсуждению.

Звонок на новый урок даже обрадовал. Пока не стало понятно, что следующим уроком будет русский язык. Настроение окончательно добило то, что книги в библиотеке Сашка еще не получил и его пересадили к Ленке Волковой, чтобы они могли заниматься вместе по одному учебнику. И ведь не откажешься, пришлось пересаживаться. Девушка тоже была не особо рада соседству, в сердцах хлопнув книгой на середину парты, хорошо хоть чернильницу не перевернула. И начались мучения. На первом же предложении, которое надо было написать, Сашка поставил кляксу, потом перо в руке непослушно цеплялось за бумагу, выводя вместо симпатичных букв какие-то каракули, как будто он не сидел целых два дня, не отрываясь, тренируя чистописание. Зато Лена писала быстро и аккуратно, выводя округлые буковки цепляющиеся одна за другую. Вот бы и Сашке так же научиться. Видя мучения парня, девушка пренебрежительно фыркнула, от чего он еще сильнее занервничал и посадил очередную кляксу. Зато на физике и математике оторвался. По сравнению с тем, как его гоняли в свое время, программа этих предметов была для Сашки сродни букварю. Да и летная подготовка здорово помогала, ну что такое школьная геометрия в сравнение с учебником по вертолетовождению — сущая ерунда! Основной проблемой было записать решения задач, чистописание так и не давалось.

По завершению уроков, когда Сашка, уже было, собрался идти к директору, для прохождения собеседования с преподавателями, как его остановила Лена:

— Стаин, тебе необходимо встать на учет в комитет комсомола. Комсомольский билет у тебя с собой?

Сашка замялся и буркнул:

— Нет. Не комсомолец я.

Лена кивнула, как бы подтверждая какие-то свои мысли, а потом, окинув Сашку презрительным взглядом, с ехидной улыбкой произнесла:

— Ну, конечно, кто же примет такого в комсомол. Значит, и в дежурствах отряда самообороны можешь не участвовать, нам там такие трусы не нужны!

От обиды свело скулы, на глаза сами собой стали наворачиваться слезы. Захотелось сказать что-нибудь в свое оправдание, или нагрубить этой злой девчонке. Ну, за что она на него взъелась?! Что он ей сделал?! Они виделись-то один раз, во время того самого обеда. Чтобы не сорваться и не показать свою слабину перед одноклассниками, присутствовавшими при этом неприятном разговоре, Сашка резко отвернулся, сжав кулаки, схватил портфель и выскочил из класса, хлопнув дверью. Ребята вопросительно взглянули на Лену:

— Лен, ты чего на новенького накинулась, вы что, знакомы? — озвучила общий вопрос Настя Федоренко, маленькая, как птичка, но очень добрая и отзывчивая девушка с огромными голубыми глазами, всегда восторженно и удивленно смотрящими на мир. Вот только с начала войны, с тех пор, как на границе пропал без вести ее старший брат, вокруг этих прекрасных глаз появились не проходящие черные круги, а в глубине синих бездонных озер поселилась боль.

— Он сам знает, за что я на него накинулась! Встречались один раз. Родственник дальний какой-то с Украины, как папа сказал, — раздраженно ответила Лена.

Она и сама не понимала, за что взъелась на парня. Тогда, за обедом она была расстроена из-за горя, постигшего любимую учительницу, вот и нагрубила сгоряча. А что на нее нашло сейчас? Да ничего! Просто этот мальчишка ее раздражал. Смотри-ка, не успел прибыть в Москву в эвакуацию, а уже явился в школу в новеньком отглаженном костюмчике, ботиночки вон аж сверкали, сам весь такой чистенький, высокомерный. Все перемены просидел букой, ни с кем не познакомился, о себе ничего ни кому не рассказал, только в окно пялился. А сам-то! Даже писать не умеет, видела она, как он каракули выводит, как курица лапой, первоклашки и то лучше пишут. Правда, вот с точными науками у него все отлично, но это ничего не значит! Мало ли у кого какие способности!

А еще Лена сама себе боялась признаться, что оторвалась на парне из-за переживаний об отце. Папка уехал на фронт, и вот уже больше двух недель от него не было вестей. Она гнала от себя плохие мысли, но беспокойство не уходило, а с каждым днем становясь все сильней и сильней. Девушка прекрасно понимала, что, скорее всего, отец просто-напросто не может дать о себе знать, да и письма с фронта идут не быстро, но все рано это не успокаивало. А еще она переживала, что так и не смогла с ним поговорить и помириться после той размолвки за столом, случившейся из-за этого противного Сашки. Именно эту размолвку она и не могла простить, по сути, ни в чем не виноватому парню. Они в семье редко ссорились, а с папой так и вообще никогда. Ведь Лена очень любила и гордилась отцом, стараясь во всем походить на него, такого доброго, смелого и веселого, не то, что этот Стаин. Тьфу, опять она думает об этом несносном мальчишке! Нет, так нельзя! И вообще, пора уже бежать домой и собираться в госпиталь, а еще надо успеть сделать уроки. Ничего, она возьмет учебники и тетрадки с собой, и при каждой свободной минутке будет заниматься. Ведь она должна быть самой лучшей, как ее папа.

— Все, ребята, давайте по домам. Не забудьте про дежурство. Мальчики, вам в штаб самообороны, там распределят по объектам. Коля знает к кому там подойти, — Лена кивнула в сторону Кольки Литвинова, командира их классного отряда самообороны. — Настя, Нина, в госпиталь вместе пойдем или там встретимся?

— Ой, я, наверное, туда подойду, мне еще карточки отоварить надо, — воскликнула Настя, — все, я побежала, — и девушка упорхнула из класса.

— А я с тобой, — чуть растягивая слова, грудным низким голосом произнесла Нина. Высокая, статная, с уже сформировавшейся фигурой и толстой роскошной косой девушка. Настоящая сказочная русская красавица. От нее веяло какой-то женской природной силой и спокойствием, даже тяжелораненные, находясь рядом с Ниной, начинали чувствовать себя лучше. А она всегда находила для них доброе слово. Нина точно решила для себя, что обязательно станет врачом и целеустремленно двигалась к достижению этой мечты, не стесняясь задавать вопросы персоналу госпиталя и при любой возможности изучая медицинскую литературу. Доктора же, видя неподдельный интерес девушки к профессии, всячески поощряли ее в этом. А Аристарх Федорович, ведущий хирург госпиталя даже сказал, что лично поможет Нине подготовиться к поступлению в мединститут.

— Хорошо, Нин, я за тобой зайду в три часа, и пойдем вместе. Как раз успеем.

Нина кивнула и тоже стала надевать потертое кургузое пальтишко, явно ей маленькое. Лена тоже стала собираться, времени было мало и следовало поспешить, чтобы не опоздать в госпиталь. Аристарх Федорович жутко не любил непунктуальность, и всем своим видом потом показывал свое негативное отношение к таким необязательным людям. Нет, он не ругался, не кричал, Аристарх Федорович, вообще, кажется, не умел повышать голос и всегда говорил тихо и спокойно. Он просто начинал игнорировать человека, вызвавшего его неудовольствие, показывая этим, что данный индивид не достоин никакого внимания. А это было гораздо хуже всяких самых страшных ругательств, ведь доктор Царьков заслуженно пользовался огромным уважением и любовью, как среди коллектива госпиталя, так и среди ранбольных, и потерять его расположение было бы очень неприятно.

Ребята быстро разошлись. Последней класс покинула Лена. Заметив в конце коридора фигуру новенького, спешащего от библиотеки с раздувшимся от книг портфелем в сторону кабинета директора, Лена, тихо шипя от нетерпения, дождалась, пока неприятный ей парень скроется из вида, и бегом помчалась домой. Вот даже здесь он ей постарался насолить. Не мог этот Стаин пройти тут чуть раньше или чуть позже, а не тогда, когда ей надо было спешить?! Гад он, самый настоящий!

[i]

Вот так выглядели прописи в то время.

[ii] Из речи на VIII съезде ВЛКСМ 16 мая 1928 г.

Поезд подъезжал к Тамбову. Чем ближе становился город, тем дольше приходилось стоять, пропуская встречные эшелоны, идущие в сторону Москвы. От фронта таким же нескончаемым потоком, шли поезда с эвакуируемыми и ранеными. Наконец справа проплыли домишки совхоза «Комсомолец», еще немного и потянулся длинный забор лесных складов, за окном показались городские постройки и поезд, пыхтя, подкатил к перрону вокзала. Никифоров, закинув на плечо вещмешок, выпрыгнул из опостылевшего за сутки холодного, не смотря на перегруженность людьми, вагона. Вокзальная суета разительно отличалась от того, что Петр помнил из мирной жизни. Большое количество военных, изможденные эвакуируемые, стоящие вереницей за кипятком, у товарных пакгаузов и самого здания вокзала 37-мм зенитные орудия. Не успел Никифоров выйти на привокзальную площадь, как к нему тут же подошел военный патруль. Представившись, старший патруля попросил предъявить документы. Внимательно ознакомившись с ними, откозырял и предупредил, что отпускной билет необходимо отметить в военной комендатуре или у коменданта вокзала. Чтобы не терять потом время, Петр вернулся на вокзал к коменданту. Отстояв очередь, зашел в кабинет.

— Что тебе?! — глядя усталыми, злыми глазами, хриплым от крика голосом, нервно спросил капитан.

— Да, вот, надо отпускной билет отметить. Сказали у Вас можно.

— Кто сказал?! У меня, что, дел мало?!

— Так патруль комендантский.

— Достали комендачи, это чтобы к ним поменьше народу шло, сюда всех направляют! Можно подумать у меня тут курорт! — капитан разразился витиеватой матерной тирадой, — Ладно, давай сюда свои документы. Несмотря на задерганный и усталый вид, комендант внимательно изучил бумаги, потом, открыв ящик стола, достал штемпель и, яростно на него дыхнув, с силой припечатал к листку отпускного билета. Поставив на штемпеле химическим карандашом дату прибытия и какую-то закорючку, видимо обозначавшую его роспись, вернул бумаги Петру: — Все, шагай отсюда младлей, сам видишь, что тут у меня творится. Обратный билет есть?

— Бронь, товарищ капитан.

— Ясно, ладно шагай. На обратный поезд не опоздай, а то потом будешь тут бегать искать попутный состав. А я помогать не буду, понял меня?!

— Понял! — и Никифоров поспешил покинуть нервного капитана. Так-то понять его можно, нелегкая работа у мужика.

Оказавшись снова на вокзальной площади, Петр повернул налево, по Железнодорожной улице дошел до Товарной[i] и пошагал по ней в сторону Стрельцов. Нахлынули воспоминания. Всего каких-то полгода назад по этой же дороге его шли провожать мама, сестренка Верка и Лидочка. Мама плакала, у Лиды тоже глаза были на мокром месте, хотя она старалась этого не показать, а он молодой, уверенный в себе младший лейтенант утешал их, что все будет хорошо и через год он приедет к ним в отпуск. И тогда Лида все-таки даст ему ответ на самый главный вопрос, который он так и не набрался смелости ей задать.

Нет, в этот раз он обязательно спросит у нее, станет ли она его женой. А может не надо спрашивать? Сейчас идет война, его в любой момент могут убить, и останется тогда его Лида вдовой. Зачем ей такое? Да и вообще, если бы не Сашка, не было бы его уже в живых, Петр прекрасно понимал, что раненый не выбрался бы он к своим из Смоленских лесов. Или сам пропал бы, или к немцам в плен попал. При воспоминании о друге у летчика на лице появилась теплая улыбка. Надо же, всего месяц знает этого мальчишку, а ближе уже никого нет, ну если не считать маму, сестру и Лиду. Да, быстро война сближает людей, а с Сашкой они повоевать вместе успели. Интересно наградят их за те мосты? Должны наградить! Ведь задачу им ставил сам товарищ Сталин, и они ее, не смотря ни на что, успешно выполнили.

Первая Сашкина учебная неделя подходила к концу. Не сказать, что далась она легко, но и особых трудностей тоже пока не возникало. С одноклассниками сложились ровные отношения, и даже Лена Волкова больше не лезла к нему со своими категоричными заявлениями. Девушка просто игнорировала парня, не замечая его. Что вполне устраивало Сашку. Ребята попытались расспросить Александра о его прошлом, об увлечениях, родителях, где жил до войны, но, видя, что он отвечает скупо и неохотно, постепенно отстали с вопросами. Правда еще подходил Коля Литвинов, интересуясь, когда Сашка вступит в отряд самообороны и приступит к дежурствам. Александр отговорился тем, что пока надо решить кое-какие бытовые вопросы и подтянуть учебу. Коля кивнул, хмыкнув, и пробурчал себе под нос, отходя от Сашки:

— Права была Ленка…, - что он говорил дальше, Александр уже не слышал, да и перестал он уже так остро реагировать на подобные высказывания, пусть думают, что хотят, у него своих забот полно. Ему вон еще, невзлюбившему его Карцеву сегодня отвечать. А вот он как раз его и вызывает:

— Ну что, Стаин, ты нам можешь рассказать о Конституции Союза Советских Социалистических Республик? — Карцев посмотрел на Сашку своими блеклыми глазками.

Сашка, откинув крышку парты, поднялся и, собравшись с мыслями, стал выдавать заученный с вечера текст, спасибо развитой учебой на базе памяти:

— С ликвидацией НЭПа и с развитием коллективизации и индустриализации в стране полностью была изжита эксплуатация человека человеком. Был разгромлен последний капиталистический класс — кулачество. В связи с чем, изменился классовый состав населения: значительно вырос рабочий класс, новым, существенно иным классом стало колхозное крестьянство. Назрела острая необходимость закрепить произошедшие в стране преобразования на законодательном уровне, привести в соответствие с новой социально-экономической реальностью, на принципах равных политических прав граждан, — Сашка, зная любовь Вилена Дмитриевича к цитатам, специально вчера заучил одну из них наизусть, — Вот что сказал товарищСталин о проекте новой Конституции на Чрезвычайном VIII съезде Советов СССР: «Главную основу проекта новой Конституции СССР составляют принципы социализма, его основные устои, уже завоеванные и осуществленные: социалистическая собственность на землю, леса, фабрики, заводы и прочие орудия и средства производства; ликвидация эксплуатации и эксплуататорских классов; ликвидация нищеты большинства и роскоши меньшинства; ликвидация безработицы; труд как обязанность и долг чести каждого работоспособного гражданина по формуле: “кто не работает, тот не ест”. Право на труд, то есть право каждого гражданина на получение гарантированной работы; Право на отдых; право на образование. Проект новой Конституции опирается на эти и подобные им устои социализма. Он их отражает, он их закрепляет в законодательном порядке». Новая Конституция так же гарантировала равные избирательные права всем гражданам СССР, достигшим восемнадцатилетнего возраста вне зависимости от расы, национальности, вероисповедания, уровня образования и социального положения, за исключением умалишённых и лиц, осужденных судом с лишением избирательных прав. Такая Конституция была принята VIII Всесоюзным чрезвычайным съездом Советов 5 декабря 1936 года. Наша Конституция является самой передовой, самой демократической в мире, — Сашка шпарил зазубренный с вечера материал, так, что даже Ленка Волкова посмотрела на него с удивлением и уважением. Вилен Дмитриевич, поджав губы произнес:

— Садись, Александр, отлично. А теперь кто мне скажет, какие еще права и обязанности предоставила нам наша самая передовая в мире Конституция? — Сашка поморщился, Карцев в принципе давал сложный материал интересно и понятно, но порой его уносило в такой пафос, что слушать было невозможно. Хотя, одноклассники воспринимали это, как должное, иногда сами вещая с такими же интонациями. А, вообще, вся эта классовая борьба, марксистская теория, постоянное цитирование Ленина и Сталина жутко раздражили, а самое главное, что все учебники были написаны со ссылками на эту теорию. Даже в предисловии к учебнику математики, ссылались на великие достижения Социалистической Революции. Хотя, может быть это только в школе так? В общении со Сталиным, Волковым или тем же самым Исой, несмотря на то, что Харуев был комсоргом, такого фанатизма он не замечал.

Подумав о Харуеве, Сашка вспомнил о ребятах-разведчиках. Как они там? Чем занимаются? Как дела на базе? Интересно, все ли необходимое для организации вертолетных курсов уже перебросили в Кубинку? Да и с самими курсами тишина. За эту неделю парня никто не трогал, даже Батин его не тревожил, общаясь только в рамках уроков физической и военной подготовки. Кстати, к Владимиру Ивановичу надо самому подойти, поинтересоваться, как быть с отрядом самообороны. Конечно, хорошо было бы туда вступить, наверняка, отношения с одноклассниками сразу бы улучшились, но ведь есть и другие обязательства, вот и надо узнать, есть ли они еще, а то стало складываться впечатление, что про Сашку просто все забыли.

После последнего урока парень отправился в спортзал. В самом зале физрука не было, нашел его Александр в, так называемой, оружейке, где хранились «мосинки» со спиленными бойками, макеты гранат, противогазы и прочая мелочевка. Сашка постучался и, приоткрыв двери, спросил:

— Можно, Владимир Иванович?

Батин занимался сборкой-разборкой винтовок.

— А, Александр, заходи, — прогудел физрук в усы, — давай помогай, — и сунул Сашке одну из винтовок. Парень вопросительно посмотрел на физрука. Тот, поняв его взгляд, уточнил: — Полная разборка. Сегодня из нашего наркомата прислали боевые, ну и патроны к ним, — Батин кивнул в угол, где стоял обычный деревянный ящик, забитый картонными пачками. Дело, в принципе, знакомое, конечно «мосинка» не его родной Корд, но оружие Сашка любил, и изучить трехлинейку не стало для него большой проблемой, тем более она была очень проста. Быстро разобравшись с винтовками, которые оказались старыми, с расстрелянными в хлам шестигранными стволами, ну а кто же даст в школу нормальное оружие, когда его на фронте не хватает. Физрук повернулся к парню:

— Ну, давай, излагай, не просто так же ты пришел, помочь мне, старику?

— Ага, старику, — буркнул Сашка, — Вы таких как я троих махом в бараний рог скрутите.

Батин хохотнул:

— Ну, таких как ты, пожалуй, троих не скручу. Двоих, это да, могу, — в самом начале недели на уроке физкультуры Владимир Иванович, заметив, как разминается Сашка, делая упражнения, показанные ему еще на базе Тихоновым, понятливо подмигнул парню, но дальше заострять на этом внимание не стал. Вот и сейчас он дал понять, что подготовку Александра принял к сведению. Кстати сказать, Сашка и так был физически покрепче своих одноклассников, хотя парней из его класса сложно было назвать рохлями, все с удовольствием занимались спортом. Но одно дело заниматься спортом в школе и секциях этого времени, а другое постоянно посещать тренажерный зал, оборудованный по последнему слову техники XXI века, да еще и с соответствующими методиками. Ну и потом, попав сюда, Сашка не упускал любой возможности потренироваться с ребятами из отряда Волкова. А парни эти, еще те волкодавы, закаленные в боях с бандитами на Дальнем Востоке, так и лезущими со стороны Китая на советскую территорию. И, судя по всему, Батин или был знаком с парнями Волкова, или сам проходил подобную подготовку. — Ну, так о чем поговорить хотел?

— Да, тут Коля Литвинов подходил. Зовет в отряд самообороны. Вот я и не знаю, что делать.

Владимир Иванович удивленно посмотрел на Сашку:

— Сашенька, — елейным голоском, не предвещавшим ничего хорошего, протянул он, — а ты у нас кто?

Саша растерялся.

— Нуу, ученик девятого класса.

— Да нет, Сашенька. Ученик — это твое задание. Ты у нас Сашенька младший лейтенант государственной безопасности. Присягу же ты давал?

— Да, давал, — Сашка действительно был приведен к Присяге в наркомате на Лубянке сразу после возвращения в Москву.

— Ну, так какого, ты мне тут голову морочишь?! — рявкнул Батин. — У тебя есть свое подразделение, где ты проходишь службу! Какой тебе к такой-то матери отряд самообороны?! Ведешь себя, как мальчишка!

Сашка насупился, и буркнул:

— А я и есть мальчишка, — нет, ну, правда, что орать-то?! Сами отправили в эту школу, ничего не объяснили, как дальше быть, что делать? То он ученик, то младший лейтенант госбезопасности. Ничего не понятно, а как решил спросить, сразу крик подняли. Вот зачем ему тогда эта школа, если с ровесниками ему общаться некогда, на уроках он учиться и после уроков тоже учиться. Общественная и комсомольская жизнь класса проходит мимо него, потому как он в этом ни в зуб ногой. Лучше бы он на базе остался. Там ему Харуев лучше всяких Карцевых и Ленок Волковых разъяснил бы весь этот марксизм-ленинизм! И за жизнь в Советском Союзе рассказал бы. А Никифоров и ребята помогли б. Да и Волкова с Милем всегда можно было расспросить о чем угодно. Хотя, Михаил Леонтьевич сейчас в Свердловске. Но все равно! А тут только гнобят! Стаин такой, Стаин сякой, то трусом обзовут, то несознательностью какой-то попрекают! А объяснить, в чем она должна заключаться эта сознательность, некому. Сашка развернулся и пошел на выход.

— Стаин, стой, я тебя не отпускал!

— А Вы мне не командир, товарищ бывший капитан! — Сашка не удержался и уколол Батина его же словами. Ну, а что, он разорался тут!

Батин долго смотрел на закрывшуюся за мальчишкой дверь. Да, странный парень. Очень странный. Володю Волкова он знал давно, еще с тридцать третьего года. После оккупации Японией Маньчжурии в 1931 году и провозглашения там марионеточного государства, ставшего сразу же враждебным по отношению к Советскому Союзу, участились провокации с сопредельной стороны. А когда Япония в 1933 году демонстративно покинула Лигу наций, ситуация обострилась до предела. Банды хунхузов и выходцев из белоэмигрантского движения, провоцируемые японской военщиной и тиранящие население приграничных сел, лезли через границу не переставая. Ни дня не обходилось без стычек, от простой перестрелки, до серьезных боестолкновений. Тогда-то к ним на заставу для усиления и прибыл отряд Волкова. Два Владимира быстро нашли общий язык, а впоследствии, пройдя вместе через множество боев и стычек, нередко прикрывая друг другу спину, и сдружились. Потом Волков, перебравшись в Москву, помог старому другу, комиссованному по ранению, устроиться учителем физической и военной подготовки в школу, где училась его дочь. Когда, теперь уже майор госбезопасности обратился к Батину с просьбой присмотреть за своим подчиненным, бывший капитан очень удивился. Откуда у такого зубра, как Волков в подчинении мальчишка, учащийся в школе. А после того как Володя сообщил, что парень имеет не самое низкое звание в их структуре, то вопросов стало еще больше. Но в НКВД не приветствовалось излишнее любопытство, тем более майор более чем прозрачно намекнул, что за подопечным присматривают с самого верха. Зная, где последнее время проходил службу друг, Батин догадался, кто это так интересуется парнем. А познакомившись с Александром поближе, понял почему.

Парень явно знал военное дело не понаслышке, а его взгляд говорил, что и повоевать мальчишке пришлось. У людей, поучаствовавших в боях, заглядывавших в лицо смерти, что-то меняется во взгляде. Не сведущему человеку это не заметно. Но Батин уже не раз видел такие же глаза у своих бойцов там, на границе. А еще практически с первых слов парня становилось понятно, что он никогда не жил в Советском Союзе и о жизни в стране имеет весьма смутные представления. Оговорка же в обращении, в первый же день их знакомства, намекала на то, что Саша явно выходец из эмигрантской среды, причем офицерской. Батин покачал головой и протянул себе под нос:

— Да, занятный паренек.

А Сашка шел домой, переваривая в себе очередную обиду. Не так он себе представлял жизнь в Советском Союзе. А собственно говоря, как он ее себе представлял? Может он думал, что передав Сталину базу и информацию, он будет гонять с вождем чаи и пользоваться всеобщей любовью и уважением? Да, конечно же, нет! Не настолько он был наивен, не смотря на возраст. Тогда на что же он рассчитывал? Да ни на что! Он изначально знал, что после того, как он сделает все задуманное, решать его судьбу будет Сталин. Так на что ему жаловаться. Ведь пребывая в первый раз в Москву, он вообще боялся, что его арестуют и расстреляют. А сейчас у него есть свое жилье, он ходит в школу. Да и с остальным все нормально. А непонимание с одноклассниками и неопределенность в будущем это все решаемые проблемы. Значит, и смысла нет, обижаться на судьбу. А то, что Батин на него наорал, тоже получается правильно. Ведь и, правда, вопрос-то оказался глупым. Сашка уже подходил к дому, как вдруг сзади услышал знакомый голос:

— Саня!

