И (араб)

Зе 47

Издание осуществляется под общей редакцией Л. КЛИМОВИЧА, С. МАШИНСКОГО, С. М. ПЕТРОВА, Б. РЕИЗОВА, Н. ТОМАШЕВСКОГО, Е. ЧЕЛЫШЕВА

Предисловие А. ДОЛИНИНОЙ

Комментарии И. ЛЕБЕДИНСКОГО

Художник А. СКОЛОЗУБОВ

Перевод с арабского и комментарии И. Лебединского.

Исторический роман Джирджи Зейдана «Сестра Харуна ар-Рашида», написанный в 1906 году, — характерный памятник арабской литературы просветительской эпохи. На первый взгляд такое утверждение может показаться странным: для обычных наших представлений XX век и просветительство — явно «две вещи несовместные». Но это, разумеется, если говорить о Западе. Стоит обратиться к Востоку — и перед нами предстанет совсем иная картина.

Средние века — эпоха небывалого расцвета арабской культуры, материальной и духовной, подарившей миру замечательные памятники поэзии и прозы, блестящие философские сочинения, труды в области гуманитарных и точных наук. Европа следует за Востоком, как послушная ученица; вся античная мудрость приходит к ней через арабов, углубленная и обогащенная опытом ученых Ближнего Востока. Но в период европейского Ренессанса начинается упадок этой блестящей культуры — культуры изживающего себя, но еще долго не умирающего восточного феодализма.

С XVI века арабские страны находятся под властью турецкой империи. Тяжкий экономический и политический гнет сказался и на духовной жизни: XVI–XVIII века характеризуются всеми учеными как эпоха культурного застоя, эпоха схоластики и омертвения арабского художественного и научного творчества. Однако живые подспудные силы в арабской культуре не умирали; народ бережно хранил лучшие традиции старинных времен.

И вот в свои права вступает век XIX — век зарождения империализма, когда особенно обостряется борьба за сферы влияния, за раздел и передел мира. Арабский Восток втягивается в водоворот мировой политики. В Египте, Сирии, Ливане — наиболее развитых арабских странах — идет интенсивный процесс разложения феодального способа производства, зарождаются элементы буржуазного уклада. К этим странам направляются интересы капиталистов Франции, Англии, Америки. Египетская экспедиция Наполеона Бонапарта (1798–1801) — та традиционная дата, с которой обычно начинают отсчитывать новое время для арабского Востока.

Капиталистические державы, разумеется, преследовали на Востоке только свои колониальные интересы, но их вмешательство дало возможность Востоку познакомиться с европейской культурой и цивилизацией, почувствовать, чего ему недостает, понять необходимость наверстать упущенное. Эта жажда быстрого движения вперед, вровень с Западом, особенно обострялась стремлением арабов отстоять свою независимость перед лицом европейской экспансии.

Так на арабском Востоке начинается культурный подъем: усваиваются технические достижения Запада, в огромном количестве переводится научная и художественная литература, воскрешаются старинные культурные традиции, философские идеи арабского средневековья переплетаются с европейскими учениями эпохи зарождения капитализма. В этом процессе ломки феодальной идеологии возникают сложные противоречия, связанные и с движением за реформу ислама в новом, буржуазном духе, и с переосмыслением традиций, и с двойственным отношением к культуре Запада. Ибо тут мы далеко не всегда встречаемся с органическим ее восприятием: порой эта культура заимствуется поверхностно и бездумно, а порой встречает глухой протест — и как вообще нечто новое, феодальному способу мышления противопоказанное, и как культура колонизаторов, людей иной религии.

В борьбе этих противоречии на рубеже XIX–XX веков и создается идеология запоздалого арабского Просвещения — идеология только еще складывающейся молодой арабской буржуазии.

В этом достаточно расплывчатом учении идеи реформированного ислама сочетаются с идеями французских просветителей XVIII века, вполне соответствующими духу времени, представлениями о «естественном человеке» и его неотъемлемых правах — свободе и равенстве, необходимости построения общества на разумной основе и т. д. Большую роль в арабском Просвещении играют идеи национального освобождения — и от турецкого гнета и от все усиливающихся притязаний европейских колонизаторов. Правда, арабским просветителям почти несвойственны революционные настроения, они сторонники мирного, просветительско-реформистского пути преобразования общества. При этом идеи просвещения и нравственного воспитания широких народных масс, Как наиболее верного пути к прогрессу, приобретают особую актуальность в связи с осознанием отсталости Востока по сравнению с Европой: есть реальный критерий, на который надо равняться.

Это определяет и новое отношение к художественной литературе, новое представление о ее роли.

Широко развивается публицистика; в поэзии складывается классическое направление, для которого характерно обращение к патриотической и гражданской тематике, принципиальный отказ от прециозного стиля. Черты классицизма (не без влияния французского) становятся присущими и драматургии.

Возникают новые жанры. Это в первую очередь назидательно философские повести, насыщенные просветительскими идеями, имеющие по большей части нарочито условный сюжет. В них отражаются традиции и средневековых арабских новелл, макам, и европейской просветительской повести XVIII века. Сочетание поучительно-познавательного материала с развлекательным мы встречаем в арабской классической литературе на всем протяжении ее развития, — достаточно вспомнить такие бессмертные, получившие мировое распространение памятники, как «Калила и Димна» или «Мудрость Хикара»[1], а также бесчисленное количество популярных антологий. Такая литература была привычна и любима; именно поэтому и назидательные повести на современные темы были с интересом и легко восприняты.

Литературе арабского Просвещения свойственна и склонность к исторической тематике. Эта склонность объясняется национально-освободительными устремлениями и очень популярной в те годы идеей возрождения былой славы арабского Востока. Именно в эту эпоху в арабской литературе возникают историческая трагедия и исторический роман.

Естественно, что авторы исторических романов обращались обычно к наиболее драматическим и героическим моментам арабской истории. При этом историческим произведениям нередко придавалась отчетливая дидактическая окраска, в них вкладывались те же просветительские идеи, что мы встречаем и в назидательно-философских повестях. Исторические события, излагаемые обычно в строгом соответствии с источниками, вольно или невольно как бы проецировались в современность, и герои, вымышленные пли реальные, оценивались в духе новой просветительской идеологии.

Автор «Сестры Харуна ар-Рашида» Джирджи Зейдан (1861–1914) считается крупнейшим мастером исторического жанра[2]. Более того — это вообще одна из самых ярких фигур арабского Просвещения; его называют иногда арабским Ломоносовым, имея в виду и разносторонность его деятельности и происхождение.

Сын мелкого бейрутского торговца, ученик сапожника, а затем мальчик в кафе, он много читает, упорно учится по вечерам и двадцати лет от роду поступает на медицинский факультет Американского университета в Бейруте. Исключенный через два года за участие в студенческой забастовке, он уезжает в Каир, начинает сотрудничать в газетах и журналах, работает переводчиком, учителем, сам много занимается языками. В 1886 году он выпускает свой первый научный труд «Арабский язык и философия языка», представляющий несколько наивную попытку применить к изучению арабского языка принципы сравнительного языкознания.

Зейдан очень рано ставит своей целью «верное служение нации и направление ее по правильному пути» и четко определяет — конкретный способ этого служения — литературно-просветительскую деятельность. В конце 80-х и в 90-х годах одно за другим появляются его разнообразные по тематике исторические сочинения: «Новая история Египта», «Общая история масонства», «Всеобщая история», «История Греции и Рима», «История Англии» и др. За ними следуют труды по истории арабского языка, генеалогии древних арабов, физиономике, книга о диковинках природы, биографии знаменитых людей Востока и т. д. Из всех его научных трудов особенно выделяются пятитомная «История мусульманской цивилизации» (1902–1905) и четырехтомная «История арабской литературы» (1911–1914), основанные на сочинениях европейских востоковедов и в то же время вводящие в науку новый материал, почерпнутый из арабских рукописных источников. В этих трудах Зейданом впервые в арабской науке были применены европейские научные методы для изучения истории и истории литературы. И при этом все книги его написаны просто, носят популярный характер, рассчитаны на широкого читателя.

Зейдан не бросает и журналистику: с 1892 года он издает журнал «Аль-Хиляль» («Полумесяц»), который выходит в Каире до сих пор и остается весьма популярным. В «Аль-Хиляле» он печатал много своих собственных статей нравоучительного характера, считая, что все политические и социальные реформы должны начинаться с нравственных и что в повышении уровня общественной нравственности — корень прогресса. В качестве приложений к журналу подписчики получали научные труды Зейдана и его романы (которые иногда печатались не сразу отдельными книжками, а из номера в номер).

Работоспособность Зейдана была поистине колоссальной: помимо всех упомянутых научно-популярных трудов, публицистических статей, работы по редактированию журнала, он написал за последние двадцать три года своей жизни двадцать два романа — один на семейные темы, а остальные на исторические. Это целая серия романов, охватывающая события от зарождения ислама до самых недавних лет.

Его романы, как типичные произведения просветительской эпохи, служат и умственному и нравственному воспитанию читателей: они содержат большое количество исторических сведений, в которых автор стремится быть максимально достоверным и беспристрастным, и имеют явную назидательную направленность. Благодаря простоте языка романы Зейдана доступны самому неискушенному читателю; занимательность сюжета и интриги (традиционное соединение дидактики с развлечением) делает их увлекательным чтением. В этих романах не следует искать глубоких реалистических образов, тонкости психологического анализа; на первом месте для Зейдана история и нравоучение, а не внутренний мир героев, которые иногда могут показаться несколько прямолинейными и схематичными иллюстрациями тех или иных нравственных принципов, а сюжет — достаточно условным. Когда мы читаем Зейдана и его современников, всегда нужно делать поправку на особенности литературного развития на арабском Востоке, учитывать, что здесь на рубеже XIX–XX веков мы имеем дело с литературой докритического реализма, даже с доромантической. Эти произведения вернее всего было бы сопоставлять с европейской назидательной и сентиментальной повестью XVIII века.

В самой манере повествования, в сюжетных мотивах Зейдан использует традиции арабской народной повествовательной литературы (описания героических битв, мотивы чудесного избавления от опасности, переодевания, узнавания, вмешательство «под занавес» халифа или султана и др.). В то же время, как отмечают исследователи, писатель испытывает несомненное влияние европейского исторического романа, в частности — Вальтера Скотта. Это влияние проявляется главным образом во внешнем построении сюжета (введение вымышленных персонажей в качестве главных героев, связь любовной интриги с историческими событиями и т. п.). Отношение же к историческому материалу у Зейдана иное: его интересует не романтическая экзотика прошлого, не «верное изображение человеческого духа», как определял В. Г. Белинский истинную задачу истории и исторического романа; его цель — обогатить читателей разнообразными знаниями в доступной форме, ознакомить их с конкретными и назидательными историческими фактами. Отсюда такое внимание к исторической детали: политическая обстановка, топография городов, нравы, обычаи, этикет, костюмы — все описывается подробнейшим образом, иногда замедляя повествование в самых драматических местах. Причем эти детали не выдуманы автором, — это противоречило бы его просветительским задачам. Весь материал, рисующий конкретную обстановку, почерпнут им из солидных исторических сочинений. Чтобы подтвердить достоверность приводимых сведений, Зейдан то и дело ссылается в подстрочных примечаниях на источники — идет ли речь о доходах халифата или о цене на рабынь, о распределении должностей в государстве или о придворных развлечениях. Эти ссылки на авторитеты нужны не только для того, чтобы заставить читателя поверить в реальность происходившего, но и чтобы возбудить в нем стремление обратиться к серьезной научной литературе.

В большинстве романов Зейдана главные герои вымышлены; они действуют на фоне исторических событий, играя в них второстепенную роль пли попросту являясь наблюдателями. Сюжеты этих романов, как правило, однотипны и складываются, как из кирпичей, из аналогичных элементов, строятся по заранее задуманным авторским нравоучительным схемам, так что добро в них естественно торжествует над злом.

Исключение составляют такие романы, как «Сестра Харуна ар-Рашида» (арабское название «Аль-Аббаса, сестра ар-Рашида») или «Абу Муслим аль-Хорасани», где главными героями оказываются подлинные исторические личности; здесь в основе сюжета лежат реальные конфликты. Эти романы справедливо считаются лучшими произведениями Зейдана: они отличаются наиболее напряженным и естественным ходом событий, без обязательного счастливого конца. В них жизнь вступает в борьбу со схемой и побеждает ее, ибо в самой жизни оказывается достаточно поучительности.

События романа «Сестра Харуна ар-Рашида» связаны с эпохой расцвета и могущества крупнейшей феодальной империи Ближнего Востока — Аббасидского халифата. Зейдан не ставит своей целью нарисовать широкую картину жизни всех слоев общества в халифате, он сосредоточивает свое внимание на жизни узкого придворного круга, отражающей, правда, многие противоречия этого обширного и богатого государства.

Действие романа можно датировать довольно точно январем 803 года. Действующие лица, за исключением разве что третьестепенных, существовали на самом деле — и халиф Харун ар-Рашид, так часто появляющийся на страницах «1001 ночи», и сестра его Аббаса, и знаменитый визирь Джаафар аль-Бармеки, и наследник престола аль-Амин со своими приближенными, и поэт Абуль Атахия, и даже служанка Аббасы, верная Атба. И самый конфликт — падение визирской династии Бармекидов — тоже не придуман Зейданом.

В «1001 ночи» Харун ар-Рашид предстает перед нами мудрейшим и справедливым халифом, а время его царствования (786–809) изображается как золотой век в жизни Аббасидского халифата. И всюду с ним его любимый визирь и друг, красивый и добрый Джаафар аль-Бармеки.

Визирская династия Бармекпдов, к которой принадлежал Джаафар, была иранского происхождения. Вообще Аббаспды, готовя в первой половине VIII века политический переворот — свержение «нечестивых» Омейядов, в значительной степени опирались на иранцев, стремившихся освободиться от халифского гнета. Даже новую столицу, Багдад, выстроили на персидской земле, недалеко от Ктесифона — бывшей столицы сасанидского Ирана.

При Аббасидах возвышается иранская знать, способствовавшая их восшествию на престол; неудивительно, что и первые визири у новой династии были из иранского рода. Мудрые и ловкие политики, Бармекиды имеют немалый вес в халифате; молодой Харун ар-Рашид называет отцом Яхью Бармекида, отца Джаафара.

Разумеется, в преданиях и ранних исторических хрониках обаяние личности Харуна ар-Рашида и мощь его державы преувеличены: он был не менее коварен, деспотичен и жесток, чем другие Аббасиды, а правление его, хоть и приходилось на период расцвета халифата, особой мудростью и справедливостью не отличалось, так что популярностью он у своих современников не пользовался. Это установлено историей, и Зейдан отнюдь не склонен идеализировать ар-Рашида — вряд ли найдется читатель, чьи симпатии привлечет этот герой.

Средневековые арабские историки любят также преувеличивать роль Бармекидов в халифате, уверяя — без достаточных на то оснований, — что именно они благотворно влияли на политику Харуна ар-Рашида и что с их низложением кончилась эпоха справедливости и начался период деспотизма и притеснений. Современные историки Востока (в частности, акад. В. В. Бартольд), анализируя исторические факты, приходят к выводу, что Бармекиды, при всех своих заслугах, вовсе не были бескорыстными и безгрешными, а кроме того, не были и полновластными хозяевами в халифате, определявшими характер его политики, и что традиционный образ знаменитого визиря Харуна ар-Рашида также идеализирован. Этот налет идеализации сохранился и у Зейдана.

Факты показывают также, что падение Бармекидов не было внезапным результатом халифского гнева, а подготавливалось заранее, подогреваемое, очевидно, страхом перед усилением влияния иранцев.

Большинство старинных арабских хроник связывает катастрофу, постигшую Бармекидов, с эффектной романтической историей. Эту историю Зейдан и кладет в основу сюжета, справедливо отмечая, впрочем, и политические причины постепенно растущего недовольства Харуна ар-Рашида своим любимцем; получается, что история с Аббасой как бы переполнила чашу терпения халифа.

Однако уже в XIV веке арабский историк Халдун поставил под сомнение достоверность этой версии; в настоящее время она определенно считается несостоятельной. Есть мнение, будто бы распространил ее сам халиф: коварное убийство помощника и друга — пусть по политическим мотивам — должно было возбудить общественное мнение против него; убийство же ради защиты чести семьи было для средневекового араба делом естественным и даже похвальным.

Конфликт Харуна с Джаафаром и Аббасой пересказывается Зейданом согласно ранним источникам; толкуется же вся история в современном автору духе, с оттенком поучительности. В ней четко расставлены акценты и ясны симпатии. Зейдан, как истинный просветитель, осуждает стремление к абсолютной власти, ему ненавистны жестокость и деспотизм. Он дает понять, что вся разыгравшаяся кровавая трагедия — по сути дела следствие неукротимого деспотизма ар-Рашида и господствующих в обществе порочных нравственных понятий.

Казалось бы, писатель-патриот, разделявший всеобщее увлечение героической историей прошлого, обращаясь к эпохе блеска и могущества арабского халифата, должен был найти какую-то более светлую картину, подчеркнуть былую мощь арабов. Но Зейдан преследует иную цель: ему надо не только показать блеск золотого века, но и попытаться вскрыть те причины, которые постепенно превратят этот золотой век в полосу упадка. Согласно воззрениям арабских просветителей, первые мусульманские владыки, так называемые праведные халифы, стоявшие у власти после смерти пророка Мухаммеда (630—650-е годы), были справедливыми и бескорыстными, вели суровый образ жизни, стремясь направлять своих подданных верным путем и заботясь об их благе.

Постепенно власть в халифате переродилась в чисто светскую [3], и арабская держава была погублена тем, что халифы перестали печься о справедливости и благе народном, а лишь стремились к неограниченной власти, умножению своих богатств, к роскоши и земным наслаждениям. Это антидемократическое перерождение власти, по мнению просветителей, и привело арабский халифат, равно как и предшествующие ему великие державы, к упадку. В истории же с Харуном ар-Рашидом Зейдан видит тому весьма поучительный пример. Отсюда мост перебрасывается и в современность, порождая мысль о губительности тирании. II когда Аббаса гневно обличает деспотизм своего брата, ее устами говорит сам автор.

Разложение власти порождает бесконечные придворные интриги, в которые втянуты и халиф, и его жена, и оба наследника, и отвергнутый претендент на престол, и придворные. Следуя исторической правде, Зейдан не может изобразить совершенно чистым и непричастным к этому клубку всеобщей вражды и злобы того героя, которому он явно симпатизирует и которого противопоставляет Харуну, — халифского визиря Джаафара. Он наделяет его умом, красотой, благородным сердцем, смелостью, он подчеркивает заслуги Джаафара и всей визирской Семьи перед халифатом, особенно в деле культурного развития страны, — последнее интересует его, как истинного просветителя, больше всего.

И тем не менее он не может сделать Джаафара, правую руку халифа, воплощением справедливости, идеальным героем, тем, кто мог бы здраво оценить положение и искать путей его исправления (а без этого потускнеет назидательный смысл романа). Поэтому так важна для Зейдана фигура Исмаила ибн Яхьи, дяди халифа, человека мудрого и высоконравственного, далекого от всех придворных интриг, человека, который ценит в людях два качества — честность и набожность — и у которого одно желание — видеть халифат процветающим. Для Зейдана это олицетворение непоколебимой принципиальности, гуманности и разума, совесть эпохи, и пусть герой почти не играет роли в сюжетной интриге — без него роман не мог бы существовать. То есть это был бы совсем другой роман.

Важен в поучительном смысле и любовный конфликт романа; его функция отнюдь не просто развлекательная. Это станет понятным, если вспомнить о тяжелом положении восточной женщины, которой религиозный закон запрещает покидать женскую половину дома и видеть чужих мужчин, которую отдают замуж — как вещь продают, не спрашивая ее согласия. Арабские просветители, в том числе и Зейдан, уделяли борьбе за женскую эмансипацию очень много внимания, считая ее одним из главных путей к прогрессу нации. Правда, речь шла еще не о политических правах, имелось в виду освобождение женщины как личности, о ее праве на уважение, на любовь, на самостоятельный выбор спутника жизни. Под этим углом зрения история Аббасы оказывается для читателей — современников Зейдана — чрезвычайно актуальной, и недаром автор постоянно подчеркивает значение и могущество любви в человеческой жизни, любуется чистыми и нежными взаимоотношениями Аббасы и Джаафара, — чем прекраснее идеал, тем страшнее его неизбежная гибель в условиях, противных естественным законам жизнп. И совсем уже современно для тех лет звучат рассуждения Аббасы и Атбы о деспотизме мужчин.

В этой истории подчеркивается еще один важный момент, характерный для идеологии Просвещения — мотив любви знатной дамы и человека «низкого» происхождения, который том не менее заслуживает любви по своим личным качествам, будучи «самым достойным человеком в мире». О демократических настроениях Зейдана свидетельствуют и образы верных слуг — Атбы, Риаша, Барры и др. В том, как Зейдан изображает их, есть что-то от ловких и хитроумных слуг из «1001 ночи». Атба, например, не просто преданная служанка, слепо выполняющая повеления своей госпожи и готовая ради нее пожертвовать жизнью, — это прежде всего друг, женщина умная, волевая, инициативная, гораздо более изобретательная, чем сама Аббаса. Вот это демонстративное отвергание сословных привилегий, признание истинной ценности человека как личности, независимо от его положения (так оценивает людей, кстати, и идеальный герой романа — Исмаил) — черта, очень характерная для литературы Просвещения и в Европе и на арабском Востоке.

Таким образом, мы видим, что романы Зейдана для арабских читателей были не только историческими: рассказанные и прокомментированные автором события порождали вполне современные ассоциации, заставляли задумываться над самыми животрепещущими вопросами. Этим, безусловно, и объясняется необычайная популярность романов Зейдана.

Для нас же «Сестра Харуна ар-Рашида» оказывается романом вдвойне историческим, ибо знакомит нас сразу с двумя эпохами — и с золотым веком халифата и с арабской эпохой Просвещения.

А. Долинина

Меджлис веселья был в полном разгаре, когда Мухаммед аль-Амин, сын Харуна ар-Рашида, недавно назначенный первым престолонаследником халифата, надумал купить белых рабынь.

— О, достойнейший из достойнейших, великолепная мысль! Чернокожие, да и желтолицые, изрядно надоели, — подхватил фаворит престолонаследника аль-Фадль ибн ар-Рабиа. — Могу тебя порадовать, мой повелитель: иудей Фанхас доставил в Багдад бледнолицых гурий отменной красоты.

— Ценю твои услуги, мой верный Фадль, — покровительственно ответствовал аль-Амин. — Возьми-ка это дельце на себя. Поутру отправляйся к своему иудею и отбери красоток для нас.

Находившийся поблизости придворный поэт Абуль Атахия внимательно прислушивался. Острым нюхом опытного интригана он учуял запах крупного барыша. Обделывать делишки с богатым работорговцем ему было не впервой.

Он очень спешил. Путь предстоял неблизкий, дворец юного престолонаследника находился в предместье аль-Мухаррем, в восточной части Багдада, а дом Фанхаса — в холмистом районе, на западе, где в свое время халиф аль-Мансур возвел постройки для содержания рабов, получившие название Дар ар-Ракик.

Солнце клонилось к западу.

Абуль Атахия был худощав и строен фигурой. Собираясь в ночной поход, он сбросил изысканную, богатую одежду, в которой вернулся с пиршества, растрепал завитые локоны черных волос, надел на голову помятую чалму, замотав ее, как носят простолюдины, и закутался в дешевую абу. Глянув на него, никто бы не подумал, что перед ним придворный поэт.

Он спустился к Тигру, пошел вдоль реки, колеблясь, то ли подозвать лодочника и переправиться на другой берег, то ли пешком добраться до нижнего моста и сэкономить дирхемы на переправе. О том, чтобы нанять верхового осла, как постоянно делали багдадцы — в каждом переулке были погонщики, промышлявшие извозом, — он даже и не подумал: лишние расходы, кому они нужны!

Из-за утеса, нависшего над рекой, показались надутые ветром белые паруса. Большая лодка обогнула излучину реки и, как бы поддразнивая одинокого путника, заскользила вдоль берега, по которому он шагал.

На землю опускалось темное покрывало ночи. Замолкли голоса птиц, притихли животные. До нагромождения прилепившихся друг к другу строений аль-Карха, узких улочек, забитых прохожими, было еще далеко.

По обоим берегам Тигра тянулись цветущие парки, в которых то здесь, то там показывались загородные дворцы визирей и эмиров.

Лодка приблизилась.

— Э-эй! — крикнул Абуль Атахия.

Кормчий не шевельнулся: пли не слышал, или не хотел отвечать.

— Э-эй, на борту! — повторил поэт.

— Некогда нам! — ответили с лодки.

Как это часто случалось, получив отпор, Абуль Атахия во что бы то ни стало захотел добиться своего. Кроме того, время было позднее, нужно было спешить.

Повинуясь команде, матросы убрали паруса и уселись на весла. Абуль Атахии стало ясно: это не вечернее катание по Тигру, устроенное богатым багдадцем. Да и спускавшаяся ночь обещала быть безлунной, непригодной для увеселений на реке.

— Э-эй, на борту!

Кормчий привстал, сложил руки рупором.

— Чего тебе? Кто ты?

— Чужеземец я! Ты понимай, я чужеземец! — слегка коверкая слова, ответил Абуль Атахия. — Ночью пора попасть квартал аль-Харбийя. Не знаю, как добраться. Будь великодушен, хозяин!

Кормчий на минуту исчез, затем появился снова.

— Ладно, возьму!

Лодка замедлила ход, повернула и причалила к берегу. Рослый матрос поднял дощатые сходни, один конец уложил на борт, второй перебросил на прибрежную гальку.

Абуль Атахия проворно взбежал по сходням, с поклоном приветствовал кормчего и, послушный его указанию, присел на скамеечку возле спущенного паруса. Огляделся. Лодка уже отошла от берега. Четверо матросов налегли на весла. На корме горел факел. Его неровный свет вырывал из сгущавшихся сумерек фигуры двух людей. Это были мужчина и женщина. Одетые по-бедуински, они сидели, скрестив ноги, и дремали. Перед мужчиной стояли кабкабы, какие носят в Хиджазе. Возле женщины на палубе была устроена широкая постель, в которой спали два мальчика, полуприкрытые вышитым узорчатым платком. Головы их покоились у женщины на коленях.

«Тут что-то кроется, — подумал Абуль Атахия. — Это не родители с детишками. Не мешало бы разгадать загадку! Ничего не скажешь, отличный вечерок!»

Нос лодки разрезал недвижную гладь реки. Ветер улегся. Воздух был тих и спокоен. Ни звука. Лишь монотонноласковое журчание воды, плещущей о борт, да легкие удары весел и приглушенные ритмичные всплески.

Впереди показались центральные кварталы Багдада. Здания были освещены. Над Тигром разносились пронзительные призывы муэдзинов, сзывавших верующих на вечернюю молитву.

Момент был удобный, упускать его не стоило.

— Хозяин! — обратился Абуль Атахия к кормчему. — Есть ли у тебя молитвенный коврик? Благодарю тебя, спасибо!

Он прошел на корму и, устроившись поближе к бедуинам, опустился на колени. Забормотал заученные слова молитвы, а сам принялся разглядывать таинственных путников. Мужчина и женщина средних лет: огрубевшая кожа, глубоко врезавшиеся морщинки, примитивная одежда непритязательных кочевников пустыни… Мальчики, наоборот, холеные; одному лет пять, может быть пять с половиной, второй, видимо, его брат, на год-полтора младше. Лица едва загорелые, как у городских детей, слегка продолговатые, с красивым разрезом глаза, длинные ресницы будто припудрены мелким растертым — углем. Не похожи мальчики на сыновей бедуинов! Совсем не похожи…

Поспешно закончив молитву, Абуль Атахия свернул коврик и вернулся на место под парусом.

— Твои путники, хозяин, чужеземцы, вроде меня?

— Мой гость не женщина, но очень любопытен, — уклончиво ответил кормчий.

— Вдалеке от отечества все чужеземцы — родственники, — настаивал Абуль Атахия.

— Принимая тебя на борт, я не спрашивал, кто ты, откуда идешь и куда направляешься, — отрезал кормчий и повернулся к рулю. — Тебя не касается, кто эти люди.

Лодка приближалась к первому городскому мосту. От одного берега к другому тянулись скрепленные между собой барки, на бортах которых лежали деревянные мостки. Если требовалось пропустить лодку, цепи, соединявшие барки, ослаблялись, одна цепь опускалась, и средняя барка отплывала в сторону, освобождая проход.

По левому берегу тянулись огни города-крепости, сооруженного еще халифом аль-Мансуром. Впереди едва угадывался силуэт второго моста. По обыкновению, в столь поздний час он должен был быть закрытым.

— Ну, пора тебе вылезать! — проговорил кормчий, отпуская руль.

Категоричность фразы пришлась Абуль Атахии не по душе. Он хотел было уже сказать, кто он такой — этого было бы достаточно, чтобы заставить себя уважать, — но одумался: не стоило рисковать, ночное путешествие должно было остаться тайной.

Справа проплывал замок Вечности, любимая резиденция Харуна ар-Рашида. Сводчатые окна замка были освещены разноцветными фонариками. Огней было так много, что их таинственные отблески проникали в пышный парк, окружавший замок. Над Тигром неслись резкие ароматы, среди которых угадывались запахи ладана, мускуса, цветущих анемонов и лаванды.

Перестав думать о подозрительных путниках, Абуль Атахия все свои помыслы устремил на предстоящую сделку с работорговцем.

— Уж не хотит ли хозяин высадить меня у халифского замка? — спросил он, удрученный тем, что оставалась еще верная треть пути.

— Нет, не хотит, — с усмешкой ответил кормчий, — я высажу тебя после моста, на западной стороне.

— Благодарю тебя, хозяин! Совсем спасибо! — ответил Абуль Атахия, продолжая мистификацию.

Когда лодка причалила, он поправил съехавшую набок чалму, туже затянул пояс, завернулся в абу, поблагодарил кормчего и сошел на берег.

Во времена первых халифов столицей исламского мира был город Ясриб, где по преданию находится могила Мухаммеда, посланника аллаха. Когда власть в халифате перешла к династии Омейядов, центром государства, подчиняясь воле новых правителей, стал Дамаск. Шли годы. Утвердившиеся во главе халифата Аббасиды, которых усердно поддерживали персы, на всякий случай перебрались поближе к персидской границе, поначалу в Куфу, знаменитую своими торговыми связями, а потом на берега Евфрата, в город аль-Анбар, где и умер первый аббасидский халиф Абу аль-Аббас, по прозвищу ас-Саффах.

После Абу аль-Аббаса халифом стал его брат аль-Мансур, который первым делом жестоко расправился с оппозиционно настроенными шиитами, опасаясь, как утверждают летописцы, того, что пользовавшийся большой популярностью вождь повстанцев Абу Муслим аль-Хорасани сам расправится с эмиром правоверных, благо под знаменами недовольных собралось порядочное войско. Халиф умертвил презренного, а затем покарал его сторонников, дабы они не попытались отомстить за смерть своего предводителя. И все же наиболее рьяные последователи злополучного Абу Муслима аль-Хорасани едва не убили эмира правоверных, на защиту которого столь вовремя встал достойный Маан ибн Заида. Перепуганный халиф повсюду видел предательство и спешно принимал всяческие меры предосторожности.

Тогда-то на живописном берегу Тигра был заложен город-крепость, имевший в плане вид круга и первоначально названный в честь основателя Столицей аль-Мансура. В центре нового города возвели пышный Золотой дворец, где поселился халиф со своей семьей; вокруг, строго симметрично, построили здания меджлисов, управлений, диванов, дворцы поменьше для визирей, эмиров и прочей придворной знати, открыли благоустроенные рынки. Столица аль-Мансура была окружена тремя валами, на которых возвышались толстые крепостные стены с башнями. С наружной стороны стен располагались укрепления. Валы были разделены широкими, гладко укатанными канавами, по дну которых можно было свободно передвигаться. Последний, третий вал опоясывался глубоким рвом, наполненным водой. Четверо крепостных ворот были расположены по окружности друг против друга. В зависимости от того, куда вели выходившие из них дороги, они назывались Басрские, Куфские, Сирийские и Хорасанские. От ворот к центру города-крепости тянулись сходившиеся на площади перед халифским дворцом прямые улицы.

Аль-Мансур проживал в Золотом дворце до тех пор, пока положение его не упрочилось, и лишь тогда стал наезжать в замок, построенный к тому времени неподалеку от Хорасанского тракта на самом берегу Тигра и получивший название замка Вечности. Обе эти резиденции попеременно принимали аббасидских халифов вплоть до Харуна ар-Рашида, который окончательно поселился за пределами крепостных стен.

Население столицы при аль-Мансуре быстро увеличивалось. Места внутри города-крепости стало не хватать. Под новое строительство была отведена прилегавшая к крепостным стенам с востока незаселенная ар-Русафа. Там воздвигли мечеть и дворец, после чего халиф согласился на то, чтобы его сын аль-Махди вернулся со своим войском из Хорасана, где долгое время пребывал в полупзгнанпи. Возможно, этот вилайет был выбран потому, что в нем заканчивался Хорасанский тракт и войско не нужно было — упаси аллах! — пропускать через город-крепость. Земли ар-Русафы были поделены на участки и предоставлены воинам для возведения жилищ. Так возникло еще одно предместье — военный лагерь аль-Махди. Оно постепенно расширялось на юг и север, где образовались крупные кварталы аль-Мухаррем и аш-Шемассийя.

Последующие халифы продолжали строительные работы. На обоих берегах Тигра были возведены великолепные дворцы: Зубейды — на западном, Джаафара ибн Яхьи аль-Бармеки и Мухаммеда аль-Амлиа — на восточном. В аль-Кархе поселились чужеземцы, занимавшиеся оптовой торговлей, преимущественно персы. Жителями вытянувшейся на север аль-Харбийи в большинстве своем стали приезжие арабы. Тогда-то город и был переименован в Багдад, или, как его прозвали в пароде, город Мира.

В благословенную эпоху Харуна ар-Рашида столица халифата делилась Тигром на восточную и западную части, между которыми были перекинуты три моста. Средний из них, самый крупный, называвшийся Багдадским, соединял город-крепость с разросшейся на восток ар-Русафой. Границы предместий и кварталов определялись каналами, которые подводили воду из Тигра и Евфрата, а также протоками и рукавами обеих рек. Наиболее крупными были канал аль-Фадля и канал Джаафара. Добротные дома горожан утопали в садах и парках. Свободное коренное население жило в достатке. Предвкушая надежные заработки, прибыль и подарки, в город Мира стекались арабы, хазары, курды, армяне, каймаки, мидийцы, византийцы, грузины, жители Индии, Китая, Эфиопии и других стран азиатского и черного континентов, люди различных вероисповеданий, сект и религиозных общин, ремесленники, водоносы, купцы, кожевники, барышники, воры, работорговцы, золотых дел мастера, поэты, музыканты, ученые, певцы, рассказчики хадисов. Были среди них свободные люди, вольноотпущенники, рабы мужского и женского пола. Жизнь в столице халифата бурлила; здесь продавали, покупали, обманывали, строили козни, затевали интриги, льстили власть и деньги имущим, а те, не жалея легко достававшихся богатств, разбрасывали дары, оцениваемые в сотни, а то и во многие тысячи дирхемов. И не было в том ничего удивительного: потоки золота и серебра не переставали течь в государственную казну и карманы знатных багдадцев. Простому люду доставалась лишь крохотная часть богатейшего улова военных трофеев и налогов, но и этого было достаточно для удовлетворения насущных потребностей населения.

Абуль Атахия родился в маленьком селении на севере страны и юные годы прожил в крайней бедности. С детства пришлось ему зарабатывать себе на пропитание. Он промышлял гончарным ремеслом, укладывал готовые кувшины в плетеную корзину и на собственных плечах относил их на рынок в Куфу. Но душа мальчика тянулась к поэзии. Даже перемешивая глину, он подбирал рифмы и складывал строки. Сколько детских, еще несовершенных касыд прослушали бесчувственные кувшины!

Однажды Абуль Атахия продал гончарный станок, сбыл последнюю партию залежавшегося товара и отправился в Багдад искать счастья.

В те далекие годы поэты были в большом фаворе. Неиссякаемая кормушка эмира правоверных была для них широко раскрыта. Перед халифским дворцом нередко проводились поэтические турниры, на которых любой участник мог воспеть красавицу, прославить в стихах правителя, поведать о своих чувствах и переживаниях.

Когда очередное состязание близилось к концу, пред светлыми очами эмира правоверных аль-Махди, ставшего халифом после аль-Мансура, предстал никому не известный сельский подросток. Сначала тихо, потом громче и громче зазвучали стихи удивительной красоты и силы. Аль-Махди был так очарован поэтическим дарованием юного стихотворца, который превзошел маститых поэтов, что приблизил его к себе. Гончара осыпали милостями и подарками, стали приглашать на халифские меджлисы, выезды, развлечения, охоту.

При преемнике аль-Махди халифе аль-Хади Абуль Атахия возвысился еще более и настолько привязался к новому правителю, что, когда тот неожиданно умер, дал зарок больше никогда не писать стихов.

Эмиром правоверных стал Харун ар-Рашид. Во время празднества, сопровождавшего церемонию его восшествия на престол, халиф потребовал к себе прославленного поэта и по этому торжественному случаю повелел сложить хвалебную касыду.

Абуль Атахия не сочинил ни строчки. Разгневанный эмир правоверных приказал бросить его в темницу. Поэт был заключен в камеру размером пять на пять шибров, где нельзя было ни сидеть, вытянув ноги, ни лежать. Замурованный в каменной нише, он отказался от данного зарока и сочинил знаменитую касыду, в которой жаловался на свою несчастную долю. Касыда попала к придворному певцу Ибрагиму аль-Мосули, и тот, выбрав момент, рискнул исполнить ее в присутствии халифа. Прослушав звучные строфы и получив истинное наслаждение, Харун ар-Рашид простил опального стихотворца и наградил его пятьюдесятью тысячами дирхемов. С тех пор эмир правоверных расставался с Абуль Атахией только во время паломничества в Мекку. Поэту было установлено большое годичное жалованье, которое сполна выплачивалось звонкой монетой. Богатство его росло не по дням, а по часам. Умело пользуясь высоким положением, бывший гончар со всех сторон принимал подарки и подношения.

Несмотря на поэтическую натуру, он был скупым и жадным человеком, безграничным стяжателем и первоклассным мошенником, за дирхемы способным на рискованную проделку, а за динары — на любую авантюру. Когда в сто восемьдесят седьмом году хиджры Харун ар-Рашид заранее назначил первым престолонаследником своего сына Мухаммеда аль-Амина, придворный поэт не преминул воспользоваться удобным случаем и получил богатейшие дары как от самого эмира правоверных, так и от его жены Зубейды и наследного принца.

Аль-Амину шел тогда восемнадцатый год. Не по возрасту развращенный, успевший пресытиться жизнью юноша не знал цену деньгам и был расточителен сверх меры. Едва ли не с детских лет пристрастившись к удовольствиям, он окружил себя певцами, поэтами, евнухами, испорченными мальчиками и молодыми рабынями; по-грязнув в распутстве, он изощрялся в устройстве бесчисленных пирушек, налево и направо раздавал подарки, приобретал все новых и новых наложниц.

На меджлисах молодого повесы по преимуществу собирались бездельники и политиканы. Одним из наиболее влиятельных лиц был поэт эротического толка, циник аль-Хасан ибн Гани, по прозвищу Абу Нувас. Но к партии аль-Амина примыкали также и проницательные, дальновидные мужи. Они использовали первого престолонаследника и его мать как средство политической борьбы и добивались успехов: будучи любимой женой, Зубейда имела на Харуна ар-Рашида большое влияние. Абуль Атахия был у аль-Амина своим человеком.

При Аббасидах угрожающие размеры приняло кровосмешение. Насладившись любовью послушных и ласковых рабынь, халифы, после того как дальнейшее сожительство в силу тех пли иных причин прекращалось, отпускали их на волю. Дети вчерашних наложниц пользовались правами свободных людей.

Зубейда презирала вольноотпущенников; рожденная в законном браке, она была двоюродной сестрой Харуна ар-Рашида, и аль-Амин, пожалуй, по праву считался единственным сыном халифа, родители которого были чистокровными хашимитами.

Те, кто хотел обратиться к эмиру правоверных с ходатайством или просьбой, — а таких было великое множество, — поначалу восхваляли Зубейду, заискивали перед первым престолонаследником и на чем свет стоит ругали его сводного брата аль-Мамуна, мать которого, персиянка по происхождению, была вольноотпущенницей, Аль-Мамун был умней, образованней и талантливей аль-Амина, но какое это имело значение!

С особым усердием поносил его постоянный участник меджлисов аль-Амина, изворотливый и льстивый аль-Фадль ибн ар-Рабиа. Отец Фадля был визирем поочередно у халифов аль-Мансура и аль-Махди, а посему и сын рассчитывал на высокое место при дворе. Однако Харун ар-Рашид решил иначе: приблизил одного из первых своих сподвижников Яхью ибн Халида аль-Бармеки и сделал визирем его сына Джаафара. Фадль немедленно начал изыскивать лучший способ низвергнуть соперника и счел наиболее целесообразным присоединиться к партии аль-Амина, опереться на Зубейду. Расчет был прост: истая хашимитка ненавидела персов и особенно Бармекидов, для чего у нее были веские основания — при несомненном содействии визиря Джаафара Харун ар-Рашид утвердил вторым престолонаследником халифата своего побочного сына аль-Мамуна. Подумать только, ведь еще не так давно мать презренного выскочки была рабыней, прислужницей у любимой жены эмира правоверных!

Дожидаясь счастливого поворота судьбы, Фадль ни на минуту не отходил от аль-Амина. С усердием принялся он потакать и неожиданно возникшей прихоти престолонаследника приобрести белых рабынь. Ранее, по традиции, в наложницы брали только азиаток или в крайнем случае чернокожих женщин. Белые рабыни, возможно, были не менее искусны в любовных утехах. Нововведение сулило придворной знати пиршества и развлечения и очень пришлось ей по вкусу.

Поднявшись на берег, Абуль Атахия быстро зашагал в северном направлении, пересек Хорасанский тракт, отказался от услуг погонщиков с мулами, поджидавших пешеходов возле Хорасанских ворот, и свернул на узкую улицу, которую называли Дорогой к жилищу рабов. Большинство лавок было заперто, но город еще бурлил; вдыхая освежающий вечерний воздух, прохожие не спешили расходиться по домам, толпились возле мечетей.

Усадьба Фанхаса по своим размерам и пышности напоминала дворец визиря. И неудивительно — работорговец был баснословно богат, его постоянными покупателями были халифы, эмиры, высшая придворная знать. Как только поступала очередная партия молоденьких рабынь или соблазнительных мальчиков, по Багдаду распространялись заманчивые слухи, работорговец засылал наушников, и вскоре в Дар ар-Ракик съезжались посредники — поэты, певцы, фавориты, чтобы посмотреть «товар» и заключить сделки. Абуль Атахия тоже выполнял подобные поручения и всякий раз с солидным барышом. Заглядывал он к Фанхасу и по более прибыльным делам.

Сегодня он очень спешил. Несмотря на богатство, иудей вечерами не наслаждался музыкой и песнями, не тянулся к выпивкам или любовным утехам. Его преследовала единственная и неотступная страсть — заполучить деньги, набить сундуки золотом. Чем безудержнее распутничали и изощрялись в наслаждениях именитые багдадцы, тем больше преуспевал работорговец. Обычно на закате солнца он садился ужинать, а когда мусульмане отправлялись на вечернюю молитву, шел спать.

«Лишь бы старая иудейская ермолка не уснула, лишь бы помешала бессонница!» — молил аллаха Абуль Атахия и, подойдя к Дар ар-Ракику, с превеликой радостью увидел, что дом работорговца ярко освещен.

— Здорово мне везет! Отличный признак! — подбодрил он себя, сворачивая на аллею, тянувшуюся к усадьбе, и замедлил шаги.

Впереди, возле ворот, на двух мулах маячили фигуры людей, что-то державших перед собой.

«Странно, никак еще кто-то держит путь к Фанхасу? Не по тому же ли дельцу? Ночь — не время для обычных торговых сделок, — встревожился Абуль Атахия и, стараясь быть незамеченным, подкрался поближе, рассмотрел ездоков и, к удивлению, узнал в них бедуинов с детьми. — Вот тебе раз! Ладно, хоть никто меня не опередил. Возможно, мальчики — рабы, которых привезли на продажу? — подумал он, прячась за дерево. — Не мешало бы установить поточнее… Впрочем, это маловероятно: мужчина и женщина не похожи на перекупщиков. Они бедуины, а вольные жители пустыни не занимаются работорговлей. Что все это значит? Надобно дознаться…»

Ездоки подъехали к дому, бедуин соскочил с мула, взял молоточек, который, как было принято, лежал на видном месте у входа, и сильно застучал в ворота.

— Ты думаешь, нас ждут? — спросила его спутница.

— Ждут, — ответил он нетерпеливо. — Разве не видишь свет в окнах? На этот раз мы сильно опоздали. Сейиде, наверно, кажется, что она на жаровне с горячими углями.

Манера разговора, произношение ночных путников даже отдаленно не напоминали гортанную сбивчивую речь хиджазцев, жителей Мекки или Медины. Так могли говорить только коренные багдадцы.

В окованных железом воротах открылось смотровое окошко. Стоя за деревом, Абуль Атахия увидел, как пламя светильника озарило лицо женщины, которая разглядывала поздних посетителей. Красивое, продолговатое, белокожее лицо. Чувственный рот. Изогнутые тонкие брови. Глаза большие черные, — кажется, будто они искрятся. Прическа простая: волосы заплетены в косу.

«О, аллах! — вздохнул он, почувствовав, как защемило в груди. — До чего похожа… Сколько ей лет? Выглядит молодо… Уж не она ли?!»

Старая рана в сердце поэта, уязвленном когда-то безответным чувством, кровоточила до сих пор. Стоило лишь предположить, что он случайно встретил ту, в которую был влюблен первый и единственный раз в жизни, как снова не отпускает знакомая щемящая боль.

— Наконец-то, Риаш! Слава аллаху! — воскликнула женщина. — Почему так поздно?

О, этот голос, тембр, интонации!

— Вопреки нашей воле, — ответил мнимый бедуин, — спроси у Барры. Пришлось изрядно помучиться. Наш господин — да сделает аллах его еще более сильным и могущественным! — не хотел нас отпускать, продержал до вечера. Едва упросили. Открывай, Атба, сейида ждет!

«Атба! — Абуль Атахия схватился за грудь. Сердце его словно куда-то провалилось, потом вздрогнуло и заколотилось, что было сил. — Ты? Атба!»

Лет десять тому назад, может быть, даже чуточку больше, во времена халифа аль-Махди, еще неискушенный поэт страстно полюбил бледнолицую рабыню и воспел ее в стихах. Это было воспринято как чудачество — на белокожих женщин не обращали внимания. Атба держалась неприступно, и стихотворец не посмел объясниться ей в любви. Видя, что халиф тоже не придает значения его страсти, он решил прибегнуть к маленькой хитрости, которая, к несчастью, оказалась роковой. Как раз приближался праздник Ноуруз, когда положено преподносить подарки. Абуль Атахия подарил эмиру правоверных собственноручно сделанную вазу, в глину которой были замешаны ароматические смолы, — ваза благоухала. На стенке было написано стихотворение:

Халиф собрался было уже подарить рабыню — странные эти поэты, выпрашивают пустяковые дары! — но Атба, неожиданно вмешавшись в разговор, взмолилась:

— О эмир правоверных! Будь милостив! Неужели ты хочешь отдать меня гончару, который, вместо того чтобы торговать кувшинами, торгует стихами?

Оценив по достоинству острословие и находчивость рабыни, аль-Махди оставил девушку в покое и запретил поэту воспевать ее. А для утешения отмерил ему ровно столько золота, сколько вошло в подаренную вазу. Но тогда Абуль Атахии, пожалуй, единственный раз в жизни, не нужно было золота. Атбу он больше так и не видел. Вскоре аль-Махди умер, рабы попали к разным хозяевам и следы ее затерялись… А в сердце поэта продолжал тлеть огонек, зажженный в юности.

Атба отошла от смотрового окошка, отдала распоряжение, и чернокожий привратник приотворил массивные ворота.

Первым во двор, держа на руках спящего мальчика, вошел Риаш. На его плече покоилась детская головка, тоненькие ручонки обвивали шею. Следом за ним в узком проеме ворот исчезла Барра, бережно унося второго мальчика. Слабые отблески фонарика, дрожавшего в руке Атбы, пересекли широкое пустое пространство перед домом и затерялись во внутреннем дворике.

Снаружи., перед оградой, погонщик повернул мулов и, ругаясь, погнал их вниз по аллее.

Подслушанный разговор отвлек внимание Абуль Атахии от дела, по которому он пришел. Новая тайна показалась ему более привлекательной. В ней замешан важный господин, сейида… Но кто они такие? Вот если бы узнать да урвать солидный куш!

«Не буду торопиться, теперь это ни к чему, — решил он, подстегиваемый неотступной жаждой интриг, и остался в укрытии. — Прежде всего осторожность! Ага, скрипнул засов, привратник удаляется. Подожду-ка еще. Чтоб никто не заподозрил, будто… Ничего-то я не видел и ничего не знаю. Только что приехал. Нужно схитрить. Хитрость поможет выведать тайну!»

Он выждал несколько минут, затем подошел к воротам.

На стук молоточка из внутреннего дворика отозвался хрипловатый голос привратника:

— Кто там еще?!

— Отворяй, Хайян! — прикрикнул Абуль Атахия и снова забарабанил в ворота.

— Иду я, иду! — заторопился негр.

Со скрежетом отворилось смотровое окошко, и блики света скользнули по черному лицу.

Привратник уставился на поэта и, узнав его, выразил удивление:

— Ай, ай, ай! Это ты, мой славный господин! Вот не думал, никак не думал. Что так поздно? Скоро аллах отсчитает полночь. Ну погоди, отопру.

Тяжко вздыхая, Абуль Атахия прошел во двор.

— Ох, и устал я! — простонал он, переводя дыхание. — Хозяин дома?

— А где ему быть, мой славный господин? У тебя что срочное? — поинтересовался привратник. По-арабски он говорил с трудом, путал «айн», «гайн», «каф» и «кяф».

— Ночью не ходят в гости, Хайян! По делам, и то редко когда заглядывают. Небо сегодня словно черный шелк. Я бы, наверно, не постучал, если б, подъезжая, но увидел, что дом освещен, как на свадьбе. Уж и вправду не свадьба ли у вас? — болтал поэт, больше не напоминая о мнимой усталости. — Я что-то не слыхал, чтобы Фанхас бодрствовал после ужина. Может, к нему приехал откуда близкий друг? А? Ну что ты молчишь? Люблю, когда приезжают друзья! — Он со смешком подтолкнул шагавшего чуть впереди негра. — Выкладывай, что за праздник-то!

— Да чтоб их джинны позабирали! Какой там праздник! Спать не дают, — буркнул привратник и, будто испугавшись собственных слов, добавил: — Не знаю я ничего. Непутевая ночка. То одни, то другие. Доложу хозяину.

— А где он сейчас?

— У себя.

По длинной галерее, освещенной свечами, они прошли к лестнице, поднялись наверх. Дом казался вымершим: ни слуг, ни рабов. Тишина. Приемная комната, куда обычно поначалу приводят гостей, была погружена в темноту. Хайян принес подсвечник, попросил немного подождать и отправился за хозяином.

«Вот я и в доме! — удовлетворенно вздохнул Абуль Атахия. — Запоздалые путники где-то притихли. Не хотят, чтобы их услышал кто-либо посторонний. Не знают, кто пришел. Боятся. Но где они? Дом велик. Ради того чтобы разведать это, стоит задержаться на ночь. А что, если выйти в коридор и одним глазком заглянуть в соседние комнаты? Расположение покоев знакомо… А если меня заметят? Ладно, как-нибудь выкручусь…»

Он взялся за дверную ручку, хотел потянуть ее. Вдруг глубокую тишину ночи всколыхнул приглушенный смешок. Тотчас оборвался. И больше ни звука. Но смеялся мальчик — поэт был готов поклясться в этом — значит, искать надо было где-то поблизости. Какая удача! Лишь бы хватило времени…

Неожиданно быстро вернулся Хайян.

— Чего делать-то, мой господин? Хозяин лёг спать. Будить его?

— Что ты! Что ты! — замахал руками Абуль Атахия. — Разве можно беспокоить твоего хозяина! Лучше я подожду до утра, тогда и побеседуем. А сейчас мне бы тоже не мешало отдохнуть. — Он потянулся, сладко зевнул и потер глаза. — Аллах повелел спать по ночам.

— Мой господин ужинал? — осведомился привратник. — Может, принести чего?

