Помните загадку Эйнштейна? Ну, ту самую, где англичанин живет в красном доме, в зеленом доме пьют кофе, у всех разные домашние животные, и надо выяснить, кто пьет воду и кто держит зебру?

Всего 2 % населения Земли могут решить эту загадку.

А вот Гаспар, очень-очень особенный детектив, разгадал ее меньше, чем за час. Что же в этом такого особенного, спросите вы? А то, что Гаспар — не только обладатель сверхчувствительного обоняния, двух работ в Париже и множества разноцветных тетрадок, куда он записывает удивительные факты из жизни и гугла.

Дело в том, что Гаспар — обладатель лишней хромосомы. У него синдром Дауна.

Детектив с синдромом Дауна берется за расследование убийства в специальном интернате. И правда, которую он узнает, страшней и удивительней всего, что ему до того удавалось узнать.

Я все думаю: неужели китайским туристам никогда не приходило в голову, что сувениры, которые они покупают у нас в Париже, сделаны у них, в Китае?

Каждый раз, когда я вижу, что из автобуса высыпались китайцы и озабоченными муравьями мечутся у меня по магазинчику, мне хочется забрать у них брелоки для ключей с Эйфелевыми башенками, какие они успели нахватать из корзинки при входе, и сунуть им под нос надпись: «Made in China», которая красуется на колечке.

Но вместо этого я с дружелюбной улыбкой пробиваю чеки. А если в настроении, выдаю пару-тройку известных слов на языке мандаринов — я запомнил их из фильмов с Джеки Чаном: «Ни хао! Се се!»

Да и как иначе? Начни я отваживать покупателей, хозяин меня бы не одобрил. К тому же я сильно сомневаюсь, что сумел бы отговорить хоть кого-то от приобретения этих баснословных сокровищ из белого металла, ради которых они проехали больше десяти тысяч километров.

Здесь, на Монмартре, торгуют мечтами, и обходятся они недорого. Косточка гладко спилена — значит, утиная ножка точно с птицефермы, лягушачья лапка от шестилапой лягушки, их специально разводят для рестораторов, а домашний десерт, каким манит надпись мелком на грифельной доске у бистро, привезли утром замороженным вместе с остальными двадцатью тремя порциями в большой коробке. Конечно, из дома, и очень большого, и называется этот дом фабрикой-кухней.

В сущности, Монмартр — чудесная обманка, квартал из папье-маше, раскрашенный в розовые тона, что-то вроде Диснейленда, который находится от него всего-то в сорока километрах лёта для Базза Лайтера.

И в нашем бизнесе, я имею в виду продажу сувениров, тоже все неплохо налажено. Так называемые «оригинальные полотна» гонит для нас один знакомый художник, а «ручную» живопись на майки наносят вьетнамцы в тринадцатом округе, и попробуй скажи кто-нибудь, что они не руками работают, а настоящие парижские береты привозят нам на самолете из страны, названия которой я и запомнить-то не могу — но знаю, что оканчивается она на «-стан».

Короче, видя, до чего легко обдурить туристов, я иногда думаю: у кого же из нас голова не в порядке — у них или у меня?

Кстати, о порядке: мой хозяин Рашид снова опаздывает, и у меня из-за него опять проблемы. Не могу же я уйти и бросить магазин без надзора, а ждать, пока он появится, я тоже не могу: мне пора бежать на другую работу. Думал бы мой хозяин о последствиях своих поступков, Земля бы вращалась ровнее. Но он занят только своей мелкой выгодой. Он знает: я профессионал, я не закрою магазин, когда у дверей толпятся туристы. Это его устраивает, и он этим нещадно злоупотребляет.

Наняв трисомика, Рашид рассчитывал удвоить оборот. И ошибся. Благодаря мне он его утроил. Кто бы мог подумать, что и в XXI веке можно нажиться на человеческой беде? Хотя я вовсе не считаю, что я прямо-таки воплощение этой самой беды.

Мне вполне хватило бы и заработка в магазине, тем более что я до сих пор живу с родителями, так что не плачу за жилье, хотя время от времени я маме с папой помогаю. Мне уже тридцать, но они держат меня при себе — говорят, что хотят как можно лучше научить меня самостоятельности. По мне, так это парадокс. Но я с видом простачка не мешаю им соблюдать видимость контроля. Мне приятно их хоть чем-то порадовать.

Но однажды я все-таки уйду. И они ничего не смогут поделать. Я не буду больше для них обузой. Уйду и заживу своей жизнью. Своей собственной. Мама с папой меня оберегают и многого мне не говорят, но я понимаю, что я не такой, как все, и жизнь у меня никогда не будет вполне нормальной. У меня, например, никогда не будет детей, я это уже выяснил. Но если мне повезет — я поживу и полюбуюсь еще весен двадцать вишнями в цвету, хотя кометы Галлея, скорее всего, я не увижу: она пролетит здесь в 2061 году. Но что бы о нас ни думали, не такие уж мы беспомощные, и есть много занятий поинтереснее, чем сетовать на судьбу. Узнавать все больше нового, к примеру.

В интернете я прочитал, что не меньше десятка людей с синдромом Дауна прекрасно учились вместе с нормальными студентами и даже получили дипломы в приличных университетах.

А еще я узнал, что в 2008 году некий Берт Холбрук, американец, попал в «Книгу рекордов Гиннесса» как самый старый человек, живущий с трисомией 21. Он скончался 14 марта 2012 года в возрасте 83 лет. Так что есть о чем помечтать!

Я сразу записал все это в свою зеленую тетрадочку, куда записываю только хорошее: что помогает мне верить в будущее и придает сил.

Так что я вкалываю, надеясь со временем купить себе приличную квартирку в Париже и попрощаться с мамой и папой. Но не могу же я целыми днями обжуливать туристов на Монмартре, мне совестно, так что во второй половине дня с 13:00 до 16:00 я работаю «носом» в одной очень известной фирме, производящей дезодоранты. Туда-то я и опоздаю, если хозяин не появится прямо сейчас.

На второй моей работе никто не выставляет меня напоказ и не пытается заработать на моей внешности, хотя я и на Рашида не обижаюсь, он ведь это не со зла, а по глупости. В лаборатории, чтобы делать деньги, хватает моего носа, и мне кажется, что это куда благороднее.

Природа подсунула мне лишнюю хромосому в двадцать первую пару, поскупилась для меня на слух, который мне лечат с младенчества, но зато наградила обонянием гораздо выше среднего, почти как у Жана-Батиста Гренуя из «Парфюмера» Зюскинда. Уравновесила, черт ее подери, ничего не скажешь. Задница она вонючая за такие эксперименты!

В общем, если собачья чуйка равна миллиону человеческих носов, то мой нос равен примерно дюжине. Охранник супермаркета, который ходит с большой немецкой овчаркой, однажды сказал мне, что у собаки обонятельная мембрана — сто тридцать квадратных сантиметров (то есть она примерно с почтовую открытку), а у человека — всего три квадратных сантиметра (то есть примерно с почтовую марку). Мне стало жутко интересно, какая же мембрана у меня? Мне от этой информации ни жарко ни холодно, но я записал ее в зеленую тетрадочку — из чистого любопытства.

Так вот, значит, я — «нос» знаменитой марки дезодорантов. Теперь упоминать названия марок запрещено. Даже по телевизору майки показывают с изнанки, чтобы, не дай бог, не подумали, что они рекламируют чей-то товар. Да мы-то все равно узнаем их с первого взгляда, так что трудно понять, чего они все из кожи вон лезут. По сути, если называть вещи своими именами, я — «обнюхиватель подмышек». Вторая моя профессиональная деятельность как раз в том и состоит, что после использования дезодоранта я приближаю нос и обнюхиваю подмышку — десяток в день, пятьдесят в неделю, две сотни в месяц.

Подмышки, хотя и чисто вымытые — условие оговорено в контракте, — все равно бывают с душком, который не истребишь ни мытьем, ни дезодорантом. Отличаются этим чаще мужчины, как раз те самые «крутые мужики», а я, увы, и работаю в мужской секции с крепышами. Но шеф обещал в самое ближайшее время перевести меня в женский отдел.

И тут вдруг я узнаю, что несколько месяцев назад в Сингапуре одного паренька приговорили к восемнадцати палочным ударам и четырнадцати годам тюрьмы за то, что он обнюхал подмышки у двадцати трех женщин в таких скверных местах, как лифты и полутемные паркинги. Мне страшно даже вообразить, что ожидало бы меня у них в стране — если я обнюхаю больше трех тысяч шестисот за год.

В панике я записал эту информацию в красную тетрадочку, куда записываю дурные вести, и поскорее закрыл, как будто из нее вот-вот выскочит дьявол. Вот уж никогда не поеду в Сингапур…

Нынче утром я копался в интернете, разбираясь с отцом современной химии Антуаном Лавуазье, которого за преданную службу науке отблагодарили отсечением головы, потому что в годы царствования Людовика XV он еще и налоги собирал. И вот среди своих интернетовских изысканий я наткнулся на знаменитую загадку, приписываемую Альберту Эйнштейну, — хотя она скорее похожа на дело рук неудачливого старичка-психолога, который зарабатывает на жизнь проведением тестов IQ для типов вроде меня. Так вот, по мнению немецкого физика, которого впоследствии лишили родины и он стал швейцарцем, а потом швейцарцем-американцем, только два процента населения способны решить его головоломку. Мне, конечно, стало страшно интересно, и я принял вызов.

Благодаря этой мощной интеллектуальной встряске я к тому же могу понять сам, без маминых с папой сказок, на какое количество куриных мозгов расщедрилась для меня добрая и великодушная природа.

В магазине рядом с кассовым аппаратом я держу оранжевую тетрадку, куда записываю всё, что ни хорошо ни плохо, она открыта у меня на странице, куда я переписал загадку. Тетрадь с самого утра у меня под рукой — на случай, если улучу минутку и немного над ней подумаю.

На первый взгляд, чистейший абсурд. Скрипач пьет апельсиновый сок, у скульптора есть осел — пьеса Ионеско, да и только. Сбивает с толку обилие информации. Кажется, что придется разбираться со множеством самых разных вещей. Но это только так кажется, хитрость шита белыми нитками. Уже через секунду понимаешь: свяжешь две-три странных и неважных подробности — и дело пойдет.

Я пишу в тетради в клеточку и нарисовал в ней пять домиков. Я не слишком старался, да и вообще рисовальщик я неважный, особенно если срисовывать не с чего. Тут мы с папой совсем непохожи, потому что он как раз учитель рисования. Короче, я нарисовал домики, какими их себе представил, совершенно свободно, без всяких задних мыслей и без психолога-очкарика за спиной, который качает головой при каждом моем штрихе, думая о тяжелых травмах детства, что по-прежнему живы в моей душе, поскольку над трубой у меня нет дыма, а на окнах занавесок. Мои домики — обведенный квадрат, а над ним треугольник крыши. И всё.

Под первым я написал буковку «Н» — ведь «Норвежец живет в первом домике слева». Под нарисованным сразу справа написал «Синий», поскольку «Норвежец живет возле синего домика». И, наконец, подрисовал под следующим маленький стакан с молоком — потому что «В доме посередке пьют молоко».

Чтобы до этого дойти, полноценным быть необязательно. Трисомик с каплей здравого смысла вполне на это способен. Мое честное слово. Раздумывая, что делать дальше, я решил, что загадка — отличное упражнение для мозгов. Всем полезно попробовать. Она в духе судоку, в переводе «единственная цифра», только здесь вместо цифр фразы, понятия, их надо сопоставить между собой. Но почему-то людей, развлекающихся решением задачек такого рода, в метро не видно — а вот маленькая японская решеточка, в которую надо вписать циферки, вездесуща, с ней встретишься в любых видах транспорта.

Немного времени, сосредоточенности — и станет понятно, как связаны между собой скрипачи, норвежцы и лисы, но у нас на Монмартре туристов пруд пруди, разве что в дождливые дни их меньше, да и то вряд ли.

Я откладываю тетрадь и ручку. Думаю, что стоящий передо мной мужчина — испанец, образцовый усатый мачо, он кладет перед моим носом две белые бейсболки с вышитой надписью «Париж». Тут же в мои ноздри ударяет резкий запах химии. Я различаю противные запахи полиэстера, клея для обуви и плавленого воска.

— Двадцать восемь евро! — говорю я, поспешно отодвигая бейсболки подальше от своего носа, и прячу их в зеленый пластиковый пакет, который пахнет не лучше. Турист, глазом не моргнув, протягивает мне пятьдесят евро. Почему-то мне кажется, что я мог бы сказать ему и тридцать восемь, и сорок восемь. Есть такие, кому плевать на цену, они приехали за границу только затем, чтобы спустить свои евро, как будто их евро не такие, как наши. Но в Испании сейчас кризис, я видел по телику. Поэтому я ничего такого не говорю — наверстаю на ближайшем автобусе с японцами. Сдачу сдаю, сколько показывает кассовый аппарат. Вот. За несколько секунд магазин получил прибыль в кругленькую сумму двадцать четыре евро — потому что бейсболки, заказанные в астрономических количествах, обходятся хозяину по два евро за штуку.

Довольный мужик направляется к выходу, на улице его ждет прелестная брюнетка в майке с вырезом и шортах, она ест мороженое. Брюнетка целует в щечку своего дружка, любовника, мужа или не знаю, кто он там ей еще, и быстренько напяливает синтетическую бейсболку себе на голову. Она красуется в ней, словно Мисс Чего-нибудь в бриллиантовой диадеме. Мне за нее почти стыдно. За сегодняшнее утро я продал таких уже семнадцать штук. Но могу пари держать, что она чувствует себя уникальной красоткой и сейчас пойдет собой любоваться во всех монмартрских витринах.

Я снова открываю тетрадку и свежим взглядом окидываю условия задачи. «Испанец обожает свою собаку».

Я хоть и не испанец, но у меня тоже была собака, ее звали Фара, и я ее обожал. Она умерла, уже несколько лет назад. Я так плакал, что мама больше не хочет заводить для меня никаких животных, даже золотую рыбку.

Я поднимаю голову и смотрю вдаль; даль для меня — это угол улицы Мулен-де-ла-Галетт. Испанка смотрит на свое отражение в витрине ресторана.

Испанка обожает свою бейсболку.

Я обожаю испанца, который купил бейсболку испанке, которая обожает свою бейсболку. Но еще больше я обожаю Рашида: его невероятно тощий силуэт нарисовался в проеме входной двери в магазин, и он машет мне рукой — я могу уходить.

Однажды я сделал невероятное открытие: время, которое я трачу на дорогу от магазина до лаборатории, зависит от головного убора у меня на голове.

В шляпе сафари добираюсь ровно за полчаса. Надеваю черную шерстяную шапку «Рейдерс» — сорок минут, а если желтый непромокаемый капюшон — все сорок пять. В общем, разница четверть часа. Но кто бы что ни подумал, волшебства в этом нет. Нет ничего такого, что нельзя было бы объяснить при помощи логики. Дело в том, что по утрам я обязательно смотрю в окно, какая там погода, и решаю, что надену на голову и буду носить весь день, чтобы прикрыть лысину и защитить черепную коробку. Так что чистая правда, никакого колдовства: шляпа сафари — для солнечных дней, шерстяная шапка — когда холодно, а непромокаемый капюшон — если на дворе дождь. Ну, так вот, когда холодно или дождливо, мне требуется немного больше времени, чтобы добраться до лаборатории, потому что на улице может быть ветер, или гололед, или снег — в общем, любое погодное явление, от которого мне приходится защищаться, потому что я очень боюсь поскользнуться на крутой лестнице, что ведет на улицу Трех Братьев. В дождь монмартрские мостовые хуже катка, на каждом шагу коварная ловушка, и мне их все нужно избежать.