Парень обернулся, и улыбка сама наползла на его лицо:

— Петька, здорово! Вернулся! Давно ждешь?

— Да нет, не очень. Я же знал, что ты скоро придешь. В школу решил не идти, не зачем тебя светить.

— Ну и правильно! Так что мы стоим? Давай домой! Как съездил, как дома?

Петр нахмурился:

— Нормально дома. Потом расскажу. Ты сам-то тут как?

— Тоже нормально, потом расскажу.

Парни переглянулись и расхохотались. Жизнь продолжалась, а что она им преподнесет завтра, не так уж и важно. Они справятся со всеми трудностями! Перешучиваясь, Сашка с Петром поднялись в квартиру, переоделись и поставили чайник. Петр стал собирать нехитрую снедь на стол. Только уселись пообедать, как по комнатам раздался пронзительное и настойчивое треньканье телефонного звонка. Александр сначала даже не понял, что это телефон, после установки, он звонил только один раз, когда телефонисты проверяли связь. Парень стремительно бросился к аппарату:

— Алло, слушаю?

— Младший лейтенант государственной безопасности Стаин? — раздался в трубке жесткий, требовательный голос.

— Да.

— Завтра в 13–00 Вам с младшим лейтенантом Никифоровым, надлежит быть в Кремле. Форма одежды парадная. В 12–00 за Вами прибудет машина. Вам все понятно?

— Да. Завтра в 13–00 с Никифоровым в Кремле, машина прибудет в 12–00.

Не прощаясь, собеседник повесил трубку. Сашка поймал на себе вопросительный и встревоженный взгляд Петра:

— Ну, что там?! Кто звонил?!

— Завтра нас с тобой в Кремль вызываю в час дня. Машину пришлют в двенадцать. Быть в «парадке». Петь, что-то мне подсказывает, что нас опять будут награждать, — и парень расплылся в улыбке, а потом неожиданно для самого себя заорал: — Йохооооу! А, жизнь-то налаживается!

Утром еле продрали глаза, но очень быстро расходились. Петр, быстро выпив чай, умчался отмечаться. Сашка вышел из дома через полчаса после Никифорова, глубоко вдохнул морозный воздух, прогоняя остатки сна, и направился к школе, размышляя у кого ему отпрашиваться и по какой причине. Не говорить же, что его в Кремль вызывают. Легенду разрушит, да и не поверят просто. Придется опять идти к Батину, хотя после вчерашнего не особо хочется, не хорошо они расстались с Владимиром Ивановичем. Отряхнув с ботинок снег, зашел в холл и сразу свернул к спортзалу. Физрука не было. «Оружейка» тоже была закрыта. Значит, пока не подошел. Сашка решил подождать, время до первого урока еще было. Буквально через несколько минут появился Батин.

— Здравствуйте, Владимир Иванович.

— И тебе не хворать, — физрук вопросительно взглянул на парня.

— Вы меня извините за вчерашнее, не прав был.

— Проехали, я и сам погорячился, — и Владимир Иванович протянул Сашке руку. Рукопожатием закрыли инцидент. — Ты только извиниться или еще что-то есть?

— Есть. Меня сегодня в Кремль вызывают к часу. В двенадцать машина придет к этому времени надо уже готовым быть, так что придется после второго урока отпрашиваться, а я не знаю, что говорить.

— В Крееемль, — удивленно протянул Батин, — да еще и машину пришлют? Ну, ты, брат, даешь! Ладно, не бери в голову, после урока просто иди домой, а с твоими учителями я сам все решу. Еще что-то?

— Нет, все. Спасибо, Владимир Иванович! — Сашка радостно махнул головой.

— Тогда беги в класс, скоро звонок будет.

— Уже лечу, — и Сашка скорым шагом отправился на занятия, а Батин вслед за ним пошел к Елене Петровне, отпрашивать Александра.

Два урока пролетели незаметно. После звонка Сашка молча собрал школьные принадлежности в портфель и направился на выход из класса. Тут в спину ему раздался возмущенный голос Волковой:

— Стаин, а куда это ты собрался?!

Сашка удивленно обернулся. Ленка игнорировала его всю неделю и тут вдруг решила что-то спросить. Парень напрягся, приготовившись к очередной пакости от несносной девчонки:

— Надо мне. По делам. Я отпросился, — буркнул он.

— Аааа. Ну, раз отпросился, то ладно, иди, — милостиво разрешила девушка и отвернулась, давая понять, что больше вопросов не имеет. Изумлению Сашки не было предела! И это все? А как же высказаться в его адрес с очередными обвинениями, пристыдить за пропуск уроков? Александр не узнавал одноклассницу. Что это с ней произошло?! Но такая Ленка ему нравилась больше, а гадать о причинах ее поведения, сейчас не было времени. Надо поспешить.

Никифоров уже ждал рядом с домом. Быстро зашли в квартиру, переоделись в «парадку», осмотрели друг друга на предмет наличия нарушений в форме одежды и ровно в двенадцать вышли из дома. Машина с уже знакомым шофером ждала их у подъезда. На въезде в Кремль предъявили незнакомому лейтенанту госбезопасности пропуска, выданные еще Волковым. Тот их внимательно изучил. Зайдя в караульное помещение, куда-то позвонил и пропустил в Кремль, выделив сопровождающего. Сержант госбезопасности довел их до кабинета, в котором кроме десятка деревянных стульев ничего не было, и сказал ожидать здесь, пока их не вызовут. Кто и куда их должен вызвать, сержант не сказал.

Через некоторое время открылась дверь, и в кабинет зашел еще один человек. Сашка с Никифоровым не сразу узнали в этом подтянутом лейтенанте ВВС Михаила Леонтьевича. Миль выглядел неважно, с осунувшимся лицом, синяками, под красными, впалыми от усталости глазами. Но, тем не менее, конструктор тепло поздоровался с друзьями и с живым интересом стал расспрашивать их о последних новостях. Кое-что рассказал и о себе.

После возвращения в Москву в тот же день, он самолетом вылетел в Свердловск, где его встретил злой и задерганный, но в то же время заинтригованный Николай Ильич Камов. Их 290-й завод винтокрылых аппаратов еще не был полностью развернут на новом месте после эвакуации и частью находился в Билимбае, а частично был разбросан по всей железной дороге от Москвы до Урала. И тут из Государственного Комитета Обороны приходит приказ создать из его конструкторского бюро по вертолетостроению два новых, отдельных КБ Камова и Миля с дислокацией в Билимбае и Люберцах соответственно[i]. То есть получается оборудование, людей, наработки надо каким-то образом делить и часть отправлять обратно в Подмосковье. Зато в работе давался полный карт-бланш.

Камов недоумевал:

— Что там такого произошло в Москве, Михаил Леонтьевич, что сначала Вас срочно, без объяснения причин срывают с эвакуации завода, потом перекраивают к черту нам все графики, а теперь дают два отдельных КБ и полное содействие?! И это после провальных войсковых испытаний. В сентябре мне кое-как удалось отстоять наше направление, а уже в ноябре я чувствую себя именинником.

— Много сказать не могу, Николай Ильич, я под такими подписками, что теперь даже спать боюсь ложиться, чтобы во сне чего-нибудь не сказать лишнего. Просто получены убедительные доказательства перспективности развития винтокрылых машин.

— Вот как? И кто же? Немцы, американцы?

Миль только покачал головой и развел руками, показывая, что говорить об этом не может.

— В дополнение могу сказать одно, скоро будет открыт специальный расчетный центр, который будет работать только на авиастроение. Скорость и точность расчетов возрастет на порядки, это просто чудо какое-то!

Камов пренебрежительно махнул рукой:

— Ай, Михаил Леонтьевич, ерунда это. Даже если и откроют такой центр, все равно в первую очередь он будет работать на Яковлева и Микояна, а в самую последнюю на нас.

— А вот и нет! Товарищ Сталин пообещал, что для наших КБ в обязательном порядке будет зарезервировано время для проведения всех необходимых расчетов.

Николай Ильич недоверчиво покачал головой:

— Хорошо, если так, но верится с трудом. Как хозяйство делить будем?

— Да уж разделим, как-нибудь, — улыбнулся Миль, — тем более я к Вам тоже не с пустыми руками. Михаил Леонтьевич показал Камову на папку с чертежами и расчетами вертолета Ка-15, первой серийной машины Николая Ильича.

Сашка с Никифоровым увлеченно слушали Миля и не заметили, как в комнате появился еще один человек.

— Так, так, так. Делимся секретными сведениями, Михаил Леонтьевич? — в строгом голосе Волкова слышалась усмешка.

— Помилуйте, Владимир Викторович, какие секреты? Рассказываю ребятам, как съездил в Билимбай. А на счет секретности, так вот этот молодой человек, самый главный наш секрет, — и Миль кивнул головой в сторону Александра. Парень от всеобщего внимания смутился и покраснел, отчего все вокруг рассмеялись, что еще больше смутило Сашку.

— Здравствуйте, товарищи! — Волков весело оглядел всех присутствующих. — Рад Вас всех видеть!

— Здравствуйте, товарищ майор государственной безопасности! Давно в Москву вернулись?

— Ночью прилетел. Домой вот только переодеться успел забежать, да своих обнять.

Вот и стало понятным странно миролюбивое настроение Ленки. Вернулся отец, и она не захотела омрачать себе радость очередным скандалом с одноклассником.

— Как там на базе? Как ребята? Иса, Алексей?

— Все в порядке, все отлично, передают вам горячий и пламенный комсомольский привет.

— И Вы им привет передавайте! Когда обратно?

— Пока не знаю, но думаю, что скоро.

— А можно с Вами? Ну что мне тут делать, мне на фронт надо! — вырвалось у Сашки.

Волков, приподняв брови, посмотрел на парня:

— А учиться кто за тебя будет и курсантов учить?

— Учиться и экстерном можно. А курсантов все равно нет, и неизвестно когда будут! — упрямо гнул свою линию мальчишка.

— Нет, так будут! Давай голову мне не морочь! — осадил Сашку майор.

Парень надулся и буркнул себе под нос, чтобы не слышал Волков:

— Будут, будут. Когда они будут? Все равно отпрошусь на фронт!

Но старого чекиста было не провести:

— Ты никак, дружок, к Иосифу Виссарионовичу с этой глупостью обратиться хочешь через голову прямого начальства? Так вот, очень не рекомендую тебе делать такую глупость. Товарищ Сталин с тобой цацкаться как я не будет. В общем, если не хочешь получить на орехи, лучше оставь свои доводы при себе.

— А мы что, сейчас к товарищу Сталину? — попытался разрядить обстановку Михаил Леонтьевич.

— Да. И нам уже пора. Волков еще раз строго посмотрел на парня: — Санька, только давай без глупостей, навоюешься еще. Понял меня?

— Понял! — обиженно буркнул Сашка.

Волков удивленно уставился на подчиненного:

— А вот теперь я не понял!

— Понял, товарищ майор государственной безопасности! Есть, без глупостей! — вытянулся по стойке смирно парень.

— То-то! Все пора. Двигайтесь за мной, — и майор, развернувшись, направился на выход. Остальные потянулись следом.

Знакомая дорога до Кубинки. Разбитая траками танков и колесами грузовиков, растоптанная сапогами пехоты, местами она была непроходимой для их приземистой эмки, и приходилось объезжать грязно-снежное месиво по обочине. Благо они были не первые, объезды были хорошо укатаны, но, тем не менее, пару раз приходилось выходить и выталкивать севшую по брюхо в снег машину. Полтора часа туда, полтора часа обратно. Три часа только в дороге. Хорошо, что в школе не надо ходить на все занятия, но не всегда необязательные к посещению уроки идут последними в расписании. Придется как-то подстраиваться под все, что решил навалить на него товарищ Сталин. Сашка так и не понял, почему Иосиф Виссарионович считает его учебу в школе настолько важной, что для него, простого лейтехи выделили отдельный автомобиль из гаража НКВД. Да, Волков в свое время ни капли не преувеличил, сказав, что Сашка будет, как большой начальник, ездить на службу на машине. Теперь достаточно позвонить по телефону и эмка с немногословным сержантом НКВД за рулем в его распоряжении. Причем в любое время дня и ночи. И спецпропуск у него есть для перемещения по городу в комендантский час. Все условия, только учись сам и учи других.

А вот с «учить других» были проблемы. Ну не знает он, как это делать. И Никифоров не знает. Первая загвоздка возникла у них с Петром еще на стадии составления учебного плана. Они понятия не имели, что это такое и как этот документ должен выглядеть. Пришлось идти к директору школы и просить показать школьный учебный планы. Елена Петровна, конечно, безмерно удивилась такой странной просьбе своего не менее странного ученика, но, памятуя откуда ей звонили о зачислении Александра в девятый класс, вопросы задавать не стала и даже рассказала, как делаются подобные документы. Ничего сложного, но покорпеть придется. А для этого надо понимать уровень подготовки курсантов, их образование, физическую подготовку. Сашка сразу предупредил, что курсанты должны хотеть летать, но при этом готовых летчиков ему не надо. Он запомнил, как когда-то подполковник Пьяных обмолвился, что легче сделать вертолетчика из стороннего человека, чем переучить готового летчика с самолета на вертолет. Почему так, Сашка не задумывался, но слова эти запомнил хорошо и, не желая еще больше осложнять себе в будущем жизнь, озвучил их в разговоре со Сталиным. Парень не сомневался, что был услышан и его пожелания приняты к сведению.

Вчера они с Никифоровым согласно приказу Волкова уже побывали в Кубинке. Доложились уставшему и издерганному майору Максимову, который, глядя на них красными от недосыпания глазами, казалось, не понимал, о чем ему говорят и чего от него хотят. Потом в его взгляде стало появляться понимание:

— Значит, вы будете инструкторами? Я почему-то так и думал. Временное помещение для размещения курсантов готово, с довольствием тоже все вопросы решены, осталось только принять курсантов. Вообще, впервые такое, чтобы интенданты из сапог выпрыгивали, удовлетворяя заявки. Видать накрутили им хвоста сверху, — майор изучающе посмотрел на друзей. Он вообще не знал, как себя вести с этими лейтенантами. Приказом Народного комиссара обороны Начальником новых вертолетных курсов назначен он, но в то же время ему было устно четко указанно, что его полномочия сводятся только к административным функциям, вопросов обучения он касаться не должен. А если подготовку курсантов признают неудовлетворительной, или случится какое-нибудь ЧП, кто будет отвечать? Не эти же лейтенантики! Спрос будет с него, как с командира! Все это майору очень не нравилось, но с приказами в Красной армии спорить не принято, вот он и ломал себе голову, как будут складываться отношения с этими странными инструкторами. Пока он взаимодействовал с ними, как комбат БАО, вроде сработались нормально. А как будет сейчас? Не вскружит ли голову у этого мальчишки от высокой должности и власти? А если его станет заносить, то как ставить такого на место. Максимов хорошо помнил, из какого ведомства этот парень и его летные петлицы ни на мгновение не вводили майора в заблуждение.

Сашка пожал плечами и задал неожиданный вопрос:

— А почему жилье временное?

Максимов удивленно вскинул брови:

— Так мы здесь временно. Меня уведомили, чтобы был готов к передислокации, как только будет принято решение о нашем ППД[ii].

А Волков об этом ничего не сказал. Забыл или не посчитал нужным. Сашка раздраженно поджал губы, ситуация не нравилась ему так же, как и майору. Не понятно кого надо учить, где учить, как учить. Была надежда, что хоть что-то объяснит новоназначенный Начальник курсов, но, похоже, и он был в таком же неведении. Бардак какой-то! Хорошо хоть со снабжением вопрос решен. Становилось понятным дерганое состояние майора и его прохладная встреча, не смотря на то, что ранее у них сложились нормальные рабочие отношения. Теперь, судя по всему, придется налаживать отношения снова. Как это делать, Сашка понятия не имел. Перемудрило что-то высокое руководство. Но об этом лучше молчать. А пока есть поставленная задача ознакомиться с условиями размещения будущих курсантов и определиться с жильем для Никифорова, а если будет возможность и себе угол подобрать, мало ли как может сложиться ситуация, вдруг придется переночевать здесь, в Кубинке.

Выделили им здание, ну как здание, деревянный барак, еще недавно бывший клубом и библиотекой. В одной из комнат квадратов на пятнадцать до сих пор стояли стеллажи с книгами, там же свалили и прочее ненужное имущество. Какие-то духовые инструменты, старые плакаты, папки с документами, непонятного назначения тряпье. Майор тут же отчитал сопровождающего их старшину с летными петлицами:

— Почему все это барахло еще не вывезено?!

Старшина, браво вытянувшись, поедая глазами начальство, отрапортовал:

— Сегодня обещали вывезти, товарищ майор! Ждем подводу с сельсовета!

— Смотрите мне!

Помимо захламленной комнаты, в бараке было еще три точно таких же по размеру, в которых уже стояли сколоченные из досок топчаны с видавшими виды, густо покрашенными ядовито-желтой масляной краской тумбочками между ними. Еще одна комната побольше оборудована под учебный класс. На стене школьная грифельная доска, в три ряда расставлены столы и лавки, как и топчаны сколоченные из досок. Все помещения обогреваются печками-буржуйками. Выбрали себе с Никифоровым в одной из комнат нары поближе к печке. Пока осматривались, появился, отлучавшийся куда-то старшина. Следом за ним шли два красноармейца тащившие набитые соломой тюфяки, одеяла и застиранное постельное белье. Старшина, глядя на командиров пояснил:

— Вот, постельное вам, товарищи командиры. Обустраивайтесь.

— Спасибо, — Сашка с Никифоровым кивнули. Старшина замявшись, остался стоять рядом. Что-то еще, товарищ старшина?

— Так, это самое, Вы потом зайдите ко мне, распишитесь в получении, и я вас на довольствие поставлю. У меня каптерка с той стороны барака. Отдельный вход. Я покажу.

— Хорошо, здесь закончим, подойдем, — согласился Никифоров, Сашка, подтверждая, кивнул головой.

А вообще, во всем здесь чувствовался порядок. Максимов подошел с присущей ему дотошностью и ответственностью к созданию всех условий для будущих курсов. Договорились с майором, что как только станет понятно с уровнем начальной подготовки курсантов, и какой результат хочет получить командование от их работы, Александр представить ему на утверждение учебный план. Так же надо будет утвердить расписание и внутренний распорядок. Так не очень умело, но искренне парень попытался дать понять Максимову, что начальник здесь он — майор Максимов и никакого двоевластия не будет. Лицо майора разгладилось. Как сложатся их отношения в дальнейшем, будет видно, но, по крайней мере, пока, ребята не создавали впечатление зарвавшихся от привалившей власти юнцов.

Никифоров остался в Кубинке, теперь ему предстояло постоянно находится там, а Сашка вернулся в Москву. Домой прибыл уже затемно, перекусил и только сел за уроки раздался стук в двери. На пороге стоял Волков:

— Привет, Саша. Гостей пускаешь?

— Здравствуйте, Владимир Викторович. Заходите, конечно, — Сашка посторонился, пропуская майора в прихожую. Волков скинул шинель и огляделся в поисках вешалки. — Давайте, я в зал уберу, вешалки нет. Пока майор разувался, Александр зашел в зал и повесил его шинель на деревянные плечики, которые в свою очередь зацепил на растянутый здесь же для сушки белья телефонный провод, выцыганенный у связистов, когда устанавливали телефон. — Чай будете?

— Не откажусь. На улице промозгло знаешь ли. Ты так и не обзавелся мебелью?

— Когда мне и на что? — в голосе парня промелькнула обида, — сами же меня загрузили школой, а теперь еще и курсами. Деньги все потратил. Так что, пока жалование не дадут не до обустройства. Да и зачем? Все равно теперь сюда только ночевать приходить буду и то, наверное, не всегда.

— А зачем тебе деньги? Зайди к управдому, скажи, что тебе из мебели надо, он обеспечит и даже занесет в квартиру, запасной комплект ключей у него должен быть.

Парень кивнул, хотя и очень удивился, что такое возможно. Правда, его слегка покоробило, что к нему в любой момент может кто-то попасть, но Волков об этом сказал спокойно, как о чем-то обыденном и привычном, значит здесь так принято. Но для себя Сашка отметил, что ничего не предназначенного для постороннего глаза пока не установят сейф в квартире лучше не оставлять. Кстати, надо сразу пробить этот вопрос:

— Владимир Викторович, а можно мне в квартиру сейф установить?

Волков задумался, а потом понимающе кивнул:

— Решаемо. Напишешь рапорт, отдашь мне. А теперь рассказывай как успехи, как съездили?

— Нормально успехи, — Александр доложил майору о поездке. Есть вопросы, товарищ майор.

— Даже не сомневался. Давай, излагай. Правда, помочь с ними вряд ли смогу, ночью улетаю обратно на базу. Но подскажу, кто сможет помочь.

— Секунду, — Сашка метнулся в зал и схватил листок со своими отметками, сделанными во время поездки, и стал зачитывать: — Значит первое. Кого в конечном итоге вы хотите получить из курсантов?

Майор удивленно уставился на Александра:

— В смысле кого? Вертолетчиков!

— Если просто научить летать, это я смогу. А вот если давать еще нормальную техническую подготовку, полеты в сложных метеоусловиях и ночные полеты, тактику применения то тут мне и самому учиться надо. А для этого мне надо на базу, подобрать материалы, уверен, что у товарища подполковника на компьютере что-то должно быть, ведь меня он по какому-то плану учил. Еще необходимо решить вопрос с тренажером. Как вести подготовку к полетам? Или мне сразу курсантов сажать в учебную машину? А если что-то случится? Такая машина у нас одна. Считаю, что лучше вывезти курсантов после прохождения теории на базу, где прогнать на тренажере, чем рисковать единственной учебной машиной.

Волков ошеломленно взлохматил себе шевелюру:

— Мдаа, ну и вопросы ты задаешь! А вчера не мог об этом сказать?

— Вчера у меня у самого еще все это в голове не уложилось. Я же не учил никого и никогда.

— Ладно, я тебя понял. Такие вопросы может решить только товарищ Сталин. Давай сюда свой листок, как что-то решиться, тебе сообщат. Пока учи, чему можешь. Но учи хорошо. По срокам тебя пока никто не подгоняет, все равно пока сами такие машины делать не начнем, на фронт вас не отправят.

Сашка кивнул.

— А куда нас перебросить хотят их Кубинки? Товарищ майор сказал, что постоянная дислокация у нас будет в другом месте.

— Знаешь уже? В Люберцах, на заводе у Миля будете дислоцироваться. Там и секретность обеспечить легче и техперсонал под боком и к Москве ближе и от фронта дальше.

Упоминание о фронте во второй раз Сашка принял на свой счет и, вскинувшись, обиженно высказал:

— Я от фронта не бегу, товарищ майор государственной безопасности! Все лучше, чем в эту школу ходить! — прорвалась еще одна детская обида.

Волков хохотнул:

— Это чем же тебя так наша советская школа не устраивает, что ты из нее на фронт готов сбежать.

— Всем устраивает. Ну, вот зачем она мне, Владимир Викторович? Все, чему там учат, мне вон Петька может рассказать или Иса. А если они не смогут, к Вам или Михаилу Леонтьевичу обращусь.

— А у нас есть много свободного времени, чтобы тебе школьную программу рассказывать? А потом, если товарищ Сталин так решил, значит ему для чего-то это надо, так что терпи, ты же красный командир, а не барышня. Да и аттестат тебе все равно нужен. У тебя все, или еще что-то есть?

— Все, — насупившись, ответил Сашка.

— Ну, раз все, то наливай еще чайку. Еще кружечку с тобой выпью и домой.

Пока пили чай, поговорили с Волковым обо всем помаленьку. Майор рассказал, как дела на базе, о ребятах из разведгруппы, что, скорее всего, с базы их переведут обратно в Москву, так что возможно скоро получится увидеться лично. Расспросил Сашку об учебе, об отношениях с учителями и одноклассниками. Узнав, что отношений практически нет, пожурил:

— От коллектива, Сань, отрываться нельзя!