— Спасибо, Хайян. Ты, я вижу, человек услужливый, но я не голоден. Просто устал. Ехал, понимаешь, на лошади и вконец обессилел. Как назло отпустил погонщика. Теперь и до дома-то не добраться. Не идти же пешком такую даль?

— Если тебе надобно, в пашей конюшне сколько хочешь мулов, выбирай любого!

— Зачем же?! — всполошился Абуль Атахия. — Дело у меня важное, стоит ли уезжать, если оно, с помощью аллаха, принесет дирхемы.

— Оставайся ночевать, мой славный господин! — в свою очередь, воскликнул Хайян, быстро смекнувший, что хозяин будет недоволен, если отпустить гостя, приехавшего по делу, которое сулит барыш. — Это я к слову. Куда тебе ехать?

— Можно бы и остаться, — словно нехотя протянул Абуль Атахия. — Но разве тут у вас уснешь, когда по всему дому огни?

— Потушим, мой господин! — заверил негр. — Сейчас проведу тебя в комнату, где топчан, и потушим.

— Далеко ли? — снова встревожился поэт, которому хотелось остаться по соседству с мнимыми бедуинами. — Не лучше ли прилечь здесь? Я человек нетребовательный…

— Насупротив, через коридор.

— Ну тогда можно.

— Оставайся, оставайся! — уговаривал Хайяп Абуль Атахию. Тот, будто против воли, постепенно уступал.

Оба были довольны; негр — потому что надеялся услужить строгому хозяину, а придворный поэт рассчитывал за ночь разгадать тайпу и поутру договориться с Фанхасом.

Возможность поднять цены на белых рабынь должна была прийтись работорговцу по душе. Жадный по природе иудей был вдвойне жаден и охоч до крупной наживы. Какие при этом использовались способы, пусть даже порочные, но имело значения. Важен был лишь коночный результат — золотые монеты.

«Пусть другие чуждаются обмана и лжи, — говаривал он бывало, разоткровенничавшись. — Я не страдаю болезнью с преглупым названием „совесть“. Смешные людишки! Нагородили всяких дурацких понятий и всеми силами тянутся к пустякам, превозносят их до небес. Ну что такое честь, ради которой глупец упускает возможность разбогатеть, а то и здоровьем да жизнью жертвует?! Разве когда-нибудь она накормила голодного, напоила жаждущего, согрела замерзшего? Нет, тысячу раз нет! Честь — ничтожество, мираж. Золото — вот сила и власть мира, всемогущий жезл, и тот, кто схватил его, — халиф, перед которым низко склоняются головы».

— Так и быть, Хайян, я переночую, чтобы не оставлять твоего хозяина в неведении, и поутру побеседую с ним, — согласился Абуль Атахия. — Проводи меня, я с удовольствием лягу отдохнуть.

Последовав за негром, который пошел вперед с подсвечником в руке, он пересек коридор, присматриваясь к дверям (не за этой ли находятся мнимые бедуины?), и вошел в спальню.

— Вот топчан для тебя! — осклабился его проводник, указывая на ложе, покрытое ковром. — Клянусь аллахом, будет очень удобно.

— Благодарю тебя, Хайян!

После ухода негра Абуль Атахия снял чалму и абу, надел ночную шапочку, которая была приготовлена на ложе, и стал терпеливо ждать. Когда огни на галерее потухли, он вышел в коридор и, держась за стенку, осторожно пошел туда, где сквозь щелку пробивалась узенькая полоска света.

Из-за двери доносился приглушенный говор. Беседовавшие, видимо, опасались, что их могут подслушать, и говорили тихо. Слов было не разобрать. Поэт нагнулся и глянул в щелку.

На невысоком ложе, находившемся посредине богато убранной комнаты, восседала царственно величавая женщина. На коленях она держала двух мальчиков, прижав их к груди. Полные губы ее улыбались, а в уголках глаз, как крупные жемчужины, сияли слезы. И трудно было сразу понять, то ли от горя они, то ли от радости.

По внешнему виду женщине можно было дать лет двадцать пять — тридцать. Абуль Атахии никогда не доводилось видеть госпожу столь изысканной красоты и высокого благородства, хотя он насмотрелся на прелестных наложниц и при дворе эмира правоверных, и в окружении наследника престола, и у Джаафара ибн Яхьи, и у других Бармекидов. Это была женщина особого склада. Достоинство, с которым она держалась, поражало всякого. Ее глаза не были огромными — у какой-нибудь рабыни можно было встретить и больше, — но каким блеском они преисполнялись, когда смотрели вокруг! В них нельзя было найти и следа истомы, которой отличаются глаза куртизанок. Взгляд, казалось, проникал в душу, в ее сокровенные тайны; лгать перед ним было невозможно. Кожа незнакомки не отличалась белизной, что, пожалуй, могло бы объяснить многое, а имела цвет слегка подрумяненной пшеничной корочки. Женщина молчала, но чувство материнской любви, переполнявшее ее в эту минуту, отражалось на лице, как в зеркале.

Голова женщины была прикрыта шелковой гранатового цвета накидкой, украшенной драгоценными камнями и вышитой золотыми нитками. Волосы красиво уложены, слегка взбиты и приподняты на макушке. Эту прическу называли прической Сукейпы, дочери Хусейна, которая ее придумала. На лоб спускалась тугра.

Абуль Атахия задрожал: тугру носили только представительницы династии Аббасидов! Вот она — птица с крупными изумрудами вместо глаз и рубиновыми крыльями, а чуть ниже герб династии, инкрустированный бриллиантами чистейшей воды! Причудливо переливаясь, камни сверкали так ярко, что казалось, будто комната освещается не горящими свечами, а благородным блеском драгоценностей. Подвески в ушах женщины состояли из жемчужин размером с голубиное яйцо. Шею украшало алмазное ожерелье безупречной шлифовки. Одежда была из дорогого лазурного цвета виссона с пестрыми узорами по краям.

«Кто она? — едва не вскрикнул Абуль Атахия, выпрямляясь. — Кому принадлежит эта гурия? Да ведь ока халифского рода! Но что она делает в доме работорговца? Вот удача так удача! Такая новость, если пожелает аллах, будет стоить больших денег!»

Он снова заглянул в щелку.

В углу комнаты на полу сидели мнимые жители Хиджаза. Риаш был старше, чем казался в лодке; голову его покрывали густые седые волосы. Что в действительности представлял собою этот человек, оставалось непонятным: лицо его ничего не выражало, взгляд был бесстрастный, отсутствующий, в позе — почтительность. Барра, та более всего походила на бывшую рабыню: немолодая, усталая, похоже, что из вольноотпущенниц…

Прямо перед сейидой, спиной к двери, сидела еще одна женщина.

«Атба! Ты тоже здесь?! — едва не вскрикнул Абуль Атахия. — Пытаешься утешить госпожу? О, аллах, я никогда не видел тебя с непокрытой головой! Черные волны пышных волос… Как бы хотел я их поцеловать! Десяток косичек, и на конце каждой пробитая с края золотая монетка или просверленный камешек-самоцвет. На ногах твоих розовые шальвары, расписанные зелеными побегами, вокруг шеи ожерелье, руки унизаны суварами и думлюджами».

Сердце Абуль Атахии билось так сильно, что казалось, вот-вот его удары будут услышаны в комнате; от неудобной позы ныла спина. Он затаил дыхание, переступил с затекшей ноги на другую и стал прислушиваться. Поначалу различал отдельные, громче сказанные слова, затем обрывки фраз, и наконец ничто уже не ускользало от его обострившегося слуха.

— Тебе не грозит опасность, сейида! — убеждала Атба. — Уверяю тебя!

— Не могу я, поверь, не могу!

— Прошу тебя, не расстраивайся!

— Что-то подсказывает моему сердцу — я вижу сыновей последний раз.

— Не приведи аллах, сейида! — воскликнула Атба, и косички ее задрожали. — Ведь ничто не изменилось. Разве Риаш не явится сюда по первому твоему зову? Наступит день, аллах милостив, когда ты не будешь больше разлучаться с детьми!

— Этому никогда не бывать, — грустно покачала головой женщина. — Я чувствую, что последний раз в жизни обнимаю их, целую, прижимаю к груди. — Она умолкла, вытащила шелковый платочек, обшитый парчовыми нитка-мп, вытерла слезы и затем проговорила: — Ты же знаешь, в руках моего брата-тирана всесильная власть, нет в его сердце места ни жалости, ни состраданию. Пусть вокруг гибнут от голода и жажды, тают от любви — ему ни до кого нет дела. Он требует лишь исполнения своих желаний.

— Увы, сейида, — громко вздохнула Атба, — все мужчины одинаковы. Они господа положения, и они любят себя куда больше, чем нас. Им дозволено то, что нам запрещается. Мужчина имеет несколько жен, забавляется с рабынями и наложницами. А бедная женщина не вправе даже выйти замуж за того, кого любит…

— И все же ты не найдешь ни одного «господина положения», который поступал бы так же, как мой тиран, даром что он мне родной брат, — возразила ее собеседница. — В целом мире нет женщины несчастней меня! Брат выбрал мне мужа, устроил брак, отдал в жены, но запрещает то, в чем аллах не отказывает самым ничтожным своим созданиям. Разве это не позор, не насилие? Под страхом смерти нам запрещено встречаться наедине. А сам он, ты знаешь, развлекается как только может, окруженный во дворце толпами рабынь, привезенных со всех концов света!

Она заплакала. Глядя на нее, начали всхлипывать оба мальчика. Атба тоже едва удерживалась от слез. Но она взяла себя в руки и проговорила:

— Да храпит аллах эмира правоверных, сейида! Он возражает против твоего фактического замужества не потому, что визирь недостоин тебя как человек, как мужчина. Нет, у него недостойная кровь! Именно кровь. Ты дочь халифа, сестра халифа, прямой потомок пророка Мухаммеда. Ты должна хранить кровь незапятнанной. Ну разве тебе подобает иметь наследников от визиря? В общем понимании он вольноотпущенник, перс. Посмотри, сколько вокруг кровосмесительных связей! По мнению эмира правоверных, тебе надлежит сочетаться законным браком с хашимитом, твои наследники должны иметь чистую кровь. Харун ар-Рашид запретил фактическое замужество лишь из уважения к твоему высокому происхождению.

— Какие ты говоришь глупости! Перестань, как ученик, твердить урок, заученный с чужих слов. Хочешь внушить, будто я неправа? Напрасно стараешься! Если братец считает, что ребенок, зачатый от вольноотпущенника, опозорит халифат, почему же он сам нажил с рабыней сына и возвысил его до звания второго престолонаследника? Почему? А? Почему не довольствуется законным браком ну хотя бы с дочерью моего дяди Зубейдой? Кстати, он утверждает, что любит ее. Хороша любовь, нечего сказать! Моим братцем владеют дикие страсти. Он погряз в разврате. Никто не в силах его удержать. Я женщина, и поэтому он считает нужным тиранить меня. Да что там еще говорить — он тиранит всех!

Абуль Атахия почувствовал, как у него взмокла спина. Перед ним находилась Аббаса, родная сестра Харуна ар-Рашида. Из-за двери доносились слова, за слушание которых полагалась страшная казнь.

— Среди хашимитов, за которых ты ратуешь, нет ни одного, равного визирю, — продолжала Аббаса, обнимая детей. — Почему он запрещает мне видеться с ним? Разве позволительно так относиться к замужней сестре? Но я нарушаю этот запрет и впредь буду нарушать, несмотря на угрозу смерти! Я люблю его! Понимаешь, люблю! У нас двое сыновей. Наша любовь не преступление, хотя нам и приходится таиться от всех. О, когда кончится эта пытка! Скажи, когда? Мне надоело дрожать при мысли, что наша тайна может быть раскрыта!

Ноги у Абуль Атахии подкашивались, тело бил озноб.

Когда-то поэту рассказывали историю родной сестры эмира правоверных, и он лихорадочно припоминал ее.

Аббаса принадлежала к ближайшему окружению повелителя халифата, так же как и визирь Джаафар ибн Яхья аль-Бармеки. Давно уже Харуну ар-Рашиду полюбились беседы с ними: молодой Джаафар был умным и дальновидным советчиком, Аббаса умело оживляла разговор. Беседы проходили непринужденно и с пользой для халифа. Но вот беда: мусульманский этикет строго-настрого запрещал незамужней женщине бывать в обществе, где присутствуют посторонние мужчины, и тем более участвовать в меджлисах. Нарушать установленный обычай не имел права даже эмир правоверных.

И тут Харун ар-Рашид нашел путь, который показался ему великолепным. Действительно, казалось, что проще, — составить фиктивный брачный договор и выдать Аббасу замуж за Джаафара! О фактической женитьбе, само собой разумеется, не могло быть и речи: вольноотпущенник перс не годился в отцы будущим наследникам халифата. В брачном договоре, скрепленном халифской печатью, предусмотрительно оговаривалось, что супруги имеют право встречаться только в присутствии эмира правоверных. Согласно существовавшим законам, за нарушение договора полагалась смерть.

Абуль Атахия был не в силах подавить злую усмешку: еще бы, отныне в его руках была судьба всемогущего Джаафара ибн Яхьи аль-Бармеки!

«У визиря много врагов, — рассуждал он, не отрывая глаз от дверной щелки, — и первый среди них аль-Фадль ибп ар-Рабиа, который прибудет сюда поутру. Враги не станут скупиться, им бы только подкопаться под ненавистного перса, отобрать у него высокий пост. За тайну, при помощи которой его можно уничтожить, они выложат тысячи динаров».

О том, что будет с Аббасой, поэт не задумывался. Он не принадлежал к числу жалостливых людей. Глаза у него, правда, слезились, но отнюдь не от участия к женщине, которую он намеревался погубить, а от пристального ее рассматривания.

Неожиданно в носу у Абуль Атахии защекотало, и он едва успел вовремя схватиться за переносицу.

— Успокойся, сейида! — донеслось из комнаты, пока поэт благодарил аллаха, что тот не дал ему чихнуть и тем самым не выдал его присутствия. — Ты преодолела столько опасностей, чтобы увидеть мальчиков, обними же их крепче! Предоставь будущее всемилостивому и всемилосердному, он защитит тебя от бед и невзгод!

Соскочившие с материнских колен дети, опечаленные и удивленные, смотрели, как по щекам Аббасы катятся крупные слезы.

Она привлекла старшего сына, осыпала поцелуями белый лоб, тоненькую шею, а он растерянно улыбался, не понимая, то ли она хочет позабавить его и поэтому так смешно чмокает, то ли на самом деле чем-то расстроена. Разве мог ребенок, не испытавший в жизни и пустякового горя, разобраться в ее переживаниях? Его понятия были совсем еще детскими. Он рвался порыться в песке, поиграть в бабки, ласково прижаться к матери и тотчас убежать, толкая перед собой обруч или весело поддавая мячик. Он любил строить из гальки дворцы, из мягкой глины лепил замысловатые фигурки. Как-то случайно увидел он мертвого феллаха и сказал: «Дядя спит!». А другой раз, указывая на неподвижно лежавшую ядовитую змею, воскликнул: «Смотрите, какая красивая веревка!». Не имея понятия о жестоких ударах судьбы, он не боялся расставаний, — для него это были очередные забавы, как игра в прятки, за которой следуют неожиданные находки и встречи. Ему нравилось играть с кошкой. — как это она никогда не устает прыгать и возиться! Для иных детей заводили прирученных птиц; когда птица улетала и не возвращалась, ребенок, глубоко переживая потерю любимого существа, понимал, что значит привязанность. А у него такой птицы не было…

Аббаса же любила детей больше жизни. Любовь матери — гашиш ее сердца. В глубине души мать никогда не порицает дитя, даже если дитя не разделяет ее чувств. Лишь бы малыш был весел и сыт, лишь бы его личико дышало здоровьем. Пусть он заикается от счастья, не беда, только бы ему было хорошо. Его радость — это и ее радость. Он пляшет, довольный, и она готова заплясать вместе с ним. «Веселись, сыночек! Ну что ты еще хочешь? Скажи мне, я сделаю все!» И мать действительно сделает. Сделает, даже если это пойдет ей во вред. Нет у материнской любви ни конца, ни края! Тот, кто не имеет ребенка, не в состоянии понять этого. Он может лишь представить себе глубину материнского чувства, но представить — еще не значит познать.

Мальчик задорно смеялся, личико его светилось радостью, жесты были наивны и очаровательны. Аббаса улыбнулась сквозь слезы. «Как жаль, что здесь нет искусного резчика! — казалось, говорил ее восторженный взгляд. — Глядя на Хасана, он бы вырезал фигурку маленького индийского божка!»

Хусейн — так звали второго мальчика — торопливо протер глазенки, завистливо глянул на брата: дети ведь более ревнивы, чем взрослые.

— Мама, почему ты ласкаешь Хасана, а не меня? — запротестовал он и потянулся к матери.

Аббаса повернулась к служанке. В глазах ее можно было прочесть: «Ну, не правда ли, они восхитительны?».

— Поверь мне, Атба, — услышал Абуль Атахия, — с ними я готова жить в пустыне, в жалкой бедуинской палатке, и буду счастлива. О, если бы аллах уготовил мне такую участь!

— Аллах всемогущ, сейида! Но ты забыла — пора возвращаться во дворец. Рассвет близок. Как бы не встретить кого по пути…

— О, я несчастная! Как мучительно расставание! Однако ты права, Атба. Вознагради Риаша. У тебя еще остались деньги, которые я дала поутру?

Служанка кивнула.

Риаш принял горсть динаров, подошел к Аббасе, поцеловал ей руку. За ним последовала Барра.

— Благодарим тебя, сейида!

— Мне не нужно читать вам наставлений, вы сами хорошо все знаете; Хасан и Хусейн — две половинки моего сердца, — ласково проговорила Аббаса.

Неожиданно старший мальчик, поняв, что пора уходить, прильнул к матери, прижался щекой к ее горячей ладони.

— Мамочка, пойдем с нами! И пусть папа к нам придет!

Голос у Хасана был сдавленный, в глазах стояли слезы. Мальчик хотел еще что-то добавить и не смог.

Аббаса вздрогнула. С первых минут встречи она боялась расставания. Сдерживала себя, напрягая силы, всячески подавляла душевное волнение. Ей как будто уже удалось полностью овладеть собой, как вдруг слова сына в одно мгновение уничтожили ее решимость. Хасан вспомнил отца! Хасан не хочет расставаться!

— Помоги нам, аллах! — вскрикнула она, протяжно охнула и, потеряв сознание, упала на ложе.

— Сейиде дурно! — С этими словами служанка схватила подсвечник и, не теряя времени, побежала к двери.

Дверь распахнулась. Абуль Атахия едва успел выпрямиться.

— Воды! — крикнула Атба, впопыхах приняв его за раба. — Скорей принеси воды! Госпоже дурно!

Растерявшийся поэт не шевельнулся.

— Ну что ты стоишь как истукан?! Говорят тебе, принеси воды! О, аллах, никогда не видела такого разиню! — скороговоркой повторяла она и вдруг запнулась, разглядев вышитую джалябию. В испуге вскрикнула: — Кто ты? Что здесь делаешь? — Стремглав проскользнула мимо Абуль Атахии и с криком: — Дайте скорее воды! — исчезла в конце галереи.

Оправившись от неожиданности, незадачливый поэт бросился в противоположную сторону и юркнул в отведенную ему комнату.

Через несколько минут, когда Аббасу привели в чувство, Атба смогла наконец обдумать случившееся. Она узнала Абуль Атахию и теперь с ужасом вспоминала, что у него был вид человека, застигнутого на месте преступления. Он подглядывал и подслушивал! Но как много он узнал? Давно ли пристроился возле двери? Перед своим обмороком госпожа как раз обвиняла эмира правоверных… О, аллах! Неужели стихоплет настолько опустился, что предаст женщину? Рассказывать госпоже обо всем, пожалуй, было преждевременно, это надо будет сделать позднее, сейчас ей снова может стать дурно. Остается действовать на собственный страх и риск. Иначе всех ожидает смерть. Пощады не будет. Но что предпринять? Первым делом спрятать детей! Затем взяться за Абуль Атахию. Заставить его молчать! Любым способом. Это единственный путь к спасению.

Она поманила ожидавшего распоряжений Риаша.

— Приготовься к отъезду. Развлеки пока детей, пообещай им что-нибудь — словом, как-нибудь успокой.

Затем велела позвать Хайяна. Когда привратник появился — глаза у него были опухшие от сна, — распорядилась:

— Проводи уезжающих! Помоги достать лодку, чтобы они благополучно перебрались через Тигр! Это приказ сейиды.

В знак повиновения Хайян нагнулся, склонив голову, вытянув руки вперед, и попятился к двери.

Нет ничего томительней ожидания! После ухода привратника Атба не находила себе места: а вдруг с детьми что-то случилось, вдруг они погибли?

Но вот во дворе заскрипели ворота, и Атба побежала навстречу Хайяну. И только узнав, что Хасан и Хусейн благополучно переправились через Тигр, вздохнула свободней. Она отвела негра в сторону, вручила ему небольшой, туго набитый кошелек:

— Передай господину Фанхасу! Это ему от сейиды.

Затем вытащила носовой платок с завернутыми в него монетами и вложила Хайяну в руку:

— Сейида вознаграждает тебя за услуги.

И тотчас, перебив привратника, который стал ее благодарить, спросила напрямик:

— Абуль Атахия давно пожаловал?

Если негр заодно с поэтом, вопрос застигнет его врасплох и он смутится. Если нет, пусть думает, что ей известно больше, чем есть на самом деле.

— В полночь, имраа.

— Говори правду!

— Правду, только правду. Он приехал в полночь. Хозяин лёг спать. Я отвел гостя, решил — пусть переночует.

По тому, как отвечал привратник, Атба поняла, что он не лжет.

— Послушай, Хайяп, — сказала она приветливо, — окажи мне услугу. Это не составит для тебя большого труда. Сделаешь ради меня, да?

— С удовольствием, имраа! Клянусь моими глазами, с удовольствием!

— Я провожу сейиду во дворец, и быстро вернусь. А ты, будь добр, задержи Абуль Атахию.

— Задержи… Абуль Атахию… — повторил озадаченный Хайян. — Боюсь, имраа… Хозяин прикажет ничтожному слуге, я повинуюсь… Как я могу?

— Абуль Атахия не выйдет из этого дома до моего возвращения! — отчеканила Атба. — Передай господину Фанхасу, что так распорядилась моя сейида. А это все равно, что сказал сам Харун ар-Рашид.

Упоминание об эмире правоверных, на что, собственно, и рассчитывала Атба, возымело действие. Хайян знал, что Аббаса — богатая госпожа из Багдада — время от времени снимает комнату и встречается с детьми, но разве он мог предположить, что эта госпожа вправе приказывать от имени халифа.

— Слушаю и повинуюсь! — воскликнул он, склоняясь чуть не до земли. — Все передам хозяину, как есть передам.

— Будь осторожен, — предупредила Атба, и в голосе ее прозвучала угроза, — а то придется пенять на себя. Понял?

— Как не понять, имраа.

— Ну ладно. А теперь живо запряги мулов!

Атба возвратилась в дом, успокоила Аббасу, и вскоре обе они уехали.

Хайян крепко запер ворота. Он не задумывался, почему надо задержать Абуль Атахию, — поэт вроде никому не причинил зла; по, коли приказ отдан от имени эмира правоверных, шутки плохи. Какое, в конце концов, ему дело до господ! Наступит утро, и он передаст хозяину слова госпожи. Пусть разбираются сами. А ему соснуть бы хоть часок. Вот уж выдалась ночка!

Что касается Абуль Атахии, то после встречи с Атбой он проскользнул в отведенную ему комнату и запер дверь на засов. Затем бросился на постель и, лежа с открытыми глазами, в страхе стал прислушиваться к малейшему шороху. Не раздадутся ли голоса людей, которые пришли, чтобы убить его, не зашуршат ли паали? Вдруг прямо перед ним появилась Атба. Он так перепугался, что живо вскочил на ноги. Кровь, казалось, заледенела в жилах. Вскрикнул:

— Ты откуда?! — И тотчас сплюнул в сердцах: — Тьфу! Привиделось…

Со двора, куда выходило зарешеченное двустворчатое окошко, донеслось фырканье мулов, бряцание уздечек. Поэт подкрался к окошку, осторожно глянул во двор. Уезжали Риаш, Барра и мальчики. Позднее он увидел две закутанные в абу женские фигуры с легкими тюрбанами на головах. Худощавый конюший вывел мулов, поддержал стремя и помог одной женщине сесть верхом. Вторая села сама.

«Слава аллаху! — подумал поэт, взглядом провожая всадницу. — Уехали. Вроде я напрасно волнуюсь! Как это сказала Атба: „Принеси воды!“? Ха, ха, ха! Решила, что я раб! Да узнала ли она меня вообще?»

И, сразу успокоившись, — ну к чему долго мучить себя страхами? — Абуль Атахия растянулся на постели и принялся обдумывать предстоящую сделку с Фанхасом. Несмотря на новую интригу, он не собирался упускать выгодное дельце с продажен белых рабынь.

Абуль Атахия безмятежно спал, когда на аллее, что вела к дому Фанхаса, показалась кавалькада всадников. Заржали молодые сытые лошади, раздалось бряцание оружия, зацокали копыта.

Утро уже вступило в свои права. Взошедшее солнце сияло над Багдадом.

Поэт проснулся, разбуженный шумом, и подскочил к окошку.

Кавалькада приблизилась к Дар ар-Ракику. На парчовых накидках, свешивавшихся с холеных крупов чистокровных арабских скакунов, виднелись гербы Мухаммеда аль-Амина. Возглавлял всадников лихо гарцевавший мужчина, в котором без труда можно было узнать аль-Фадля ибн ар-Рабиа. Как и полагается, фаворита престолонаследника сопровождала свита, составленная из надежных слуг.

— Похоже, иудей еще дрыхнет! — воскликнул Фадль, приближаясь к воротам.

— Мы живо его разбудим! — откликнулся всадник, скакавший чуть поодаль. — Работорговцу только бы учуять барыш, тотчас продерет глаза.

Грянул дружный хохот.

— Как бы спросонок он не принял нас за грабителей с большой дороги! — пошутил Фадль.

— Ну, к чему нам грабить и убивать? — в топ ответил телохранитель. — Над нами эмир правоверных. Левой рукой он платит купцам, а правой собирает налоги. Ограбить и убить Фанхаса было бы преступлением. Халифату нужны рабы, а старик знает свое дело.

Дюжий слуга подъехал к воротам и, не слезая с лошади, сильно застучал.

— Эй, кто там, открывай!

Первым, как и положено, спешился Фадль. Это был высокий худощавый мужчина с густой, темной, местами порыжевшей бородкой. Он едва перешагнул черту молодости, но умел сдерживать бушующие в груди страсти; обладая сильной, закаленной в нескончаемых интригах, взлетах и падениях волей, он научился подавлять свои подлинные чувства. Он уничтожал вставшего ему поперек дороги и при этом испытывал захватывающую радость, хотя внешне оставался спокойным. Глаза его блестели, как обычно; губы не трогала саркастическая улыбка.

— О, аллах! Я же могу упустить верный барыш! — спохватился Абуль Атахия и отскочил от окошка. — Престолонаследник жаждет новых рабынь! Фадль торопится. Это для меня ясно. Ишь, явился в какую рань! Надо опередить его и первому увидеть Фапхаса.

На галерее метались встревоженные полуодетые слуги. Легкой рысцой бежал заспанный Хайян, спеша отворить ворота новым посетителям. Поэт прошмыгнул мимо — негр был так озадачен прибытием кавалькады, что даже не заметил его, — и свернул в коридор, откуда было близко до хозяйских покоев. Дверь оказалась запертой. Он постучал и крикнул:

— Надеюсь, ты проснулся, господин Фанхас? Это я, Абуль Атахия! Можно к тебе?

Послышались поспешные шаги, и дверь распахнулась.

— Что? Что такое? Отчего весь этот шум?

Работорговец, видно, только вскочил с постели. На нем были шальвары и кафтан, наброшенный поверх расстегнутой рубахи. В вырезе рубахи виднелась волосатая грудь с курчавыми, неопределенного цвета завитушками. Раздвоенная бородка топорщилась, пейсы были взъерошены, седые волосы на голове торчали клочьями. Ну точь-в-точь неожиданно разбуженный, старый, бездомный бродяга! Глаза его гноились, на массивном носу выступала уродливая горбинка; казалось, нос не мог больше расти в длину и поэтому выгнулся дугой.

— А, друг мой! С чем пожаловал? — воскликнул работорговец, протирая ладонями глаза. — Какие делишки прячутся за твоей спиной?

Поэт вошел в спальню, плотно закрыл дверь и скороговоркой пояснил:

— Я приехал вчера вечером. Постеснялся тебя беспокоить, ты уже спал. Решил подождать до утра. Сейчас просто вынужден…

— Ну какое там беспокойство! Пустяки! — Фанхас пригладил бороду, застегнул ворот рубахи и подкрутил жиденькие усы. — Главное — дело! Говори, что у тебя за новости?

— Важные новости, почтеннейший. Есть выгодная торговля. Я уговорил первого престолонаследника купить рабынь. Не таких, как обычно, а белых. Причем именно у тебя. Ты же знаешь, какое я имею влияние на Мухаммеда аль-Амина. И вот я поспешил к тебе, чтобы сообщить, в надежде… Ты понимаешь…

— Сколько ты хочешь за услугу? Мы оба не должны остаться внакладе. Ты всегда заботишься о нашей общей выгоде. Благословение аллаху, когда буду торговать рабынь, я добавлю твое вознаграждение к их цене. А может быть, тебя тоже привлекает белокурая красавица?

— Нет, нет, этого добра мне не надо, — отмахнулся Абуль Атахия. — Деньги, только деньги!

Работорговец схватился за карман рубахи.

— Ну хорошо, друг мой, хорошо! — проговорил он, смягчая неуместность своего жеста. — Я понял. Сделаем как всегда: ты получишь половину надбавки сразу после продажи.

— О почтеннейший, продажа состоится сейчас же! Мухаммед аль-Амин послал к тебе с этой целью аль-Фадля ибн ар-Рабиа. Фадль со свитой уже прибыл. Это из-за них подняли такой шум. Они, наверно, вошли в Дар ар-Ракик. Я боюсь, как бы не разузнали о пашем разговоре…

— Аллах не оставит своего раба в беде, — ответил Фанхас, прикрывая рукой рот поэта. — Надеюсь, ты у него на хорошем счету?

Он затянул кушак на кафтане, накинул на плечи халат, еще раз пригладил бороду и отворил дверь.

По коридору бежал Хайян, он торопился доложить о прибытии высокого гостя. Увидев хозяина и Абуль Атахию, выходивших вместе из господских покоев, привратник остолбенел. Но распоряжение Атбы, переданное от имени эмира правоверных, крепко сидело в его голове. Опомнившись от неожиданности, он раскрыл было рот, как вдруг услышал обращенные к нему слова хозяина:

— Где паши гости, черномазый? Я иду к ним. Где же они сейчас? Ну, что молчишь? Ах ты, фальшивый дирхем!

Тут уж Хайяну было не до передачи распоряжения. Да и говорить о задержании поэта в его присутствии могло быть опасным. Лучше было подождать.

— При… прибыл аль-Фадль ибн… ибн ар-Рабиа, — пробубнил он, заикаясь. — Они вместе со свитой прошли в Дар ар-Ракик. Они ждут тебя, хозяин.

Абуль Атахия улыбнулся привратнику и, даже не представляя, какой избежал неприятности, прошел в уединенную комнату, которую ему указал работорговец.

Запахнув полы халата, Фанхас свернул из коридора влево, к главному входу, где, собственно, и начинался Дар ар-Ракик.

Четырехугольное пространство внутреннего дворика было заполнено свитой Фадля. Придворные прогуливались по уложенному плитками полу и в ожидании предстоящего зрелища с вожделением поглядывали на двери более чем тридцати комнат, выходивших на террасу, которая окружала дворик.

Сам Фадль вместе с несколькими приближенными находился в комнате, называвшейся приемной. Это был небольшой зал, специально отведенный для осмотра рабынь и мальчиков. Вдоль покрытых искусной резьбой стен полукругом лежали подушки. Середина зала, устланная мягкими коврами, оставалась пустой.

— О достойнейший из достойнейших, приветствую тебя! — воскликнул Фанхас, завидев высокого гостя, который, скрестив ноги и упираясь локтями в колени, восседал на пышной шелковой подушке у противоположной от входа стены. Прежде чем Фадль успел приподняться, работорговец подбежал к нему и покрыл руку поцелуями.

Польщенный оказанным приемом, придворный горделиво улыбнулся и, указывая на свободную подушку, лежавшую рядом, напыщенно произнес:

— Садись, любезный!

— Благодарствую, мой повелитель! — воскликнул Фанхас, продолжая стоять.

— Садись, любезный, — повторил Фадль. — Я поклялся, что ты сядешь! Мы не очень обеспокоили тебя своим посещением?

— О, что ты! — работорговец опустился на подушку и вскинул руки к небу. — Твой визит для меня большая честь и огромная радость. Я весь к твоим услугам.

— Наш высокочтимый покровитель Мухаммед аль-Амин — да будет милостив к нему аллах! — соблаговолил направить нас к тебе, чтобы выбрать и купить несколько красивых рабынь, — неторопливо проговорил фаворит престолонаследника. — Эти рабыни, кроме приличествующих им обязательных достоинств, должны услаждать изысканный слух нашего покровителя исполнением песен и чтением стихов. Мы, конечно, могли бы послать к тебе верного человека, но памятуя о трудностях выбора и важности соблюдения интересов первого престолонаследника, предпочли явиться самолично, прихватив лишь скромную свиту. К тому же взглянуть на Дар ар-Ракик и его обитательниц — большое наслаждение. Так вот, любезный Фанхас, нам известно, что ты можешь кой-чем порадовать покупателя.

— О мой повелитель! — воскликнул работорговец, довольный тем, что его похвалили. — Твой приезд в Дар ар-Ракик — настоящий праздник для меня, а тебе-то вот беспокойство. Стоило лишь дать знак — и я бы тотчас пригнал всех рабов пред ясные очи светлейшего первого престолонаследника, да ниспошлет аллах на него свои милости! Но поскольку судьба ко мне благосклонна и я вижу тебя, достойнейший из достойнейших, в моем доме, то уж будь уверен — я выставлю товар, как на лучшем рынке, и такого изобилия ты не найдешь ни у одного моего соперника по торговле. Признаюсь тебе откровенно, раздобыл я прекрасные образцы человеческой породы: это мальчики и девочки, мужчины и женщины, любой толщины, роста, всех пародов и наций, смуглые, белые, желтые, черные. Один аллах знает, во что мне все это обошлось! Из Турции, Византии, Табаристана, Армении, Хорасана, Индии, с Запада и Востока, из ближних и дальних стран.

— А есть ли у тебя, любезный, хорошие певицы? — спросил Фадль, уловив паузу в обильных словоизлияниях работорговца.

— Есть ли у меня хорошие певицы? — повторил Фанхас с легким оттенком удивления. — А почему бы им не быть, мой повелитель? Я ведь поставщик двора эмира правоверных! У меня есть красавицы на любой вкус, даже самый притязательный. Мои рабыни знают наизусть великолепные стихи, превосходно играют на лютне, цимбалах, танцуют, поют и сами себе аккомпанируют на бубнах и тамбуринах.

— Уж не перепутал ли ты, любезный, и не перечисляешь ли достоинства рабынь Харуна ар-Рашида? — усмехнулся Фадль. — Столь совершенные женщины встречаются лишь при халифском дворе. Но вот в чем дело: все они с Востока — желтолицые или чернокожие. А мой высокочтимый покровитель для разнообразия хочет позабавиться с белыми рабынями. Есть у тебя такие?

— А как же, достойнейший из достойнейших! Коль того пожелает светлейший Мухаммед аль-Амин, непременно найдутся!

— Не торопись, любезный! Насколько мне известно, белых рабынь не обучают пению. Багдадцы редко используют их для развлечений. Говорят, белокурым женщинам очень трудно поставить голос, в нашей манере, конечно. Это мог бы сделать разве что сам придворный певец эмира правоверных, высокоталантливый Ибрагим аль-Мосули.

— Кажется, я сказал моему повелителю, что он найдет у меня все, что ему нужно, — ответил с достоинством Фанхас.

Фадль еще только сделал первое движение, намереваясь подняться с подушки, как работорговец уже вскочил на ноги. Он забежал вперед и, почтительно пятясь перед высоким гостем и его приближенными, вывел их во внутренний дворик, свернул направо, указывая, куда идти. Перед ним, освобождая проход, разбегались слуги.

— Если будет на то твое соизволение, начнем осмотр отсюда, мой повелитель! — предложил он, останавливаясь на галерее, и, получив согласие, распахнул приоткрытую дверь.

Небольшая узкая комната была отведена для белокожих девочек, почти дикарок, по очень привлекательных. Старшей едва ли минуло девять лет. Увидев входящих незнакомцев, девочки заметались, словно газели, на которых напали охотники, и, прячась друг за друга, отбежали в дальний угол, где что-то быстро-быстро залепетали на незнакомом языке. Они были почти обнажены. Детские щечки, загоревшие от солнца пустыни, заливал румянец. Раздались громкие всхлипывания, которые грозили перерасти в общий рев. На незваных посетителей смотрели расширенные от страха глаза — голубые, серые, карпе…

Фадль в недоумении повел бровями.

— О мой повелитель! — заторопился работорговец. — Не удивляйся! Прелестные наложницы, развлекающие и тебя и самого эмира правоверных, поначалу выглядели такими же неотесанными, как бедные крошки, которых ты сейчас видишь. Я привел тебя сюда только для того, чтобы ты воочию убедился, в каком плачевном виде поступает к нам товар, чтобы представил, сколько нам приходится потрудиться, пока сделаешь из этого товара тех красавиц, за которых платят по десять, а то и по двадцать тысяч динаров за каждую.

— Воистину нелегкая работа! — согласился Фадль. — Неужели прелестная Фарида, несравненная Манна и даже Умм аль-Хан или Дайнара были когда-то столь же невежественными?!

— Поверь мне, мой повелитель, были. Почти все были.

— Откуда же поступают к тебе эти дикарки, любезный?

— Отовсюду, мой повелитель, со всего света. Нередко с большим риском для перекупщиков. Эти вот доставлены из далеких славянских стран, что на севере.

— Как же их там раздобыли? — поинтересовался Фадль.

— Это уж забота купцов. Иногда они похищают девочек, иногда покупают их у родителей. За бесценок. Но мне-то их продают втридорога.

— Постой, иудей, по закону, насколько я знаю, нельзя отрывать детей от родителей и увозить на чужбину, а ведь эти совсем маленькие.

Фанхас не мог сдержать иронической улыбки, по тотчас взял себя в руки.

— О, что ты, мой повелитель! — воскликнул он. — Рабство для бедных девочек — великое счастье, о котором онп и мечтать-то не смели. Представь себе: от неустроенной, дикой, полуголодной жизни — да у нас и верблюды живут лучше! — они попадают в арабские города, полные благоденствия и красоты. Потом, кто знает, может быть, кому-то из них и повезет: разве тебе неизвестно, что иные наложницы обладают такими драгоценностями, каких нет у дочерей халифов? Для этого требуется, в общем, не так уж много: смазливое личико, приятный голосок, умение выразительно читать стихи и петь песни. Конечно, блистательного успеха добиваются лишь самые способные и породистые: одна из пятидесяти, а то из восьмидесяти. Девочек, менее приятных лицом, трудно поддающихся воспитанию, мы обучаем домашнему хозяйству, продаем как служанок в дома победнее. Сейчас, мой повелитель, я покажу тебе рабынь другого сорта.

— Будь настолько добр, любезный! — с видимым облегчением проговорил Фадль, которому порядком надоели малолетние девочки.

В следующей комнате, дверь которой услужливо распахнул Фанхас, находились молодые негритянки из глубинных районов Африки — иссиня-черные курчавые девственницы с приплюснутыми носами. Они являли собой редкое сочетание грациозности, необычайной дикости — только что виденные славянские девочки намного уступали им в этом — и отталкивающего уродства. Судя по запаху, доносившемуся из комнаты, им давно не давали умываться.

Работорговец не стал приглашать Фадля осматривать негритянок: с него было довольно произведенного впечатления.

— Это негритянки из Судана. Их взяли в плен и отправили сюда. Я купил их по дешевке. Они пригодны только для самой черной работы. Будут служанками у белых наложниц.

Почтительно отступая перед высоким посетителем и его свитой, Фанхас повел гостей вдоль по галерее. Двери комнат он уже не открывал, ограничиваясь пояснениями.

— Здесь живут дочери берберов. Недавно привезены из великой африканской пустыни. Обычно родители сами их отдают в счет погашения налогов. Так их и доставляют в Багдад. Моему повелителю это должно быть известно. Вот здесь, — он указал на следующую дверь, — находятся девушки из Синда; кожа у них неповторимого красноватого оттенка. За ними — бледнолицые византийки. Дальше — комнаты, где живут рабыни, обученные разным ремеслам: банщицы, кухарки, булочницы, кормилицы. На той стороне — помещения для мужчин. Рабы черные и белые: негры, хазары, тюрки, китайцы, русы, булгары.

Посещение Дар ар-Ракика затягивалось, и Фадль проговорил, обращаясь к Фанхасу:

— Покажи-ка, иудей, что там у тебя припрятано поинтересней. Нам время дорого, всех твоих подопечных осматривать не к чему.

— Желает ли мой повелитель лицезреть прелестных мальчиков — беленьких евнухов? — Лицо работорговца расплылось в слащавой улыбке. — Есть отличные экземпляры!

— Ценю твои услуги, любезный. — Фадль был строг и суховат, как и подобает фавориту престолонаследника. — Сегодня, о чем я уже говорил, нас интересуют только наложницы.

— Как же, как же, помню! — затараторил Фанхас, почувствовав, что пора переходить от слов к делу.

Он предложил знатному посетителю прогуляться по внутреннему дворику, услужливо провел мимо запертых дверей и, остановившись перед крайней, приказал чернокожему евнуху отворить ее.

— Прошу, о достойнейший пз достойнейших! Ручаюсь головой, финики здесь сладкие.

В помещении, порог которого важно перешагнул Фадль, содержались белокожие девушки, отобранные для продажи в гаремы. Младшей было лет пятнадцать, старшая вряд ли достигла двадцати. Одеты они были в легкие дешевые гиляли, вокруг шеи — самодельные бусы из разноцветных, со вкусом подобранных камешков. Но что значат одежда и украшения! Девушки были щедро наделены прелестями, которыми аллах одаряет женский пол. Лица — глаз не оторвать! То классически правильные, то необычные, со своеобразными, неповторимыми чертами; нежная светлая кожа, какой отличаются европейки, легкий румянец, фигуры стройные и гибкие, словно тростник, пышные волосы либо заплетены в косы, либо волнами свободно ниспадают на спины. Подлинные красавицы! И все же среди них выделялась одна — высокая, белокурая, с застенчивым, чистым взглядом больших глаз и плавными, грациозными движениями, которые свидетельствовали об изяществе и природной стыдливости.

Заприметив девушку, Фадль обратился к ней по-арабски. Она, видимо, не поняла, но, догадавшись, что слова относятся к ней, спряталась за подругу и прикрыла ладонями вспыхнувшее от смущения лицо.

— Где Абуль Атахия?! — воскликнул фаворит престолонаследника, с которого слетела вся его важность.

— Абуль Ата…

Фанхас едва не приказал позвать спрятавшегося поэта, но вовремя опомнился.

— О, бледнолицая гурия! — восхищался Фадль, приближаясь к испуганной девушке. — Она так и напрашивается, чтобы ее воспели в стихах! Не Абуль Атахия, так пусть Абу Нувас!

— Вот именно! — неопределенно поддакнул работорговец и торопливо добавил, направляя разговор в нужное ему русло: — У моего повелителя есть все основания отличить, как он изволил сказать, гурию. Она прекрасна! Я получил ее из Табаристана вместе с большой партией рабынь, предназначенных для услады знатных особ. Она, бесспорно, выделяется из всех. Впрочем, до изысканных наложниц, как понимает достойнейший из достойнейших, ей все-таки далеко. Нет той школы, которая необходима!

Фанхас перевел дыхание и продолжал:

— Если мой повелитель не станет возражать, я отниму у него еще несколько мгновений драгоценного времени и, прежде чем он соизволит сделать выбор, покажу рабынь, обученных искусству любви. Они из Басры и Куфы. Что за лица, что за походка! Какие глаза! А грудь, а талия! — Работорговец закатил глаза и причмокнул губами. — О! Чтобы оценить это по достоинству, надо посмотреть самолично. И никакой искусственности! Ни, ни! Брови и ресницы такие черные, что кажется, будто подведены сурьмой. Но вылей на голову целый кувшин воды — нм хоть бы что! Все от природы, только от природы. А какие тела! О, аллах! Коричневые, смуглые, черные, худощавые, пышные! Одна рабыня, совсем молоденькая, но так толста, что напоминает Айшу, о которой рассказывали, будто поднять ее могли лишь двое здоровенных мужчин.

Фадль рассмеялся и, отвернувшись от девушки, воскликнул:

— Ну, любезный, ты, я вижу, мастер описывать красавиц!

— О, достойнейший из достойнейших! — Фанхас схватился за бороду. — Разве не провел я среди них всю свою жизнь?

— Ладно, ладно, иудей! Показывай, что там у тебя еще есть!

— Не утомил ли я моего повелителя? — выводя гостя в коридор, забеспокоился работорговец. Кто-кто, а он хорошо знал, как надо держать себя с высокопоставленными посетителями. — Нижайше прошу прощения! Есть у меня породистые кормилицы. Вход к пышнотелым — в дальнем углу. Нубийские красавицы тоже есть. Но если будет на то высочайшее согласие, мы по дороге завернем к обольстительным белокожим певицам. О, это чудо из чудес! Они нам сыграют и споют. Достойнейший из достойнейших отдохнет от трудов праведных!

— Что ж, пожалуй… — согласился повеселевший Фадль.

Помещение для певиц было не похоже на то, в котором ютились девушки из Табаристана. Просторная, убранная подушками и коврами комната выглядела богато, воздух был напоен ароматом мускуса и сандала, рабыни пестро наряжены. На той, что сидела поближе к дверям, была надета тонкая розовая гиляля, поверх которой наброшена легкая накидка, выкрашенная диким шафраном в приятный желтый цвет. Волосы у девушки были черные, как безлунная летняя ночь, тщательно ухоженные, окуренные благовониями, кожа лица поражала белизной и была чиста, словно горный хрусталь. Голову прикрывала расшитая вуаль, с висков свешивались две тоненькие короткие косички, на концах которых красовались рубины, на лбу — затейливая тугра, а шею обвивала нитка сердоликовых бус.

— Встань, Карнафлэ! — ласково приказал Фанхас, едва переступив порог. — К нам пожаловал достойнейший аль-Фадль ибн ар-Рабиа. Ты, разумеется, слышала о нем, дитя мое. Поцелуй руку нашего повелителя!

Рабыня с округлыми бедрами приподнялась с ковра, на котором сидела. Но она не рассчитала сил и снова опустилась на подушку.

Поэт сказал:

Легко усядется она (Никто не сделает быстрее), Ей встать в два раза тяжелее, — Уж так устроена она.

Девушка оперлась на руку и грациозно поднялась. С виноватой улыбкой подошла к гостю, склонилась для поцелуя, но тот убрал руку, с нескрываемым восхищением оглядывая рабыню: ее лицо, грудь, талию, обтянутые шелковыми шальварами ноги.

Фанхас был на верху блаженства: барыш предвиделся знатный.

— Желает ли мой повелитель побеседовать с Карнафлэ? — предложил он. — Моя воспитанница неплохо владеет арабским языком.

Фадль обратился к девушке с церемонным приветствием. Она ответила в том же духе, применив витиеватый классический оборот речи. Он уловил легкий акцент и спросил работорговца:

— Она из Басры? По внешности никогда бы не подумал…

— Нет, нет, мой повелитель! До уроженок Басры мы не дошли, — заверил Фанхас и принялся пространно рассказывать историю рабыни: — Карнафлэ — грузинка. Ее купили давно, но детство, как изволил заметить достойнейший из достойнейших, она действительно провела в окрестностях Басры. Ребенком Карнафлэ была похожа на тех неотесанных, полудиких девочек, с которых начался сегодняшний осмотр. Ничтожный слуга моего гостя первым заметил красоту и способности бедной крошки. Ей ведь тогда было лет десять, не больше. Ах, как она была грязна и измучена! Я приучил ее к чистоте, нанял одного учителя по арабскому языку, другого — по чтению корана и основам стихосложения. Карнафлэ подросла. Стало ясно — это будет цветок, которым можно свести с ума любого мужа, какой бы пост он ни занимал в халифате. Я упросил сладкоголосого Ибрагима аль-Мосули научить Карнафлэ пению. Именно упросил. Певец затребовал кругленькую сумму, но я не поскупился. Каждое утро моя воспитанница занималась музыкой. Мой повелитель знает, как трудно чужеземке усвоить нашу манеру пения. Ныне Карнафлэ — самая изысканная рабыня в Багдаде. Я уверен — у нее нет достойных соперниц даже при дворе эмира правоверных!

Молча слушая Фанхаса, набивавшего рабыне цену, Фадль наблюдал за девушкой. Когда мужчины завели между собой разговор, Карнафлэ, как и требовалось, учтиво отошла в сторону. Затем сняла висевшую на стене лютню. Невзначай соскользнувшая накидка обнажила нежное, розовато-белое, соблазнительное предплечье и кисть, украшенные суварами и думлюджами.

Когда работорговец наконец догадался умолкнуть, Фадль проговорил:

— Ты уверял, любезный, будто она разбирается в поэзии, умеет исполнять стихи.

— Что прикажет мой повелитель? Может быть, достойнейшего из достойнейших не затруднит взглянуть на вышивку, что покрывает ее накидку. Это собственное сочинение Карнафлэ.

Фаворит престолонаследника шагнул к рабыне. Золотыми буквами арабской вязи на накидке было вышито четверостишие:

Хной руки часто натираю, Сама не знаю почему, — Я пальцы хной не украшаю, Ведь пальцы украшают хну.

— Отличная вышивка! — воскликнул Фадль. — Но у красавицы, как я погляжу, столь же восхитительно и все остальное. Какие у нее глаза! Как оттеняет тугра их блеск! Насколько изобретателен был тот, кто надумал украсить лоб женщины драгоценными камнями!

— Я полагаю, достойнейший из достойнейших намекает на несравненную Алийю? — вставил Фанхас.

— Намекаю? Ах, да… Не правда ли, любезный, удачная мысль посетила младшую сестру эмира правоверных?

— Такая удачная, что и слов нет! Но если мой повелитель пожелает, я расскажу ему, как это случилось.

— Что ж, любопытно.

— Говорят, будто у Алийи при всех ее достоинствах, подобных которым трудно сыскать, есть один недостаток — большой лоб. О, достойнейший из достойнейших, как это ужасно! Сестра эмира правоверных — и вдруг с большим лбом, который портит ее красоту, безобразит, наконец уродует! И вот Алийе пришла великолепная мысль: носить украшения не на голове, как это делается повсюду, а прямо на лбу! Ни одна женщина в мире не смогла до этого додуматься! [5]

Фадль не сводил восхищенного взгляда с Карнафлэ. Девушка, как ни в чем не бывало, настраивала лютню. Участь ее была решена.

Фанхас подал едва уловимый знак второй рабыне. Та раскачивающейся походкой прошла мимо мужчин и остановилась вполоборота перед зеркалом, слегка изогнувшись. Пурпурное платье ее переливалось.

— Взгляни, мой повелитель, еще на одну красотку! — проговорил работорговец. — Сусанна, подойди к нам! — позвал он ласково. — Полюбуйся, мой повелитель, ее личиком! Никак, плутовка, ты успела подмазаться?

Фаворит престолонаследника повернулся и чуть не ахнул от изумления. За какую-то минуту рабыня мускусом вывела на щеке строку, написанную по-арабски. Это казалось почти невероятным: она могла писать, лишь глядя в зеркало, где буквы отражались перевернутыми, а строка была ровная и четкая:

АЛЬ-ФАДЛЬ ИБН АР-РАБИА

— Великолепно! — похвалил Фадль, думая о сюрпризе, который он преподнесет первому престолонаследнику. — Чем же нас порадует последняя красавица?

Не желая упускать высокопоставленного покупателя — неизвестно ведь, кому попадешь в руки! — третья девушка взяла из вазы самое крупное яблоко, обмакнула палочку для благовоний в чашу с тетиной пахучей жидкостью, стоявшую рядом на низком столике, что-то написала на розовой шкурке и, ни слова не говоря, протянула яблоко Фадлю. Тот прочитал вслух:

Всадники снова склонили чалмы, Сон напоил их из чаши дремоты, Больше на свете не ждешь никого ты, Ночь наступила, заснем и мы.