Сегодня мне повезло с погодой — день солнечный, и на мне шляпа сафари. Я чувствую себя искателем приключений. И если немного ускорю шаг, поспею вовремя.

И я, хоть немного, но иду быстрее.

Мой патрон, мсье Здоровьяк, мне нравится. И, между прочим, такую фамилию он носит не напрасно: в молодости он был в сборной Франции по плаванию. С тех времен и сохранил атлетическую стать, несмотря на свои пятьдесят три года. А здесь оказался из-за своего неуживчивого характера.

У меня в зеленой тетрадочке не меньше сотни предпринимателей с описанием их карьеры, и я заметил, что среди них много спортсменов высокого класса, потом они занимают высокие должности, становятся директорами крупных фирм. В моем списке есть и Ингвар Кампрад, одержимый создатель «ИКЕА». Название его предприятия — акроним, состоящий из инициалов его имени и фамилии (ИК), Е — это первая буква слова Ельмтарид, так называется его семейная ферма, А — Агуннарюд — шведская деревня, где он родился. Еще в ранней юности его осенила гениальная идея — покупать спички оптом, а перепродавать по коробку. Возможно, это были сборные спички: с одной стороны тополиная палочка, с другой — красный шарик фосфора. Но как бы там ни было, все его клиенты были фермерами из близлежащих мест, и он доставлял им спички на дом, объезжая их на велосипеде, почему и удостоился попасть в мой список спортсменов… Потом Ингвар проделал такой же фокус с рыбой, елочными игрушками, карандашами и ручками. А сегодня каждый десятый ребенок зачат в купленной у него кровати, сделанной из сосны. Я никогда не спрашивал у родителей, как обстоит дело насчет меня, — а ведь если «да», это многое объяснило бы. Значит, генный набор прибыл ко мне при рождении в разобранном виде, и в нем была одна лишняя хромосома — всегда, когда собираешь мебель из «ИКЕА», в руках остается лишняя деталька, и никто никогда не знает, что с ней делать…

Мсье Здоровьяк мне нравится потому, что взял меня на работу не как трисомика, чтобы отчитаться по квоте для набора инвалидов, а за мои профессиональные качества и относится ко мне точно так же, как к любому другому сотруднику своей фирмы, ни тени покровительства. Он человек и добрый, и справедливый, а таких не так уж много на свете.

Вот и сегодня — я вхожу в лабораторию, а он грозно меня окликает:

— Гаспар, вы опоздали на десять минут!

Мне нравится, что он зовет меня по имени, даже когда сердится. Да, я ставлю такое условие всем, с кем имею дело по жизни. Факт есть факт: я не переношу свою фамилию.

— Простите меня, мсье. Я совсем забыл, что на Монмартре сегодня карнавал. Когда выходил из магазина, меня подхватила шумная толпа.

Боже меня упаси сказать, что я несколько раз останавливался и сделал прекраснейшие снимки. С тех пор как я решил перефотографировать всех Space Invaders, которых стали выкладывать из керамической плитки на стенах парижских домов, у меня на шее всегда висит старенький пленочный «Олимпус Трип 35», и — искушение слишком велико — я щелкаю все, что мне попадется по пути. Должно быть, длительное общение с туристами превращает понемногу и меня в одного из них.

— Уже второй раз за эту неделю, Гаспар! И всегда у вас наготове уважительная причина. Смотрите, не зарывайтесь, а то удержу из вашей зарплаты за ближайший месяц. Живо за работу!

Я киваю, не вымолвив ни словечка, и иду в раздевалку — надевать халат.

Контраст между лабораторией, где царит тишина — я бы сказал, мертвая, — чистота и стерильность, и шумом, суетой, беспорядком, толкотней сувенирного магазинчика на Монмартре разителен. Лаборатория — это Швейцария. Магазинчик — Китай.

Каждый день я без всякого паспорта перехожу через границу двух миров, нейтральная полоса между которыми растянулась на весь восемнадцатый округ. Требуется время, чтобы перестроиться. Ты как будто, вернувшись домой с концерта Guns N’ Roses, ставишь Моцарта.

По дороге я думал немного и о загадке Эйнштейна, в раздевалке быстренько открыл оранжевую тетрадь и, пока не забыл, пометил буквами «З» и «Б» два домика, потому что «Зеленый дом расположен сразу налево от белого дома».

Сделал пометки на рисунке, и все стало гораздо яснее. Зеленый дом — это кофе, значит, он не может быть посередке, потому что известно: в доме посередке пьют молоко. Значит, зеленый дом четвертый, а белый — следующий с правой стороны. Из этого вытекает, что посередке находится красный дом, в котором живет англичанин, так как первый, который тоже мог бы подойти, уже занят норвежцем.

Мысли цепляются одна за другую с такой скоростью, что ручка за ними не поспевает. Хорошо еще, что услышал шаги в коридоре, а то так бы и сидел в раздевалке, выводя торопливые каракули под моими домиками.

Я поспешно прячу тетрадку за спину, точно мальчишка, застигнутый на месте преступления врасплох. Не вышло. Элен меня застукала.

— Гаспар! — изрекает пожилая дама, входя. — Это уж чересчур!

Я кладу оранжевую тетрадь на скамейку и отмечаю страницу ручкой из нашего магазина с надписью «Париж». У меня этих ручек штук двадцать, я их повсюду забываю.

Взяв Элен под локоток, я выхожу из раздевалки, полный решимости разгадать загадку Эйнштейна, как только вернусь домой.

Я работаю «носом» уже три долгих года, но удивляюсь до сих пор, что один и тот же дезодорант пахнет совершенно по-разному в разных подмышках. Полагаю, виной всему первородный грех. Пахни мы все одинаково, феромоны, без которых не обходится соблазнение, не могли бы выполнить свою роль, что имело бы самые пагубные последствия для всего человеческого рода. Я прочитал об этом в интернете. В худшем случае людей перестало бы тянуть друг к другу, деторождение прекратилось и наши цивилизации рухнули. В лучшем случае женщина, мусорный контейнер и сыр мюнстер пахли бы для нас одинаково. Потому лаборатории и лезут вон из кожи, стараясь, чтобы всякие там дезодоранты и мыло улучшали наши запахи, но не уничтожали бы их начисто.

В зеленой тетрадке я составил опись всех запахов, какие встретил за время моей работы.

Например, белые пахнут мокрой травой. Белый толстяк — скисшим молоком. Запах черного похож на запах кожи, выдубленной шкуры животного. Черный толстяк пахнет так же. Азиат пахнет пластмассой. Толстого азиата я никогда не встречал и не обнюхивал. Индус — газетной бумагой. Восточный человек — цементом. Португалец — краской…

Есть люди с таким сильным запахом, что даже после применения чудодейственного дезодоранта кажется, будто они использовали лосьон, настоянный на наполнителе кошачьего лотка.

Постоянно нюхая других, я однажды из любопытства сунул нос и в собственную подмышечную впадину. Белый с лишней хромосомой пахнет, как лес Фонтенбло в предрассветный час, когда дубовые листья и сосновые колючки еще не надели на себя ожерелий из бусинок росы. Нет, а если серьезно, мои подмышки пахнут хлопком и полиэстером, но это тогда, когда я в рубашке.

Ровно в 16:00 звонят мои часы-калькулятор «Касио». Я как раз заношу в технический паспорт сведения о том, что нанюхал под мышкой у Ноама. В ноздрях приятные ароматы лимона, мяты, пастилок «Виши», цыпленка и дыма. Моя задача уловить всю гамму запахов, включая самые глубинные, чтобы потом сравнить их с изготовленным образцом. Мсье Здоровьяк собирается завоевать рынок новым мужским дезодорантом R-класса.

Мобилизован весь штат сотрудников. В белом зальчике нас десять «обнюхивателей» и столько же «обнюхиваемых». Обнаженные до пояса подопечные стоят гуськом, подняв одну руку, и под каждой поднятой рукой полуприсел сотрудник в халате. На взгляд непосвященного в этой сцене, безусловно, есть нечто диковинное. А возможно, и отталкивающее.

Через три минуты пятьдесят секунд после звонка моих «Касио» раздается звонок, возвещающий о конце рабочего дня (время — деньги у мсье Здоровьяка!), и колонна подопытных кроликов — мигом врассыпную, точно военный отряд, получивший увольнительную в город.

Ноам опускает руку, кивает мне на прощание и надевает рубашку. Девять остальных точно так же кивают, надевают рубашки, и они все вместе выходят в раздевалку.

Я машу Ноаму, Пьеру, Вилфриду, Абделю, Сержу, Сирилу, Доминику, Вальтеру, Амиду, Лео. И немного задерживаюсь с коллегами, кончая заполнять технический паспорт. Сегодня он не стандартный — от нас ждут мнения о новом дезодоранте. Нас десять человек, и каждый имеет право голоса. Решение остается за мсье Здоровьяком — но он всегда к нам прислушивается, когда его принимает.

А к моему мнению он прислушивается с особым вниманием.

Я пишу в соответствующей графе «мнение благоприятное», ибо образчик обладает гармоничным сочетанием запахов свежести и одновременно крепости, достойным лучших парфюмов. И его уровень — R-класс — нам об этом напоминает. Этот дезодорант не из тех, какими пользуются, поиграв в регби, а потом приняв душ. Он создан для обонятельного гурманства, он для торжественных случаев. Его хочется съесть.

Я кладу технический паспорт в конвертик и отдаю начальнице отделения. Элен берет его и деликатно — но так, чтобы я все же заметил, — помещает мой конвертик поверх всей стопки, а потом одаряет особенной улыбкой, словно хочет меня обольстить. Я среди здешнего обслуживающего персонала — единственное лицо мужского пола.

Я уже в дверях, но тут появляется мсье Здоровьяк и удерживает меня. Он громко откашливается, прочищая горло, несколько раз ударяет себя в грудь кулаком, а потом официально объявляет, что сегодня вечером улетает на самолете в Рио-де-Жанейро. Он не объясняет цель поездки, но, я думаю, он ищет инвесторов или хочет прощупать бразильский рынок. Он часто отправляется на другой конец света — поохотиться за крупными контрактами. Вернется только на будущей неделе и, как всегда, поручает руководство лабораторией своему заместителю — мсье Голуа. Услышав свое имя, маленький человечек тут же появляется из тени хозяина-атлета, будто родился из его подмышечной впадины. Все невольно вздрогнули. Никто не заметил, как он вошел, мы смотрели только на нашего крупногабаритного харизматичного патрона. И неудивительно, Голуа — полная противоположность мсье Здоровьяку. Он бесцветен, грустен, консервативен, замкнут, у него холодные влажные руки. Куда ему до первоклассного спортсмена, набирающего обороты на новом поприще! Таким, как он, люди не доверяют, вот и приходится ему то и дело повышать голос — жалкий тявкающий пуделек, затесавшийся в стаю молчаливых питбулей. Свою работу он ненавидит, потому что всегда мечтал стать певцом, но голоса у него не больше, чем у четырехлетнего. Нас он тоже ненавидит. Особенно меня. Он боится тех, кто не похож на всех.

Пока все служащие с постными лицами, молча, слушают мсье Голуа, повторяющего вековечные правила, действующие в отсутствие главного, я улыбаюсь. Элен тихонечко толкает меня локтем. Должно быть, решила, что у меня обострение, приступ идиотизма. Но я улыбаюсь, потому что меня здесь уже нет, и я не слушаю злобную шавку. Я думаю о своих домиках и оранжевой тетради, ожидающих меня в раздевалке, и все размышляю и размышляю: кто же пьет воду? Кто держит зебру?

Если бы рот у нас был на ладони, нельзя было бы говорить, пожимая руку. И это было бы неприятно. А еще неприятнее, что пришлось бы каждое утро целоваться в губы неизвестно с кем, иной раз даже с темными личностями.

Зато как было бы удобно с мамой: возьми ее руку и держи, пока она не замолчит.

16 часов 46 минут.

Я только что пришел с работы, сижу на кухне — намазываю на хлеб вишневое варенье.

Мама у меня кинетист (называю неправильно, потому что никогда не мог выговорить слово «кинезиотерапевт»). У нее собственный кабинет, и в жизни она, в общем, делает, что захочет, и уже давным-давно решила, что после 15:00 никогда работать не будет.

Поэтому, хотя еще достаточно рано, а она уже дома, на кухне, рядом со мной.

И говорит, говорит без умолку. Рассказывает мне, как прошел день, о разных чудачествах своих пациентов, об их проблемах — они ей доверяют, рассчитывают на врачебное умение хранить тайны. Так что, вообще-то, она зря распространяется, хотя с другой стороны, я ее сын и никогда никому ничего не выдам. Даже если бы захотел, то не смог бы, потому что я ее не слушаю.

Маме пятьдесят три, она очень красивая, худенькая, с пышными каштановыми волосами. С первого взгляда видно, какая она слабенькая и хрупкая. Это такой женский архетип (обожаю это словечко), он привлекает мужчин, пробуждая в них инстинкт самцов-покровителей. Я на эту тему смотрел суперинтересные документалки из жизни животных. Но на самом деле мама — женщина решительная, энергичная, знает, чего хочет и что делает. Под рукавами ее воздушных блузок прячутся тонкие, но мускулистые руки, способные справиться с любыми мышечными зажимами, спазмами и узлами. Уж кому-кому, а мне эти руки точно знакомы: стоит мне не послушаться, и я получаю такую оплеуху, что, кажется, голова оторвалась. Мне уже тридцать, но для нее я по-прежнему малыш. Иногда мне хочется, чтобы она считала меня взрослее. Было бы не так больно. Щекам, я имею в виду…

Когда она, глядя на меня глазами, полными слез, меня обнимает — то кажется беззащитной принцессой. Но стоит освободиться от ее объятий, как я понимаю, что побывал в тисках мощного гидравлического пресса весом в пару тонн, и удивляюсь, что ребра у меня целы.

Примерно так же я чувствую себя, когда мама осваивает на мне, как на подопытном кролике, новые приемы массажа. Я тогда удивляюсь, как это к ней еще ходят клиенты. Неужто в Париже столько садомазохистов?

Сперва я съедаю хлеб с вареньем, потом выпиваю стакан молока. Сижу за столом. Солнце освещает кухню через застекленную дверь, ведущую в сад. Чудесный денек. Мама, по своему обыкновению, стоит. Она садится, только когда мы завтракаем или ужинаем, и еще — если ее заставляет папа. Она что-то говорит мне, потягивая морковный сок. И нисколько не интересуется, слушаю я или нет. Ей плевать. А я и не слушаю. Я читаю газету, которую папа оставил утром на столе, уходя на работу.

Однажды в этой самой газете я прочел, что моего кумира Майкла Джексона вдохновил на создание знаменитой «лунной походки» какой-то французский мим. Хлеб с вишневым вареньем выпал у меня из рук, и я даже не взглянул, какой стороной он упал на пол. Я оставил маму с морковным соком и дальше повествовать о своей жизни, а сам стремглав понесся к себе в комнату — нарыть о миме побольше информации.

Помню, что первым делом занес свое открытие в зеленую тетрадку, потому что сразу решил, что новость необычная, хотя она легонько потеснила Майкла с пьедестала — я-то считал, что он сам такое придумал.

Я включил свой комп и пустился в блуждания по интернету, как заправский детектив. Всего несколько кликов — и я наткнулся на «Ютьюбе» на фрагмент черно-белого ролика «Шаги против ветра» и увидел мужика с белым лицом Пьеро, тощего как прутик, по имени Марсель Марсо, который сражался с воображаемым шквалистым ветром.