— А я и не отрываюсь. Просто о чем мне с ними говорить, я же здесь ничего не знаю. В отряд самообороны мне вступать запретили, да и у меня своя служба. Вот и получается, что я там как бы лишний.

— Ничего. Еще найдете, на чем сойтись. С ровесниками тебе все равно общаться надо. А то вон кроме своих вертолетов и не знаешь ничего.

— Когда мне с ними общаться?

— Найдешь время. Сейчас распорядок свой выработаешь, и будет время свободное. В Кубинке тебе каждый день бывать не обязательно. Там большую часть на себя Максимов с Никифоровым возьмут. Тебя касается только то, что связано с летной подготовкой. Все остальное вали на них. Если необходимо будет привлечь еще кого-то для обучения, то это к Максимову, у него есть все полномочия.

— Ясно.

— Ну, раз ясно, давай разбегаться.

Волков ушел. А Сашка, доделав уроки, уставший завалился спать. Утром, сразу после школы, вызвонил машину и сейчас подъезжал к Кубинке. Сегодня должны были прибыть первые курсанты. Интересно уже приехали или нет.

Никифоров был у Максимова. Сашка, постучавшись, зашел в кабинет. Майор разговаривал по телефону, хриплым голосом с кем-то ругаясь. Никифоров сидел за соседним столом и копался в каких-то бумагах. Чтобы не мешать телефонному разговору, Александр молча, с вопросительным взглядом кивнул на начальство. Петр только пожал плечами.

— Что-то там с курсантами не то. Толи задерживаются, толи кого-то не того прислали, не понял я, сам только зашел, — прошептал Никифоров.

Не успел майор закончить разговор, как в кабинет ворвался взъерошенный старшина:

— Товарищ майор, там эти, как их, курсанты прибыли, — и каким-то обреченным взглядом оглядел присутствующих. Максимов зло и витиевато выматерился.

— Ну, раз прибыли, пойдемте смотреть! — и, накинув шинель и нахлобучив шапку, выскочил из помещения. Друзья непонимающе переглянулись, и поспешили вслед за начальником. Выйдя на крыльцо барака, парни встали как вкопанные рядом с раскачивающимся с пятки на носок майором.

— Петь, — жалобным голосом произнес Сашка, — скажи мне, что я сплю и это все сон?

В ответ он услышал только еще более забористую, чем до этого у майора брань.

В Мичуринске к ним добавилось еще шесть девушек. Четверо из Казахстана и две из Воронежа. Состав подолгу стоял на станциях, а на подъезде к Рязани они попали под бомбежку. Сначала никто ничего не понял, паровоз тревожно загудел и стал резко тормозить, затем снова начал набирать скорость и опять резко затормозил. В теплушке все кто не лежал на нарах попадали, девушки загомонили, пытаясь выяснить что случилось, как вдруг неподалеку раздались взрывы. Первой в себя пришла Ида. Она рванулась к дверям вагона, распахнула их и закричала:

— Быстро все из вагона, в рассыпную и залегли! — видя непонимание в глазах попутчиц, она добавила, — Бомбят нас!

Тут в себя пришла и сержант Таня, командовавшая зенитчицами:

— Быстро все из вагона!

Девушки, толкаясь, стали выскакивать. В голове состава послышались еще взрывы. Таня с Идой выталкивали девчонок, последними выскочили сами. Из других вагонов тоже выпрыгивали люди, разбегаясь подальше от состава. Вдруг, над ними промелькнула стремительная тень, и раздался стрекот пулемета. По насыпи хлестнули пули. Кто-то дико закричал. Рядом с Лидой девушка-зенитчица из их вагона вдруг жалобно заскулила и упала, с размаху уткнувшись лицом в слежавшийся наст. Лида подскочила к ней и за шиворот телогрейки стала оттаскивать от вагонов. С другой стороны подскочила Ида и помогла ей. Отбежав, они, тяжело дыша, упали в снег. Ни взрывов, ни стрельбы больше не слышалось, только в той стороне, куда упали бомбы, все так же продолжал жутко кричать раненый. Повернувшись к девушке, которую они тащили, Лида встретилась с мертвым остекленевшим взглядом. Лида вскрикнула и отпрянула. Ида, поднявшись, перевернула тело девушки на спину и рукой прикрыла ей глаза, потом, протянув руку, помогла встать Лиде:

— А ты молодец, подруга, не растерялась! — в голосе обычно холодной и молчаливой Иды послышалось теплое участие.

— Растерялась, к этому невозможно привыкнуть, — Лида судорожно втянула в себя воздух, руки у нее тряслись.

— Была уже под бомбежкой?

— Была. Когда город бомбили. Мы с Петей у драмтеатра как раз были.

— Ясно. Ничего привыкнешь. Пойдем, посмотрим, может, кому помощь нужна.

Они пошли вдоль состава, вглядываясь в лежащих людей. Раненых и убитых больше не нашли, повезло. Может где-то впереди и были такие, но девушки от своего вагона далеко отходить не стали. Народ потихоньку приходил в себя, поднимаясь из снега и отряхиваясь. Разбежавшиеся, стали подтягиваться к вагонам. Сержант Таня с еще тремя девчонками, уже подтащили убитую к насыпи, уложив ее у распахнутых створок их теплушки. Все молчаливо столпились вокруг тела. Лида пыталась и никак не могла вспомнить, как звали погибшую. Вера, Варя? А ведь только утром они вместе сидели у печки и пили жиденький, чуть подкрашенный чай.

— Не повезло Варьке, — раздался голос Тани, — не доехала. А так мечтала на Москву посмотреть, на Кремль, — сержант всхлипнула. У Лиды на глаза тоже навернулись слезы. Зачем?! За что?! Кому нужна эта проклятая война?! Понятно, что Гитлеру! Но зачем? Зачем прилетел сюда этот неизвестный немец и убил Варю? Что она ему сделала? Жила, училась, любила, мечтала Москву посмотреть, Кремль. А тут прилетел этот гад и убил ее! Ненависть темной волной стала подниматься из глубины души, злые слезы полились еще сильнее. К Лиде кто-то подошел сзади и обнял ее, крепко обхватив руками. Она оглянулась. Ида. Весельская стояла, крепко стиснув зубы, и сухими, ледяными глазами смотрела на Варю, как будто стараясь запомнить ее на всю жизнь.

К их группе подошли командиры. Майор — начальник поезда, незнакомый капитан и Губин. Губы у лейтенанта тряслись, из ссадины на лбу сочилась кровь:

— Все живы, все на месте? — неприятным с повизгиванием голосом спросил он у Иды.

— Живы, на месте, товарищ лейтенант. Вам бы голову перевязать, бинт есть?

— Да? — Губин провел ладонью по ссадине и непонимающе уставился на испачканную кровью руку, — наверное, есть, сейчас спрошу.

— Стойте уже здесь, сама спрошу, — Ида пошла в сторону оказывающих кому-то помощь санитаров, а Губин часто-часто закивал головой ей вслед, соглашаясь, что будет стоять здесь и ждать ее. Лиде стало неприятно смотреть на этого испуганного человека и она залезла в вагон. Их теплушка не пострадала, только от резкого торможения состава на пол посыпались вещи и с печки свалился котелок с кипятком. Девушка, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей стала наводить порядок. Через некоторое время к ней молчаливо присоединились девчонки-зенитчицы. Закончив с уборкой, Лида выглянула из вагона. Тело Вари уже куда-то унесли. Народ толпился у своих вагонов, обсуждая произошедшее, из соседней теплушки слышался смех. Надо же, буквально час назад их могли убить, а вот уже кто-то смеется, шутит. А Варя этого уже никогда не услышит, не засмеется чьим-то шуткам, не пошутит в ответ сама. Проклятая война!

Поезд простоял еще часа три и, наконец, тронулся. Больше в дороге с ними ничего не произошло. И вот в приоткрытых сворках вагона показались пригороды Москвы. Позади осталось долгое, выматывающее четырехсуточное путешествие. Состав загнали в отстойник на запасных путях. Тут же появился Губин. Девушки тепло попрощались со своими попутчицами. Лейтенант нетерпеливо переминался, подгоняя их. Построив девушек, он провел перекличку и приказал не в ногу следовать за ним, гордо зашагав впереди. Наверное, самому себе с перебинтованной головой под лихо заломленной шапкой-ушанкой он казался героем. А Лиде было смешно смотреть на Губина, в памяти всплывали его трясущиеся губы и растерянный вид сразу после бомбежки. Видимо, такие же мысли, судя по ехидным улыбкам, посетили и ее подруг.

Шли долго, лейтенант несколько раз останавливался и спрашивал дорогу у военных патрулей, показывая какие-то бумаги. Наконец, они прибыли на место. Лейтенант, передав их молчаливому капитану и оставив ему сопроводительные документы, не попрощавшись, ушел. Разместили их в какой-то воинской части, выделив отдельное помещение и поставив у входа караул, видимо во избежание чрезвычайных происшествий с личным составом, состоящем из мужчин. Из помещения их не выпускали, только на обед и на ужин, в сопровождении угрюмого, недовольного старшины.

Утром на следующий день прибыло еще двенадцать девушек. Не успели они толком познакомиться и поговорить, как зашел вчерашний капитан и приказал собираться, дав на сборы сорок минут. Через отведенное время, их погрузили в автобус и куда-то повезли. Девушки приникли к покрытым изморозью окошкам, пытаясь рассмотреть Москву. Никто из них в столице до этого не бывал. Правда, ничего интересного к всеобщему разочарованию увидеть не удалось, а так хотелось посмотреть на Кремль! Автобус выехал из города и, подпрыгивая на ухабах, пополз по разбитой дороге. В салоне было холодно, и Лида поплотнее закутавшись в шинель незаметно уснула. Проснулась от толчка затормозившего автобуса и гомона в салоне. Прибыли. Стояли они в каком-то поселке, недалеко располагался барак с надписью над крыльцом «Клуб». Капитан приказал выгружаться и первым вышел на улицу. Лида подхватила свой отощавший за время, проведенное в пути, сидор. Выйдя на улицу, зябко поежилась и стала подпрыгивать, пытаясь согреться. Вдруг девчонки весело загомонили. Лида обернулась, чтобы рассмотреть, что их так взбудоражило. На крыльце барака с удивленными лицами стояло четверо военных, к которым быстрым шагом приближался их капитан. Сердце девушки екнуло, в одном из командиров она узнала своего Петечку.

Шел третий день, как они прибыли к месту учебы. В день прибытия ничего интересного не было. Сначала старшина, невысокий, кряжистый мужичок лет сорока, с добродушным усатым лицом, большими трудовыми руками и коротенькими кривыми, как колесо ногами, показал им, где они будут спать, удобства, баню, учебный класс, дровяной сарай, рассмешив их в конце:

— Значит так, девоньки, курсию я для вас значица провел, потом сами еще тут все посмотрите. А сейчас давайте, шагайте за мной, надоть вас вещевым довольствием значица обеспечить, — от этой его «курсии» девушки дружно прыснули смехом. — Так, что за смешки?! — построжел старшина.

— Так, наверное, не курсия, а экскурсия, товарищ старшина, — выдохнула сквозь смех одна из девушек. Голос показался Лиде знакомым, тот же самый, что отпускал шуточки про Петю и Сашу. Лида внимательно посмотрела на говорившую. Невысокая, чернявая, с задорным взглядом, ввалившихся глаз с темными кругами под ними, остреньким, как у лисички носиком и выдающейся грудью, несоответствующей ее, сказать прямо, скромной, тоненькой фигурке.

— Может оно и так. А тебя значица, как звать-величать? — беззлобно спросил старшина.

— Зина. Зинаида Воскобойникова, — бодро отрапортовала девушка.

— Э, нет. Теперь ты курсант Воскобойникова. И это просто замечательно! — радостно сообщил старшина и весело оглядел девушек, а потом, подняв заскорузлый указательный палец вверх, многозначительно спросил: — А почему замечательно?

— Почему, товарищ старшина?

— А потому, товарищ курсант Воскобойникова, что именно такая вот шустрая и образованная мне и нужна! Будешь сегодня дневальной! — голос у старшины был такой радостный, как будто он нашел клад, от этого всем стало еще веселей. Кандыба тоже улыбнулся, а потом уже серьезно прикрикнул: — Отставить смех! Девушки замолчали. — С обязанностями дневального я вас всех сегодня ознакомлю, ничего там сложного нет. Обычно дневальных назначает командир роты. Но пока такого у вас нет, его обязанности исполняю я. Сейчас все идем в каптерку и я выдам вам обмундирование, постельные принадлежности, мыло и прочие очень нужные вам вещи. А курсант Воскобойникова в этом мне поможет. Затем, идете в баню, как раз сегодня суббота. Обмундирование подгоните себе сами. Шить все умеют?

— Все, — ответили хором девушки. Владеть иголкой и ниткой учили в школе на уроках домоводства.

— Вот и отлично, значица, подшить подворотничок сможете. Пришивать петлицы я вас научу. Портянки тоже мотать научу, — старшина невесело усмехнулся, — вам теперь многому научится предстоит, девоньки. Ай, что уж тут, давайте за мной.

Так началась их служба.

Новая форма оказалась действительно совершенно новой. Правда была на несколько размеров больше. Но среди них оказались две девушки, Света и Гуля, умеющие хорошо шить. Они сказали, что если найдется швейная машинка, форму они для всех подгонят. Старшина крякнул, почесал затылок и пообещал решить этот вопрос. Действительно, через полтора часа незнакомый пожилой красноармеец привез на подводе немецкую машинку «Зингер» на ажурной чугунной станине. Старшина с красноармейцем выгрузили ее, затащив в свободное помещение. К машинке прилагалась коробка с нитками, иголками, шпульками и прочей нужной для работы мелочью. Света и Гуля сразу взялись за перешивку формы. Дело у них спорилось так ладно, как будто они вместе работали очень давно. Пока одна распарывала и на стежок подгоняла швы, вторая прострачивала их на машинке. Кому-то и вовсе подгонка была не нужна. Но все равно, закончили девушки уже за полночь.

На следующий день подняли их в шесть утра. Очередь на морозе в туалет, построение на завтрак, сам завтрак. Все быстро, почти на бегу. После завтрака их опять построили перед бараком. Майор Максимов в краткой речи объяснил, чем они будут заниматься сегодня и в ближайшее время, и ушел к себе. А Никифоров с Кандыбой занялись распределением на работы. Лиде с Тоней досталось дежурство по кухне. Ничего сложного, перемыть посуду, вымыть полы, принести дров и воды, помочь с готовкой Прасковье Никитичне, пожилой дородной тетке работающей у них поваром. Она все время тяжело вздыхала, глядя на девушек и ругалась на старшину:

— Что вояки, уже без девчонок справиться не можете?! Ни стыда, ни совести у вас!

Кандыба краснел и молча уходил, стараясь, как можно реже попадаться ей на глаза. Лиде стало жалко Кандыбу и она заступилась за него:

— Вы не ругайтесь на него, Прасковья Никитична. Он не виноват. А мы все добровольцы тут.

— Ничего, ему полезно! И что ж вам, дочки, дома-то не сиделось?

— Так война же.

Повариха, смахнув внезапно проступившую слезу, покачала головой:

— Да, война, — она как то сразу осунулась и засуетилась у кипящей кастрюли.

Девушки переглянулись. Тоня подошла к Прасковье Никитичне и без слов ее обняла. А Лида спросила:

— У вас погиб кто-то?

— Нет. Надеюсь, нет. Дочка у меня на Украине осталась. Чуть старше вас, — женщина блестящими от слез глазами посмотрела на Лиду. — Замуж вышла и в Киев уехала. А тут война. Я ждала ее, думала, эвакуируется, приедет. Нет. Ни слуху, ни духу.

— Жива она! Обязательно жива! — с горячностью заговорила Лида. — Вы главное верьте! Я тоже думала, моего Петю убили. Похоронка на него пришла. А он вернулся. Живой. Раненый только.

Прасковья Никитична тепло улыбнулась девушкам, сквозь слезы:

— Спасибо вам, девочки. Конечно, жива! Это просто я напридумывала себе от неизвестности. Наверное, уехать не успела, а весточка не дошла, — в глазах женщины мелькнула надежда, она шептала, как будто убеждая саму себя, — ведь такое творилось. У нас столько беженцев было. Не протолкнуться. Сейчас всех вывезли. А когда фронт близко подошел, они шли и шли через нас. Уставшие, голодные, грязные. С детьми, стариками. Мы их подкармливали. А потом нечем стало. Раздали все. Спасибо, вон Федотычу, взял меня сюда. Тут хоть за работой мысли не так гложут. Ой! — повариха всплеснула руками, — заболтались мы с вами, а скоро девочки на обед придут! И она опять засуетилась. А Лида с Тоней пошли мыть полы в столовой.

Так за работой пролетел день. После команды отбой, девушки уснули, едва донеся голову до подушки. Лиде показалось, что она только легла, как их уже подняли. Опять очередь в туалет, построение, распределение на работы. Но с сегодняшнего дня у них уже начиналась учеба. Сначала старшина читал и разъяснял им Устав внутренней службы, Дисциплинарный устав Красной Армии и значение присяги. В конце занятий он выдал им книжицы Уставов, велев зубрить их каждую свободную минуту. После тридцатиминутного перерыва настало время второго занятия «Аэродромная служба». Вел его Начальник курсов майор Максимов. Рассказывал он неожиданно интересно, с примерами из своей службы. Было видно, что Иван Андреевич дело свое знает и любит. Поначалу девушки побаивались сурового майора, но в конце занятия освоились и с интересом стали расспрашивать майора о его службе, не стесняясь задавать вопросы, если что-то было непонятно. Если чтение Уставов было нудным и скучным, то здесь время пролетело незаметно, настолько яркой оказалась лекция. Даже на обед идти не хотелось. Пообедав, весело гомонящей толпой девушки высыпали во двор на перерыв.

— О, мальчоночка появился, с твоим вон о чем-то говорит, — кивнула Лиде неугомонная Зинка, — а он красавчик, — протянула Воскобойникова, не уточняя кто, Сашка или Петя. Потом, увидев, как нахмурилась Лида, добавила: — Не переживай, подруга, отбивать не буду, на чужом несчастье свое счастье не построишь. Лида особо и не переживала, Пете она верила. Просто почему-то Зинаида была ей неприятна. Лидочка, ничего не ответив, посмотрела в сторону, куда показывала Воскобойникова. Действительно, там стояли Александр и Петр. Саша был явно чем-то расстроен. Переговорив, они отправились в сторону барака. Заметив Лиду, парень тепло улыбнулся и приветственно кивнул головой.

Урок географии. Не интересно и нудно. В основном цифры, которые надо запомнить. Сашка конспектировал за Татьяной Владимировной. Все то, что она рассказывала, было в учебнике, но, записывая, лучше запоминалась информация, да и навыки чистописания надо было развивать. За полторы недели, прошедшие с его первого занятия с курсантками, жизнь вошла в устоявшийся ритм. Через день он ездил в Кубинку читать лекции, выходные тоже провел там. Конфликт с Карцевым заглох сам собой-постарался Батин. На следующий день, после спора с Виленом Дмитриевичем, физрук подошел к Сашке:

— Александр, здравствуй.

— Здравствуйте, Владимир Иванович.

— Пойдем, пошепчемся, разговор есть. Они зашли в каморку со спортинвентарем, Батин закрыл за собой дверь на ключ. — Давай, рассказывай, что у вас с Карцевым произошло. Его версию я уже слышал. Сашка рассказал все, как было, ничего не умалчивая, добавив только, что ему нужно было ехать по делам службы. — Да, Саша, а я тебя предупреждал, что с Виленом надо поосторожнее быть. Неужели нельзя было не доводить до конфликта?

— Как? — парень удивленно посмотрел на физрука. — И вообще, надо что-то решать с этим. На меня и так уже все косо смотрят.

— Это ты про одноклассников? Сашка кивнул, он ничуть не удивился, что Батин знает о разговоре с Волковой, иначе какой же он был бы чекист. — С Леной я поговорю, он девушка хорошая, просто категоричная чересчур и прямая, среди военных росла. Я ее вот с таких пор знаю, — он показал рукой на полметра от пола.

Сашка пожал плечами:

— Поговорите, — в принципе ему было все равно, какая Лена и о чем с ней будет говорить Батин, главное, чтобы ему дали спокойно учиться, раз уж без этого никак, и нести службу. Там кроме Лены хватало «воспитателей», один Литвинов чего стоит, невесть с чего решивший, что Сашка имеет какие-то виды на Волкову. По большому счету более-менее нормальные отношения у него сложились только с Настей Федоренко, которая его почему-то жалела, с вечно занятой, задумчивой Ниной Высоцкой и братьями Поляковыми. С братьями он сцепился на второй день пребывания в школе, до драки не дошло, но потолкались и взглядами померялись. Саша не знал, что там они потом для себя решили, но с тех пор Иван с Виктором парня не цепляли и относились довольно доброжелательно, по сравнению с остальными парнями из класса.

На курсах тоже все наладилось. Прибыли комиссар, особист и техник, уже знакомый Сашке по базе Иван Трофимович Линев. Обстоятельный, кряжистый дядька лет сорока, с крестьянским простодушным лицом и большими, сильными мозолистыми руками. Вид у Линева был самый что ни на есть пролетарский, но на самом деле Иван Трофимович был отличным инженером-расчетчиком, влюбленным во всю летающую технику без исключения. Комиссаром к ним назначили старшего политрука Кушнира Степана Абрамовича. Маленького росточка, весь какой-то круглый, румяный, с выдающимся носом, совершенно не подходящим к его лицу, и курчавой черной шевелюрой, все время улыбающийся, сыплющий шутками, он походил на веселого колобка, ели бы не внимательный, цепкий взгляд, нет-нет, да и выстреливающий в собеседника из-под густых бровей. Призван он был из запаса именно на эту должность, а до призыва работал освобожденным парторгом в Московском коммунальном хозяйстве. Ну и особист. Лейтенант государственной безопасности Гранин Яков Андреевич. Молчаливый тридцатилетний мужчина. Высокий, худощавый, с длинными ногами, он напоминал жердь на ходулях. Смотрелся он довольно смешно, пока не столкнешься с его холодным прознающим насквозь взглядом. Первым делом Гранин провел со всеми инструктаж по поводу сохранения гостайны и собрал подписки. Делалось это через индивидуальные беседы с инструкторами и курсантами. Девушки выходили от Гранина какие-то пришибленные и задумчивые. А Сашке лейтенант понравился, никакой воды, все четко, по делу. Яков Андреевич во время беседы сообщил, что в курсе настоящих званий и ведомственной принадлежности Стаина и Никифорова, попросил быть бдительными и при любых странностях и непонятных моментах докладывать ему. Вскользь упомянул, что немцы ищут героев, сорвавших удачной штурмовкой переправ их наступление на Москву. Не сказать что Сашку это сильно встревожило, но и настроения не добавило.

Урок уже подходил к концу, когда открылась дверь и директор школы вызвала Александра в коридор. Выходя из класса, Сашка услышал за спиной возбужденное шушуканье одноклассников. Здесь его ожидал сержант госбезопасности. Подождав, когда Елена Петровна отойдет, ожидавший представился:

— Сержант госбезопасности Лебедев. Вы лейтенант госбезопасности Стаин Александр Петрович?

— Да.

— Вас срочно вызывают в Кремль к товарищу Сталину.

— Мне бы переодеться.

Лебедев окинул взглядом Сашку, в глазах у него промелькнула усмешка, которую он быстро задавил:

— Не надо. Это срочно.

— Хорошо, минуту. Сашка вернулся в класс, извинившись перед Татьяной Владимировной, быстро собрал портфель, снял с вешалки пальто и, надевая его на ходу, вышел из класса.

Буквально через несколько минут, сидевший у окна Литвинов вдруг произнес:

— Ну вот и допрыгался Стаин!

Ребята с любопытством, не обращая внимания на учителя, ринулись к окнам. Татьяна Владимировна тоже выглянула на улицу. По заснеженной дорожке шел Сашка в сопровождении командира в форме НКВД.

— Ой, что же теперь будет?! — всхлипнула Настя Федоренко.

— Что будет, что будет? Разберутся, наконец-то, откуда он такой интересный взялся, — зло высказался Колька.