Фаворит престолонаследника знал стихотворение, принадлежавшее Абу Дахбалю аль-Джумахи; как ему было не понять намека, если дальше шли строки, с детства засевшие в памяти:

О, если б мог я тебе подарить Кладь дорогую моей верблюдицы, Золото тканей к ногам положить… Только того никогда не случится! Если б изведать мне участь раба Той, что умна и красива на диво, Ей принесла б меня в дар судьба, — Ведь от природы судьба справедлива.

— Больше я никого не хочу смотреть! — воскликнул Фадль.

Удачная покупка раскрывала перед ним новые возможности в борьбе за власть. Мухаммед аль-Амин любил оргии. Что ж, фаворит престолонаследника придаст его оргиям еще больший блеск! Не вследствие собственной склонности к распутству, а ради достижения политических целей и поддержания престижа.

— Надеюсь, пение девушек столь же прекрасно, как их внешность, умение писать стихи и манера держать себя, — выходя из комнаты, сказал он семенившему следом работорговцу. — Покупаю троих.

Фанхас провел фаворита престолонаследника в гостиную и, низко склонившись, вытянул вперед обе руки:

— Садись, мой повелитель! Если на то будет твоя воля, я покажу остальных рабынь. Но, верь мне, лучших ты уже видел, отличил и, надеюсь, оценишь по достоинству.

Он хорошо знал, как важно похвалить выбор покупателя.

— Приступим к торгам, любезный, я очень тороплюсь, — ответил Фадль, опускаясь на подушку и не обращая внимания на услужливо пододвинутый столик с винами и шербетами. — Сколько же ты хочешь за своих рабынь?

— О, достойнейший из достойнейших, стоит ли нисходить до разговоров о презренном металле? Красавицы самой судьбой предназначены высокочтимому престолонаследнику. Мои рабыни — его рабыни. Мы верные слуги Мухаммеда аль-Амина, и он может, по собственному усмотрению, платить нам пли не платить.

— Мы все его слуги и служим ему верой и правдой, — торжественным тоном отпарировал Фадль. — Однако право купли-продажи есть неотъемлемое право каждого свободного человека.

— Упаси аллах! Я и не пытаюсь отрицать то, что утверждено шариатом! — воскликнул Фанхас. — Но достойнейший из достойнейших понимает — мне неудобно назначать цену. Пусть ее назначит мой повелитель. Ему лучше известно, сколько могут стоить подобные рабыни.

— Нет уж, иудей! Это твое дело. Требуй по справедливости.

— Как я, ничтожный, могу! Мой удел — слушать и повиноваться. Высокочтимый престолонаследник не пожалеет о золоте, которым одарит бедного работорговца. Девушки восхитительны, и это главное. А больше мне отсыпят монет пли меньше, все будет принято с благодарностью. Но думается мне, Мухаммед аль-Амин захочет уплатить не меньше, чем сам эмир правоверных.

По тону, который прозвучал в последних словах, было трудно определить, шутит Фанхас или говорит серьезно. Впрочем, шутить таким образом было бы слишком грубо. Фадль начал терять терпение.

— Сколько же заплатил эмир правоверных? Говори!

— За лучшую рабыню, мой повелитель, сто тысяч динаров[6].

По губам работорговца скользнула язвительная улыбка. Разве гость скажет, что рабыни, которых он торгует, дешевле? Это равносильно признанию, что они хуже, менее красивы, а ему наверняка приказано купить самых лучших.

Но провести Фадля было не так-то просто.

— Неужели ты не знаешь конца этой истории? — снисходительно спросил он, делая вид, что очень удивлен. — Ну хорошо, я тебе расскажу, иудей. Слушай! Было это в самом начале правления Харуна ар-Рашида. Увидав необычайно красивую рабыню, эмир правоверных приказал заплатить за нее сто тысяч динаров. Сумму ты назвал совершенно точную. Цена, конечно, небывалая. За такие деньги можно купить десятки отменных рабынь. Тогдашний визирь Яхья ибп Халид, как и следовало ожидать, попытался отговорить халифа. Но напрасно. Харун ар-Рашид был непреклонен. Тогда визирь пустился на маленькую хитрость: вместо золотых динаров он взял из казны серебряные дирхемы — это значит полтора миллиона монет — и велел рассыпать их перед ложем халифа возле ривака. Утром Харун ар-Рашид проснулся и встал, чтобы идти в бассейн совершить омовение. «Что здесь происходит?» — спросил он, спускаясь со ступеньки и шагая по дирхемам, устилавшим пол. «О эмир правоверных! — воскликнул находившийся рядом Яхья ибн Халид. — Эти монеты приготовлены, чтобы заплатить за рабыню. Мы пересчитывали их целую ночь». Тогда халиф, которому дирхемы доходили до щиколотки, понял чрезмерность цены, и покупка не состоялась.

Фанхас выслушал историю с непроницаемым видом.

— Если высокочтимый престолонаследник не пожелает заплатить столь щедро, как его отец, может быть, он снизойдет до суммы, которая не показалась чрезмерной халифскому визирю? — спросил он с поклоном. Намекая на злейшего врага, работорговец бил по самолюбию Фадля.

— Сколько же заплатил за рабыню Джаафар ибн Яхья? — поинтересовался фаворит престолонаследника.

В груди его клокотал гнев, но лицо было спокойно.

— Сорок тысяч динаров[7], мой повелитель. Я думаю, первому престолонаследнику халифата не положено платить меньше. И все же, сколько бы он ни заплатил, девушки будут доставлены во дворец немедленно.

Фадль был недоволен ходом торга. Получалось так, что Мухаммед аль-Амин жалеет деньги. Допустить этого было нельзя. Популярность не заработаешь скупостью… Вместо доброй молвы поползут слухи… Для того чтобы привлечь к себе внимание, заставить говорить с восхищением, приобрести сторонников, нужно было быть щедрым, даже расточительным.

Для Фанхаса, прекрасно знавшего секреты багдадского двора, ссылка на Джаафара ибн Яхью была последней попыткой заставить гостя раскошелиться. И попытка эта удалась.

— Я полагаю, рабыни моего покровителя, да будет милостив к нему аллах, покрасивей рабынь визиря, — проговорил Фадль, сознавая, что рост популярности Мухаммеда аль-Амина — еще одиин шаг на пути его собственного преуспеяния. — Хорошо, иудей, ты получишь свои деньги. Сто тысяч не такая уж большая цепа.

— О, мой повелитель! — воскликнул Фанхас, едва сдерживая охватившую его радость. — Я не сомневался в щедрости высокочтимого престолонаследника! Он безмерно великодушен к тем, кто предан ому душою и телом.

— Благодари аллаха, иудей! — отрезал Фадль, поднимаясь с подушки. По его знаку конюший, что прибыл со свитой, побежал седлать лошадей. — Немедленно отправь рабынь во дворец да пришли за золотом.

— Будет исполнено, мой повелитель. Не изволь беспокоиться, золото не к спеху… — лебезил Фанхас, надвигал чалму на глаза: он боялся обнаружить свои чувства.

Едва ворота Дар ар-Ракика распахнулись, как Фадль услышал шум, крики и увидел столпившихся солдат. Одеты солдаты были несколько странно: длинные плащи до самых пят, словно для маскировки, на головах высокие тюрбаны, поддерживаемые изнутри спицами, — такие носили при халифе Абу Джаафаре аль-Мансуре[8]. Что бы все это могло значить?

Из толпы неожиданно донесся истошный вопль:

— Пустите меня! Что вам нужно?! Я человек аль-Фадля ибн ар-Рабиа!

При упоминании своего имени фаворит престолонаследника насторожился и, бросив поводья, решительно направился к месту происшествия. Свита последовала за ним. Увидев, как богато одет подошедший незнакомец, солдаты расступились. Двое из них держали связанного по рукам и ногам человека, который барахтался на земле. Это был Абуль Атахия. «Придворный поэт?! Как это могло случиться? В чем дело?» — удивился Фадль. Подыскивая, к кому бы лучше обратиться с вопросами, которые вертелись на языке, он глянул влево, затем вправо, и взгляд его невольно остановился на женщине, что стояла поодаль и выкрикивала, чтоб задержанного связали покрепче да скорей уводили. Заметив, что за ней наблюдают, женщина плотней прикрыла лицо шелковым покрывалом.

Абуль Атахия во весь голос продолжал вопить, что он человек аль-Фадля ибн ар-Рабиа.

— Что ты привязался со своим аль-Фадлем? — прикрикнул державший его солдат. — Тебе придется давать ответ самому халифу!

Фаворит престолонаследника опустил глаза и в тот же момент встретился взглядом с придворным поэтом. Абуль Атахия взывал о помощи. Поняв, что стихотворец может рассказать многое, Фадль вмешался:

— Отпустите этого человека! Кто приказал его задержать?

— Эмир правоверных! — прохрипел солдат, не оборачиваясь и туже затягивая веревки.

— Где приказ? По какому праву вы действуете?

— Мы охранники эмира правоверных! — услышал Фадль сбоку и, повернувшись, увидел подходившего арифа — человека могучего телосложения и огромного роста. Такие редко встречались в Багдаде. — Мы получили приказ арестовать негодяя! — низким басом прохрипел ариф.

— Вы самозванцы! — выкрикнул фаворит престолонаследника. — Стражники Харуна ар-Рашида имеют на спине государственную эмблему, а у вас ее нет!

Ариф раскатисто загоготал, затем повернулся спиной и приспустил плащ. Между лопаток показалась вышитая надпись:

Ариф сделал еще одно движение — теперь уже рукой — и солнечный луч упал на длинную саблю, висевшую у него на поясе.

Фаворит престолонаследника был достаточно опытен, он не смог удержаться от улыбки: устрашающую надпись ввел еще Абу Джаафар аль-Мансур. И саблю на перевязи также. А наследники аль-Мансура, некоторые по крайней мере, оставили эту форму для солдат.

— Ну и старье ты надел! — воскликнул он громко. — Ты мне лучше покажи имя нынешнего халифа!

Ариф молча сбросил плащ. На плече, в самом верху, блеснула вышивка, сделанная золотыми буквами:

ЭМИР ПРАВОВЕРНЫХ ХАРУН АР-РАШИД

Насмешливо покачав головой, ариф отвернулся и, прикрикнув на солдат, которые все еще возились с отчаянно брыкавшимся Абуль Атахией, приказал связать его так, чтобы тот не мог шевельнуться.

Свита Фадля была готова по первому его знаку ринуться и освободить придворного поэта. Но фаворит престолонаследника колебался. Голос его звучал не так уверенно, как прежде.

— Бедняга уверяет, что он человек аль-Фадля ибн ар-Рабиа… Э, кто возьмется подтвердить, что он не лжет? — небрежно бросил ариф. — Да что там толковать! Мы имеем приказ об его аресте.

— Я возьмусь подтвердить, — мгновенно изменившимся тоном проговорил Фадль. — Я утверждаю, что этот человек принадлежит к свите аль-Фадля ибн ар-Рабиа. Я требую освободить его!

Ариф опешил. Он никак не ожидал, что ему станут приказывать, да еще таким тоном. «Кто знает, может быть, это какой-нибудь эмир», — рассудил он про себя и, что-то вспомнив, глянул туда, где стояла женщина, закутанная в покрывало. В удивлении он заметил, что она обратилась в бегство, и подумал: «Видать, и вправду это эмир, коль от него тотчас бегут! Надобно быть осторожней…».

За разыгравшейся сценой молчаливо наблюдал Фанхас, вышедший проводить фаворита престолонаследника. Ему было не по душе, что Абуль Атахию арестовывают возле его дома. Ну хоть бы чуточку подальше! Он даже хотел вмешаться, ведь слуг много, достаточно кликнуть… Но чем поэт мог прогневить халифа? Не опасно ли вставать на его защиту? Да и стоит ли? Надо будет выполнять обещание, данное насчет барыша… А если Абуль Атахию арестуют, барыш останется неразделенным. Уже выгода! К тому же будет соблюдено распоряжение сейиды, которое передал Хайян со слов Атбы. Опять жди прибыль! Двойной барыш! Упустить такое счастье было бы глупо.

Работорговец удовлетворенно крякнул.

Тем временем Фадль пытался застращать арифа.

— Ты не имеешь права его задерживать! — кричал он, указывая на связанного поэта. — Какое он совершил преступление? Ты ответишь перед самим эмиром правоверных!

— А кто ты такой, чтобы грозить мне?! — рассвирепел ариф. — Я знать тебя не знаю и знать не хочу. Проходи своей дорогой!

Услышав, как оскорбляют их господина, свита Фадля схватилась за сабли. Раздались угрозы, брань. Солдаты вытащили из-под плащей боевые мечи. Перепуганный работорговец спрятался за воротами Дар ар-Ракика.

— Спрятать оружие! Это приказывает вам аль-Фадль ибн ар-Рабиа! — громовым голосом крикнул фаворит престолонаследника и, видя замешательство, начавшееся в рядах солдат, скомандовал, обращаясь к тем, которые держали поэта: — Немедленно освободите пленника! Я несу за него полную ответственность! Слышите! Если кому-нибудь понадобится придворный стихотворец Абуль Атахия, пусть спрашивают у меня.

Смекалистый ариф мгновенно оценил изменившуюся обстановку.

— Убрать мечи! — приказал он солдатам и повернулся к Фадлю. — Мой господин, есть приказ арестовать этого человека. Что я скажу, если он будет освобожден?

— Скажи, что поэт находится у аль-Фадля ибн ар-Рабна!

— Это он! Главный советчик первого престолонаследника! — шушукались между собой солдаты. — Я узнал его! Точнехонько он!

— Почему, мой господин, ты сразу не сказал, кто ты такой? Я бы давно подчинился твоему приказу, — проговорил ариф, окончательно смиряясь. — Эй, Махмуд, освободить пленника!

Широкоплечий солдат развязал веревки. Абуль Атахия вскочил на ноги и, как был, без чалмы, которую у него сбили с головы, перепачканный, взъерошенный, бросился на землю перед Фадлем, потянулся целовать полу его джуббы.

Фаворит престолонаследника поднял расчувствовавшегося поэта.

— Что с тобой, стихотворец? Как ты попал в неприятную историю? Ты же воздержанный человек. И вдруг…

Причину ареста Фадль объяснил тем, что Абуль Атахия пытался при свидетелях ухаживать за женщиной с покрывалом.

— Я позже расскажу тебе все, — пообещал поэт.

Узнав по возвращении во дворец, что тайна ее раскрыта, Аббаса поняла: спастись можно, лишь арестовав Абуль Атахию. Будучи женщиной решительной, она немедленно сняла дворцовую охрану, распорядилась, чтобы принесли старые воинские одежды, нарядила в них солдат и отправила во главе с арифом в Дар ар-Ракик. Атбе было поручено показать им поэта, чтобы по ошибке солдаты не задержали кого-нибудь другого.

Когда арест не удался, Аббаса схватилась за голову:

— О, аллах! Мы погибли!

— Нужно обо всем сообщить визирю, — настаивала Атба.

По пути во дворец она обдумала, как лучше действовать.

— Мы нуждаемся в его помощи. Он должен увидеть тебя, сейида. Где он сейчас?

— На поле, возле замка Вечности. Вместе с моим братцем. Сегодня день, назначенный для состязаний. Они играют в савладжан и гуру.

— Я немедленно отправлюсь к нему.

— Делай как знаешь! Мне все равно. Нам не спастись, — ответила Аббаса. В голосе ее звучало отчаяние.

— Аллах не оставит нас своей милостью! Визирь найдет выход, я верю, — убеждала Атба. — Ну, а теперь я ухожу.

— Подожди! — остановила её Аббаса. — Я напишу визирю.

Она пододвинула чернильницу на высоких ножках, взяла кусочек папируса и написала: «Приезжай, как только освободишься! Вырви меня из вражьих когтей!».

Атба прошла в свою комнату, переоделась, набросила плащ и повязала дорожную накидку, в каких приезжают гонцы из Хорасана — так визирь скорей заметит, — а на груди спрятала послание. Арабский скакун помчал ее на ристалище.

Ристалище представляло собой большое поле с игровой площадкой в виде правильного круга, огражденного двойным рядом канатов, которые были укреплены на столбах. Со стороны замка Вечности к нему примыкал огромный шатер. Солдаты разгоняли простолюдинов, собравшихся поглазеть на зрелище. Ровно в полдень пз шатра верхом на вороном жеребце выехал Харун ар-Рашид. На голове у него был надет легкий тюрбан, специально предназначенный для игры; в правой руке он держал бамбуковый савладжан, загнутый конец которого был обит листовым золотом. Халифа окружила группа всадников — эмиров, сердаров, визирей и прочих придворных. Над всадниками мелькали савладжаны. Вторая партия игроков собралась на противоположном, отдаленном краю площадки; наиболее нетерпеливые горячили лошадей — разгоняли их и осаживали. Посредине ристалища лежала большая гура. Ее остов образовывали обручи, изготовленные из особым образом обработанных сухожилий крупных животных. Сверху гура была обтянута плотной кожей, для крепости прошитой тетивами.

Харун ар-Рашид взмахнул савладжаном, с гиком ринулся вперед, достиг центра и поддал гуру. Гура взлетела в воздух. Со всех сторон на нее набросились игроки. Савладжаны переплелись. Нужно было не отдать гуру противнику, отбить в свою сторону. Некоторые всадники, помня, что это любимая игра халифа[9], уступали ему, нарочно били мимо; другие, войдя в азарт, сражались как львы. Искусно владея савладжаном, Харун ар-Рашид вел гуру к шатру. Наперерез ему стремительно бросился всадник. Это был Джаафар ибн Яхья; его талию перехватывал широкий шелковый пояс, савладжан в руке был такой же, как у халифа, но только без золотой отделки. Он разогнал гнедого скакуна и, чуть было не просчитавшись, в последний момент с трудом осадил его. Вороной жеребец эмира правоверных вздыбился и заржал.

— Нет! Но возьмешь! — крикнул Харун ар-Рашид, ловко сворачивая в сторону.

Но уйти от Джаафара ибн Яхьи ему не удалось. Визирь пришпорил скакуна, вытянулся и, перехватив гуру, послал ее назад. От взрыхленной копытами земли взметнулись густые клубы пыли. Лошадиные морды покрылись пеной, слюна стекала лошадям на грудь.

Играть визирю в этот день было тяжело. Прошлую ночь он не спал. Руки не обладали обычной хваткой и силой. Стоило чуть-чуть прикрыть веки — и взору являлись Риаш, дети (что-то станется с ними?). Вспоминалась Аббаса — то робкая, тихая, нежная, то беспокойная, тоскующая. Сам он привык к зависти врагов, к их ядовитому злословию, но она не привыкла и никогда не привыкнет. Таковы женщины… Разве можно их осуждать за это?

Джаафар ибн Яхья пользовался покровительством халифа, — по долго ли оно продлится? Да, он сейчас любимец. Но не слишком ли много сокровищ накоплено в его руках — дворцов, селений, земельных угодий? Богатства растут. Не пора ли остановить это? Не таят ли они опасность? Впрочем, время для беспокойства еще не наступило… Разве не так? Ему позволено многое. В любой час дня и ночи он может входить в замок Вечности и не спрашивать предварительно разрешения. Ключи от дверей казначейства и даже гарема находятся у его отца, старого Яхьи ибн Халида[10]. Это тоже что-нибудь да значит! Наконец, брачный контракт, пусть даже фиктивный, подписан… Нет, беспокоиться пока нет причин.

Джаафар ибн Яхья отбросил мрачные мысли.

Игроки Харуна ар-Рашида, завладев гурой, повели игру.

Атба никак не могла приблизиться к визирю. Джаафар играл на противоположном краю площадки. Чтобы добраться до него, нужно было пройти сквозь толпу, перелезть через канаты. Неожиданно она увидела старого слугу, который, приходя во дворец Аббасы, не раз выполнял поручения хозяина.

— Хомдан! — позвала она громко.

Это был надежный человек. Ему можно доверить послание.

— Хомдан!

— Я самый, я! — отозвался он, выбираясь из толпы, и, увидев необычный наряд Атбы, понял, что у нее секретнее поручение.

Верой и правдой служил Хомдан Бармекидам более пятидесяти лет, сначала прислуживал Яхье ибп Халиду, а затем его сыну Джаафару ибн Яхье. Несмотря на почтенный возраст, был он здоров и подвижен; хозяева относились к ному скорее как к старому другу, чем к рабу, а ей в ответ глубоко почитал их. По национальности был он персом, родиной считал Хорасан, хотя вряд ли помнил его долины. Еще ребенком попал он в Багдад и никуда с тех пор оттуда не выезжал.

— Что случилось, дочка? Это не навредит нам, нет? — голос у старого слуги задрожал.

— Наша судьба в руках аллаха, Хомди! Я рада, что тебя вижу! Ты ведь мне словно родной дядюшка, — воскликнула Атба и, убедившись, что за ними никто не следит, тихо добавила: — Есть послание от сейиды. Надо срочно передать господину.

— Постараюсь, дочка, постараюсь. Игра скоро кончится. Плохо бьют гуру. Смотреть больно. Нет сегодня счастья, — ответил он громко, а затем, подражая ей, сказал едва слышно: — Вернется Джаафар к шатру — я передам ему. Будь, дочка, спокойна! — С этими словами он взял обрывок папируса и спрятал его в абу.

Во дворце Аббасы потянулись долгие часы ожидания. Джаафар задерживался. Госпожа и служанка страдали вместе.

Во дворце было два балкона: один — просторный, выходивший на Тигр, с него открывался прекрасный вид на излучину реки; второй, поуже, находился на восточном фасаде, откуда хорошо просматривались расположенный поблизости дворец Зубейды и укатанная дорога, которая вола к скрытому за рощей замку Вечности. По ней обычно приезжал визирь, и женщины устроили на балконе наблюдательный пункт, скрытый от посторонних глаз густой вьющейся зеленью.

От пристального рассматривания уходящей к горизонту, прихотливо изгибающейся ленты дороги, ослепительно белой под яркими лучами солнца, заболели глаза. О, часы ожидания, томительные часы неизвестности!..

Вдали появился одинокий путник.

— Он! Он!

— Неужели?!

— Смотри, Атба!

— Почему не на лошади? Кажется, он не торопится… Не мираж ли это?

Путник дошел до развилки и свернул в сторону.

На крышу дворца Зубейды легла тень минарета. Протяжно заголосил муэдзин. Аббаса любила предвечерние часы, они наполняли душу спокойствием и умилением. Но сегодня высокие поты призыва к молитве будоражили её, напоминали, что скоро дорога исчезнет из вида, скроется в ночном мраке.

У Атбы голос муэдзина пробудил иные думы и чувства.

— Как ты полагаешь, сейида, — обратилась она к госпоже, — визирь ждет наступления темноты? Меньше будет любопытных…

— Ты еще кого-нибудь подозреваешь? — всполошилась Аббаса.

— Всех и каждого, сейида. И особенно Харуна ар-Рашида.

— Что ты? С каких это пор мой братец подглядывает за визирем? Я, право, такого не замечала. Насколько мне известно, перед Бармекидами открыты все ходы и выходы. Боюсь, Джаафар задерживается из-за жалкого продавца горшков, бесчувственного бумагомараки. Может быть, сию минуту его… — Не закончив фразу, Аббаса с трудом подавила судорожный вздох.

— Не беспокойся, сейида! — воскликнула Атба, испугавшись, что госпожа снова упадет в обморок. — Я настаивала на аресте из предосторожности. Нельзя с уверенностью сказать, что наша тайна известна Абуль Атахии. Да и станет ли он болтать? Впрочем, язык у него действительно длинный. О, если бы не этот язык! Каким бы он был хорошим человеком! Я бы, пожалуй… Ну да вопрос в другом. Предположим, стихоплет проболтается. Кто осмелится раскрыть сплетню халифу? Кто? Вряд ли найдется такой храбрец.

Передавать плохие вести вспыльчивому Харуну ар-Рашиду было очень опасно. Сколько раз бывало, что, пока шло расследование, незадачливый доносчик лишался головы. Придворная знать опасалась не только намекать эмиру правоверных на что-либо неприятное, но и вообще раскрывала рты в его присутствии разве что для славословий. Разведанный секрет долго путешествовал по дворцовым закоулкам, пока достигал ушей высокопоставленных особ. Тогда уж он наверняка использовался против врагов. Джаафар ибн Яхья скорей всего мог ожидать удара со стороны завидовавшей ему халифской родни.

— Вот кого я боюсь… — проговорила Аббаса, показывая рукой на дворец Зубейды. — Эта своего не упустит. Еще сгустит краски. Умеет напакостить, колдунья…

Две женщины — сестра и любимая жена Харуна ар-Рашида, — каждая по-своему им обожаемая, ненавидели друг друга. Возникшая на почве ревности вражда длилась давно и не утихала ни на день. О взаимной ненависти первых сейид халифата знали и господа и слуги и считали это обычным, даже естественным явлением.

— Слух достигнет Зубейды и дальше не пойдет, — вздохнула Атба. По лицу служанки пробежала грустная улыбка. — Что Зубейде даст эта сплетня? У нее и так их хоть отбавляй!

— Как это что! — возмутилась Аббаса. — Думай, прежде чем говорить! Она мой злейший враг! И самый опасный! Если она узнает…

— Как часто мы уверены, что наша тайна скрыта от всех, а люди болтают о ней по базарам да мечетям, — отмахнулась Атба и тотчас пожалела о своих словах: Аббаса переменилась в лице, щеки ее побледнели.

— Что? Что? Зубейда все знает? Дворцовая челядь тоже? Говори же, не мучь меня… — в исступлении воскликнула она и, вдруг обессилев, не смогла закончить фразу.

— Знать-то, она вряд ли знает. Это я чересчур, — упрекая себя, попыталась исправить положение Атба. — Но догадываться, пожалуй, догадывается. Ты такая умная, сейида, а вот в этих делах не разбираешься. Словно ребенок. Дворцы ваши рядом, слепой не заметит, что визирь частенько навещает тебя по вечерам. И уходит — аллаху известно когда. У Зубейды полно доносчиков. Сплетня ничего ей не прибавит. Доказательств-то нет. Да и если жена обладает секретом, это еще не значит, что она расскажет о нем мужу. Халиф капризен, настроение у него меняется. А в руках визиря огромная власть. Наговаривать на визиря, ой, как опасно! Даже Зубейде.

Балкон обволакивала тьма. Дорога скрылась из виду. Во дворце зажгли свечи. Снизу, из кухни, доносились голоса слуг, которые приготавливали ужин. В личные дела госпожи была посвящена одна Атба. Маленьким ребенком попала она к халифу аль-Махди и досталась Аббасе, которая доверяла ей, как самой себе.

— Не лучше ли перебраться на террасу? Он может появиться со стороны реки, — произнесла Аббаса, вставая.

Атба не успела ответить, как из коридора послышалась четкая дробь быстрых шагов.

— Он пришел! Пришел! — воскликнула Аббаса и почувствовала, что сердце ее забилось в такт шагам Джаафара; она бросилась было навстречу мужу, но Атба преградила ей дорогу.

— Иди в свою спальню, сейида! Я приведу к тебе господина. У вас не будет свидетелей, я тоже уйду.

Аббаса поспешно удалилась, а служанка выскочила в коридор. Джаафар стоял у двери. Яркий свет десятков свечей подчеркивал черноту его джуббы и тюрбана.

Склонившись, Атба поцеловала руку визиря.

— А, это ты! — бросил он отрывисто. — Где твоя госпожа?

— В спальне, мой повелитель. Ждет уже несколько часов, — ответила Атба, распрямляясь и быстрым взглядом осматривая Джаафара.

Он хорошо выглядел, визирь! Ему было тридцать семь лет. Мужчина в расцвете сил! Изысканно одет. Фигура стройная, подтянутая. В каштановых волосах едва проглядывала седина. Открытое лицо окаймлено густой бородкой. Глаза блестят задорно, линии рта энергичные, волевые. Тюрбан слегка сдвинут назад, и на выступающем лбу видны легкие морщинки. Страстная, горячая натура! Не в пример Фадлю, этому прихвостню первого престолонаследника, он не сдержит гнев, не простит оскорбления.

«Хороший муж у моей сейиды!» — подумала Атба. Она проводила Джаафара до покоев Аббасы и осталась сторожить у входа.

Дрожь, возникшая в ногах Аббасы, пронизала все ее тело. Противоречивые чувства теснили грудь; любовь, страх, надежда — все смешалось. Просторная комната с подсвечниками в виде мннаретов и дорогими коврами стала сужаться и, казалось, превратилась в узкий и длинный сундук.

Было слышно, как подошел Джаафар, как служанка сняла с него сандалии, — они легонько стукнули о пол. Потом боковая дверь, словно крышка сундука, растворилась и Аббаса бросилась навстречу мужу.

Он глянул на нее и в который раз поразился ее вкусу: простые одежды — как правильно она поступает, встречая его по-домашнему! — заплетенные в косу волосы скреплены дорогой шпилькой; с плеч свешивается шелновый платок, золотыми нитями по нему, как принято, вышиты стихи. В глазах — он тотчас заметил! — необычайная тревога; лицо от этого кажется еще более прекрасным.

Первые мгновения они молчали. Аббаса улыбнулась. Она не могла сдержать улыбки. Джаафар пришел к ней — и она забыла о бедах, из головы вылетели заранее приготовленные фразы. Душу охватило радостное волнение.

И так при каждой встрече!

Сила любви, как ты могуча! Перед тобой склоняются несчастье и горе. Побеждая, ты ниспровергаешь непобедимых; встречая препятствия, лишь крепнешь и мужаешь. С чем сравнить тебя, бесценное чувство? С золотом! Оно так же дорого по природе, а риск, связанный с добычей его, как и трудности на твоем пути, делает вас обоих еще более желанными.

Джаафар не верил, что его с Аббасой ждет спокойное супружеское счастье. Пути человеческих судеб не изведаны. Ну кто он такой в столице халифата? Чужеземец, возвысившийся благодаря изворотливости, уму и, конечно, счастливому случаю. Как ему далеко до Аббасы! Это скажет любой, кого ни спроси. В ее жилах струится благородная кровь, а он плебей, грязь земли. Разве в глазах людей он достоин быть супругом хашимитки, отцом ее детей? Признает ли мир Хасана и Хусейна?

Джаафар перебирал в памяти события прошлого, он их хорошо знал — в истории еще не было случая, чтобы халифская дочь стала законной женой чужеземца, — а будущее было покрыто мраком неизвестности.

Никакому провидцу не дано было угадать, что лишь спустя три века человек неблагородной крови сможет официально жениться на дочери эмира правоверных. И произойдет это в период упадка Аббасидского халифата, а эпоха Харуна ар-Рашида была его золотым веком. Джаафар ибн Яхья, сблизившись с Аббасой, и так вознесся на небывалую высоту. До него ни один чужеземец, на какой бы ступеньке иерархической лестницы он ни находился, не мог и мечтать о столь несбыточном счастье. А визирь добился ответной любви, имел двух детей! Чего еще желать ему в этом мире? Когда двое любят друг друга, для них не существует жестокосердных повелителей, непреодолимых преград, поражений; Харун ар-Рашид здесь бессилен. Один халиф властвует над ними, и имя этого халифа — любовь.

Они долго стояли обнявшись. Все отлетело прочь, исчезло, растворилось. Как сказал один влюбленный поэт:

Сколько тягот дневных мою душу терзают, Сколько дел и забот отнимают покой, Но лишь спустится ночь, и я все забываю, Когда вижу глаза госпожи дорогой.

Аббаса опомнилась первая (в иных положениях женщины опережают мужчин) и прибегла к уловке, обвинив мужа в том, что он заставил ее ждать.

— Почему так долго Джаафар не откликается на зов своей бедной Аббасы? — прошептала она томно. Кокетство призвано было еще сильней разжечь его любовь.

— Твой зов, свет моих очей, это приказ, которого я не мог ослушаться. Меня задержали дела. Увы, они превыше моих желаний! — не сводя с жены восхищенного взгляда, ответил Джаафар. — Нужно было уйти от халифа, не вызвав подозрений. Я спустился на лодке по Тигру, а слуга подогнал лошадь. Если бы ты находилась на террасе, ты увидела бы…

— Мне хочется всегда быть вместе с тобой! — страстно воскликнула Аббаса, не признаваясь, что полдня наблюдала за дорогой. Прохладные пальчики ее бессильно затрепетали в широкой ладони мужа, и она опустилась на вышитые подушки, увлекая его за собой. — Либо жить вместе, Джаафар, либо вместе умереть! Я не могу больше лгать, украдкой вырывая минуты счастья!

— О милая, ты хашимитка, а я вольноотпущенник! — проговорил визирь, подавляя боль, терзавшую сердце. — Судьба возвела между нами непреодолимый барьер.

— Ты это всерьез? — воскликнула она с упреком в голосе. — Что за глупая выдумка! Ты великодушней и благородней самого чистокровного хашимита.

— Прости, Аббаса, ты меня так поспешно вызвала, — перебил Джаафар. — Что-нибудь случилось?

— О, дорогой! «Сколько тягот дневных мою душу терзают…»

В душе Аббасы померкла радость встречи. Грудь сдавили прежние тревоги и опасения. В глазах заблестели слезинки.

— Ты согласен со мною: жить вместе пли умереть? — повторила она. — Я больше не в силах выносить эту пытку!

— Но что произошло? Что значат твои слова? Если потребуется, я готов к смерти.

— Мне очень жаль, Джаафар, но… — произнесла Аббаса и запнулась. Затем выпалила одним духом: — Наш секрет раскрыт! Скоро он будет известен брату!

— Что ты сказала? Кто посмел? Когда это случилось?

— Сегодня ночью, дорогой. У Фанхаса, при встрече с детьми…

— Кто он?

— Абуль Атахия.

— Он умрет, несчастный!

— Я уже попыталась его задержать, послала стражников, но он ускользнул.

— Ускользнул от стражников? О, несчастные, они тоже умрут!

— Это еще не все, дорогой! Его спас твой враг.

— Враг, говоришь? Но у меня их много.

— Твой заклятый враг.

— Фадль?

— Он самый.

Визирь рванул джуббу так, что она затрещала.

— Прокляни его аллах! Он что же, не боится моей мести? Сабля при мне! Я отомщу за себя!

— Ты ничего не сделаешь, дорогой, — покачала головой Аббаса. — Не забывай, он фаворит Мухаммеда аль-Амина и Зубейды. Чистая случайность, что он оказался при аресте Абуль Атахии. Атба все видела. Но поэт освобожден и не преминет выдать тайну. Ожидая тебя, я пережила ужасные часы; они показались мне длиннее десятилетий. Мне чудится — наш секрет разносят воды Тигра, он начертан на камнях Багдада. Я не удивлюсь, если сейчас явятся халифские стражники и схватят нас. Нам опасно оставаться в городе. О, если бы беда грозила только мне одной!

— Никто не посмеет тронуть волоска на твоей голове! — визирь вскочил с подушек. — Я убью его!

— Будь стойким, Джаафар, ты мужчина! Держи себя в руках! — Аббаса схватила мужа за джуббу и усадила рядом с собою. — Против тебя будет большинство арабов, сам эмир правоверных будет против! Все хашимиты, все завистники. Они только и ждут, чтобы растоптать тебя. Бойся неверного шага, бойся малейшей оплошности!

— Ты права, свет моих очей, завистники постараются мне навредить. Такова уж их природа. Так испокон веков повелось на земле. Но я начеку, Аббаса, словно солдат в карауле. Впрочем, моя караульная служба затянулась, — проговорил Джаафар. По губам его пробежала улыбка, выражение лица несколько смягчилось; лишь глаза, в которых светилась ярость, поблескивали холодно и настороженно. — Но я знал, что делал. Не терял времени. Ни от кого хашимиты не получали таких богатых даров, как от меня! Я не впустую разбрасывал тысячи тысяч динаров. О нет! Золото сослужит свою службу. Должники остерегутся пойти против меня.

— Вот с войском куда труднее, — продолжал он задумчиво. — Солдаты все — арабы, и это худо, зато среди сердаров и эмиров много персов, которые не любят твоего братца за то, что он преследует сторонников Али. Они могут поддержать меня. О хорасанском войске и говорить не приходится: оно подчиняется только моим приказам. Эта область, хотя и входит в состав халифата, почти неуправляема из Багдада. Твой дед Абу Джаафар аль-Мансур убил по глупости Абу Муслима аль-Хорасани, и хорасанцы не простят ему этого. Что с тобой?! — воскликнул он, заметив, что Аббаса вынула носовой платочек и отвернулась. — Прости, я не думал обидеть тебя. Дед…

— Ах, причем тут дед! — перебила она в сердцах и умолкла.

— Если мои слова пришлись тебе не по душе, скажи, — настаивал он. — О брате тоже…

— Ты откровенен, Джаафар, и я тебе благодарна за это, — проговорила Аббаса, глядя мужу в глаза. — Твой враг — мой враг, будь то дед или брат — безразлично. Но мне показалось… Уж не замышляешь ли ты начать междоусобную войну? Мое единственное желание — это жить в мире, покое. Хватит с меня дворцов, где ежеминутно подстерегают опасности и пустяковая оплошность может стать роковой. Бежим из Багдада, поселимся в шатре! Оставь славу, почести и деньги! Как ни заманчива власть, по не забывай: что напоследок остается любому владыке? Клочок земли, как и всякому смертному.

Джаафар нервно теребил бороду. Аббаса закрыла лицо ладонями. Он погладил тонкие пальцы жены и бережно отвел ее руки.

— Не плачь, не надо! У тебя увеличится печень. Я сделаю все, что ты захочешь. Мы оба должны быть крайне осторожны. Настало время проявить всю нашу выдержку.

Аббаса ловила каждое слово мужа. Ресницы ее еще подрагивали, веки были красные, но по губам уже скользила легкая улыбка. Ощущение безысходности положения исчезло.

— Успокойся, милая Аббаса! — уговаривал жену Джаафар. — Обещаю тебе: пока я жив, твой братец не коснется наших малюток. Клянусь аллахом! О Фадле и не думай! Он трус. Он не осмелится предстать перед халифом с кляузой. Я-то его знаю. Побоится даже намекнуть. А на крайний случай у нас в запасе Хорасан. Там, вдали от Багдада, я готов сражаться со всем халифатом; меня поддержат сторонники Али, и победа будет на моей стороне. Но есть еще и другой способ, моя полная луна. Я давно хочу отказаться от своей почетной должности. Харун ар-Рашид как-то пообещал мне Хорасан. Я напомню ему. Надеюсь, он не откажется от своих слов.

— Правда, Джаафар? — обрадовалась Аббаса. — Но не задумал ли братец устроить западню?

— Навряд ли. Убрать вольноотпущенника подальше от престола — в интересах хашимитов.

— О мой дорогой! Напомни скорей Харуну о его обещании, — обретя надежду, взмолилась Аббаса. — Возблагодарим аллаха, если халиф сдержит свое слово! Лучшего не придумать. Завтра же отправляйся в Хорасан. Братец туда не заявится, он не рискнет потерять трон, за который держится изо всех сил.

— А как же ты?

— О, за себя я спокойна. Ради того, чтобы погубить меня одну, никто не станет жертвовать жизнью. Я приеду к тебе позднее с сыновьями.

— Я очень рад, свет моих очей, что ты согласна со мной.

— Как я мечтаю перебраться в Хорасан, мой любимый! Мы будем жить вместе, станем супругами перед лицом всех людей.

— Ах, как мне не хочется уходить от тебя! — вырвалось у визиря помимо воли, но он тотчас овладел собой и проговорил, поднимаясь: — Нам нужно держаться осмотрительней.

— Еще минутку! — воскликнула Аббаса, удерживая мужа на подушке.

— Ты боишься остаться одна? — спросил он и попытался успокоить ее: — С соизволения аллаха близок час нашего единения.

— Нет, не боюсь! Иди, мой любимый!

Они посмотрели друг другу в глаза; взгляды выразили больше, чем можно сказать словами.

Джаафар встал и надел тюрбан.

— Не покидай свой дворец, пока я не пришлю к тебе гонца, — наказал он, обнимая ее на прощание.

— Я буду молить всемилостивого и всемилосердного! — пообещала Аббаса. — Иди, мой господин! Да храпит тебя аллах!

— «Мой господин»? — почувствовав во рту привкус горечи, повторил Джаафар. — Скажи лучше «мой раб». По законам шариата, по обычаям арабов хашимитская кровь — это кровь повелителей. А ты, как сестра эмира правоверных…

— Я признаю только один закон, — возразила она, и в голосе ее прозвучал упрек, — закон аллаха, только одни обычаи — обычаи справедливых людей. По этому закону, по этим обычаям ты — мой господин.

— Благодарствую, Аббаса! Прощай! Пока мне нельзя к тебе приходить.

— Мне будет трудно, мой любимый! Но я выдержу, — решительно проговорила Аббаса и дважды громко хлопнула в ладоши.

Это был условный сигнал, по которому, как всегда, явилась Атба. Служанка вывела визиря из дворца так, что его никто не заметил, и проводила до калитки, где поджидал Хомдан с лошадьми.

Фадль, которого мы покинули в тот момент, когда он вызволил придворного поэта из беды, приказал садиться на лошадей, и всадники двинулись в путь.

Абуль Атахия не отставал от своего спасителя. Слова доноса едва не срывались с его языка. Если бы он не догадывался, что Атба действовала по повелению могущественной госпожи, трудно сказать, как бы дальше развернулись события. Вознаграждение манило сребролюбца, но торопиться он бы, пожалуй, не стал; конечно, не из жалости к детям, которых в случае обнаружения тайны едва ли не ожидала верная смерть, а вследствие почти непреодолимого страха перед вспыльчивостью халифа и прозорливостью визиря.

Вдали над ристалищем, где начиналась подготовка к конным состязаниям, в лучах солнца плавали облака пыли. Улица, на которую выехали Фадль и его спутники, отлого спускалась к Багдадскому мосту. На переправа царило оживление. По деревянным мосткам, уложенным на барках, двигались вереницы людей, мулов, лошадей и верблюдов. Одной рукой погонщики держались за протянутые вдоль бортов толстые канаты — одновременно они служили и ограждением, — другой вели взбудораженных, перепуганных животных, часто осаживали их, успокаивали. Крики, фырканье, рев, ржанье сливались в один неумолчный гул.

Не доезжая до переправы, всадники спешились. Подавая пример, Фадль опустил на лицо покрывало. Это была необходимая предосторожность: по обоим сторонам моста круглосуточно дежурили тайные люди, — один аллах знал, кому они служили и что замышляли.

За Багдадским мостом путь к дворцу первого престолонаследника пролегал по ар-Русафе и вдоль берега Тигра тянулся на юго-восток, пересекая аль-Мухаррем.

Всадники торопились. Мухаммед аль-Амин поджидал белых рабынь к завтраку, но утро уже прошло. Становилось жарко. Фадль опаздывал. Ему не терпелось доложить об удачной покупке, и он, стараясь наверстать упущенное время, подгонял взмыленного скакуна.

Каждая услуга аль-Амину приближала Фадля к достижению заветной мечты — получению должности визиря. Молодой повеса ненавидел Джаафара ибн Яхью за то, что вознесшийся вольноотпущенник имел наглость поддерживать второго престолонаследника, выскочку аль-Мамуна; эти Бармекиды совсем распустились, ни во что не ставят хашимитов, этак они подберутся и к трону! Проклятого перса выдвинул Харуп ар-Рашид. Хорошо бы, конечно, если бы эмир правоверных его и сбросил, но на это трудно рассчитывать. В запасе у Фадля имелся другой план, хитроумный и тонкий. Пробьет час, когда халифом станет аль-Амин. Джаафару тогда несдобровать. Место визиря будет свободно. Вот тогда-то и вспомнятся все услуги… Освобождение Абуль Атахии тоже играло на руку, — авось поэт тогда и пригодится. Словом, хорошо все то, что может быть использовано против вольноотпущенника.

Ко дворцу Мухаммеда аль-Амина вела широкая, усаженная буковыми деревьями аллея. Дворец был окружен парком и защищен, словно крепость. Влево и вправо от тяжелых железных ворот, которые с трудом открывали здоровенные стражники, расходились толстые каменные стены с бойницами для стрелков и выступающими башнями, где были установлены метательные машины. С обеих сторон стены доходили до самого берега Тигра. Багдад бурлил, партии и группировки соперничали, боролись, а потому загородные резиденции строились с расчетом на длительную осаду.

Фадль спешился не перед воротами, как обычно, а в начале аллеи и подозвал Абуль Атахию. Чутье подсказывало ему, что у поэта есть новости. Небольшая прогулка в этом случае была очень кстати.

На въездной площади, куда упиралась аллея, было людно, как на базаре. Дежурившая днем и ночью стража пускала за ворота только господ. Слуги и конюхи располагались прямо возле крепостной степы, привязывали к деревьям лошадей, задавали им корм и поджидали хозяев.

То, что услышал Фадль, шагая с Абуль Атахией по аллее, в конце которой уже виднелось белое здание дворца, как громом поразило фаворита престолонаследника.

— Не может этого быть! Не верю я тебе! — воскликнул он, впиваясь взглядом в озадаченного поэта и скорее чувствуя, чем понимая, что тот сказал правду. — Ты все выдумываешь, стихоплет! Берегись, несчастный! Немыслимо, чтобы госпожа Аббаса была замешана в столь грязной истории. Не верю я! Отказываюсь верить! Мой совет тебе — держи язык за зубами!

Абуль Атахия не ожидал таких слов со стороны злейшего врага Джаафара ибн Яхьи. Лишь последняя фраза оставляла ему кой-какую надежду: не притворялся ли Фадль, опасаясь, что тайну разузнает и раньше использует кто-нибудь другой?

— Я сам себе не верю! — оправдывался он, искоса поглядывая на фаворита престолонаследника. — Не верю, хоть и видел собственными глазами. Ты прав, может быть закралась ошибка… Иногда и зрячий ошибается: один только ложный шаг — и он падает в пропасть, куда не упал бы слепой.

В завершение тирады он пожал плечами, как бы говоря: «Какое мне, впрочем, до всего этого дело! Были бы денежки».

Большинство новостей в халифате распространялось изустно. За них нужно было платить. Сплетни тоже стоили денег. А тайны продавались втридорога. Кто жалел динары, тот оставался в неведении.

Прекрасно зная, как отблагодарить и еще больше расположить к себе поэта, Фадль вытащил мешочек с золотом, который всегда носил при себе, и протянул его Абуль Атахии со словами:

— Ты поэт, а поэты рта не раскроют, чтобы не получить вознаграждения, даже если они говорят прозой. На, держи! Получишь еще и от высокочтимого престолонаследника: ему должны понравиться белые рабыни. Ты ведь принимал участие в их покупке, не правда ли?

Подняв покрывало — скрывать лицо больше не было необходимости, — Фадль громко рассмеялся и похлопал Абуль Атахию по плечу.

— Да, вот еще что! — добавил он, пока поэт, теряясь в догадках, лобызал ему руку. — Смотри, не попадайся на глаза визирю, он живо засадит тебя в темницу. Либо побудь у достойнейшего из достойнейших, я имею в виду первого престолонаследника, либо отправляйся ко мне домой. Но не пропадай надолго. Ты можешь понадобиться. Ступай, да будет милостив к тебе аллах!

Железные ворота на въездной площади были распахнуты настежь — верный признак, что во дворце находился знатный гость. «Кто бы это мог быть?» — размышлял Фадль, простившись с Абуль Атахией и переводя взгляд с расступившейся дворцовой стражи на многочисленную свиту, которая расположилась возле крепостной стены: конюхи проверяли у лошадей подковы, соломенными жгутами обтирали лоснящиеся от пота крупы, слуги подносили корм. «Ба, да это люди Ибн аль-Хади! Значит, он не вернулся в Басру».

Джаафар ибн аль-Хади, как явствует из его имени, был сыном халифа аль-Хади, который приходился родным братом Харуну ар-Рашиду. Отец братьев, халиф аль-Махди, возвел их обоих в ранг заранее назначенных престолонаследников: аль-Хади — первого, Харуна ар-Рашида — второго. После смерти аль-Махди, последовавшей в сто шестьдесят девятом году хиджры, халифом стал аль-Хади. Укрепляя единовластие, новый правитель отстранил от государственных дел собственную мать аль-Хайзуран, которая, пользуясь родительскими правами, пыталась управлять халифатом, а заодно лишил брата престолонаследия в пользу своего несовершеннолетнего сына. Харун ар-Рашид вынужден, был покориться, и первым престолонаследником стал Ибн аль-Хади. На этом борьба не кончилась. Сторону Харуна ар-Рашида принял могущественный Яхья ибн Халид аль-Бармеки. Хитрый, изворотливый и дальновидный визирь усиленно распространял слухи, будто изменение воли покойного аль-Махди вызовет распри в халифате.

— К тому же Ибн аль-Хади слишком молод, — убеждал он, — и не следовало бы торопиться с его назначением.

Поддержка опального брата халифа привела Яхью ибн Халида аль-Бармеки в темницу и чуть ли не на плаху, но первым престолонаследником был всенародно объявлен Харун ар-Рашид. Невинно пострадавшего перса, само собой разумеется, выпустили на свободу. Едва это произошло, как аль-Хади заболел и скоропостижно умер. Долго потом еще шептались при дворе, что в смерти халифа повинны Харун ар-Рашид, Яхья ибн Халид аль-Бармеки и мстительная мать умершего; кто знает, быть может, аль-Хайзуран рассчитывала, что второй сын будет более внимателен к родительским правам. Как бы то ни было, но аль-Хади, пробыв халифом один год и три месяца, в мучениях испустил дух. Случилось это глубокой ночью, но Яхья ибн Халид аль-Бармеки немедленно примчался к мирно почивавшему Харуну ар-Рашиду. Столь похвальная преданность (если не сообщничество) была отблагодарена сторицей: ловкий вольноотпущенник получил почти неограниченные права, позволившие ему держать в руках судьбы халифата, а сын его, уже известный нам Джаафар ибн Яхья, стал визирем. Первым делом Харун ар-Рашид принялся одаривать хашимитов, которые предусмотрительно были поселены в Басре, подальше от Багдада. Чтобы удержаться на троне, нужно было проявлять щедрость. Золото вызывало симпатии, столь необходимые халифу, позволяло завистникам жить в роскоши и предаваться излишествам, отбивало у них охоту к действию, ослабляло способности и силы, так что управление государством начинало казаться непосильным и, пожалуй, ненужным трудом. Халиф потакал порокам хашимитов и тем самым держался на троне. Чего, спрашивается, недоставало его родственникам — тем, кто имел права на власть, — если они вдоволь развлекались, проводили дни в садах и парках, а по ночам наслаждались с наложницами и приезжали в Багдад только ради того, чтобы получить пенсии, подарки или закупить новых рабынь?

Внешне Ибн аль-Хади мало чем отличался от других хашимитов: имел большие деньги, земельные угодья, искал удовольствий. Но в душе юноши зрела дикая ненависть к людям, лишившим его отцовского трона, — ведь он же был первым престолонаследником, пусть недолго, но был! Став халифом, родной дядя совсем, кажется, об этом забыл. Как же, он назначил новых престолонаследников — Мухаммеда аль-Амина и аль-Мамуна! И все же Иби аль-Хади не терял надежды, верил, что свершится чудо, произойдет новый поворот судьбы.

Главным врагом был визирь. Смещения Джаафара ибн Яхьи жаждал и Фадль, — очень хорошо, пусть он этим и занимается, поддержка ему будет обеспечена. Если визирь попадет наконец в немилость, аль-Мамун наверняка потеряет права престолонаследия, — ведь он признан Харуном ар-Рашидом только в угоду и по настоянию вольноотпущенника. Одним претендентом станет меньше… Избавиться от Мухаммеда аль-Амина проще по-другому — разжигая его пороки. Со временем первый престолонаследник дойдет до такого состояния, что скорей откажется от трона, чем от своих страстей. Погрязнув в разврате, ничем, кроме оргий, не интересуясь, аль-Амин не сможет рассчитывать на поддержку хашимитов: слабовольный халиф поставил бы под угрозу благополучие государства. Взоры могущественного семейства волей-неволей обратятся к третьему претенденту… Итак, способ достижения власти намечен. Остается умело воспользоваться ИМ.

Изредка посещая Багдад — частые приезды могли бы вызвать подозрения, — Ибн аль-Хади подбивал первого престолонаследника на новые оргии и распутство. Мухаммед аль-Амин еще больше втягивался в разгул, а халифу доносили, что Ибн аль-Хади только и делает, что развлекается, и вовсе не занят политикой.

На этот раз гоноша покинул Басру под предлогом получения пенсии. Два для подряд продолжалось веселье у первого престолонаследника. Иби аль-Хади превзошел самого себя: это он, раздувая огонь страстей, посоветовал Мухаммеду аль-Амину приобрести белых рабынь.