Дальше — больше: нашлись комментаторы, которые утверждали, будто такая техника была подражанием «Ходьбе на месте» Этьена Декру — старейшины мимического искусства. Ролик за роликом, веха за вехой на пути моих изысканий, уводивших вглубь времени, и я понял, что Майкл Джексон не придумал ничего нового. Поначалу я считал его изобретателем хотя бы скользящего шага назад, потому что, в отличие от короля поп-музыки, французским мимам поневоле приходилось маршировать на месте: попробуй-ка сдвинься хоть на шаг на маленькой площадке под ослепительным светом юпитеров — сразу выпадешь из объектива телекамер, и для тех лет (1961 год) их мастерство само по себе уже было нехилым достижением. Но потом я наткнулся на видео 1932 года (!!!), где один афроамериканец по имени Кэб Кэллоуэй идеально двигался «лунной походкой», какую пятьдесят лет спустя повторит Майкл Джексон во время первого исполнения «Билли Джин», и окончательно убедился, что не король поп-музыки ее выдумал. Вот, как оно бывает: иногда уверен, что знаешь все доподлинно, а потом оказывается, что на самом деле все было совсем по-другому.

Видео 1932 года выложил некто castorkavlinsky27 — я решил, что поляк: и по фамилии и по тому, что в комментарии слова на «-ски» и «-вич» так и кишели; он же давал интернет-ссылку на обучающую программу, подробно объяснявшую, как самому научиться ходить «лунной походкой».

Еще пять минут назад, или за сто пятьдесят ударов сердца до этого, я знать не знал ни о Кэбе Кэллоуэе, ни о миме Марсо, а сейчас — уверен, что точно так же поступили все 34 890 256 жителей Земли, успевшие до меня посмотреть этот ролик, — я стою перед зеркалом и стараюсь пройтись «по-лунному», вырабатывая свою персональную и современную версию. Про себя я окрестил ее «походкой мудака, наступившего на собачью какашку и пытающегося ее стереть».

И правда, войди ко мне в эту минуту родители — они бы точно подумали, что по дороге с работы я вляпался в дерьмо и теперь старательно оттираю микропористую подошву о палас.

Немного подергавшись стоя на месте, я понял, глядя на себя в зеркало, что мне с моим-то весом никогда не скользить так воздушно, как мой кумир.

Вес у меня не чрезмерный, даром что шея и некоторые другие части моего тела развиты хорошо, и все же долго стоять на цыпочках с моим весом я не могу, а это условие sine qua non[2] — без него никакой лунной походки не получится.

Я расстроился и в то же время заинтересовался, снова уселся за компьютер и загуглил слово «вес». Методично, как генерал, готовящийся к неизбежной войне, я изучил одну за другой все статьи, выскочившие на первой странице. Историю борьбы с излишним весом в «Википедии», диеты Дюкана, Монтиньяка и других, питание тяжелоатлетов на Олимпийских играх… Слово «вес» обрастало значениями, присутствовало в различных реальностях.

Я бы мог ввести в поисковик ключевые слова «дополнительная хромосома вес норма», но родители — а они послеживают за моими интернет-изысканиями, хоть я и удаляю большинство из них — меня бы не одобрили. Просто вес — нейтральное понятие, оно не привлечет излишнего внимания.

И я сделал второе наиважнейшее открытие в этот день: наш вес меняется в зависимости от нашего географического положения на Земле.

Ошарашенный, я немедленно записал свое открытие в зеленую тетрадь.

А нашел я это на сороковой странице. Большинство людей ограничиваются результатами первой страницы, но они очень удивились бы тому, что можно прочесть на остальных. Чем дальше — тем интереснее: находишь такое, чего никто не знает. И, как видно, не хочет знать. А ты роешься, как старьевщик, который раньше всех пришел на блошиный рынок и нашел сокровище.

Попавшимся мне сокровищем оказалась научная статья некого Пола Райта, переведенная на французский. В ней рассказывалось об удивительном эксперименте. Несколько месяцев назад три американских физика отправились в кругосветное путешествие, взяв с собой садового гномика, примерно такого, как в фильме «Амели», чтобы доказать, что сила земного притяжения меняется в зависимости от местонахождения на земном шаре. На каждой остановке физики взвешивали садового гнома на одних и тех же ручных весах — и каждый раз, против всяких ожиданий, оказывалось, что вес значительно различался. 308,66 в Лондоне; 308,54 в Париже; 308,23 в Сан-Франциско; 307,8 в Сиднее и 309,82 на Южном полюсе.

Я быстренько прикинул в уме и сообразил, что легче всего гном был в Австралии, — а затем сделал вывод, что мне непременно нужно переехать в Сидней, где мне было бы легче, чем в Париже, научиться «лунной походке» или «шагать против ветра».

Помнится, я стал тогда мечтать, что найду на Земле местечко, где лишняя хромосома будет не так заметна. И представлял, что заживу там с нормальным телом и головой и буду счастлив до самой смерти, которая наступит совсем не скоро.

Вечером мы сели ужинать, и я объяснил, почему мне хочется, чтобы мы переселились в Австралию. Мама улыбнулась мне по-матерински ласково, как имела обыкновение улыбаться, когда я сморозил глупость. А папа вонзил вилку в дымящуюся картофелину и резко мотнул головой в знак решительного отказа. Но мама послала ему убийственный взгляд, он вздохнул и сказал, что как государственный служащий имеет право просить о должности за границей. Я заставил его пообещать, что он подумает об Австралии. Мама поцеловала папу, и я догадался, что его обещание не стоит воспринимать всерьез.

Вдруг я заметил, что в кухне тихо. Поднимаю взгляд от газеты и вижу: мама допила морковный сок и ушла, а плитка на стенах стала оранжевой в последних лучах закатного солнца.

Сегодня в газете ничего интересного — во всяком случае, такого, что стоило бы записать в зеленую или красную тетрадку.

Слышу, мама разговаривает в гостиной. Но она еще не совсем сошла с ума — значит, с работы вернулся папа.

Пройдет всего несколько часов — и моя жизнь круто изменится, но я еще не знаю об этом. Лежу, развалясь, на софе. Папа с мамой рядом и заняты разговором. Я их не слушаю. Я доволен, можно даже сказать, счастлив, потому что по дороге домой:

а) обнаружил еще одного пришельца, сложенного из шестидесяти белых плиток, двадцати красных и восьми — синих. Я сфотографировал его трижды и даже уговорил попозировать мне одну прелестную туристку-испанку — вот она, показывает пальчиком на произведение искусства;

б) я решил загадку Эйнштейна. Решил ее меньше чем за час — а столько времени я добираюсь на метро от лаборатории до Латинского квартала. Сомневаюсь, что эту головоломку способны разгадать только два процента населения, если я ее разгадал. И я не почувствовал себя умнее, после того как понял, что воду пьет норвежский дипломат, а зебру держит исландец, живущий в зеленом домике.

Она из Гранады, и зовут ее Патрисия.

Я уже говорил, что мой отец — преподаватель рисования. Тридцать лет преподает в престижном столичном коллеже. Он единственный из всех, кого я знаю, может нарисовать от руки абсолютно правильный круг. Иногда я прошу кого-нибудь из случайных знакомых нарисовать круг карандашом в моей оранжевой тетрадке. У меня собралась уже целая коллекция, которая занимает тридцать страниц, — но лучше круга, какой на первой странице нарисовал папа, нет! Когда я показываю этот образцовый круг, все думают, что он нарисован при помощи циркуля. Из-за одного этого папа для меня герой — пусть он никогда не был на войне и не спас никому жизнь во время землетрясения.

Я единственный ребенок. Иногда жалею, что у меня нет братишки или сестренки, но родители никогда не хотели еще ребенка. Почему?

Я понятия не имею, чего они хотели, никогда их не спрашивал и не буду, но сам всегда склонялся к последнему варианту. Родители любят меня больше всех на свете, и я знаю, что они бы ответили именно так. Им хотелось, чтобы я был единственным, они хотели любить только одного меня. Ответ D. Да, это мой окончательный ответ, Жан-Пьер[3].

Мне нравится думать, что я не похож на других, но в хорошем смысле. А раз я один такой на свете, то я и придумываю иногда что-нибудь только для себя и ни с кем этим не делюсь — ни с друзьями, ни с родителями.

Я придумываю новые единицы длины, веса, расстояния. В моем мире они иные. Пусть я мечтатель, но от этого не перестаю быть реалистом и изобретаю собственные законы физики с высоты собственных фантазий.

Например, у меня самая маленькая единица времени — это удар сердца, что соответствует примерно двум секундам. И вот, например, я могу оставаться под водой не дыша двадцать сокращений сердечной мышцы (Ссм), то есть сорок секунд. Или еще: чтобы сварить яйцо вкрутую, требуется двести сорок Ссм. Идем дальше: расстояние от Лиона до Валанса поезд или автомобиль проезжают за час. Значит, фильм в кинотеатре длится в среднем два Лион-Валанс (единицы измерения не склоняем). Переходим теперь к завтраку: завтрак у меня — это день. Я работаю пять завтраков в неделю. А потом у меня два завтрака свободных. Иногда, желая избежать повторов, я называю день «оборот земли». Три оборота земли тому назад была суббота. И, наконец, для обозначения проходящих лет тоже нашлась особая единица — «налоговая декларация», ведь сказал же мне папа, что ее подают раз в год. Он сам заполняет мою налоговую декларацию, хотя однажды мне придется научиться делать это самому.

Я появился на свет тому назад тридцать налоговых деклараций, пятнадцать завтраков (иначе — пятнадцать оборотов земли), три Лион-Валанс и девять сокращений сердечной мышцы. Это знаменательное событие произошло в роддоме педиатрической больницы Робера Дебре, в девятнадцатом округе города Парижа.

Когда меня помыли, измерили, взвесили и вернули в палату, акушерка, кажется, весело сообщила родителям, что я «замечательный малыш, вешу как пятнадцать багетов — 3 кило 750 грамм». Багет — моя минимальная единица измерения веса.

Поужинав, я сразу отправляюсь к себе в комнату. Устал, долго не засижусь. На тумбочке меня ждет «Гамлет», карманное издание. Я читаю его уже в четвертый раз. Но сейчас я на него едва взглянул, и Лоуренс Оливье с обложки ответил мне странным, печальным взглядом. Сегодня вечером я буду читать «Тинтина и храм Солнца» — эту историю я читал уже двадцать раз, над ней и заснуть не стыдно.

Однажды я сделал открытие: рожица Тинтина, какую ни возьми про него книжку, всегда нарисована шестью штрихами. Шестью штрихами карандаша, и всё. Две маленькие дужки — брови, две точечки — глаза, закорючка — нос, запятая — рот. Всю свою жизнь Эрже играл с этими шестью штрихами, изображая ими на рожице своего персонажа всю гамму человеческих переживаний: радость, гнев, удивление, печаль…

Через несколько стрипов голова у меня падает, и я засыпаю, не подозревая, что спустя один оборот земли моя жизнь совершенно переменится…

Я гашу лампу у изголовья, и «Гамлет» — последнее, что я вижу. Неудивительно, что мой сон не обошелся без Шекспира. Во сне я вижу тысячу обезьян, они с бешеной скоростью стучат на пишущих машинках. Все происходит в подпольной мастерской в кипучем центре Лондона. Человек в старинных одеждах — я узнал тебя, Вильям Шекспир! — ходит по рядам и проверяет работу мартышек. Он разрешил им стучать по клавишам как хотят. На другое ему и рассчитывать не приходится: обезьяны по определению не имеют понятия о грамоте. И вдруг английский драматург поскальзывается на банановой кожуре, беспечно брошенной на пол одной из обезьян после завтрака. И Шекспир — самым первым в мире — пытается изобразить «лунную походку».

Я просыпаюсь. Два часа ночи.

Сгорая от жгучего любопытства, я включаю компьютер.

Так вот кто это был — Феликс Эмиль Борель! Французский математик в 1913 году в работе «Статистическая механика и необратимость» сослался на теорему о бесконечных обезьянах, напомнив об итоге их работы.

Суть этой теоремы сводится к следующему: если тысячи обезьян будут произвольно колотить по клавишам тысяч пишущих машинок неопределенно долгое время, то в конце концов они обязательно напишут «Гамлета».

Мысль Бореля наводит меня на мысль (потому что я и сам так нередко думал), что жизнь — это набор случайностей, что-то вроде колоды карт, которую тасует воображаемый крупье — некоторые называют его Господом Богом — и выкладывает одну за другой на протяжении нашей жизни. Кстати, недавно я узнал одну потрясающую вещь: тасуя карточную колоду в пятьдесят две карты, получаешь единственный в своем роде порядок, который, вероятнее всего, еще ни разу не встречался в истории человечества! Колода в пятьдесят две карты может лечь 8,06 × 1067 способами, то есть количество этих способов выражается числом из шестидесяти восьми цифр.

А создатель обезьяньей теоремы мог бы выбрать в качестве результата не обязательно Шекспира. Точно так же обезьяны могли бы написать и Библию, хоть это и звучит кощунственно, или любую другую книгу, или еще какую-нибудь литературную продукцию. Однако по причине, известной лишь ему самому, математик выбрал «Гамлета» — ту самую книгу, что сейчас меня захватила. Это что, какой-то знак? Знамение? Без изъяна? «Без изъяна — обезьяна» — вроде даже рифмуется…

Люди, кладущие жизнь на пустые теории вроде этой, на которые всем остальным наплевать, — моя страсть. Сна уже ни в одном глазу, и я несколько часов, несколько Лион-Валанс, глотаю все, что человек придумал по поводу теоремы о бесконечных обезьянах.

На сайте под названием «Имитатор шекспировской обезьяны» я прочитал, что один человек в 2003 году проделал эксперимент, имитируя мартышек, стучащих по клавишам пишущих машинок как им заблагорассудится. В том же 2003-м году американские студенты поставили эксперимент с настоящими обезьянами — горными макаками с острова Сулавеси. Им на целый месяц в их клетке предоставили в полное и свободное пользование компьютерную клавиатуру. И выяснилось, что за этот месяц обезьяны заполнили только пять страниц и почти исключительно буквой «Ш». («Шекспир»? А может, «шимпанзе»?) Еще приматы долбили клавиатуру камнями, мочились на нее и какали. Далековато от шекспировского романтизма!

Я закрываю глаза и начинаю вслепую стучать по клавиатуре. Через пять минут, расквасив все пальцы, прекращаю опыт, решив, что это и скучно, и небезопасно.

С нетерпением открываю глаза и вижу результат — он сияет во мраке спальни подобно тысяче звезд:

Из произвольно набранных мною 2 273 знаков (я узнал их количество в тексте, воспользовавшись в программе Word опциями «Рецензирование» и «Статистика») мне удалось выловить только три слова: «панель», «робот», «шерсть». Сомневаюсь, что хотя бы одно из этих слов присутствует в подлиннике «Гамлета».

Если бы Феликс Эмиль Борель не умер 3 февраля 1956 года в Париже, а оказался сейчас в моей комнате — я бы ему сказал: «Обезьяны не могут писать как Шекспир, они всегда пишут черт знает что!».

И все же вероятность того, что обезьяна в точности воспроизведет пьесу вроде «Гамлета», хотя и ничтожна, но не равна нулю.

И я задаю себе вопрос: какова же вероятность того, что оба моих начальника в один и тот же миг станут жертвами одной и той же катастрофы?

Одна десятитысячная? Или стотысячная?

Умножьте сто тысяч еще на тысячу, и вы получите вероятность их гибели в одной и той же катастрофе.

Я бы ни за что не поверил в такое, если бы в утренних одиннадцатичасовых новостях не увидел собственными глазами после экстренного сообщения фотографии — а на них и Рашид, и мсье Здоровьяк…

Рашид Хеллауш и мсье Здоровьяк рядом, в одной фразе диктора?! Да быть такого не может! И все-таки диктор экстренного выпуска новостей только что произнес именно их имена, и именно их фотографии я вижу на экране нашего телевизора.