А Лене вдруг стало грустно. Да, она была зла на Стаина за то, что он был странный, не такой как все, не хотел участвовать в жизни школы и класса, всегда был особняком, равнодушно относился к комсомолу. Да, она считала его трусом, уж она-то точно не стала бы убегать от немцев аж в саму Москву и большинство ее одноклассников тоже на стали бы. Но вот чтобы Александра арестовали, она точно не хотела. Едва прозвенел звонок, Лена кинулась к единственному человеку, который сейчас, по ее мнению мог бы помочь.

— Владимир Иванович, Стаина арестовали! — ворвалась запыхавшаяся Ленка в спортзал. Батин удивленно посмотрел на Волкову:

— Когда?

— Только что, на уроке географии. Его вызвала Елена Петровна в коридор, а потом мы увидели, что его уводят.

— Ну а я тут причем?

Лена горящим взглядом посмотрела на физрука:

— Но надо же что-то делать?

— Что, Лена, делать? Если виноват, то ничего ты не сделаешь, а если невиновен, разберутся и отпустят.

— Да как он может быть виновен? Он же мальчишка!

Батин усмехнулся:

— Ты уверена? Ведь, ты сама недавно его обвиняла во всех грехах. Что ты вообще знаешь про Стаина? Ты готова за него поручиться?

Лена задумалась. А действительно, что она знает про Сашу? Тогда, в первый раз у них дома они толком не поговорили, сразу поссорились. Даже сейчас она не хотела признаться себе, что виновата в ссоре была именно она, а Александр ничего не успел ей ответить. Потом, когда он пришел к ним в класс, она с самого начала была настроена по отношению к нему предвзято, даже не поинтересовалась, а как живет этот парень с кем и где? Ведь в эвакуации он оказался совсем один и обратился к единственным, кто мог ему помочь, своим, пусть и дальним, но родственникам. И как она его встретила?! Так еще и класс против него настроила! Лена увидела свое поведение совсем с другой стороны, и ей стало вдруг очень и очень стыдно. Девушка покраснела и виновато посмотрела на Батина:

— Если надо поручиться, я поручусь. Только я ведь действительно о нем совсем ничего не знаю.

— Тогда как же ты собираешься поручиться за человека, которого совсем не знаешь?

— Я не знаю, дядь Володя. Но надо же что-то делать! — Лена упрямо и с вызовом посмотрела на друга отца, — Я сама пойду в НКВД и постараюсь всё выяснить! Я не верю, что Саша мог совершить что-то такое, за что его можно арестовать!

— Эх, Лена, Лена, когда ты уже научишься думать? — Батин укоризненно посмотрел на девушку, — Значит так, никуда тебе ходить не надо и вообще делать ничего не надо. Я сам все выясню, если надо будет.

— Чесно-чесно? — по-детски спросила она.

— Чесно-чесно! — Батин, улыбнувшись, щелкнул ее пальцем по носу, как когда-то давно, там, на Дальнем Востоке, когда приходил к ним домой в гости, и она, маленькая девочка, с восхищением смотрела на веселого, статного командира, такого же геройского, как ее папка. — Все, Заноза, беги, — Батин обратился к ней по детскому прозвищу. Лена, уже не так грустно, кивнула и, развернувшись на пятках, пошла на выход. — Заноза! — окликнул ее Владимир Иванович, — девушка обернулась. Капитан подмигнул и приложил палец к губам, показывая, что об этом разговоре знать никому не нужно. Ленка кивнула и вприпрыжку выскочила из спортзала. Уже в коридоре она опомнилась, не пристало ей, взрослой девушке, комсоргу класса, вести себя как ребенку. Посмотрев по сторонам, не видел ли кто ее поведение и, убедившись, что она здесь совсем одна, степенно пошла в класс.

Настроение у Сашки было отвратительное. Давала знать о себе усталость. Поспать удалось только в машине, пока ехал на аэродром. А до этого долгие шесть часов расчетов и планирования, а потом обсуждение операции с Иосифом Виссарионовичем. Сталин старался вникнуть в каждую мелочь, а Сашке было от этого неудобно, как будто у Верховного во время нашего, идущего полным ходом контрнаступления под Москвой, нет других дел. Но, видимо, Иосиф Виссарионович так не считал, потому что целых полтора часа уделил планированию, в процессе которого отдавал распоряжения, касающиеся материально-технического обеспечения и мест базирования. Подвоз горючего и боеприпасов Верховный обещал взять на личный контроль. Первая партия ГСМ и патронов 7,62 для пулемета в носовой подвижной установке уже была отправлена в Волхов самолетом, остальное через двое суток придет железной дорогой. Также с Сашкой должны будут полететь для технического обслуживания три спеца из группы Миля, изучавших вертолеты еще на базе.

В конце разговора Сталин выдал Александру бумагу со своей личной подписью, в которой указывалось, что группа летчиков и техников во главе с лейтенантом госбезопасности Стаиным, направлена на Ленинградский фронт для войсковых испытаний новой авиационной техники. Подчиняется группа лично Верховному Главнокомандующему, и ни для каких иных целей использоваться не может. Так же документом всем подразделениям и их командирам, вплоть до комфронта, предписывалось оказывать любую помощь по требованию командира группы. Уже прощаясь, Сталин сказал:

— Александр, я понимаю, что летишь на фронт, и там может случиться всякое, но очень прошу, не лезь на рожон. На земле к вам будет не подступиться, а вот в воздухе тебя обязательно попытаются достать. В таком случае, уходи, избегая боя, пусть прикрытие воюет. Повторяю, у тебя приказ в боестолкновения не вступать! — Сталин взмахнул рукой с потухшей трубкой и вдруг, прищурившись, задумчиво добавил, — А может действительно, лучше было бы спрятать тебя на базе, как Лаврентий предлагает?

— Не надо прятать, товарищ Сталин. Не полезу я в бой. У меня ни брони, ни скорости[i]. Транспортник.

— Ладно, ты парень серьезный, надеюсь на твое благоразумие. Давай, иди, герой, — Иосиф Виссарионович с неожиданно теплой улыбкой окинул взглядом Сашкину грудь с двумя орденами и Звездой Героя. Сашка смутился:

— Я не подведу Вас, товарищ Сталин, — и вышел из кабинета, с облегчением выдохнув, когда закрылась дверь. Поскребышев сочувственно посмотрел на Стаина и молча пододвинул ему графин с водой и стакан. — Спасибо, Александр Николаевич. Тот в ответ молча пожал плечами.

Они вошли в зону действия авиации Калининского фронта. Связавшись со штабом ВВС фронта, Сашка получил указание направляться на аэродром 42-го дальнебомбардировочного полка под Рыбинском. Там была связь ВЧ[i], откуда можно связаться с Верховным и командованием ВВС Ленинградского фронта. Над Угличем их приняли под сопровождение ЛаГГи 721-ого истребительного авиаполка, базировавшиеся на этом же аэродроме. Двадцать минут полета и взлетка осветилась светом прожекторов. Сашка аккуратно по-самолетному совершил посадку, полоса была отличная — ровная и чистая от снега бетонка. Следом стали садиться сопровождавшие их истребители.

Дав разрешение пассажирам, курсанткам и техникам оправится, они, с бледным и потерянным от полета Абрамовым, на подъехавшей к вертолету полуторке, помчались к штабу полка. Дождавшись, когда майор доложится своему наркому, Александр связался со Сталиным:

— Василий Иванович[ii], здравствуйте. Здесь Шмелев.

— Здравствуйте, товарищ Шмелев, — раздался в трубке негромкий голос Сталина, — как долетели?

— Нормально долетели, Василий Иванович. Сейчас в гостях у товарища Трифонова[iii], сразу после разговора летим к ленинградцам.

— Хорошо, я понял тебя, товарищ Шмелев. По прибытии сразу доложите.

— Есть, доложить по прибытии. Только мы прилетим ранним утром.

— Ничего, товарищ Шмелев, меня разбудят, — и Сталин, не прощаясь, положил трубку.

После доклада, связался со штабом ВВС Ленинградского фронта. Говорил лично с генерал-лейтенантом Новиковым[iv]. Командующий, накрученный из Ставки, ждал этого звонка у аппарата ВЧ. Он был раздражен и немногословен. Сообщив Сашке частоты для связи с 39-ой истребительной авиадивизией и аэродромом «Гражданка», сказал, что там все в курсе и их ждут, а взаимодействие группы с частями фронта придется отрабатывать самостоятельно, без участия Командующего ВВС. Тем более ему, Новикову, о задачах, стоящих перед испытуемой техникой сообщить не соизволили. Странно, по идее Новиков первым должен был бы получить всю информацию. Тут одно из двух, или это извечный армейский бардак и раздолбайство исполнителей, что маловероятно на таком уровне, или Сталин не доверяет командованию фронта. В общем, разговор не получился, и оставалось только надеяться, что неприязнь генерал-лейтенанта не скажется на службе.

Рядом с вертолетом творилась какая-то суета, Сашка забеспокоился. Но нет, ничего особенного не произошло. Просто сопровождавшие их летчики, приземлившись, решили полюбопытствовать, что же это за необычная машина к ним пожаловала. И сейчас активно обсуждали увиденное, распуская хвост перед симпатичными девушками, оказавшимися пилотами этого странного летательного аппарата. Чекисты Абрамова кучкой стояли в стороне, посмеиваясь над происходящим.

— Да, говорю же, автожир это! — горячился молодой парень с щеголеватыми усиками в неизвестно каком звании, знаков различия под комбинезоном было не видно, — я про такой в журнале «Самолет» читал перед войной.

Второй летчик чуть постарше, невысокий, кряжистый с густыми черными бровями, нависающими на глаза, возражал напарнику:

— Не похоже на автожир. Винт прямой, не под уклоном, да и вертикального винта нет. Что скажете, девушки? — он с любопытством уставился на курсанток.

Ида с видом Снежной королевы лишь повела своими ледяными синими глазищами по летчикам, а вот Зинаида ответила:

— Вертолет это, а никакой не автожир.

— Во как! И в чем у них различия? — было видно, что летчикам действительно интересно. Зинаида замялась. На самом деле она понятия не имела в чем отличие автожира от вертолета. Честно сказать, что такое автожир, она вообще не знала, а слово «вертолет» узнала буквально недавно.

— В автожире несущий винт вращается в режиме авторотации, под воздействием набегающего потока воздуха, выполняя функцию крыла. Поэтому для взлета автожиру необходим еще один винт вертикальной тяги, тянущий или толкающий. У вертолета несущий винт раскручивается двигателями, создавая как подъемную, так и движущую силу, в зависимости от шага, то есть угла лопастей относительно плоскости вращения. Это если упрощенно, — пришел на помощь девушке Сашка.

— А если не упрощенно? — прищурился из-под бровей летчик постарше.

— А не упрощенно я Вам рассказать не успею, товарищ…, - Сашка замялся, не зная, как обратиться к летчику.

— Капитан Любушкин, — представился тот, протягивая руку. А потом кивнул на напарника-младший лейтенант Колыванов, мой ведомый.

— Лейтенант госбезопасности Стаин, — представился Сашка, пожимая протянутую руку. Лица летчиков стали вытягиваться. Они думали, что общаются со своим братом-летчиком, да еще и молодым и совсем зеленым. А тут грозная госбезопасность!

— Извините, товарищ лейтенант госбезопасности!

— За что? — удивился Сашка. Капитан только пожал плечами. Связываться с НКВД ему не хотелось, и он просто боялся, что его любопытство будет воспринято этим парнем не правильно. Видя, что разговор заглох, Александр скомандовал пассажирам занимать места в вертолете. Им предстоял долгий перелет до Волхова.

Та же самая процедура запуска двигателей, рулежка, подскок и взлет. Сашка снова комментировал каждое свое действие. Теперь рядом с ним в правой чашке сидела Ида Весельская. Холодная и красивая. Рядом с ней парень робел и смущался, девушка ему очень нравилась. Выйдя на курс, и включив автопилот, Сашка замолчал. Чтобы скрыть смущение сделал вид, что погружен в изучение показаний приборов и РЛСки, изредка, украдкой бросая взгляд на сидящую рядом Иду. Девушка невозмутимо разглядывала приборы и ручки управления, внимательно отслеживая все, что делает парень. Она совсем не подала виду, увидев звание и наградыАлександра, просто чуть дольше задержала взгляд у него на груди и слегка кивнула каким-то своим мыслям. Сложилось впечатление, что чего-то подобного она и ожидала.

А мысли Иды как раз был о парне сидящем рядом. Дочь второго секретаря Белостокского обкома партии, она не верила в высокопоставленного папу, спасавшего сына от фронта. Что бы там девочки ни придумывали себе, ни один партийный или советский деятель не будет подставляться, выбивая шестнадцатилетнему сыну командирское звание и место инструктора в летной школе. Интриги и склоки в этой среде царили похлеще, чем между аристократами при каком-нибудь средневековом королевском дворе. От доноса и ареста не был застрахован никто. А тут дать врагам и завистникам такой повод! При желании все можно сделать гораздо проще: справка о болезни и эвакуация в Ташкент, а если чадо изъявило желание служить, то всегда можно договориться и устроить «кровинушку» где-нибудь в штабе. Да, и вообще, глупости все это, парень явно не достиг призывного возраста. А потом, Лида Шадрина, с которой они стали довольно близкими подругами, рассказала, что Александр выходил раненого лейтенанта Никифорова сбитого над глубоким тылом немцев. Сложно представить себе такого «папенькиного сыночка» в одиночку бродящего по лесам во вражеских тылах. Поэтому, увидев шпалы в петлицах и награды, Ида ничуть не удивилась.

А вообще Александр действительно пробуждал в ней здоровое любопытство. Серьезный, знающий, спокойный. Весельская привыкла в своем кругу общения отмечать любые оттенки поведения окружающих, вот и на курсах она сразу обратила внимание, что, не смотря на юный возраст, парень пользуется среди командиров уважением, даже майор Максимов прислушивается к его словам. Да и с особистом Стаин ведет себя ровно, без страха и пиетета, обычно испытываемого людьми перед всесильным НКВД. Так что, можно было смело сказать, что парень ей интересен, но это не был интерес молодой девушки к представителю противоположного пола, все-таки слишком юн был для нее лейтенант. Просто имело место быть обычное женское любопытство.

Размышляя, Ида сама не заметила, как задремала. Разбудил ее голос Стаина, вызывающий кого-то по рации. Завершив переговоры, он переключил СПУ на внутреннюю связь с экипажем и пояснил ей:

— К Волхову подлетаем. Нас встречают. Тут фронт рядом, немцы часто налетают. Хотя, пока кроме нашего сопровождения никого не вижу, — Сашка показал рукой на монитор радара. Ида кивнула и с уважением посмотрела на парня. Почти пятичасовой изматывающий перелет, с непродолжительной посадкой, а он держится молодцом, хотя и видно, что очень устал. Да и сама она чувствовала усталость, несмотря на то, что продремала весь перелет, от чего ей стало стыдно:

— Извините, товарищ лейтенант, уснула, — она улыбнулась извиняющей улыбкой.

— Бывает, — пожал плечами Сашка, — все равно ничего интересного не было, так что Вы ничего не пропустили.

Тут слева от вертолета промелькнула хищная тень истребителя, выбрасывающая искры выхлопа, а в наушниках раздался веселый молодой голос:

— Ну, ни х… себе шмель, это не шмель, это стрекозел какой-то! Ида, находящаяся в общей сети, от услышанного покраснела и прыснула смехом. — Семнадцатый вызывает Шмеля. Прикрытие запрашивали? Мы уже здесь!

— Семнадцатый, рады вам! Но с выражениями аккуратней, тут дамы! — сквозь смех выдал в эфир Сашка.

— Да? Чет голос у тебя не похож на дамский! Но коль не брешешь, приношу свои извинения. Мы тут люди простые, етикетам не обученные.

— Оно сразу видно, что с етикетом у вас тяжело.

— Зато с немцами все в порядке. Ваш чудо-аппарат может двигаться быстрее, пока не налетели гады? — посерьезнел собеседник.

— Быстрее не можем. А немцев на радаре пока не вижу. Далеко нам еще?

— Нет, ну надо же, на каком-то стрекозле радар стоит, а доблестные истребители ищут вражин тыком в небо, — завистливо раздалось в эфире. — Как вы телепаетесь, еще минут двадцать лету.

— Принято. Ведите, Сусанины!

— Ха-ха!

Сашка с Идой переглянулись и опять рассмеялись.

Штаб полка и штаб дивизии занимали три самых больших дома в центре села. Двери одного из них открылись, выпустив клубы пара, и на крыльцо высыпала группа летчиков.

— Саня, привет, — навстречу Сашке с улыбкой шагнул Устинкин, — как отдохнул? Ты к кому?

— Привет, Миш, нормально отдохнул. К комдиву сначала, потом к командиру полка. Надо доложиться о прибытии и с взаимодействием вопросы решить.

— К комдиву туда, — Михаил показал на избу, возле которой стояла крашенная белой известкой эмка и мотоцикл, — а к товарищу подполковнику сюда, — Устинкин ткнул пальцем себе за спину на дверь, откуда он с товарищами только что вышел.

— Михаил, познакомь нас со своим товарищем? — обратился к Устинку один из летчиков.

— Ах, да, точно, — Михаил стукнул себя по лбу, — товарищ лейтенант государственной безопасности, — лица летчиков удивленно вытянулись, — позвольте представить Вам наших доблестных летчиков-истребителей: сержант Пилютин Игорь, мой ведомый, это с ним мы вас ночью встречали.

Отдав честь, перед Сашкой вытянулся невысокий, худощавый паренек лет девятнадцати. Александр, ответив на воинское приветствие, пожал сержанту сильную вопреки тщедушному телосложению ладонь.

— Старший сержант Георгадзе Николаз.

Высокий худощавый кавказец четко, явно рисуясь, вскинул к виску ладонь. А вот рукопожатие у грузина было какое-то размытое, слабое. Как будто он боялся сжать ладонь старшего по званию.

— Лейтенант Тюрин Сергей и старший лейтенант, командир героической второй эскадрильи Демидов Алексей. Быстрое приветствие и изучающие любопытствующие взгляды командиров. — А это лейтенант государственной безопасности Стаин Александр…, - Устинкин замялся.

— Петрович, — пришел ему на помощь Сашка, — но это не важно. Просто Александр.

— Вы надолго к нам, товарищ лейтенант госбезопасности? — поинтересовался Демидов.

Сашку кольнула подозрительность, накрученная еще в Москве Сталиным и Берией:

— А почему Вы спрашиваете, товарищ старший лейтенант?

Демидов пожал плечами и спокойно ответил:

— Подполковник только что задачи нарезал, и прикрывать Вас, пока Вы здесь, будет наша эскадрилья.

Александру стало стыдно за свою подозрительность:

— Не знаю, товарищ старший лейтенант. Как командование решит. Что касается ближайших задач, то сегодня, как можно быстрее мне необходимо оказаться в Ленинграде, на аэродроме «Гражданка», а там уже видно будет, как дальше действовать.

— Хорошо, как проясниться ситуация, дайте мне знать, — попросил Демидов. — И еще. Мне надо знать возможности Вашей машины, чтобы организовать нормальное прикрытие. Как рассказал Михаил, скоростью вы похвастаться не можете? — старлей вопросительно взглянул на Сашку.

— У меня максимум 250 километров в час и потолок 6000. Оптимальный режим 195 на двух, двух с половиной тысячах.

— Это для чего такой тихоход сделали? Он же в условиях современной войны ни на что не годится! — удивлено воскликнул Тюрин, получив от командира тычок в бок и злой взгляд.

Сашке стало обидно за своего Мишку.

— Это не тихоход, а многоцелевой военно-транспортный вертолет с возможностью огневой поддержки десанта.

Напряженность попытался сгладить Демидов:

— Вы извините, товарищ лейтенант госбезопасности. Товарищ лейтенант у нас с головой не дружит, метет что попало, — и опять толкнул в бок, пытавшегося что-то возразить Тюрина, — а еще встревает в разговор старших по званию, со своим, несомненно, ценным, но только для него самого мнением, — в голосе комэска звякнула сталь, — но ничего, мы это исправим! Сержанты притихли, и даже Устинкин как-то сжался, что уж говорить о Тюрине. Да, суров Демидов. Но справедлив. Сашка не стал нагнетать дальше:

— Тогда, товарищ старший лейтенант, я сейчас в штаб, а потом жду Вас у себя. Надеюсь, за час я здесь управлюсь. Дом рядом с церковью. Там и договоримся о взаимодействии.

Демидов кивнул, четко отдал честь и, развернувшись на пятках, направился в расположение эскадрильи. Сержанты с поникшим Тюриным потянулись следом. Устинкин чуть задержался:

— Сань, ты на Серегу не обижайся, он, бывает, говорит раньше, чем думает, а так парень он мировой!

— Да я не обижаюсь. Главное чтоб Демидов не обиделся, — не удержался от шпильки Сашка, все-таки обида за вертолет еще не отпустила.

— Эт да, комэск ему щас выдаст на орехи! — Михаил покачал головой, не понятно, то ли осуждая Тюрина, то ли сочувствуя ему. Ладно, побег я. А то и мне прилетит под горячую руку. Давай, до встречи.

— До встречи.

Чай пили пустой и бледный, размачивая в нем дубовые ржаные сухари из сухпая. Нет, обеспечение у них было по нынешней ситуации просто царское. Лётные нормы плюс Сашкин нквдшный паек. Только все вкусняшки давно были розданы эвакуируемым детишкам. Вот и остались у них травяной чай, да сухари. Догрызя первый сухарь, Зина, сложив локти на столе и опустив на них голову, вдруг сказала:

— А теперь вы…

— Что мы? — не понял ее Сашка.

— Вы рассказывайте. Я про себя все рассказала. Теперь вы. Раз мы, как ты сказал, экипаж, то должны все друг про друга знать!

Да, это был неожиданно! И что ему рассказывать? Придуманную легенду? Но вот именно им, он не хотел врать. А рассказать правду не мог, не имел права. Положение спасла Ида:

— А что рассказывать? Сейчас у всех истории одинаковые!

— Вот и расскажи, сравним?! — настойчиво потребовала Зина.

— Ох, Зинка, ну что ты за заноза такая?! — было видно, что Весельской не особо хочется ворошить прошлое. Но Зинаида не уступала, требовательно глядя на подругу. Ида осуждающе покачала головой, а потом, подумав, решительно тряхнула челкой: — Ладно, черт с тобой! Девушка задумалась. По ее лицу плясали тени от огонька светильника, глаза сухо блестели. Красивые губы сжались в тонкую бледную полоску. Ида сидела, навалившись на стол, и нервно ломала пальцы на руках. Потом, вдруг, будто очнувшись ото сна резко начала:

— В Белосток мы переехали весной сорокового. Отца туда перевели на усиление. Папа у меня старый большевик! Дружил с Дзержинским, дядя Феликс даже бывал у нас в гостях! — в голосе Иды послышалась гордость. — Хотя, это сейчас, наверное, не важно, — сбившись, девушка помолчала и продолжила, — папу назначили вторым секретарем Белостокского обкома партии. Тогда нас это сильно удивило. Папа работал в аппарате НКВД, а тут назначение на партийную должность. Это сейчас все стало понятно, видимо, уже тогда началась подготовка к войне, да и в самой области все было не спокойно. Мы поляки, вообще, народ неуемный и гордый. А раздел Польши стал для нас всех трагедией, жестоко ударив по национальному самолюбию. Причем всем, и коммунистам и сторонникам капиталистического правительства. Ведь все мы мечтали о единой, свободной и великой Польше. Только видели ее по-разному. Папа мечтал о Польше, как о союзной республике в составе СССР. Хотя, это тоже не важно, это наши, польские дела, наша боль, вот и заносит, вы не обращайте внимания, — девушка виновато улыбнулась.

— Там на границе все знали, что война будет и начнется вот-вот. Знали и готовились. А еще мы понимали, что на границе врага не остановить. И военные знали и жители знали. Контакты на той стороне остались почти у всех и как ни старались органы госбезопасности, информация приходила оттуда и уходила туда. С контрабандистами, с бандитами. Банд по лесам пряталось не мало. Не все солдаты Войска Польского сложили оружие, оставались и непримиримые, которые и сбивались в такие банды. Вернее их организовывали. Из Берлина и Лондона. Брови Зины удивленно вскинулись:

— Но ведь Великобритания наши союзники?!