Предполагая, что рабынь после покупки доставят на лодках, первый престолонаследник и его гость встретили полдень на террасе, опоясывавшей дворец со стороны Тигра. Фадль опаздывал, и не умевший ждать аль-Амин пригласил Ибн аль-Хади прогуляться, пока подготавливалось захватывающее зрелище — бой диких баранов.

Парк первого престолонаследника доставил бы наслаждение самому топкому ценителю природы. За цветниками с базиликом зеленой стеной вставали ровно подстриженные кустарники, над которыми нависали пышные кроны деревьев. Стволов не было видно. По обеим сторонам аллеи словно свешивались огромные занавеси, едва трепетавшие от дыхания ветерка и пестревшие всеми оттенками зелени — от изумрудных, темпо-зеленых до светло-бирюзовых, желтоватых, почти серебристых тонов. Неповторимая гамма была создана растениями, привезенными с разных концов халифата, заморскими диковинками из дальних стран Африки и Азии — сандараком, пинией, сикомором, палисандрами, фисташковыми, сандаловыми и тунговыми деревьями. Некоторые из них росли в серебряных кадках.

— Восхитительно, достойнейший из достойнейших! — воскликнул Ибн аль-Хади, выходя на лужайку, посредине которой павлин распустил свой великолепный хвост.

— Взгляни, мой друг, лучше туда! — посоветовал аль-Амин, небрежно махнув рукой в дальний угол лужайки, где под развесистым платаном притаился огромный тигр.

У неискушенного посетителя от ужаса перехватило бы дыхание. Но бояться было нечего: тигр был создан руками искусных садовников, которые мастерски подобрали кустарники, травы и цветы, умело подстригли их. Были в парке и живые львы, тигры, павлины, слоны. Опп содержались в клетках, более просторных, чем дома у простолюдинов.

За густыми тамариндами манил прохладой небольшой пруд с кристально чистой водой, которая подавалась по уложенным под землей трубам. Причудливые рыбки — каких только не было тут форм и красок! — стояли недвижно у берега, степенно плавали, будто нехотя шевеля плавниками, или взапуски гонялись друг за другом. Их хорошо подкармливали — благо корма были в изобилии, — и они быстро размножались. За узкой протокой виднелся следующий пруд, с красными, голубыми и желтыми лотосами.

Под ногами неторопливо развертывалась лента аллеи. Ибп аль-Хади и аль-Амин будто шагали по бесконечно длинному ковру. Из разноцветного гравия и доставленной издалека гальки были выложены мозаичные изображения растений, птиц и животных, из пестрого полосатого оникса сделаны вазы. Для этой работы были специально вывезены персидские и византийские мастера.

Ароматы, стоявшие в саду, трудно было с чем-либо сравнить; они возникали, перемешивались, таяли; вот возобладал один резкий, дурманящий запах и тотчас исчез, уступая место другому. Самым сильным, постоянным и настойчивым был аромат мускуса, исходивший от первого престолонаследника; он как бы обволакивал всего аль-Амина. На юноше надета легкая розовая джалябия, в ней не жарко и удобно; желтая накидка так тщательно наглажена, что кажется немиущейся; чалмы нет, ее заменяет пышный венок, сделанный из редкостных цветов, он прослужит лишь один день; на ногах мягкие наали. И все это пропитано запахом мускуса.

Ибн аль-Хади также одет в «костюм опьянения». У него модная прическа багдадского повесы: две длинные пряди волос падают, расходясь, на лоб, спускаются до бровей, обходят их и, каждая отдельно, наподобие буквы «пун», загибаются вверх к вискам[11]. Третий претендент на престол выглядит старше первого престолонаследника. Взгляд у него пристальный, беспокойный.

Они подошли к беседке, увитой виноградными лозами — перед ней на арене должен был состояться бой баранов, — но едва присели на скамью, как в конце аллеи, что вела к въездной площади, показался Фадль Он бежал.

— Ага, явился! — воскликнул аль-Амин, завидев своего фаворита, и нетерпеливо крикнул: — Какие новости, любезный?!

— Никаких, кроме хороших! — задыхаясь от бега, ответил Фадль.

— А где же рабыни? Почему не бегут следом?

— Они не столь быстроноги, достойнейший из достойнейших! Скоро ты их увидишь.

Фадль едва переводил дух. Взгляд его устремился на одеяние аль-Амина. Польщенный престолонаследник тотчас это заметил:

— На кого я похож, мой любезный, в «костюме опьянения»?

— На доброго джинна, спустившегося с небес! — не моргнув глазом, отчеканил фаворит.

Хотя первому престолонаследнику было всего семнадцать лет и борода у него выросла недавно, лицо его уже носило отпечаток жестокости и порочности. Глаза маленькие, бегающие, нос загнут, как у беркута. Зато силы хоть отбавляй, — он мог сразиться со льном [12]. Безрассудства для этого хватило бы тоже, — юноша был недалек и бездумен. И все же первое впечатление этот мот и распутник производил хорошее.

— Ах, вот как, на джинна! — бросил он удовлетворенно. — Тебе тоже надо будет переодеться! Из-за того что ты опоздал, мы пропустили время дневного веселья, ты лишил нас многих удовольствий. Но, слава аллаху, теперь мы закончим день как надо!

Он дважды хлопнул в ладоши, и перед беседкой появился согнувшийся в три погибели турок или черкес, похожий на стройную миловидную девушку. Это был евнух. Вьющиеся волосы его были заплетены в толстую косу, лежавшую на спине; широкий шелковый пояс, перетягивающий халат, был расшит золотом; голову украшал высокий пирамидальный тюрбан с серебряным полумесяцем на верхушке, настолько тяжелый, что рабу всегда приходилось держать голову склоненной.

— Какие стихоплеты сегодня у нас выступают?

— Абу Нувас, мой повелитель, — высоким мелодичным голосом пропел евнух, — а также Абуль Атахия и еще…

— Пусть злые джинны заберут твоего Абуль Атахию! Нам нужны пьющие стихоплеты. Чтобы воспевать гурий и вино. Давай сюда Абу Нуваса, всех остальных гони вон! Скажи эмиру виночерпия, чтобы готовил меджлис веселья по всем правилам!

— О достойнейший из достойнейших! — попросил Фадль. — Прикажи не выгонять Абуль Атахию. Пусть останется про запас, что-нибудь сочинит. Наплевать нам на то, что он трезвенник.

— Да будет так! — согласился аль-Амин.

Еще два хлопка в ладоши — и перед беседкой бесшумно вырос новый раб.

— Где бараны? — грозно вопросил первый престолонаследник. — Я хочу немедля показать сыну моего дяди животных, равных которым по боевитости не сыщешь ни в Багдаде, ни в Басре, ни во всей Месопотамии.

— Бараны на месте, мой повелитель! — ответил раб, не разгибая спины. — Хозяин не привел их сюда: побоялся, что они испортят копытами мозаику аллеи. К тому же они лучше дерутся на твердой земле. Если бы мой повелитель согласился перейти…

— Ну хорошо. Не будем заставлять бойцов попусту тратить силы! — воскликнул аль-Амин, живо поднимаясь и с важным видом шагая к утрамбованной площадке возле крепостной степы, служившей ареной боев. Если бы не легкомысленное одеяние, можно было бы подумать, что он шествует на государственный меджлис. Следуя за ним, Ибп аль-Хади и Фадль обменялись понимающими взглядами: «Ну разве можно такому человеку доверить халифат, границы которого простираются от Индийского океана на востоке до Атлантического на западе? Да на уме у него одни забавы, одно ребячество! Разве он сможет управлять народами, приспосабливаться к их обычаям, соблюдать законы, политические и государственные интересы? Право, ему достаточно двух баранов!».

Из-за кустов неожиданно раздались призывы:

— О, мой повелитель! О, мой повелитель!

На аллею выскочил худощавый мужчина с окладистой бородой и в чалме, какие носят индийские купцы. Это был бродячий циркач из горных земель, что тянутся за Индией.

— Шагай суда, суда! — кричал он, показывая на боковую дорожку. — Моя барашек готов тебя достойно встретить!

На арене, упершись передними копытами в землю и не сводя друг с друга глаз, замерли два разъяренных горных барана. Их белая шерсть для устрашения была причудливо измазана красками. На шеях вместо железной цепи, которой они были скованы в дороге, висело по сердоликовому ожерелью. Рога у одного барана были выкрашены в зеленый цвет, у другого — в красный.

— Красавцы! — обрадованно ахнул первый престолонаследник. — Который за меня?

— Вот этот, мой повелитель, вот этот!

Бродячий циркач, кланяясь, указал на барана с красными рогами.

— Согласен! Второй за тебя, Фадль. С условием: кто проиграет, повесит на шею победителя агатовое ожерелье. Тебе придется раскошелиться, любезный! Ну как, идет?

Фадль сделал вид, что очень доволен.

— О достойнейший из достойнейших! Я буду молить аллаха, чтобы победил твой баран. Иначе я окажусь в неловком положении.

— Я тоже хочу, чтобы краснорогий был победителем! — давясь от смеха, воскликнул аль-Амин. — Но только совсем по другой причине… Не так ли, мой друг? — обратился он к Ибн аль-Хади и подмигнул ему.

Тот, выбрав момент, пояснил фавориту:

— Твоего, с зелеными рогами, зовут Бармек. Если он будет побежден, это все равно, что будет побежден Джаафар ибн Яхья аль-Бармеки.

Фадль усмехнулся: первый престолонаследник не прочь был назвать барана Джаафаром, да неудобно ему перед двоюродным братом, которого тоже зовут Джаафар.

Поощряемый хозяином, баран с красными рогами вздыбился на задних ногах и с размаху боднул противника. Зеленорогий ответил тем же. Бой начался. Бараны метались по арене, сталкивались лбами, опрокидывались, вскакивали на ноги и снова бодались. Рога переплетались и трещали. Циркач, как сумасшедший, бегал за животными, подстегивал их и по возможности направлял удары, то и дело толкая зеленорогого. Как и следовало ожидать, Бармек был побежден и, распластавшись на земле, поднял ноги.

Аль-Амин от радости подпрыгивал и хлопал в ладоши, требуя, чтобы Фадль наградил барана-победителя и его хозяина.

На опустевшей арене появился низко склонившийся евнух.

— Говори! — разрешил первый престолонаследник.

— О мой повелитель! — мелодично проворковал евнух. — Эмир меджлиса веселья просит тебя посмотреть бой петухов.

— Каких там еще петухов? С нас довольно баранов. Теперь в пору выпить. Пусть петухи подождут до следующего раза, — распорядился аль-Амин и, поворачиваясь к гостям, добавил: — Ибн аль-Хади, Фадль, пошли в мой курятник! Ха-ха-ха!

Являвший собою пеструю смесь персидского и греческого искусства, дворец первого престолонаследника, большинство резных окон и затейливых балкончиков которого выходило в сторону реки, величаво смотрелся в воды Тигра. Легкую крышу выложенной мрамором и уставленной скульптурными группами террасы поддерживали мраморные колонны, покрытые причудливым золотым орнаментом. Отсюда открывался великолепный вид на окрестности и противоположный берег. Широкий простор реки несколько сужали сходившиеся у дворца и достигавшие прибрежных камней высокие крепостные степы. Если б не они, влево и вправо чуть не до горизонта перед взорами простиралась бы необъятная водная гладь, издалека просматривались бы проплывавшие по Тигру корабли. С террасы через потайную дверь можно было спуститься к пристани, где качалась на волнах флотилия аль-Амина: парусники, лодки и прочие суда. У одной галеры нос был выпилен наподобие раскрытой пасти льва, у другой походил на орла, готовившегося к взлету, нос парусника напоминал высунувшуюся из воды змеиную голову, нос большой лодки — оскаленную морду лошади, которая бросилась в Тигр. Корабельные палубы, обшивки бортов были выполнены из дорогих пород лабха.

Со стороны парка во дворец можно было пройти через парковые двери, расположенные в центре полукружия стены, походившей на сильно изогнутый гигантский лук. Рядом с дверями, к которым вело несколько ступеней, приютилась манившая прохладой мраморная скамейка с навесом. На каменной арке красивым куфическим шрифтом было выведено:

МУХАММЕД АЛЬ-АМИН ИБН ХАРУН АР-РАШИД

Забежавший вперед глашатай возвестил о возвращении первого престолонаследника. Привратник, что дежурил у парковых дверей, склонился до земли.

Аль-Амин и сопровождавшие его Ибн аль-Хади и Фадль поднялись по ступенькам, углубились в лабиринт бесчисленных коридоров, галерей, переходов — с одной стороны располагались служебные помещения и каморки для слуг, с другой парадные залы и комнаты для гостей, — пока не достигли занавешенного входа в святая святых дворца, напоминавшего целый городок, — в его гарем.

Вышитые золотом парчовые драпировки беззвучно раздвинулись, потянутые рукой кайима чернокожих евнухов. Шагов не было слышно, ноги мягко ступали по ворсистым табаристанским коврам. Позади остался маленький коридорчик, открытая галерея, внутренний садик с цветочными клумбами и семь ступенек из красного с прожилками мрамора. Здесь начиналось царство женщин. На шелковой, нежно-голубой шторе червонным золотом поблескивали стихи, восхваляющие благородство и великодушие первого престолонаследника, единственного и полновластного обладателя этого царства.

Стихи принадлежали поэту Хатиму ат-Таи.

Подождав, пока гости прочитают стихи, кайим чернокожих евнухов отодвинул штору. Большой зал с выходами на террасу, где должен был состояться меджлис веселья, и в спальные комнаты был выдержан в оригинальном армянском стиле, утопал в вышитых шелках. Часть пола покрывал изумительной работы ковер размерами двадцать на двадцать локтей. Вокруг были разложены набитые страусовым пухом подушки. На стенах висели изображения персидских шахов, греческих паролей, породистых скакунов, леопардов, акул и тунцов. Они были сделаны на пластинках из эбенового дерева и слоновой кости, щедро инкрустированы золотом, перламутром и драгоценными камнями. Даже гвозди, на которых были укреплены изображения, и те были золотые. В углах зала высились ажурные минареты-подсвечники. Двери украшали тяжелые серебряные карнизы с узорчатой резьбой. Потолок был сделан из тончайших мраморных плит. Солнечные лучи проникали сквозь них, и в зале было светло.

Аль-Амин прошел к полированному ложу из черного и красного дерева и, пригласив гостей присаживаться, опустился на вышитую подушку. Из-за стены, задрапированной шелком, доносились беспорядочные звуки настраиваемых инструментов. Он дал знак кайиму чернокожих евнухов, и тот выскочил из зала. Не успел Ибн аль-Хади подумать о том, сколь быстро сбудутся его планы, а Фадль решить, кто же больше придется первому престолонаследнику по вкусу — Карнафлэ или ее подруги, — как звуки за стеной стихли. В тот же миг распахнулись двери, что выходили из спальных комнат, и в зал вереницей, одна за другой, напевая песню и сами себе аккомпанируя на лютнях, вошли наложницы, молодые, красивые и стройные. Их было десять. Улыбаясь, они словно проплыли перед аль-Амином и его гостями и исчезли в противоположных дверях. А на смену им тянулась следующая вереница. Тоже десять наложниц, но только одетых по-другому. Полилась новая песня. Мотив прозвучал, привлекая свежестью, и затих. В зал входили очередные рабыни. Так продолжалось до тех пор, пока перед присутствующими не прошло десять десятков наложниц, демонстрируя самые совершенные образцы женской красоты и изящества, все, чем славится женский пол. Это был парадный смотр гарема. Ибн аль-Хади и Фадль привычно разглядывали последних уходящих наложниц. Парадные смотры были введены Харуном ар-Рашидом, подхвачены его визирем и широко распространились по всем дворцам халифата. Но что это? Аль-Амин подал знак продолжать! Перед глазами удивленных гостей — теперь уже было чему удивляться — появилась первая вереница белых евнухов, красивых как на подбор, статных, точеных. Одежды на них были еще более дорогие, чем у наложниц, яркие, переливающиеся ткани, лучшее, что вырабатывалось в халифате и за его пределами. Проходя мимо ложа, евнухи, как и наложницы, пританцовывали, делая соблазнительные движения бедрами.

— Моя саранча! — проговорил первый престолонаследник. Голос его звучал глухо. Белые евнухи были слабостью аль-Амина, заполняли его дни и ночи, были нужней, чем еда и питье. Он беспрестанно одарял их, ласкал, возвышал, несмотря ни на молчаливое осуждение народа, ни на анонимно появлявшиеся сатирические стишки. — Каковы кузнечики, а? Много их сегодня увидим! И воронов [13] тоже!

За спинами евнухов, игравших на лютнях, тамбуринах, цимбалах, ребабах и цитрах, в такт музыке раскачивались косы, которые были толще, чем у женщин. Зал огласился задорной песенкой, ее выводили дразнящие высокие голоса. О, эти голоса! Позабыв обо всем на свете, даже о вине, приготовленном на террасе, аль-Амин погрузился в сладостные мечты.

Меджлисы бывали разные: государственные, военные, финансовые, политические, где решались судьбы халифата и всего мира, меджлисы по поводу предстоящей охоты, покупки новых рабынь, состязания поэтов или лошадей. Стоило собраться нескольким мужчинам во главе с халифом или эмиром, как открывался меджлис. Так было и во дворце аль-Амина после парадного смотра гарема, в котором наряду с наложницами впервые участвовали евнухи.

На открытой террасе, куда, спустившись по ступенькам и пройдя коридор, вышли первый престолонаследник и два его гостя, все было приготовлено для веселой пирушки.

Каменный пол, на котором лежали яркие ковры, был усыпан живыми цветами. Возле глухой стены на пьедестале возвышалось просторное и пышное ложе под балдахином из эбенового дерева с золотой инкрустацией. С обоих боков его полукругом стояли скамеечки, лежали вышитые подушки.

Расстеленная перед ложем тигровая шкура искусной выделки была покрыта полупрозрачной шелковой накидкой, на которой стоял низенький красного дерева стол со всем необходимым для меджлиса веселья. В хрустальных графинах причудливой формы искрилось виноградное и финиковое вино, прохладительные шербеты. Сосуды чеканного серебра были наполнены темным сулафом. Убранство стола завершали пиалы и кубки разных размеров, вазы с цветами, блюда, наполненные фруктами, произрастающими без косточек, ядрышками фисташек, съедобной глиной из Нишапура, обмытым в розовой воде сахарным тростником, холодной дичью, мускусным печеньем, цепями из кренделей и другими вкусными яствами. Воздух был напоен тонкими ароматами, — это давали о себе зпать припрятанные ароматические смолы.

Опустившись на ложе, аль-Амин жестом указал Ибн аль-Хади на место рядом с собой, а затем проговорил, обращаясь ко второму гостю:

— Любезный Фадль, на тебе все еще неподходящий наряд. Сейчас тебе принесут «костюм опьянения».

Он подал знак слугам.

Через минуту фаворит престолонаследника был облачен в свободную джалябию, обработанную диким шафраном и имевшую красивый желтоватый оттенок. Низко кланяясь, прислуживавший негритенок протянул ему венок из живых цветов.

Аль-Амин хлопнул в ладоши.

— Зови певиц! — приказал он явившемуся на зов кайиму чернокожих евнухов. — Есть у нас новые наложницы?

— Мой повелитель и властелин, для меджлиса веселья подобраны лучшие в Багдаде певицы. У самого эмира правоверных таких не найти.

— Ну ладно. Пригласи рабынь с опахалами, и пусть нас развлекают певицы, пока не прибудут те, кого я жду с нетерпением.

Кайим склонился до земли и, пятясь, исчез в дверях.

На террасу грациозно и стремительно, как чудом вырвавшаяся из западни газель, выбежала наложница. На ней была рубашка из полупрозрачной александрийской ткани, под которой скорей угадывалось, чем просматривалось розовое, безупречного сложения тело. Голова была повязана плотным шелковым платком. На нем золотыми нитями были вышиты стихи:

Отчего же тебя поразить я не смог, Много выпустив стрел, тетивою звеня? Ты же с первого раза, мой меткий стрелок, Прямо в цель угодив, поразила меня.

На висках у наложницы черными колечками лежали завитушки волос, брови изогнуты топкими дугами, носик будто перламутровая тростинка, рот ярко-красный, как свежая рана, кожа на груди цвета жемчуга. В правой руке наложница держала опахало из длинных страусовых перьев, у основания переплетенных шелком; на ручке из слоновой кости было выгравировано два четверостишия: [14]

Тому, кто завладеет мной, Дарую ласки и приветы, Тому прохладу шлю я летом. Когда палит полдневный зной. Я дождь и нежная роса, Я утешенье аль-Амина. Нет в мире краше властелина, Кому цветет моя краса.

Сувары на запястьях наложницы легонько постукивали друг о друга, кончики пальцев были выкрашены хной, ослепительной белизной сверкали зубы, грудь украшал широкий золотой полумесяц, покрытый замысловатой арабской вязью, в которую были вкраплены бриллианты.

Я сбежала к вам от моих подруг, Нежных гурий райского сада, И всем, кто меня здесь увидит вдруг, Я дарю привет и отраду.

Ибн аль-Хади и Фадль, хотя были поражены красотой наложницы, не подавали и виду, смотрели на нее с почтением, ибо знали — аль-Амин время от времени дарит свое внимание рабыне, которая постоянно прислуживает ему с опахалом. Покачиваясь на кончиках пальцев, наложница приблизилась, Фадль подвинулся, освобождая место, но рабыня опустилась на скамеечку у ног повелителя; опахало начало совершать плавные движения вверх и вниз. В левой руке у рабыни появился платочек, которым она готова была вытереть лоб своего господина, как только на нем покажутся капельки пота.

На террасу вышла стройная гречанка, одетая в рубашку цвета только что распустившейся алой розы. Шею ее украшало дорогое ожерелье и золотой крест. Волосы были заплетены в толстые косы, которые падали на спину, как гроздья созревшего винограда. На голове сияла диадема со стихами Абу Нуваса:

Что наделала ты, мой меткий стрелок? Я утратил навеки сердце и разум, Сам хожу не свой, а тебе невдомек, Что ты разум пронзила стрелою разом. Ты навылет мне ранила тело, зажгла Мою душу, что, жаром любовным пылая, Ноет, стонет, болит, не сгорая дотла, И нигде оттого я покоя не знаю.

На поясе у гречанки висело опахало, на котором были выгравированы такие стихи:

Если хочешь, чтоб страсти гроза Не нахлынула, душу губя, Не гляди ты в мои глаза, А не то пеняй на себя.

Аль-Амин подал знак гречанке, и та с готовностью встала за спиной Ибн аль-Хади, подняла опахало, и вот уже благодатная прохлада стала овевать разгоряченное лицо именитого гостя.

На террасу величаво выплыла третья рабыня. На голове у нее не было традиционного покрывала; волосы аккуратно причесаны на пробор, — одна из причесок, предложенных Сукейной, дочерью Хусейна, которая, выставляя напоказ красоту своих необычайно пышных волос, впервые стала появляться в обществе без головного убора. На лбу рабыни румянами сделана надпись:

Луна-подросток в золоте венца, Как хороша ты, выйдя из дворца! Зачем гадать и волноваться зря, Длинна ли ночь или близка заря. И как теперь узнать об этом мне, Когда душа сгорает на огне?

По белому бархату одежды шла узорчатая кайма из стихов. На левом боку было вышито:

Письмо послал душе мой взор И запечатал его страстью, Я болен сладостной напастью, В ней пыл любви и мой позор. На правом боку находилось продолжение: Какое сердцу испытанье Послал случайно беглый взгляд! Какие муки и терзанья Разлил в крови любовный яд!

Фадль понял, что рабыня предназначена ему. И точно: знак аль-Амина — и девушка подошла к фавориту престолонаследника, опустилась пред ним на одно колено, взмахнула опахалом.

Из боковой двери показались рабы, несшие сосуды с вином. Они в цветных кафтанах: первый — в голубом, второй — в зеленом, третий — в желтом, дальше виднелся сиреневый кафтан, красный, фиолетовый… Цветовая гамма подобрана так, что напоминает радугу после дождя. На подготовку выхода виночерпиев эмир увеселений истратил больше времени, чем отняла постановка женских танцев. Рабы молоды, красивы и свежи, привезены издалека, по понимают по-арабски, в Багдаде подавно, и все евнухи. В их нетронутом и теперь уже вечном целомудрии заключена особая прелесть.

Кафтаны их расшиты стихами — на ловом плече начало стиха, на правом окончание:

В руках хрустальные, золотые, серебряные кубки, гармонирующие с цветом кафтана; на них надписи, прославляющие вино и любовь.

На одном выгравировано:

На другом:

Надписи на кубках не повторяются.

Из-за полога, отделяющего часть террасы, доносятся тихие, замирающие звуки лир, лютен, тунбуров. Чарующий высокий голос выводит нежную мелодию. Мелодия приближается, звуки нарастают. На ковер выходит певица с продолговатыми глазами, женщина желтой расы. Она некрасива, но поет превосходно. Ее сопровождают четыре музыкантши с тунбурами и лютнями.

Дождавшись знака, эмир виночерпиев подносит аль-Амину полный кубок вина. Первый престолонаследник осушает его. Ибн аль-Хади и Фадль из вежливости прикладываются к кубкам, которые им подали евнухи. Пить обоим не хочется.

Певица и музыкантши усаживаются на отведенное место у ближнего края ковра.

— Почему нет Абу Нуваса? — вопрошает аль-Амип.

Эмир веселья начеку. Ответ у него готов:

— Мой повелитель и властелин, поэт в комнате для гостей, ждет твоего приказа.

— Зови его!

Евнух устремляется к выходу.

— Подожди! — вслед ему бросает первый престолонаследник. Тот замирает на месте; покрашенная хной голова склоняется до полу.

— Пусть наденет «костюм опьянения»! — закапчивает аль-Амин.

— Слушаю и повинуюсь!

Через несколько секунд евнух появляется снова — предусмотрительный поэт оделся заранее — и провозглашает:

— Мой повелитель и властелин, Абу Нувас возле дверей!

— Мы разрешаем ему войти, — ответствует аль-Амин.

На террасе появляется поэт. Ему за сорок, но в коротко подстриженной бороде почти не заметно седых волос. Он красив — топкие черты лица, голубые глаза. Его мать родом из Ахваза, жители которого славятся красотой. Взгляд у поэта умный, проницательный и немножко насмешливый. «Костюм опьянения» на нем вызывающий: джалябия ядовито-желтого цвета и ярко-красная шапочка.

— Мы приветствуем тебя! — восклицает аль-Амин, тщеславие которого удовлетворено, и наблюдает за тем, как евнух подвигает подушку поближе к певице. — Без стихоплетов не может обойтись ни один порядочный меджлис веселья. А знаменитые мастера рифмы — наше украшение.

Абу Нувас отвечает на приветствие и усаживается возле певицы.

Пока продолжается эта церемония, Ибп аль-Хади спрашивает соседа, скоро ли прибудут рабыни, купленные у Фанхаса. Фадль, которого ни на минуту не покидают мысли о тайне, раскрытой Абуль Атахией, пожимает ему руку, как бы говоря: «Терпи, как все мы терпим! Если аллах пожелает, рабыни прибудут сию же минуту!». Затем спохватывается: задумчивость на меджлисе веселья — признак дурного топа, и с улыбкой обращается к Абу Нувасу:

— О друг, говорящий стихами, не порадуешь ли ты нас чем-нибудь новеньким? Певица споет твои стихи под музыку, и наш высокочтимый первый престолонаследник получит истинное удовольствие!

— Постой, — удерживает поэта аль-Амин, которому вино уже ударило в голову. — Тебе нужно сначала выпить!

Евнух подносит большой кубок. Абу Нувас залпом осушает его и возвращает виночерпию с жестом, значение которого не трудно понять: «А ну-ка, налей еще!».

Даже привычный аль-Амин поражен пристрастием поэта к вину. Он надкусывает яблоко и, еще не прожевав его, говорит:

— Теперь порадуй нас, ахвазец!

— Чем прикажешь: лестью или сатирой? — спрашивает Абу Нувас, и по красивому лицу его пробегает язвительная улыбка.

— Что за вопрос ты задаешь, стихоплет? — возмущается Фадль. — Как ты смеешь? Разве сатира может обрадовать нашего повелителя? Я говорил тебе: прочти что-нибудь легкое, приятное, чтобы тотчас можно было положить на музыку.

Иронически поглядывая на фаворита престолонаследника, Абу Нувас с легкостью парирует его выпад:

— Откуда тебе заранее известно, уважаемый, что может обрадовать нашего повелителя? Уж не стал ли ты предсказателем? Самый-самый высокочтимый первый наш престолонаследник обратился ко мне, я ему ответил, и он меня понял. А ты тут, ну, совсем ни при чем.

— Правильно сказано! — подхватил аль-Амин. — Я сам все понял. Я хочу слушать сатиру. В сатире больше пользы, чем в лести. Ты скоро убедишься в этом, Фадль. А ну, стихотворец, наговори певице стихи поострей, пусть исполнит!

Абу Нуваса не нужно просить дважды. Он склоняется над рабыней, что-то шепчет ей на ухо. Все в ожидании молчат, даже аль-Амин.

Певица касается струн лютни, и под сводами террасы льются стихи:

Во время пения рабыня делает многозначительные паузы. Первый престолонаследник давится от смеха. По лицу Фадля, который понял, что высмеивается его злейший враг, плывет широкая улыбка. Больше всех поношению визиря радуется Ибн аль-Хади. Едва смолкает последний аккорд, как он кричит поэту:

— Отличная касыда! Да благословит аллах уста, которые ее сложили! Да продлит он твою жизнь!

Пальцы третьего претендента на престол перебирают жемчужное ожерелье. Ему хочется сделать Абу Нувасу богатый подарок, но он помнит, что находится в гостях, и не может вознаграждать, прежде чем это сделает хозяин.

Подметив нетерпение сотрапезника, аль-Амин милостиво разрешает ему благодарить первым. Ибн аль-Хади бросает ожерелье, и оно летит прямо на колени поэту. Абу Нувас подхватывает жемчуг, в недоумении смотрит на него, всем своим видом показывая: «Зачем мне украшение? Я ведь не буду его носить…».

Аль-Амин тотчас догадывается, куда клонит поэт.

— Я смотрю, ты не знаешь, куда пристроить сокровище! — восклицает он, смеясь. — Я научу тебя! Жемчуг подойдет к белому бархату, — и он показывает на рабыню, которая плавно колышет опахалом. — Пусть эта женщина будет твоей. Только после сегодняшнего меджлиса.

Абу Нувас искренне благодарит первого престолонаследника, но тот прерывает его:

— Лучше обрадуй нас еще чем-нибудь. Мы щедро тебя вознаградим.

Эмир виночерпия поспешно разливает финиковый и яблочный сидр. Молоденький евнух с гладко причесанными, вьющимися от природы волосами подает поэту бокал черного полированного стекла. Изрядно охмелевший Абу Нувас пристально разглядывает статную фигуру юноши.

— Сложи о нем стихи, — предлагает аль-Амин, — и я подарю его тебе.

Поэт выпивает сидр и говорит слегка нараспев:

— Вот это да! — кричит аль-Амин. — Бери его себе на здоровье! Он твой!

Заметив, что первый престолонаследник все более пьянеет, Фадль задает вопрос, который давно вертится у него на языке:

— О, щедрейший из самых щедрых, ты не забыл о белых рабынях Фанхаса?

— Как забыл? Я ничего не забываю! Где они?

— О, мой повелитель и властелин! — восклицает эмир веселья, на которого упал взор аль-Амина. — Рабыни уже час как во дворце.

— Приведи их немедленно.

Эмир веселья бегом отправляется выполнять поручение и вдруг шарахается в сторону. Из дверей, куда он направляется, выскакивает обезьяна. На конусообразной, надвинутой на уши шапке подвешены колокольчики. Они звенят что есть мочи. Животное угрожающе рычит, выпрямляется, и тут все замечают, что это вовсе не обезьяна, а тщедушный человечек, одетый в обезьянью шкуру. Человечек кривляется, гримасничает, высовывает несуразно длинный язык, подпрыгивает и делает все это так смешно, что терраса содрогается от смеха. Громче всех хохочет первый престолонаследник.

— Ты не Абу Хусейн, сумасшедший? — спрашивает он, захлебываясь от смеха.

— Он самый, прокляни меня аллах! — отвечает человечек и кувыркается через голову. — Из-за него, олуха, я потерял разум.

Дверь снова распахивается, и на террасу выходят белые рабыни, купленные у Фанхаса. Впереди шествует Карнафлэ. Ее плечи утопают в шелковисто-черных волнах распущенных волос. Подруги идут следом. Девушки играют на лютнях мелодию, которую еще никто не слышал. По знаку аль-Амина они садятся, и Карнафлэ поет:

— Верно, чтоб тебе было пусто, верно! — в исступлении топая ногами, кричит аль-Амин.

Фадль доволен. Это он, преследуя свои интересы, два дня тому назад заказал Абуль Атахии написать стихи, порочащие рожденного от рабыни второго престолонаследника[15].

Солнце клонится к западу. Вдруг со стороны Тигра, на берег которого по приказу аль-Амина спущены сторожевые псы, доносится громкий лай своры.

На террасу вбегает эмир охраны.

— Мой повелитель и властелин! — восклицает он, простираясь ниц. — К причалу приближается лодка. На борту вроде бы шейх Исмаил ибн Яхья аль-Хашими.

Слова падают, как удары. Музыка обрывается. Меджлис веселья замер. Ибн аль-Хади бледнеет: ему стыдно, — старейший хашимит застанет его в пьяном обществе.

С берега доносятся крики стражников, успокаивающих собак, отрывистые команды кормчего, который приказывает снять паруса и причаливать.

Первый престолонаследник трезвеет, словно на него вылили кувшин холодной воды, срывает с головы венок, молча оглядывает стол, уставленный кубками и бокалами, переводит тяжелый взгляд на полураздетую рабыню, замершую возле шута.

— Прочь с глаз, нечестивцы!

Посылает евнуха дознаться, кто же все-таки прибыл. Тот быстро возвращается и дрожа докладывает:

— Исмаил ибн Яхья аль-Хашими! Он ждет разрешения войти.

— Мы всегда рады видеть достойного шейха! — сквозь зубы цедит аль-Амин, взглядом пригвождая певицу, которая намеревалась уйти. — Да почтит нас Исмаил ибн Яхья аль-Хашими своим присутствием!

Раб отворяет двери. На террасу никто не заходит. Истекает минута, другая… Ожидание давит… Под навесом балдахина расползаются зловещие тени, будто залетела хищная птица. Наконец через порог медленно переступает высокий худощавый старик в черной джуббе и шелковой чалме.

Это глава семейства хашимитов, из которого вышло немало эмиров правоверных и выдающихся государственных мужей, проницательный и дальновидный Исмаил ибн Яхья аль-Хашими. У шейха Исмаила, как его зовут в народе, выпуклый лоб мыслителя, крепкие, несмотря на преклонный возраст, плечи, белые, словно хлопок, брови, некрашеная борода, свидетельствующая о пренебрежении к светским условностям. Людей он ценит по их заслугам и природным качествам, а никак не по происхождению или, упаси аллах, внешнему виду. Главное в человеке, как он считает, честность и набожность. Харун ар-Рашид приходится шейху племянником по мужской линии. Но было бы неправильно, сказать, что старец любит эмира правоверных, потому что тот, как и он сам, хашимит, или ненавидит Джаафара ибн Яхью за то, что визирь — перс. Нет, в груди шейха одно желание — видеть халифат процветающим, а кто именно этого добьется, какое семейство, не все ли равно, лишь бы процветание было длительным и подлинным.

Шейх Исмаил внимательно следил за придворными интригами, которых было хоть отбавляй: визирь интриговал против халифа, престолонаследники строили друг против друга козни, соперничающие группы дозволенными и недозволенными способами утверждали собственное могущество. С философским спокойствием взирал он сверху на непрекращавшуюся борьбу, старался по мере сил предотвратить назревавшие катастрофы; лучше, чем кто-либо другой, знал недостатки двух мужей, стоявших во главе государства, и так же хорошо изучил их достоинства. Харун ар-Рашид и Джаафар ибн Яхья аль-Бармеки со своей стороны уважали почтенного старца за величие и благородство души, за бескорыстие и безграничную любовь к халифату. И только аль-Амин, еще не вышедший из возраста легкомысленной, необузданно-горячей молодости, пренебрегал советами угрюмого на первый взгляд шейха.

Как добрый наставник, шейх Исмаил направлял Ибп аль-Хади на путь праведный, поддерживал мелкие притязания честолюбивого юноши, по-своему любил его. Ставя превыше всего интересы халифата, он подчинял им даже собственные желания. Старца крайне беспокоила ненависть, которую его подопечный питал к Харуну ар-Рашиду и Бармекидам. Это чувство нужно было обуздывать, оно по могло привести к добру.

В те годы хашимиты жили в Басре и погрязали в разгуле, усиленно поощрявшемся эмиром правоверных. Халиф придерживался правила не отказывать в золоте на покупку рабынь и устройство пиршеств. Когда во дворцах знати бесконечной чередой сменялись меджлисы веселья, он мог быть спокоен: хашимитам некогда заниматься политикой.

Шейх Исмаил давно потерял надежду вызволить знатное семейство из омута разврата и радовался, что Ибп аль-Хади не принимает участия в оргиях, которыми прославилась Басра. Однако истинной причиной воздержания юноши было не столько влияние наставника, сколько сила внутреннего сопротивления подстрекательствам Харуна ар-Рашида. Халиф, со своей стороны, конечно, был осведомлен, что непризнанный им претендент на престол ведет уединенную жизнь, и принимал это к сведению. Шейх Исмаил критически оценивал обстановку и был осторожен. Используя стремление Ибн аль-Хади отомстить за отца, пробиться к трону, он искусно направлял юношеские помыслы и поступки в русло, безопасное для него самого и не грозившее смутой халифату. В чем, однако, он был бессилен, так это в попытках отвлечь подопечного от оргий аль-Амина, безудержный разгул которого наносил ущерб государственным интересам. А Ибн аль-Хадп, как нарочно, время от времени навещал первого престолонаследника, подливал масла в огонь.

Так и получилось, что когда старец узнал об отъезде юноши в Багдад, он сел на лошадь и немедля отправился следом. В столице халифата ему донесли о меджлисе веселья, начавшемся на берегу Тигра. Он вызвал лодку и собственной персоной прибыл во дворец.

Присутствовавшие на террасе почтительно склонили головы. Аль-Амин привстал, но не рискнул оторваться от ложа и двинуться навстречу старцу. Лишь Фадль, обладавший достоинством[16] никогда не теряться и не хмелеть, подскочил к почтенному посетителю и поцеловал высохшую, старческую руку.

— Прошу тебя, уважаемый! — он пододвинул удобное плетеное кресло. — Соблаговоли присесть.

— Мир тебе, шейх, и привет! — с высоты своего ложа провозгласил аль-Амин. — Я поклялся, что ты сядешь.

Шейх Исмаил церемонно ответил на приветствие, опустился в кресло и начал пространно объяснять, что он прогуливался по Тигру и просит прощения, если помешал меджлису веселья — широким жестом он обвел певиц, прижавшихся к стене евнухов, неубранный стол, — ему, собственно, нужно лишь побеседовать с Ибп аль-Хади, который, кажется, находится во дворце. Разве это не его голос раздавался над рекой? Вода так хорошо передает звуки.

— Я здесь, мой наставник! — отстраняя опахало, пробормотал юноша, которому в этот момент очень хотелось провалиться сквозь землю. — Еще поутру я собирался вернуться в Басру, но аль-Амин пригласил меня послушать новых певиц.

— Не оправдывайся, сын мой, ты не совершил никакого греха, — проговорил шейх Исмаил, довольный смущением Ибн аль-Хади. — Если ты не возражаешь, вернемся вместе. Я чувствую — мое присутствие мешает веселому времяпрепровождению достойного престолонаследника.

— Я только переоденусь! — воскликнул юноша и стремительно бросился в отведенные ему покои.

Старец распрощался и вышел.

Через четверть часа они снова встретились на палубе лодки. Шейх Исмаил прогуливался вдоль борта, когда по сходням поднялся Ибн аль-Хади, одетый в черную джуббу.

— Чем ты можешь оправдать свое поведение, сын мой? — спросил наставник, отнимая руку, которую воспитанник пытался поцеловать. — Разве оно достойно человека с твоими намерениями на будущее?

Ответа не последовало. Лодка отчалила от пристани, и дворец аль-Амина скрылся за крепостной, стеной.

— Я все же не думал, что ты поддашься соблазну, — продолжал старец, направляясь на корму.

— Разве я пьян? — осмелился спросить юноша, следуя за наставником. — Аллах свидетель, я едва прикоснулся к поганому зелью.

— Я не утверждаю, сын мой, что ты пьян, — проговорил шейх Исмаил, успевший разглядеть Ибн аль-Хади. — Но если ты действительно рассчитываешь в жизни на многое, нужно удерживать аль-Амина от оргий. Это в интересах халифата и, я думаю, в твоих тоже.

Иби аль-Хади внимательно следил за тем, как на носу лодки кормчий проверяет лотом глубину реки. Но обмануть шейха Исмаила было не так-то просто.

— У тебя дурные мысли, сын мой, — произнес старец, — ты думаешь о власти.

— Я не самозванец! — нарушая правила вежливости, горячо возразил юноша. — Я лишь хочу получить то, что положено мне по праву.

— Позволь спросить, по какому, сын мой? И что именно тебе положено?

— Мне рассказали… — начал Ибн аль-Хади и умолк, затем огляделся п, только удостоверившись, что никто не подслушивает, вполголоса продолжил: — Этп вольноотпущенники, чтоб их прикончили джинны, обманом лишили меня власти. Трон должен был быть моим!

— Возможно, и так, не буду спорить, — медленно, словно пережевывая слова, ответил шейх Исмаил. — По мне непонятно, какая связь между скандальными меджлисами у аль-Амина и твоими правами на власть?

— О наставник, не надо об этом! — взмолился юноша. — Разреши мне говорить по существу.

— С удовольствием разрешаю, сын мой. Если слова твои обоснованны, я помогу тебе делом; если нет, мы вместе обсудим, как быть дальше. В обоих случаях твоя тайпа будет сохранена.

— Благодарю тебя, наставник! Тебе, конечно, известно, что халиф аль-Махди, который приходится мне родным дедом, передал по завещанию власть моему отцу, аль-Хади. Но вот, представь себе, я узнаю, что, оказывается, отец предполагал завещать халифат мне. Именно мне!

— И что же?

— Как что же? Я жажду престола!

— А доподлинно ли тебе ведомо, сын мой, завещание деда, да будет земля ему пухом? Аль-Махди передал власть твоему отцу с условием, что затем она перейдет к Харуну ар-Рашиду, который является тебе дядей. Потом аль-Хади передумал и захотел передать власть тебе, минуя Харуна ар-Рашида. Это ты и считаешь своим правом?

— Да, это! — выкрикнул юноша, и брови у него, нахмурившись, сошлись у переносья. — Неужели ты не слышал, что отец на самом деле отрекся от завещания деда? Под давлением перса он вынужден был, правда, разрешить Харуну ар-Рашиду присягнуть, по чтобы затем власть передали мне.

— Слухи до меня доходили. Что верно, то верно. Но это были только слухи.

— Только слухи?! — с трудом сдерживая себя, повторил Ибн аль-Хади. — Разве их не подтвердило убийство отца, который не просидел на тропе и одного года?

— Убийство? — переспросил шейх Исмаил. — Ты утверждаешь, что халифа аль-Хади убили? Какие у тебя на это основания? Насколько мне известно, он умер естественной смертью. От изнурительной болезни. Возможно, твоя бабушка, почтенная аль-Хайзуран, которой, несмотря на все ухищрения, так и не удалось протянуть руку к управлению халифатом, немножко и посодействовала его переходу в лучший мир, так сказать, из благих целей, чтобы бедняга не очень-то долго мучился. Но ты не бросайся словами. Между понятиями «убили» и «ускорили течение болезни» — большая разница. Согласись с этим, сын мой!

— Моя бабушка ничего не предпринимала сама. Ее действия направлял проклятый перс.

— Ты имеешь в виду отца нынешнего визиря, Яхью ибн Халида?

— А кого же еще! Конечно, его! Как только отец отрекся от завещания деда, вольноотпущенник принялся обхаживать больного. Отец мой был слаб, и персу удалось подсунуть ему другое завещание. Когда же дело было сделано, отец стал помехой, его быстренько убрали. Может быть, яд, как болтают, и преподнесла дорогая бабушка, этого я не знаю, но истинный виновник смерти — вольноотпущенник. Не случайно он первым узнал печальную новость и тотчас, среди ночи, явился к Харуну ар-Рашиду. И смотри, наставник, как эмир правоверных отблагодарил его: назначил визирем его сына, который теперь управляет всем халифатом. Если уж говорить начистоту, визирь и халиф поменялись местами: в действительности эмиром правоверных стал Джаафар ибн Яхья.

Шейх Исмаил думал о том, что притязания Ибн аль-Хади до некоторой степени законны, но могут, к сожалению, нарушить установившийся порядок, вызвать смуту, подорвать могущество халифата и поэтому должны быть признаны необоснованными.

— Сын мой, ты предвзято судишь о Бармекидах, — проговорил он, замечая, как испарина покрывает загорелое лицо юноши, — осуждаешь любой их поступок, словно они заклятые враги. Бармекиды оказали халифату такие услуги, каких мы больше ни от кого не видели. Роль этого семейства неоценима. Я сам хашимит, ты хашимит, эмир правоверных тоже, у нас одна плоть и кровь, общие враги и друзья; наши действия должны быть согласованы. Но ты несправедлив к Бармекидам. Как ты можешь плохо о них говорить? Разве не помнишь, что именно Халид, дедушка Джаафара ибн Яхьи, помог Абу Муслиму, выступившему против последнего омейядского халифа, и это было нам на руку: Омейяды были сброшены, мы захватали власть? А потом, когда халиф Абу Джаафар аль-Мансур убил Абу Муслима и в пограничных областях восстали курды и персы и халифат, казалось, вот-вот распадется, разве не тот же Халид сумел уговорить повстанцев и без применения военной силы установил мир и спокойствие? А сколько он и сын его Яхья положили трудов на то, чтобы создать государственные меджлисы и диваны, наладить их работу? Нынче дела Халида успешно продолжают оба его внука, Джаафар ибн Яхья и аль-Фадль ибн Яхья. Разве ты не знаешь об этом или забыл? Бармекиды, сын мой. — воскликнул старец воодушевляясь, — это столпы халифата, наша гордость и наша слава! Взгляни на Багдад — и ты увидишь блестящие результаты их деятельности: библиотеки, равных которым нет в мире, арсеналы, больницы, суды. На протяжении трех поколений Бармекиды способствуют развитию науки, философии и литературы. Они создали в городах регулярную стражу, без которой мы теперь и дня прожить не можем. А как много они сделали переводов с других языков, и в первую очередь с греческого, хинди, персидского! Под их руководством работали иудеи, христиане и мусульмане. Кто, как не Яхья ибн Халид, позаботился о переводе грека Птоломея и впервые познакомил нас с его произведением «Аль-Маджисти»?

А кому мы обязаны зарождением и развитием искусства врачевания? Разве тебе не известно, что Бармекиды выписали из Индии искусных лекарей? Вспомни хотя бы Маника, который вылечил Харуна ар-Рашида, когда все мы уже потеряли надежду. Этого врачевателя посоветовал тот же Яхья ибп Халид. Наконец, вспомни дом для помешанных. Таких лечебниц ведь никогда еще не бывало! С разрешения эмира правоверных Бармекиды создали его на собственные средства, привезли врачевателя от безумия Ибн Дахна.

А что ты скажешь о бумаге? Навеки кануло то недавнее время, когда поэты записывали касыды на коже убитых животных, а халифские решения излагались на папирусах и свитках. Аль-Фадль ибн Яхья наладил в Багдаде производство бумаги — ты ее, конечно, видел, — научил нас пользоваться ценнейшим изобретением всех эпох и народов.

Но довольно! — произнес старец и глубоко вздохнул. — Если бы я вздумал напомнить тебе обо всем том, что сделали Бармекиды, я бы устал раньше, чем закончил перечисление. Персы содействуют процветанию халифата, и я слишком люблю наше государство, чтобы не любить их. Запомни, сын мой, я говорю не под впечатлением минуты, не преследую тайных целей, мной руководят два желания: быть справедливым и укрепить халифат.

Опершись о борт, Ибн аль-Хади молча смотрел, как вдоль борта струится вода, чередой набегают и уносятся назад мелкие волны. Тревожные думы, казалось, тонули в глубине реки, куда не мог проникнуть взгляд.

— Я знаю, что Бармекидов поругивают и даже очень, — продолжал шейх Исмаил, поглядывая на юношу. — Но кто? Продажные людишки, вроде аль-Фадля ибн ар-Рабиа. Не они ли сбили тебя с толку? К их словам нельзя относиться серьезно. Ради личной выгоды они готовы болтать что угодно.

Ибн аль-Хади выпрямился. Чувство ненависти к персам, несмотря на все их достоинства, против которых он ничего не мог возразить, не притуплялось.

— Уж не считаешь ли ты, мой наставник, что Бармекиды — добрые джинны, сошедшие к нам с небес? — спросил он язвительно. — О, это они, мерзкие, как моча кастратов, отправили отца на тот свет, лишили меня халифата!

— У тебя, сын мой, нет точного доказательства, — пытаясь охладить юношеский пыл, проговорил шейх Исмаил. — Насколько я знаю, никто не утверждает, что Яхья ибн Халид убил твоего отца или принимал участие в убийстве. Мне это тоже неизвестно.

— А я вот не сомневаюсь! — воскликнул юноша. — Не случайно отец скончался не раньше и не позже, а сразу же после того, как подписал этот дьявольский документ и без всяких условий назначил престолонаследником Харуна ар-Рашида. Случайное совпадение? Нет, мой наставник, это косвенное доказательство! Ну, а дальше совсем просто. Став халифом, уважаемый дядюшка позаботился о новом престолонаследнике и вместо меня назначил своего сына, развратника аль-Амина. Затем, как всегда, вмешался Джаафар ибн Яхья, и вторым наследником престола стал аль-Мамун, сын рабыни, персиянки! А я? Я остался ни с чем. О, аллах, если бы мне удалось…

— Сын мой, твои слова не согласуются с твоими поступками, — степенно возразил шейх Исмаил. — Ты поносишь аль-Амина, называешь развратником, а сам вовсю веселишься на его пирушках. Говори первое, но уже тогда не делай второго; а если развлекаешься с ним, то не ругай того, кто тебя принимает.

Ну да это не главное. Насколько я понял, ты жаждешь вернуть отнятые у тебя права. Позволь спросить, на что ты рассчитываешь? Твой дядюшка халиф. У него войско, множество приверженцев, его поддерживают хашимиты. Если только он узнает о твоих притязаниях на престол, тебе несдобровать. В гневе Харун ар-Рашид беспощаден. Он велит четвертовать бунтовщика, и вместо погребения кусочки мяса разбросают в пустыне. Или на тебя натянут шерстяное платье, смоченное мочой верблюда, и выставят на солнцепек.

Я, как обещал, буду хранить тайну. Но смотри, будь осторожен! Откажись, сын мой, от бесплодных мальчишеских мечтаний. Если дело коснется целости и могущества халифата, я принесу тебя в жертву, как бы мне ни было горько.

— Мой наставник, не обращайся со мной, как с ребенком! — воскликнул Ибн аль-Хади, едва подавляя дрожь, пробежавшую по телу. — Я и не думаю бороться против дядюшки. Упаси аллах! Это было бы безумием! Пусть престол, как и объявлено, наследует аль-Амин, я не возражаю: долго на троне ему не удержаться, слишком уж он бестолковый. Но затем халифом станет аль-Мамун. Признаю, сын недавней рабыни осторожен и мудр. Но хашимиты против него. Если ему не поможет Джаафар ибн Яхья, аль-Мамуну тоже не усидеть на престоле. Вот видишь, мне мешает только визирь и никто другой. Вполне вероятно, что и сам он захочет стать халифом. Верно ведь, а? О, проклятый, он должен быть уничтожен!

Ты говоришь, мой наставник, что нет улик, доказывающих убийство отца. Отложим этот разговор. Есть другое злодеяние, есть другие улики. Я имею в виду то, как разбогатели Бармекиды. Ты вот печешься о благе халифата, а сам не замечаешь, что вольноотпущенник обкрадывает нас! Его личные доходы почти равны доходам государства. Мне рассказывал Сахль ибн Харун, ему-то все известно, недаром он возглавляет диван казны. Вот точные цифры, я помню их наизусть: ежегодно от восточных до западных границ халифата в виде налогов поступает около четырехсот миллионов дирхемов, примерно, значит, двадцать семь миллионов динаров, а ежегодный доход Бармекидов превышает двадцать миллионов динаров[17]. Разве это не преступление? Да еще какое! А что, спрашивается, получаем мы, хашимиты? Милостыню, выдаваемую на развлечения да на покупку рабынь. Мне стыдно сравнивать нашу нищету с тем изобилием, которое царит у Бармекидов. Даже перед воротами замка Вечности не спешивается столько всадников, сколько перед дворцом Джаафара ибн Яхьи. Позор! Иногда мне становится страшно; все это должно плохо кончиться.