Я один дома, как в том фильме, где играет Маколей Калкин, самый высокооплачиваемый ребенок-актер за всю историю кино, ставший крестным кого-то из детей Майкла Джексона, — правда, никто не пытается ограбить меня в рождественские каникулы. Слишком рано: на дворе еще только осень.

Делаю звук телика громче.

Вчера вечером самолет «Эйр Франс», летевший в Рио-де-Жанейро, разбился на линии А1 через несколько минут после взлета в аэропорте Шарль-де-Голль. Рашид Хеллауш сидел за рулем своего семейного внедорожника и ехал по окружной к себе в Трамбле-ан-Франс, когда получил в ветровое стекло, то есть прямо в лицо, удар левого двигателя IAEV2500-А1 весом в две тонны от рухнувшего аэробуса А320.

Теперь я понимаю, почему сегодня утром, явившись в магазин, я увидел на окнах металлические жалюзи. Теперь я понимаю, почему в 10:00 утра, когда тысячи туристов уже штурмуют улочки Монмартра, мне пришлось ждать Рашида на террасе кафе. Теперь я понимаю, почему все мои эсэмэски и звонки остались без ответа. Теперь-то я понимаю, почему я очень долго ждал, но, как в песне Джо Дассена, «он так и не пришел».

Я ошарашенно уставился в телевизор.

За несколько секунд я потерял Рашида и лишился мсье Жана Здоровьяка — я предпочел бы узнать его имя при более благоприятных обстоятельствах.

Мне не по себе от того, что я больше никогда их не увижу. Я не думаю о себе, о работе, о будущем, только что полетевшем к чертям собачьим; я думаю о двух этих людях, о том, что я совсем их не знал, — как ни парадоксально, смерть придала им в моих глазах весомости, какой они не имели, пока были рядом. До меня вдруг доходит, что у мсье Здоровьяка и у Рашида наверняка был дети, жены, родители, которые любили их и которых любили они. Нетрудно представить, каково им сейчас: весть раздавила их, уничтожила, они выплакали все глаза.

Я фотографирую телеэкран с сообщением крупными буквами — хочу остановить, обессмертить мгновение. И правильно делаю: диктор уже перешел к прогнозу погоды.

Выключаю телик и поднимаю глаза к потолку. Мой взгляд, как у Супермена, проникает сквозь бетон потолка, потом через мою комнату, крышу дома — и наконец, он в облаках. В этот миг пятьсот тысяч человек находятся в небе на высоте одиннадцать тысяч километров, летят со скоростью более восьмисот километров в час внутри металлической конструкции весом около сорока пяти тонн.

Самолет — самое надежное транспортное средство в мире. Вероятность разбиться в самолете — одна миллионная. К тому же в девяносто процентах авиакатастроф находятся выжившие. То, что произошло с моими начальниками, в высшей степени невероятно. Но ведь и невероятная вероятность не равна нулю — как в случае обезьян и Шекспира.

Точно чертик на пружинке, который выскакивает из коробки, стоит лишь поднять крышку, я соскакиваю с софы и несусь вверх по лестнице. У себя в комнате открываю шкаф и вынимаю толстую папку, полную тетрадок. Пять минут — и вот она, информация, какую я искал. Запись сделана 18 апреля 2011 года. Я записал в одну из зеленых тетрадей, что может помочь выжить в авиакатастрофе: лететь надо в брюках и рубашке или футболке с длинным рукавом, в удобных ботинках. Широкая одежда исключается, ею можно за что-нибудь зацепиться, и потом рядом с фюзеляжем очень мало места. Одеться для полета в самолете — не значит по погоде той страны, куда летишь. Уверен, мсье Здоровьяк отправился в Рио в рубашке с коротким рукавом, чтобы не отличаться от окружающих при прилете. Но правила выживания прямо говорят: нельзя забывать о странах и зонах, над которыми вы пролетаете. Воды Атлантического океана холодны как лед. В случае весьма неприятного форс-мажора посадка на воду в шортах и маечке не сулит благополучного исхода. С собой всегда надо брать толстую куртку: она поможет, если вам суждено выжить в авиакатастрофе, которая погрузит вас в воду или ударит о твердую землю. Куртка предохранит вас от возможных ушибов и переломов. Одежда должна быть хлопчатобумажная, она не такая воспламеняемая.

Я никогда не летал на самолете — но если вдруг случится, обязательно возьму пуховую куртку, и пусть все смеются себе на здоровье, потому что летим-то мы в Марракеш.

Пересечение судеб моих двух начальников наводит меня на мысль об авиадиспетчерах. Диспетчеры военных самолетов отличаются от гражданских. Задача военных — свести два истребителя в одной точке, задача гражданских — избежать столкновений во что бы то ни стало и следить, чтобы воздушные суда никогда не пересекались друг с другом.

Но тут они ни при чем: никаких авиадиспетчеров — ни военных, ни гражданских — не учат разводить на максимально далекое расстояние аэробусы А320 и семейные внедорожники.

12 часов 55 минут.

На сей раз я прихожу на работу вовремя, даже чуть-чуть раньше.

В лаборатории царит возбуждение, какого я никогда не видел в этой тихой заводи.

— Ты уже в курсе? — встречает меня Элен. — Теперь, раз мсье Здоровьяк нас покинул, новым шефом будет Голуа — и, кажется, после обеда он собирается всех уволить.

Из глаз Элен катятся слезы. Не потому, что она боится увольнения, и не потому, что новым директором предприятия стал Голуа и наша жизнь превратится в кромешный ад, — нет, ей жалко мсье Здоровьяка, хорошего человека.

Глядя на нее, я тоже плачу. Бывший наш патрон столько для меня сделал! Считал меня таким же сотрудником, как остальные, видел во мне мужчину, взрослого человека. Скверно устроена жизнь. Всегда первыми уходят лучшие. Может, потому, что после смерти наступает чудесная жизнь и они заслужили ее раньше нас? Но даже если так, то и мсье Голуа следовало бы хоть немножко подкоптиться в огне пылающего самолета или огрести по зубам мотором от А320. Ему бы это пошло на пользу — так я думаю.

Спустя полчаса нас всех собрали в зале, где мы обнюхиваем подмышки разных красавчиков. Построили в два ряда, будто мы расстрельная команда. Но скорее расстреляют сейчас нас.

Второй ряд, наверное, не видит Голуа, потому что он очень маленький, а Голуа разворачивает лист бумаги и читает торжественную речь. Он сожалеет о безвременном уходе нашего президента, обещает продолжать начинания своего предшественника и придерживаться в управлении предприятием той же линии, что и раньше, как будто прежний хозяин не покидал нас. Ради этого он, видите ли, обязан некоторых людей уволить, ибо лично ему кажется, что в таком количестве обнюхивателей необходимости нет.

Первое названное имя оглушает меня словно пушечный выстрел. Потому что оно мое. Затем следуют Мирей, Бернадетта, Мишлин и… Элен, то есть все те, кого Голуа на дух не выносил. Вот так совпаденьице!

Элен опять в слезы. Я терплю, стиснув зубы. Папа всегда говорит: если сильно нервничаешь — стисни зубы и считай до шестидесяти восьми. И я начинаю считать.

Один, два, три…

— Все, кого я не называл, могут вернуться к работе, — сообщает эта свинья, хлопнув в ладоши. Он чувствует себя пашой, отдающим приказ рабам.

Десять, одиннадцать, двенадцать…

В конце концов, может, не так уж и плохо избавиться от измывательств мелкого кровопийцы, который не заслуживает ни любви, ни доверия…

Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь…

Вчера я был инвалидом с двумя зарплатами. Сегодня я опять просто инвалид. Инвалид, который не работает и не может себя прокормить. Но это, в конце концов, нормально для такого инвалида, как я. Я снова становлюсь нормальным, а ненормальным я был скорее до этого. Так что есть с чем себя поздравить.

Сорок два, сорок три, сорок четыре…

Ненавижу терпеть.

Элен поглаживает меня по плечу. Странно — меня больше заботит ее положение, чем мое собственное. Ей уже много лет. Я-то знаю, что как-нибудь выкручусь. К тому же магазинчик Рашида никуда не делся. Хотел бы я знать, кто теперь его перехватит.

Пятьдесят один, пятьдесят два, шестьдесят восемь!

Я разжимаю зубы и покидаю зал, выкрикивая в лицо новому начальнику все известные мне нецензурные ругательства. Четыре женщины, выходящие вместе со мной, покатываются со смеху. Остальные прыскают в кулачок. Раз уж меня увольняют по причине моего дебилизма, этим я и воспользуюсь.

Прости-прощай и работа в сувенирной лавке покойного Рашида.

Владелец магазинчика теперь его брат, сегодня утром он нагрянул с друзьями — я как раз сидел на террасе бара напротив и пил кофе. Они все упаковали и погрузили в большой грузовик. Когда я поинтересовался, что он собирается делать с сувенирами, он ответил, что заберет их с собой в родные края и там раздаст самым бедным, а магазин продаст, — ему тяжело продолжать бизнес без брата, а мне он желает удачи.

Поглядев, как грузовичок исчез за углом улицы Мулен-де-ла-Галетт, я невольно представил себе ватагу марокканской детворы в глухой деревушке, сплошь одетую в футболки с надписью «I love Paris» и вышитые береты.

Пойду-ка я домой.

Больше меня все равно нигде не ждут.

Вчера вечером за ужином я сообщил новость папе с мамой. Если бы мама не поднялась из-за стола, не включила телевизор и не увидела на экране крупным планом фотографии обоих моих погибших начальников, она бы ни за что мне не поверила. Она говорит, что я вечно что-то выдумываю и однажды со мной случится то же, что с Пьером из сказки «Пьер и волк». Как раз вчера вечером так и случилось. Ненавижу, когда я говорю правду, а мама не верит. Ненавижу сильней, чем когда она не верит, а я вру.

Я прокручиваю в памяти вчерашнюю сцену.

Мама сразу задергалась и принялась грызть ногти, как в детских мультиках. Топчется на месте и приговаривает: «Как же ты теперь, мой Гаспар, бедняжка?»

Папа спокойно сидит за столом и ест, иногда поглядывая в телевизор. Прожует и повторяет: «Да сядь ты, Мари, наш сын справится, эту проблему он должен решить сам».

Услышав папины последние слова, она чуть не подпрыгнула.

— Сам? Мой малыш? Никогда!

— Мари, если я говорю «сам», это не значит, что ему не надо помогать, что его не нужно поддерживать.

Папа старается не обострять ситуацию, он знает: схлопотав от жены пощечину, будет долго вертеться волчком внутри брюк. Выражение — супер, я его обожаю.

Тут я вмешиваюсь.

— А что, если и я вставлю свое словечко? Как-никак, речь идет о моем будущем.

Я излагаю им свой план: на протяжении месяца я ищу себе новую работу. А если не нахожу, мы все вместе уезжаем в Австралию — там я буду меньше весить и смогу освоить «лунную походку». Но этого я им не говорю. А то папа опять рассердится.

Уже несколько дней я сижу без дела, разве что посуду мою.

Целыми днями и добрую половину ночи залипаю в интернете, и красные и зеленые тетрадки заполняются самыми разными сведениями одна за другой.

На исходе шестого дня я совершаю открытие.

Меня осеняет, когда я смотрю по кабельному телевидению «Старски и Хатч». В эпизоде Хатч высмеивает Старски за благоговение перед своим автомобилем. Свой «форд гэлакси» Хатч считает всего лишь средством передвижения, а «торино» напарника называет «помидор и сбоку бантик». «Торино», говорит он, привлекает к себе внимание не хуже пожарной машины — ему только лестницы сбоку не хватает! И за всю серию Хатч сядет за руль пресловутого автомобиля всего трижды и всего на несколько секунд.

Телевизор иной раз действует не хуже прустовской «мадленки»[4]. Вновь увидев любимых героев детства, длинноволосых, в брюках клеш, бодро колесящих на красно-белом «форде торино» по улицам Бэй-сити — выдуманного города, за которым угадывается Лос-Анджелес (да еще как угадывается: в одной из серий Хатч так прямо и заявляет, что служит в полиции Лос-Анджелеса!), я переношусь в те времена, когда на своей родной улице играл с приятелями в серии, увиденные накануне. Я был Дэвидом Майклом Старски, потому что я темноволосый. А Рафаэль с шапкой светлых волос — у него отец-швед, — обожавший Джонни Холлидея, изображал Хатчинсона. После обеда мы всегда играли в выслеживание близнецов. Немного воображения, и наш квартал становился местом охоты, подвалы — борделями, хотя мы не очень-то понимали, что это такое, а подъезд моего дома — полицейским комиссариатом, где мы допрашивали подозреваемых, извлекая фамилии из телефонного справочника. Револьвером мне служил банан — я затыкал его за брючный ремень под курткой, и, когда выхватывал, он превращался в грозное оружие Старски.

Словом, сегодня, когда я снова смотрю сериал своего детства, я открыл для себя, что все еще мечтаю стать сыщиком и раскрывать крупные преступления.

Никогда не понимал смысла — называть свое предприятие «ААА» только для того, чтобы твои данные стояли на первой странице телефонного справочника. В итоге там стоит великое множество предприятий с одинаковыми названиями, а ты-то хотел выделиться среди других, хотел, чтобы тебе звонили в первую очередь.

Имей я частное агентство, назвал бы его «Агентство „Шекспир и компания“». Вот это впечатляет! А то — «ААА такси», «ААА зубной врач», «ААА страховое общество»… Мне такая колбаса из АААА не по вкусу. По мне, так незачем колбасить так много ААААА.

Ну да ладно, прежде чем заводить собственное дельце, мне надо набраться опыта и поработать у настоящего детектива. И я в поисках внушающего доверие агентства исключаю все «ААА детективные агентства», какие вижу первыми на желтых страницах. Исключаю и «ХХХ детективное агентство» — мне кажется, это отдает порнушкой. Останавливаю выбор на агентстве «Услуги детектива: service & versa». Люблю игру слов, и лигатуру тоже (то есть значок & вместо простого союза «и»).

Несколько кликов — и нахожу в «Гугле» точное местонахождение этого агентства. Опция «Поиск улицы на карте» выдает мне фотографии улицы и дверей.

Это в девятнадцатом округе, второй этаж дома номер пять по улице де Фет, маленькой тихой улочке, соединяющей улицу Бельвиль с площадью де Фет. Кликаю верхнюю точку. На втором этаже, на свежевыкрашенном балконе, видны горшки с голубой горечавкой и геранью, за цветами явно отлично ухаживают.

Важно самое первое впечатление — следующее не бывает таким же благоприятным. «Услуги детектива: service & versa» прекрасно это поняли и сделали ставку на балкон!

Еще немного пошарив по интернету в поисках сведений о профессии сыщика на случай возможного собеседования, я вешаю на шею фотоаппарат, надеваю шляпу сафари и выхожу на улицу, полный решимости стать самым великим столичным детективом.

Преимущество сверхчувствительного обоняния — в том, что оно позволяет узнавать станции метро по запаху: каждая пахнет по-своему. Они как отпечатки пальцев — все на одной руке, но каждый особенный. «Насьон» пахнет свежеиспеченным круассаном, «Лионский вокзал» — мочой, «Конкорд» — грязным голубем, а «Шатле-лез-Алль» — горячим кофе. Однажды я славно развлекся, составив целую опись всех этих запахов в своей зеленой тетрадке, и пришел к заключению, что в Париже больше станций с неприятным запахом, чем с приятным. Если бы меня избрали мэром столицы — я бы начал с того, что распорядился опрыскать станции духами: пусть каждая пахнет каким-нибудь цветком. Париж заблагоухал бы как летний луг. И люди стали бы повеселее, уж это точно.

Мой пункт назначения — «Площадь де Фет» — пахнет жавелевой водой и лимоном. И это логично: я вижу уборщицу с ведром и щеткой.