Ида невесело усмехнулась:

— Да какие они союзники?! Вцепятся в горло, как только почувствуют слабину, и никакие договоры их не остановят! С Германией, вон, у нас тоже договор был о не нападении, и что?!

Зина смущенно пожала плечами, а Сашка утвердительно кивнул головой. Уж он — то знал, хоть и был тогда совсем мальцом, как чтут договора англичане, и чем все это закончится. А Ида продолжала:

— В ту ночь папа пришел встревоженный и велел нам собираться и уезжать в Минск. Всем. Маме, бабушке, брату и мне. Внизу нас ждала полуторка. Вещей много не брали. Только личное тряпье, немного еды, что успели собрать и документы. А ценностей особых у нас и так не было. В полуторке нас ждал Йозеф с незнакомым мне милиционером, — ледяные глаза Иды оттаяли, и в них заплескалась нежность, — а в кузове, в опечатанных мешках лежали документы из обкомовского архива. Йозька Ожешко. Смешной и добрый очкарик. И нескладный, как медвежонок. Мы должны были с ним пожениться в августе. Он тоже работал обкоме. В архиве. Из армии его комиссовали по ранению, в одной из стычек с бандитами рядом разорвалась граната. Его ранило. В ногу и голову. Вот и стал он моим хромоножкой и очкариком, — Ида сама не замечая, узкой ладонью нежно гладила столешницу, видимо представляя, что гладит по голове своего смешного Йозика. — Мы успели вырваться, подъезжали уже к Волковыску, когда над нами полетели самолеты с крестами. А утром нашу машину обстреляли немецкие истребители. Мы решили остановиться, и переждать до ночи. Ида опять замолчала, замерев и глядя куда-то перед собой. Спина ее была напряженно выпрямлена, руки неподвижно лежали на столе. Эта неестественная неподвижность пугала. Казалось, девушка окаменела от своих воспоминаний. Глухим, осипшим голосом Ида продолжила:

— А дорога наполнялась людьми. К границе шли наши части, а от границы беженцы. С узлами, со скотиной. Кто на машине, кто на подводе, но в основном пешком. Старики, дети, женщины, мужчины. А над ними самолеты. С крестами. И стреляют, стреляют, стреляют! — девушка сорвалась на крик, а потом опять тихо: — Я видела девочку. Маленькую девочку. Лет девяти. Ее маму убили сразу. А малышку перерубило очередью почти пополам. Она плакала и ползла на подламывающихся ручках к маме, пока не умерла. Я хотела броситься к ней, помочь. Меня остановил Йозеф. Навалился сверху и не пустил. Мы тогда в первый раз с ним поругались. Я его даже ударила, — девушка удивленно, будто увидела впервые, посмотрела на свои руки. Она механически, не глядя, пододвинула к себе кружку, налила кипятку и отхлебнула большой глоток, не чувствуя того, как горячая вода обожгла рот. — Да, поругались. В первый раз. И последний, — глаза Иды влажно заблестели, но тут же высохли и в них вернулся ледяной холод.

— В полдень по беженцам прокатился слух, что немцы прорвали фронт и их танки букавльно в нескольких километрах от нас. Мы решили продолжить путь. Только свернули с шоссе, на проселки. Пусть так дольше, но безопасней. Мы так думали. Лучше бы мы остались! — девушка в сердцах хлопнула ладонью по столу. Нас обстреляли часа через два. Из леса хлестнула пулеметная очередь и на дорогу выскочили два мотоцикла. Йозька с Колей-милиционером, схватив винтовки, выпрыгнули из машины, крикнув водителю, чтобы ехал дальше, — Ида судорожно вдохнула воздух и прикусила губу, сдерживая рыдания. Так непривычно было видеть плачущей эту сильную девушку. Она резко встала и, подойдя к умывальнику, ополоснула лицо и с остервенением вытерлась. Вернувшись за стол, она продолжила, спокойно, как будто рассказывая о чем-то обыденном и привычном:

— Через час мы встретили колонну наших войск, двигавшихся в сторону фронта. Водитель рассказал командирам о засаде. Нам выделили бойцов, и мы вернулись, туда, где остались Йозеф с Колей. Было тихо. Только пение птиц и шум леса. Так красиво и мирно, — Ида горько усмехнулась. — Ребят мы нашли метрах в пятидесяти от дороги. Коля погиб сразу. Наверное, еще во время боя. А Йозька… — из прокушенной губы девушки потекла струйка крови, руки заскребли по столешнице, ломая ногти, — Йозя был еще жив. С выколотыми глазами и вспоротым животом они привязали его к дереву и ушли. Девушка темными, полными боли и ненависти глазами посмотрела на Зину с Сашей: — Это были поляки! Понимаете?! Поляки!!! — надрывно крикнула она. — Их догнали и уничтожили. Да они и не прятались особо. Думали, что наших войск тут нет. Ида кровожадно усмехнулась: — Жаль, меня там не было, я бы их так же, как они Йозьку! Голыми руками, по кусочкам!

Зина подсела к Весельской и, всхлипывая, обняла подругу. Ида тоже обняла Зину. Они сидели, обнявшись, и смотрели пустыми глазами в свое прошлое, изломанное, поруганное этой проклятой войной. Такие разные и такие похожие. А Сашка не знал куда себя деть. Он хотел уже встать и выйти, чтобы дать девушкам побыть вдвоем, выплакать свою боль, как Ида вновь заговорила:

— Двадцать четвертого мы приехали в Минск. Я сама сдавала документы, которые везли Йозеф с Колей в ЦК Белоруссии. Двадцать пятого на поезде мы уехали в Москву. А двадцать восьмого немцы захватили Минск. Как добирались до Москвы, рассказывать не буду. Все те же бомбежки, могилы вдоль насыпи. Друзья отца помогли нам и отправили дальше в эвакуацию, в Тамбов. Там у папы тоже были знакомые. Они и помогли мне попасть на курсы. Я хотела на фронт. Мстить. Но меня отговорили. Сказали, что здесь нужнее буду. Но, наверное, вернемся из Ленинграда, буду просить о переводе. Не успокоюсь, пока не начну их убивать. Всех! И немцев, и поляков, и финнов! — в синих глазах девушки яростная одержимость, которую она тут же подавила и виновато посмотрела на Сашку с Зиной. — Вы только не обижайтесь. Но не смогу я с вами. Мне туда надо, — она кивнула в сторону линии соприкосновения.

Сашка покачал головой:

— Не надо. Отомстишь. Я тебе обещаю!

Ида испытующе посмотрела парню в глаза и, увидев то, что хотела, молча кивнула.

В сенях раздался шум открывающейся двери и спустя мгновение в комнату ввалился румяный с мороза чем-то встревоженный Харуев. Он удивленно посмотрел на заплаканных девушек, но, ничего не спрашивая, махнул рукой Сашке:

— Саш, пойдем, выйдем, поговорить надо. Есть информация. Срочная.

[i] Худой — Мессершмитт Bf 109

[ii] Американский истребитель P-40 «Томагавк» фирмы Кертис. Среди пилотов, в советских ВВС считался «средней» машиной: лучшей, чем И-15, И-16 и «Hurricane», но худшей, чем Р-39, Яки или Ла. Другими словами, именно в качестве истребителя, P-40 был слабоват. Двигатель «Allison» быстро терял мощность на высотах выше 4500 м, соответственно о маневровом бое даже на средних высотах, можно было говорить с трудом. При этом, настоящей проблемой P-40 было частое разрушение подшипников двигателя на взлетном и форсажном (то есть боевом!) режимах, что было вызвано особенностью технологии их изготовления. В условиях постоянной нехватки запчастей, и не особого желания пилотов-истребителей выходить на задание в самолете движок которого мог рассыпаться в бою, P-40 в шутку называли «чудом безмоторной авиации». (http://armedman.ru/samoletyi/1937-1945-samoletyi/istrebitel-kertis-p-40-tomagavk.html)

[iii] Катюша — разговорное название светильника, сделанного из гильзы 45-мм снаряда.

Предполетная подготовка поглотила его полностью. Доведенные до автоматизма действия, все равно требовали внимательности, тем более работать приходилось без технарей. И если в вертолете Сашка был уверен, то вот висящие вторые сутки на подвесах «Иглы» вызывали опасения. Как они поведут себя в таких условиях, сработают штатно или нет? Метеорологи с погодой, конечно, сильно облажались. То, что небо затянет и начнется пурга, в сводках не сообщалось, и застрять в Ленинграде так надолго никто не планировал. Иначе Сашка взял бы с собой кого-нибудь из техников. Обычно после каждого вылета Володя с Пашей аккуратно снимали ракеты и укладывали их обратно в ящик, а тут «Иглы» провисели на подвесе больше суток в не самых благоприятных условиях. Как на них может повлиять снег и холод Сашка не знал, но очень надеялся, что сверхнадежная техника из XXI века не подведет.

Движки запустились нормально и работали, как часы. Осталось дождаться пассажиров и можно в небо. Истребители тоже были в готовности один. Сашка уже начал нервничать, почему девушки так долго? Но вот со стороны эвакопункта появились подводы. Одна, две, три, четыре… Да, сколько же их там?! Вертолет же не резиновый! Хотя, вряд ли дети, даже если они забьются в грузовую кабину, как селедки в бочку будут весить больше, чем 24 десантника в полной экипировке. Сашка вернулся в кабину и открыл заднюю аппарель. Если дети обессилены, как ему говорили, то грузить их удобнее будет так. Еще раз проверив грузовой отсек на готовность к приему пассажиров, он вышел из вертолета. Обоз был уже совсем рядом. От передней подводы, ускорив шаг, к нему подошли бледные Ида с Зиной.

— Все так плохо? — озабочено спросил парень.

— Сам сейчас все увидишь, — отрывисто ответила Ида.

— Сколько их там?

— Пятьдесят семь человек. Больше половины лежачие.

Парень озабоченно почесал затылок. Получится разместить всех или нет? Все-таки для перевозки раненных кабина не была оборудована, придется укладывать детей прямо на пол.

— Ясно. Тогда я убираю сиденья, а вы найдите, что постелить на пол.

— Уже нашли. Флотские выдали тюфяки, последняя подвода забита ими.

— Значит, сначала оборудуем места, потом размещаем детей. Кто может двигаться, тех вдоль бортов, лежачих по центру салона, — Сашка через аппарель забежал внутрь, а девушки вернулись к обозу. Времени было совсем мало, они и так сильно задержались. Теперь лететь придется фактически днем, что упростит врагу задачу по их обнаружению.

Сложить сиденья много времени не заняло. За это время обоз успел подойти к самому вертолету и девушки начали расстилать худенькие тюфяки на пол, чтобы уложить обессилевших детей. Тут же женщины из эвакопункта и ребята из отряда Волкова стали заносить пассажиров. Истощенных, ослабевших, с впалыми черными глазницами. Многие спали и не просыпались от того, что их перетаскивают и укладывают. Сашка смотрел на этих детей и кусал в кровь губы. Они уже возили детей на Большую землю, и он думал, что видел всякое. Но вот такого он точно увидеть не ожидал. Сорок два совершенно обессилевших ребенка, не способных от истощения самостоятельно передвигаться. Да, Тамара Николаевна нисколько не приукрашивала, говоря, что они не доживут до завтра. Не факт еще, что попав на Большую землю и получив медицинскую помощь, эти ребятишки выживут.

Ну вот, наконец-то все лежачие размещены, остались последние две подводы. Девушки стали заводить ходячих. К Сашке подошла Тамара Николаевна:

— Саша, спасибо Вам, — женщина с благодарностью посмотрела на парня.

— Это им спасибо, — Александр показал на стоящие вдалеке истребители прикрытия, — они нас собой закрывать будут.

— Вы и им передайте. Я понимаю, что вам проще было бы лететь одним. Но если бы Вы знали, как тяжело хоронить детей! — голос женщины был переполнен болью и бессилием. Сашка стоял молча, низко опустив голову. Ему было стыдно, что он отказывался брать ребятишек. Только, у него и сейчас не было уверенности, правильно ли он делает. Возможно, что своим поступком он наоборот обрекает их всех на смерть, а здесь, может быть, они и смогли бы выжить.

— Передам. Вы извините, мне надо к вылету готовиться, — он постарался завершить неприятный разговор, — погрузка заканчивается.

— Да-да, конечно, идите, — Тамара Николаевна часто закивала головой и, сделав шаг назад, вдруг широко перекрестила парня и стоящий у него за спиной вертолет, а потом, повернувшись в сторону истребителей, перекрестила и их. Сашка удивился. Здесь не принято было проявлять свои религиозные чувства и такой жест от женщины, занимающей руководящую должность в системе образования, застал его врасплох. Сам парень в Бога не верил. Ведь если бы Бог существовал, то разве допустил бы то, что случилось с его миром. Тем не менее, какой-то внутренний голос как будто подтолкнул его, он неожиданно даже для самого себя низко поклонился этой маленькой, худенькой женщине и резко, развернувшись, сделал шаг к вертолету. И, покачнувшись, встал как вкопанный. Разрывая душу и сердце, как выстрел из прошлого, на него смотрели мамины глаза.

Боль накатывала волнами. Острая, обжигающая, нестерпимая. Болело лицо. Но почему лицо?! Вроде в голову ему не прилетало. Или все-таки посекло осколками блистера? Сашка попытался открыть глаза. Ничего не вышло. Неужели ослеп?! Парня охватила паника. Кому он тут будет нужен слепой и ничего не знающий о реалиях жизни? Лучше бы убили! Нет, не лучше! Тогда вместе с ним погибли бы дети, ребята-разведчики, Ида с Зиной. Зина! Что с Зиной?! В памяти всплыло безвольно обмякшее в кресле тело девушки. Убита! И все из-за него! Ведь не хотел их брать, знал же, что опасно, да и ни к чему они были в бою, толку никакого, все равно засаду проглядели. Еще и детей потащил с собой! Что с ними? Как они долетели? Пострадали во время боя и не самой мягкой посадки?! Дурак! Какой же он дурак! Приступ боли ожег лицо с новой силой и парень, не сдержавшись, застонал. Он попытался дотронуться до щеки. Рука еле-еле слушалась. Пальцы наткнулись на толстый слой бинтов закрывающих лицо и глаза, открытыми оставались только ноздри и губы, покрытие толстым слоем противной, горькой мази. Движение языка и губ отозвалось новым приступом боли, вызвавшим очередной стон.

Послышались приближающиеся легкие шаги и женский голос вскрикнул:

— Ой, очнулся! Не шевелитесь, ранбольной, Вам нельзя. Я сейчас доктора позову, — и шаги стали удалятся. Сашка опять остался один. Сквозь болезненный туман в голове ворочались одни и те же мысли. Неужели ослеп, но почему?! Что с Зиной и другими пассажирами?! Что с вертолетом?! Потерю машины Сталин ему не простит! Теперь точно упрячут куда-нибудь и будет он слепой… А что он, собственно, будет делать?! Он умеет только летать! Больше ничего полезного он не умеет и не знает! Только вот, судя по всему, отлетался Сашка Стаин! Даже учить никого не сможет! Тогда смысл его куда-то прятать? Назначат пенсию и отправят на все четыре стороны. Интересно можно тут прожить на пенсию по инвалидности или нет? И есть ли она вообще? А еще Зина, погибшая по его дурости! И дети! Не дай Бог погиб кто-то из детей! Вспомнилась Валя Егорова, так похожая на его сестренку. Сашка снова застонал, но теперь уже от душевной боли, скрутившей все нутро. Лучше бы он умер. Посадил вертолет и умер! Чем вот так, как сейчас…

Опять послышались шаги. Судя по звуку людей было несколько.

— Так, так, так, — в этот раз голос был мужской, — очнулись? Сашка хотел было ответить, но голос не дал: — Нет-нет, ничего не говорите, Вам пока нельзя. Просто покажите рукой, что меня слышите. Парень приподнял и опустил ладонь. — Отлично, отлично. Эта манера разговора, как с маленьким, с повторением слов начала раздражать. — У Вас, наверное, много вопросов, — Сашка опять пошевелил рукой, — я постараюсь на них ответить. Вы только сами ничего не говорите. У Вас обморожено лицо, если будете разговаривать, пузыри полопаются и потом останутся рубцы. А Вам это надо? Вот и я думаю, что не надо, — доктор сам ответил на свой вопрос, не дожидаясь реакции Сашки. — Вы сейчас находитесь в госпитале, в Москве. Меня зовут Царьков Аристарх Федорович. Я Ваш лечащий врач. Можете гордиться, лечить Вас будет целый профессор, — доктор добродушно хихикнул, — хотя, честно сказать, с Вашим случаем справился бы любой фронтовой хирург. Ранения у Вас не очень тяжелые. Пулю из плеча достали еще на фронте, живот зашили там же. Везунчик Вы, молодой человек, сквозное ранение брюшной полости и не один орган не задет! А вот поморозились Вы сильно. Но это ничего, ничего. Подлечим, будете, как новенький. Шрамы, правда, останутся, но они же украшают мужчину, не так ли? Молчите, молчите! Я же сказал, Вам нельзя разговаривать! Тем не менее, Сашка булькнул главный, мучивший его вопрос:

— Глаза?

— Ну, какой же вы не послушный ранбольной, право слово! — в голосе доктора послышались строгие нотки, которые тут же пропали. — А что глаза? Все в порядке у Вас с глазами! Через недельку снимем повязку, и сможете глазеть на наших медсестричек, а они у нас красавицы!

— Аристарх Федорович! — раздался возмущенный, но в то же время довольный женский голос.

— А что Аристарх Федорович, — деланое веселье доктора раздражало все сильней, — старый профессор знает, что говорит! Разговор стал утомлять Сашку, а боль накатывала все сильнее, видимо из-за того, что потревожил лицо своим вопросом. Чтобы избавиться от навязчивого внимания медиков он сквозь зубы застонал. Доктор, видимо, понял, что раненому тяжело и закончил свой монолог: — Отдыхайте, больной. А Вы, Танечка, пойдемте со мной, я напишу назначение.

Неизвестная Танечка с красивым, нежным голосом и не к месту веселый Аристарх Федорович вышли, а Сашка остался опять один. В голову снова полезли мысли. Хорошо, хоть, с глазами все в порядке. Но вот что с остальными людьми, летевшими с ним?! Надо было спросить у профессора! Хотя, откуда он может знать. Неизвестность мучила Сашку. Интересно, а как он оказался в Москве? Наверное, Сталин и Берия распорядились. Значит, пока его не списали. Еще бы навестил кто-нибудь, рассказал, что было после того, как он посадил вертолет. Правда, навещать-то не кому. Харуев, Тихонов, Сиротинин и Ида были с ним и не известно живы ли. Зина, скорее всего, убита. Петька Никифоров может и не знать, что он сейчас в госпитале в Москве. А больше у него никого и нет. Ну не Иосифу Виссарионовичу же с Лаврентием Павловичем ездить к нему в госпиталь. Сашка представил себе Сталина и Берию, идущих по коридору больницы с пакетами «Ашан» в руках, сквозь пленку которых просвечивают оранжевые бока апельсинов и бутылки с минеральной водой. Вот они встречают профессора Аристарха Федоровича, похожего на Айболита из книжки, которую ему читала в детстве мама. Иосиф Виссарионович подходит к доктору и спрашивает, тыкая мундштуком трубки в грудь Аристарха Федоровича:

— Скажите, пожалуйста, а где здесь у Вас лежит Стаин, убивший своей безалаберностью пятьдесят семь детей и прекрасную девушку Зину?!

А рядом со Сталиным стоит Берия и, ехидно поглядывая по сторонам из-под поблескивающего пенсне, подсказывает ему, шепча в ухо:

— А еще отличных геройских ребят-разведчиков, товарищ Сталин, которых не смогли достать японские самураи, а он смог. И Иду Весельскую, лучшую на курсе.

Сашку скрутило от обиды. Он хотел закричать:

— Нет! Вы же сами просили выманить немцев, а детей я брать с собой не хотел!

Он попытался открыть рот, чтобы оправдаться, дернулся, но острая боль навалилась на парня, и он провалился в спасительную тьму. Сашка не чувствовал, как симпатичная медсестра Танечка, ворочала его сильными, привыкшими к такой работе руками, чтобы поставить уколы. А потом смотрела на парня полными сочувствия и слез глазами. Она-то знала, что Аристарх Федорович специально внушал в парня оптимизм, а на самом деле все было не так уж и хорошо. Обморожения третей степени оставляют не шрамики, а страшные рубцы, на которые она насмотрелась, работая в этом госпитале с 1939 года. И в Северную компанию насмотрелась и в эту войну, когда с близкого фронта шли и шли раненые. А еще началось нагноение ранения брюшной полости, от чего раненый в горячке бредил, оправдываясь за что-то перед кем-то. Хорошо хоть в последнее время в госпиталь стали поступать чудесные лекарства, выдача и использование которых жестко лимитировалось, но для этого ранбольного они выделялись в самом приоритетном порядке. Кто он этот мальчишка, ради которого в переполненном госпитале выделили отдельную палату и, как утверждали слухи, специально отправляли на фронт для эвакуации самолет? И каково ему будет в шестнадцать лет остаться с изуродованным лицом? Только глупости все это! Подумаешь лицо! Главное живой и целый! А шрамы… Да, ерунда эти шрамы, со временем разгладятся, да и убираются они со временем хирургически. Татьяна пощупала парня за привязанную к койке, чтобы пациент не навредил сам себе в горячке, руку. После укола температура начала спадать, и раненый стал успокаиваться. Дыхание выровнялось, бред прекратился. Она тяжело вздохнула и вышла из палаты, ее ждали другие ранбольные, а этот до завтра проснуться не должен. Надо будет только почаще заходить, проверять, чтобы не было ухудшения состояния.

Это страшное, вызывающее мерзкий холодок страха внутри слово «перевязка». Час невыносимой боли от срываемых бинтов и обработки ран. А самое ужасное, когда начинают обрабатывать и перевязывать лицо. Это больно, очень больно! Хотелось кричать и плакать. Но Сашка, скрипя зубами, сдерживал себя. Сдерживал, чтобы не кричать, а слезы сдержать не получалось, они текли сами по себе. Зато, после перевязки наступало блаженство. Впереди целых два дня без этих инквизиторских пыток. Вот только уколы… Но уколы по большому счету ерунда. Уколы это не перевязка, их можно и потерпеть. Тем более, сегодня дежурит Танечка, а у нее рука легкая. Не то что у Светланы Георгиевны, которая ставит уколы, будто забивает в задницу гвозди!

Пошла вторая неделя, как он находится в госпитале. И третья перевязка. Нет, четвертая! Но первую он не помнит, был без сознания. А вот вторую помнит! И третью! И четвертую! Ах, с каким удовольствием он будет уничтожать немцев за эти перевязки! Руками! Ногами! Зубами! За всю ту боль, что приходится терпеть! И за Зину Воскобойникову, и за Иду, и за ребят, и за детишек! А особенно за Валеньку Егорову, которая сниться ему последнее время все чаще. Такой, какой он видел ее на аэродроме. Худенькой, осунувшейся, с огромными глазами так похожими на глаза его мамы, перевязанной крест-накрест стареньким платком. Только бы позволили до них добраться, в чем были вполне обоснованные сомнения. Ведь за все время, что он тут находится, его не навестил ни один человек. А это может означать только одно — те, кто был с ним или ранены или убиты, а на курсах про него просто не знают или считают виновным в гибели товарищей. В противном случае уж Петька Никифоров навестил бы.

Чувство вины за гибель людей давило на парня. И так немногословный, сейчас он вовсе замкнулся в себе, целыми днями угрюмо пялясь взглядом в одну и ту же точку в углу на потолке. Благо глаза освободили от бинтов. Медсестра Таня, думая, что парень переживает из-за возможного уродства, всячески пыталась растормошить Сашку. Шутила с ним, рассказывала случаи из своей практики, связанные со счастливым излечением и более ужасных ранений, обещала познакомить с девочками его ровесницами, которые дежурят у них в госпитале. Но это попозже, когда ранбольной окрепнет, и с лица снимут повязки. Милая, смешная Танечка. Да когда с его лица снимут повязки все девочки, хоть ровесницы, хоть нет, будут шарахаться от его рожи, как черт от ладана! Да и ему было на это глубоко плевать. Пускай! Все равно, когда выпишется отсюда, будет проситься у Сталина на фронт. Выучит девчонок и Петра летать, и на войну. А там чтобы давали самые опасные задания. Потому что жить, осознавая, что из-за тебя погибли дети и близкие тебе люди невыносимо. От такого груза, давящего виной на сердце, его все чаще стали посещать мысли о самоубийстве. Только Сашка их гнал от себя. Самоубийство это слабость! Если уж умирать, то с пользой. Утащив за собой как можно больше врагов.