Будучи хорошо осведомленным о состоянии дел казны, шейх Исмаил не мог не согласиться с цифрами, которые привел Ибн аль-Хади — они были ему известны, — но старцу казалось, что непомерно разросшееся богатство Бармекидов — для халифата нечто вроде легкого недомогания: ну не смешно ли предполагать, что оно перерастет в серьезную болезнь? Деньги, в чьих бы руках они ни находились, лишь увеличивают могущество государства.

— Я попытаюсь тебе объяснить кое-что, — неторопливо проговорил он, обращаясь к Ибн аль-Хади. — Динаров у Джаафара ибн Яхьи хоть отбавляй. Что правда, то правда. Но, сын мой, золото от него уходит так же быстро, как и приходит. Богатство Бармекидов служит арабам. Визирь не скупится на подарки, пенсии, благодеяния. Назови, кто из хашимитов не принимал подношений? А? Молчишь? Казначей Джаафара ибн Яхьи — мой знакомый. Он рассказывал, что Бармекиды ежегодно раздают по крайней мере двенадцать миллионов динаров — куда больше половины своих доходов. На это есть документы, скрепленные печатями. Деньги у казначея сложены стопками, дирхемы, например, по десять тысяч монет, на каждой стопке для предупреждения ошибок и быстроты выдачи стоит подпись, указана точная сумма.

Я против того, что следует убить визиря. И не только потому, что будут подрублены устои халифата, уничтожен великолепный образец ведения хозяйства, но и потому, что для убийства нет достаточных оснований. К томуже подобный шаг еще и крайне опасен: у Джаафара ибп Яхьи много приверженцев.

Относительно тебя я думаю вот что, — продолжал шейх Исмаил, замечая, как сразу насторожился его воспитанник. — Не ввязывайся в опасные затеи. Береги свою молодость, она дана тебе раз в жизни. Мне бы хотелось — и для тебя это будет лучше, — чтобы ты не сторонился Харуна ар-Рашида, не противодействовал ему, а наоборот, елико возможно, приблизился к эмиру правоверных.

— Но как это сделать? Я бы не прочь… — воскликнул Ибп аль-Хади, делая вид, будто уступает, а в действительности выжидая, что предложит наставник.

— Я рад, что ты не утратил благоразумия. Как молодому и знатному хашимиту легче всего приблизиться к халифу? — растягивая слова, произнес шейх Исмаил, решивший связать юношу такими путами, которые надолго исключат возможность дворцового переворота. — Ну, разумеется, женитьбой на одной из его дочерей. Испытанный, проверенный веками способ. Вот, к слову, Аалия на выданье. Я бы попытался помочь тебе, поговорил с Харуном ар-Рашидом…

— О, мой благодетель! — воскликнул Ибн аль-Хади, в голове которого пронеслись мысли о том, что дочь халифа — превосходная партия. Правда, пришлось бы поступиться честолюбивыми замыслами, но лишь временно. В дальнейшем высокородная жена могла стать весомым козырем в борьбе за престол. — Я боюсь только, Харун ар-Рашид посоветуется с визирем и тот отговорит его…

— Халиф более энергичен и настойчив, чем ты думаешь, сын мой, — возразил старец. — Я рад, что женитьба тебе по вкусу. Будем надеяться на успех! А теперь положись на меня, возвращайся в Басру и жди известий.

— Слушаюсь, мой наставник! В Багдаде мне делать нечего. Но я… я не попрощался… Это не помешало бы…

— Да будет так! — проговорил старец, отвечая собственным мыслям. — Завтра утром я отправлюсь к Харуну ар-Рашиду.

— Разреши мне вернуться во дворец аль-Амина, — продолжал Ибн аль-Хади, — я только переночую…

— Вернуться? Зачем? — переспросил шейх Исмаил, но немного подумав, согласился. — Ладно. Да хранит тебя аллах!

Лодка повернула к берегу, юноша пересел на плоскодонку из пальмовых листьев и поплыл в обратном направлении, а старец, задумавшись, смотрел ему вслед, пока темнота не опустилась на Тигр.

Наступила первая треть ночи. Черный провал внутри неполного круга зародившегося месяца напоминал череп негра, обрамленный седой шевелюрой. Водная гладь стала похожей на темный ковер, расшитый тонкими серебряными нитями. За поворотом на излучине реки показался дворец аль-Амина. Огни во дворце были потушены. Не было слышно ни музыки, ни песен. По парку с лаем носились разбуженные собаки.

Ибн аль-Хади обогнул опустевшую террасу, поравнялся с крепостной стеной, где, как он помнил, были запасные ворота.

На галерее замаячил фонарь. Подвинулся ближе. Собаки, словно по команде, притихли. К балюстраде подошел слуга. Перегнулся, глянул вниз. Судя по одежде, это был евнух. Ибн аль-Хади, не покидая плоскодонки, окликнул его.

— Это ты, господин? — отозвался тот.

— Помоги сойти на берег! — крикнул юноша.

— Изволь, сейчас спущусь.

Фонарь исчез. Затем появился снова, возле берега.

— Давай руку, господин! Только не шуми. Лучше пойдем через потайную дверь.

«С каких это пор у аль-Амина стали бояться шума? Что за секреты?» — подумал Ибн аль-Хади, оставив плоскодонку и следуя за евнухом, который показывал ему дорогу.

На террасе царил страшный беспорядок: кувшины были опрокинуты, один разбит, подушки залиты вином и разбросаны, недоеденные лакомства свалены в кучу.

Миновав коридор, евнух вошел в пустой зал, где недавно состоялся парадный смотр гарема. Тускло догорали свечи, вставленные в серебряные светильники.

— Где наш первый престолонаследник? — спросил Ибн аль-Хади, следуя за провожатым и удивляясь запустению.

— Терпение, мой господин. Сейчас ты его увидишь, — ответил евнух.

Высокие серебряные минареты-подсвечники освещали анфиладу комнат. Каждая комната имела отличающееся от других убранство. Греческий стиль сменялся персидским, индийский — египетским. Круглый зал в конце анфилады был убран по-мавритански. Следующая дверь была заперта. Евнух остановился и трижды постучал. Щелкнула отодвигаемая задвижка, резные створки распахнулись, и перед Ибн аль-Хади предстал Фадль. Ни слова не говоря, он жестом пригласил юношу пройти в небольшую, лишенную окоп комнату.

Скрестив ноги, на ковре восседал аль-Амин. Как и Фадль, он был в «костюме опьянения». Перед ним стояла пожилая женщина, закутанная в абу. Лицо ее было открыто — отличительный признак рабыни.

— Садись! — хрипло распорядился первый престолонаследник, кивая Ибн аль-Хади и указывая на ковер. — У нас важные вести. Это моя осведомительница, — он указал на рабыню, — она служит у визиря. Слушай! Она расскажет тебе о предательстве Джаафара ибн Яхьи.

— Расскажу, мой голубь хороший, как есть повторю, слово в слово. Спаси аллах и помилуй! — запричитала женщина, склоняясь перед аль-Амином. — Поди, год тому назад поднял смуту в Дайлеме бунтовщик аль-Аляви. Заучила я полное его имя: Яхья ибн Абдаллах ибн аль-Хасан аль-Аляви. Задумал несчастный сбросить благодетелей наших Аббасидов — да будет милостив к ним аллах! — выйти из-под халифата. Супротив него эмир правоверных войско послал огромное, а бунтовщик укрылся в горах. Сказывают, не просто его из тех мест было выбить. Снизошло на халифа откровение, направил он посла, визирева брата единоутробного аль-Фадля ибн Яхью. Они живо промежду собой договорились, — персы оба, как не договориться! Обещал посол бунтовщику мир да покой. Был аль-Аляви, как ты знаешь, милостиво принят в Багдаде, получил от халифа охранную грамоту. Но верь, мой голубь хороший, верь, не отказался бунтовщик от воровских мыслей.

— Верно говоришь, женщина! — похвалил аль-Ампи. — Мы можем доверять ему не больше, чем он нам. Ну и дела творятся в халифате!

— Но кто докажет, что у Бармекидов такие же планы, как у аль-Аляви? — разочарованно протянул Ибн аль-Хади. — Лично я убежден — эти персы только и поджидают случая, чтобы всадить нам кинжал в спину.

— А по-моему, охранная грамота, данная бунтовщику, недействительна, — вставил Фадль.

— Хватит вам болтать без толку, — отмахнулся аль-Амин. — Послушайте лучше рабыню!

— На чем это я остановилась, мой голубь хороший, да ниспошлет аллах тебе радости? — затараторила женщина. — Ах, да, аль-Аляви и не подумал отказаться от воровских мыслей. Потому Харун ар-Рашид, как ты знаешь, упрятал его в тюрьму, туда ему и дорога. А вот чего ты не знаешь, так это в тюрьме бунтовщик иль нет.

— Мой гость уверен, что в тюрьме, — улыбнулся аль-Амин.

— Нет, не в тюрьме. На свободе он. Торопится к своим бунтовщикам.

— Говори толком, женщина, кто его выпустил? Кто посмел?

— Визирь выпустил, Джаафар ибн Яхья.

— О, проклятье! Какая дерзость!

— Разреши договорить, мой голубь хороший. Все расскажу, как есть. Своими глазами видела, своими ушами слышала.

Иби аль-Хади ловил каждое слово.

— Вчера ввечеру убирала я хозяйские покои, слуги-то уже разошлись, — продолжала рабыня. — Убирала и, как всегда, подглядывала. Визирь в своей комнате был. Вдруг, гляжу, идет! Клянусь аллахом, аж не поверила. Глаза протерла и гляжу сызнова. Он! Воистину он!

— Говори, женщина, кто?!

— Как кто, мой голубь хороший? Ты же знаешь кто! Аль-Аляви, пропади он пропадом, вот кто! Идет не идет, крадется, бочком, по-воровски. Один-одинешенек. Смекнула я, смотрю в оба! А он шасть к визирю; евнух пропустил, ждал, видно, запер на ключ. Я с другой стороны подобралась, дырка там есть тайная. Слушаю. А голос-то хозяйский, жалостливый такой, спрашивает: «Как выдержал темницу?». Аль-Аляви ему в ответ: «Выдержал, аллах милостив, но согласись, несправедливо меня заточили». Точно так и сказал: несправедливо. Потом стали они беседовать тише, я ничего не поняла, лишь конец, когда хозяин сказал: «Беги немедля вон из Багдада! Куда хочешь беги, по быстрей!».

— Ясно тебе, Иби аль-Хади?! — загремел аль-Амин. — Проклятый визирь осмелился выпустить узника моего отца. Это ли не предательство?

— Предательство, мой голубь хороший! — поддакнула рабыня. — Буптовщик-то сказал в ответ: «Ой, трудно мне бежать отсюда, как бы не схватили».

— Что ж, он прав, — вставил Фадль, подумав, что сторониться разговора не только неучтиво, но и опасно.

— Как поступил дальше визирь? — задал вопрос Ибн аль-Хади.

— Отвечай гостю, женщина! Как поступил Джаафар ибн Яхья?

— Ой, плохо! Совсем плохо. Обещал дать охрану, верных людей. Бунтовщик его благодарить принялся…

— Вот видишь, мой друг, измена, предательство! — от крика у аль-Амина на шее вздулись вены. — Кому визирь помог бежать, я спрашиваю? Узнику самого халифа!

— Я хотела предупредить тебя, но вчера, мой голубь хороший, не могла выйти из дворца.

— Из моего дворца ты можешь выйти! Бакшиш получишь у наставницы моих рабынь, — распорядился первый престолонаследник, заметив знак, поданный гостем: Ибн аль-Хади показывал, что присутствие осведомительницы мешает откровенному разговору.

Женщина поцеловала край джалябии аль-Амина и, пятясь, вышла из комнаты.

Не имея смелости высказаться откровенно и призвать к низвержению Бармекидов, Ибн аль-Хади придумал фразу, которая не должна была вызвать неприятных последствий.

— Терпеть долго было бы признаком слабости! — проговорил он с жаром.

Аль-Амин захохотал.

— Что с тобой, достойнейший из достойнейших? — удивился сбитый с толку Ибн аль-Хади. — Не понимаю, что ты нашел смешного…

— О мой друг! — надрывался первый престолонаследник. — Я смеюсь, потому что ты еще не знаешь ту новость, которую принес любезный Фадль. Представь, моя тетушка… Вот уж никогда бы не подумал! Нет, я буквально лопаюсь со смеха.

— Аббаса… — начал фаворит и тут же умолк.

— Ха, ха, ха! Именно она! — гоготал аль-Амин. — Ай, блудница! Расскажи, любезный, расскажи про нее! Ха, ха, ха!

Когда первый престолонаследник умолк, Фадль поведал о том, что сообщил ему Абуль Атахия.

Ибн аль-Хади был поражен.

— Измена! — воскликнул он, едва дослушав рассказ. — Нам нужно предупредить эмира правоверных! Харун ар-Рашид должен узнать об измене! Задета его честь!

— Но кто решится? Кому не жаль головы? — усомнился Фадль. — Я лично не представляю, кого аллах убережет от халифского гнева.

— Что же ты предлагаешь? — горячился Ибн аль-Хади. — Знать об измене и молчать? Но это равносильно новой измене!

— На мой взгляд, нужно найти окольный путь. Пусть, к примеру, чтец прочтет халифу касыду, где будут намеки… — предложил придворный фаворит.

— Представляю, любезный Фадль, что это будут за намеки! — расхохотался аль-Амин. — Нет, уж куда безопасней начать с бегства аль-Аляви. Это здорово подорвет позиции визиря.

Ибп аль-Хади обдумывал, не стоит ли пока действительно ограничиться одним доносом, а историю с Аббасой оставить про запас, чтобы в нужный момент сокрушить ею Бармекидов.

— А где ублюдки вольноотпущенника?! — воскликнул он, вспомнив о детях. — Они будут нужны как живые доказательства.

— Не строп из меня дурака! — обиделся Фадль. — Занялся бы сам розыском. Я послал перехватить мальчишек по пути. Но мои люди еще не вернулись.

В дверь неожиданно постучали. Фаворит встал и отворил ее. Через порог переступил чернокожий евнух. Молча остановился и склонил голову.

— Говори!

Слуга молчал. Это означало, что у него вести, которые он может сообщить лишь первому престолонаследнику.

— Мой повелитель и властелин! — произнес евнух торжественно, едва Ибн аль-Хади и Фадль, распростившись, разошлись по своим комнатам. — Прибыл гонец от сейиды Зубейды.

— Что ему надо? — спросил аль-Амин, ничуть не удивляясь позднему посещению гонца; матушка ввела почтовых наемников, которые на верховых лошадях днем и ночью доставляли ее послания в любые концы халифата[18].

— Сейида Зубейда желает видеть моего повелителя и властелина завтра утром, — доложил евнух, — у нее важное дело.

— Передай гонцу, что, если пожелает аллах, я чуть свет явлюсь пред светлые очи любимой родительницы, — ответил аль-Амин.

Через полчаса все обитатели дворца первого престолонаследника крепко спали.

Дочь халифа Джаафара ибн Абу Джаафара аль-Мансура Зубейда приходилась Харуну ар-Рашиду двоюродной сестрой по мужской линии. Замуж ее выдали в сто шестьдесят пятом году хиджры. Свадьба отличалась небывалой пышностью. Молодая женщина — гордость, слава и блеск хашимитов — была настолько хороша собой, что ее прозвали Сейидой халифата. И лишь позднее, в годы материнства, за обилие молока и нежную кожу, сохранившую цвет устоявшихся сливок, аль-Мансур дал дочери имя Зубейда, под которым она и вошла в историю[19].

Харун ар-Рашид прислушивался к советам любимой жены, которая была едва ли не первой женщиной в исламском мире, прославившейся недюжинным умом. По ее предложению был углублен и вымощен камнем обильный источник Айн аль-Манаш в Хиджазе, откуда по равнинам и балкам был проведен водоотвод, заканчивавшийся всего в двенадцати тысячах локтей от Мекки. Казне это строительство обошлось, не считая затрат на сооружение мастерских, домов для надзирателей, запасных водоемов и колодцев, в один миллион семьсот тысяч динаров. Вода поступила в близлежащие округи, нередко ранее опустошавшиеся засухами.

Еще больше, чем строительными работами, прославилась Зубейда окружавшей ее роскошью, которой не было предела: золота, серебра, шелков, парчи, драгоценных камней было у нее столько, сколько не имелось ни у кого другого. Одно лишь парадное одеяние стоило пятьдесят тысяч динаров. Дворец любимой жены Харуна ар-Рашида, называвшийся дворцом Пребывания и расположенный южнее замка Вечности и восточнее города аль-Мансура, утопал в густой зелени. Нигде больше в целом халифате не было такого пышного парка, столь огромных цветников и клумб.

Зубейда изощрялась, выдумывая все новые и новые украшения. Это ей принадлежала мысль создания балдахина, который по углам подпирался витыми золочеными колонками; верх балдахина был украшен соболями и разноцветными шелками, а внизу черный фон эбенового дерева подчеркивал тончайшие узоры чеканных серебряных накладок, инкрустированных нишапурской бирюзой, цейлонскими яхонтами, жемчугом из Омана, египетскими смарагдами, йеменскими рубинами и африканскими кораллами.

Перед балдахином были установлены золотые подсвечники со свечами из амбры.

Как истая дочь хашимитов, Зубейда обладала и другим общим для них свойством — она всей душой ненавидела Бармекидов и особенно Джаафара ибн Яхью, после того как он ограничил наследные права ее сына. Произошло это во время паломничества, совершенного в сто восемьдесят шестом году хиджры. Харуна ар-Рашида сопровождали аль-Амин, аль-Мамун и многочисленная свита, которую возглавлял визирь, пожелавший лично присутствовать при освящении договора о престолонаследии, с каковой целью и было задумано паломничество к святым местам.

Писцы подробно описали торжественную церемонию. Когда аль-Амин присягал на верность, он попытался выйти за пределы Каабы — это освободило бы его от клятвы, — но зоркий Джаафар ибн Яхья живо водворил юношу на место. Мало того — Зубейда исходила бешенством — визпрь имел наглость при всех пригрозить ее сыну: «Смотри, если вздумаешь обмануть брата, аллах накажет тебя!» — и потребовал, чтобы аль-Амин трижды повторил клятву.

Второй престолонаследник был по всем правилам освящен в высоком звании, а любимая жена Харуна ар-Рашида поклялась отомстить Джаафару ибн Яхье. С тех пор она неустанно засылала к нему соглядатаев, распускала сплетни и через тайных людей проведала о том, что визирь частенько навещает Аббасу. От ее взоров не укрылись и отъезды Аббасы в Дар ар-Ракик.

Ранним утром, когда заря расплывалась над горизонтом, по правому берегу Тигра скакали всадники. Возглавлял их копьеносец со знаком первого престолонаследника на пике, устремленной в небо[20]. В нескольких шагах от него подгонял чистокровного скакуна аль-Амин, одетый в официальный костюм Аббасидов. Живописную группу завершали рабы верхом на верблюдах.

Всадники доскакали до Нижнего моста, перебрались на левый берег. Встречные путники склонялись ниц. Аль-Амин, свежий и бодрый, щедро раздаривал покровительственные улыбки и разбрасывал дирхемы.

Зубейда поджидала сына. Расстояние между дворцами было не столь уж велико. В который раз она прикинула, сколько нужно времени, чтобы покрыть его. Она заранее придумала, чем обрадовать единственного сына — ведь в нем были все ее надежды и чаяния. Дорожки, по которым он должен был пройти, рабыни усыпали только что сорванными цветами и базиликом.

Принять аль-Амина Зубейда решила в зале с куполообразным потолком сандалового дерева, покрытым затейливой росписью. Стены были задрапированы шелковыми занавесями, вверху они были стянуты золотыми кольцами, внизу распущены, так что легко было прочесть вышитые на них стихи и поговорки. На полу лежал яркий ковер, в середине его павлин веером распустил хвост, глаза у павлина — огромные яхонты, на хвосте — золотые и серебряные пятна, по бокам вытканы изречения. Ковер предназначался для персидского шаха и когда-то украшал его охотничью коляску. Пахло благовониями — в расположенном напротив входа пышном ложе были запрятаны мускус и амбра. Перед ложем на армянском ковре множество привезенных из Армении и расписанных известными мастерами сафьяновых подушек. Одно это убранство стоило пять тысяч динаров[21]. На сводчатых окнах висели тончайшие занавески, по углам высились золотые подсвечники-минареты с благовонными свечами, повсюду были разложены дорогие безделушки. Зал выглядел богато.

Перед воротами парка всадники лихо осадили лошадей. Поджидавшие их прибытия слуги помогли аль-Амину спешиться. Он пошел, ступая по живым цветам. Ноздри, еще не прочистившиеся от дорожной пыли, защекотали топкие ароматы.

Впереди, как и требовалось, с эмблемой на пике шествовал копьеносец. И, только приблизившись к парадной лестнице, до которой навстречу сыну ужо спускалась нетерпеливая Зубейда, он отошел в сторону, пропуская первого престолонаследника. Аль-Амин порывисто обнял родительницу, поцеловал руку, не преминув про себя отметить, что за время, пока они не виделись, мать еще больше располнела, рука у нее стала толще, пальцы обмякли, щеки округлились, двойной подбородок навис над толстой шеей. Лишь глаза, огромные, жгуче-черные и живые, да правильной фораты, тонкий, с горбинкой нос и яркие губы маленького рта принадлежали прежней Зубейде.

— Ты прекраснее всех на свете, да хранит аллах твою красоту! — воскликнул аль-Амин и добавил, только теперь замечая более чем скромный наряд матери. — Но как ты одета?

С плеч до пят Зубейда была закутана в пурпурное шелковое покрывало, которое на талии перехватывал золотой пояс с пряжкой, украшенной единственным драгоценным камнем.

— На тебе нет ни ожерелий, ни колец, ни твоих любимых браслетов.

— Да наградит тебя аллах изворотливым умом! — улыбнулась она. — Любимой супруге халифа не пристало гоняться за модой. Я сама ее придумываю, мой друг.

— Ах, вот почему у тебя на голове накидка, как у тетушки Алийи, но только без украшений. Ловко же ты обставила жен эмиров и визирей, которые повсюду цепляют драгоценности.

— Ты, мой друг, взгляни лучше сюда! — проговорила она, приподнимая край пурпурного покрывала.

Туфли у Зубейды были сплошь усыпаны бриллиантами. Под лучами солнца камни искрились так, что глазам было больно смотреть.

— До этого еще никто не додумался! — восторженно ахнул аль-Амин и на мгновение зажмурился.

Зубейда была довольна произведенным впечатлением.

В залах, по которым она повела сына, стоял негромкий гул, напоминавший жужжание пчел в большом улье. Его создавало монотонное певучее чтение молитв. Сто рабынь выучили по десять сур корана и целыми днями напролет повторяли их вслух.

Пышность приготовленного для встречи куполообразного зала не тронула аль-Амина, — этим его было не удивить. Его поразило другое: выстроившиеся в два ряда юноши, круглолицые, ясноглазые, настолько прелестные, что красота их казалась чудом, — на точеных фигурах модные кафтаны, серебряные пояса перехватывают топкие талии, на головах кокетливо надеты чалмы, возле висков завитушки волос, в руках…

Вдруг аль-Амин захохотал, громко и раскатисто: под кафтанами за едва заметными выпуклостями угадывались еще неоформившиеся женские груди.

— Ха, ха, ха! Как ловко ты придумала их нарядить! Ха, ха, ха!

— Я только последовала твоему примеру, мой друг, — шутливо оправдывалась Зубейда. — Ты, говорят, вместо прелестниц завел евнухов. А я вот рабынь решила представить мальчиками[22]. Правда, они от этого не потеряли своих качеств. Можешь сам убедиться. Я дарю тебе их.

— О, такой родительницы, как ты, не сыщешь во всем мире! — пылко воскликнул юноша. — Аллах отличил тебя и положением в халифате и непревзойденной щедростью.

Заливаясь от радости румянцем, Зубейда опустилась на подушки, набитые страусовым пухом, и подала знак, чтобы рабыни-подростки, одетые под мальчиков, удалились.

— А теперь расскажи, как ты провел вчерашний день! — предложила Зубейда. Выражение лица у нее стало серьезным. Улыбка исчезла.

— Милостью аллаха, как только ты могла бы пожелать, — почтительно ответил первый престолонаследник. — В удовольствиях, дорогая родительница, как всегда в удовольствиях!

— Чем еще заниматься в твоем возрасте! — вырвалось у Зубейды, и она тут же, лукаво взглянув на сына, спросила: — А что ты делал прошедшей ночью, мой друг, один, без рабынь и рабов, которые бы тебя развлекали?

Аль-Амин был удивлен.

— О, Сейида халифата задает щекотливый вопрос! Оказывается, ей известно, как я провожу время, и даже с подробностями! — воскликнул он, подвигаясь к матери. — Откуда, позволь спросить?

— Из падежного источника, мой друг, — торжествующе ответила Зубейда. — Но не подумай, что я уподобляюсь тем матерям, которые имеют тайных людей в домах своих отпрысков. Отнюдь нет. Просто мой нарочный беседовал с твоими слугами, а они у тебя недопустимо болтливы. Опытный добытчик новостей быстро узнает, что ему надо. Но прости, я и не предполагала, что твои ночные бдения являются тайной…

— Только не от тебя, дорогая родительница, — сразу нашелся аль-Амин. — Тебе я расскажу все без утайки. Нарочного ко мне, надеюсь, ты послала не с единственной целью обвести вокруг пальца моих евнухов? Они же глупенькие…

— Недурно сказано, мой друг! — похвалила Зубейда и провела ладонью по его подбородку и щекам. — Я вызвала тебя, чтобы сообщить приятную весть. Скоро мы избавимся от ненавистного вольноотпущенника.

Аль-Амин знал, что мать не бросает слов на ветер.

— Рад слышать такую весть из уст Сейиды халифата! — воскликнул он, думая: «Посмотрим, у кого новостей побольше», — и спросил: — Случаем, твоя весть не касается Аббасы?

— Ах, вот что, птенчик уже оперился! И он может кое-что прочирикать про свою тетушку? — в свою очередь удивилась Зубейда. — Ты делаешь успехи, мой друг, — она повысила голос. — Но тайны-то каковы? Распространяются быстрей, чем обычные новости. Получив известие и, кстати, недешево заплатив, радуешься, что ты его единственная обладательница. Куда там! В так называемую тайпу посвящены уже все заинтересованные лица. Вот к чему привела система круговой слежки. Я тут, право, бессильна… — она развела руками. — Ну да выкладывай, что у тебя, мой друг. Может, я и дополню…

— Мне кажется, дорогая родительница, история с тетушкой мало что нам даст, — проговорил аль-Амин и, решив усилить произведенное впечатление, добавил: — Давай лучше я расскажу об аль-Аляви.

— Об аль-Аляви? — переспросила Зубейда. — Это еще что за птица? А, припоминаю… Так что же с ним приключилось?

Она молча выслушала рассказ сына о бегстве халифского узника и, глубоко вздохнув, сказала:

— На этот раз ты превзошел меня, мой друг. Какая радость! Но я скорблю, даже не могу передать тебе, как я скорблю. Что это за власть, которую нам дарует аллах! Разве она всесильна? Истинный халиф не твой отец. Харун ар-Рашид — это символ, имя. Бразды правления держит ненавистный нам перс.

— Разве эмир правоверных должен взваливать себе на плечи повседневные заботы о государстве? Это было бы слишком! — возразил аль-Амин. — Другое дело, что за его спиной должен стоять надежный слуга.

— Привлекать способных людей надо, никто не спорит, — поправилась Зубейда. — Но все имеет свои границы. Зачем предоставлять визирю слишком большие права? Твой дедушка аль-Махди тоже опирался на Бармекидов, по делал это с оглядкой, осторожно. И халиф аль-Хади поступал подобным образом. Зачем, спрашивается, Харун ар-Рашид разрешает визирю доступ в гарем? Это что, помогает управлению халифатом?

— Доступ в гарем? Что ты имеешь в виду, дорогая родительница?

— То, что ты слышишь, мой друг. Проклятый Джаафар ибн Яхья свободно входит к женщинам твоего отца: рабыням, наложницам, сестрам и даже дочерям. Именно потому так и случилось с Аббасой. Пустили слух, будто халиф и визирь — молочные братья. А коли так, по шариату доступ в гарем дозволен.

— И к тебе он тоже входил?

Кусочек амбры, который Зубейда собиралась положить в курильницу, подвешенную к потолку, выскользнул из дрогнувшей руки и упал на ковер.

— Пусть бы только посмел! — возмутилась она. — Пусть бы только зашел за ограду! В моем дворце достаточно слуг, чтобы проучить персидского модника. А ты не задавай глупых вопросов. Как-никак, я тебе мать. Запомни, я никогда не просила вольноотпущенника ни о каких услугах и никогда не попрошу! [23]

— Недаром ты Сейида халифата! Ты истая хашимитка! — расчувствовавшись, похвалил мать аль-Амин и поднял амбру. — Но как это моя тетка связалась с персом? Видит аллах, выжила из ума!

— Ума у нее никогда не было, мой друг, — возразила Зубейда, сверкнув глазами. — А в женщинах, я вижу, ты плохо разбираешься. Это последствия твоих увлечений евнухами. Слушай, как рассуждала заблудшая дочь своей матери: «Ах, визирь… Недурен, даже весьма. Красив, строен, к тому же знатен и богат. Что еще нужно? От него и пахнет по-особенному. Не мешало бы узнать, чем он душится…». Овладеть Аббасой Джаафару, видно, ничего не стоило — огонь пожрал сухую ветку.

Она бросила амбру в курильницу и стала наблюдать за тонкой, быстро таявшей струйкой дыма.

— Визиря надо уничтожить! — воскликнул юноша и чуть было не предложил подослать убийц.

— Узнаю тебя, мой друг! Ты сторонник крайних мер, — проговорила Зубейда, догадываясь, какие мысли не решается высказать сын, и ласково положила руки ему на плечи. — Обдумаем лучше, чего мы добьемся, рассказав отцу о блуднице. Прости, что я вынуждена так называть твою тетку, да воздаст ей аллах должное! Она это заслужила. Даже мне опасно поведать халифу о постыдной связи. Представляю, как он будет взбешен! О, аллах, сколько слетит голов! — Зубейда вытащила из-за пояса сложенный вчетверо листок бумаги и протянула его аль-Амину. — Ты советуешь начать с аль-Аляви? Может быть, и стоит попробовать. У меня кое-что уже приготовлено. В позапрошлом году перед Каабой вольноотпущенник нанес мне оскорбление, которое невозможно забыть. И я ему отомщу. Читай, мой друг, это обличительные стихи, они написаны по моему заказу. Харун найдет их случайно. Если и они на него не подействуют, придется заказать похлеще…

— Никак и здесь ты меня опередила?! — воскликнул юноша. — Я тоже предполагал заказать стихи и подбросить отцу!

Он развернул бумагу, прочел: [24]

— Превосходно! — похвалил аль-Амин, дочитав касыду. — Только неудачно, что после отцовской смерти вольноотпущенник взойдет на трон.

— Это же поэтический образ, — поспешила поправиться Зубейда. — В замке Вечности у меня верный человек. Он подбросит стихи перед утренней молитвой, которую халиф совершает в одиночестве. У Харуна будет время поразмыслить. — Она сделала паузу и проговорила, показывая, что деловая часть беседы закопчена: — Не пора ли нам подкрепиться? Ты, наверно, проголодался, мой друг?

— За стол я сяду с удовольствием! — отозвался первый престолонаследник, предвкушая хорошее вино и добрую закуску. — А что мы будем делать потом? Не возвращаться же мне в свое логово.

— Сегодняшний день мы проведем вместе, — с улыбкой проговорила Зубейда.

Убедить халифа, чтобы он выдал Аалию за Ибн аль-Хади, было трудной задачей: Харун ар-Рашид недолюбливал племянника; упаси аллах, вспылит, тогда не жди добра, гнев халифский страшен.

Обдумывая речь, которую надлежало произнести перед эмиром правоверных, шейх Исмаил направлялся к замку Вечности. На лошади он сидел прямо и ловко, словно молодой наездник; щурясь, подставил лицо встречному ветру, запахнул черную джуббу.

Проезжая дорога, что вела к речному причалу, была забита пародом. Почтенный старец подозвал сопровождавшего его раба и приказал разузнать о причине сборища.

Тот поскакал вперед и, быстро вернувшись, доложил:

— Мой господни, эти люди ожидают проезда эмира правоверных. Эмир правоверных направляется в Шемассийю. Там должны состояться скачки.

Проводившиеся пышно, по заранее разработанному ритуалу, конные состязания растягивались на целый день. Это было увлекательное зрелище. Легко приходивший в азарт Харун ар-Рашид и слышать не хотел о делах, сколь бы неотложными они ни были.

Поняв, что со сватовством Ибн аль-Хади нужно повременить, шейх Исмаил отложил посещение халифа до следующего дня и у обочины дороги повернул лошадь, намереваясь скакать домой, как вдруг из-за поворота выбежало несколько десятков низкорослых подвижных рабов. За стремительность движений, быстроту и суетливость их звали муравьями[25]. Ореховыми прутьями рабы разогнали зевак. Место для проезда приближающегося кортежа было освобождено. Уже слышались голоса глашатаев:

— Дорогу эмиру правоверных!

— Дорогу эмиру правоверных!

— Дорогу эмиру правоверных!

«Неплохо бы разочек со стороны взглянуть на шествие, участником которого я бывал неоднократно», — подумал шейх Исмаил, слезая с лошади, и, чтобы его не узнали, отошел подальше, прикрыв лицо краем джуббы.

После глашатаев выступали знаменосцы и носители эмблем халифа, за ними шли телохранители; ряды у наемников ровные, сабли наголо, отточенные лезвия блестят на солнце. Следом, держа наготове луки со стрелами, уложенными на тетивы, двигались лучники[26].

Зеваки притихли. Тишину нарушали лишь мерные шаги воинов.

Наконец показался сам Харун ар-Рашид. Он ехал верхом, — это являлось привилегией халифа. Вместо чалмы на голове у него был высокий тюрбан, — он как бы увеличивал рост. Никто из подданных не должен был быть выше эмира правоверных [27]. Харуну ар-Рашиду сорок один год. На бледном лице его широкая улыбка, от которой по-кошачьи топорщатся топкие усы. Глаза большие и черные, бородка темно-каштановая. В правой руке — эбеновый жезл с резным золотым наконечником.

Халифская лошадь отличается богатым убранством: на ней яркая шелковая с отливом попона, дорогое седло; хвост и грива, согласно моде, выкрашены хной. Она важничает, задирает голову, будто понимает, кого несет на своей спине.

Рядом с лошадью семенит раб с длинным зонтом из страусовых перьев; он то забегает вперед, то отстает, то наклоняется в сторону, — жарко, на халифа не должен упасть ни один солнечный луч!

За ними, немного отступя, движется свита: эмиры государственных меджлисов и диванов, предводители хашимитов, вожди племен, казначей с помощниками.

Важно выступает главный конюший. Сегодня он один из важных эмиров на празднике. Говорят, никто лучше этого турка не умеет объезжать горячих жеребцов, которых ведут следом. Под седлами, хотя и легкими, скакуны фыркают, ржут, пытаются оборвать недоуздки.

Замыкают шествие отряд воинов и низкорослые рабы, тоже с прутьями, как и те, что шли впереди.

Шейх Исмаил тотчас заметил отсутствие визиря. Что бы это могло значить? На торжественный церемониал он взирает с философским спокойствием. Выезды эмира правоверных в глазах простого люда обладают притягательной силой. Красивое и назидательное зрелище. Но опытного человека не обмануть. Тесными рядами проходят фавориты, те, кто вершит судьбы халифата… Но так ли уж они едины, как может показаться? Вон тот, справа, давно жаждет смерти Харуна ар-Рашида, этот не прочь принять участие в любом заговоре, против кого бы он ни был направлен, двое других поддерживают первого престолонаследника, следующий за ними — второго… «Для кого я стараюсь? — неожиданно подумал старец. — Чем крепче власть, тем сильнее будут они тянуть, каждый в свою сторону. Не в этом ли главное препятствие дальнейшему процветанию халифата?»

На следующее утро, одетый в официальный костюм Аббасидов, шейх Исмаил подъехал к замку Вечности. Его сопровождали два раба. Окруженная четырьмя рядами крепостных степ резиденция Харуна ар-Рашида охранялась стражниками, которые хорошо знали высокого, словно негнущегося старца и беспрепятственно пропустили его [28].

Возле последних, четвертых ворот шейх Исмаил спешился, оставил лошадь и рабов и дальше пошел пешком.

Перед ним, показывая дорогу, что было излишним. — старейший хашимит прекрасно знал запутанные дворцовые ходы, — церемонно шагали слуги халифа. Старец шел степенно, не торопясь.

В комнатах для ожидания, как всегда, было людно и шумно. Поэты, певцы, фавориты, придворные эмиры находились здесь целыми днями — в любой момент кто-либо из них мог понадобиться халифу, — а пока вызова не было, приближенные Харуна ар-Рашида беседовали, утоляли жажду разнообразными напитками, без дела слонялись из угла в угол.

Дверь в зал приемов, где проходили аудиенции, была распахнута настежь. Стража отсутствовала.

Увидев грубого и жестокого Масрура со знаменитым мечом на боку, шейх Исмаил поманил любимца эмира правоверных и, когда тот приблизился, спросил, поморщившись и отдернув руку, которую Масрур бросился целовать:

— Где наш халиф?

— Халиф, мой господин, в Большом зале, — ответил палач, улыбаясь в усы. Он был родом из далекой Ферганы, и произношение его отличалось особой мягкостью.

— Почему он не выходит? — настаивал шейх Исмаил. — Насколько мне известно, сегодня приемный день.

— Вы правы, мой господин. К нам приехали послы из Индии. Эмир правоверных принимает их в Большом зале. Там просторней. Пойдемте, мой господин!

Сопровождаемый Масруром, шейх Исмаил направился в Большой зал. В широком коридоре и в комнатах, что вели к нему, двумя рядами стояли турецкие наемники в латах. Из-за высоких забрал сурово поблескивали черные глаза.

— Уж не предвидится ли сражение с неверными? — насмешливо осведомился старец. — Замок Вечности, надеюсь, не превратится в поле брани?

— Когда халиф узнал о прибытии послов из Индии, он захотел нагнать на них страху, — невозмутимо объяснил палач, — показать нашу силу. Ой, какая большая сила! Пусть послы расскажут своему махарадже! [29]

«И правда, надобно всюду подчеркивать могущество халифата, — согласился про себя шейх Исмаил, подходя к парадной лестнице и поднимаясь по ступенькам из белого мрамора и зеленой яшмы. — А какой бы мощи мы достигли, если б не смуты да интриги!»

Перед высокими резными дверями с саблями наголо замерли телохранители. Масрур забежал вперед. Старец замедлил шаги. Ему не хотелось ждать, пока доложат халифу. Но опасения были напрасны. Эмир приема посетителей почтительно склонился перед старейшим хашимитом и пригласил его следовать за собой.

Галерея, которую они пересекли, была выложена розовыми с прожилками плитами мрамора, соединенными между собой широкими полосами листового золота. Слева, во внутреннем дворике, использовавшемся как закрытая арена, бесновались три невиданно больших пса. Несколько рослых индусов едва удерживали их с помощью цепей, прикованных к железным ошейникам. Диковинные наряды заморских укротителей некогда было разглядывать — взгляд волей-неволей обращался к наводящим ужас, оскаленным собачьим мордам.

Лишенная окоп круглая комната, последняя в анфиладе, была убрана львиными и тигровыми шкурами. В подсвечниках горели разноцветные свечи. Возле исписанной изречениями и стихами стены шейх Исмаил остановился, — согласно этикету, заходить к халифу полагалось не раньше, чем после вторичного приглашения.

— Моему господину не надо больше обращаться к эмиру правоверных. Эмир правоверных, да будет милостив к нему аллах, рад видеть моего господина, — с низким поклоном проговорил эмир приема посетителей, левой рукой приоткрывая парчовый полог, а правой приглашая старца.

Большой зал представлял собою сводчатое помещение размерами тридцать на тридцать локтей; мраморные колонны поддерживали три мощных свода. На стенах были изображены все обитатели суши и моря, выпуклыми золотыми буквами написаны четверостишия и поговорки. Пол был устлан огромным хорасанским ковром с вытканными на нем дорожками, цветами, травой, ручьем; на нем был изображен даже целый садик; казалось, что вот-вот заколышется куст жимолости, а с миндального дерева взлетит птичка.

Часть Большого зала отделялась широким занавесом из плотного китайского шелка, который скрывал халифа от взглядов тех, с кем он разговаривал. Простому просителю ни к чему было лицезреть эмира правоверных. Этой чести удостаивались избранные. Тогда занавес поднимался слугами и перед достойным во всем своем блеске представал всемогущий вершитель земных дел.

Когда шейх Исмаил вошел в Большой зал, церемония приема индийских послов заканчивалась. Кресла для хашимитов стояли пустые. На вышитых подушках, в определенном порядке разложенных на ковре и предназначенных для эмиров и других должностных лиц, восседали индусы в длинных одеждах с изображениями слонов. Это были послы. На шеях у них сверкали ожерелья из редчайших бриллиантов, с плеч свешивались талисманы, к бокам были пристегнуты длинные сабли в ножнах.

Хранитель занавеса указал старцу на кресла для хашимитов.

Из-за занавеса послышался кашель, затем раздался торжественный голос халифа.

— Что еще мои высокие и уважаемые гости хотят сказать властителю великого халифата? — вопросил Харун ар-Рашид.

Раб-толмач перевел вопрос на хинди.

— Могучему соседу нашей родины мы желали бы подарить индийские сабли, сделанные лучшими нашими мастерами, — от имени послов ответил высокий худощавый индус. — Таких сабель нет больше в мире.

Два писца записывали беседу.

— Эмир правоверных усматривает в твоих словах благие намерения. Он благодарит махараджу и принимает дар в знак уважения к его дружбе, — провозгласил халиф и столь же торжественно добавил: — Эмир правоверных хочет проверить качество индийских сабель. Это сделает его верный телохранитель.

На середину зала вышел турецкий наемник с самсамой, принял сабли, положил их на пол, выбрал ту, которая побольше, левой рукой подбросил ее высоко в воздух и, размахнувшись самсамой, изо всех сил ударил по сабле. Звякнул металл, самсама разрубила саблю пополам.

— Пусть уважаемые послы осмотрят оружие арабов, — предложил Харун ар-Рашид, когда все сабли были разрублены на куски. — Лучше его действительно нет в мире. Это легендарная самсама Амра ибн Маади Кариба.

Некоторое время смущенные индусы, перешептываясь, осматривали самсаму — на ней не было ни зазубрин, ни царапин.

— Что вы еще хотите сказать властителю великого халифата? — послышался голос из-за занавеса.

— Могучему соседу нашей родины мы желали бы подарить собак, которые не могут видеть льва, чтобы не разорвать его в клочья. — Худощавый индус говорил уверенно, будто истории с саблями и не бывало.

— Эмир правоверных усматривает в твоих словах благие намерения, — произнес Харун ар-Рашид, — он благодарит махараджу и принимает дар в знак уважения к его дружбе. В нашем замке содержатся львы, которые готовы тотчас же помериться силами с кем бы то ни было. Пусть уважаемые послы проследуют на балкон. Мы тоже будем наблюдать за схваткой.

Заинтересованный, шейх Исмаил вышел вместе с индусами. Внизу, на арене, метались спущенные с цепей собаки. Ворота отворились, и одним прыжком на арену выскочил огромный лев. Несколько минут по утрамбованной земле катался клубок переплетшихся тел. Затем клубок распался. Лев был растерзан, а псы целехоньки.

Аудиенция в Большом зале продолжалась. Из-за занавеса снова раздался голос Харуна ар-Рашида:

— Эмир правоверных еще раз благодарит махараджу за бесценный дар и просит послов ответить на два вопроса: как называется порода и откуда привезены собаки, что разорвали льва?

— О могучий сосед нашей родины, мы тысячу раз довольны, что собаки, присланные махараджей, понравились эмиру правоверных. Эмир правоверных спрашивает, что это за порода и откуда она. Мы отвечаем: порода называется сейюрийской, разводится она в Индии, равной ей нет в целом мире.

— Властитель великого халифата самолично подтверждает, что сейюрийская порода собак, выведенная в Индии, лучшая в мире, — изрек Харун ар-Рашид. — Эмир правоверных желает отблагодарить уважаемых послов и спрашивает, что бы опп желали получить от нас в дар своему махарадже.

— О мудрейший из мудрейших! — дружно воскликнули индусы. — Мы жаждем иметь поразившую наше воображение самса му!

— Эмир правоверных понимает желание уважаемых послов, — степенно ответил Харун ар-Рашид. — Он сожалеет, что законы шариата запрещают ему дарить оружие даже своим друзьям. Он просит назвать другое желание и заверяет, что оно будет исполнено.

Через четверть часа аудиенция закончилась. Послы повезли в Индию богатые дары, которые были призваны внушить махарадже чувство уважения к халифату, вызвать у него страх перед военным могуществом арабов[30].

— Исмаил ибн Яхья аль-Хашими имеет честь предстать перед эмиром правоверных! Эмир правоверных согласен его выслушать! — провозгласил хранитель занавеса, едва только индийские послы, распрощавшись с Харуном ар-Рашидом, которого им было разрешено лицезреть не более двух минут, покинули Большой зал.

Хотя почтенному старцу не терпелось изложить свою просьбу и он утвердительно закивал головой, хранитель занавеса, следуя требованиям этикета, вежливо осведомился:

— Хочет ли мой господин сию минуту исполнить свое желание или у него есть намерение повременить?

Шейх Исмаил пояснил, что встреча слишком желанна, чтобы ее откладывать, и, когда чернокожий евнух взялся за занавес, попросил, чтобы беседу с халифом не прерывали.

Занавес отодвинули, и взору почтенного старца во всем своем великолепии предстал эмир правоверных Харун ар-Рашид. По-турецки скрестив ноги, халиф восседал на низкой позолоченной тахте. Подмостки черного дерева, на которых она стояла, были украшены золотым орнаментом, отделаны крупными рубинами и жемчугом таких размеров, что некоторые жемчужины были величиной с лимон. На четырех колонках, обтянутых парчой и исписанных изречениями из корана, был укреплен высокий балдахин из черного шелка с разбросанными по нему золотыми звездами. Колонки завершались отлитыми из червонного золота полумесяцами. Безмолвные рабы жгли благовония, телохранители держали наготове сабли.

На Харуне ар-Рашиде было надето парадное одеяние, которое призвано было подчеркивать величие и богатство халифата. По черной чалме, следуя прихотям извилин, змейками струились бриллиантовые нити. На лоб спускалась тугра в виде изумрудного павлина с распущенным хвостом; хвост этот был усыпан драгоценными камнями и матовым жемчугом цвета голубиных яиц. Поверх черной джуббы был накинут грубошерстный плащ Мухаммеда.

— Салям алейкум, эмир правоверных! — обратился к халифу шейх Исмаил и, придерживаясь установленного обращения, попросил: — Милостью аллаха и твоей милостью, разреши приблизиться, повелитель великого халифата!

— Ва алейкум-ус-салям, дядюшка! — ответил Харун ар-Рашид, отбрасывая светские условности, и сделал движение, будто поднимается навстречу старейшему хашимиту. — Мы рады тебя видеть, дядюшка! Будь у нас дорогим гостем!

Шейх Исмаил поспешил к халифу, чтобы предупредить его намерение встать.

— Отныне, дядюшка, ты можешь входить к нам без предупреждения, — милостиво разрешил Харун ар-Рашид, подумав: «И зачем только ты ко мне пожаловал?». Вслух же проговорил: — Присаживайся, дорогой гость!

— Благодарю тебя, племянник, да будет долгим твое правление! — ответил старец, опускаясь на пододвинутую слугой подушку, и замолчал. Даже в личной беседе говорить о делах, пока о них не спросит халиф, не полагалось.

Харун ар-Рашид немного помедлил, будто испытывая терпение посетителя, и произнес:

— Мы надеемся, дядюшка, что ты прибыл к нам, чтобы способствовать укреплению нашего общего благополучия и дальнейшему процветанию халифата. Мы не сомневаемся в том, ибо видим тебя только в случаях крайней нужды, хотя желали бы видеть каждодневно.

— О эмир правоверных, как тебе известно, я живу в Басре, — напомнил шейх Исмаил, — но, если мое присутствие необходимо, я готов остаток моих дней провести подле тебя. Сегодня я пришел действительно из-за крайней нужды и жажду обратиться к твоей доброте, дабы к благодеяниям, которыми ты меня осыпал, прибавилось еще одно.

— Чего же хочет дядюшка? Его желания — для нас закон.

— О племянник, это твои желания — закон для подданных халифата, будь то презренный раб или знатный визирь! — склонив голову и вздымая вверх руки, воскликнул старец. — Аллах установил единого повелителя мусульман. Нет у халифа соперников! Если эмир правоверных согласен выслушать меня, прошу, чтобы мы остались наедине.

Повинуясь приказу, хранитель занавеса, телохранители и слуги покинули Большой зал.

Харун ар-Рашид был заинтригован: не услышит ли он наконец то, что его так волнует последнее время?..

— Разреши говорить! — попросил старец, дождавшись, когда щелкнула дверная задвижка.

— Тайным людям сюда не проникнуть, — пояснил халиф, — говори, дядюшка! Требуй чего хочешь!

— Моя просьба касается Ибн аль-Хади, — без утайки начал шейх Исмаил и запнулся, заметив, как нахмурилось лицо эмира правоверных.

«Может быть, я совершаю оплошность? — подумал он неожиданно. — У халифа много забот. Эта ли самая важная? Она ли грозит смутой? Не лучше ли встать на защиту Бармекидов? Но дело начато…». И, не сводя с Харуна ар-Рашида испытующего взгляда, он проговорил:

— Твой племянник — один из самых способных молодых хашимитов.

— Это еще как сказать! — резко возразил халиф и добавил, смягчая тон: — Но я ему прихожусь дядей и подтвержу свое расположение. Юноше нужны деньги, подарки?

— Хашимиты получают в достатке и даже в изобилии все, что им нужно. Ибн аль-Хади жаждет высочайшего отличия. Из лучших побуждений он хочет быть как можно ближе к эмиру правоверных.

Харун ар-Рашид не сомневался — разговор пойдет о его дочери; по все же пустился на хитрость.

— Я готов устроить племянника со щедростью, достойной Хатима, — произнес он напыщенно. — Мы оба родственники пророка.

— Юноша есть юноша, — гнул свою линию шейх Исмаил. — Он хочет быть еще ближе к халифу…

— Я готов доказать родственные чувства, — ответил Харун ар-Рашид, думая, что намек слишком явный, чтобы продолжать притворяться. Теперь нужно было опередить шейха, и он проговорил: — Я дам племяннику все, что он захочет, кроме руки моей дочери Аалии.

— Ах, как жаль! Ему ничего другого не надо! — воскликнул старец и перешел на официальный тон, показывая тем самым свою обиду: — Ибн аль-Хади безропотно покорится желанию эмира правоверных. Но расположение и внимание, которые проявил ко мне халиф, ободряют меня. Не будет ли мне высочайше разрешено задать еще один вопрос?

— Говори, дядюшка. Нам приятно вести с тобой беседу.

В знак благодарности шейх Исмаил сложил руки на груди.

— Почему эмир правоверных считает Ибн-аль-Хади недостойным женихом для своей дочери? — спросил он почтительно. — Разве кровь обоих не соединена в крови деда аль-Мансура, человека приятного, халифа знатного, да будет земля ему пухом?

— Я не сказал, что племянник недостоин моей дочери, — ответил Харун ар-Рашид, сжимая халифский жезл, который держал в руках. — Но самым достойным из всех достойных будет тот, за кого она выйдет замуж. Я искренне сожалею, что ты, дядюшка, опоздал. Аалия обручена.

— Обручена?! — чуть не поперхнулся шейх Исмаил, удивляясь тому, что обручение не объявлено. — Прости, эмир правоверных! Если б я знал, то не стал бы приставать к тебе с подобной просьбой.

Халиф беспокойно задвигался на тахте. Он ждал, что старец, догадавшись, поднимется и уйдет. Но шейх Исмаил не трогался с места. Тогда Харун ар-Рашид пояснил:

— Визирь Джаафар ибн Яхья просил у нас руки Аалии для Ибрагима Абд аль-Мелика, который, так же как Иби аль-Хади, является нашим племянником по мужской линии. Мы не желаем тебе отказывать, дядюшка, по взять свое слово обратно было бы недостойно. Оно дано хашимиту.