Я быстро нахожу угол улицы с цветущим балконом. Единственная разница между реальностью и фотографией из «Гугла» — это лысый человечек, который поливает цветы и капает водой сверху на тротуар. Ныряю под козырек и нажимаю кнопку домофона: она расположена в аккурат под чуть отклеившейся бумажкой с надписью «Услуги детектива: service & versa».

Через несколько секунд мужской голос интересуется, кто я такой. Отвечаю: «Гаспар». К моему великому удивлению, этого достаточно, чтобы дверь открылась.

Этажом выше человечек встречает меня в дверях. Я узнаю лысого, что только что поливал цветы.

Широко улыбаясь, он приглашает меня войти, широко улыбаясь, проводит к себе в кабинет, широко улыбаясь, наливает кофе и, широко улыбаясь, указывает на стул.

Но вот незадача — от широкой улыбки не остается и следа, когда на его вопрос, чем он может мне помочь, я отвечаю: «Ищу работу».

Клиент с лишней хромосомой для него не проблема, а вот служащий с лишней хромосомой совсем другое дело. Скрестив руки на груди, он окидывает меня сумрачным взором.

— А диплом у вас есть? — наконец спрашивает он.

— Вы хотите сказать «удостоверение профессиональной квалификации, дающее право работать частным сыскным агентом»?

«Частным детективом» — так говорят только в кино.

Лысый человечек качает головой. Он впечатлен.

— Я и сам не сформулировал бы точнее.

— Нет, диплома у меня нет.

— В таком случае приходите, когда получите. Не стану вас провожать — вы знаете, где выход.

Полагая, что разговор окончен, человечек снова старательно изображает самую прекраснодушную улыбку и встает. Дверь на балкон за его спиной открыта. Он жадно хватает маленькую желтую лейку и собирается туда выйти.

— Чтобы стать частным детективом во Франции, — говорю я, — надо быть совершеннолетним, иметь чистое досье, бакалавриат плюс два года учебы в вузе, хорошую физическую подготовку, водительские права и свою машину. Ну что же делать, если я не учился в университете, у меня нет прав, и вы прекрасно понимаете, что на трудовом рынке есть парни гораздо крепче меня.

Человечек оборачивается. Лейка у него в руке наклонилась.

— В таком случае, молодой человек, позвольте вам сказать, что вы никогда не станете детективом. И еще — если хотите, дам совет: боюсь, вы слишком бросаетесь в глаза в полосатой шляпе сафари и с фотоаппаратом на груди. В джунглях вас бы, может быть, и не заметили, но в Париже… позвольте мне усомниться.

— Вы не правы. Шляпа и фотоаппарат — два непременных атрибута настоящего туриста. Я отлично вписываюсь в парижский пейзаж. И мне, хоть сам я никогда не путешествовал, до тонкости известна психология туриста.

— Это вам только кажется.

— Да видел я передачи по телевизору про ваших профессионалов! Вязаные шапочки, подставные пары, униформы почтальонов. Ради слежки рядитесь в кого угодно, ломаете комедию, и все это видят. А я не маскируюсь. Я такой, какой есть. Все по правде — вот мне и верят. Вы наверняка думаете, что нет лучше маскировки, чем прикинуться слепым? Уверен, надевали черные очки, брали палку-поводырь — и все о’кей! Не так, что ли?

— Да, действительно, я нередко использовал такую стратегию, — согласился он, весьма довольный собой.

— Удобное прикрытие, если только срабатывает. Закавыка в том, что кто-нибудь да подумает, что слепым вы прикинулись. А вот чтобы кто-то дауном прикинулся, такое точно в голову не придет. Потому что так не бывает. Потрогайте мое лицо — оно мое и есть. И в этом мое преимущество.

С минуту тип обдумывает мой контрдовод. Покачивает яйцевидной головой и сквозь зубы цедит: «Верно». На палас проливается несколько капелек воды. Я готовлюсь нанести последний удар.

— Я решил загадку Эйнштейна меньше чем за час.

— Ту, где зебра и стакан воды?

— Ту самую.

— А я ее решил за двадцать минут.

— При всем уважении, мсье, но вы-то не даун.

Услышав мое замечание, он не может не улыбнуться. И это первая искренняя улыбка за наш разговор. Он выходит на балкон и начинает поливать герани.

— Мне очень жаль, но у меня нет для вас работы.

Встаю и кладу свою визитную карточку на стол. Кусочек бумаги с моим именем, адресом и домашним номером телефона. Я и логотип сделал — вырезал на картофелине лупу, залил синими чернилами и впечатал рядом с моим рекламным слоганом: «Гаспар, очень-очень-очень особенный детектив».

По дороге домой в метро прозвучал через громкоговоритель металлический голос машиниста: «Дамы и господа, прошу вас подождать две минуты по той простой и очевидной причине, что меня самого попросили подождать на этой станции две минуты».

Невольно улыбнувшись, записываю фразу в зеленую тетрадку.

Еще немного — и я дома. Мама сидит на софе. Листает журнал.

Я присаживаюсь рядом. До чего же мама красивая! Не представляю, как такую красавицу угораздило произвести на свет такое чудовище. И думаю: а что, если она сердится на меня за то, что я родился таким?

Она оборачивается ко мне, прежде чем снова уткнуться в журнал, и ласково мне улыбается. Ее улыбки для меня — маяки во время бурь. Ее улыбки — доказательство, что она любит меня всем сердцем. И от этого я чувствую себя счастливым.

Я смотрю в окно. Пошел дождь. И я сразу думаю о детективе: напрасно, значит, он так старательно поливал цветы — это все равно как намывать до блеска машину перед самой грозой. Я вот думаю о детективе, а он никогда мне не позвонит, и я никогда не буду на него работать. Потом я думаю обо всех детективах, у которых мне никогда не суждено работать.

А ведь совсем недавно я продавал китайцам Эйфелевы башенки, а русским — музыкальные шкатулки с песней «Жизнь в розовом цвете» Эдит Пиаф, я обнюхивал подмышки юных красавчиков, и меня собирались перевести в женский отдел. Совсем недавно я был счастлив, ведь я был не таким инвалидом, как другие. Потому что я и не был вовсе инвалидом. Совсем-совсем недавно.

Через три недели после встречи с детективом, то есть ровно накануне того дня, когда я проиграю пари, которое заключил с папой и мамой — что я-де устроюсь на новую работу за месяц, — дома вдруг звонит телефон. На часах 14 часов 30 минут. Я лежу на софе в гостиной и смотрю невероятно пошлый американский сериал. У меня в руках пластиковый стакан с попкорном, и я нащупываю на дне последние зернышки, какие еще не успел съесть. Я ем только те, что надулись и лопнули, простые безжалостно отбрасываю. Подсчитаю и предъявлю в супермаркете претензию — пусть вернут деньги за нелопнувшие кукурузные зерна.

— Гаспар Дж. Ш.?

Я мгновенно узнаю тоненький голосок лысого человечка из агентства частных расследований. Наверняка сейчас у него на лице одна из тех самых улыбок, широких и натужных. А может, даже и лейка в руке.

— Анри Босси из агентства «Услуги детектива: service & versa». Несколько дней назад вы приходили к нам и предлагали свои услуги.

Обожаю манеру говорить «нам», чтобы все думали, будто у него целый штат, хотя он там только один и есть. Выдерживаю небольшую паузу — даю понять, что я человек занятой и уже успел про него забыть.

— Ах да, мсье Босси! Это ведь вы сказали мне, что я никогда не стану частным детективом?

Человечек пускается в объяснения: спустя несколько дней после моего прихода ему предложили довольно необычное дело, и он сперва от него отказался. Один богатый бизнесмен только что потерял единственного сына, пообещал заплатить кругленькую сумму в миллион евро, если детектив сумеет найти доказательства, что его сына убили. Сын был слабоумным инвалидом и с пятнадцатилетнего возраста находился в специальном интернате под Парижем. Полиция подтвердила заключение, что смерть наступила в силу естественных причин, однако отец в это не верил.

Анри Босси объясняет мне, что, хотя вознаграждение очень соблазнительное и оно именно сейчас было бы ему очень кстати, он отказался, так как не может работать в совершенно неизвестной ему среде, где он не сможет остаться незамеченным. А потом он наткнулся на мою визитку — выбрасывая мусорное ведро, — вспомнил обо мне и о нашей небольшой дискуссии относительно искусства маскировки. И рассудил следующим образом: кто в интернате для умственно отсталых заподозрит человека с синдромом Дауна?

Я нахожу его вывод неуместным, оскорбительным, неполиткорректным, обывательским. Но, как ни парадоксально, считаю, что впервые за время нашего знакомства этот господин говорит что-то дельное.

Спрашиваю, почему его больше не смущает отсутствие у меня диплома. Он пеняет мне за злопамятство, приносит извинения за все, чем мог меня задеть, и просит как можно скорее зайти к нему в агентство.

Маятник Фуко — тот, что в парижском Пантеоне, — единственная и уникальная неподвижная точка Вселенной. Я часто слышу, что папа так называет нашу маму. Красиво. Он говорит, что мама для него — единственная неподвижная точка Вселенной. И я говорю то же самое, когда мне хочется отогнать мысль, что в нашем мире нет ничего постоянного: все течет и все изменяется.

Вот и доказательство — станция метро «Площадь де Фет», еще недавно так приятно пахнувшая жавелевой водой с лимоном, сейчас пахнет рыбой. Если уже невозможно доверять собственному носу, чтобы опознать станцию метро, к чему же мы все придем?

Разгадка ждет меня на выходе. Сегодня тут базарный день. Среди разложенного на прилавках мяса, устриц, камамбера я иду как инопланетянин. Черный смокинг, белая сорочка и черный галстук — я надел свой самый лучший костюм. Джеймс Бонд обычно поддевает вниз еще гидрокостюм, но я решил, что при данных обстоятельствах в нем нет необходимости. Поглядываю на всех этих людей, которые смотрят на меня и которым даже в голову не приходит, что вот-вот я стану величайшим частным детективом всех времен. Первым в мире частным детективом-трисомиком.

Проходя по рынку, я нащелкиваю несколько фоток своим «Олимпусом». Этот рынок — один из самых красивых в Париже.

На сей раз Анри встречает меня без лейки, но через оконное стекло я замечаю, что предмет из желтой пластмассы стоит рядом с мешком земли. Человечек выглядит еще плешивей, чем в прошлый раз. Еще немного — и проглянет его череп.

— Раз вы пришли, я заключаю, что вы по-прежнему заинтересованы в работе.

— Больше, чем раньше.

— Славно, славно. Возьмите, я приготовил для вас досье. В нем все, что вам может понадобиться, и еще — чек на 15 530 евро: это задаток. Расходов у вас не предвидится, поскольку вы будете жить и питаться в интернате.

— Превосходно, — говорю я самым непринужденным тоном, но про себя ликую.

Я не думаю ни секунды, что буду заперт в этом интернате, что вокруг меня будут люди вроде меня, а то и еще похуже. Я думаю только о деньгах и обо всем, что смогу на них купить. Маме — шикарное ожерелье, папе — галстук.

— Я внедряю вас в это заведение — кстати, очень привилегированное. Сам привезу вас туда, назвавшись вашим опекуном. Я уже позвонил в интернат и назначил время приезда.

— И когда же мы едем?

— Завтра.

— Превосходно.

— Вы останетесь там, пока не найдете убедительные улики. Если возникнут проблемы — сразу звоните мне, советую вам заучить мой номер телефона наизусть.

— Уже сделано. Сказать по правде, мне достаточно разок взглянуть, чтобы запомнить.

— Славно, славно. И еще одно. Напоминаю вам, что по закону вы не частный детектив. Вы действуете в ранге ассистента.

— Я на все согласен с той секунды, как у меня будет жетон!

Лицо собеседника стало на миг озадаченным.

— Без диплома нет жетона, Гаспар. У ассистентов не бывает жетона. Кроме того, при операции внедрения жетон для вас — дополнительная опасность, а если вас раскроют, вы провалите задание. Цель внедрения — именно в том, чтобы вас там не раскусили! Иначе я выдал бы вам мундир!

— Действительно. Вы правы.

С каким удовольствием я носил бы жетон частного детектива, но, в конце концов, так даже заманчивей — выполнять задание инкогнито.

— Если у вас больше нет вопросов, прощаюсь с вами до завтра. На сегодня вам есть чем заняться: вживайтесь в новую роль.

— Идиотских вопросов больше не задаю. До завтра, Анри.

Жму ему руку крепко, по-мужски, как настоящий частный детектив — и ухожу из агентства с толстой папкой под мышкой. Как актер, которому предстоит выучить роль в «Гамлете».

Мама довольна, что я так быстро нашел другую работу — хотя и с легкой подозрительностью отнеслась к перспективе моего внедрения, но ведь это всего на несколько дней. Заподозрив, что чек на 15 530 евро — фальшивка, она осмотрела и ощупала его со всех сторон и теперь втолковывает мне, что они с папой всячески старались держать меня подальше от таких заведений, не то что иные родители. В подобные места детей сдают только те родители, которые слишком мало любят своих детей. О детях нужно заботиться. Что они с папой и делают. Потом, довольная, кладет чек на кухонный стол.

— Ладно, ладно. Я горжусь тобой, милый.

Папа не произносит ни слова. Наверное, думает, что работа заставит меня забыть об Австралии. На его спокойном лице написано: «Вот видишь, я так и знал и тебе говорил: Гаспар сумеет подыскать себе работенку». Иногда папа нарочно напускает на себя равнодушный вид. А мне бы хотелось, чтобы он тоже выразил свои чувства — пусть бы тоже сказал, что мной гордится. Ну да ладно, людей ведь не переделаешь. Каждый такой, какой есть. А папа именно такой.

После ужина я закрываюсь в своей комнате. Досье толстое, а времени у меня мало. Трудно вообразить, чтобы кто-то исписал столько страниц, не имея намерения написать роман. И вот я приступаю к чтению. Что ж, в конце концов, это дело и читается как роман.

Я узнаю, что Патрик Визон страдал глубоким слабоумием (не очень удачная формулировка), причем врожденным. При родах он застрял в родовых путях, и кислород не поступал в мозг как раз столько времени, чтобы он успел стать овощем. Но мало этого, чтобы извлечь младенца, матери сделали кесарево сечение, и она умерла от последствий операции. Внутреннее кровоизлияние. Жерар Визон, богатый бизнесмен, у которого было все, чего душа пожелает, в одночасье лишился жены. А сын у него родился полуживым-полумертвым. Жерар Визон ухаживал за ним долгое время, а потом не выдержал, не мог уже видеть сына в таком состоянии и решил определить его в специальный интернат. Дело было еще в том, что когда сам он пробовал начать жить заново, происходила одна и та же кошмарная сцена. Стоило ему после романтического ужина в итальянском ресторанчике привести к себе домой потенциальную спутницу жизни, и она, удобно откинувшись на софе, уже нежно целовала мсье Визона, в гостиную с оглушительным треском газонокосилки въезжала инвалидная коляска, а в ней — нахохлившийся овощ-подросток. Он подъезжал прямо к паре влюбленных голубков и вперивался в них остекленевшим, неподвижным и безжизненным взором.

— Кто это?! Боже!

— Ничего страшного, это мой сын. Он инвалид.

— И он вот так и будет на нас смотреть?

— Не обращай внимания, я уже привык. Он пребывает в иных мирах.

— Прости, не могу, — отвечали все подруги одинаково.

Они тотчас же вскакивали, хватали сумочки, убегали и больше никогда не возвращались. Жерара это печалило: он понимал, что, имея у себя дома такого сына, не сможет начать новую жизнь. Он его любил, но при этом сам так хотел влюбиться, встретить женщину, которая заставит его сердце забиться чаще и забыть трагедию, преследовавшую его изо дня в день. Скрепя сердце он отправил Патрика в приют. Видеться с ним приходил по воскресеньям. И с каждым разом возвращался домой все печальнее.