А Танечка все трещала без умолку, веселым, бодрым голосом рассказывая последние новости:

— Ой, а ночью капитан Соин и два лейтенанта, не помню их фамилии, хотели залезть в перевязочную, чтобы украсть оттуда спирт, представляешь! Но их Рюмина застукала, — Таня хихикнула. Вероника Павловна Рюмина старшая медсестра госпиталя была пожилой суровой женщиной с густым низким прокуренным голосом. Высокая, сухощавая, с каким-то непонятным узлом из седых волос на всегда гордо вскинутой голове. Ее боялись и не любили. Все. И персонал и раненые. Не любили за требовательность, а боялись за принципиальность и беспощадность к нарушителям трудовой и больничной дисциплины. — А сегодня Аристарх Федорович так кричал, так кричал! Аж, нам всем страшно стало. Царьков, вообще, редко ругается. Профессор, он добрый. А тут, прям, орал, аж в соседнем отделении слышно было! Мы все даже попрятались. А Соина с лейтенантами теперь из палат не выпускают. Ну и правильно! Ишь, что удумали! Это же для медицинских целей спирт! А если б они его выпили? Как потом перевязки делать?! Правильно их наказали. Мало им! А еще командиры! Фи!

Сашка сидел в каталке, и пропускал поток слов мимо ушей. Ходить ему еще не разрешали, все-таки слишком слаб он был. Но сегодня перевязка прошла полегче, и теперь можно было рассмотреть госпиталь, в который он попал. В прошлые разы как-то было не до того. Сейчас же он медленно проезжал мимо густо, с потеками окрашенных белой масляной краской дверей палат. В самом коридоре, вдоль темно-зеленых мрачных стен тоже стояли койки со свернутыми матрасами. Сашка уже знал, из рассказов Тани, что в разгар наступления, когда поток раненых хлынул с фронта, мест в госпитале не хватало, и их размещали в коридорах. Видимо, сейчас стало полегче. Кого-то выписали, кого-то отправили дальше в тыл. А койки так и остались стоять. Вдалеке в самом конце коридора рядом с чахлым деревом, торчащим из огромной кадки, кучковались ходячие курящие. Несколько человек бродили по коридору. Все раненые одеты в одинаковые темно-синие пижамы и тряпичные тапочки. Точно такая же была и на Сашке. С потолка, на прилепленных на вату нитках свисали бумажные снежинки. А ведь через три дня Новый год! Который придется встречать в одинокой палате. Почему-то вспомнился встреча прошлого Нового года в бункере. Как давно это было! В какой-то прошлой, чужой жизни. А Таня, вторя его мыслям, продолжала делиться информацией:

— А еще, Аристарх Федорович сказал, что тридцать первого к нам с концертом артисты приедут! Представляешь! Концерт будет! Интересно, а кто приедет? Вот бы Самойлов, — в голосе медсестры послышались восхищенные нотки, — он мне так нравится[iii]. А как он сыграл с Орловой! Ты смотрел «Светлый путь»? Отличная комедия, да? Мы с девочками ходили до войны. Так хохотали!

Они свернули в коридор, где находилась Сашкина палата. Парень напрягся. Рядом с его дверьми вышагивал мужчина с военной выправкой в накинутом на плечи медицинском халате. Услышав поскрипывание колес каталки, неизвестный обернулся.

— Ну, привет, герой!

— Здравствуйте, товарищ майор государственной безопасности, — настороженно ответил на приветствие Сашка. Перед ним стоял Волков.

Волков хотел приободрить Сашку, сказать, что ничего страшного. На то они и раны, чтобы болеть. Главное что живой. Как парень вдруг обмяк и начал бредить. Майор выскочил в коридор и, увидев медсестру, прикатившую парня с перевязки, крикнул:

— Доктора сюда! Быстро!

Девушка вскочила и забежала в палату. Увидев, что Сашка мечется в бреду, комкая здоровой рукой простыню, опрометью бросилась за профессором. Буквально через несколько минут в палату в сопровождении еще нескольких врачей ворвался Аристарх Федорович:

— Все посторонние вон! — кивнул он на Волкова, а сам наклонился над раненым. Татьяна вытолкала майора в коридор и закрыла дверь. Владимир Викторович в недоумении остался в коридоре один. Он так и не понял, что произошло. Перед тем, как идти к Стаину он разговаривал с профессором, и тот заверил его, что Александр идет на поправку. Единственное, доктор посетовал, что раненый замкнут в себе. Но это и понятно. Переживает за внешность. Все таки обморожение. А тут еще и медсестра напугала шрамами, вот и расстроился парень. В общем, посещение раненого ему разрешили без разговоров и тут такое. Из палаты выскочила сестричка и куда-то умчалась с озабоченным видом. Впрочем, вскоре она вернулась, неся в руках эмалированную кювету со шприцами и какими-то бутыльками. А минут через двадцать появился и доктор. Волков бросился к профессору:

— Что с ним?

— Ничего не понимаю! Я его перевязывал час назад, все было нормально, — доктор подозрительно кинул взгляд на петлицы майора и строго спросил, — о чем Вы с ним говорили?! Вы что, допрашивали его?! Вы же сказали, что Вы его командир! — Аристарх Федорович начал заводиться. Когда дело касалось его пациентов, он не признавал никаких авторитетов. Вот и сейчас ему было плевать, что перед ним стоит майор государственной безопасности. — Я это Ваше самоуправство так не оставлю! И если надо до наркома дойду, но никаких допросов у себя в госпитале не потерплю! — профессор, вскинув голову, наступал на Волкова. А тот, пятясь к стене под напором доктора, пытался оправдаться:

— Да какой допрос, доктор! Мы даже поговорить не успели!

— Тогда, что вы ему сказали или сделали?! Отвечайте! — сказано это было так жестко, что майор сам того не осознавая, как мальчишка стал отчитываться перед Аристархом Федоровичем.

— Да ничего я не делал и не говорил. Поздоровались. Потом медсестра его уложила и вышла. Он только и успел спросить про своих. Я ответил, что все живы, как он вдруг застонал и сказал, что разболелись раны. Я еще спросил, может позвать сестру, но он отказался. А потом вдруг потерял сознание и стал бредить!

Профессор задумался, а потом, внимательно посмотрев на майора, спросил:

— Он, что думал, что кто-то из его друзей убит?

— Ну, да, наверное. Его же сюда без сознания доставили?

Аристарх Федорович задумчиво покивал головой и ни к месту спросил:

— Он давно на фронте?

Волков хотел было ответить, что всего неделю и осекся. С октября Сашка здесь, в их времени. Сначала в тылу у немцев, где сделал два боевых вылета, если не считать банду карателей. Потом переброска техники, тоже фактически боевая операция. Затем школа и курсы. Недолго. И Ленинградский фронт. А до всего этого четырехлетнее сидение в бункере, после войны, уничтожившей в его мире все живое. Получается, что парень воюет без перерыва пятый год! Как-то с этой стороны никто из них — ни Иосиф Виссарионович, ни Лаврентий Павлович, ни он сам ситуацию не рассматривали. Узнав, кто к ним попал и что он может, они стали использовать парня по максимуму. Да и Сашка не отказывался, безропотно выполняя все, что ему приказывали. Потому что война, потому что так воспитан. А ведь ему всего шестнадцать лет! Но, видимо, всему наступает предел, вот и для Александра он наступил.

— Давно. Очень давно, — глухо и потерянно ответил доктору Волков. А Аристарх Федорович не стал щадить майора:

— А когда его ранили, довольно тяжело, прошу заметить, никто из сослуживцев и командиров за полторы недели, что он находится в госпитале, не удосужился навестить парня! — глаза доктора пылали гневом и презрением.

— Да некому было! Я только сегодня в Москву прилетел и сразу сюда! А остальные на Ленинградском фронте остались.

— А командировать, конечно, некого было, — голос доктора сочился ядом. — Не хотел бы я служить с такими, как вы! — выплюнул несправедливый упрек профессор. — А парень молодец! Держался и виду не подавал. А мы-то думали, что он за лицо переживает! — Аристарх Федорович развернулся и, уходя, добавил:

— Не ждите. Я ему уколы поставил. Спит он сейчас.

— Когда прийти можно будет? — виновато опустив голову, спросил Волков.

— Завтра подходите, — кинул Царьков, отойдя уже на десяток шагов. А майор остался стоять в коридоре под неприязненным взглядом медсестры. Все, что сказал ему сейчас этот пожилой доктор, было несправедливо, но вины с него, майора Волкова, не снимало. Да, его не было в Москве, он был на базе, которая отнимала у него все время и силы. Весельская и ребята, отвечавшие за безопасность Сашки, остались в Волхове, охранять вертолет. Туда же вылетели Миль с техниками, провести осмотр повреждений и решить вопрос с возможностью доставки техники обратно в Москву. А на курсах про то, что Стаин ранен, даже не знали. Секретность, будь она не ладна! Но ведь можно же было что-то придумать, чтобы парень не чувствовал себя брошенным! Или нельзя?! Только вот на душе все равно похабно. Майор молча стянул с плеч халат, отдал его медсестре и пошел на выход. К Сашке он зайдет завтра. А сейчас ему надо в Кремль. А потом к семье. Сколько он их не видел? Месяц или больше?

Волков уже собирался выходить из кабинета, торопясь к товарищу Сталину, как раздался телефонный звонок.

— Майор государственной безопасности Волков!

— Товарищ майор госбезопасности, старшина Тихонов беспокоит. Я из госпиталя. Тут такое дело, — Алексей замялся. Получалось, что они необдуманными действиями раскрыли подопечного перед посторонним человеком. А это серьезный залет.

— Какое дело?! Что Вы мямлите старшина?! Что-то с Александром?! — сердце майора ёкнуло.

— А?! Нет! — Тихонов собрался с духом, — Лена увидела Стаина в госпитале!

— Какая Лена?! Выражайтесь яснее! — немного подотпустило, значит с парнем все в порядке, но Тихонов не стал бы звонить по пустякам.

— Ну, Ваша Лена, — Тихонов, чтобы внести окончательную ясность добавил, — дочь. Ну Волкова… — Алексей окончательно запутался в объяснениях, — она тут в госпитале работает, ну мы попросили ее проводить до палаты, а они знакомы, оказывается… Ну и вот…

Да, ситуация неприятная, но не критичная. Временное решение пришло сразу, а там, как решит Верховный:

— Значит так! Лену изолировать и ждать меня! Я сейчас к товарищу Сталину, а потом к вам! Ждите! — и Волков повесил трубку, надо было спешить, Сталин ждать не любит.

Доклад занял почти три часа, слишком много тем надо было обсудить. Население базы за эти два месяца увеличилось. В основном за счет групп ученых разных направлений. Чем они занимались, Волков не знал, задачи научным работникам ставил лично тСталин, и отчитывались они ему тоже лично за закрытыми дверями. А майор являлся комендантом базы, отвечая за ее безопасность и соблюдение режима секретности. Ну и в решении конфликтов пришлось поучаствовать, не без этого. Работники умственного труда оказались народом склочным и, честно сказать, подлым. Несмотря на маленький коллектив, не было дня, чтобы не приходилось разбирать очередную кляузу. И ладно бы по делу, а то интриги плелись в основном за компьютерное и лабораторное время, за лучшие условия работы, а иногда и просто из любви к искусству. Выслушав Волкова, Сталин усмехнулся:

— Не церемонься с ними, Володя, а то сядут на шею, знаю я их! Гауптвахта у тебя там есть?

— Пока не требовалась, мои дисциплину знают, — не без гордости ответил майор, — но помещение имеется.

— Вот и сажай особо активных. Пусть остынут. Я их туда делом заниматься отправил, а не козни друг другу строить. Никак угомониться не могут! — в голосе Иосифа Виссарионовича появилось раздражение. С интригами ученых и ему приходилось разбираться, отрываясь от действительно важных задач. А самое плохое, что из-за этих интриг, в той реальности он наделал немало ошибок, лишившись отличных специалистов, которые могли бы вывести советскую науку на недосягаемую высоту. А может и нет, кто знает. Но все равно, теперь таких просчетов он не допустит. Сейчас даже осужденные по расстрельным статьям специалисты получали отсрочку высшей меры социальной защиты, с отбыванием наказания в учреждениях 4-го спецотдела НКВД[1]. Да и по доносам он поручил Берии разбираться тщательнее, а по ложным доносам отправлять доносчиков в те же шарашки, куда они хотели упрятать своих коллег. А то совсем распоясались. Даже его порученец в авиапромышленности Яковлев и тот отметился в этой вакханалии. А ведь он ему верил! Настроение начало портиться. Сталин раскурил трубку и встал из-за стола, остановив пытавшегося вскочить Волкова. — Сиди, Володя. Что там у тебя еще?

— Товарищ Сталин, в районе базы начались какие-то шевеления немцев. Разведчики видели в лесу хорошо экипированные поисковые отряды егерей.

— Почему именно егерей? — заинтересовался Сталин.

— Уж больно специфично по лесу ходят. Матерые. Считаю, это по нашу душу. Немцы не могли не заметить постоянные пролеты наших самолетов. И отвлекающими операциями партизан их уже в заблуждение не ввести. Аэродром они пока не нашли, но это дело времени. А там и на базу могут выйти.

— Что предлагаешь?

— Надо полностью прекратить полеты. Пусть успокоятся. Да и нам придется свернуть любую активность на поверхности. Наблюдение за территорией вести только техническими средствами базы. Пусть радиус наблюдения будет маленький, зато никаких следов. А сама база замаскирована хорошо. По ней пройдут и не заметят.

— Хорошо. Считаю твое предложение правильным. И проработай со штабом партизанского движения вопрос с аэродромом. Раз немцы начали его искать, найдут обязательно. Так пусть думают, что перерезали воздушный мост снабжения партизан. Я дам распоряжение Ворошилову и Понмаренко[2].

— Сделаю, товарищ Сталин.

— Все, идите, работайте!

— Есть еще один вопрос, требующий Вашего решения.

— Что еще? — в голосе Верховного послышалось недовольство, сюрпризы он не любил.

Волков собрался с духом. Сейчас решалась судьба дочери, уровень секретности был такой, что жизнь одного человека ничего не значила по сравнению с интересами страны. Но и скрыть информацию ему не позволяло чувство долга:

— Стаина в госпитале видела его одноклассница, — выпалил Волков на одном дыхании.

Иосиф Виссарионович, прищурившись, как сквозь прицел, посмотрел на майора.

— Какая из трех? Волков удивленно вскинул брови, про то, что в госпитале работают аж три одноклассницы Стаина, он не знал. Да и не мог узнать. База занимала все время и ресурсы. Единственное, что он смог сделать — выделить людей для охраны Александра. Но ребята чистые силовики и поиск и анализ информации в их задачи не входит. А Сталин знал! Значит сопровождением и прикрытием Стаина теперь занимаются другие люди. — Что удивлен? — усмехнулся Иосиф Виссарионович.

— Нет, товарищ Сталин, — первое удивление прошло. А действительно, чему тут удивляться? Не мог Верховный пользоваться только одним каналом информации. Да и осведомленность Иосифа Виссарионовича говорила о том, что именно в этом госпитале Саша оказался не просто так.

— Безопасность Александра теперь будут обеспечивать люди товарища Берии. Он его втянул в свои игры, ему теперь и отвечать. Головы бы оторвать им за самоуправство, но очень уж жирные рыбы попались нам в результате их самодеятельности. Поэтому наказывать не буду. Но и на награду Стаин пусть не рассчитывает. Теперь по твоей дочери с ее подругами, возьмешь с них подписки и вопрос исчерпан. Они все равно ничего толком не знают, но подстраховаться, чтобы фантазировали меньше и фантазиями своими не делились с одноклассниками, не помешает. Да и парню на пользу будет, а то не ладится у него в школе, может и ошибся я, отправляя его туда, — Сталин замолчал, задумавшись, а потом, кивнув своим мыслям, продолжил, — ладно, пусть пока учится, а там видно будет. Не всегда же он воевать будет, надо и мирной жизни учиться. Поговори с дочерью, Володя, пусть помогут ему. Можешь рассказать девушкам Сашину легенду, да и про ранение придумаешь сам, что сказать. Глядишь, и сладится у него с кем-то из них. Дело-то молодое, а тут все так таинственно, героично и романтично, — Иосиф Виссарионович хитро усмехнулся в усы, а потом, посерьезнев, добавил, — а то загоним парня!

— Уже, — вставил Волков.

— Поясни! Мне не докладывали.

— Вчера был у Александра в госпитале. Мне сказали, что с ним все нормально, идет на поправку. А только начали разговор, Саша потерял сознание и начал бредить. То Вас, то какую-то Валю вспоминал в бреду. Профессор дал понять, что ухудшение на нервной почве произошло. Обвинил меня в недостатке внимания к раненному подчиненному, — Волков опустил голову. — А самое обидное, что справедливо обвинил, не были мы у него после ранения. Некому проведать было. А мальчишка подумал, что бросили его, или наказали за нарушение приказа, я так думаю. Да и разобраться, парень четыре года фактически в боевых условиях, и здесь, у нас он не отдыхает, а только наоборот…

Сталин раздраженно бросил трубку на стол. Волков замолчал, поняв, что перегнул. Ведь все только что сказанное им, Верховный наверняка принял на свой счет. Иосиф Виссарионович вышагивал туда-сюда по кабинету, а майор сидел, напряженно выпрямив спину и боясь пошевелиться. Немного успокоившись, Сталин сел за стол, набил трубку и закурил. Пристально посмотрев на застывшего истуканом Волкова, усмехнувшись, сказал:

— Успокойся. Прав ты. Но и не использовать знания и умения Александра мы не можем себе позволить. Сейчас война и работают на пределе все, вся страна. Со Стаиным же поступим следующим образом, — Иосиф Виссарионович сделал паузу, еще раз прокручивая в голове возникшие мысли, — пусть пока лежит в госпитале продумает ускоренную подготовку пилотов вертолетов. Нам надо еще хотя бы два нормальных экипажа. Не дело, что новое перспективное направление у нас зависит от одного человека. Случись что-то с Александром и нам придется в летной подготовке идти с нуля, как в их мире. Это недопустимо! Поможем ему во всем, вплоть до обучения отобранных экипажей на тренажерах на базе. Сроки я ставить не буду, сам их не знаю, но скажи ему, что это моя личная просьба. Пусть ускоряет процесс. Как только выбранные им люди начнут летать самостоятельно, обещаю, в лучший санаторий его отправлю. В Цхалтубо[3]. Сам там бывал, прекрасное место. А пока передай ему от меня пожелания здоровья. Все, Володя, иди. Меня там уже люди ждут, работать надо. Жене с дочерью привет.

Волков вышел из кабинета, поздоровавшись с ожидавшим в приемной Василевским. Мысли у майора крутились вокруг дочери. Похоже, Лена со своими подругами попала в сферу интересов их конторы и его, как отца, это не радовало. Не такой судьбы хотел он для нее. Но сделать уже ничего невозможно, остается только, предупредить и научить, чтобы Ленка с ее несносным бескомпромиссным характером не наделала глупостей.

Настя сидела рядом с Сашкиной кроватью, покусывая от обиды губу, а парень, не находя правильных слов, пытался объяснить ей, что он не хотел ее обижать, что его здесь и так хорошо кормят и не надо отрывать от себя и от семьи продукты, чтобы подкормить его. Девушка, на все его неумелые попытки как-то примириться, лишь молчала и смотрела в окно, за которым кружились редкие снежинки. Как вдруг открылась дверь, и в палату зашел Берия. От неожиданности Сашка замолчал на полуслове и попытался вскочить с койки. Настя, видя странное поведение парня, заинтересованно обернулась и замерла. Знакомого по фотографиям и картинам наркома она никак не ожидала увидеть так запросто заходящего в палату к ее однокласснику.

— Здравствуйте, товарищ Народный комиссар внутренних дел! — выдал Сашка, уже опустив ноги на пол для того, чтобы встать. Настя только ошарашенно кивнула головой и опять замерла на стуле.

— Здравствуйте, молодежь, — улыбнувшись, поздоровался Лаврентий Павлович, а потом глядя на Сашку добавил, — лежи, давай, герой! Я тут мимо проезжал вот и заехал по-товарищески проведать. Так что без чинов и званий. Ну и познакомь меня с этой милой девушкой.

— Это Настя. Настя Федоренко. Моя одноклассница. Настя, а это Лаврентий Павлович. Ну, ты узнала, наверное.

Настя быстро-быстро закивала головой, пролепетав чуть слышно:

— Очень приятно.

— И мне приятно, Анастасия, — располагающе улыбнулся Берия. — Ну, как тут наш герой? Слушается? Больничный режим не нарушает? Настя, как кукла только кивала и мотала головой в зависимости от вопросов наркома. Видя, что девушка совсем растерялась, Лаврентий Павлович переключился на Сашку: — Я ненадолго, сам понимаешь, дела. По Ленинграду, я думаю, тебе уже все, что можно было рассказать, рассказали. Добавлю только, что не зря мы эту затею провернули. Хорошо получилось. Правда, надо было доложить перед операцией, сам знаешь кому, — Берия глазами показал вверх, на что Сашка только удрученно кивнул. Реакции Сталина на свое самоуправство он честно сказать побаивался. — Поэтому орденов не жди. Правда, и наказывать нас с тобой не за что, — улыбнулся нарком, видя переживания парня. — Но без награды я тебя оставить не могу. — Климов! — крикнул он кому-то в коридоре. В палату заскочил высокий мужчина с капитанскими шпалами на зеленых петлицах погранвойск выглядывающих из-под накинутого на плечи белого халата. В руках у капитана был какой-то деревянный лакированный ящик и бумаги. Берия забрал ящичек и капитан так же как появился, быстро выскользнул из палаты. Серьезный дядька! Точно так же, с кошачьей грацией и скрытой силой двигались парни Волкова, да и сам майор госбезопасности. — За отвагу, проявленную при выполнении особо важного задания командования, награждаю тебя именным оружием. Лаврентий Павлович вручил парню подарок. Сашка, уже стоя на ногах, принял из рук наркома ящичек и бумаги.

— Служу Советскому Союзу!

Берия пожал Александру руку и, хитро подмигнув обомлевшей от происходящего Насте, скомандовал Сашке:

— Ну, что стоишь, открывай, хвастайся! Парень растерявшись, уселся на кровать и, положив рядом с собой бумаги, открыл ящичек. На бархатной подушке в коробке лежал небольшой ладный пистолет с вычурными вензелями «FN» и блестящей латунной табличкой «Лейтенанту ГБ Стаину А.П. от Наркома внутренних дел Берии Л.П., 23.12.1941» на щечках рукояти. — Браунинг образца 1910 года, у меня такой же, — пояснил Лаврентий Павлович, видя затруднение парня в определении модели пистолета[i]. В стрелковом оружии Сашка был не силен, хотя пользоваться умел. Парень провел пальцами по рукоятке и вытащил оружие из коробки. Пистолет оказался прямо по руке. Удобный и не тяжелый, но, тем не менее смертоносно хищный.

— Спасибо, товарищ Народный комиссар, — не смотря на то, что Берия разрешил общаться без званий, называть его по имени и отчеству у Сашки как-то не поворачивался язык.