Старец закусил губу, он боялся проговориться и выдать себя. Подумать только, его обошел Бармекид, которого он собирался взять под свою защиту!

— Пусть наш племянник попросит что-нибудь другое! — предложил Харун ар-Рашид, имея тайную цель выведать истинные намерения Ибн аль-Хади.

Шейх Исмаил приободрился: сватовство сорвалось, и о нем следовало забыть, так тем более нужно было использовать стремление халифа возместить неудачу!

— Отказаться от слова, данного хашимиту, недостойно, — проговорил он. — Я это отлично понимаю. Я посулил Ибн аль-Хади возвысить его и должен сдержать обещание.

Харун ар-Рашид наблюдал за стараниями шейха Исмаила оправдать свою настойчивость. Старец хотел обуздать юношу, и это было в интересах халифата. Но эмир правоверных не терпел, чтобы вмешивались в его дела.

— Твое стремление укрепить власть нам известно, и мы высоко его ценим. Могущество халифата зиждется на советах мудрейших, — процедил он сквозь зубы. — Как ты думаешь, что можно сделать для Ибн аль-Хади?

— Я безмерно счастлив, что эмир правоверных, да продлит аллах его дни, заботится о племяннике и ценит мои скромные усилия. Мне кажется, юноше нужно дать высокую должность, — проговорил шейх Исмаил и умолк. Затем предложил: — Трудно сказать какую… Может быть, передать ему управление Египтом или Хорасаном…

— Сожалею, дядюшка, искренне сожалею! — воскликнул Харун ар-Рашид, упирая ладони в бедра. На лбу его залегла глубокая складка. — Вчера утром мы пожаловали Египет нашему будущему зятю, а Хорасан давно обещан визирю. Это держится пока в тайне, но от тебя, дядюшка, я не вправе скрывать что бы то ни было.

Удар был силен. Шейх Исмаил склонил голову, но тут же поднял её.

— Эмир правоверных, да будет милостив к нему аллах, разрешит сказать, что у меня на сердце? — спросил он и, получив согласие и откашлявшись, начал: — Я старый, ослабевший человек и знаю свое место в жизни. Я предан халифату и хочу, чтобы перстень с печатью эмира правоверных как можно долее пребывал на пальце Харуна ар-Рашида, а плащ пророка Мухаммеда — на его плечах. Халиф будет знать о заговоре, если его вздумает устроить Ибн аль-Хади. Я позабочусь об этом. Интересы халифата важнее обещаний и клятв. Но нужно искоренить причины, порождающие смуты. Довольно с нас внешних неприятностей: византийцы властвуют в Константинополе, Омейяды бежали в Андалусию. Мы, хашимиты, должны быть сплочены, как никогда. Лучшее средство добиться единства, как я полагаю, это поставить ближайших родственников на службу халифату, дать им высокие посты, а не держать в Басре, где они погрязли в разгуле.

— Великолепно, дядюшка, мы уже начали следовать твоим советам! — перебил Харун ар-Рашид, едва подавляя гнев. — Во главе Египта будет стоять, как ты слышал, хашимит. А куда пам поставить Ибн аль-Хади?

— Есть у меня одна мысль…

— Говори!

— Назначь его третьим престолонаследником.

— Что?! — Харун ар-Рашид, вскочил с тахты. Его жезл отлетел в сторону, плащ Мухаммеда едва не свалился с плеч. — Так вот чего домогается Ибн аль-Хади?! — Эмир правоверных поправил плащ и с криками заметался по залу: — Этому не бывать! Слышишь, не бывать!

Шейх Исмаил быстро поднялся с кресла и попятился к выходу. Он не столько опасался разъяренного халифа, сколько не мог нарушить правила этикета: отпуская посетителей, халиф вставал, это служило знаком, что прием окончен. И все же уйти молча было превыше сил старца. Он задержался возле двери и проговорил:

— Я злоупотребил благосклонностью эмира правоверных, затронул больные вопросы, которых, возможно, не стоило касаться. Прошу извинить меня за дерзость.

Остановившись перед стеной, Харун ар-Рашид уставился на изречения из корана. Медленно повернулся. На лице его снова играла улыбка.

— Дядюшка имеет право на наше внимание, — проговорил он прежним ласковым тоном. — Мы на него не можем быть в обиде. То, что мы допустили резкость, вовсе не значит, что резкость эта была направлена против него. Отнюдь нет. Лично к нему у нас самое доброжелательное отношение. Разве можно не уважать мудрейшего из хашимитов? Мы сожалеем только о том, что просьбы его невыполнимы.

Старец знал цену халифским речам.

— Я благодарен эмиру правоверных за сердечное участие, — проговорил он вслух, а сам про себя подумал: «Можно ли тебе вообще когда-нибудь верить?». И добавил: — Я буду оплакивать участь Ибн аль-Хади, судьба которого отмечена в небе неблагоприятной звездой. Разреши удалиться?

— Пожалуй, так будет лучше, дядюшка. Нам нужно побыть в одиночестве, — ответил Харун ар-Рашид и, пока шейх Исмаил, пятясь, выходил из зала, пристально смотрел на него.

— Эмир правоверных обещал со временем подыскать тебе что-нибудь подходящее. Как и я, он искренне сожалеет о невозможности твоей женитьбы на Аалии. Мы с тобой просто опоздали. Что поделаешь!.. Терпение, сын мой, есть высшая мудрость. У тебя все впереди, — проговорил шейх Исмаил, заканчивая рассказ о приеме у халифа. Всеми силами он пытался успокоить Ибн аль-Хади, вселить надежду в сердце юноши. О неудачной попытке выторговать престолонаследие или хотя бы управление вилайетом он предусмотрительно умолчал.

Солнце клонилось к западу. Последние косые лучи скользили по открытой веранде небольшого багдадского дворца, принадлежавшего старейшему хашимиту. Старец был удручен. Всю дорогу он думал, где и в чем допустил промах. Время от времени отвлекаясь от тяжких мыслей, наблюдал за сопровождавшими его слугами: они спокойны, — какое им дело до невзгод и неудач господина?..

— Да будет так! — вздохнул Ибп аль-Хади. — Пока ты отсутствовал, я узнал, что Аалия обручена. Обидно другое… Известно ли моему наставнику, как и по какому поводу произошло это обручение?

— Нет, — признался шейх Исмаил и сразу же добавил: — Хотя я предполагаю… Ибрагим является сыном Абд аль-Мелика, который принадлежит к тем редким хашимитам, что вхожи к визирю. Думаю, Джаафар ибн Яхья по его просьбе ходатайствовал за Ибрагима перед халифом. Ибрагим ведь двоюродный брат Аалии, он имеет на девушку такие же права, как и ты.

— О, если бы все это было так! — воскликнул юноша. — Визирь ни с кем не считается, поступает, как ему вздумается, насмехается над нами. Сегодня утром меня навестил верный человек, его слуга. Оказывается, позавчера у Джаафара ибн Яхьи состоялся меджлис веселья; разодетый в шелка и драгоценности вольноотпущенник развлекался со своими фаворитами. Кутеж предвиделся знатный, и визирь приказал никого не впускать, кроме Абд аль-Мелика ибн Бахрана — управляющего хозяйством. А эмир празднества не расслышал, понял — надо пустить Абд аль-Мелика, и все тут. Вышло же так, что Абд аль-Мелик ибн Бахран где-то задержался. Про меджлис веселья тем временем разведал другой Абд аль-Мелик, отец Ибрагима, Абд аль-Мелик ибн Салих, давно уже думавший о том, как бы получше пристроить сына и поправить свои дела. Он подождал, когда Джаафар ибн Яхья, по его расчетам, должен был изрядно охмелеть, и вошел во дворец.

Эмир празднества, нисколечко не сомневаясь, что это тот Абд аль-Мелик, которого ждут, доложил визирю: «Пришел Абд аль-Мелик! Разреши впустить?» — «Я же приказывал тебе, — крикнул в ответ Джаафар ибн Яхья, — пусть входит немедленно».

Итак, меджлис веселья в разгаре, все пьют вино, вдруг дверь растворяется и в черной джуббе и чалме порог переступает Абд аль-Мелик ибн Салих, известный трезвенник, который не то что вина — финикового напитка никогда не пробовал, пил только то, что пьет виноградная лоза, — чистую воду. В зале переполох, фавориты сконфужены, хозяин не знает, что делать.

Абд аль-Мелик видит: случай, как говорится, сам идет в руки. Упустить его он не намерен и просит, чтобы принесли «костюм опьянения». Джаафар ибн Яхья тотчас отдает распоряжение, не догадываясь, что за этим последует. Трезвенник протягивает руку за чашей из полосатого оникса и у всех на глазах осушает ритль вина. Ему подносят еще. А он, этакий хитрец, кричит: «Наконец-то сбылась моя мечта! Во имя аллаха всемилостивого и всемогущего!» — и снова выпивает до дна.

Визирь на верху блаженства, — еще бы, все обошлось, лучше и по пожелаешь! Он пьет пуще прежнего и кричит на весь зал: «Ты впервые в моем дворце, Абд аль-Мелик! Ты мой гость, и я должен тебя отблагодарить. Говори, чего тебе хочется! Все исполню!». Абд аль-Мелику только этого и надо. «Сердится на меня халиф», — заявляет он для начала. «Халиф будет тобою доволен!» — гремит визирь. «У меня долг четыре тысячи тысяч дирхемов». — добавляет Абд аль-Мелик. «Нет у тебя больше долга! — окончательно хмелея, заверяет вольноотпущенник. — В знак особой милости халиф пожалует Аалию в жены твоему сыну и даст ему Египет в придачу».

Шейха Исмаила душил гнев. Но он не хотел подавать виду, что только что услышанная история произвела на него такое впечатление, поперхнулся и, едва овладев собой, проговорил:

— Погоди, сын мой! Тебе все это наплел доносчик. Можно ли ему верить? Не прибавил ли он половину, чтобы выклянчить побольше дирхемов?

— Ты никому не веришь, мой наставник! — возразил юноша. — Еще обвиняешь аль-Амина за его оргии. То, что творит вольноотпущенник, находит подтверждение! Аалия — это плата за выпивку. А халиф тоже хорош! Согласился отдать дочь Ибрагиму! Поднял знамя над его головой, назначил наместником Египта[31].

— Я думаю, время покажет, где истина, — проговорил шейх Исмаил. — Теперь нам нужно решить, как действовать дальше. Поезжай-ка ты немедля в Басру, а я приеду денька через два.

Возражать старцу Ибн аль-Хади не осмелился. Он распрощался с наставником и, прежде чем покинуть Багдад, отправился навестить Фадля, поделиться новостями, рассказать о предстоящем замужестве Аалии.

Придворный фаворит пребывал в расстроенном состоянии духа: вернувшийся от матери навеселе аль-Амин приказал ему найти верный способ сообщить халифу о бегстве аль-Аляви, и Фадль тщетно ломал себе голову над этим.

Ибн аль-Хади был очень обрадован: готовится донос на визиря! Превосходно!

— Ты все уже решил? — осведомился он нетерпеливо. — Время не ждет.

— Подходящие стихи есть у Абуль Атахии, — нехотя проворчал Фадль. — Вопрос в том, как их передать. Хорошо бы придумать несколько способов.

— Аллах велик! Кто прочтет?

— Если щедро заплатить, сам стихотворец и прочтет.

— А детей Аббасы уже разыскали? — спохватился юноша. — Они могут весьма пригодиться.

— Будут, когда нужно, в наших руках, — уклонился Фадль от прямого ответа. Он не хотел говорить лишнего. В отличие от Ибп аль-Хади, который мечтал, как бы ему отпять власть у эмира правоверных, фаворит и не думал встревать в опасные заговоры против самого халифа. Будет ли он визирем при Харуне ар-Рашиде или другом правителе — не все ли равно! Иное дело — Джаафар ибп Яхья, Бармекиды! Чтобы свергнуть их, Фадль готов был пойти на любую сделку.

— Как жаль, что наставник велел мне вернуться в Басру! — воскликнул юноша. — Близок конец визиря. И моя цель ближе.

Фаворит кивнул головой:

— Все в руках аллаха!

После ухода шейха Исмаила Харун ар-Рашид погрузился в раздумье. Разговор был неприятный, чреватый далеко идущими последствиями, и халиф, фразу за фразой, восстанавливал его в памяти. Не было ли в словах хашимита скрытого умысла? Верно ли он сам отвечал старцу? Не допустил ли какого промаха, ошибки? Нот, все как будто было правильно… Именно так и должен был отвечать эмир правоверных. Но червь сомнения грыз его душу.

С давних пор Харун ар-Рашид делал ставку на Бармекидов. Прав ли он был? Влияние визиря растет день ото дня… Уже сколько было намеков, сигналов! Столь большой силы не имеет никто из родственников — ни двоюродные братья, ни племянники халифа. Не начнется ли смута? Ах, как важно быть сейчас предусмотрительным!.. Нельзя отрицать — Джаафар ибн Яхья нужный человек, Бармекиды знают свое дело. За пользу, которую они приносят, можно простить многое. Многое или все?.. Благодаря визирю эмир правоверных освобожден от повседневных забот и тягот по управлению халифатом. Но всегда ли соблюдаются государственные интересы? Джаафар ибн Яхья — перс. Душой, телом и помыслами. Наверняка он поддерживает смутьяна аль-Аляви. Они оба из Хорасана…

Расхаживая по залу, Харун ар-Рашид заметил уроненный жезл. Поднял его, и тут взгляд халифа неожиданно упал на листок бумаги, лежавший возле подушки, на которой он сидел, принимая шейха Исмаила. Вот чудо! В зал никто не входил! Как бумага очутилась здесь?

Халиф развернул лист, прочел стихи, написанные незнакомым, явно измененным почерком. Кровь бросилась ему в голову. Он тяжко охнул и снова перечитал последние строки:

Злая касыда! Кто ее подбросил? Кругом обман, предательство… О аллах, что предпринять? Стихи задевают за живое, больно жалят. Неужели потому, что он завидует собственному визирю? Это же смешно! У Джаафара ибн Яхьи огромное состояние, в его ведении казна, ему обещан Хорасан. Проклятие! До каких пор будет расти влияние визиря? Не представляет ли оно опасности для халифской власти? Не пора ли положить этому конец?..

О том, что в стихах содержится клевета, Харун ар-Рашид не думал. Ему вспомнились другие стихи[32], он прочитал их вслух:

Харун ар-Рашид размахивал жезлом, будто сокрушал невидимых врагов.

Золото, драгоценности, священные реликвии ислама… Неужели все это, когда его не станет, будет принадлежать визирю? Аль-Амин глуповат и безволен, ему не удержать власть. Остается аль-Мамун. Тот удержит. Но он полуараб, полуперс, вырос на глазах Джаафара ибн Яхьи, у него иные намерения, чем у Аббасидов. Да и как он попал в престолонаследники? По просьбе или, точнее, по настоянию визиря. Как тогда старался Джаафар ибн Яхья! Нет ли тут сговора? Неужели династии приходит копец?

Харун ар-Рашид в бешенстве кусал себе пальцы.

Можно ли изменить ход событий, повернуть историю вспять, избавиться от чужеземцев, укрепить власть за Аббасидами?

Он заскрежетал зубами. И снова вспомнил стихи:

У визиря много друзей, сообщников. За него выступают эмиры, знатные люди оказывают ему поддержку, уважают его. Но у Джаафара ибн Яхьи хватит и врагов…

Харун ар-Рашид замер перед пологом, жезлом расправил его складки. Золотом по шелку были вышиты стихи, и он прочел их вслух:

«Кто же подбросил касыду? Кто? — в который уже раз спрашивал себя халиф. — А может быть, это все клевета? Правдивый человек так не станет поступать. Все может быть, все…»

Он еще ходил из угла в угол, одинокий и удрученный, когда из-за занавеса бочком протиснулся раб.

— Говори! — разрешил Харун ар-Рашид, останавливаясь.

— Мой повелитель! — голос у раба дрожал. — С утра придворные ждут твоего приглашения. Ты соблаговолишь устроить прием или нет?

— Кто ждет? — спросил халиф, а сам подумал: «О, как мне хочется покоя! Ничего больше не хочу! А что, если всех прогнать (как мне они надоели!) и запереться одному? Нет, нельзя… Пойдут сплетни, пересуды, будет еще хуже…».

Будто издалека доносился продолжавший дрожать голос раба:

— Вся багдадская свита… как обычно, эмиры… чужеземцы… жаждут убедиться в твоей щедрости…

— Чужеземцев приму позже, — проговорил он тотчас («Хоть от этих избавлюсь!»). — Пусть казначей приготовит дары. А свита пусть ждет… Кто там еще?

— Ученые, мой повелитель: аль-Асман, Абу Убейда, аль-Кисаи.

Харун ар-Рашид нетерпеливо махнул рукой, едва удержавшись, чтоб не сказать: «Пусть убираются вон! Без них тошно».

— Слушаю и повинуюсь! — сообразил раб. — Пришли поэты: Абу Нувас, Абуль Атахия, Мерван ибн Абу Хафса…

— Довольно! — перебил Харун ар-Рашид. Лицо его просветлело. — Я позову их. Пусть ждут в том зале, где погребок с прохладительными напитками.

В сатирических стихах Мервана ибн Абу Хафсы зло высмеивался визирь и его сторонники; это нравилось эмиру правоверных, но сегодня он не настроен был слушать сатиру. Снова напрягать ум, разгадывать намеки? Упаси аллах!

— Готовы ли певцы и певицы усладить нас музыкой? — спросил он. Музыка действовала на него успокаивающе. Иной раз, слушая приятную мелодию, он забывал обо всех мирских тяготах.

— Они в твоем распоряжении, мой повелитель, — обрадовался раб, замечая, как спадает халифский гнев. — Представлены обе школы исполнителей: твоего брата Ибрагима ибн аль-Махди — это Ибн Джамиа, Яхья аль-Мекки, Ибн Наба, Ибп Абу Авра — и школа Исхака аль-Мосули, его певцы…

— Опять будут спорить, как надо петь? — прервал Харун ар-Рашид. — Надоели мне их пререкания. Пусть без меня решают, чье исполнение лучше. Зови Барсуму — он сыграет нам на свирели, и Абу Закара — ребаб в руках слепого звучит бесподобно. Впусти еще шута Хусейна! Ну, а петь будут дворцовые рабыни. Впрочем… где мой Масрур?

Из-за занавеса появился палач.

— Я здесь, мой господин!

— Разыщи Ибрагима аль-Мосули.

Масрур не двигался с места.

— Ну!

— Мой господин позволил певцу сегодня отдохнуть. Я не знаю, где найти его.

— Ах ты, час моей смерти! — накинулся на него халиф. — Уж лучше бы я присутствовал при убийстве святого Хусейна! Прочь с моих глаз! И без Ибрагима аль-Мосули не возвращайся!

Масрур исчез еще быстрей, чем появился.

Харун ар-Рашид хлопнул в ладоши и приказал явившемуся хранителю занавеса подать «костюм опьянения».

Занавес раздвинулся, и в зал вошел эмир халифских одеяний. Следом за ним евнухи несли шелковую узорчатую джалябию, легкий тюрбан, сосуды с зарирой, благовониями и целительными мазями. Сопровождавшие их рабыни размахивали кадильницами.

Эмир халифских одеяний с благоговением принял от повелителя плащ Мухаммеда, помог снять черную джуббу. Евнухи надели на халифа джалябию, поправили прическу, водрузили на голову тюрбан, натерли ароматическими маслами.

В сопровождении того же эмира одеяний Харун ар-Рашид проследовал в Парадный зал гарема, где должен был состояться меджлис веселья. На тахте сандалового дерева горками возвышались подушки, мраморный пол был устлан коврами, стены задрапированы шелком, на окнах висели узорчатые занавеси. Полог из парчи отделял ту часть зала, где располагались певицы и музыканты.

Халиф опустился на тахту, и в зал тотчас внесли низенький стол. Харун ар-Рашид не ел с утра и чувствовал голод. Обедать он любил в одиночестве. Обед был легкий. Прислуживали рабы, специально обученные эмиром дворцовой кухни. По очереди подносили блюда: подкрепляющий силы бульон из верблюжонка, вареные египетские бобы с фазаньим мясом, жаркое из голубей, рыбу под соусом, лепешки с имбирем и перцем, пирожки с мясом. На сладкое были поданы желе, халва, миндаль, пастила. Их сменил привезенный из южной Аравии виноград разных сортов: «коровий глаз», «бутылочки», «кончики пальцев Сукейны». Каждая гроздь едва умещалась на большом серебряном блюде.

Из-за парчового полога доносилась приглушенная мелодия. Когда Харун ар-Рашид закончил трапезу, мелодия оборвалась. Кто-то заиграл на лютне и запел. Песня была незнакомая и красивая. Морщинки на лбу халифа стали разглаживаться.

— Кто это? — задал он вопрос и похвалил: — Да наградит ее аллах! Хорошо!

— Карнафлэ-Каранфулэ, — проверещал из-за полога шут Хусейн. — Звуки ее голоска-волоска подобны благоуханию гвоздики! Если мой повелитель обнюхает, убедится самолично.

— Карнафлэ, говоришь? — переспросил Харун ар-Рашид. — Прокляни тебя аллах, не припомню…

— Сам аллах не припомнит, мой повелитель! — продолжал дворцовый шут, не выходя из-за полога. — Это новая рабыня. Ну и виноградинка, пальчики оближешь, одно слово — гвоздичка! Будь я побогаче да покрасивей, я б не промахнулся. Подарок первого престолонаследника, да будут дни его веселы и беспечны! Пой, Карнафлэ, пой! Ты правишься халифу, ясная звездочка. И везет же тебе, козочка! Эх, если бы я был на твоем месте! Поменьше бы доставалось мне пинков да затрещин.

Зал наполнился придворными. Увидев улыбку на лице эмира правоверных, они захихикали.

— Я плачу, а бездельники смеются! — вознегодовал шут Хусейн. — Смейтесь, джинны! И я буду смеяться с вами. Шире раскрою пасть. Ха, ха, ха! Погодите! — пригрозил он. — Если захочет аллах, я тоже стану гвоздичкой. Но только не арбузом с толстым пузом, как вы, нет, нет! Я не хочу исчезнуть в ваших прожорливых желудках. Там такая тьма, темнен не придумаешь. Пой, Карнафлэ, пой! Не бойся, журчащая водичка! Аллах оставит меня таким, какой я есть. А вы, арбузы-карапузы, зарубите себе на носу: горе тому, кто попадется мне на язык, Но помните: дважды горе тому, кто не слушал моих побасенок.

Придворные дружно хохотали. Но вот улыбка, кривившая губы халифа, исчезла, и они мгновенно смолкли. А он, почувствовав, как снова наваливаются сомнения и страхи, подал знак рабу ниже склонить опахало. Не нужно, чтобы присутствующие видели выражение его лица. Рабы, те, конечно, не в счет…

— Я рад подарку любимого сына! — проговорил он, облегченно вздохнув за опахалом и тут же опять начиная сердиться. — Где Ибрагим аль-Мосули, да проклянет его аллах?!

— Масрур еще не вернулся, — ответил эмир меджлиса веселья, мучительно думая, что сделать, чтобы не возбуждать гнев повелителя.

— Зовите лучших моих певиц, — распорядился Харун ар-Рашид, — и давайте скорей вина!

В замке Вечности насчитывалось две тысячи наложниц и триста певиц, готовых под звуки лютен, ребабов и тамбуринов услаждать эмира правоверных[33]. Для участия в меджлисе веселья были отобраны лучшие из лучших.

По знаку эмира виночерпиев рабы внесли широкий стол, уставленный хрустальными, золотыми и серебряными кубками, филигранными кувшинами, наполненными кутраббульским вином, финиковым и абрикосовым напитками, яблочным сидром, вином из меда и напитком из фруктовой патоки. Веселье началось. Каждый раз, когда слуги наполняли кубки, певицы начинали новую мелодию. Аккомпанировали им знаменитые музыканты Барсума и Абу Закар.

Харун ар-Рашид пил мало.

— Чем сегодня нас порадует Абу Нувас? — спросил он, когда эмир меджлиса веселья по его приказу пригласил стихотворцев войти в зал.

У поэтов всегда имелись в запасе непрочитанные стихотворения. Халиф милостиво выслушал четверостишие Абу Нуваса, поблагодарил его и обратился к Мервану ибн Абу Хафсе. Тот нараспев принялся читать касыду, в которой восхвалялся эмир правоверных, порицались визирь и аль-Аляви.

— Сегодня это не годится! — прервал его грозный окрик. — Абуль Атахия, читай ты! В твоих стихах больше чувства.

— Я? — переспросил поэт. — Но… но мои собратья по перу сочиняют не хуже меня. О эмир правоверных, стихотворные строки — это не ядра катапульты, ими не забросаешь врага. Прав тот, кто сказал: стихи о любви — цветок распутства.

— Истинная поэзия всегда расцветает на ниве разврата! — воскликнул Харун ар-Рашид, оживляясь. — Читай, тебе говорят!

— Ты приказываешь, я повинуюсь. Дай только вспомню… промямлил Абуль Атахия. Был тот редкий случай, когда он опасался читать стихи.

На его счастье, дверь отворилась и в зал вошел Масрур. Внимание Харуна ар-Рашида немедленно обратилось на палача.

— Так это ты, дурной запах из подмышек! — прорычал он. — Где Ибрагим аль-Мосули? Почему я его не вижу? Не сносить тебе головы на плечах!

— Певец возле твоих дверей, мой господин! — с гордостью ответил Масрур. — Я привел его с того края света.

— Ах, привел! — воскликнул халиф, чувствуя, как гнев отступает от него. — Пусть теперь побудет на этом краю. Певицам полезно его присутствие.

Он пригласил вошедшего Ибрагима аль-Мосули садиться и проговорил, обращаясь к нему:

— Мы рады видеть тебя, устаз! Извини, наши удовольствия ценятся выше твоего отдыха.

— Мы все рабы эмира правоверных! — произнес певец с поклоном. — Призывая нас к себе, он оказывает нам милость и честь.

— Послушай новую песню!

Повинуясь халифскому приказу, наставница певиц заглянула за полог и, ласково назвав Карнафлэ золотой птичкой, попросила спеть песню. Предупредительность ее не была излишней: не ровен час, сладкоголосая рабыня станет фавориткой!

— Ах, там Карнафлэ! — удовлетворенно протянул Ибрагим аль-Мосули. — Я счастлив послушать ее в замке Вечности! Редчайший голос. Такого нет ни у одной белой женщины. Я сам его ставил. Слушать Карнафлэ — истинное удовольствие!

— Да, голос хорош! — согласился халиф. — А лица мы еще не видели.

— О, лицо столь же прекрасно!

— Вот тебе раз! Ему все известно! — проверещал из-за полога шут Хусейн. — Мой повелитель надеется, устаз — рыбий глаз научил рабыню только пению и ничему другому. Красота ее, ее прелесть — это, как моя рубаха, милостью аллаха!

Харун ар-Рашид, повеселев, подал знак эмиру виночерпиев и, когда евнухи поднесли кубки, предложил:

— Выпей, певец! Не обращай внимания на Хусейна, он проказник, у него острый язык.

— Острый язык? — донеслось из-за полога. — Так уж привык! Вот тебе справедливость эмира, властителя мира: мне подбросил красную фразу, а чашу доброго винца — устазу! И все же он прав: у кого язык острый, тому не нужно вина ни наперстка. Для чего пьют людишки? Чтобы расшевелить умишко, когда умишка дано не слишком.

— Ах ты, пьяная отрыжка! Негодная подставка для ночного горшка! — пробормотал халиф. — Одурел ты, кажется? Что за глупый вопрос: для чего пьют людишки? Чтобы расшевелить умишко, когда… не слишком… Уж не намекаешь ли ты?

— Никак нет, мой повелитель! — отозвался Хусейн, обладавший редкостным слухом. — Я и сам пьян, хоть пуст мой стакан. Пьян всегда и повсюду и таким всю жизнь буду! Болтаю, что заблагорассудится, и каждое слово сбудется. Прости за резкую фразу, она относилась к устазу.

— О эмир правоверных, он прав! — поддержал шута Ибрагим-аль-Мосули.

— Мы готовы тебя слушать, Карнафлэ, — благосклонно произнес халиф.

Рабыня провела рукою по струнам и запела. Мелодия лилась свободно и широко. В это время из-за полога донеслось шушуканье. Видимо, наложницы обсуждали успех новой певицы. Харун ар-Рашид недовольно повел бровью, и эмир меджлиса веселья бросился наводить порядок.

Когда песня кончилась, к тахте, на которой восседал халиф, подошла наставница певиц и склонилась в низком поклоне.

— Говори!

— Не позволит ли эмир правоверных, да будет милостив к нему аллах, чтобы Карнафлэ полностью раскрыла свое дарование? — спросила она подобострастно. — Не пожелает ли мой повелитель услышать, как певица положит на музыку и споет незнакомые ей стихи? Меджлис веселья украшен присутствием поэтов. Не предложат ли они Карнафлэ новую касыду?

Эта затея пришлась халифу по душе.

— И то верно, женщина! Нам приятно, что ты заботишься о наших удовольствиях, — похвалил он наставницу певиц. — Нас ведь собирался порадовать стихами Абуль Атахия. Вот и чудесно! Ты готов, поэт? Читай касыду! Карнафлэ положит ее на музыку.

— Слушаю и повинуюсь, о эмир правоверных! — отозвался стихотворец. — У меня к тебе просьба.

— Говори!

— Обещай, мой повелитель, что не прикажешь отрубить мне голову!

Зал затих.

Насупленным, из-под бровей взглядом обводя меджлис веселья, Харун аль-Рашид подумал: «Ну и стишки, видно, сочинил рифмоплет! Что в них — сплетня, насмешка или просто глупый намек? От него можно ожидать чего угодно… Мои придворные, кажется, недоумевают. Ишь, как шеи повытягивали! Если только не притворяются, так никто не знает, что это за стихи… Ждут, что будет дальше. Пожалуй, стоит пообещать ему жизнь. Может быть, я услышу что-нибудь интересное!».

— Мы не прикажем отрубить тебе голову, поэт! — произнес он вслух. — Твоя голова может нам еще пригодиться…

— Слава аллаху! — поблагодарил Абуль Атахия, довольный тем, что заручился высокой поддержкой, и предпринял еще один ловкий ход, проговорив: — Я так давно не читал стихов на меджлисе веселья. Эмир правоверных милостив. Другие поэты успели получить много дирхемов…

— Мы наградим тебя, стихотворец!

— Мой повелитель щедр и великодушен! — воскликнул Абуль Атахия, и придворные уже приготовились прослушать и оценить касыду, как вдруг он снова обратился к халифу: — У эмира правоверных сегодня очень много гостей. А поэзия любит уединение. Может быть, будет приказано ненадолго освободить зал?

— Это еще что? — возвысил голос Харун ар-Рашид. Момент был выигрышный, и он не мог его упустить. — У нас нет секретов от наших приближенных. Начинай, мы ждем!

— Слушаю и повинуюсь! — запинаясь, произнес Абуль Атахия. — Да простит эмир правоверных мою назойливость.

Он встал в позу и заговорил нараспев:

— Молчать! — громовым голосом крикнул Харун ар-Рашид. Поэт со страху присел на корточки, а на стене колыхнулись шелковые шторы.

С этих строк начиналась подброшенная касыда! Ниточка была найдена. Оставалось распутать клубок. Так вот почему Абуль Атахия боялся!.. О песнях и танцах нужно забыть. Довольно развлечении!

Он дважды хлопнул в ладоши, подзывая эмира меджлиса веселья, и распорядился:

— Нам больше не хочется слушать стихи. Меджлис веселья откладывается. В знак нашей благодарности выдай гостям подарки!

— Слушаю и повинуюсь!

Пока придворные гадали, почему халиф отменил меджлис веселья, Харун ар-Рашид подозвал Масрура, который уже сообразил, что может понадобиться своему господину, и приказал палачу после ухода гостей вернуть Абуль Атахию.

Вскоре возле халифа никого не осталось. Ушли Ибрагим аль-Мосули, Барсума. Слуга увел слепого Абу Закара.

Воспользовавшись общей суматохой, пытался ускользнуть и обескураженный Абуль Атахия, но — о, ужас! — дорогу ему преградил палач.

— Ага, бежать вздумал? — грозно шевеля усами, спросил Масрур и, схватив поэта за шиворот, вернул его. — Шагай назад, голубчик! Пошевеливайся!

Радуясь предстоящей казни, он крепко сжимал рукоятку сабли; одно только слово, едва заметное и непонятное для посторонних движение губ халифа — и голова смутьяна слетит с плеч.

В Парадном зале гарема, где еще недавно лилась музыка и звучали песни, стояла гробовая тишина.

Абуль Атахия бросился в ноги эмиру правоверных, лихорадочно выдумывая предлог для оправдания. «О, аллах, — рассуждал он, — из-за чего на меня свалились такие беды? По заказу Зубейды я написал касыду. Чуть переделал ее и, вставив строфы о бегстве аль-Аляви, продал касыду вторично, на этот раз Фадлю. Казалось, все шло так удачно… Где же я промахнулся? За чтение стихов в присутствии халифа Фадль обещал кругленькую сумму… Может, надо было отказаться?»

— Пощади, мой повелитель, пощади! — взмолился он, обнимая ноги халифа, целуя их и не забывая в то же время следить за Масруром.

— На кого ты похож, стихотворец? Мы же обещали, что не отрубим тебе голову. Ты наш поэт, а мы уважаем поэтов. Поднимись, не теряй своего достоинства! — проговорил Харун ар-Рашид, брезгливо морщась, и, заметив, что Абуль Атахия не сводит глаз с Масрура, приказал палачу удалиться.

Стихотворец взглядом проводил ферганца и встал с колен только после того, как дверь за ним захлопнулась.

— Твоя жизнь в безопасности, — заверил Харун ар-Рашид, облокачиваясь на подушку и жестом приглашая поэта садиться. — Само собой разумеется, если ты скажешь правду.

— Клянусь пророком, я буду говорить только правду!

— Садись, я поклялся, что ты сядешь!

Абуль Атахия отер слезы и опустился на ковер.

— Эмир правоверных милостив, я это знаю, — проговорил он. — Но пощадит ли меня визирь? Как-никак я его выдал. Конечно, из лучших побуждений…

— Визирь?! Ах, снова визирь… — возмутился Харун ар-Рашид. — Пощадит ли он тебя? Ты что-то больно много задаешь вопросов, поэт! Мы ясно сказали, что берем тебя под свою защиту. При чем тут визирь?

— Увы! Одно дело — эмир правоверных, другое… — вздохнул стихотворец и, наконец окончательно придя в себя, изрек:

— Пусть галера моей жизни, рассекая воды Евфрата, устремится по пути, начертанному халифом!

— Ты не на поэтическом турнире, — оборвал его Харун ар-Рашид. — А ну, признавайся, кто сочинил касыду?

— Прошу п-прощения, совсем с-случайно, но я… — от растерянности и страха Абуль Атахия слегка заикался.

— Так я и предполагал, что это твое сочинение, — делая ударение на слове «твое», проговорил эмир правоверных. — А почему ты вздумал прочесть касыду на меджлисе веселья?

— О мой повелитель, я пытался прочесть ее тебе с глазу на глаз, — оправдывался стихотворец. — Ты не соизволил согласиться.

— Что там в твоей касыде? Говори теперь!

— Пощады, о эмир правоверных! Это чистейшая правда.

— Как? Это правда?

— Я буду говорить правду, мой повелитель! Если бы я вздумал лгать, мне пришлось бы расстаться с жизнью. Разве это не так?

— Так! Так! — кивнул Харун ар-Рашид. — Говори правду, и жизнь твоя будет в безопасности.

Заикаясь и путаясь, произнося фразы и снова к ним возвращаясь, Абуль Атахия рассказывал о бегстве аль-Аляви, а сам не сводил глаз с эмира правоверных. Халиф имел безучастный вид. Трудно было предположить, что он внимательно слушает каждое слово, сопоставляет и сравнивает, даже следит за тем, сколько капелек пота выступило на лбу поэта.

Узнав о вероломстве Джаафара ибн Яхьп, Харун ар-Рашид ненадолго задумался. Но, решив прежде всего сохранить престиж данной ему власти, ни на кого не обрушивать свой гнев, а уж позже расправиться с визирем, он медленно проговорил:

— Я верю, твой поступок вызван стремлением помочь халифату. По крайней мере хочу так верить. Мы наградим тебя за усердие, хотя оно, к сожалению, бесполезно. Действия Джаафара ибн Яхьи нам известны. Аль-Аляви освобожден в силу государственной необходимости. Слышишь, стихотворец?

— Слышу, о эмир правоверных! — воскликнул Абуль Атахия; он терялся в догадках, кто и с какой целью его обманул. Но безмерное ликование захлестывало его душу: «Жизнь спасена! Опасность миновала! Золото Фадля и Зубейды в кошельке, награда халифа тоже!».

Едва не бросившись снова целовать ноги эмиру правоверных, он воскликнул:

— Я благодарю аллаха, что визирь действовал по приказу моего повелителя! Всем расскажу об этом! Я и сам не смел плохо думать о визире. Мне пришлось донести на него только из желания, чтобы скорей восторжествовала справедливость, чтобы прекратились сплетни и наговоры. Теперь я спокоен, жизнь визиря в безопасности. А что будет со мной? — вдруг спросил он. — Визирь узнает, и тогда мне…

— Он ничего не узнает, — пообещал Харун ар-Рашид, вставая, и хлопнул в ладоши. Установить, кем подослан поэт, не составляло труда, но с этим тоже следовало повременить. — Уведи нашего гостя! — приказал он явившемуся на зов Масруру. — Пусть казначей нашей милостью выдаст ему тысячу динаров.

Оставшись в одиночестве, халиф погрузился в тревожные, тяжелые раздумья: «Что же выходит? Просьба шейха Исмаила отвергнута, а предательство визиря прикрыто? Хашимит, родственник, унижен, зато перс, чужеземец, пригрет? Справедливо ли это? Джаафар — опора в делах… Но как посмел он без моего разрешения освободить узника? Превышение власти! Уж не потому ли он сделал так, что аль-Аляви — перс? Получается, что интересы соплеменников ему дороже интересов арабов!

Неужели я спал длинным и беспробудным сном? Ничего не видел и не слышал? А визирь тем временем предавал мои интересы, смеялся надо мной? О, аллах! Он получал все, что хотел: деньги, земли, власть… Нет, измена немыслима! Враги Джаафара, завистники и глупцы ведут новый подкоп, изощряются во лжи. Хашимиты и Бармекиды… Взаимные доносы и клевета… Пора сделать выбор между ними. Я не могу больше их примирять! Сил больше нет! Мне не выдержать! Не выдержать!

Что это? — вдруг спохватился халиф. — Неужто это я бегаю по залу и кричу? Нужно действовать, иначе я сойду с ума! Вызвать Джаафара, срочно! Выведать, верно ли, что он отпустил аль-Аляви…».

Халпф хлопнул в ладоши и, когда явился Масрур, приказал:

— Ступай к Джаафару ибн Яхье. Передай — мы приглашаем его к нам!

— Что еще сказать, мой господин?

— Скажи, что у нас ужин и что мы желаем видеть нашего визиря. Больше ни слова.

После ухода палача Харун ар-Рашид вызвал эмира дворцовой кухни и распорядился насчет вечернего меджлиса, затем потребовал наряд для прогулки. Слуги надели на него плащ, застегнули сандалии.

Халиф спустился в сад — сквозь ветви деревьев просвечивали лучи заходящего солнца, под ногами поскрипывал песок — и пошел, не зная куда.

Неожиданно он повернул к клеткам, где содержались львы. В часы душевных невзгод он иногда заставлял слуг дразнить молодого, недавно пойманного самца. Бессильная, но не стихающая ярость животного успокаивала халифу нервы. Едва он подошел к клетке, стоявшей у крепостной стены, как двое рабов принесли заколотого и наскоро освежеванного барана. Не успевшая остыть, разрубленная на части туша под свирепый рев голодного, мечущегося за решеткой льва была положена перед клеткой.

— Дай ему попробовать! — крикнул Харун ар-Рашид сторожу.

Тот, хотя и не расслышал — расслышать было почти невозможно, — понял смысл слов и швырнул за решетку баранью ногу. Несколько секунд раздавался треск костей, урчание, и вскоре баранья нога уже исчезла в клыкастой пасти. Лев проглотил ее целиком, за один раз и взревел громче прежнего. Сторож теперь не давал ему мяса, размахивал окровавленными кусками, подносил их к железным прутьям, отдергивал. На траву падали капли крови. Луком изогнув хвост, хищник припадал к земле, бросался на решетку, царапал когтями, тщетно пытался просунуть морду и перегрызть прутья.

«Не похож ли я на этого льва, а Джаафар на слугу, который его дразнит? — подумал Харун ар-Рашид. — Вот моя сила и мое бессилие! Разорвал бы недруга, да аллах не дает. Но нет, тем-то и различаются между собой повелитель людей и повелитель животных, что зверь неспособен скрывать свои чувства; он рычит, беснуется, а человек молча перебарывает их и терпеливо подготавливает час расплаты. Сегодня мне нужно, собрав силы, сдержать себя, глубоко запрятать свои замыслы. Только это принесет мне успех!»

Халиф подавил нараставшее желание ударить сторожа и приказал накормить льва. Успокаиваясь, он смотрел, как лев пожирает барана, и думал, что сила человека заключена в его уме. Халиф должен быть львом, но львом хитрым.

Завидя возвращавшегося в замок повелителя — драгоценные камни на его тюрбане поблескивали при свете молодого месяца, — слуги и рабы, наслушавшиеся львиного рыка, юркали в боковые аллеи.

От ворот, что находились у внутренней крепостной стены, донеслись ржание коней, бряцание сбруй, окрики, шум. Это со свитой прибыл Джаафар ибн Яхья.

Харун ар-Рашид свернул к замку. В Парадном зале гарема горели свечи, дымились благовония, переливалось золото подсвечников и чаш с амброй и сухими листьями тимьяна.

Спустя минуту после прихода халифа явился эмир приема посетителей.

— Говори!

— Прибыл Джаафар ибн Яхья аль-Бармеки.

Первое, что ощутил, зайдя в Парадный зал гарема, Джаафар ибн Яхья, был терпкий запах мирры. Глаза ослепил яркий свет, исходивший от пламени сотен свечей.

Визирь не был удивлен этим приглашением. Он ждал его с той поры, как тайна существования Хасана и Хусейна была раскрыта. Рано или поздно приглашение должно было последовать. И вот час настал… Расспросить Масрура, выведать мелочи, зацепиться за них не удалось: палач молчал, видимо, предупрежденный. А ехать, хочешь не хочешь, было необходимо. Визирь взял преданных, обученных телохранителей — в случае чего постоят за хозяина… Дворцовая стража пропустила свиту за четвертые крепостные ворота. Хороший признак! Но не попытка ли это усыпить подозрения, захватить врасплох? Это так похоже на блистательного эмира правоверных!

Привыкнув к свету — не специально ли подстроен резкий переход к нему от темноты? — он увидел возлежавшего на тахте халифа и приветливо заулыбался.

Харун ар-Рашид встал, шагнул навстречу визирю.

— Как я рад, мой друг! Но почему ты в наряде воина? Я пригласил тебя на ужин, а не на военный парад.

Он увлек визиря за собой на тахту. Когда они уселись на ней, разговор пошел о халифате.

— Столько забот, мой друг! — жаловался Харун ар-Рашид. — Устал я от них. Ты что-то реже стал заглядывать в замок Вечности. Приходится мне одному вести все дела. Ай, как нехорошо! — пожурил он гостя и рассказал об индийских послах, о предложении установить прочный союз двух государств, упомянул о легендарной сабле и свирепых псах.

— Да будет замок Вечности бессменным символом величия и могущества халифата! — торжественно произнес Джаафар ибн Яхья. — Желаю тебе, чтобы чужеземные послы всегда искали союза с арабами!

Беседа перемежалась частыми уверениями в дружеских чувствах. Собеседники знали, что на самом деле меж ними дружбы, так же как искренности, давно уже нет, что остались лишь желчь и обман, и все же оба лицемерили, льстили и делали вид, будто доверяют друг другу.

Рабы принесли уставленный блюдами и кувшинами стол, расположились полукругом, готовые исполнить любое желание господ. Харун ар-Рашид лично подавал визирю, дважды предлагал каждое кушанье, выбирал лучшие куски[34]. Джаафар ибн Яхья, показывая свою воспитанность, пробовал только после второго предложения.

Говорил больше халиф.

— Откушай пирога, мой друг! Фазан, который в нем запечен, еще утром бегал на свободе. — Он протянул визирю подрумяненный, аппетитный кусок. — Отведай, прошу! Что скажешь? Не так-то просто изловить фазана. Только хитростью, как, к примеру, аль-Аляви. Ах, совсем забыли мы про беднягу! Еще кусочек с крылышком?

— Тысячу раз благодарю! Я уже сыт милостью аллаха, — поблагодарил Джаафар ибн Яхья, еще более настораживаясь и думая, случайно ли халиф упомянул имя аль-Аляви или ему уже успели донести.

— Теперь попробуй это красное яблочко! Тоже ведь зрело на солнышке, наливалось, а кто-то сорвал, — угощал Харун ар-Рашид.

Яблоко неожиданно выскользнуло у него из рук и покатилось по ковру.

— Смотри-ка, не хочет, чтобы его съели, рвется на свободу! — рассмеялся халиф, принимая яблоко от раба. — Совсем как аль-Аляви! Бедняга, видно, только и грезит, что о Хорасане. Не хочешь ли ты, мой друг, поклясться, что это не так?

За одно мгновение перед глазами Джаафара ибн Яхьи промелькнули лица тюремных стражников, дворцового евнуха, старой служанки, убиравшей комнаты, конюшего, что вывел тогда лошадей. Кто из них предал? Кто?

— Аль-Аляви клятвенно обещал мне никогда не выступать против халифата. Я поверил ему и освободил узника, — заявил он напрямик. — Это лучше, чем ждать, когда его сторонники в Хорасане поднимут восстание, чтобы освободить своего вождя.

— Аллах тебя отблагодарит, мой друг! Ты предугадал наше желание, — подхватил Харун ар-Рашид. — Не откушаешь ли засахаренных фруктов? Без сладкого никак нельзя.

Ужин заканчивался. Собеседники были предупредительны, шутили, смеялись. Рабы принесли сосуды с чистой горной водой, полили на руки.

Визирь не был обманут приветливостью халифа, — чем Харун ар-Рашид приветливее, тем с ним надо быть осторожней! Покидая в начале ночи Парадный зал гарема, он знал, что положение его, и без того трудное, осложнилось еще больше. Но он не жалел, что освободил аль-Аляви. Приглашая хорасанца в Багдад, он обещал ему свободу; эмир правоверных скрепил тогда договор печатью, а сам затем вероломно бросил аль-Аляви в темницу. Теперь-то он, конечно, коль дело сделано, изворачивается и лжет, будто хотел выпустить узника. Цена халифским уверениям — грош. За его наигранной веселостью кроется неуемная, дикая злоба.

Вечер в замке Вечности прошел удачнее, чем можно было предполагать. Чувство опасности, не покидавшее визиря во время беседы, начинало ослабевать. Когда он переберется в Хорасан, аль-Аляви будет ему надежной опорой.

Он не мог услышать, как, оставшись один, Харун ар-Рашид произнес страшную клятву:

— Пусть меня покарает аллах, если я не уничтожу тебя, Джаафар!

Возвращаясь домой, визирь думал, что он обошел халифа, а халиф в это время радовался, что он перехитрил визиря. И ни тот, ни другой не догадывались, что оба они ошибаются.

Халиф долго не мог успокоиться, ходил по спальне, перебирал в памяти события дня: посещение шейха Исмаила и то, как просьбы старца были отвергнуты, вспоминал признание визиря. Два человека, два противоположных характера: беспредельная искренность, честность у одного и ложь, подлость у другого. Хорошо было бы снова поговорить со старейшим хашимитом, узнать, как он оценит поступок Джаафара ибн Яхьи, как отнесется к мысли о его убийстве… Чтобы беседу никто не мог подслушать, лучше было бы уехать за город.

Халиф позвал Масрура и распорядился:

— Поутру едем в Дяджиль! Скажи эмиру охоты, чтобы все подготовили. Предупреди шейха Исмаила! Знаешь, где его дворец?

— Знаю, мой господин!

— Передай нашему дяде, чтобы прибыл к нам одетый для охоты!

— Слушаю и повинуюсь!

Расположенная неподалеку от Багдада богатая дичью равнина Дяджиль была заповедником. Охоту начинали загонщики. Человек сорок, а то и более, с прирученными гепардами и собаками выискивали стада диких животных, гнали в огороженный рвами и частоколом загон, а сами, чтобы животные не прорвались обратно, караулили в густом колючем кустарнике, замыкавшем ловушку. Тем временем халиф со свитой объезжал пригороды Багдада, осматривал состояние посевов, заглядывал на виноградники, в сады, где трудились феллахи, посещал близлежащие селения и являлся в загон лишь для того, чтобы прикончить антилоп покрупнее да посмотреть, как гепарды настигают газелей, спущенные ястребы хватают марабу, а соколы бьют подпятых с гнезд куропаток. Финалом охоты было освобождение уцелевших животных: в частоколе открывали проход, по которому они устремлялись из загона[35].

Едва рассвело, как шейх Исмаил направился к замку Вечности. По дороге ему встретились загонщики. Это были молодые рослые парни. Они ехали гуртом. На войлочных шляпах оседала пыль. Подражая птичьим крикам, сокольничий подстрекал соколов, псовый охотник науськивал собак. Вот он спустил одну, она ринулась к одинокому дереву, росшему на краю дороги, обнюхала его и, прижав уши, смиренно вернулась к хозяину. Лязгали цепи, на которых вели гепардов, ржали взбудораженные кони, лаяли псы, перекрикивая друг друга, кричали рабы. Шум стоял невообразимый.

Шейх Исмаил въехал за крепостную стену и перед четвертыми воротами встретил Масрура, от которого услышал, что халиф поджидает его и не велит спешиваться.

Соблюдая ритуал встречи, он все же слез с лошади. Ворота раскрылись, пропуская эмира правоверных. Халифу подвели коня, он вскочил в седло и, увидев старейшего хашимита, отделился от свиты.

— Вперед, дядюшка! — крикнул он, осаживая жеребца. — Если аллах пожелает, сегодня будет удачный денек!

Шейх Исмаил сел на лошадь, устремился вслед за племянником, догнал его и пристроился так, чтобы ехать, отставая на длину лошадиного крупа.

Заметив, сколь точно старец соблюдает обычаи, Харун ар-Рашид обернулся и разрешил ему ехать рядом.

Они молчали: шейх Исмаил — потому, что мусульманские традиции запрещали ему беспокоить эмира правоверных и первым начинать разговор, Харун ар-Рашид — из-за невеселых дум, которые снова овладели им.

Багдад скрылся за холмами. Неширокая лента дороги вилась среди садов и виноградников. Халиф и шейх Исмаил ехали рядом. Харун ар-Рашид послал Масрура поторопить загонщиков. Потом натянул поводья и оглянулся.

Свита, догадавшись, что он хочет говорить со старцем, отстала.

Халиф глянул через плечо и, удостоверившись, что поблизости никого нет и разговор не будет подслушан, спросил, поворачиваясь к шейху Исмаилу:

— Вчера, дядюшка, ты поминал меня не очень-то добрыми словами. Не так ли?

— Что бы ни произошло, я желаю эмиру правоверных лишь прочной власти и долгой жизни, — ответил старец.

Хотя сомневаться в искренности его слов было невозможно, никому не веривший Харун ар-Рашид наклонился, чтобы поправить расшитую шелком попону, запустил пальцы в гриву коня и сказал:

— Эх, дядюшка, будем откровенны: затаил ты на меня обиду. Но я не могу осуждать тебя. Признаюсь, я поступил дурно, отклонив просьбы родственника в угоду человеку, для которого сделал много и который в ответ платит мне черной неблагодарностью.

Он умолк, ожидая, что скажет старец.

— Халиф превыше всех на свете! Порицать его вправе только аллах! — ответил старец, догадываясь, что эмир правоверных намекает на визиря. Другой бы на его месте немедля возобновил прошения, но шейх Исмаил был слишком благороден, чтобы прибегнуть к такому ходу. Визирь впал в очередную немилость. Но к чему это приведет? Не к окончательному ли разрыву между халифом и визирем? Это было бы ужасно!