А теперь сынок умер, и отцу стало еще хуже. Он стал еще печальней. Ведь сын есть сын, и его любят, даже если он просто овощ. Но к услугам частного детективного агентства он обратился по другой причине. Жизнь его сына была весьма солидно застрахована, но вы сами понимаете, что самоубийственных страховок не бывает, и никто не застрахует парализованный овощ, не обеспечив себя надежными гарантиями. Это же все равно, что страховать самоубийцу. В общем, одна из статей страхового договора гласила: отцу не возместят никакую сумму денег в случае естественной смерти или кончины, вызванной последствиями болезни, от которой страдал Патрик.

И вот отец узнаёт, что сынок умер во сне, он пугается и понимает, что все его миллионы евро уплывут от него, даже не попрощавшись. А как раз теперь дела у него идут плохо, деньги ему очень нужны, он и так их очень много потерял. А главное — в глубине души он чувствует, что его сынка убили. И в его душе разверзся ад.

И мне предстоит шагнуть в этот ад.

Анри Босси заезжает за мной на своей машине. Специнтернат находится в восточном пригороде Парижа, за Венсенским лесом. Сейчас 16:00, с учетом напряженного движения добираться туда не меньше часа.

По пути Анри задает мне вопросы, желая отполировать мою роль до блеска и проверить, готов ли я. Мой внешний вид ему явно нравится. На мне желтые бермуды, гавайская рубашка и шляпа сафари. Не забыл я и о детали, которая выглядит убийственно: кожаные сандалеты, надетые на носки. На шею я повесил мой неразлучный фотоаппарат.

— Меня зовут Гаспар. Мои родители умерли несколько лет назад. Папа захотел испытать свою силу и решил разломать руками треснувший пень, но трещина защемила ему руки, вырваться он не смог, и его сожрали волки. А мама умерла со смеху, когда смотрела фильм «Рыбка по имени Ванда». Ее сердце билось со скоростью двести пятьдесят, потом пятьсот ударов в минуту, пока не сдалось и не перестало биться вовсе…

— Скажи лучше, родители погибли в автокатастрофе.

— Правда? А я-то радовался, что так здорово придумал. Насчет папы — меня вдохновила история о смерти Милона Кротонского, греческого атлета пятого века до Рождества Христова.

Пусть я всего лишь играю роль — но при мысли, что папа и мама умерли, слезы невольно наворачиваются на глаза.

— У меня IQ, полагаю, девяносто семь. А что касается вас — вы рантье и заядлый игрок. Крутое невезение в казино вынудило вас расстаться с двумя домами и тремя баснословно дорогими коллекционными машинами. У вас больше нет средств меня содержать. И со смертью в душе вы расстаетесь со мной.

— Скажи лучше, что я твой старый дядюшка.

«Форд фиеста» сворачивает с шоссейной дороги, проезжает через большие ворота из кованой стали и едет по узенькой аллее. Сад и большой дом выглядят так, будто сошли со страниц романов Агаты Кристи. Старый буржуазный особняк с фонтаном у центрального входа. Здесь машины разворачиваются, прежде чем высадить гостей у крытого подъезда, как в больших отелях.

Навстречу уже вышла группа приема. И сразу становится ясно, что это не отель: весь персонал в белых халатах. Мужчина и три женщины, сухопарые, прямые как палки, руки у всех заложены за спину. Мужчина, крайний слева, весьма импозантен. У него плечи пловца — и я сразу вспомнил мсье Здоровьяка. Как только мы выходим из машины, он сразу же подходит к Анри.

— Мсье Жюль Верн?

Вот тебе и на! А мои истории со смертью родителей, значит, слишком затейливы для моего компаньона?!

— Собственной персоной.

— Полагаю, славный мальчик — это Гаспар.

«Славный мальчик». У меня такое чувство, что он говорит о собачонке. «Славный песик…»

— Да, это Гаспар.

— Я профессор Дега — фамилия, знаете ли, как у художника. И я руковожу этим заведением уже… Пф-ф… Да неужто я такой старый?

Он смеется собственной шутке. Анри из вежливости подхохатывает. А я — нет: мой предполагаемый IQ девяносто семь не дает мне возможности понимать шутки.

— Познакомьтесь: мадам Постелли и мадам Бацилли — соответственно, заведующая акклиматизацией и составительница лечебных программ. Мы считаем делом чести обеспечить нашим гостям максимальный комфорт.

— Славно, славно.

Если мадам Бацилли — молодая, красивая и соблазнительная женщина, то мадам Постелли — полная ее противоположность. Постелли-Кастрюлли. Мысленно я уже скандирую про себя этот слоган. Желтые как солома волосы падают ей прямо на толстые золотые очки, и одета она как монашка. Не пойму, как такая уродина может помочь здесь освоиться. Скорее сподвигнет взять ноги в руки и убежать от ненормальных и этой злюки.

Профессор Дега подходит ко мне и снисходительно, словно четырехлетнему ребенку, объясняет, что должен чуть-чуть поговорить с моим дядюшкой наедине. Оставляет меня прогуляться по саду и погреться на солнышке, а сам исчезает в доме вместе с Жюлем Верном, сиречь Анри. Женщины, точно эскорт амазонок, торопливо семенят следом за ними.

Я оборачиваюсь и вижу, что я здесь не один. Несколько человек, небольшая группка, подошли ко мне чуть ли не вплотную и уставились, будто я инопланетянин.

Передо мной во всей красе «ничейная земля» человечества — terra incognita, та самая, от которой оберегали меня папа с мамой, от которой всегда держали подальше. Впервые за свои тридцать лет я обнаруживаю, что она существует, а до этого я даже не подозревал, что она есть.

Оказавшись в этом заведении, я чувствую примерно то же, что американские индейцы, загнанные в резервацию, варшавские евреи, запертые в гетто.

Все эти люди похожи на меня. Однако в глубине души я чувствую, что у меня с ними нет ничего общего. Мы разные. И пока я думаю об этом, они обступают меня со всех сторон, глядя широко раскрытыми глазами, точно зомби, готовые меня сожрать.

Вот уже час, как уехал Анри — единственная ниточка, связывавшая меня с внешним миром и свободой. Теперь никто здесь и не подозревает, что я частный детектив под прикрытием. Я тридцатилетний даун с лишней хромосомой, мой IQ чуть больше, чем у того воробья, что сейчас чирикает над моей головой, сидя на ветке.

Слева от меня сидит Лили — тоже даун, у нее облик крошечной девчушки: цветастое платьице, волосы завязаны в хвостики, и она не расстается с тряпичной куклой, у которой нет обеих рук; Лили нежно зовет ее Безручкой. Я едва в обморок не грохнулся, когда узнал, что ей сорок два года. Справа — Рафаэль, но его здесь зовут Селин. Сначала я подумал, что в честь писателя, но оказалось — потому что он всегда ходит с плеером и в наушниках у него Селин Дион. Иногда он роняет ложку и затягивает громким голосом: «My heart will go on». А потом жует себе кусочек хлеба, как будто песню орал не он. Да уж, куда там «Путешествию на край ночи».

Уже 18:00, и мы сели ужинать. Погода стоит теплая, и мы ужинаем во дворе, за большим столом под белым тентом. Здесь все белое за исключением зубов моих сотоварищей и простыней — они желтые или коричневые…

После размещения я обнаружил у себя в комнате упаковку с банным полотенцем и одноразовыми туалетными принадлежностями. Мне показалось, что я в тюрьме. Я никогда там не был, но представил без труда и все время плакал, пока не зазвонил колокол и за мной не пришли звать на ужин.

Я как будто попал в фильм «Пролетая над гнездом кукушки», вот только Джек Николсон был бы здесь топ-моделью.

— Безручка!!!

Я вздрагиваю от неожиданности. Лили уронила куклу и нагибается, чтобы ее поднять. Мальчуган, сидящий с ней рядом, пользуется моментом и заглядывает ей под юбку, любуясь трусиками. Я узнаю, что его зовут Майкл, потому что Лили выпрямляется и орет: «Злюка Майкл, сейчас Безручка надает тебе по морде!» Мальчишка хохочет — он же знает, что у Безручки нет рук и по морде ей надавать нечем. А кукла она или не кукла — это неважно.

Майкл ростом с десятилетнего ребенка, но позднее я узнал, что ему шестьдесят. Рядом с ним я увидел еще одного такого же — это его брат, они близнецы.

За столом нас человек тридцать, персонал перемешан с инвалидами, едим все вместе. Напротив меня сидит парень в белом халате, сухой как крекер, его зовут Саша. Он велит мне есть суп поскорее, а то он остынет. Потом еще принесут курицу с грибами, и тот, кто доест последним, дает фант. Такая здесь традиция.

Я умело изображаю на лице идиотскую улыбку и продолжаю хлебать суп, стараясь хлюпать как можно громче. «Попал в Рим — поступай как римляне». Иными словами, оказавшись в чужом краю, действуй сообразно местным обычаям, приспосабливайся!

До самого конца ужина я не произношу ни слова, и меня ни о чем не спрашивают. Слушаю, наблюдаю. Запоминаю каждое имя, каждую патологию. Не сказал бы, что странностей нет и у персонала. Они есть. И почти у всех. Например, медсестра Софи, прежде чем сделать глоток воды, поворачивает стакан два раза по часовой стрелке, а потом один против и только после этого пьет. И всякий раз так серьезно, как будто сейф открывает. Интересно, она всегда была такой или стала, пообщавшись со здешним народом? Это еще один вопрос, который мне предстоит решить.

Ночью я думаю о папе с мамой.

Я от них всего-то в нескольких километрах — а ощущение, будто меня выслали в сибирский ГУЛАГ. Все такое другое. Мне даже с трудом верится, что я в родной стране. Должно быть, это оттого, что здесь нет никакой свободы.

Отсутствие свободы вызывает тошноту. Реальную. Светлую часть вечера я провел в туалете. Скрутило желудок. Было страшно, было холодно. Чувствовал себя хомячком, которому вот-вот сделают лоботомию. Чтобы успокоиться, достал чистые тетрадки и начал писать. Меня рвало словами на бумажные квадраты. Я выворачивал боль наружу, пока на странице не осталось ни одного миллиметра белизны. Потом я заснул.

На следующий день мне лучше. Тело приспособилось к новому состоянию. Завтракаю с аппетитом. Даже посмеялся с Марком, ему шестнадцать, он трисомик-диабетик, ему случайно запулили мячом в глаз, и он похож на пирата.

Вокруг меня собралась небольшая компания. Меня как новоприбывшего забрасывают вопросами о внешнем мире, о последних новостях кино, видеоиграх, мобильных телефонах. Языки развязываются. Я сам тут новшество. Новая игрушка.

И я рассказываю все, что знаю, а раз уж я знаю все на свете, то оживляю беседу необычными и пикантными историями.

— А вы знаете, что пудель и пуддинг — однокоренные слова? Что в одной из пещер Хамеос-дель-Агуа на Канарских островах есть маленькое озеро, а в нем живут крошечные крабы-слепыши? И эти крабы до того чувствительны к звукам, что их жизнь под угрозой из-за мании туристов кидать в озеро монетки?

— А, это как в римский фонтан! — кричит Рафаэль, он же Селин.

— Точно, в фонтан Треви, — соглашаюсь я, — вот только крабов в Риме нету!

Все покатываются со смеху.

— А вы знаете, что в Африке дрелью просверливают дырку в рогах у носорогов и наливают внутрь красную краску, чтобы браконьеры, которые охотятся за носорожьим рогом, их не истребляли? Наверное, странно встретиться с краснорожьими носорогами посреди саванны…

— Еще, давай еще! — кричат мне слушатели, доев хлопья и принимаясь за тартинки.

И я продолжаю.

— А вы знали, что Марсель Пруст прославился бесконечными фразами, но фразы чилийского писателя Роберто Боланьо еще длиннее? В романе «2666» я прочел у него одну фразу на целых семь страниц!

И тут я наконец умолкаю. До меня доходит, что они не понимают ничего из того, что я им рассказываю.

И что я ничуть на них не похож.

Раньше, бывало, я просыпался воскресным утром в половине седьмого, хотя и не работал в этот день, — исключительно ради удовольствия сказать самому себе: ну вот, на работу идти не надо, и ты не обязан так рано вставать. Проблема в том, что после этого я никак не мог снова заснуть и поневоле бродил по темным коридорам спящего дома, как призрак старого аристократа по своему фамильному замку.

Сейчас три часа ночи, и все крепко спят. А мне нельзя забывать, зачем я здесь. Я веду расследование, а в сериалах я видел, что расследования ведутся по ночам, когда весь мир спит, когда преступники совершают преступления.

Потихоньку я спросил у одного из пациентов, в какой комнате жил Патрик Визон. Номер тридцать пять. Мне нужно спуститься этажом ниже и проникнуть в западное крыло особняка, что я и проделываю в самой глубокой тишине.

Я сделал все так, как видел в одном фильме: почернил щеки жженой пробкой, чтобы лицо не белело в темноте. Переоделся в черную пижаму. Другой темной одежды у меня нет. И, как ниндзя, крадусь по темным коридорам.

Дверь комнаты тридцать пять в точности такая же, как дверь предыдущей комнаты и дверь следующей. Она выкрашена в оранжевый цвет (моя — в синий). Я нажимаю на дверную ручку, но, как я и предполагал, дверь заперта на ключ.

Вынимаю смартфон. Если набрать в интернете вопрос «как открыть дверь, запертую на ключ?», появляются разные варианты.

Кто бы сомневался!

Дрели нет. Будет шумно.

Меня не устраивает ни один из вариантов, и я применяю свой.

Я продвигаюсь по коридору, держась рукой за стенку, чтобы не упасть. Впереди светящееся зеленое панно с бегущим белым человечком указывает мне, где выход. Я толкаю застекленную дверь. И сирена оглушительно завывает на весь дом.

В панике я прячусь за раскидистым кустом столетнего рододендрона, не заметив, что он тут единственный. В этот миг меня это волнует меньше всего. Вой сирены рвет на куски тишину.

Наверно, ее слышно даже в Париже.

Вскоре я замечаю, что розовое дерево (так переводится «рододендрон» с латыни) — настоящее кошачье общежитие. На ветках пристроился с добрый десяток котов. И все, выпучив глаза, уставились на меня. От сирены они обезумели. Я снимаю с ветки самого добродушного и отправляю поближе к двери. Через несколько секунд сирена смолкает, и я слышу приближающиеся шаги и голоса. Мужской — я узнаю голос мсье Дега — и нежный женский. Должно быть, мадам Бацилли.

Они увидели кошку, и, похоже, моя инсценировка показалась им убедительной. Я жду, пока в интернате все успокоится, и подсчитываю, сколько светящихся во тьме глаз смотрят на меня в моем убежище. Двадцать два. Стало быть, одиннадцать обычных кошек или двадцать две кривых.

Через несколько минут я у окна, которое считаю окном комнаты тридцать пять. Ставни открыты. Везет.

Я поступаю так, как видел в другом фильме — не в том, где использовали жженую пробку: снимаю пижамную куртку, обматываю руку и коротким резким ударом бью по стеклу. Окно бесшумно разбивается.

Не без труда взбираюсь на подоконник, а потом, как мешок с картошкой, валюсь внутрь комнаты.

Чтобы не навлекать подозрений, осматриваю комнату частями при помощи вспышки моего «Олимпуса». Комнатка обставлена еще хуже моей. Простыни на кровати уже нет, прикроватная тумбочка стоит пустая. По части улик поживиться нечем. Открываю шкаф. Тоже пусто. Пора вылезать обратно, и тут знакомый запах защекотал мне ноздри. Втягивая в себя воздух, двигаюсь к кровати, точно пес, почуявший спрятанную кость. Опускаюсь на колени. Нос привел меня к матрасу, а потом — к металлическому барьеру, который не позволяет больному упасть с кровати.