— Не за что. Заслужил! — нарком улыбнулся. — Ладно, мне пора, — потом, подумав, добавил: — Пистолет я пока заберу, в госпитале он тебе ни к чему. Будет ждать тебя дома в сейфе, — глаза Лаврентия Павловича хитро блеснули из-под пенсне. Он только что дал понять парню, что за ним приглядывают, но доверяют практически полностью. И Александр это осознал и принял. Благодарно кивнув, он положил Браунинг на место и вернул Берии. — Все молодежь, не буду вам мешать. Уже в дверях нарком обернулся и окликнул девушку: — Анастасия! — Настя встревоженно посмотрела на Лаврентия Павловича. А тот приложил пальцы к губам, показывая, что об увиденном сегодня ей лучше молчать и, хитро улыбнувшись, добавил: — держи его, такие герои бесхозными не бывают. Нарком скрылся за дверью, а молодые люди молча смотрели друг на друга, думая каждый о своем. Сашка размышлял, зачем Берия приезжал к нему, ведь вручить пистолет он мог и потом, когда парень выпишется из госпиталя. А Настя обдумывала слова, сказанные Лаврентием Павловичем перед уходом, и в ее красивых голубых глазах разгорался огонек, который, будь Сашка чуть поопытней, о многом сказал бы парню. А Берия думал о том, что неплохо было бы выспаться, но времени нет, а еще, что благодаря этому парню удалось захватить целого заместителя начальника одного из отделов Абвера, а так же командира батальона финских диверсантов майора Вяхнияйнена и еще не известно, кто из этих двоих в текущей обстановке более ценен. Будь его, Лаврентия Павловича воля, получил бы Александр не именное оружие, а еще один орден. Но Хозяин решил иначе. Так что врученный лично наркомом пистолет, это единственное, чем можно было поощрить парня. Хотя получилось неплохо. А за девочкой этой надо присмотреть, такой рычаг влияния на пришельца, будет совсем не лишним.

Взрыв хохота выдернул Сашку из воспоминаний. На сцене кривлялись артисты, изображая глупых немцев и отважных красноармейцев. Форма на работниках культуры смотрелась, как на корове седло, а сама сценка была настолько неправдоподобной и карикатурной, что парень невольно поморщился. Были бы немцы настолько тупы, как играют эти артисты, то сейчас не стояли бы под Москвой и Ленинградом! Но раненым нравится. Смеются вон, хлопают. Даже Настя, отцепившись от его рукава, восторженно оббивала себе ладони. Сашка потихоньку, чтобы никому не мешать стал пробираться в сторону палат:

— Саш, ты куда? Интересно же! — тут же рядом появилась Настя, а следом за ней он увидел протискивающуюся в их сторону Лену.

— Пойду, Зину навещу. Может, проснулась. А то некрасиво, мы тут веселимся, а она там одна лежит.

— Мы с тобой, — Настя опять вцепилась в Сашку, а с другой стороны за него неожиданно ухватилась цепкая ладошка Лены, с вызовом глядящей на подругу. Девушки померялись взглядами и, фыркнув, отвернулись друг от друга. А ничего не понимающему парню, вдруг стало жутко неудобно. Ему казалось, что все присутствующие смотрят на них, а не на сцену и улыбаются понимающей улыбкой Светланы Георгиевны. И что это нашло на Лену с Настей? Вроде подружки, а тут то ли ссорятся, то ли еще что-то. Странные они. Он думал одна Лена странная, а оказывается и Настя такая же.

После того вечера, когда он после своего неожиданного выступления в палате у Зины сорвался в непонятную для него истерику, что-то в Сашке изменилось. Он стал молчалив и задумчив, старался больше времени проводить один, бродя по коридорам госпиталя. Даже наступление нового 1942 года прошло как-то мимо него. Единственное, он зашел, поздравил Зинаиду, посидев с ней пока она не уснула, девушка была еще очень слаба. Да еще один раз заходили Ида с Исой, сообщив, что их отправляют в расположение курсов в Люберцах, куда их перебазировали из Кубинки и теперь они не знают, когда в следующий раз смогут навестить парня.

Одноклассницы продолжали навещать Сашку, пытаясь растормошить его, приставали с вопросами о песнях и о службе, но парень отмалчивался, лишь односложно отвечая на прямо заданные вопросы. Или не отвечая вовсе, когда не хотел или не мог ответить. Девушки на такое отношение обижались, но Сашке было все равно. Навалившаяся апатия не отпускала. Особенно кипятилась Ленка:

— Ты, Стаин, смотрю, загордился. Думаешь, если ты герой и песни сочиняешь, то можешь нос задирать?! Мы тут кружимся вокруг него, стараемся помочь, а он ведет себя, как сноб какой-то! — глаза Волковой горели гневом. Сашка, не понимая сути брошенных обвинений, удивленно посмотрел на нее и молча уставился в стену. Все эти Ленкины постоянные претензии и подначки осточертели ему хуже горькой редьки! — Что молчишь?! Нечего сказать?! — одноклассница никак не успокаивалась. Сашка вновь равнодушно посмотрел на Лену и пожал плечами:

— Не кружись… — ему и, правда, было все равно. Сейчас он даже не понимал, как раньше мог переживать из-за отношения к нему этой вздорной девчонки, да и одноклассников в целом? Побесится и перестанет, а не перестанет так и черт с ней. Парень твердо решил, что будет проситься у Сталина на фронт. Ну, нет у него ни желания, ни сил, ни возможностей разбираться в этих детских обидах и взаимоотношениях. Он боевой летчик! Теперь-то это по-настоящему так! И место его на фронте! А не среди ребятишек, считающих, что война это что-то героическое и возвышенное! И пусть они так считают дальше. Начни он их разубеждать, просто не поймут и опять посыплются обвинения от Волковой, опять будут сочувственно-осуждающие взгляды от Насти. Зачем? Всему свое время. Войны, к сожалению, и на них хватит. Не этой, так следующей. Как же он был глуп и наивен, прося Сталина предотвратить ядерную катастрофу. Это невозможно! Человечество само стремится к самоуничтожению и одному человеку, пусть даже такому как Иосиф Виссарионович, изменить это просто невозможно.

А значит остается просто жить. И умереть, выполняя свой долг. Почему-то Сашка решил, что эту войну он точно не переживет. Не убьют немцы, так уничтожат свои. Слишком он чужой здесь, слишком неправильный, несознательный, как тут выражаются. Сашка понял это после разговора со старшим батальонным комиссаром Постышевым. Тем самым мужчиной, что дал ему спички во время импровизированного концерта. Комиссар на следующий день пристал к парню с требованием записать слова песен, а еще лучше исполнить их перед какими-то артистами, чтобы такие замечательные и нужные сейчас песни услышала вся страна. На что получил категорический отказ от Сашки. Парень и так уже пожалел, что раскрылся с незнакомыми здесь песнями перед посторонними людьми и теперь ждал, когда за ним придут люди Берии или вызовут к Иосифу Виссарионовичу для головомойки, а то и чего похуже. Постышев начал настаивать, но тут откуда-то появился неизвестный Александру мужчина. Он вывел настырного политработника в коридор и о чем-то поговорил с ним, после чего тот успокоился и приставать к парню перестал. Но Сашка чувствовал, что история с его импровизированным концертом е закончилась и еще будет иметь последствия для него. И вряд-ли хорошие.

Ленка, видя равнодушие парня к своим словам, взвилась:

— Ну и сиди тут один тогда! А мы пойдем! — она резко встала и направилась на выход, уже в дверях Волкова остановилась, обернувшись — Настя, ты идешь?

Анастасия виновато посмотрела на Сашку:

— Я пойду? — девушке было стыдно за поведение подруги, но и оставаться сейчас здесь, с равнодушным, ушедшим в себя парнем не хотелось. Сашка пожал плечами:

— Иди… И что она спрашивает? Все равно ведь уйдет! Ну и ладно, не особо и надо! Пусть идут, а то опять доставать будут с песнями и войной! Упертые! Особенно Волкова! Надо же, Владимир Викторович, вроде, нормальный мужик, настоящий боевой офицер, а дочка как репей на заднице! От сравнения Ленки с репьем Сашка улыбнулся, что было расценено девушками, как очередное проявление высокомерия. Настя, надув губки, тоже встала и, гордо вскинув симпатичную головку, вышла вслед за подругой.

Оставшись один, Сашка облегченно вздохнул. Ему нравилась Настя, да и Ленка, если честно, и Нина тоже. Но порой девушки были чересчур навязчивы. И это раздражало. А в последнее время Лена с Настей вообще стали вести себя как-то странно, как будто соревнуясь в чем-то, вплоть до откровенной вражды, оставаясь при этом хорошими подругами. Как так у них получается, Сашка не понимал. Да и не заморачивался особо, просто отметив для себя их непонятное поведение. Мало ли что произошло между девчонками в школе, может, поссорились или еще что-нибудь. Еще и обиделись не понятно на что. Сами же подписки давали, не понимают что ли, что не обо всем можно рассказывать. Да и вообще…

Открылась дверь и на пороге, поблескивая пенсне, возник Берия с давешним капитаном-пограничником, державшим в руках какой-то сверток. Сердце у парня ёкнуло. Судя по всему, пришла пора расплачиваться за свою самодеятельность. Что и подтвердил Лаврентий Павлович:

— Ну, привет, артист! — смешинка, проскочившая в глазах наркома, давала надежду, что дела у Сашки не так уж и плохи. А потом вряд ли арестовывать его приехал бы сам Берия, для этого есть совсем другие люди.

— Здравствуйте, товарищ Народный комиссар внутренних дел! — Сашка соскочил с кровати и вытянулся по стойке смирно. А потом, поняв, как смешно и нелепо он выглядит с забинтованным носом и в пижаме, демонстрируя строевую выправку, смутился и расслабился.

— Правильно, — весело подначил его Берия, — по Уставу в лечебных учреждениях команда «встать, смирно» не подается, так что не тянись. Берия всмотрелся в Сашкино лицо, с которого буквально вчера сняли повязки. — Вижу, на поправку идешь, да и следов на лице почти нет. На счет следов Лаврентий Павлович конечно приукрасил. Были следы, еще как были, не такие, как боялся Сашка, но некрасивые пятна стянутой кожи с левой стороны и на носу остались и пройдут они, по всей видимости, не скоро. Лаврентий Павлович взял у своего ординарца пакет и бросил его парню на кровать. — Давай, одевайся и приводи себя в порядок, нас товарищ Сталин ждет.

Вот и закончилась его госпитальная жизнь. На руках справка о ранении и отпускной билет на две недели, по истечению которых он должен будет явиться к месту службы. Ха! Как бы ни так! Завтра же! Будет он еще баклуши бить две недели! Дел невпроворот, да и соскучился он по Никифорову, по курсанткам, да и по настоящему нормальному делу. Надо, наконец-то, определиться с теми, кто продолжит обучение, как летный состав, а кто в технические службы уйдет. Отобранных для летной работы ждет жесткая проверка органами НКВД, а потом на базу, на тренажеры.

Петр сразу после возвращения из Волхова навестил Сашку в госпитале, поделился новостями, ну и высказал свое категорическое «фи» за то, что парень не взял друга с собой на фронт. И объяснения, что решение принималось быстро, что кому-то надо было остаться учить курсантов, Никифоровым отбрасывались, как не существенные. Было видно, Петька обижен. Правда, долго обижаться у него не получалось, натура не та, и уже к окончанию посещения все обиды отошли на второй план. Сашка еще раз озадачил Петра отбором кандидаток, на что получил ответ, что такое распоряжение давно уже получено сверху, и отрабатывается всеми инструкторами, которые ждут только его — Сашку. Ибо сказано было, что окончательное решение принимать ему. А еще Никифоров снял груз с Сашкиной души рассказом об эвакуации вертолета в Люберцы.

Оказывается, процесс транспортировки был отлажен еще в Кубинке при переброске материально-технической базы на 290-й завод, где теперь располагалось КБ Миля. К аэродрому кидалась железнодорожная ветка, благо и там и там, тянуть было совсем недалеко. Затем рылся ров в который укладывались рельсы и подавалась четырехосная платформа. По балкам на подколесных катках закатывался вертолет со снятыми предварительно лопастями, домкратился, катки и балки убирались, и вертолет железной дорогой отправлялся к месту назначения. Просто, как все гениальное. Так что сейчас все машины находились в спешно возведенных для них ангарах на территории хорошо охраняемого войсками НКВД завода. Там же расположились и курсы, под которые были выделены нормальные помещения. А самое главное, что на курсах теперь преподает сам Михаил Леонтьевич! В общем, из-за своего ранения Сашка пропустил много интересного и важного. Ничего, наверстает. Главное, военно-врачебная комиссия дала добро на прохождение дальнейшей службы без ограничений.

Но в отпуск по ранению все-таки выпихнули, перестраховщики! И теперь в госпитале его держало только одно дело, которое он лично, можно сказать выпросил у Льва Захаровича, с которым у Сашки после встречи у товарища Сталина сложились, можно сказать, отличные доверительные отношения.

Мехлис с Берией вышли от Иосифа Виссарионовича в прекрасном расположении духа, Василевский остался у Верховного:

— Ну, что, товарищ армейский комиссар первого ранга, доставите нашего юного друга в госпиталь? Я так понимаю, у вас еще не все дела с ним решены? — голос Берии, не смотря на усталый вид, был весел.

— Доставлю товарищ нарком внутренних дел.

— Тогда я к себе, на Лубянку. Всего доброго, Лев Захарович, Александр, — Берия пожал им руки и быстрым шагом покинул приемную, а Мехлис повернулся к Сашке:

— Александр, как Вы себя чувствуете? Сможете уделить мне еще несколько часов или отвезти Вас в госпиталь? — в голосе Начальника ГлавПУРа слышалось искренне участие. Брови Поскребышева в удивлении поднялись, странно было видеть проявление обычных человеческих чувств у всегда сурового и скупого на эмоции Мехлиса. А то, что Лев Захарович еще и интересуется возможностью парня уделить ему время, это было что-то вообще из ряда вон выходящее.

— Нормально чувствую, товарищ армейский комиссар первого ранга, готов работать столько, сколько потребуется, — Сашка действительно чувствовал себя неплохо, несмотря на довольно тяжелый разговор в кабинете Сталина.

— Хорошо. Я хотел бы услышать твои песни. Мы из-за них сегодня и собрались, только вот за другими вопросами забыли. Но товарищ Сталин поручил мне отработать этот вопрос с тобой. Что тебе для этого требуется?

— Гитара, наверное, — Сашка пожал плечами. Ситуация с песнями ему не нравилась, но раз надо, значит надо. — Только это не мои песни.

Мехлис внимательно посмотрел на парня:

— А вот это нам тоже предстоит решить. Ладно, поехали искать гитару. Заедем в театр Красной Армии, там должна быть. Можно, конечно, ординарца послать, но это только время терять.

Сашка замялся, а потом, решившись, сказал:

— Товарищ армейский комиссар первого ранга, если надо, у меня дома есть гитара.

— Дома? — Мехлис задумался, — А что? Так даже лучше! Значит, приглашаешь меня в гости?

Парень кивнул. А потом спохватился:

— Только угощать мне Вас не чем. Месяц дома не был.

— Ну, мы не пряники есть едем, а работать. Ну а чай у моего ординарца в термосе всегда есть.

Сашка смутился. Действительно, какие могут быть угощения. Просто вырвалось от непривычности ситуации. Вспомнилось вдруг, что мама всегда, когда к ним приходили гости, накрывала на стол. И они все вместе пили чай с тортиком или конфетами. А тут Мехлис как раз спросил про гостей. Странно, а ведь Никифорова с Волковым он таковыми не считал, они воспринимались совсем иначе, как свои, близкие люди. И если с Петром все было ясно — друг как-никак, то вот почему туда же попал Волков, было непонятно. Может быть потому, что он был первым, кого Сашка увидел на большой земле, или из-за того, что Волков пригласил его к себе в дом в первый же день пребывания парня в Москве, а может, сыграло роль, что майор воспринимался Сашкой еще и как отец одноклассницы. А может и все вместе.

Доехали быстро. Все-таки квартира была не так уж и далеко от Кремля. Сашка мухой метнулся к управдому и взял ключи от квартиры. Его комплект болтался где-то в госпитале с его вещами, получит при выписке. Короткая пробежка вымотала ослабленный ранениями организм, на лбу выступила испарина, да и запыхался парень сильно.

— Александр, Вы в порядке? — Мехлис не мог не заметить состояние парня.

— Все хорошо, Лев Захарович. Просто не окреп еще, не рассчитал силы, — пробежался он, конечно, зря. Теперь голова слегка кружилась и в висках пульсировала кровь, отдаваясь болью в лицо. Но виду Сашка решил не подавать. Надо быстрее отвязаться от этой песенной эпопеи. А скажи сейчас, что ему нездоровится, Мехлис отвезет его обратно в госпиталь, и лежи там потом, жди, когда за ним опять приедут. Лучше уж сразу все решить. В то, что Начальник ГавПУРа от него отстанет, Сашка не верил. Если уж он дошел с этими песнями до самого Сталина! И дался им его концерт! Зря он тогда пошел на поводу у девушек!

В квартире все было так же, как он оставил в тот день, когда ушел в школу, а оттуда к Сталину и на Ленинградский фронт. Но видно было, что за квартирой приглядывали. Пыли нигде не было, пол был вымыт, на кухне царил идеальный порядок. Костюм, в котором он ушел из дома, был кем-то аккуратно выглажен и повешен на плечики. Сашку кольнуло раздражение. Было слегка неприятно, что в его квартире мог хозяйничать кто-то еще. Но только слегка. Все-таки привычка к казарменной жизни накладывала свой отпечаток, и ощущение собственного личного пространства у парня еще не сформировалось.

Мехлис с любопытством осматривал жилище пришельца из будущего. И то, что он видел, ему нравилось. Неприхотливый в быту, в чем-то даже аскетичный, Лев Захарович ценил такой же подход к жизни и у других людей. А в этой квартире все просто кричало о непритязательном характере хозяина. Повидавшая виды мебель с инвентарными номерами, казенного вида шторы, тусклая лампа без абажура под потолком. Аккуратная стопка учебников и выставленные по линеечке письменные принадлежности на столе тоже многое говорили о характере парня.

— Лев Захарович, чай или сразу к делу? — спросил Сашка на правах хозяина, хотя чувствовал он себя очень не в своей тарелке.

— Ты очень хочешь чаю? — Мехлис как-то незаметно перешел на ты. И к лучшему. Сашке было странно, что этот суровый мужчина обращается к нему на Вы.

— Да, нет? — пожал плечами парень.

— Тогда давай сразу к делу. У меня времени мало, да и тебе обратно в госпиталь надо.

— Хорошо, — Сашка поставил стул к огромному монструозному шкафу и встал на него и достал сверху кофр с гитарой. Удивительно, но пыли не было даже там. Хорошо убирают, надо спросить, кто этим занимается и поблагодарить. А раньше он не замечал, что у него кто-то делает уборку, всегда прибирал сам. Наверное, по поручению Лаврентия Павловича расстарались. А может принято тут так в отсутствие хозяев. Все-таки в бытовых вопросах Сашка был совершенно не подкован.

— Хорошая гитара, — заметил Мехлис, когда парень достал инструмент из чехла.

— Подарок. От мамы с папой на десять лет, — Сашка отвернулся, чтобы Лев Захарович не увидел повлажневших глаз и судороги пробежавшей по лицу при воспоминании о родителях, но быстро взял себя в руки. — С чего начать?

— Начни с тех, что пел в госпитале…

Просидели долго. Сашка пел и записывал слова в тетрадь. Что-то Мехлису нравилось, от каких-то песен он морщился, а то и вовсе тихо ругался себе под нос. Но когда парень прекращал их исполнять, просил продолжать. В конце концов, этот изматывающий концерт закончился. Лев Захарович долго сидел, задумавшись. Сашка ему не мешал, самому нужен был отдых. Вымотался, как во время боя. Все-таки была у Мехлиса какая-то давящая тяжелая аура.

— Да… Странная у вас там была жизнь… — Лев Захарович то ли осуждающе, то ли сожалеюще покачал головой. — Еще что-нибудь споешь?

Парень отрицательно покрутил головой:

— Нет. Не помню больше ничего. Вам на базу надо. Там архив большой. Еще советские песни есть. Они Вам, наверное, больше подойдут.

— Надо. С тобой полечу, этот вопрос уже решенный. А пока давай сделаем так. Сейчас отвезу тебя в госпиталь, лечись, выздоравливай. Как выпишут, позвонишь мне, вот телефон, — Мехлис карандашом чикнул номер, — выступишь на радио. С товарищем Сталиным я этот вопрос решу.

— Товарищ армейский комиссар первого ранга, да какой из меня певец?! Да и засекречен я! Пусть кто-нибудь другой поет! — взвыл Сашка. Не дай бог, услышат его выступление одноклассницы, догадаются же, что это он по песням, да и по голосу. А зачем ему такая слава?! Он и так не знает, как от них отбиваться!

— Не обсуждается! — в голосе Льва Захаровича послышалась сталь, правда тут же, уже помягче, он добавил: — Пойми, Александр, тебе просто необходимо выступить! И с песнями и с рассказом о боевом пути. Что рассказать, мы придумаем, секретность не пострадает. Шестнадцатилетний летчик, Герой Советского Союза, раненый, пишущий и поющий о войне и о победе! Это именно то, что нужно сейчас на фронте и в тылу! Ведь те прекрасные песни, которые пели там у вас, еще не написаны и неизвестно будут ли написаны вообще, ведь ты уже вмешался в ход истории. А их должны услышать! Да и сама идея бойца — автора и исполнителя должна получить продолжение и я этим займусь! Чтобы не всякие там — в голосе комиссара послышалось презрение, — композиторишки в Ташкенте о войне писали, а люди из окопов говорили о том, что им ближе всего. И тебе все это начинать! А мы уж по своей линии поддержим и разовьем. Да и тебе гонорары будут падать, не помешает. А то живешь вон, как во времянке, все казенное, — Мехлис обвел рукой квартиру.

— Нет! — вскинулся Сашка.

— Что нет? Ты отказываешься?! — глаза Льва Захаровича недобро сверкнули.

— Спою, раз надо. А гонорары не возьму! — парень оскорбленно вскинул голову, — Это не мои песни! Не правильно это! Не честно! Да и не надо мне, у меня и так все есть.

Сашка действительно не понимал, зачем ему эти деньги. Он сыт, обут, одет, жилье есть. А на свои мелкие потребности жалования вполне хватает. Даже остается. Тем более в этот раз опять начислили за сбитые. По нынешним ценам не великие деньги, но и с его затратами вполне на уровне. А еще ведь орденские выплачивают — 20 рублей за Красное знамя и 50 рублей за Орден Ленина со Звездой Героя[i]. Да и за квартиру стало обидно. Ну и что, что все казенное?! Все равно он здесь практически не бывает, только ночует и то иногда.

Лицо у Михлиса разгладилось и на нем появилось удовлетворение. Не ошибся товарищ Сталин в парне! Настоящий советский человек он! А то, что не комсомолец, так это временно. Главное нутро у мальчишки правильное — большевистское!

— Вот и отлично, Александр, значит, договорились. А гонорары… Напишешь заявление, будут уходить в помощь фронту…

Сашка кивнул. Помочь фронту это святое. Вряд ли те, кто писал эти песни в их мире были бы против такого.

В школу пришел пораньше. Сначала зашел к Батину, надо было узнать обстановку, да и что говорить одноклассникам и учителям о причине столь долгого отсутствия, согласовать. Наверняка же старшие товарищи уже все придумали и продумали. Правда Сашка предполагал, что его проинструктируют еще до того, но видимо не посчитали нужным, а раз так, значит, в школе уже есть какая-то легенда и лишних вопросов задавать не будут. Только вот могли бы и его уведомить.

Владимир Иванович начал разговор с претензий:

— Привет. Ты где был вчера?! Я заходил к тебе, тебе надо знать, что говорить одноклассникам, с учителями проблем не будет. Мы с Еленой Петровной им уже все объяснили.

— Здрасте, — буркнул Сашка, тон с каким начал разговор физрук вызвал злость, — службу нес! Владимир Иванович молча смотрел на Сашку, ожидая дальнейших пояснений. Парень так же молча буравил глазами капитана. С какой стати он должен отчитываться перед ним?! Раз уж на то пошло, звания у них равные, а учитывая то, что Батин в отставке, то и вообще суть претензий не понятна. Так что перебьется физкультурник, пусть вон школьников строит! Затянувшуюся паузу нарушил Владимир Иванович:

— Извини, перегнул палку. Привычка. Сашка кивнул, показывая, что извинения приняты, но в их искренность не поверил. Чувствовалось, что попробует еще капитан прогнуть под себя. Ну-ну! Посмотрим! — А ты изменился, — с кривой усмешкой произнес Батин.