— Племянник, я вижу, недоволен своими слугами, — добавил он, вздыхая. — Мне трудно судить, я не знаю, в чем дело…

— Уж не хочешь ли ты меня уверить, дядюшка, будто не понимаешь, о ком идет речь? — усмехнулся Харун ар-Рашид. — Не притворяйся, отлично понимаешь!

— Если не ошибаюсь, эмир правоверных недоволен Джаафаром ибн Яхьей…

— Вот это уже другой разговор! Приятно слышать. Но не странно ли, что я недоволен человеком, которому своей властью предоставил полную свободу действий, доверил дела халифата? Странно? Нет, чудовищно! Визирь дурачит меня, он ждет не дождется моей гибели!

— Не может быть! — вырвалось у шейха Исмаила. — Насколько мне известно, Джаафар ибн Яхья — преданный слуга эмира правоверных!

Харун ар-Рашид молчал. Лошади ступали медленно. Над углубившейся в рощицу дорогой сплетались ветви лавров. Всадники ехали в густой тени. Слева на склоне холма виднелось живописно раскинувшееся богатое селение: добротные дома с плоскими крышами-верандами, хозяйственные постройки, посадки кунжута, сандаловых деревьев; в низине паслось большое стадо, земля была усыпана финиками, на гумне феллахи просеивали маис, зерна было много…

— Интересно, кому принадлежит это селение? — проговорил халиф и, заранее злорадствуя, стал поджидать ответа.

— Оно — собственность визиря, племянник.

Халиф вздохнул и сказал:

— Вот именно, визиря, дядюшка! Селения вокруг Багдада, сады, пашни, огороды, виноградники, лучшие земли — все, все принадлежит Бармекидам! Мне кажется, будто они хозяева арабской земли, а вовсе не мы, Аббасиды. Да что там! Страна в руках визиря и его родственников! Неужели ты этого не видишь? Скажи, у кого больше золота и серебра? У кого больше земельных угодий?

Шейху Исмаилу почудилось, будто земля у него под ногами зашаталась.

— Бармекиды — твои слуги, племянник! — воскликнул он, обнаруживая свое пристрастие к персам. — Их ценности, угодья, дворцы принадлежат тебе, только тебе!

— О дядюшка, я тобой восхищаюсь! — воскликнул халиф, поднимая вверх руки. — Ты защищаешь тех, из-за кого вчера пострадал! До чего же ты любишь наше государство! Ради него прощаешь горечь тройного отказа! Но все же подумай, прав ли ты. Пойми, я не чувствую себя хозяином Бармекидов! Они не мои рабы! Это я их раб! Да, я!

Защищать Бармекидов становилось все труднее, следовало предупредить вспышку высочайшего гнева, и шейх Исмаил уклонился от резких слов.

— Эмиру правоверных лучше знать своих слуг, — только и сказал он.

Слова старца пришлись не по душе Харуну ар-Рашиду, жаждавшему безоговорочного согласия.

— Другой ответ хотел бы я услышать от тебя, дядюшка, — сухо произнес он, поглядывая на старца. — Изворачиваешься ты, кривишь душой, боишься, как бы я не вспылил!

Оправдываться было бесполезно, противоречить — тем более. Шейх Исмаил молчал. Вдруг он заметил, что, сделав большой круг, они повернули и возвращаются в Багдад. Лучшего выхода из щекотливого положения, пожалуй, было не найти.

— Смотри, племянник, мы ошиблись! Дяджиль в той стороне! — воскликнул он, показывая рукой назад.

— Мы едем правильно, — возразил Харун ар-Рашид. — Наш путь лежит к замку Вечности.

— А как же охота?

— Охота была предлогом, дядюшка. Мне хотелось поговорить с тобой там, где нет любопытных ушей. К сожалению, даже ты повторяешь то, что говорят все. Откровенности, видно, мне никогда не добиться!

— С правителем халифата можно быть только откровенным! Ставь любые вопросы, я отвечу без колебаний и утайки.

— Хорошо, продолжим наш разговор в замке Вечности, — согласился халиф. — Нас догоняет свита.

В уединенной башенке замка Вечности находились двое — халиф и шейх Исмаил, да будет милостив к ним аллах! Сидя рядом на позолоченной тахте, они вели беседу вполголоса.

Говорил Харун ар-Рашид:

— Не отрицай, дядюшка: достигнув высот власти, Бармекиды стали действовать в ущерб арабам и, следовательно, нам лично. Они присвоили себе столь огромные богатства, что это становится опасным для халифата. Не ровен час, персы окажутся сильнее.

— Не отрицаю, племянник, сокровища у них огромные. Но согласись — с ведома и согласия эмира правоверных накопили они их. Если бы эмир правоверных намекнул, что не разрешает…

— Выходит, это я отдал приказ грабить себя? — возмутился Харун ар-Рашид и добавил более спокойно: — Не думал, дядюшка, что ты можешь такое сказать. А персов я уподобляю гнойной язве на теле государства.

Несмотря на то, что халиф, видимо, всерьез возненавидел Бармекидов, шейх Исмаил считал себя обязанным поддерживать незаслуженно обвиненных.

— Делясь своими мыслями, эмир правоверных оказывает мне большую честь, — сказал он с почтением. — Ведь племяннику известно: я поклялся ни на шаг не отступать от правды и слово свое сдержать должен пред людьми и аллахом. Бармекиды суть рабы эмира правоверных, хоть он это и отрицает. Осмелюсь утверждать: рабы — они рабами и останутся. Кто, как не эмир правоверных, лучше знает, сколько услуг, и притом услуг неоценимых, оказано ими халифату. То, что сделано ими для возвеличения государства, трудно сосчитать. И эмир правоверных доволен был усердием рабов своих. — Заметив, что у Харуна ар-Рашида стало подергиваться лицо, старец понял: сейчас пристало поругать персов. Само собой разумеется, не очень сильно, чтобы потом снова взяться за свое. — Нельзя отрицать, Бармекиды многое захватили, — проговорил он, успокаивая племянника. — Поистине, многое. Жадность присуща человеку, она у него в натуре. Жаден человек, ох, как жаден! Тщится заполучить кусок побольше да пожирней. Но, разреши напомнить, визирь раздавал беднякам…

Халиф не дал закончить фразу, залился недобрым смехом. Затем, тяжело дыша, воскликнул:

— Не смеши, дядюшка! Уморил ты меня, видит аллах, уморил! Беднякам от визиря досталась лишь малая толика. За наши денежки он подкупал колеблющихся, вербовал новых сторонников, нанимал стражников и, уж поверь мне, как только соберет силы, поднимет бунт против нашей власти.

— Упаси аллах и помилуй! Упаси и помилуй! — запричитал шейх Исмаил, бормоча молитву.

— Можешь не сомневаться, дядюшка! Именно так и будет! — прервал его Харун ар-Рашид. — Первый шаг уже сделан. Визирь, которого я ласково именовал братом моим Джаафаром, вошел в сделку с государственным преступником аль-Аляви.

— В сделку? — переспросил старец, забывая о молитве. — Неужели?

— Клянусь аллахом, дядюшка!

— В чем сущность той сделки?

— Для начала визирь выпустил аль-Аляви из темницы. Он сам мне признался. Вот так-то! Ну что, не ожидал? Я тоже. Еще не то будет! Все ложь, обман! Богохульники эти Бармекиды! Земная грязь!

— Выпустил из темницы? — повторил старец, чтобы хоть как-то выиграть время и прийти в себя от неожиданного известия. — Но с какой целью допустил он подобное ослушание? Ничего не понимаю. — И, подождав, пока Харун ар-Рашид немного успокоился, добавил: — Может, это просто ловкий ход? Иногда милость действует вернее жестокости: одних усмиряй, других задабривай!

— Ничего меня не интересует! — перебил шейха халиф. От начинавшегося у него припадка не осталось и следа. — Я упрятал аль-Аляви в темницу, и он должен сидеть там. Слышишь, там и нигде более! Визирь без моего согласия, тайком освободил преступника. Он умрет за это!

— Эмир правоверных вправе распоряжаться жизнью и смертью рабов своих. Так повелел аллах! — согласился старец и тут же возразил: — Но мудрейшему из мудрейших лучше, чем кому бы то ни было другому, известны последствия, которые может вызвать убийство визиря. Мудрейший из мудрейших только что утверждал — у Джаафара ибн Яхьи много сторонников.

Воцарилось молчание. Головы собеседников были опущены. Прерывисто дышал старец, со свистом, ноздрями втягивал воздух халиф, где-то назойливо жужжал шмель.

Наконец вялым движением Харун ар-Рашид поднял голову и спросил, медленно выговаривая слова, будто человек, который не знает, как ему поступить:

— Что мне посоветует дядюшка?

— Трудно советовать мудрейшему пз мудрейших, — выпрямляясь, неторопливо ответил шейх Исмаил. — На мой взгляд, надобно разобщить Бармекидов, оторвать от сторонников, дабы ослабить…

— Но как это сделать? Как? Убийство мне тоже не по душе. Это самый крайний выход. Я сказал о нем только для того, чтобы посмотреть, как ты воспримешь…

У старейшего хашимита немного отлегло от сердца.

— Неплохо было бы дать визирю крупный пост за пределами Багдада, — предложил он осторожно. — В Столице мира стало бы поспокойней.

— Пусть убирается в Хорасан! — воскликнул Харун ар-Рашид, и глаза его, устремленные на старца, зло заблестели. — Я обещал брату моему Джаафару хорасанский вилайет. Пусть едет туда. А мы уж без него решим, как обезвредить остальных Бармекидов. Прав я, дядюшка?

— Мудрость своего решения эмир правоверных оценит позже.

— Да будет так повелено и так исполнено, во славу живущим и в назидание потомкам! — словно на государственном меджлисе объявил халиф. — На том и порешим, дядюшка! О нашем разговоре никому ни слова! Понял?

— Как не понять, племянник! — отозвался старец. — Да проклянет меня аллах, если я скажу что-нибудь лишнее.

Заметив, что халиф беспокойно задвигался на тахте, он догадался: настало время освободить эмира правоверных от своего присутствия, и встал, думая: «Все же без лести с ним не обойтись! Лишь тогда, кажется, можно не опасаться за собственную жизнь и за жизни других. Но не обманывает ли он меня? Не лжет ли он всем без исключения?»

Шпионы и соглядатаи быстро разнесли весть о том, что всемогущий эмир правоверных — да ниспошлет аллах ему благополучие — милостиво принял визиря, посадил по правую руку от себя, имел с ним долгую и приятную беседу, а когда Джаафар ибн Яхья уехал, послал вслед ценные подарки и среди них красивого молодого раба, обученного хорошим манерам, письму и счету. Спустя два дня на государственном меджлисе было торжественно объявлено о назначении Джаафара ибн Яхьи наместником хорасанского вилайета.

Когда шейх Исмаил узнал новости, он был очень доволен: отношения между двумя могущественнейшими людьми халифата налаживались, эмир правоверных отказался от мести; это уже много, — стало быть, разум восторжествовал.

После государственного меджлиса Джаафар ибн Яхья направился в квартал Шемассийя, где находились бармекидские дворцы. Самые крупные из них построил еще Яхья ибп Халид аль-Бармеки: один — возле Барадаиских ворот[36], другой — у Шемассийских. Второй дворец служил резиденцией визиря. Это о нем, прославляя в стихах размеры строения и его сказочную пышность, сказал Абуль Атахия: «Дворец богаче, чем у персидского шаха!». Сокровищ там насчитывалось не меньше, чем в замке Вечности пли во дворцах Зубейды и аль-Амина.

Возвратившись в свою резиденцию, Джаафар ибн Яхья приказал готовиться к отъезду. Квартал Шемассийя пришел в движение: прибывали и уезжали всадники, бегали слуги, рабы. Сторонники визиря разбили временный лагерь неподалеку от Багдада, в Нахраване. Было решено, что здесь соберутся все отъезжающие и уже из Нахравана двинутся в хорасанский вилайет. Пиршество по поводу отъезда готовилось пышное.

Долго задумываться над неожиданной и столь необычной милостью халифа у Джаафара ибн Яхьи не было времени. Да и стоило ли ломать себе голову! Без того ясно: Харун ар-Рашид пока еще не знает об Аббасе и детях. Нужно поторапливаться. Беда может нагрянуть в любой момент. Странно, конечно, что халиф пожаловал вилайет не в редкие минуты согласия и дружбы, а в дни обиды, затаенного гнева. После освобождения аль-Аляви, казалось, о Хорасане нечего и мечтать, как вдруг… Что ж, тем лучше! Эмир правоверных боится силы и могущества Бармекидов, опасается, как бы его не сбросили с престола. Другого объяснения нет. Ха, ха, ха! Жалкий трус! Что он будет делать без верных, знающих свое дело слуг?

Джаафар ибн Яхья вызвал управляющего и объявил ему, что поутру навсегда покидает Шемассийский дворец, соединится со своими сторонниками в Нахраване и оттуда направится в хорасанский вилайет.

Молча вошел раб, подаренный халифом.

— Говори!

— Мой повелитель! В Небесной гостиной тебя ждет шейх Исмаил ибн Яхья аль-Хашими.

«Ах, он все-таки пожаловал проститься! — удовлетворенно отметил про себя визирь и подошел к дверям, распахнутым рабом. — Вот когда проявляются ум и порядочность!»

Гостиная, названная Небесной, была отделана в нежноголубых тонах. Голубой цвет считался чудодейственным: чего только ему не приписывали — исцеление болезней, ниспослание радостей, добрые предзнаменования; он охранял от злого глаза, недобрых джиннов, предвещал благоденствие. Мог ли Джаафар ибн Яхья не устроить в своем дворце Небесной гостиной!

Наместник хорасанского вилайета шагнул навстречу старцу.

— Добро пожаловать, шейх Исмаил, да будет милостив к тебе аллах! Осчастливь нас своим присутствием. Старейшина хашимитов — желанный гость Бармекидов. Ты прибыл, невзирая на почтенные годы, и мы благодарны тебе за это. Ты оказал большую честь опальному визирю, — проговорил он, усаживая старца на почетное место, и добавил: — К сожалению, сегодняшняя встреча отмечена в небе неблагоприятной звездой, а в наших сердцах — грустными чувствами. Это последняя встреча. Завтра я покидаю Столицу мира.

Несколько минут они говорили о горечи расставания, вспоминали сделанные друг другу услуги. Заметив, что шейх Исмаил искоса поглядывает на рабов, Джаафар ибн Яхья подал им знак удалиться.

— Поздравляю тебя, Бармекид! — Откинувшись на спинку кресла, старец разгладил бороду. — Большой подарок сделал тебе халиф. Хорасанский вилайет богат и велик. Такое подношение Хатима достойно! А ты человек благородный! Не хочешь ли отблагодарить халифа? Подарил бы ты его сыну, аль-Амину, несколько селений, из тех, что возле Багдада, ну хотя бы по дороге в Дяджиль! Они тебе не очень-то и нужны. Такой подарок возвысил бы тебя в глазах эмира правоверных.

Джаафар ибн Яхья медлил с ответом. Он раздумывал. Похоже на то, что старец прибыл с поручением от халифа… Халиф идет на попятную, ищет примирения! Превосходно! Но тогда надо оставаться в Багдаде, а это грозит катастрофой. Эх, если бы не дети, если бы не возможное раскрытие тайны! Нет, на примирение идти нельзя.

Он нахмурил брови и проговорил, сам удивляясь своей резкости, впрочем, объясняя ее тем, что слишком многое наболело на душе за эти годы.

— Все, что ел и пил твой племянник, уважаемый шейх, добыто моими стараниями, и ты это прекрасно знаешь. Все, чем богат, могуществен и славен халифат, создано усердием Бармекидов, и ты это тоже знаешь. Но скажи, где благодарность? Халиф высылает меня из Багдада. Пусть будет так. Я повинуюсь. Вдобавок он хочет еще получить то, что мною оставлено родственникам. Оставлено, правда, достаточно. Но халифу я не подарю ни одного селения, даже самого бедного. Не заикайся об этом, а то как бы не случилось размолвки между нами. Вот мое последнее слово!

Больше шейху Исмаилу делать в Шемассийском дворце было нечего. Он встал и распрощался. Ему вдруг показалось, что напрасно он посетил Джаафара ибн Яхью. Обычно тот прислушивался к словам старейшего хашимита. Исмаил ибн Яхья надеялся, что так будет и сегодня. Но аллах не захотел этого. Как бы еще халиф не подумал, что старец хотел выдать его секреты!

Едва только почтенный шейх покинул Небесную гостиную, как Джаафар ибн Яхья пожалел о сказанных словах — слишком они были обидные! Что, если шейх Исмаил передаст их эмиру правоверных?!

— Нужно бежать! Как можно скорей… — прошептал он, хлопая в ладоши, и когда явился Хомдан, приказал ему отправиться во дворец Аббасы.

— Понял, что передать госпоже? — спросил он, закончив отдавать распоряжения. — На этот раз передашь устно.

— Понял, мой благодетель, все понял!

Аббаса мечтала о спокойной жизни в тихой хорасанской долине: муж рядом, дети тоже, и больше никого… Мечты и желания, как далеки они от исполнения, как обволакивают они душу и бередят раны! «Что, если брат узнает о Хасане и Хусейне? — в тревоге спрашивала она себя, возвращаясь к миру действительности. Навязчивые мысли о последствиях раскрытия тайны приводили в ужас. — Упаси аллах, брат придет в неистовство. Тогда никому несдобровать».

Аббаса стала мнительной. Два человека не могли побеседовать вполголоса, чтобы она не заподозрила, будто они договариваются схватить ее и отправить в темницу; если ко дворцу двигался отряд всадников, была уверена — отряд послан за ней.

Успокоить госпожу умела одна Атба; служанка находила нужные слова, подбадривала:

— Халиф милостиво принял визиря (Абуль Атахия молчит, сейида!), меджлис утвердил Джаафара ибн Яхью наместником Хорасана (наконец-то мы дождались!); говорят, в Шемассийском дворце идут сборы к отъезду… На улицах людно, будто большой праздник.

Сидя с Атбой на террасе, Аббаса деланно улыбалась. Радости она не ощущала, чувства ее притупились. Перегнувшись через перила, смотрела на дорогу. К чему ей праздник? Что толку в решениях меджлиса? От визиря третий день нет весточки. Не забыл ли он свою Аббасу?..

В сторону Нахравана то и дело проезжали всадники. Вдруг она заметила, что к дворцу направляется человек в одежде хорасанского гонца. Она пригляделась и узнала — Хомдан! И тотчас послала Атбу навстречу:

— У него послание визиря! Ступай скорей!

Вцепившись в перила, следила за служанкой. Вот Атба спустилась вниз, проскользнула за ограду, бежит по дороге. Вот они встретились. Но что это?! Хомдан ничего не передает. Никакого послания! Что случилось?! Они разговаривают, вместе идут к дворцу… Ах!

Опомнившись, Аббаса увидела склоненную над собой Атбу, рядом хлопотал Хомдан, услышала его голос, хрипловатый и надтреснутый:

— Не изволь беспокоиться, сейида, тебе никакая беда не угрожает.

Откуда ему знать, что она волнуется не за себя!

— Тебе надобно ехать в Нахраван, сейида. Визирь прибудет туда.

Она не выдержала:

— Как ты посмел оставить его одного?

— Он в добром здравии, сейида, в хорошем настроении, чего и тебе желает.

— Ах, да что там говорить с тобой! — махнула она рукой и обратилась к Атбе:

— Мы, наверно, не сможем покинуть Багдад без Хасана и Хусейна. Как ты думаешь?

— Верные люди доставят малюток из Хиджаза прямо в Хорасан, — нашлась служанка. — Верно я говорю, Хомди?

— Верно, верно, дочка! — подтвердил старый слуга.

— В котором часу выезжать?

— Чуть свет, сейида.

— Когда мы будем далеко от Багдада, то даже если поэт и проболтается, никто не станет искать Хасана и Хусейна, — сказала Атба.

— Поклажи бери поменьше, — наставлял Хомдан, — слуги пусть добираются поодиночке, чтоб не вызвать подозрений. Поезжай вдвоем с Атбой, оденьтесь будто наложницы.

Аббаса приняла решение быстро и неожиданно.

— Джаафар не забыл меня! — воскликнула она, едва не заплакав. — Неужели мечты сбудутся? Я готова ехать! Хоть в крашеном одеянии певицы!

После ухода Хомдана настроение у нее снова изменилось: радость сменилась унынием. Женщина была и остается рабыней своих чувств. Понурив голову, бродила Аббаса по дворцу. С детства любила она укрытые от солнца переходы, прохладные галереи с колоннами, внутренние дворики, балконы, опочивальни, покои, гостиные. Привыкла к слугам, тенистому парку, величавому Тигру. И от всего этого нужно будет отказаться, все бросить… Почему? За что карает аллах? Слуг и рабов она возьмет с собой, всех до единого, во главе с Урджуаном. Но остальное-то не возьмешь… А вдруг, раскрыв тайну, брат соберет войско и двинется на Хорасан? Страшно подумать…

Мимо погруженной в раздумье Аббасы со свертком в руках прошла Атба. Аббаса остановила ее, спросила, где Урджуан. Лицо у служанки было покрыто потом и пылью — следит, как слуги пакуют корзины.

— Позови его!

Евнух-бербер явился тотчас же. Он был худощав, обладал длинными тонкими ногами с уродливо развитыми коленками. Его кастрировали в детском возрасте, и на подбородке его не росло ни единого волоска. Возраст, как у всех рано оскопленных, было определить трудно. По внешнему виду ему можно было дать лет тридцать — тридцать пять. На самом деле Урджуану перевалило за пятьдесят.

Вырос евнух во дворце аль-Мансура. Когда родилась Аббаса, его приставили к девочке вместо няньки. Халиф доверил ему свою дочь: аль-Мансур, мать которого была родом из Северной Африки, питал нескрываемое расположение к берберам.

— Ты хочешь поехать со мной, Урджуан? — спросила Аббаса, думая о том, как привыкла она видеть возле себя смуглое безбородое лицо.

— Твои желания — это мои желания, — ответил бербер и, заметив, что глаза у госпожи красные, сам уронил несколько слезинок. — Я твой верный раб, сейида.

— А ты знаешь, куда мы направляемся?

— Куда угодно, сейида! Хоть на тот свет.

— Помоги аллах, чтобы ближе! — вздрогнув, прошептала Аббаса.

Халиф не был откровенен: одним доверял больше, другим — меньше, но ни перед кем не раскрывал душу. После беседы с шейхом Исмаилом, решив, что наговорил лишнего, он стал действовать наоборот: пусть дядюшка радуется, что визирю пожалован Хорасан, пусть думает, что бегство аль-Аляви прощено и забыто, пусть Бармекиды торжествуют! Время ждет… Ты еще удивишься, дорогой дядюшка, ой, как удивишься!

Вошел главный евнух, низко склонившись перед задумавшимся халифом, протянул серебряный поднос; когда послание было принято, попятился, не разгибаясь, к выходу.

Харун ар-Рашид развернул пергамент. Он поджидал донесения. Подаренный Джаафару ибн Яхье раб был не только знатоком письма и счета; помимо хороших манер, он обучался самым ловким приемам подглядывания, слежки, проделывания незаметных слуховых отверстий.

Увидев красивый убористый почерк, эмир правоверных удовлетворенно вздохнул — проделка его удалась — и принялся читать. На пергаменте была подробно изложена беседа Джаафара ибн Яхьи и шейха Исмаила. Лицо у халифа нахмурилось, лоб прорезали морщинки.

«Визирь отказывает в пустяковой услуге, сыплет оскорбления! Если он так ведет себя, находясь в Багдаде, что же будет, когда переберется в Хорасан, где его поддерживает население и где он станет недосягаем для меня? — не дочитав послания, подумал Харун ар-Рашид. Он вскочил с ложа и заметался по внутреннему дворику, посреди которого бил фонтан. — Может быть, еще разок встретиться с шейхом Исмаилом? От решения зависит судьба халифата… Посоветует ли он что-нибудь дельное? О чем это я? Старец даже не известил меня о своем посещении визиря! Будет хитрить, изворачиваться, начнет возражать против крутых мер. Нет, его мне не надо! Эх, отыскать бы человека с достаточно высоким положением и сговорчивого, податливого. Зубейда! Как это я забыл о Зубейде?! Искренне ненавидя Бармекидов, она будет поддерживать…»

Он дважды хлопнул в ладоши.

Когда солнце опустилось за излучину Тигра, из ворот замка Вечности выехали два молчаливых всадника.

— Кому-то, видать, не снести головы! — пробормотал стражник, провожая взглядом Масрура, важно восседавшего на грузной лошади.

Взошла луна, осветила предместье, утрамбованную дорогу. При виде широкоплечего ферганца — кто его не знал в Багдаде! — прохожие шарахались в сторону и не обращали внимания на закутанного в поношенную абу слугу, который, стараясь не отставать от хозяина, усердно подгонял мула.

Охрана дворца Пребывания у приехавших путников разъяснений не потребовала: говорить с палачом было бесполезно, — разве он что-нибудь скажет? Ворота были открыты.

Слуга, сопровождавший ферганца, замешкался и тотчас заработал пинок в спину.

— Так его, заплечных дел мастера! — буркнул охранник, решивший, что это помощник Масрура.

В глубине сада Масрур, обычно выбиравший дорожки потемней, склонился к спутнику и проговорил:

— Извини, мой господин!

— Ступай к Зубейде! — отрывисто приказал Харун ар-Рашид (а это был он), сбрасывая грубошерстную абу.

В те годы без предупреждения заходить в покои жены считалось неприличным, — жена должна была подготовиться к приему супруга: переодеться в лучшие одежды, надушиться, искусно причесать волосы.

Лишь спустя четверть часа халиф переступил порог потайной двери и на мгновение зажмурился — после темноты нужно было привыкнуть к свету. Навстречу ему шла Зубейда. На ярких губах ее играла улыбка. Гостиная, та самая, в которой Сейида халифата не так давно принимала сына, была освещена сотнями благовонных свечей, и от ярких бликов, скользивших по золотым подвескам, браслетам, ожерелью, выглядела еще великолепней.

Харун ар-Рашид поздоровался и, несмотря на гнев, бурливший в душе, приветливо улыбнулся.

— Добро пожаловать! — воскликнула Зубейда, не слишком обольщаясь подаренной ей улыбкой и связывая посещение мужа с подброшенными ему стихами. — Ты оказываешь мне честь, и я благодарна тебе. Что прикажешь подать — напитки, яства?

Прежде чем ответить, он благожелательным взглядом — учтивость в обращении с женщиной прежде всего — обвел искрившееся на ее шее драгоценное ожерелье тончайшей работы, изящные приколки и, опустив глаза, похвалил прославившиеся на весь халифат туфли, усыпанные бриллиантами. Затем, как бы вскользь, добавил, что пришел не для того, чтобы развлекаться.

— Ты приходишь ко мне только для благих дел, — слегка покраснев, осторожно ответила Зубейда. — Так повелел аллах, и я уповаю на его милость.

Харун ар-Рашид извлек послание, полученное от раба, и молча протянул супруге; пока она читала, он жаловался на перса:

— Жена моя и двоюродная сестра, ты самый близкий мне человек. Подумай только: подарил я неблагодарному огромный вилайет, а он, вислоухая собака, жалеет несколько пригородных селений. Боюсь, что, очутившись в Хорасане, он еще вздумает отделиться от халифата. Что ты скажешь на это, дорогая?

Зубейда торжествовала. К каким только уловкам не прибегала она, настраивая мужа против Бармекидов. Все было напрасно. И вот час настал.

— Чему ты радуешься? — повысил голос халиф, заметив, что губы жены кривит улыбка.

Зубейда отложила послание. Зная, что в халифате вряд ли кто-нибудь осмелится быть откровенным, и полагаясь не столько на положение первой жены, сколько на права многолетней любви и безупречное поведение, за которым, как она давно заметила, неустанно наблюдает не одна пара любопытных глаз, она проговорила:

— Вспомнилась мне сказка про пьяного кормчего. Помнишь, корабль идет ко дну… Надо скорей прыгать в воду. Земля неподалеку. А пьяному море по колено, он бездействует, рассудок у него помрачен. Волны все выше… Так и ты, Харун! Удивительно похож на этого кормчего. Прогони хмель! Брешь в корме халифата велика, час кораблекрушения близок. Приготовься к прыжку! Визирь выпустил аль-Аляви — это преступление. Он отказался подарить дюжину селений — звонкая пощечина. Но знай, он натворил кое-что и похуже…

— Говори, жена моя и двоюродная сестра! — потребовал Харун ар-Рашид. — Что прошло, то прошло и больше не будет помянуто. Между халифом и кормчим мало общего.

— Но приличной женщине не подобает рассказывать постыдные истории, — нашлась Зубейда.

— Постыдные? — переспросил он.

— Я краснею от одной мысли… — Она остановилась, увидев в забегавших зрачках мужа признак надвигающегося приступа гнева. — Спроси Урджуана: он знает лучше, чем кто-либо другой.

— Урджуана? Ах, раба моей сестры…

— Его самого. Только хорошенько припугни.

— Распорядись, чтобы привели немедля! — крикнул он грозно.

Она хлопнула в ладоши, вызывая стражника.

Евнухи были самыми исполнительными слугами. Лишенные потомства, они нередко заботились о господах, как о собственных детях, щедро изливали на них доброту по-женски любвеобильных сердец, ухаживали, словно заправские няньки. Для бесхарактерного и податливого Урджуана Аббаса, которая, будучи ребенком, играла на его коленях, на всю жизнь осталась ненаглядным дитятком. Да и вся дворцовая челядь не чаяла в ней души.

Евнух распоряжался на кухне, где заканчивалась упаковка приготовленных в дорогу продуктов, когда его разыскал соседский стражник.

— Моя госпожа хочет тебя видеть, дядя Удржуан. На одну минутку, — проговорил наемник, который уже не раз выполнял поручения Зубейды.

— Сейчас, сынок, я должен предупредить сейиду Аббасу, — засуетился евнух, — она приказала никуда не отлучаться.

— Ты живо вернешься, дядя Урджуан, — уговаривал стражник, хорошо помнивший строгий наказ. — Всего на одну минутку. Разве это отлучка? Госпожа собирается почивать…

— Ну, тогда другое дело, — согласился Урджуан. Он повторил слугам, чтобы они не забыли взять любимые госпожой дыни, и следом за наемником вышел в сад.

Тем временем во дворце Пребывания все затихло: по вечерам, если не встречали гостей, спать ложились рано. Свет горел лишь в личных покоях госпожи. После ухода стражника прошло четверть часа, а поглощенные думами Харун ар-Рашид и Зубейда не проронили ни слова. Молчание становилось тягостным. Теряясь в догадках о том, что же визирь натворил постыдного, Харун ар-Рашид вышел на галерею. Когда он вернулся в гостиную, супруги там не было. Он понял, что она не хочет присутствовать при допросе; что ж, женская скромность похвальна. Догадливый Масрур принес и расстелил посреди гостиной кожаную подстилку, поставил на нее плаху, а сам расположился возле дверей.

Когда стражник привел бербера, палач первым делом отпустил наемника — свидетелей не нужно! — а затем, открыв потайную дверь, объявил:

— Урджуан прибыл!

— Пусть войдет!

Увидя халифа, ошеломленный евнух затрясся от страха. Ноги у него подкосились, и он едва не растянулся на полу.

Харун ар-Рашид приподнялся на ложе и прохрипел:

— Клянусь моим дедом, если ты не выложишь начистоту, что там творится у моей сестрицы, ты будешь мертв! И бойся солгать, я все разузнаю!

Язык у евнуха будто отнялся.

— Ах, ты молчишь, дохлый верблюд?! — вскричал халиф и глянул на палача. — Масрур, приготовься!

— Слушаю и повинуюсь, мой господин!

С легким звоном из ножен выскользнула сабля. Тут Урджуан внезапно обрел голос. Он издал дикий вопль и, распростершись перед халифом, взмолился, целуя ему ноги:

— Пощады, о эмир правоверных! Пощады!

— Ага, заговорил, пятнистая гиена! — Харун ар-Рашид оттолкнул евнуха. — А ну, выкладывай; что тебе известно предосудительного! Иначе голову с плеч!

— Ай, эмпр правоверных! Пощады!

— Будешь говорить без утайки — я дарую тебе жизнь, — пообещал халиф, будучи уверен в том, что человеческие слабости присущи всем людям и особенно евнухам; пусть бербер надеется. — Но знай, паршивая кошка, меня не проведешь; то, что ты собираешься сказать, мне уже известно.

Урджуан был сбит с толку. Мысли у него в голове путались.

«Если халиф знает, зачем спрашивает? Чтобы проверить? Лишний раз опозорить сейиду? А если ничего не знает? Ее тайна — моя тайна! Пусть меня изрежут на куски, я буду молчать! — размышлял он, и взгляд его невольно остановился на сверкающем лезвии. — Ой, какое острое! Зачем молчать, если тайна раскрыта? Мертвый, я не смогу прислуживать сейиде, даже не сумею предупредить ее. До отъезда осталось часов пять. О, аллах, за что мы погибнем? Но остаться живым — значит предать сейиду… Честно умереть или жить запятнанным?»

— Ах, ты снова умолк, безволосая обезьяна! — вскричал халиф. — Масрур, тащи его на плаху!

— Пощады, о эмир правоверных, пощады! — взмолился Урджуан. — Сейида… Она… У нее…

— Тащи, Масрур! Тащи, тебе говорят!

— Ай, пощады! Она… У нее… трое детей…

— Что?! — У халифа перехватило дыхание, он едва владел собой. — Что ты болтаешь, гнусная падаль?!

— Тро-ое детей, — заикаясь, повторил Урджуан, — один шести, другой семи годков. Третий жил год и помер. Визирь отослал их в город пророка. Сейида ждет четвертого.

Готовясь к отъезду, она снова и снова возвращалась к мечтам о спокойной, размеренной жизни в Хорасане. Там не будет ни врагов, ни доносчиков, ни шпионов. Джаафар подберет охрану. Лишь бы отъезд прошел благополучно. В Хорасан сторонники хашимитов не сунутся. Далеко. Но здесь… Только бы не произошло кровопролития! Это было бы ужасно! Страсти накалены… Скорей прочь из Багдада, из этой помойной ямы! Джаафар всегда будет рядом, они не расстанутся больше. О, как будут счастливы мальчики, живя с родителями!

Подошла Атба. Аббаса взглянула на служанку и оторопела: у Атбы такое встревоженное лицо!

— Что случилось?! — вскрикнула она в ужасе. — Да говори же! Говори!

— Все уладится, сейида… Я не хотела… — пробормотала служанка. Голос у нее дрожал и срывался. — Я должна сказать… Это случилось так неожиданно…

— Что с тобой? — еще больше встревожилась Аббаса. — Говори же, во имя аллаха!

— Урджуан, сейида… Его нигде нет!

— Как нет? Я недавно с ним говорила. Ох, и напугала же ты меня. Поищи хорошенько, он где-нибудь со слугами.

Атба шагнула было к двери, но, передумав, сказала:

— Да, был со слугами… Но привратник передал мне, что он ушел из дворца.

— Ушел? — удивилась Аббаса, и страх вновь охватил ее. — Я же приказала никому не отлучаться без моего ведома.

— Урджуан обещал быстро прийти обратно, — во рту у Атбы пересохло, она откашлялась и добавила: — Прошло уже много времени, а его все нет…

— Но куда же он ушел?

— Я думаю, во дворец Пребывания.

— К Зубейде?! — ахнула Аббаса и закусила губу. По лицу ее разлилась мертвенная бледность. — Что Зубейде от него надо? Ума не приложу! Какие козни она готовит?

Атба бросилась к своей госпоже и быстро заговорила, пряча лицо в складках ее халата:

— За Урджуаном приходил наемник. Замышляется что-то дурное. Только что прибегал наш человек. Едва вырвался. Во дворец Пребывания приехал Масрур, да проклянет его аллах! С ним слуга, очень похожий на эмира правоверных.

— На моего брата? — простонала Аббаса, слизывая кровь с прокушенной губы. — Зачем он явился тайком? Почему исчез Урджуан? О, я схожу с ума!

— Сейида, надвигается беда! — вскрикнула служанка, поднимая голову. Ее глаза, не отрываясь, глядели в глаза Аббасы. — Надо бежать! Бежать сию же минуту!

— Не знаю, Атба, не знаю… Как только вернется Урджуан, пришли его ко мне.

— Подумай о детях, сейида! Умоляю, бежим без оглядки. Медлить нельзя!

— Не могу я! — ломая руки, простонала Аббаса. — Клянусь аллахом, не могу! Пошли скорохода к визирю. Пусть он решает. Я согласна на все. Ступай, я буду ждать на балконе.

— Так вот почему она жаловалась на нездоровье и по нескольку месяцев подряд проводила вдали от Багдада! Вот какой у нее был отдых! — захлебываясь от гнева, кричал халиф, и взор его, устремленный на Урджуана, разил, словно молния. — Ах ты, шелудивый осел! Ты знал, что происходит, и ты молчал, скотина!

Евнух дрожал, как в ознобе.

— О эмир правоверных! — шептали его губы. — Ты приказал пропускать визиря, когда бы он ни пришел, днем или ночью.

Харун ар-Рашид заскрежетал зубами.

— Да, я приказывал пропускать его. Но разве я приказывал не сообщать мне, если визирь сделает что-то непозволительное? Молчишь, бесхвостая ворона? — Он повернулся к Масруру и коротко бросил: — Голову с плеч.

Палач только и ждал приказа. Он схватил Урджуана за кушак и с остервенением, будто это был его личный враг, потащил евнуха на плаху.

— Пощады! Ты обещал! Пощады! — завопил Урджуан и потянулся к халифу, но могучая рука Масрура швырнула его прямо на плаху.

Масрур резким движением занес саблю.

Когда-то евнух слышал, что эмир правоверных дарует жизнь лишь после трехкратной просьбы, и вскрикнул:

— Поща…

Окончить он не успел. Сабля со свистом рассекла воздух. Боясь, что халиф передумает, палач поспешил. Удар — и отсеченная голова скатилась на кожаную подстилку, оставляя на ней алые пятна.

Не взглянув на обезглавленного, тело которого еще дергалось, Харун ар-Рашид крикнул:

— Жена!

И вышел в соседнюю комнату. Возбуждение, вызванное видом всего происшедшего, словно омолодило его.

Зубейда сидела на широком ложе, жадно прислушиваясь к звукам, доносившимся из гостиной. При появлении супруга она шевельнулась, но с места не встала: он был в ее власти, на убийстве одного человека он не остановится.

Харун ар-Рашид сделал вид, будто не замечает нарушения этикета — сейчас не до этого, разберемся позднее! — и крикнул, сам удивляясь хрипоте своего голоса:

— Какова благодарность вольноотпущенника? Позор! Позор на весь мир!

Борода у него тряслась.

Зубейда нагнулась вперед и, как ни в чем не бывало, спросила:

— На что ты жалуешься, дорогой? Сам замешал похлебку, сам и расхлебывай! Кто разыскал этакого красавчика, по моде одетого, раздушенного Бармекида? Ты, мой дорогой, ты! Кто привел его к Аббасе, которая в то время еще не видела мужчины? Она хоть и была тоща, как смертный грех, но сестре халифа это прощается. Ах, куда девалась девичья честь! Я сгораю от стыда при одной только мысли… Ты сам, дорогой, поднес факел к сухой поленнице, а теперь еще удивляешься: откуда, мол, костер, что полыхает, обжигая нас адским пламенем?

— Долго ему не полыхать, я залью его кровью!

— Что-то не верится! — усмехнулась Зубейда, перебирая оборки парчового рукава. — Встретишь своего визиря и снова воспылаешь братской любовью. «Брат мой Джаафар! Брат мой Джаафар!» Тьфу, даже противно! Сколько раз так уж бывало!

Харун ар-Рашид понимал, что она права, хотя так говорить женщине и не подобало. Зубейда предупреждала его бессчетное число раз, но он не обращал на ее слова внимания, считал, что ею руководит женская зависть.

— Нет, больше не бывать этому! Прокляни меня аллах, слышишь, с этим кончено! — воскликнул он в ярости. — Но сейчас я думаю о другом — о том, как скрыть наш позор. Похоронить, чтоб никто не докопался. Все, кто знает об этом, погибнут, все, без исключения… — Он умолк и, подумав, что снова сказал слишком много (даже Зубейда не должна догадываться), поправился: — Я имел в виду слуг! Первый уже мертв, хоть я и обещал ему жизнь. Впрочем, мало ли какие обещания я даю! Ни один негодяи не покажет пальцем на мою сестру и визиря, — он снова запнулся («Никак я их выгораживаю? Э, пусть Зубейда думает что угодно! Недолго ей оставаться в неведенье…») и медленно процедил сквозь зубы: — Что такое человек? Бурдюк заблуждений и ошибок. Но довольно об этом, я устал.

Зубейда поняла, что он намерен уйти.

— Подожди, мой дорогой!

Халиф не ответил и стал прощаться. Она удержала его за руку.

— Ты хочешь знать, где сыновья Аббасы?

— Ах, у нее сыновья? Двое? Помнится, Урджуан сказал, что они находятся в городе пророка.

— Нет, мой дорогой, они здесь.

— В Багдаде?

— В полном твоем распоряжении.

— Спасибо тебе, жена моя и двоюродная сестра. Я буду об этом помнить. — Он повернулся и крикнул: — Эй, Масрур!

— Я здесь, мой господин!

Палач ворвался в комнату, словно вихрь, порожденный бурей.

— Что ты сегодня видел и слышал? — спросил Харун-ар-Рашид, применяя обычную в разговоре с Масруром условную фразу.

— Мой господин, я был слеп и глух! — ответил палач. Его ответ означал, что он понял своего хозяина и не проронит ни слова.

— Да благословит тебя аллах! Поехали!

Трясясь глухой ночью на муле, халиф не мог избавиться от неотвязных дум. Ему казалось, что все, чем он владел в мире — халифат, власть, богатства, — не утешит, не облегчит тяжести обрушившегося на его род позора. К чему то-нущему в море земные сокровища! Волны захлестывают, тьма сгущается, ему бы крохотный кусочек земли, чтобы спастись, передохнуть. Но тщетно! Под ногами бездна…

Попадись ему в тот момент сестра, он бы не стал приказывать палачу, собственноручно убил бы ее.

— Будь ты проклята, прелюбодейка! — воскликнул он громко и, тут же подумав: «Как бы завтра я не нашел другой выход!», круто повернул мула.

Ночь была глухая и безлунная, — в такую ночь творятся черные дела…

Услышав позади себя шорох, Аббаса обернулась.

— Ой, Атба, ты что меня пугаешь?

Вгляделась и ахнула: губы у служанки были белее египетского полотна, волосы взъерошены, в уголках глаз застыли слезы, взгляд выражал ужас.

— Что с тобой? Никак ты плачешь? Дурные вести от визиря?

— Тихо! — не своим голосом прошептала Атба и потянула Аббасу к лестнице, что вела в парк. — Ради аллаха, сейида, ни звука!

— Дурные вести? — переспросила Аббаса, и сердце ее сжалось от боли. — Вернулся скороход?

— Тише! — выдохнула служанка. — Эмир правоверных!

Ноги у Аббасы подкосились. Чтобы не упасть, она прислонилась к балконной решетке. «Неужели гибель? Какой ужас! Зачем пришел брат?.. Дети останутся сиротами, бездомными и опозоренными». Где-то внутри рождался протест, он звучал громче и настойчивей: «Есть на свете справедливость! Надо выдержать и настоять на своем! Хасан и Хусейн должны продолжить наш род. Пусть брат только взглянет на них, он узнает в Хусейне самого себя! Мальчик так похож на него!».

Скрывавшиеся в тайниках души, неведомые силы побороли слабость. Страха как не бывало. Аббаса выпрямилась, отдернула локоть, за который схватила ее Атба.

— Нет! Сестра халифа не обратится в постыдное бегство. Бегут виновные. А я невинна перед аллахом. Это мой дворец, я его хозяйка, и мне бояться нечего. Оставь меня, я хочу поговорить с братом!

Со стороны галереи донесся стук деревянных сандалий. Аббаса нагнулась к служанке и скороговоркой прошептала на ухо:

— Пошли второго скорохода! Боюсь — гнев халифа обрушится на Джаафара. Пусть он удвоит свою охрану! Да поможет ему аллах!

Подтолкнула Атбу, повернулась и медленно пошла навстречу халифу, увидела его, нахмуренного и злого, и приветливо проговорила, превозмогая боль в сердце:

— Посещение брата — большая честь для меня!

Он сделал вид, будто не видит и не слышит ее.

— Что привело тебя ко мне, брат? — спросила она, поблагодарив аллаха за то, что ее не подводит голос. «Никакой дрожи! Пусть брат знает, что я не боюсь его! Ожидание несчастья хуже самого несчастья! Коль горе уже пришло, с ним можно побороться!»

— Следуй за мной! — бросил он на ходу.

Она послушно пошла за ним. Отвернулась от Масрура, который, уступая дорогу, прижался к колонне, согнулся в почтительном приветствии.

В основании башни, что высилась возле крепостной стены, находилась просторная ниша без окон. Палач отворил тяжелые, обитые толстым железом двери. Войдя в сырое помещение, Харун ар-Рашид поежился, завернулся плотней в абу, опустился на камень, заменявший скамью, приказал Масруру зажечь свечу и дежурить у входа. Подождал, пока в нишу вошла сестра, устремил на нее испепеляющий взгляд.

— Насколько мне известно, в твоем дворце готовятся к отъезду. Позволь спросить, куда же ты едешь?

Она посмотрела ему прямо в глаза и твердо проговорила:

— Туда, брат мой, где не будет несправедливости; туда, где никто не станет меня тиранить.

Неожиданным посещением среди ночи Харун ар-Рашид рассчитывал не только предупредить бегство Аббасы, но и запугать ее, подавить волю к сопротивлению. Каково же было его удивление, когда вместо рыданий, просьб о пощаде, мольбы он услышал ответы, полные достоинства и внутренней убежденности в своей правоте. Это еще сильней разожгло его гнев. Привыкнув повелевать, он жаждал признания своей власти и собственного превосходства.

— Ты догадываешься, почему я пришел к тебе? — спросил он, придерживаясь обычной тактики побольше задавать вопросов и поменьше отвечать.

— Пока ты ничего не сказал об этом, — осторожно проговорила Аббаса, хотя и была уверена в том, что брат узнал ее тайну. — Цель, конечно, важная. Иначе бы ты не пренебрег сном или удовольствиями.

— Что ж, ты угадала… А дерзости, как посмотрю, утебя хоть отбавляй.

Харун ар-Рашид и Аббаса держались зло и настороженно. Беседа продолжалась.

— Ты спросил, я ответила…

— Интересно, а что ты ответишь на вопрос о своем предательстве?

— Я никого не предавала!

— Ах, вот как?

— О чем бы ты ни спросил меня, я всегда говорила правду.

— Твоя правда несколько запоздала. Не мешало бы тебе пожаловать ко мне самой, да пораньше, и покаяться во всем. Но тебе и в голову это не пришло! Как же, другое на уме было! Я обвиняю тебя в умышленном прелюбодеянии. Как ты, дочь потомственного халифа, могла сойтись с вольноотпущенником?

— Сойтись, ты говоришь? Он мой муж! Я чиста пред аллахом! Послушай, брат…

— У тебя нет больше брата! Слышишь, нет! Ты предала интересы нашего рода. Я обвиняю тебя в незаконном сожительстве. Оно порочит любую женщину и стократ — женщину благородной крови. О несчастная! Народив кучу детей, ты воочию доказала, что грешна, выставила свой грех на общее посмеяние!

В душе Аббасы будто что-то надломилось. Стоило ей услышать о детях, вспомнить о Хасане и Хусейне, о том, что они сейчас беззащитны, как храбрости ее будто и не бывало. Аббаса упала на колени, руки сами собой простерлись для молитвы.

— О аллах, будь милосерден! Взываю к тебе, аллах! А ты, брат, ты отказываешься от меня? Отказываешься?

Харун ар-Рашид удовлетворенно откинулся назад.

— Наконец-то я дождался, что ты заплакала! Я счастлив. Твои слезы — еще одно доказательство преступления. Мне все не верилось. Теперь я знаю — это правда. Но почему ты созналась? А? У тебя нет иного выхода! Хочешь слезами выклянчить прощение.

Будто ожегшись, Аббаса отдернула руки и вскочила с колен. Глаза мгновенно просохли.

— Я не нуждаюсь в твоем прощении! На моей стороне закон, и я требую его соблюдения. Я тебе не рабыня и не наложница.

— Это еще что за новости?! — прохрипел Харун ар-Рашид, выпрямляясь.

— Ах, ты не понимаешь, мудрейший из мудрейших! Придется разъяснить тебе, ничего не поделаешь. Ты собственноручно подписал брачный договор, я — супруга визиря, и об этом знает весь Багдад.

— Ты забыла условие, при котором был составлен дого…

— Оно нигде не записано, мудрейший из мудрейших, — перебила Аббаса, — и потому не имеет силы закона.

— Ха, ха, ха! Благодарствую, прелюбодейка! Я любил тебя и твоего визиря больше всех на свете. Теперь я ненавижу вас обоих сильнее, чем кого бы то ни было раньше! Теперь я понял, как нужно с тобой обращаться. Ты получишь по заслугам! Знай, законы пишутся для того, чтобы держать народ в подчинении. А халифам законы не нужны.

— О мудрейший из мудрейших, уж не забыл ли ты об аллахе? Аллах превыше халифов. Можно идти против законов, смеяться над ними, но никто не может идти против аллаха, никому не дозволено смеяться над всемилостивым и всемогущим!

Привыкший считать себя непреложным блюстителем правды, Харун ар-Рашид не переносил, когда оспаривали его мнение. Для чего созданы придворные? Чтобы исполнять малейшие халифские желания. Для чего существуют подданные? Чтобы верить халифу. Аббаса пытается доказать, что он неправ. Тем хуже для нее. Нет правды вне халифа и кроме халифа. Эмир правоверных — единственный носитель земной правды; пора бы знать об этом!

Он передернул плечами и проговорил:

— Тебе известно, что ждет того, кто идет против меня?

— Можешь проклясть меня, это твое право! — вырвалось у Аббасы. — Я утверждаю и буду утверждать, пока бьется мое сердце: я и Джаафар живем по закону, он не соблазнял меня и не обманывал.

— Несчастная! Ты любишь его! — В исступлении Харун ар-Рашид чуть было не кинулся на сестру.

— Да, люблю! Он достоин любви! Это замечательный, благородный человек! — бросала она короткие гордые фразы. И вдруг залилась густым румянцем: согласно бытовавшим понятиям, говорить вслух о любви считалось неприличным.

Об этом же, заметив ее смущение, подумал и Харун ар-Рашид. И тотчас использовал его.

— Как ты смеешь болтать о своих чувствах? — воскликнул он, пытаясь сломить упорство сестры. — Оставь свои грязные признания! Как низко ты пала!

— Нет визирю равных в мире! Выше его один эмир правоверных! — с жаром воскликнула Аббаса.

— Твой любовник — всего лишь вольноотпущенник, таким он останется до самой смерти. Впрочем, ждать осталось недолго…

— Отнесись к нему справедливо! Сохрани Джаафару жизнь, его жизнь нужна халифату!

— Никому она не нужна! Так же, как и жизнь ваших ублюдков! — выкрикнул он в ярости.

— Ты хочешь убить моих мальчиков?! — В ужасе Аббаса схватилась за голову и почувствовала, как силы покидают ее. — Невинных крошек, еще не познавших сладости юношеских лет? О, аллах! Мои дети! Харун, пощади их! Пощади! Ты сам отец! Зачем ты меня мучаешь, свою Аббасу? Вспомни наше детство! Как мы вместе играли в шаха и шахиню, как бросали маленькую гуру!

Какое-то мгновение он колебался: сестра вымаливает прощение, гордыня ее усмирена.

— Вспомни наших бедных родителей, да будет земля им пухом! — уговаривала Аббаса. — Хоть ради них смилуйся! Вспомни мать!

Неожиданно жажда мщения снова нахлынула на Харуна ар-Рашида.

— Родителей? — переспросил он, доводя голос до исступленного крика. — Да как ты смоешь вспоминать о них?! Ты преступница, запятнавшая добрую память предков! Завтра весь халифат узнает о позоре нашего рода. Дурные слухи, как темп, поползут по Багдаду. Их не остановить заставами стражников. Я халиф, и честь для меня важнее родства. Она требует кровной мести!

Потеряв надежду, Аббаса думала теперь об одном — как можно сильней уязвить брата.

— Я скажу тебе, кто ты! Изверг, тиран!

Губы эмира правоверных перекосила судорога.

— Убью тебя, прелюбодейка! — Он схватился за кинжал. — Убью твоих последышей! Прикажу прирезать. Потоками крови смою позор!

— Злодей! — обезумев, вопила Аббаса. — Руби мне голову! Чего ж ты медлишь?

— Замолчи, лишенная разума!