И вот я стою на четвереньках и жадно принюхиваюсь.

Я отчетливо различаю запахи полиэстера, обувного клея и плавленого воска. И с той же легкостью, с какой по нескольким нотам угадывают мелодию, я по этим запахам угадываю предмет. И не осмеливаюсь поверить самому себе.

Звонит будильник. 7:30 утра.

Я встаю, ищу тетрадку под номером тридцать семь, но ее нигде нет. В ванной наскоро умываюсь и чищу зубы, надеваю чистую одежду — ну и костюмчик мне выдали! — и отправляюсь в столовую завтракать.

Атмосфера непринужденная, как вчера. Делаю вывод, что моя небольшая ночная вылазка осталась без последствий и не возбудила подозрений. Это меня очень радует. Результатами я удовлетворен. Умираю от желания рассказать о них Анри и родителям.

Благодаря запаху, который я опознал в комнате, мое расследование сделало гигантский шаг вперед. Осталось найти предмет, который так пахнет, а это дело нехилое.

Говорят, что если вопить без перерыва восемь лет, семь месяцев и шесть дней, то затраченной энергии хватит на то, чтобы сварить чашечку кофе. Вооруженный этой информацией, я встаю под знакомым кустом рододендрона и начинаю истошно орать.

Через минуту перестаю: силы исчерпаны. Ко мне подбегают медсестры и в панике спрашивают, что со мной такое. Я не скрываю от них великой тайны научного характера.

— Гаспар, если ты будешь продолжать свои эксперименты, — грозит мадам Жак, — я отправлю тебя к профессору!

Лейла кивает, подтверждая, что согласна с коллегой. Что ж, медсестры друг друга поддерживают, так и должно быть.

Поостерегусь-ка я пока что открывать им еще одну тайну: если пукать без перерыва шесть лет и девять месяцев, то выпущенного газа хватит для производства атомной бомбы. Лучше такую информацию держать при себе. Она еще может пригодиться мне в тот день, когда я решусь сбежать из этой клетки для безумцев.

Завтракаю в обществе Лили и ее куклы Безручки, которая не может пить кофе самостоятельно, потому что ей нечем взять чашку. Когда, покончив с едой, выхожу из столовой, случается неприятность: я роняю на землю свою оранжевую тетрадку.

И она падает раскрытой прямо на середине.

Проходивший мимо профессор Дега наклоняется и успевает поднять ее, прежде чем я моргну.

— А что это такое, Гаспар? — спрашивает он, показывая на маленькие нарисованные домики.

Лгать ему бесполезно.

— Уф, это загадка Эйнштейна.

Доктор хмурится.

Он здесь проводит тесты на IQ и, конечно, знает эту загадку. Мне нельзя вызывать подозрений.

— Интересно. И ты нашел разгадку?

Он меня испытывает. Но я буду хитрее.

— Да. Зебра. Она ничья, и она пьет воду! — радостно сообщаю я.

Профессор улыбается. У него довольный вид, и он возвращает мне тетрадь.

— Почти верно! — подбадривает он меня. — Подумай еще.

И он исчезает в коридоре — как раз в том, где прошлой ночью обнаружили кота-лунатика.

В 14:00 играем в настольную игру «Всё на ладони». В этой игре я непобедим. Все хотят играть в моей команде. Я не только правильно отвечаю на все вопросы, но и ответы даю развернутые.

Но есть два вопроса, на которые у меня ответов нет. Кто убил Патрика Визона? И кто украл мою тетрадь?

День идет за днем.

Шкаф, в который я запер на ключ свои тетрадки, никто не открывал. Я приклеил слюной между створками волосок, и он на месте. Я и это почерпнул из фильма. А говорят, что телевидение отупляет! Но тетрадь под номером тридцать семь исчезла бесследно. Загадка остается загадкой. Уж не сомневается ли кто-то, что я тот, за кого себя выдаю? А что, если сомневается как раз убийца?

Святая Троица — три запаха перегородки кровати Патрика Визона — не дает мне покоя.

А дни все идут.

Прошла уже целая неделя.

После того, как исчезла моя тетрадь номер тридцать семь, я заметил, что «профессор де Гад» стал смотреть на меня по-другому. То ли подозрительно, то ли с интересом. Иногда я перехватываю его испытующий взгляд. Но чуть только наши глаза встречаются, он переводит взгляд на другого пациента, как будто на меня и не смотрел.

Он стал прислушиваться к моим разговорам, объяснениям, когда мы играем в игру «Всё на ладони». Заинтересовался моими историями, байками.

— Слово «сто» — во множественном числе, то есть когда сотен много, пишется не «пять сотен», а «пятьсот», а вот если сотни всего две, то не «двесот», а «двести». Таковы чарующие тайны грамматики. Этому меня научила мама, когда в первый раз показывала, как заполнять чек. Мы как раз покупали тогда космический корабль Хана Соло «Сокол тысячелетия» из «Звездных войн».

— Еще, расскажи еще!

— В день акции «Час Земли» — мирового события, призванного привлечь внимание общества к глобальному потеплению и перерасходу энергии, — ватага юных волшебников всегда устремляется на Трокадеро, прихватив портативные видеокамеры, чтобы запечатлеть мгновенное «исчезновение» самых знаменитых памятников. На самом-то деле все просто: мэрия гасит в городе все освещение. Но поговаривают, что Эйфелева башня и правда на несколько секунд исчезает, особенно если всерьез настроишься и несколько раз взмахнешь волшебной палочкой…

Лили прижимается ко мне, у нее это уже вошло в привычку. Другие образуют вокруг меня кружок.

Профессор Дега дает какие-то задания мадам Постелли, после чего исчезает — ну прям как Эйфелева башня.

После ужина я возвращаюсь в свою комнату. Кормили цыпленком. Кажется, здесь другим и не кормят. Мне ужасно не хватает омлета. Гауди придумывал свои причудливые конструкции после омлетов с галлюциногенными грибами, приготовленных ему экономкой. А кончил под трамваем в Барселоне.

Со всей внимательностью исследовав волосок, которым я запечатал дверцы моего шкафа, я в ужасе понял, что шкаф открывали. И вынужден был констатировать, что у меня украли еще три тетради, куда я делал записи, находясь здесь. Под номерами тридцать шесть, тридцать восемь и тридцать девять.

Оборот, который принимают события, мне не по душе. Миссия далека от завершения, но приходится думать об отзыве обратно. Необходимо позвонить Анри. Смартфон я спрятал в пачку с печеньем — мне удалось всех перехитрить, когда мои вещи осматривали при поступлении. Если бы нашли — отобрали бы. Отсюда нельзя связываться с внешним миром.

Трясу упаковкой печенья «Шоколадный принц». Смартфон падает мне прямо в руку. Ключ от двери на волю.

В общей гостиной Селин слушает на полную мощность свою кумиршу, она разливается сладким соловьем. Вот и заглушит мой звонок.

По памяти набираю номер.

Через несколько секунд слышу женский голос. Это автоответчик.

— Вы позвонили в мясную лавку Фламбье. Наше предприятие создано в 1851 году и работает с девяти утра до шести вечера. Пожалуйста, перезвоните, когда мы откроемся, или оставьте заказ после сигнала. Благодарим вас.

Мясная лавка Фламбье? Я уверен, что правильно запомнил телефон агентства «Услуги детектива: service & versa». Набираю опять. И снова мне отвечает хозяйка лавки. Ее радостный голос выводит меня из себя. Набираю снова, еще и еще. И каждый раз попадаю в мясную лавку Фламбье, основанную в 1851 году. Отчаявшись, оставляю заказ: «Королевский кускус. Десять порций!»

Надо было уматывать раньше, пока еще было время.

Едва попав под подозрение, надо было выйти из комнаты, прокрасться по коридорам, выбраться во двор, спрятаться в кусте рододендрона, дождаться ночной темноты и сбежать из этого проклятого места.

Приди ко мне эта счастливая мысль вовремя — сейчас, в два часа ночи, на мне не сидел бы верхом здоровенный дылда, зажимая мне рот рукой.

Я вжат в матрас, я парализован страхом. Я не в силах сопротивляться, шевелиться. Могу только терпеть. В голове отчаянно зазвенел сигнал тревоги, когда мне в ноздри ударили запахи полиэстера, обувного клея и плавленого воска. Предмет, который я ищу, — здесь, в ночной тьме, у меня перед глазами, на голове того, кто меня убивает. Я различаю его не очень отчетливо, но понимаю: это бейсболка вроде тех, какие я раньше продавал в магазинчике на Монмартре.

И я вижу испанца, он сует мне под нос ту, какую себе выбрал.

На этой, кажется, нет надписи «Париж», но она, несомненно, родом из того же подвала.

Мне удается высвободить руку — и я бью убийцу по голове. Срываю с него бейсболку. И понимаю: Патрик Визон последним судорожным движением сделал то же самое. Он вцепился в бейсболку, потом выпустил ее и схватился за металлическую загородку на кровати. Ее запах вместе с запахом предсмертного пота там и остался.

Медвежья лапа убийцы, огромная, мощная, легла мне на горло. Она обхватила его целиком. Я хочу крикнуть, но не в силах издать ни звука. У моего убийцы широкие плечи. В интернате такие плечи только у одного человека.

Не могу поверить, что вот сейчас умру прямо здесь, выполняя свое первое задание. А вот Джеймс Бонд не умирает никогда. Пытаюсь вырваться, но рука сдавила мне шею, как соковыжималка апельсин, и я теряю сознание.

Просыпаюсь в кровати — но не в своей. Мадам Бацилли сидит рядом и заполняет какие-то бумаги. Я что, в раю?

— Гаспар?

Ее нежный голосок проникает в уши и ласково обволакивает мозг.

— Я в раю?

Она улыбается и подходит близко-близко. Берет меня за руку.

— Ну, как ты? Ты ужасно нас напугал…

И тут я вспоминаю все, что случилось прошлой ночью: медведя, душившего меня, бейсболку, Патрика Визона.

— Это профессор! — говорю я.

Похоже, она не поняла, что я сказал.

— Профессор сейчас тебя примет, Гаспар.

— Да нет, вы не понимаете, профессор убил Патрика Визона. А этой ночью пытался убить меня, потому что я об этом знаю.

Она прыснула со смеху, будто услышала самую большую глупость в мире.

— У тебя температура, Гаспар. Утром тебя нашли, ты лежал на полу. Свалился с кровати и бредил. Профессор сказал, что примет тебя, как только ты придешь в себя. Он хочет поговорить с тобой, это важно.

— Да? Вы уверены? Так вот, он хочет закончить то, что ему не удалось прошлой ночью! Если я и встану с кровати, то только чтобы уйти отсюда. Я не тот, за кого вы меня принимаете, мадам! Я частный детектив. Меня внедрили. И я пролью свет на это дело. Вы еще обо мне услышите.

— Знаю, знаю, — соглашается она.

Я потягиваюсь и спускаю ноги с кровати. Пол холодный. Неплохо было бы сейчас показать ей жетон детектива — но у меня его нет.

Я уже выхожу из комнаты, но мадам Бацилли берет меня за плечо.

— Ты забыл бейсболку.

Она протягивает мне белую бейсболку с вышитой золотыми нитками надписью «Париж», и мне тут же бьет в нос запах полиэстера, обувного клея и плавленого воска.

— Она не моя. Но я ее возьму как вещественное доказательство.

— Милый мой Гаспарчик, ты никогда не изменишься, — загадочно произносит молодая женщина, весело улыбнувшись. — До чего же богатая у тебя фантазия!

Всматриваюсь в свое отражение в окне коридора. На шее — никаких следов. А ведь после такого насилия на горле обязательно должны были бы остаться отпечатки.

Кручу в руках бейсболку. Придется выбираться отсюда без помощи Анри, раз номер его телефона присвоила себе какая-то мясная лавка. Хорошо хоть, успел оставить загадочное сообщение на автоответчике, вовремя вспомнил Брюса Уиллиса из «Двенадцати обезьян» — он там тоже оставляет кодированное сообщение на автоответчике химчистки, чтобы знали, где его искать. Мне кажется, мы постоянно возвращаемся к Шекспиру с его миллионами обезьян и к Брюсу Уиллису с его дюжиной. В обезьяне есть нечто магическое и символическое. Может, потому, что она так похожа на нас.

Про обезьян я вспомнил кстати: прямо передо мной выросла огромная фигура профессора Дега. Ну и руки у него! Он похож на могучую гориллу.

Я вздрагиваю.

— Гаспар, мне надо поговорить с тобой обо всем, что случилось в последние дни.

Я и не заметил, когда все успели перейти со мной на «ты». Сначала мадам Бацилли, теперь профессор. У меня впечатление, что они говорят с подопечными, как с детьми, а ведь большинству из них за тридцать или даже за сорок!

— Безусловно, так как вы арестованы, — официальным тоном заявляю я ему.

Всегда мечтал произнести эту фразу. Я видел — так говорят в сериале «Коломбо». Обычно эти слова произносит старый лейтенант полиции, и тут же неведомо откуда появляются четверо или пятеро полицейских в форме и надевают на виновного наручники. Но в реальной жизни все по-другому. Преступник по-прежнему стоит передо мной. Он даже улыбается, потом поворачивается на каблуках и преспокойно исчезает в конце коридора.

Я иду вслед за профессором в его кабинет. Развязка близка. Как тореадор, я сейчас нанесу удар милосердия. Распутавший нити Коломбо готов рассказать, как все было. Коррида окончена. Закрыв за собой дверь, я говорю:

— Коррида окончена!

— Присаживайся, Гаспар, — откликается доктор, как будто меня не услышал.

Я подчиняюсь.

— Не знаю даже, с чего начать, так много всего накопилось за последние месяцы.

Месяцы? Но ведь я здесь всего несколько дней.

— В тот вечер, когда сработал сигнал тревоги, кто-то пытался заставить нас поверить, что его случайно включила кошка…

Вот черт!

— Я обошел все комнаты, — продолжает он, — все спали, и только тебя одного не было на месте…

Уф-ф. А я всерьез считал, что идея была хорошая.

— Тебя не было, а на кровати, на самом виду, лежала тетрадка с загадочным номером тридцать семь. Я забрал ее. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил. Но, как бы там ни было, содержание меня потрясло.

Он помолчал, словно бы подыскивая слова, потом снова заговорил.

— С тех пор как мы с тобой живем вместе, я еще не видел, чтобы тебе было так плохо… и вместе с тем так хорошо.

И опять он молчит и нервно теребит пуговицу на халате. «С тех пор как мы живем вместе». Что он имеет в виду?

— Тебе плохо — из-за галлюцинаций, непонимания, вопросов без ответов. А хорошо — потому что ты написал роман. Настоящий. Это подвиг для человека… с твоими проблемами. У тебя потрясающее воображение, Гаспар. И талант тоже есть — я правда так думаю. Но вот что мне кажется проблемой: ты не различаешь, где ты пишешь, а где живешь. Фантазия и реальность для тебя — одно и то же. Твой роман кажется тебе твоей жизнью.

— Я не понимаю, что вы говорите. Какой роман?

Профессор вынимает из ящика стола зеленую тетрадь и кладет прямо передо мной. Я узнаю маленький белый кружок: я сам приклеил его и нацарапал синей ручкой «Бик» цифру 37.

— Это моя тетрадь, в ней я записываю только хорошее. Она принадлежит мне, и никто не имеет права ее читать.

— А позволь мне кое-что проверить. Ты не против? Как тебя зовут?

— Гаспар.

— Гаспар, а дальше?

Я молчу. Не знаю, стоит ли назвать свое настоящее имя. Или то, каким пользуюсь для прикрытия. Он повторяет вопрос невозмутимым тоном психолога. Свою настоящую фамилию я ненавижу.