Парень, поморщившись, провел рукой по рябому лицу:

— Так получилось. Врачи сказали должно пройти. Не полностью. Но не так страшно будет.

— Да я не об этом, — и перевел разговор, — тяжело было?

— Нормально, в целом, — пожал плечами Сашка. Рассказывать о фронте не хотелось. Да и что он мог рассказать, кто воевал, тот сам все знает и понимает, а кто не воевал — просто не поймет. Батин понятливо кивнул:

— Я вижу, как нормально, — и тут же перешел к делу: — Значит, так. Появилась информация о твоих родителях, поэтому за тобой и приходили из НКВД. Чтобы проверить информацию пришлось лететь в Ленинград. На обратном пути ваш самолет сбили. Там ты и получил ранения и обморожение. Понятно?

— Понятно. Только все равно как-то не очень правдоподобно.

— Школьникам пойдет. Ты весь не правдоподобный, — поморщился капитан, — думаешь, никто не замечает, что ты у нас чужой и мы для тебя чужие? И вдруг неожиданно спросил: — Перечисли мне членов Политбюро?

— Ээээ… Сталин, Берия[i]?

Батин осуждающе покачал головой:

— Вот об этом я тебе и говорю. Ладно, скоро звонок, иди уже. Запомнил, что говорить?

— Запомнил, — Сашка подхватил портфель и хмуро побрел в класс. Вот опять ему ткнули чужеродностью. Об этом часто говорили Волков, Лев Захарович, Лаврентий Павлович, но то были люди, посвященные в тайну, а тут посторонний человек, пусть даже и из органов. Теперь становились понятными странные взгляды, бросаемые на него иногда сослуживцами, одноклассницами и курсантками. Так и не стал он здесь своим, хотя порой ему и казалось, что почти встроился в эту новую для него жизнь. Сашка вдруг понял, что только на фронте он чувствовал себя по- настоящему своим. Там он был таким же летчиком, как все. Он ел с ними из одного котла, он жил точно в таких же условиях, он так же как они, мог быть в любую минуту убит. Там, на фронте, всем вокруг было плевать на твои странности, лишь бы ты воевал хорошо. Ну а если кого-то что-то и не устраивало, то говорилось об этом сразу и прямо. Поэтому и ссорились и мирились люди быстро. Бывали, конечно, исключения, но Сашка с таким не сталкивался, только слышал. Парню вдруг до боли в груди захотелось вернуться туда, на аэродром под Волховом, посмеяться над незатейливыми шутками Мишки Устинкина, посидеть, помолчать со старшим лейтенантом Демидовым, вдохнуть полной грудью ледяной ни на что не похожий аэродромный воздух. Интересно, как там теперь ребята? Скорее бы увидеться с Мехлисом, попросить его разузнать о парнях из 154-го. По линии Политуправления, наверное, это будет не сложно. А еще страшно захотелось прямо сейчас, сию минуту, ощутить тот первый толчок, который отрывает послушную твоей воле машину от земли, увидеть, как заснеженная поверхность уходит куда-то назад и вниз и перед тобой открывается горизонт, почувствовать, как душу переполняет непередаваемо-восторженное чувство полета. Но, к сожалению, пока это недостижимо, и неизвестно, когда ему позволят опять подняться в небо. А пока его ждет учеба.

Сашка зашел в класс и обычно царящий перед уроками гомон сменился тишиной. На нем, вызывая неприятное чувство постороннего внимания, скрестились взгляды одноклассников. Радостные Лены, Насти и Нины и настороженно-любопытные остальных ребят.

— Во! А тебя что, отпустили?! — в удивленном возгласе Кольки Литвинова слышалось еще и сожаление. Странно, вроде вражды у них не было. Может, почудилось, и одноклассник, действительно, просто удивлен возвращению парня. Впрочем, не важно. Сашка молча пожал плечами и прошел на свое место.

— Саша, садись со мной, — Волкова быстро убрала со скамейки портфель и сдвинула учебные принадлежности. Поймав на себе удивленные взгляды, она, смутившись, пояснила: — Ты же много пропустил. А я тебе помогу, если что! А потом, задавив смущение, с вызовом посмотрела на ребят: — Я же комсорг, это моя обязанность!

Собравшийся уже было пересесть Сашка, резко передумал:

— Спасибо. Сам справлюсь!

Смотри-ка! Обязанность у нее! Если бы не эта, брошенная Волковой фраза, он бы не отказался от помощи, а так, в обузу, ну уж нет! Правда, на самом деле помощь ему не помешала бы. Пропустил он действительно много и теперь придется наверстывать, урывая время от сна. Может зря он так, надо было пересесть? Нет! Чувствовать себя обязанным Ленке! Ищите другого дурака! Лучше обратиться к Насте или Нине. С ними проще. Хотя Нинка постоянно в госпитале пропадает. Тогда точно к Насте. Не должна отказать. Сашка бросил быстрый взгляд на девушек. Лена, надувшись, громко стуча по парте, раскладывала обратно свои вещи. Нина сидела, уткнувшись в какую-то книгу. Наверное, опять медицину изучает. А Настя с теплой улыбкой посмотрела на Сашку и, словно угадав его мысли, едва заметно кивнула. Ну, вот и отлично, после уроков подойдет к ней и договорится о совместных занятиях. А может и вообще сам справится. Хотя с Настей все-таки лучше! Сашка почувствовал на себе чей-то взгляд, но обернувшись не заметил, чтобы кто-то обращал на него внимание, все занимались своими делами. Показалось. Одновременно с раздавшимся звонком в класс зашел Карцев. Оглядев класс, Вилен Дмитриевич остановил взгляд на парне, но ничего не сказав, начал урок.

Лена не слушала учителя. Ей было обидно. Она же от чистого сердца предложила помочь! Почему он отказался?! Неужели все из-за ее прошлых придирок? Но она же извинилась! Да и в госпитале они общались нормально. Это все Настька виновата! Лупает на ее Сашку своими коровьими глазами! А он и рад! Вон как переглядывались! Ну, ничего! Мы еще посмотрим! Она так просто не сдастся! Все равно этот гадкий Стаин будет ее! Смотри-ка обидчивый какой! На фронте он был! Ну и что? Да, если б ее в военкомате не завернули, отругав, как нашкодившую первоклашку, она тоже давно была бы там! И уж она бы показала и доказала, что достойна своего папки! И самого лучшего парня в их классе… Ленка украдкой взглянула на Стаина. Парень сидел и сосредоточенно, не обращая внимания на окружающих, слушал учителя, смешно морща лоб. Ей представилось, что она лежит раненая в госпитале, как та самая Зина, знакомая Александра, а Саша приходит ее навестить. Они разговаривают о боях, об общих знакомых и тут по радио предают, что ей Елене Владимировне Волковой присвоено звание Героя Советского Союза. Стаин слушает объявление диктора, удивленно глядя на тарелку репродуктора, а когда переводит взгляд на нее, видит, что она умерла от ран. И по его щекам текут слезы. Он хочет сказать ей, как она ему дорога и как он ее любит. Но уже поздно! И так ему и надо!

А Настя ни о чем не думала. Она слушала учителя и ей было просто хорошо от того, что Саша на нее посмотрел. А еще ей было стыдно за то, что она обрадовалась, когда парень отказался сесть с Леной за одну парту. Почему-то даже мысль о том, что Стаин будет сидеть с кем-то кроме нее вызывала у девушки неприятие. Тем более, если этим кем-то будет Ленка Волкова. Они хоть и подружки с самого первого класса, но Сашеньку она ей не отдаст!

Интересно, куда побежала Настя? Что это у них с Сашей за общий знакомый, который может помочь? Это что же получается, у Стаина с Федоренко какие-то секреты появились?! И она не рассказала?! Вот же гадина! А еще подруга называется! Хотя, честно сказать, с появлением Александра их дружба начала блекнуть, уступая место соперничеству. Она только миновала свой дом, как услышала окрик:

— Лена!

Девушка, остановившись, обернулась:

— Коля?! А ты что здесь делаешь! У тебя же дела были?

— Тебя ждал! — перед Леной стоял Колька Литвинов. Весь какой-то дергающийся, с бегающими глазами. Руки его не находили себе места. Он то толкал их в карманы пальто, то, вытащив, закладывал за спину, потом резко выдергивал из-за спины и, потерев ладони, опять толкал в карман.

— Зачем? У тебя что-то случилось? — Ленке было не до Литвинова. Ей срочно надо было к Батину.

— Н-нет… Вернее, д-да… Мне просто надо с тобой поговорить! — выпалил он. От волнения на лице парня выступили красные пятна.

— Коль, давай потом, а? Я сейчас не могу! Очень тороплюсь!

— Лена, потом не получится! — почти выкрикнул Литвинов.

— Коль, я, правда, сейчас не могу. Давай позже? Вечером! А лучше завтра!

— Хорошо, давай вечером, — плечи парня поникли, голова опустилась. Ничего больше не сказав, он развернулся и побрел от девушки, загребая ботинками снег. А Лена, тут же забыв об этом разговоре, рванула в школу. Ей срочно был нужен Владимир Иванович.

Школа встретила Лену пустыми коридорами. Баба Люся, вахтерша, сказала, что учителя уже все разошлись. Только Елена Петровна еще работает у себя в кабинете. Что ж придется ехать к Владимиру Ивановичу домой.

И опять бег по заснеженным улицам Москвы. Темный подъезд, захламленный старыми вещами жильцов. Вот и нужная дверь. Десяток табличек, на одной из которых написано: «Батин В.И. Звонить три раза». Девушка провернула три раза медный рычажок звонка. Никто не открывал. Лена позвонила еще раз. И опять никакого результата. На третий раз из-за двери раздался неприятный визгливый женский голос:

— Ну, чаво трезвонишь, чаво трезвонишь! Нету его! — а дальше едва различимый бубнеж, к которому девушка уже не прислушивалась. Сердце Лены замерло. Куда теперь идти? Где искать дядю Володю? Но ведь надо что-то делать?! К маме? Нет! Что она сделает? Чем поможет? Значит, остается только Елена Петровна. Она же директор школы, ей то должны объяснить, за что арестовали ее ученика! Волкова рванула обратно в школу. Только бы учительница не ушла, только бы успеть!

Она успела.

— Елена Петровна, можно к Вам?

— Да, Леночка, заходи, — директор подняла на Волкову усталые глаза, — что ты хотела? Что-то случилось.

— Да. Сашу Стаина арестовали! — выпалила Лена.

Елена Петровна откинулась на спинку стула и потерла переносицу. Она ждала чего-то подобного. Слишком чужой этот Стаин, слишком непонятный. Хотя парень он не плохой. Учится старательно, всегда вежлив, всегда сдержан. Он и выглядит-то старше своих одноклассников. Да и поведением разительно отличается. И знания у него специфические. Интересно, где он учился до того как попал в их школу? И зачем НКВД надо было устраивать его сюда? Она старалась не думать об этом, слишком уж однозначно было указанно не задавать лишних вопросов. И вот эти вопросы сами пришли к ней. Пред ней сидела ее ученица и с надеждой смотрела на своего учителя. Можно, конечно, сказать, что она не может ничего сделать, что там разберутся. Но… Но как потом смотреть в глаза этой девочки? Другим своим ученикам? Как потом засыпать наедине со своей совестью? А как бы поступил Веня? Этот вопрос был риторическим. Она прекрасно знала своего мужа. Он никогда не проходил мимо чужой беды. Наверное, поэтому и оставался в свои тридцать девять лет всего-навсего старшим политруком. И именно за это она его любила.

— Хорошо. Я попробую что-нибудь узнать про Сашу. Подожди пока в коридоре.

Дождавшись, когда ученица выйдет, Елена Петровна достала из стола справочник. Перелистнув несколько страниц, нашла нужный номер и сняла трубку телефона. В райотделе госбезопасности ей ожидаемо ничего не сказали. Лапина задумалась. В голову приходил только один вариант. Был у нее номер бывшего начальника ее мужа. Он сам когда-то дал ей его, сказал обращаться без стеснения. Только вот Елена Петровна до жути боялась этого человека. Было в нем что-то демоническое, подавляющее. Хотя Веня очень уважал своего начальника. Значит не так уж он и страшен. Но все равно, чтобы набрать нужный номер Лапиной пришлось приложить неимоверное усилие, буквально ломая себя. Дождавшись, когда вслед за чредой длинных гудков раздастся щелчок поднятой трубки и сухой деловой голос произнес: «Слушаю», — она сглотнув неожиданно подступивший к горлу комок страха произнесла:

— Здравствуйте, это Лапина. Елена Лапина. Вдова Вениамина Игоревича…

Саша с Настей сидели, взявшись за руки, в коридоре райотдела, ловя на себе любопытные взгляды бойцов НКВД. Еще бы! Школьники, ради которых срываются с места и лично ведут следствие нарком внутренних дел и начальник ГлвПУРа! Разговаривать не хотелось. Сашка привалился к стене. Немного ныли спина и грудь, в которую пришелся первый удар Лившица. Мысли медленно ворочались в голове. Получается, правы были в его времени, пугая людей ужасными застенками НКВД. Вот он только что в них побывал по прихоти какого-то лейтенанта госбезопасности. И если бы не вмешательство товарища Берии, неизвестно, как все это приключение закончилось бы для Сашки. Но с другой стороны тут он встретил Калюжного, не побоявшегося пойти наперекор начальству, отстаивая свою правоту вплоть до попадания под арест. Как же сложно и непонятно все у предков! И начинать разбираться с этим надо. Ему теперь здесь жить.

Насте тоже было о чем подумать. Жизнь ее резко изменилась, еще бы понять к лучшему или нет. Она даже в мыслях не предполагала, что судьба может ее кинуть в органы. Она вообще в свои шестнадцать не особо задумывалась о будущем. Вернее задумываться задумывалась, но к какому-либо решению никак прийти не могла. Не нашлось еще для нее того дела, которое заинтересовало бы ее без остатка. Настя очень завидовала Нине, безумно увлеченной своей медициной и стремящейся к мединституту с фанатичным упорством. Вторая Настина подружка Ленка Волкова, скорее всего, так и будет двигаться по комсомольской линии. А вот Настя не видела себя нигде. Госпиталь был для нее просто зовом сердца, она должна была хоть как-то помогать фронту, вот и помогала, как могла. Хоть так.

Общественная деятельность Настю тоже не привлекала. Нет, она, конечно, не чуралась участия в комсомольских мероприятиях и считала себя хорошей комсомолкой, но не увлекало ее это. Не смотря на легкий, веселый и довольно общительный характер, ей больше нравилось одиночество и книги. А после того, как без вести пропал брат, Настя вообще замкнулась в себе, более-менее выныривая из своей раковины с подружками детства Леной и Ниной. С братом они были очень близки, и Настя не хотела верить в его гибель. Она даже была рада этой сухой казенной фразе — «пропал без вести». Это дарило надежду, что Слава жив и вернется. Насте вдруг подумалось, что надо будет обязательно сообщить Лаврентию Павловичу о брате. Наверное, это важно. В груди затеплилась надежда, а вдруг товарищ Берия сможет что-нибудь узнать о брате?! Хорошо бы было! Но сердце тут же екнуло. Нет! А вдруг окажется, что Славка погиб! Нет! Нет! Нет! Она крепче ухватилась за Сашкину руку, который ничего не говоря, просто погладил ее кисть своей сильной ладонью. От этой молчаливой поддержки Насте стало так хорошо, так приятно. Радостное тепло разлилось по всему телу и ухнуло куда-то вниз живота. Девушка засмущалась, но руку не убрала, только крепче прижалась к такому сильному плечу парня.

Появление в ее жизни Саши Стаина что-то перевернуло в ней, возвращая к жизни. Она даже перестала плакать по ночам. Ей было с ним легко и интересно. А еще Саша был очень умный. Он решал влет самые трудные математические задачи из школьной программы, умел интересно ответить на любой вопрос по физике. Правда, вот литература и русский язык ему не давались и с историком никак не складывались нормальные отношения. Но с Владиленом Дмитриевичем, вообще, мало кто находил общий язык. А вот с языком было все интересно. У Насти сложилось впечатление, что русский для Сашки хоть и родной язык, но пользоваться им он не умеет. Разговаривает он не так, как все. По-другому. В классе упорно ходили слухи, что Стаин жил где-то за границей или в недавно освобожденных республиках Прибалтики. От того и речь у него была странная, да и само поведение тоже. Ничего, все равно она скоро все узнает про Сашку. Никуда он теперь не денется от нее!

Открылась дверь и из кабинета выглянул растрепанный, но чем-то очень довольный Калюжный, снова туго перетянутый ремнями портупеи. Найдя глазами, командира бойцов он крикнул:

— Товарищ Каджая, — кавказец, тихим голосом отдающий какие-то распоряжения своим бойцам обернулся, — товарищ нарком просит привести задержанного Лившица. Каджая кивнул и направился к двери арестантской, в которой совсем недавно содержали Сашку.

Проходя мимо ребят, Лившиц зло посмотрел на них, но получив тычок под ребра от Каджая, охнул и скрылся за дверью. Вновь потянулось муторное ожидание. Минут через сорок из кабинета вышел Мехлис. По лицу Льва Захаровича было непонятно, как идет допрос и что удалось выяснить. Он махнул рукой Сашке и Насте:

— Давайте за мной! — не говоря больше ни слова, он пошел на выход.

Уже в машине Сашка решился нарушить тяжелую тишину, царящую в салоне:

— Лев Захарович, там что-то серьезное?

Мехлис ответил не сразу. Он, размышляя, продолжал смотреть в окно машины. Потом обернулся к Сашке:

— Не знаю, Саша. Товарищ Берия разберется. Этот Лившиц просто дурак, — Лев Захарович поморщился, — но больно ко времени эта его дурь проявилась. Не верю я в такие совпадения. И Берия не верит.

— Мы куда сейчас? — Сашка заметил, что машина едет в совершенно незнакомом ему направлении.

— Ко мне. У меня заночуете. Нельзя вам сейчас домой. Выясним всю подноготную твоего ареста, вернетесь домой.

Сашка кивнул. К Мехлису, так к Мехлису. Им видней. Тем более спорить с Львом Захаровичем дело изначально обреченное на провал.

— А я, а мама? — робко подал голос Настя.

— А Вы, девушка, сегодняшнего дня состоите на службе в органах НКВД. И будете делать то, что приказано. Берите пример со своего товарища. Увидев, как растерялась девушка, он смягчил тон. — Товарищ Берия попросил и за тобой присмотреть. Пока не проясниться вся ситуация, принято решение вас спрятать. Глаза Льва Захаровича грозно блеснули. — Вот и посмотрим, кто зашевелится. Потом, спохватившись, успокоил девушку: — За мамой твоей присмотрят. Не переживай.

Квартира Мехлиса встретила их тишиной. Царящая в комнатах идеальная чистота и роскошная мебель, на которой кое-где виднелись бирки с инвентарными номерами, создавали странное чувство, что они находятся в музее. Не было здесь того тепла, которое возникает там, где постоянно бывают люди.

— Мы здесь практически не бываем, — пояснил Лев Захарович, — я и супруга постоянно на службе, а сын в училище. Так что квартира в полном вашем распоряжении. Располагайтесь. Ты, — Мехлис ткнул пальцем в Настю, — здесь, — и он открыл одну из дверей. — Это комната сына. Перед ними предстала маленькая комната, с обычной металлической кроватью, такая же была и у Сашки дома, письменный стол, полки с книгами, где школьные учебники смешались с художественной литературой. — А ты, Саша, у меня в кабинете на диване. Кабинет тоже оказался довольно скромной небольшой комнатой с письменным столом с большой фотографией Сталина на стене над ним, огромным количеством книг на полках и кое-как притулившимся в уголке маленьким кожаным диванчиком. Сашка еще подумал, что спать будет неудобно, слишком уж он был коротким. Но Лев Захарович, подойдя к дивану, откинул в стороны массивные круглые подлокотники, что сразу увеличило длину спального места. Пока ребята робко оглядывались, Мехлис зашел в еще одну комнату и через некоторое появился оттуда со стопкой постельных принадлежностей. Кинув их на диван, он сказал: — Здесь белье, постелите сами. На кухне в буфете консервы и крупы. Что найдете, берите, не стесняйтесь. Завтра придет домработница, я ее о вас предупрежу. Меня до завтра не будет. Из квартиры, пока не разрешу, не выходить. За вами будут присматривать на всякий случай. Все. Я поехал.

Хлопнула дверь, раздался щелчок закрывающегося замка, и ребята остались одни в пустой квартире. Настя как-то сразу поникла, как будто из нее выпустили воздух, подошла к ближайшему стулу и устало опустилась на него. Сашка так и остался стоять, глядя на девушку. Ее маленькая сгорбленная фигурка вызывала жалость и разрывающее грудь желание обнять, утешить, защитить. Он уже было сделал шаг к ней, но остановился. Подумалось, что своими действиями обидит девушку, сделает только хуже. А еще ему было стыдно, что втянул Настю во все это. Не надо было отправлять ее к Берии. Сам бы разобрался. Все равно его бы стали искать и нашли. А так, теперь не понятно, что будет с ними. И зачем Лаврентию Павловичу понадобилось, чтобы Настя пошла на службу в НКВД? Ну, какая из нее сотрудница? Маленькая, робкая, скромная. Девушка, подняла на парня мокрые от слез глаза:

— И что теперь будет?

Сашка понуро пожал плечами:

— Не знаю.

Он действительно ничего не понимал. Этот странный арест, допрос, с какими-то нелепыми обвинениями, вмешательство Берии, а потом и Мехлиса. Странное решение спрятать их домау Льва Захаровича. А еще это волнение от того, что до завтра они остаются в квартире наедине с Настей — девушкой, которая ему очень нравилась. При мысли о ней, о том, что они тут одни сердце в груди замирало, а потом опять начинало колотиться в ребра, как сумасшедшее. Сашку еще раз накрыло желание подойти к однокласснице и обнять ее. Настя, видимо что-то почувствовав, резко встала:

— Пойдем на кухню, хоть чаю попьем. А потом я приготовлю что-нибудь, — и девушка целеустремленно вышла из комнаты.

Быстро наведя порядок, Сашка завалился на диванчик в кабинете с выданными Львом Захаровичем бумагами.

И что тут Политуправление придумало? Ага. Значит он сын старых друзей товарища Сталина по подпольной работе. В гражданскую его родители по заданию ЦК ВКП(б) внедрились в эмигрантскую среду. Интересно, каким образом старые подпольщики стали своими для белой эмиграции? Да, уж. Оказывается он теперь потомственный дворянин! Дворяне и революционеры?! А, хотя, товарищ Ленин, вроде, тоже дворянином был! Что-то такое Карцев на уроках рассказывал. Так, что тут дальше? Жили во Франции. Владели небольшой летной школой под Парижем, там и научился летать. Интересно, а если спросят что-нибудь по-французски? Он же ни в зуб ногой! Ну да ладно, начальству видней. Но уточнить все равно надо будет. После оккупации Франции немцами родители примкнули к антифашистам-подпольщикам. Арестованы гестапо и казнены. А ему с помощью друзей родителей удалось скрыться и с риском для жизни через Швейцарию вернуться в Советский Союз, доставив советскому правительству важные документы. Несмотря на возраст, добился от товарища Сталина отправки на фронт. Иосиф Виссарионович был против, но не смог отказать сыну своих старых друзей.

Летчик специальной авиагруппы РГК. Воевал под Москвой и на Ленинградском фронте. Четыре сбитых, два из которых в ночном бою, за что награжден Орденом Красного знамени. За успешное выполнение специального задания командования удостоен звания Героя Советского Союза. А какого задания? Не написали. Ну, будем надеяться, что у корреспондента, будет похожая бумажка, и лишние вопросы он задавать не станет. Что дальше? Ага. Под Ленинградом сбит, ранен, лечился в госпитале. Сейчас в отпуске по ранению. Планирует вернуться на фронт. Все? Как бы ни так! Сашка поморщился. Теперь про песни. Первые стихотворения написал еще в детстве. А песни сочинять стал на фронте. На гитаре научился играть во Франции, поэтому и гитара шестиструнная. Да уж. Герой, поэт, певец! Не партизан, правда. Хотя маки это же вроде партизаны французские, тогда точно, почти, как Денис Давыдов. Усов и кивера не хватает.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.