— Очень тебя прошу.

Что ж, тем хуже. Я делаю невероятное усилие.

— Гаспар Дж. Ш., Гаспар Джексон Шекспир.

У него на лице разочарование. Разочарование и печаль.

— Гаспар, мне очень жаль, но тебя зовут не так.

— Я прямой потомок Уильяма Шекспира по линии Джексонов и, кроме того…

— Тебя зовут Гаспар Буланже, — отчеканивает профессор.

Эта фамилия ни о чем мне не говорит, но кажется еще противнее прежней. Дело пахнет керосином. Надо сейчас же все ему объяснить, он же ничего не понимает. Что ж, придется рискнуть и раскрыться. Следствие закончено. Я знаю, кто виновен.

Рассказываю ему о своей прежней жизни, о магазинчике на Монмартре, лаборатории дезодорантов, крушении самолета, гибели обоих хозяев, о том, как я сделался частным сыщиком, об Анри, который стал моим новым патроном и привез меня сюда несколько недель назад. Довожу до его сведения, что я внедренный агент и моя задача — расследовать смерть Патрика Визона.

Доктор поглядывает на меня озадаченно.

— Гаспар, тебя сюда привез не Анри, а твои родители. Двадцать девять лет тому назад. Ты живешь здесь с трехмесячного возраста. И я лично принял тебя в интернат. Ты был чудесный маленький мальчик. И с тех пор ты так здесь и живешь. Все, что ты знаешь, ты узнал здесь. Все, кого ты знаешь, — они все здесь. Твои родители — это мы. Мы — твоя семья. А мсье Здоровьяк, папа и мама — это все плоды твоей фантазии.

— Но агентство частных расследований существует!

— Ты говоришь о балконе с цветами над мясной лавкой? Видишь ли, Гаспар, твои частные сыщики и есть мясники-колбасники! Ты вырезал рекламные объявления из нашего справочника «Желтые страницы» и вклеил их себе в тетрадки. Мне сообщила об этом мадам Авриль. Я не стал тебе мешать: мне хотелось узнать, что ты будешь с ними делать. Реклама услуг частного детектива — это, знаешь ли, заинтриговывает. А я очень любопытен. Короче, когда я закончил читать твою тетрадь тридцать семь, мне захотелось побольше узнать о твоем образе мыслей и о романе, который ты пишешь, изображая в нем себя самого в образе начинающего частного детектива. Во время одного из обедов я снова заглянул к тебе в комнату. У тебя в шкафу я нашел настоящий клад. Роман, который ты сочинил, — захватывающее чтение, хоть иногда и коряво написан. Я читал его, затаив дыхание, и не мог оторваться несколько часов подряд.

Профессор встает и вынимает из большого сейфа папку. В ней — вся моя жизнь.

— Зеленые тетрадки — для позитивной информации, красные — для негативной, оранжевые — для упражнений и размышлений. Весьма практично.

— А загадка Эйнштейна? Мне удалось решить загадку Эйнштейна! — защищаюсь я.

— Гаспар, мы с тобой обсуждали эту тему тысячу раз. Ты, — говорит он самым дружеским тоном, — парень очень-очень-очень своеобразный, или особенный. У тебя то, что называется синдромом Дауна. Аномалия — ох и не люблю же я это слово! — системы хромосом, но из-за нее ты навсегда останешься молодым, мой мальчик. В душе ты всегда будешь ребенком. Природа сделала тебе такой подарок. Лишняя хромосома не даст тебе вырасти, состариться — по крайней мере, в душе. Твой разум немножечко ниже среднего, и ты так и не решил загадку Эйнштейна. Но ты всегда об этом мечтал.

В кабинете повисла неловкая тишина.

Я в замешательстве и поспешно листаю страницы оранжевой тетради — той, куда записываю все, что ни хорошо ни плохо, — и показываю ему страницу, на которой написано, что воду пьет норвежский дипломат, а зебру держит исландец.

— Ты записал все варианты ответов на отдельных страницах, и, когда я тебе сказал, какой из них верный, ты вырвал страницы с неправильными ответами.

В раскрытой тетради он показывает мне остатки вырванных страниц. Теперь я уже вообще ничего не понимаю.

— Ничего страшного, Гаспар. Головоломку способны решить только два процента населения. Мадам Постелли, например, никогда не решала этой загадки и нисколько не огорчена. Это не фатально, Гаспар. Собственный мир ты создаешь из мелочей.

Он открывает маленькую деревянную шкатулку, достает из нее чайный пакетик и опускает в чашку китайского фарфора. Потом берет фарфоровый китайский чайник и льет из него горячую воду. Вода сразу становится желтой. Из корзины с фруктами он берет лимон, острым ножом разрезает на четвертинки и одну кладет себе на блюдце, рядом с чашкой. Потом совсем неслышно отпивает глоток.

— Какой же я невнимательный! Не предложил тебе чаю.

Профессор поднес мне прямо к носу свою чашку. И я сразу чувствую запахи лимона, мяты, пастилок «Виши», цыпленка и дыма. И узнаю аромат мужского дезодоранта R-класса.

— Мне показалось, что своими тетрадями ты создавал новый интернет, но только на бумаге, старался собрать гигантскую базу данных, словно боялся, что в один прекрасный день вся информация исчезнет и только ты останешься хранителем знаний. Вырезал из газет всякие нелепости вроде «Дайвера погубила лавина», «Безрукий грабитель был пойман за руку», «Безногий налетчик убегал со всех ног». Ты обращал внимание на забавную статистику: «от рождения и до возраста опрятности ребенок потребляет пять тысяч подгузников и выделяет около тонны испражнений». На народную этимологию: «пудель и пудинг — однокоренные слова», «Шри-Ланка означает „сияющий остров“». На разные забавные наблюдения: «продолжительность жизни взятого в руки рекламного проспекта — пять секунд. По истечении этого срока он неизбежно оказывается в урне или под ногами прохожих». И вдруг среди всего этого калейдоскопа — удивительная история, роман, который ты написал. Герой — молодой человек с синдромом Дауна, некий Гаспар Джексон Шекспир, потомок великого английского драматурга, парижанин, живущий с любящими родителями, которых он тоже очень любит. Трисомик работает, живет в семье. Все не так, как у тебя. Ты описывал жизнь, какой подсознательно хотел бы жить сам. После авиакатастрофы и гибели обоих работодателей он теряет должности обнюхивателя подмышек и продавца с Монмартра и становится частным детективом, внедряется в частный специнтернат, чтобы расследовать подозрительную смерть инвалида с синдромом Дауна. И у тебя описан наш интернат — тут нет никаких сомнений, потому что, кроме него, ты ничего не видел. За его стенами ты прожил всего несколько месяцев — можно сказать, ты здесь родился. Все, что ты знаешь о внешнем мире, ты почерпнул из интернета или из книг, которые так жадно глотаешь. Но больше всего мне понравилось, что в своем вымышленном романе ты описываешь нас, реальных людей, работающих в интернате. Эрве, твой учитель труда, может от руки нарисовать абсолютно правильную окружность, и ты сделал его своим отцом. Мари, твой кинезиотерапевт, волей твоей фантазии стала его женой и твоей матерью. А я? Кто у тебя я? Помолчи уж лучше. В первой части я у тебя мсье Здоровьяк. У нас с ним схожее телосложение. Во всяком случае, я предпочитаю так думать, так как он человек прямой и честный, каким и я всегда старался быть. А во второй половине твоего романа я уже профессор Дега. Что, разве не так? Видишь, Гаспар, я говорю с тобой открыто, как со взрослым, не юлю, как обычно юлят с малыми детьми.

Доктор допивает последний глоток чая и четвертинкой лимона энергично растирает себе десны. Потом встает из-за стола. Подходит к металлическому комоду и выдвигает тяжелый ящик вроде тех, в каких аптекари хранят лекарства.

Он извлекает оттуда альбом с фотографиями. На обложке написано: «Гаспар Буланже».

— Вот она — вся твоя жизнь, Гаспар.

Он протягивает мне альбом.

Я листаю его и вижу десятки своих фотографий. Да, это правда. Здесь вся моя жизнь — с трехмесячного возраста и по сей день. Никаких сомнений — это и вправду я. Празднование моего десятилетия в саду за интернатом. Лили под сенью рододендрона целует меня в губы; вот мне уже шестнадцать, Селин, который на самом деле девочка, и я купаемся в фонтане, а через несколько минут наш «де Гад» так на нас наорет, а наша кинетичка Мари надает таких оплеух, что головы завертятся, как волчки. А вот последние фотки — на них мне, наверное, лет двадцать.

Мне нечего сказать. Всю жизнь я прожил здесь.

— А это кто?

— Рашид? Наш повар.

Я узнаю своего хозяина, владельца магазинчика на Монмартре, торговавшего брелоками с Эйфелевыми башенками, майками и прочими парижскими сувенирами.

— Но с чего я такого навыдумывал? — смущенно спрашиваю я.

— Это не твоя вина, Гаспар. Ты жертва чрезмерных эмоций, своей чувствительности. Твой душевный состав очень хрупок. Ты был настоящим другом Патрику Визону, лучшим его другом, если вообще можно быть другом человека в состоянии овоща. Ты часами просиживал у его постели, рассказывал всевозможные небылицы. На тебя очень подействовала его смерть. При серьезном потрясении иногда возникают галлюцинации, бредовые состояния. Особенно если человек пытается защититься… вытеснить…

Он не прерывал молчания, набухшего какой-то тяжелой тайной.

— Тебя нашли возле кровати Патрика, когда он умер. У него в руках была твоя бейсболка. Он не выпустил ее из рук. И сжимал ее очень крепко.

— Мою бейсболку?

— Да, твою бейсболку с вышитой надписью «Париж», которую ты считал своим талисманом. Ты купил ее несколько лет назад, когда мы ездили на экскурсию на Монмартр. И никогда с ней не расставался. А в тот день Патрик судорожно сжимал ее в руке. До этого он, как видно, отбивался, простыня на его кровати была скомкана. А ты, ты сидел на полу, дрожащий, съежившийся, как зверь, которому страшно. Глаза у Патрика были широко распахнуты, будто последним, что он видел в своей земной жизни, был дьявол. И еще кое-что: до того, как Патрика не стало, к тебе несколько раз приходил его отец… я не стараюсь ничего распутать — я просто констатирую. В конце концов, Патрик страдал, и, может быть, оно и к лучшему, что он ушел. Там, где он сейчас, ему хорошо. Я ничего никому не сказал.

Профессор забирает альбом с фотокарточками и кладет обратно в выдвижной ящик.

— Вот так, но, прости, мне пора заниматься подготовкой поездки в Австралию. Полагаю, ты меня извинишь.

И тут впервые с той секунды, как я оказался у него в кабинете, я очнулся от ступора.

— Поездкой в Австралию?

— Да, в будущем году мы едем в Австралию, в Сидней. Рассчитываю месяца на два. Ты сам выбрал Австралию, и ты выиграл викторину, которую мы организовали. Буду честным: я хотел, чтобы выиграл ты. Я видел пожелания других, которые они опустили в урну… Люксембург, Албания… Ума не приложу, чего им там понадобилось. Австралия куда интереснее. И я знаю, почему ты выбрал именно эту страну.

— Правда?

Профессор показывает пальцем на мою тетрадь.

— Помнишь рассуждения о весе и «лунной походке», а?

— Да, да, помню. Вес при «лунной походке» — это проблема.

Выхожу в сад и иду по аллейке, окаймленной большими белыми камнями. Сегодня пятница.

Денек роскошный, солнце так и сияет — а знаменитый британский драматург, который еще в незапамятные времена обзавелся прекрасным страусом, чтобы выдергивать из него перья для своих писаний, решил обзавестись еще и мартышками: у него в предчувствии кончины возникла новая прихоть — ему захотелось стать бессмертным. Шекспир не знает, что не пройдет и двух лет, как он умрет от осложнений неизвестной и продолжительной венерической болезни, которую нынешние смелые умы без колебаний называют первым случаем недиагностированного СПИДа. Он поместил обезьян в подпольной мастерской на углу оживленной улицы в самом сердце Лондона, дал каждой старенькую пишущую машинку «Олимпия», каких в те времена еще не существовало в природе. Угрожая, что вот-вот явятся стражники с кнутами, он заставил своих литературных негров — имеются в виду обезьянки — дни напролет неистово стучать по клавишам кто куда попадет, ибо, по моему разумению, в природе не найти ни одной грамотной мартышки, в надежде, что какая-нибудь из них случайно набьет на бумагу текст его истинного шедевра, то есть «Гамлета». Всем давно известно, что Шекспир не сам сочинял свои пьесы, — но никто не знал, что за него их пишут мартышки.

Написав в уме первые строки своей автобиографии — автобиографии великого Гаспара Джексона Шекспира, — я замечаю садовника: он подрезает пышный куст рододендрона. Лысый коротышка поднимает желтую пластмассовую лейку и приветственно машет ею с широкой принужденной улыбкой, а потом опять принимается за работу.

— Привет, Анри!

Я помню его. Это Анри Босси, садовник.

Сую руки в карманы.

Правая нащупывает сложенную бумажку. Достаю. Это чек. Счет — Жерара Визона, отца Патрика. В графе «сумма» он кое-как нацарапал цифры «15 530 евро» синей ручкой «Бик», потом вписал сумму словами в нужной строке. «Пятнадцать тысяч пятьсот тридцать евро». Орфографических ошибок нет. Он верно написал: «пятьсот», а не «пять сотен». Чек выписан на имя некоего Гаспара Буланже. Я перевернул бумажку. На обратной стороне написано: «Спасибо».

Не знаю, кому это адресовано.

Имя как у меня, но я-то, как-никак, Гаспар Джексон Шекспир. Фамилия громкая и символичная, и мы носим ее уже много веков. Это тайна, и ее надо блюсти. Не следует никому называть свою фамилию. Вот почему я ее так ненавижу.

Углубившись в сад, я оборачиваюсь и смотрю на интернат, где прожил двадцать девять лет. Мне предстоит заново открыть его для себя и научиться любить.

С завтрашнего дня.

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

ЧИТАЙТЕ В СЕРИИ СЕКРЕТЕР:

ПЕТРА СОУКУПОВА «КТО УБИЛ СНЕЖКА?»

МАРИ-ОД МЮРАЙ «КРОВАВО-КРАСНАЯ МАШИНКА»

Над книгой работали

Перевод Дмитрия Савосина

Обложка Влады Мяконькиной

Литературный редактор Марьяна Кожевникова

Корректоры Ольга Дергачева, Ника Максимова

Верстка Юлии Рахманиной

Ведущий редактор Вера Александрова

Главный редактор Ирина Балахонова

ООО «Издательский дом «Самокат»

Юридический адрес: 119017, г. Москва, ул. Ордынка М., дом 18, строение 1, офис 1

Почтовый адрес: 119017, г. Москва, ул. Ордынка М., дом 18, строение 1, офис 1

Телефон (495) 180-45-10

info@samokatbook.ru

www.samokatbook.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Конвертация в fb2, форматирование, расстановка примечаний и пр. в файле fb2 сделаны Isais на Lib.rus.ec, 2021

Space Invaders — видеоигра 1978 года, ставшая культовой. Здесь речь идет о стрит-арте, мозаиках в виде пиксельных пришельцев из видеоигры, авторства французского уличного художника Space Invader.

Без которого нельзя (лат.).

Имеется в виду программа на французском телевидении, аналогичная нашей «Кто хочет стать миллионером?». До 2019 года ее вел Жан-Пьер Фуко.

Вошедшее в поговорку общее место. Речь о том эпизоде эпопеи Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», где герой откусывает печенье «Мадлен», и его вкус вызывает в его памяти множество ассоциативных воспоминаний о прошлом.