— Нет, молчать я не буду! Ты обвиняешь меня в прелюбодеянии, а сам… Что делаешь ты сам? Я люблю мужа и никого больше. А ты спишь с наложницами, меняешь их каждую ночь! Так кто же преступник? Кто допускает кровосмешение? А твоя любимая жена? Она соучастница твоих преступлений! Десятками дарит она тебе девушек — что записано историками, не вырежешь кинжалом, — и укладывает на твое ложе!

А разве не преступление, когда тебя молит о пощаде женщина, единоутробная сестра, мать твоих племянников, а ты отталкиваешь ее да еще грозишься убить невинных детей?! Эх ты, эмир правоверных! Какой же ты праведник? Ты чудовище!

— Довольно! — Харун ар-Рашид перестал владеть собой. — Эй, Масрур!

— Слушаю и повинуюсь, мой господни!

В приоткрывшиеся двери просунулась голова ферганца.

— Это ты, шелудивый пес? Установлена охрана вокруг дворца, как я велел? Убивать всех, кто попытается войти или выйти!

— Слушаю и повинуюсь, мой господин!

— Где твои помощники, будь ты проклят?

— Здесь, мой господин!

— Выполняй, что приказано!

Голова исчезла. Двери со скрипом растворились, и двое рабов втащили в нишу разысканный в дворцовых подвалах старый длинный сундук.

Харун ар-Рашид глянул на палача.

— Я тебя прикончу сегодня! Пошевеливайся!

Масрур стремглав подскочил к Аббасе, встал позади нее, схватился за эфес сабли.

— Ты что задумал? — ахнула Аббаса. — Побойся аллаха! Он все видит, все слышит и знает!

Халиф отвел взгляд в сторону, и она поняла, что участь ее решена.

— Я плюю тебе в лицо за твою подлость! — воскликнула она, отворачиваясь, и мысленно перенеслась в Хиджаз, к сыновьям, глубоко вздохнула — хлынувший в растворенные двери свежий воздух напомнил дуновение ветерка в оазисе, — подумала о Шемассийском дворце, где супруг ожидал наступления утра свободы, сложила руки на груди и забормотала:

— О аллах, сохрани и спаси моих детей! Ты всемогущий, ты всемилостивый! Одари их своим благодеянием!

Поглощенная молитвой, она не видела, как халиф моргнул Масруру, не заметила занесенной сабли.

— Спаси, аллах, моего…

Голова Аббасы с глухим стуком скатилась на землю. Обезглавленное тело дернулось и упало возле сундука. Рука, зацепившись, повисла на крышке, будто взывая к аллаху. Испуганные рабы торопливо подхватили труп, приподняли — из шеи еще хлестала кровь — и уложили в сундук. В ногах сунули голову.

Халиф сидел не шевелясь, словно окаменев. Когда крышка была заколочена, он встал и хрипло спросил:

— Где могильщики?

Палач сбегал к дворцовым воротам, возле которых под охраной стражников ждали доставленные из дворца Пребывания рослые эфиопы, привел их в башню. С опаской поглядывая на свежие пятна крови, они закатали рукава джалябий, кетменями взрыхлили земляной пол. Замелькали лопаты. По краям быстро углублявшегося узкого рва росли холмики земли. Трое эфиопов насыпали лишнюю землю в корзины, выносили из ниши. На дне рва показалась вода.

— Хватит! Опускайте!

Сундук с трудом был просунут между стенками и опущен в жидкую грязь.

— Засыпайте, черномазые обезьяны! — прикрикнул Харун ар-Рашид, носком сандалии сталкивая в могилу попавший под ногу комок глины. — Да будет земля ей пухом!

Когда ров был засыпай, а площадка выровнена и утрамбована, так что никто бы и не подумал, что здесь погребен человек, он приказал всем выйти, собственноручно повесил на двери большой замок и сказал Масруру:

— Отблагодари помощников и могильщиков! Никого не обойди милостью. Понял меня? Никого!

— Слушаю и повинуюсь, мой господин!

— Удвой охрану дворца! Перекрой ходы и выходы. Затем следуй за мной, я направляюсь в замок Вечности.

Заря еще не успела погасить звезды — ночные светила лишь слегка померкли, будто предчувствуя наступление страшного дня, — как стражники из личной охраны халифа под присмотром палача прикончили рабов, присутствовавших при казни Аббасы, и эфиопов, которые вырыли безвестную могилу. Трупы были зашиты в мешки и сброшены с лодки в воды Тигра.

Масрур вернулся в замок Вечности и доложил поджидавшему его халифу:

— Мой господин! Я заплатил несчастным сполна.

Тот выслушал палача и проговорил, протягивая тяжелый ключ:

— На, пусть хранится у тебя! Вернешь, когда потребую. Сегодня четверг, день отъезда визиря. Не отлучайся ни на минуту! Надо помочь брату моему Джаафару отправиться в дальний путь!

Прежде чем покинуть Багдад, назначенный милостью Харуна ар-Рашида новый наместник вилайета должен был явиться на прощальный прием, дабы в последний раз засвидетельствовать верноподданнические чувства и нижайше испросить позволения уехать. Вступление в должность сопровождалось ритуальным исполнением старых обязанностей при неизменном восхвалении эмира правоверных. День прощального приема отмечался в халифате как большой праздник.

Во главе растянувшейся кавалькады пышно разодетых всадников Джаафар ибн Яхья спешил к замку Вечности. Еще на рассвете он вызвал Хомдана и приказал никого не посылать к Аббасе.

— Не будем привлекать внимания. Возле ее дворца шатается много подозрительного люда. Жена и так знает, что нам надо ехать в Нахраван. Там и встретимся.

Радостно-взволнованный и в то же время настороженный, он лихо гарцевал на вороном скакуне. Неподалеку от крепостного вала вдоль дороги в торжественном церемониале были выстроены два ряда стражников. Под приветственные клики воинов и оглушительный рев собравшихся поглазеть простолюдинов кавалькада проследовала по аллее, миновала широкую каменную арку и скрылась из виду. «Никогда в жизни не ехать мне больше этим путем, — подумал Джаафар ибн Яхья, окидывая взглядом способную выдержать длительную осаду высокую крепостную стену. — Интересно бы подсчитать, сколько раз меня обманывал халиф и сколько (признаюсь, грешен!) отвечал я ему тем же. Пора нам расстаться! После приема мы не встретимся, разве что пожалует он ко мне со своим войском…»

Зал государственных меджлисов был переполнен. В строгом порядке — каждый на своем месте — восседали эмиры, военачальники, придворные. Собрался весь цвет Багдада. Не так-то часто доводилось им видеть низверженного, но еще могущественного визиря!

Джаафар ибн Яхья вошел в распахнутые двери, и взоры устремились на него. Смотрите, каким молодцом держится визирь! Похоже, он доволен… Ссылка в Хорасан для него избавление! Он приблизился к халифу, преклонил колени, поцеловал коран Османа, приложился к черному знамени, на котором белыми буквами было написано: «Мухаммед — посланник аллаха», и по милостивому приглашению Харуна ар-Рашида сел рядом. Около четверти часа он приветствовал халифа, восхвалял мудрейшего из мудрейших, благодарил за доброту и щедрость. Находившийся в хорошем настроении эмир правоверных, как единодушно отметили присутствовавшие на приеме, был обходителен с отъезжавшим наместником и даже ласков.

Писцы принесли деловую переписку. Эмир придворной канцелярии подавал визирю прошения и письма, которые поступили за педелю, тот читал вслух, сопровождая чтение, если требовалось, небольшими пояснениями, по очереди докладывал заранее подготовленные ответы; после одобрительного небрежного кивка едва слушавшего халифа протягивал бумаги на подпись.

Закончив передачу подписанных документов и подождав, пока эмир придворной канцелярии скрепит их большой печатью, Джаафар ибн Яхья торжественно проговорил, обращаясь к Харуну ар-Рашиду:

— О, величайший из величайших! Как лепестками розы, осыпал ты меня невиданными благодеяниями, доверил, словно родственнику и другу, ведение важнейших дел халифата. Но вот наступил печальный час расставания…

— Брат мой Джаафар! — воскликнул халиф и, будто устыдившись своего порыва, нарушившего этикет, добавил, восстанавливая торжественность церемониала: — Видит аллах, если бы я разделил халифат на две части и половину пожаловал тебе в награду, и то я бы едва отплатил за то, что ты для меня сделал! Мы высоко ценим твои старания и заслуги и в твоем лице старания и заслуги Бармекидов, наших добрых советчиков и верных помощников.

Визирь склонил голову.

— Где б я ни был, далеко пли близко от Багдада, я — раб, готовый по единому мановению халифской руки пролить кровь свою во славу эмира правоверных, если он того пожелает. Величайший из величайших приказывает, я подчиняюсь…

— Да услышит тебя аллах, брат мой Джаафар! Да услышит и благословит! Мы рады, что ты упомянул Столицу мира. Пусть помыслы твои о ней будут постоянными! Пусть сердце твое навсегда принадлежит Багдаду! Мы скорбим по поводу разлуки… Мы привыкли видеть тебя рядом. Нам будет недоставать твоих дельных советов. Все, чем богат и славой халифат, создано твоими стараниями!

Джаафар ибн Яхья побледнел. «Что это? — мелькнуло у него в голове. — Мои слова? Уж не выдал ли меня шейх Исмаил? А может, завелся доносчик? Уж не новый ли раб?..»

— Все, что мы ели и пили, добыто твоими трудами, — продолжал Харун ар-Рашид, лишая визиря последних сомнений, и тут же, как бы успокаивая его, добавил: — Между нами иногда пробегала тень. Тем ярче потом сияло солнце. Милость наша беспредельна.

У Джаафара ибн Яхьи было только одно желание — скорей уйти, избавиться от пристального, казалось проникающего в душу взгляда халифа.

— Рабам не подобает бахвалиться ревностным исполнением службы, служба — их обязанность, — проговорил он, с трудом подавляя предательский трепет в голосе. — Эмир правоверных позволит мне удалиться?

Он чуть было не сказал: «уехать в Хорасан». «Удалиться» звучало обыденно, так же, как «уйти из замка», «вернуться домой». «Уехать в Хорасан» имело другой смысл. Не стоило лишний раз упоминать об отъезде. Окончание прощального приема само собой означало, что халиф разрешает покинуть Багдад.

— Обо всем ли ты подумал, все ли предусмотрел, путь ведь дальний? — заботливо поинтересовался Харун ар-Рашид. Расчет его был таков: взбудоражить визиря, но сделать это так, чтобы — упаси аллах! — не расшевелить бармекидский улей.

— Кажется, да… С твоего разрешения, величайший из величайших.

— Весьма похвально! А благоприятно ли расположение звезд?

Джаафар ибн Яхья умел себя сдерживать. Что толку горячиться? К чему? А злоба подхлестывала: «Чего он хочет?! Если солгать?.. Нет, с гороскопом нельзя шутить, звезды не простят лжи…».

— Право, я еще не успел…

— О, несчастный! — разыгрывая крайнее удивление, воскликнул Харун ар-Рашид. — Разве можно в таком случае пускаться в путь? От движения звезд, от их расположения на небе зависит человеческая судьба! Но я помогу тебе, брат мой Джаафар. — Он хлопнул в ладоши. — Эй, звездочет!

Будто из-под земли перед эмиром правоверных вырос тщедушный человечек с острой бородкой и крючковатым носом. Он согнулся в поклоне и пробормотал скороговоркой:

— Созвездие Козерога расположилось в благоприятном приближении к Сатурну. Астролябия показывает отклонение, угодное мудрейшему из мудрейших. Звезда Марс…

— Который час? — перебил халиф.

— Солнечный инструмент, если угодно эмиру правоверных, показывает три часа и еще половину.

— Не можешь ли ты, звездочет, сию минуту предсказать нам расположение небесных светил на будущую ночь? Благоприятствует ли оно отъезду нашего визиря?

— Будет исполнено, величайший из величайших! Для астролога, имеющего честь заниматься науками при твоем дворе, составить гороскоп — сущий пустяк. — Продолжая тараторить, человечек выпрямился, и кончик его бородки едва не уперся в колени Харуна ар-Рашида. — Нет звезды в небе, которая бы не заговорила, если того пожелает эмир правоверных. Разреши теперь удалиться. С утра меня беспокоят боли в желудке и положение Марса.

— Ступай, звездочет! Воспользуйся приборами моего деда. И приходи с расчетами.

В смотровой башне, что располагалась по соседству с покоями халифа, находилась знаменитая астролябия Абу Джаафара аль-Мансура. Она стояла на подставке из черного дерева, инкрустированного слоновой костью. Считалось, что составлявшиеся на астролябии гороскопы отличаются большой точностью.

Меджлис замор, терпеливо ожидая возвращения астролога, по общему мнению обладавшего магическим даром предвидения. Тишина была такая, что казалось, будто в зале нет ни души. Наконец с лесенки донесся стук сандалий, звездочет вошел, ни на кого не глядя и что-то, по своему обыкновению, бормоча, приблизился к халифу. Несколько минут они совещались, проверяя расчеты. Затем Харун ар-Рашид оторвался от испещренного цифрами пергамента и провозгласил:

— Брат мой Джаафар! Уезжать тебе сегодня нельзя. Гибельное предзнаменование! Звезда Марс предсказывает опасность и смерть. Оставайся до пятницы. — Он повернулся к астрологу, который, продолжая что-то высчитывать, концом бородки водил по пергаменту. — А что можно сказать о пятнице, звездочет?

— Все хорошо, мудрейший из мудрейших! — отозвался астролог. — Эту ночь визирю следует провести в Нахраване, а в субботу отправиться далее. Путь открыт. Самое главное — остаться сегодня в Багдаде и не погибнуть. Именно так гласят звезды: остаться в Багдаде и не погибнуть!

Джаафар ибн Яхья не был очень суеверным, но и его смутило дурное предзнаменование.

— Покажи-ка мне, звездочет, где гибельное пересечение линий? — спросил он и, через плечо астролога заглянув в пергамент, пробормотал: — Восемьдесят девять, шестьсот пятьдесят три, противостояние Марса, двести сорок два, семнадцать…

Харун ар-Рашид улыбался: что бы ни насчитал новый хорасанский наместник, спорить с астрологом он не осмелится.

— Твоя правда, звездочет! — воскликнул визирь, выпрямляясь. — Знак зодиака сильно отклонился влево. Ехать надо завтра. О эмир правоверных, ты спас мне жизнь!

Харун ар-Рашид удовлетворенно кивнул головой.

Дворец Аббасы был окружен личной охраной халифа: двери и окна заперты, на воротах опущены защитные решетки, за оградой дежурят стражники.

Мечась по дворцовым покоям, Атба думала о том, как бы ей вырваться в парк. Она не сомневалась в том, что госпожи нет в живых. Оставалось исполнить последнюю волю Аббасы — предупредить визиря, рассказать о происшедшем несчастье…

«Абуль Атахия — вот кто мне поможет! — решила она, подходя к бассейну с прохладной водой, и сразу же засомневалась: — Поможет ли? Он-то и есть виновник катастрофы. Но он любил меня… О, несчастный! Почему он не подошел ко мне, не поговорил откровенно? Зачем, словно вещь, выторговывал у халифа? Вызвать бы его во дворец! Он бы смог добиться моего освобождения. А не разлюбил ли он меня? Прошло столько времени… Тогда понадобится золото… Любовь или золото — вот чем можно подкупить стихотворца. Но где взять золото?»

— Драгоценности Аббасы! — вскрикнула она, вспомнив о резной шкатулке с украшениями, приготовленными к отъезду госпожи. — Драгоценности откроют любые запоры!

Крышка легко поддалась, и на мрамор плиты посыпались ожерелья, тиары, браслеты, черепаховые гребни, кольца, серьги. Засверкали бриллианты, матово переливался жемчуг, всеми оттенками заиграли сапфиры, гранаты, аметисты. Атба схватила попавшееся под руку ожерелье с крупными изумрудами, набросила на голову дорожное покрывало и поспешила к дворцовой пристройке, где, как она заметила, возле выходившей в парк двери дежурил молодой рослый стражник.

Покои, по которым она проходила, пустовали, — испуганные обитатели дворца находились в главных помещениях. Наружная дверь была заперта. Атба постучала. Подождала и, так как никто не ответил, постучала сильней. Послышался лязг поднимаемой решетки, стражник открыл дверь, недовольно буркнул:

— Чего тебе?

Он оглядел тоненькую фигурку и воскликнул в надежде на развлечение:

— Клянусь аллахом, ты стройна, как халифская сабля! Кто такая?

— Выпусти, служивый! Окажи милость! Служанка я… — попросила Атба. Постоянно встречаясь с прислугой, она хорошо знала язык простого люда, нередко использовала его, когда, закутавшись в абу, вместе с госпожой шла к дому Фанхаса.

— Не дозволено, душка, мягкая подушка! Ариф больно крут. Грозил голову снести с плеч. Не могу…

— Ты охранник халифа, ты все можешь! Кто хватится бедной женщины? Какой от ное прок? — уговаривала Атба и поправила съехавшее покрывало.

— О, аллах! И у халифа в гареме не сыщешь такой красавицы! — изумился стражник, увидев ее лицо. — Постой, вроде кто идет… Нет, никого… Но дудки! Приказ есть приказ. На посту я. Не завлекай меня, гурия, слышишь! Приходи вечерком под чинару, что у Багдадского моста, тогда и поговорим.

— Может, и приду, служивый, а может, и нет. О, как я несчастна! Хозяин послал по делу, а я тут словно в мышеловке. Горе мне, горе!

— Не хнычь ты, дурочка! Зачем хозяин-то послал?

— Отнеси, говорит, пергамент госпоже, — врала Атба и сама удивлялась, как это ловко у нее получается. — Я отнесла вот, а уйти не успела. Хозяин хватится… Ох, и достанется мне! Надо бы вернуться, покуда он спит.

— А кто твой хозяин? — полюбопытствовал стражник и подмигнул ей. — Хотел бы я быть на его месте.

— Абуль Атахия, служивый, придворный поэт.

— Знатная птица! И ты должна была вернуться к нему на ночь?

По лицу Атбы разлился румянец.

— Чего молчишь?

— На службе я… Отдала пергамент, получила…

— Что получила? — воскликнул стражник, и глаза его заблестели. — Ах, ты скрытничаешь? Тогда не о чем нам толковать!

— Постой, служивый! Отпусти ты меня, несчастную! Попадет мне от хозяина. Неужто тебе меня не жалко?

— Чего тебя жалеть-то! Хороша куропатка в небе, да в руки не дается.

— Ты шутить изволишь, а я извелась тут вся… Спроси госпожу Аббасу, она подтвердит, я не дворцовая.

— Твою Аббасу отвели к башне, что у крепостной степы. Верно, кровь пустили. Поворачивай-ка ты — кругом! — и жди, когда прибежит хозяин. Он не задержится, плохо ему, видно, спалось ночью-то, — отмахнулся стражник и принялся опускать решетку.

— Я скажу тебе! Слушай! — приглушенно вскрикнула Атба и понизила голос до шепота. — Абуль Атахия пишет стихи только за барыш. Иначе из него не выжмешь ни строчки. Таковы все поэты. Что поделаешь, им бы только хватануть золотишка. Или бабу какую, но это редко. Я-то уж знаю. Вчера хозяин написал касыду, длинную-предлинную, в честь Аббасы. Послал отнести пергамент. Аббаса приняла…

— А как барыш?

— Дала…

— Дала? Где? Покажи!

Атба запустила руку за пояс и вытащила ожерелье. Пробивавшиеся сквозь ячейки решетки лучи света вытягивались в комнате длинными полосами. Крупные, чистой воды изумруды вспыхивали ослепительными зелеными огоньками.

— За одну касыду такое богатство! Дай мне! Я отпущу тебя!

Стражник, словно завороженный, попытался схватить ожерелье. Атба отпрянула. Блеск камней исчез на мгновение и снова вспыхнул.

— Что я скажу хозяину? Ты с ума сошел!

— Соври, что Аббаса ничего не дала!

— Не поверит он…

— Правду-то ему не узнать. Соври! А сами давай разломаем… Мне половину, тебе половину!

Переступив порог, Атба протянула ожерелье. Стражник вцепился в него, рванул к себе. Серебряные нити не выдержали и лопнули. В руках у Атбы остался маленький обломок бесценного украшения.

Зато она была на свободе.

В Нахраван спешил гонец предупредить о небольшой задержке с отъездом, а Джаафар ибн Яхья уселся за пышно убранный стол отпраздновать последний день своего пребывания в Багдаде. После вина и яств ему захотелось насладиться музыкой.

— Не сбежали ли певцы от низверженного визиря? — спросил он, поводя вокруг осоловевшим взором. — Остался кто-нибудь?

— Как не остаться, мой господин! — воскликнул эмир увеселений. — Твоего распоряжения ждет Абу Закар.

— О, Абу Закар! Люблю я его! Хоть он и слепой, а видит дальше других. Хорошо сочиняет песни! Впусти его!

Раб-поводырь привел слепого, усадил на шелковую подушку. Полукругом расположились наложницы с лютнями.

Давно уже Абу Закар раскусил халифа Харуна ар-Рашида. Не доверяя ему, слепой тщательно обдумывал фразы, которые эмир правоверных говорил, старался угадать, чем они вызваны, каков их истинный смысл. По внешним признакам — по настроению, по едва уловимым интонациям голоса — научился он угадывать истинные побуждения халифа. Поутру Абу Закар заметил, что халиф производит впечатление человека, проведшего бессонную ночь и озабоченного, но изо всех сил старающегося показать, что он доволен и весел. Дважды спрашивал халиф, не ходят ли по городу какие-нибудь слухи. К чему бы это? Когда Ибрагим аль-Мосули, видно тоже почуявший неладное, спросил, верно ли, что новым визирем станет аль-Фадль ибн ар-Рабиа, а Бармекиды будут отстранены от власти, Харун ар-Рашид прикрикнул на него. Халиф был явно недоволен вопросом, и ответ его: «Какая глупость! Бармекиды необходимы государству!» — звучал неискренне. Он сам это, видимо, почувствовал и, желая скрыть, стал подробно описывать их заслуги ¹. Преувеличивал, лишь бы никто не заподозрил… Что именно? Каковы его тайные намерения? Чем объяснить слухи, будто дворец Аббасы окружен халифской стражей?

Слепой певец чувствовал, что над Джаафаром ибн Яхьей нависла опасность. Все это и привело Абу Закара в Шемассийский дворец. Очутившись в покоях визиря, он тронул струны и запел[37]:

Визиря не на шутку встревожила песня. Он хотел было расспросить Абу Закара, но в зал вошел привратник-эфиоп и молча остановился перед столом.

— Говори! — приказал Джаафар ибн Яхья.

— Тебя спрашивает Масрур, мой господин.

— Палач? Ты не перепутал?

— Никак нет, мой господин.

— Уж не хочет ли он выпить с нами? — пошутил визирь. — Впусти его!

Привратник распахнул двери.

Придерживая саблю, Масрур прошел по залу и склонился в низком поклоне.

— Что привело тебя к нам? — спросил Джаафар ибн Яхья, внимательно наблюдая за ним.

— Халиф так и думал, что у вас тут пиршество, и огорчался, что придется тебя потревожить. Он призывает тебя в замок Вечности.

— Меня? Но я только что у него был, мы распрощались.

— Прибыл посол из Хорасана. Халиф хочет посоветоваться с тобой.

— А я-то думал, мы никогда больше не увидимся! — пробормотал визирь, подавая знак, чтобы ему принесли официальный военный костюм и саблю.

Когда отряд подвыпивших всадников, выехав из Шемассийского дворца, свернул на дорогу, шедшую к замку Вечности, по тропинке от Тигра наперерез им выбежала женщина. Завидев кавалькаду во главе с Джаафаром ибн Яхьей, она замахала руками, закричала. Но расстояние было слишком большим. Всадники исчезли за поворотом, а женщина, выбравшись на дорогу, по которой они проскакали, упала ничком в дорожную пыль и зарыдала.

Кавалькада растянулась: впереди всех — Масрур, он был за проводника, за ним скакал визирь, потом охрана. От выпитого вина кружилась голова, и бешеная скачка пришлась визирю как нельзя более по душе.

Перед замком Вечности он обогнал палача и первым влетел в раскрывшиеся при его приближении ворота наружной крепостной стены. Не снижая скорости, миновал вторые ворота, третьи… В недоумении увидел сооруженный за каких-нибудь два-три часа огромный турецкий шатер, повернул коня и только теперь понял, в какую попал ловушку. Расчет был дьявольски прост: увлечь его скачкой, тем временем свита отстанет — ей не положено скакать ни впереди его, ни рядом, — и когда он минует ворота, закрыть их. Масрур на ходу крикнул стражникам, те быстро опустили защитные решетки, и вся охрана визиря оказалась отрезанной от него.

Джаафар ибн Яхья соскочил с лошади. С трех сторон двора на него надвигались вооруженные негры, человек сорок. Надрывно скрипели запираемые ворота. Полог над входом в шатер дернулся и поднялся, открывая приготовленную в глубине его плаху.

— Приказ халифа! — прокричал Масрур, спешиваясь. — Я должен убить тебя, визирь!

Джаафар ибн Яхья схватился за саблю. И сразу же сорок негров подняли копья. Он понял, что сопротивляться бесполезно, надо выиграть время, и возопил, вздымая руки к небу:

— О небеса! Прошу милости!

Быстро опустил руки. Земные заботы были важнее. Опьянение прошло, будто его и не бывало.

— Масрур! — воскликнул он, приняв решение. — Ты разумный человек! Я богат, а служба твоя не вечна. Тысяча тысяч динаров за то, что ты выпустишь меня отсюда. Тысяча тысяч динаров и добрый скакун в придачу. Тебя никто не догонит. Соглашайся! У себя в Фергане ты будешь первым богачом.

— Преданный слуга не берет денег! — ответил палач.

— Смотри не промахнись! Такой случай бывает в жизни однажды. А деньги берут все. Даю половину моих богатств. Слышишь? По-ло-ви-ну!

— Не возьму!

— Молодец! — похвалил визирь, тут же меняя тактику. — Я так и думал, что ты откажешься! Уважаю тебя с этой минуты. Проводи меня к Харуну ар-Рашиду. Мне нужно поговорить с ним, я убежден, что все уладится.

— Халиф не приказывал тебя пускать к нему. Он приказал принести твою голову.

— Э, ты же знаешь халифа, в припадке гнева он мог отдать приказ, о котором потом пожалеет. Может быть, уже пожалел. Ступай к нему и скажи, что я мертв! Если он выразит сожаление, признайся во всем. За одно это отдаю половину богатств. Они — твои!

Предложение это ошеломило Масрура. Оно не вело к предательству. Он ничего не терял. Ровным счетом ничего! Харун ар-Рашид действительно мог изменить решение. Такое случалось… Почему бы и не попробовать счастья?

Он кивнул головой, молча отобрал у визиря саблю, провел в шатер, приказал неграм стеречь пленника и ушел.

Джаафар ибн Яхья погрузился в раздумье. Он раскаивался, что не уехал из Багдада, поверил, что халиф милостиво отпустил его в Хорасан. Как он обманулся! Надо было рвать отношения, рвать немедленно, а не пытаться их наладить. Теперь на помощь рассчитывать нечего, надо самому попытаться вырваться отсюда! Аббаса ждет… О дорогая, ты даже и не догадываешься, в какую западню я попал! Зачем человеку власть? В чем смысл человеческого существования? Не в том ли, чтобы жить в покое и тишине? Разве спокойствие не есть счастье? Казалось, близка счастливая, безмятежная пора, и вдруг…

У входа показалась приземистая фигура. Джаафар ибн Яхья глянул на вошедшего палача и по его насупленным бровям понял все. Будто сквозь дрему услышал слова, которые палач мог бы и не говорить:

— Я сказал халифу, что ты убит. Он приказал принести твою голову.

Невероятным усилием воли визирь стряхнул оцепенение и властно приказал:

— Постой!

Он пошел навстречу Масруру, не спуская глаз с сабли, которая болталась у того на боку.

— Что-то я хотел тебе сказать… Нет, не о пощаде… Что решено, то решено. Ах да, вспомнил! Аббаса! Халиф и ее намеревается казнить?

Рукоятка была совсем близко.

— Аббаса мертва, — произнес палач.

— Ты лжешь, негодяй!

Визирь прыгнул на Масрура, схватил саблю и в тот же момент, глянув в округлившиеся от ужаса глаза ферганца, понял, что тот сказал правду. Пальцы его разжались.

— А-а-а!

Исторгнувшийся из груди крик походил на вопль смертельно раненного животного.

Все было кончено. Жизнь утратила смысл. Джаафар ибн Яхья склонился над плахой. Впервые в жизни глаза визиря были влажны от слез.

— Аббаса мертва! Убей меня, палач! Прошу тебя, убей!

Халиф видел, что палач лжет ему. Но он понимал: визирь находится в замке Вечности, и это главное. Время для захвата Джаафара ибн Яхьи было выбрано удачно. Ни спешить, ни медлить было нельзя. Зачем было спешить? Хорошо, что визирь выпил по случаю исполнения своих желаний, теперь с ним легче справиться. А промедление грозило тем, что он пронюхает об убийстве Аббасы, организует защиту, позовет Бармекидов и сторонников из Нахравана, и тогда начнется междоусобица.

Теребя бороду, Харун ар-Рашид метался по спальне, грозил кулаком.

— Убить! Немедленно!

Тут же кричал:

— Нет, подождать!

Затем повторял снова:

— Обезглавить! Конечно, обезглавить!

Коромысло весов, на которых колебались его решения, склонялось то в одну сторону, то в другую.

На стене висел пышный ковер. Халиф внезапно остановился перед ним, тупо уставился на вытканное изречение. Замысловатая вязь сплеталась в его сознании в уродливую черную паутину. Медленно разматывалась она, и халиф мог прочесть слова стихотворения:

Вошел Масрур, держа на серебряном подносе окровавленную голову. Харун ар-Рашид побледнел. С подноса на него смотрели еще не успевшие остекленеть глаза.

— О брат мой Джаафар! — воскликнул он с пафосом. — Не думал я, что конец твой будет таков. Ай, ай, зачем ты не выполнил наш уговор? Помнишь: признавать только мое право, единственное право в халифате, делать только то, что мне угодно? А ты? Аллах знает, что возомнил ты о себе, несчастный! И вот горькие плоды… Печально, не правда ли? И я сожалею… Но ты заслужил свое! Ах ты, вольноотпущенник! Как посмел ты позорить меня?

Халиф нагнулся над подносом, который палач поставил на столик, схватил палочку черного дерева и провел по оскаленным зубам головы: та-та-та-та — раздались звуки.

— Ага, несчастный! Запросил прощения? Поздно! Вот тебе, вот!

Та-та-та-та…

У Масрура перехватило дыхание.

Неожиданно раздался стук в двери.

— Приветствую тебя, о эмир правоверных! Можно войти?

У говорившего эти слова старчески дребезжал голос. Это был шейх Исмаил.

Харун ар-Рашид подал знак палачу, подождал, пока тот, схватив поднос, выбежал через потайной ход, и тогда проговорил, засовывая под тахту палочку черного дерева, словно преступник, прячущий улики.

— И тебя приветствую, дядюшка! Рад видеть!

Шейх Исмаил был уже в опочивальне. Он вошел, не дожидаясь приглашения, бессильно опустился на подушку. Дыхание у него было с присвистом, какое бывает у стариков после быстрой ходьбы пли когда они взволнованы.

Халиф поднялся.

— Что с тобой, дядюшка?

— О, эмир правоверных! — задыхаясь, сказал шейх Исмаил. — Я воспользовался твоим позволением, явился без доклада. Старший привратник пропустил меня…

— Так и положено, дядюшка. Я приказал. Но что же все-таки произошло? Чем ты обеспокоен? Рассказывай!

— В городе тревожно, халиф. Бармекиды волнуются…

— Премного тебе благодарен! — перебил старца Харун ар-Рашид. — Я уже принял меры. Поверь, Бармекиды скоро успокоятся, все до единого, очень скоро…

Шейх Исмаил вскинул вверх руки.

— Пощады, о эмир правоверных! Пощады! Отмени казнь!

— Казнь? — переспросил халиф. — Ах, ты имеешь в виду Джаафара…

— Да, визиря! Он должен жить! В интересах халифата!

— Увы, дядюшка…

— Ты убил его?! — вскричал шейх Исмаил, вскакивая с подушки. Глаза у него засверкали, как у молодого наездника.

— Ты не совсем прав, дядюшка, — медленно протянул Харун ар-Рашид, поражаясь пылкости, которую проявил обычно невозмутимый хашимит, — визиря убила его собственная подлость.

— Нет, это ты убил его! Ты! — горячился шейх Исмаил. — Убил достойнейшего человека!

— Молчать! — загремел халиф, едва сдерживаясь, чтобы не позвать слуг и не вытолкать из замка родного дядю. Впрочем, такой поступок опозорил бы его — он понимал это. Голос его смягчился: — Мой визирь предал меня, дядюшка. Наказание, которое он понес, заслужено.

— Аббаса тоже тебя предала? Куда она исчезла? А?

— Это мое личное дело, — отрезал халиф. — Оно не касается политики. Женщину нельзя уподоблять государственному мужу.

— Почему ты не отправил визиря в Хорасан, как обещал? — вопрошал шейх Исмаил. — Джаафар ибн Яхья принес бы пользу халифату, поднял хозяйство вилайета, способствовал бы развитию там наук и искусств.

— Он посеял бы смуту, — медленно проговорил Харун ар-Рашид. — Осторожность и предусмотрительность предупреждают опасность. Рисковать Хорасаном (не приведи аллах, если он отколется от халифата!) — чистое безумие.

— А то, что ты сделал, не безумие? Еще хуже! Преступление! Больше не жди от меня ни советов, ни искренности. Убийство визиря и то, что теперь, я вижу, ты замышляешь сделать, тебе не простят ни ныне живущие, ни потомки. Вместе с визирем ты убил и мою дружбу. Отныне я буду исполнять обет молчания. Думы мои и тайны останутся при мне! Да будет аллах тому свидетелем!

Харун ар-Рашид изменился в лице, но быстро овладел собой и спокойно проговорил:

— Дядюшка, ты никогда не узнаешь, в чем виноват визирь, за что поплатился головой. Освобождение аль-Аляви, стяжательство — все это пустяки. Поверь мне в последний раз: если бы визирь воскрес, я бы убил его вторично! Вот какая у меня к нему ненависть! А больше я тебе ничего не скажу. — Халиф глубоко вздохнул и закончил: — Ступай, дядюшка! Я должен совершить омовение и сотворить молитву. Сегодня пятница. Меня ждут в мечети.

Первыми из Бармекидов среди бела дня были схвачены отец и брат Джаафара ибн Яхьи. Это послужило сигналом к началу погромов. Шемассийский дворец был разграблен, обитатели его перебиты. Та же участь постигла и другие бармекидские дворцы и дома. В Нахраване явившиеся под предлогом проводов визиря стражники из особой охраны халифа захватили лагерь. Избиение Бармекидов и их сторонников продолжалось повсеместно. В тот день тысячи безвинных людей обрели гибель. Оставшиеся в живых, чудом уцелевшие были заточены в темницы, брошены в подземелья, изгнаны с насиженных мест, обречены на скитания и медленную голодную смерть[38]. Их земли, богатства, рабы перешли к халифу. На поспешно собранном меджлисе запрещено было даже упоминать имена убитых, изгнанных и заточенных.

Зубейда торжествовала. Мечты ее полностью осуществились. В субботу утром к халифу были приведены сыновья визиря — Хасан и Хусейн.

Еще разгоряченные внезапно прерванной игрой, веселые и шаловливые мальчики увидели сидящего на тахте пышно разодетого незнакомого мужчину и подбежали к нему. Через несколько минут младший гладил бороду Харуна ар-Рашида, а старший — он, как и полагается, был похрабрее — взобрался ему на плечи.

— Как вас зовут, дети? — едва выдавливая из себя слова, спросил халиф и с ужасом заметил, что один мальчик похож на него, а второй — на Аббасу.

— Я Хасан!

— А я Хусейн!

— Хусейн и Хасан! Хасан и Хусейн! — баловались дети, перекрикивая друг друга.

«Неужели я убью их?! О, аллах! „Убийца!“ — крикнула мне Аббаса. Убийца?! Нет, нет! Невинные создания, племянники, они будут жить! — Халиф переводил взгляд с Хусейна, в котором, казалось, воплотилась сестра, на Хасана, в котором он узнавал самого себя в далекие годы детства. — Однако что со мной? Я простил нанесенное оскорбление? Нет, такое не забывается. Они — мой стыд и позор! Живое свидетельство…»

— Масрур! — крикнул он, сбрасывая с плеч Хасана и отталкивая Хусейна.

— Я здесь, мой господин!

— Возьми ключ, который я тебе дал, сейчас же проведи их… ты знаешь куда… обоих… пусть выроют… рядом… поменьше… Ты понял?

— Как не понять, мой господин!

— Ступай, мой верный слуга!

Он хлопнул Масрура по плечу, глянул на испуганных детей и отвернулся, чтобы скрыть внезапно выступившие на глаза слезы.

Трудно сказать, почему заплакал эмир правоверных; то ли это были слезы поздней жалости и раскаяния, то ли слезы ненависти и злобы…

В проеме окна синели воды Тигра. Вдали, на Багдадском мосту, что-то чернело, — это было посаженное на кол тело визиря.

Стр. 17. Меджлис — собрание, общество, заседание.

Абу Джаафар аль-Мансур — второй аббасидский халиф, основатель Багдада (вступил на престол в 754 г., умер в 775 г.).

Дар ар-Ракик — дословно «жилище рабов».

Стр. 18. Аба — шерстяная одежда, род плаща.

Дирхем — серебряная монета, содержит 3,12 грамма серебра.

Стр. 19. Кабкабы — грубые башмаки, часто на деревянной подошве.

Хиджаз — часть Аравийского полуострова, где находятся Мекка и Медина.

Стр. 22. Ясриб — старое название города Медины.

Омейяды — династия арабских халифов, правившая с 661 по 750 г.

Аббасиды — династия арабских халифов, правившая с 750 по 1258 г.

Ас-Саффах — дословно «обильно изливающий» (имеется в виду обильно изливающий щедрость, второе значение — обильно проливающий кровь).

Шииты — члены религиозного течения внутри ислама; шии выступали против официальной религии.

Маан ибн Заида — омейядский военачальник, которого пощадил халиф аль-Мансур за то, что Маан ибн Заида защитил его от восставших хорасанцев.

Диван — канцелярия, ведомство.

Стр. 23. Ар-Русафа — местность возле Багдада, сейчас район города.

Вилайет — административная единица в странах Ближнего Востока — округ, район.

Стр. 24. Хадисы — предания о делах и речах пророка Мухаммеда и его сподвижников. Знаменитые рассказчики знали на память тысячи и более хадисов.

Касыда — поэма.

Стр. 25. Шибр — мера длины, равная 22,5 см.

Стр. 26. Динар — золотая монета.

Хиджра — мусульманское летосчисление, ведется с 662 г. (год переселения пророка Мухаммеда из Мекки в Медину и создания мусульманской общины).

Абу Нувас — известный арабский поэт (родился около 747–762 гг., умер около 814 г.), стихи которого популярны до настоящего времени.

Дети вчерашних наложниц пользовались правами свободных людей — Согласно мусульманскому законодательству, ребенок рабыни, родившийся от мусульманина, становился свободным. После его рождения мать нельзя было продавать. В случае смерти мусульманина, бывшею отцом ребенка, мать ребенка также обретала свободу.

Хашимиты — по преданию, потомки Хашима, прапрадеда пророка Мухаммеда.

Стр. 27. …была вольноотпущенницей. — Для арабского средневековья характерно преклонение перед кровью отца и полное пренебрежение к крови матери.

Яхья ибн Халид аль-Бармеки способствовал восшествию на престол Харуна ар-Рашида.

Стр. 28. толпились возле мечетей. — В большинстве своем мечети были открыты круглые сутки.

Стр. 29. Сейида — госпожа.

Стр. 30. Ноуруз — день персидского нового года.

Стр. 31. «Айн», «гайн», «каф» и «кяф» — наиболее трудно произносимые буквы арабского алфавита.

Стр. 35. Сукейна — одна из красивейших женщин эпохи. На арабском Востоке распространена поговорка: «Проходит все, как красота Сукейны».

Хусейн — сын халифа Али, правившего с 657 по 661 г.

Тугра — головное украшение пз драгоценных камней, знак принадлежности к роду халифов. Тугру носили преимущественно женщины.

Виссон — дорогой, тонкий и очень прочный материал, изготавливавшийся из биссуса — шелковистых нитей, которые добывались из двустворчатых раковин особой разновидности.

Стр. 37. Сувар — браслет, надеваемый на запястье. Думмодж — браслет, надеваемый выше локтя.

Стр. 38. Мужчина имеет несколько жен, забавляется с рабынями и наложницами, — Мусульманину разрешалось иметь четырех законных жен. Количество наложниц не ограничивалось.

Стр. 39. …полагалась страшная казнь. — За разглашение халифской тайпы полагалась мучительная казнь: месопотамских навозных жуков сажали на голову осужденного, сверху голову повязывали плотной ярко-красной повязкой; примерно через час жуки вгрызались в мозг жертвы.

Стр. 40. Всемилостивый и всемилосердный — эпитеты аллаха.

Стр. 44. Имраа — женщина.

Стр. 45. Наали — род сандалий.

Стр. 50. Я поклялся, что ты сядешь! — Согласно ритуалу, это выражение произносили тогда, когда надо было усадить человека более низкого ранга.

Стр. 54. Белые евнухи — самые дорогие рабы. Мусульманское законодательство запрещало кастрацию, в связи с чем мусульмане лишь покупали кастратов, в то время как операцию выполняли христиане (часто в монастырях), превратив это в доходный промысел.

Стр. 55. Гиляля — домашнее женское одеяние, род нижней рубашки.

Стр. 56. Айша — племянница жены пророка Мухаммеда.

Нубийские красавицы тоже есть. — Отличавшиеся красотой и грациозностью нубийские девушки ценились дороже остальных негритянок.

Стр. 58. …приятный желтый цвет. — Крашеную одежду носили только рабыни-певицы.

Стр. 59. Певец затребовал кругленькую сумму… — Ибрагим аль-Мосули обучал пению до восьмидесяти рабынь, получая за каждую одну-две тысячи динаров.

Стр. 61. Абуль Фарадж аль-Исфагани (897–967) — арабский писатель, автор «Книги песен».

…строка была ровная и четкая. — Искусству письма в арабском средневековье придавалось особое значение. Известны выражения, которые, если их читать от конца к началу, одновременно содержат ответы; сохранились письма без определенных групп букв; есть записи, которые, если их читать наискосок, являются стихотворениями; имеются письма, которые, в зависимости от толкования, могут быть похвалой или порицанием.

Абу Дахбаль аль-Джумахи (умер в 682 г.). — арабский поэт, родился в Мекке.

Стр. 62. Шербет — прохладительный напиток из фруктовых соков.

Стр. 63. Шариат — мусульманское законодательство.

Ат-Табари (839–923) — арабский историк.

Стр. 64. Ривак — портик с балдахином.

Ибн Халликан (1211–1281) — арабский историк.

Стр. 65. Ибн Абд Раббихи (860–940) — испано-арабский писатель.

Стр. 66. Ариф — воинское звание, «командующий десятью».

Стр. 68. …потянулся целовать полу его джуббы. — Целовать край одежды считалось выражением особого уважения и благодарности.

Стр. 69. Савладжан и гура — игра, напоминающая конное поло. Савладжан — длинная, загнутая на конце палка; гура — мяч.

Чернильница на высоких ножках. — Чернильницы нередко бывали подлинными произведениями искусства, украшались драгоценными камнями, покрывались резьбой.

Стр. 70. Сердар — военачальник.

Ибн аль-Асир (1160–1234) — арабский историк.

Стр. 71. Аль-Итлиди (умер в 1688 г.) — арабский историк и литератор, написавший книгу о Бармекидах.

Стр. 75. …подчеркивал черноту его джуббы и тюрбана. — Черная джубба и тюрбан — официальный наряд Аббасидов.

Стр. 78. …жениться на дочери эмира правоверных. — Имеется в виду женитьба сельджукского султана Тагрульбска (454 г. хиджры).

Стр. 81. У тебя увеличится печень. — Увеличение печени, происходящее от расстройства, считалось отличительной чертой человека и верблюда.

Стр. 86. Джаафар ибн аль-Хади. — Ибн — по-арабски значит «сын».

Стр. 89. Сандарак — хвойное африканское растение, обладающее ароматической смолой.

Тунговое дерево — субтропическое дерево из Китая. Семена этого дерева дают ценное масло.

Стр. 90. «Нун» — двадцать пятая буква арабского алфавита, напоминает молодой месяц.

Алъ-Макари (1591–1631) — арабский историк.

Стр. 91. Аль-Масуди (умер в 956 г.) — арабский историк и географ.

Абуль Фид (1273–1331) — арабский историк и географ.

Ибн Шакир аль-Куту би (1287–1363) — арабский историк и книготорговец.

…время дневного веселья. — То, что мы называем теперь вечеринками, устраивалось тогда в дневное время. В одной касыде говорится, что занималась заря, крпчал петух: «Спешите из утреннюю попойку!».

Стр. 94. Лабх — разновидность акации. Доски из лабха просверливались колышками финиковой пальмы, скреплялись кокосовыми волокнами и для прочности около года выдерживались в воде.

Стр. 95. Куфический шрифт — старинный арабский монументальный шрифт.

Кайим — руководитель, воспитатель; надсмотрщик.

Хатам ат-Таи — доисламский поэт (умер в 605 г.); прославился необычайной щедростью. Его имя вошло в поговорку. Даже теперь, желая кого-либо поблагодарить за подарок, араб говорит: «Ты щедрее Хатима!».

Стр. 98. Ребаб — трехструнный музыкальный инструмент.

Стр. 99. Сулаф — вино, загустевшее от длительной выдержки.

…блюда, наполненные фруктами, произрастающими без косточек… — Угощать фруктами, имеющими косточки, считалось неприличным.

…и другими вкусными яствами. — Только сладких блюд подавалось до тридцати. Из сахара делались настоящие дворцы, украшавшие стол. Кухня одного визиря ежедневно потребляла девяносто овец, тридцать ягнят, по двести штук кур, куропаток в голубей.

Стр. 102. …кончики пальцев были выкрашены хной… — Хна широко использовалась в косметических целях. Согласно поговорке, одна четверть дирхема, истраченная на хну, делала рабыню на сто дирхемов дороже.

…ослепительной белизной сверкали зубы… — Зубы отбеливали при помощи едкого калия с сахаром.

Стр. 105. Тунбур — разновидность гитары.

Стр. 110. Мухаммед ибн ат-Туктуки (родился около 1262 г.) — арабский историк.

Шейх — старец, глава племени; уважаемый человек.

Стр. 115. Может быть, яд… — В распоряжении дворцовой знати имелось множество быстро или медленно действующих ядов. Для умерщвления применялся также мелко истолченный алмаз.

Стр. 117. …библиотеки, равных которым нет в мире… — Известны библиотеки, насчитывавшие до ста тысяч томов, для перевозки которых требовались многие сотни и тысячи верблюжьих тюков. Чернильницы, тростник для письма и бумагу неимущим посетителям библиотек нередко выдавали бесплатно.

«Аль-Маджисти» (русское название «Алмагест») — перевод книги Клавдия Птоломея о системе мироздания.

Стр. 119. …двадцать семь миллионов динаров… — Наследство в виде звонкой монеты, оставленное Харуном ар-Рашидом, превысило сорок восемь миллионов динаров.

Стр. 127. Имя Зубейда имеет в основе тот же корень, что и «зубда» (сливки).

Стр. 128. Кааба — главная мусульманская святыня в Мекке.

Аль-Джахиз (умер в 868 г.) — арабский писатель.

Стр. 129. …на армянском ковре… — Армянские ковры считались самыми дорогими.

Ат-Танухи (941–994) — арабский писатель.

Стр. 131. Сура — глава корана.

Стр. 134. …чем он душится… — Для приготовления благовоний широко использовалось масло из лотоса, лилий, карликовой пальмы и нарциссов.

Стр. 140. Ат-Туртуши (1059–1126) — арабский историк и литератор.

Стр. 142. Самсама — арабская сабля из высокопрочной стали.

Амр ибн Маади Кариб (умер в 641 г.) — доисламский йеменский поэт и воин.

Стр. 145. Грубошератный плащ Мухаммеда — плащ, якобы принадлежавший пророку Мухаммеду; религиозная реликвия.

Стр. 153. Ритль — мера объема, немногим менее 0,5 литра.

Стр. 158. Абд аль-Мелик аль-Асмаи (740–828) — известный языковед из Басры.

Маамар Абу Убейда (728–825) — филолог из Басры.

Абу аль-Хасан Али аль-Кисаи (731–806) — филолог, воспитатель аль-Амипа и аль-Мамуна.

Мерван ибн Абу Хафса (721–798) — багдадский поэт иудейского происхождения.

Стр. 159. …при убийстве святого Хусейна! — Согласно традиционным мусульманским представлениям, присутствовавшие при убийстве святого Хусейна и не защитившие его считались закоренелыми грешниками.

Зарира — ароматический порошок из индийского тростника.

Стр. 160. Каранфулэ — гвоздика.

Стр. 161. Кутраббульское вино — один из самых дорогих сортов виноградных вин. Кутраббуль — селение близ Багдада, славившееся своими виноградниками.

Стр. 162. Устав — мастер, учитель.

Стр. 171. Говорил больше халиф. — За столом полагалось говорить хозяину, чтобы гости могли спокойно есть.

Стр. 174. Мухаммед ибн ат-Тиктики (родился в 1292 г.) — арабский историк.

Стр. 176. …земля была усыпана финиками… — В некоторых местностях обычай запрещал подбирать опавшие плоды, которые полагалось оставлять беднякам. Исторические хроники содержат записи о том, что в богатом финиками Кермане при сильном ветре «беднякам доставалось больше плодов, чем их владельцам».

Стр. 191. Город пророка — Медина.

Стр. 195. Ах, у нее сыновья? — Рождение мальчиков считалось добрым предзнаменованием. Рождение девочек нередко воспринималось как проклятие; известны случаи, когда новорожденных девочек живыми закапывали в песок.

Стр. 196. Египетское полотно во времена арабского средневековья считалось лучшим.

Стр. 200. …он не соблазнял меня… — Согласно шариату, человеку, соблазнившему женщину, полагалась смертная казнь.

Стр. 205. Коран Османа — по преданию, список корана, обагренный кровью халифа Османа (644–656), павшего от руки политического убийцы; мусульманская святыня.

Стр. 221. Пятница — согласно мусульманским верованиям, является священным днем; соответствует христианскому воскресенью.

И. Лебединский

Редактор И. Толстая

Художественный редактор А. Гасников

Технический редактор М. Андреева

Корректор Л. Никульшина

Сдано в набор 13/IV 1970 г. Подписано к печати 6/VIII 1970 г. Тип. бумага № 1. Формат 84X108 1/32—7,25 печ. л. 12,18 усл. печ. л. Уч. — изд. л. 12,47 Тираж 50 000 экз.

Заказ № 574. Цена 59 к.

Издательство «Художественная литература», Ленинградское отделение, Ленинград, Невский пр., 28.

Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография № 2 имени Евгении Соколовой Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР. Измайловский пр., 29.

Эти произведения были, в частности, хорошо известны в древнерусской литературе, первое под названием «Стефанит и Ихнилат», второе — «Повесть об Акпре премудром».

О нем и об арабском историческом романе вообще см.: И. Ю. Крачковский, Исторический роман в современной арабской литературе. — Избранные сочинения, т. III, изд-во АН СССР, М. — Л. 1956, стр. 19–46; Э. Г. Араслы, Джирджи Зейдан и арабский исторический роман, изд-во «Наука,» М. 1967.

Первоначально халиф (наместник пророка) сосредоточивал в своих руках и светскую и духовную власть, считаясь в первую очередь религиозным главой.

Стихи в романе переведены Г. Шмаковым.

Об этом свидетельствует Абуль Фарадж аль-Исфагапи. (Все подстрочные примечания принадлежат автору.)

Об этом свидетельствует ат-Табари.

Об этом свидетельствует Иби Халликан.

Об этом свидетельствует Ибн Абд Раббихи.

Об этом свидетельствует Ибн аль-Асир.

Об этом свидетельствует аль-Итлиди.

Об этом свидетельствует аль-Макари.

Об этом свидетельствуют аль-Масуди, Абуль Фид и Иби Шакир аль-Кутуби.

Воронами аль-Амин называл чернокожих евнухов. Об этом свидетельствует Ибн аль-Асир.

Стихи из поэтической антологии «Драгоценное ожерелье» Ибн Абд Раббихи.

Об этом свидетельствует Мухаммед ибн ат-Туктуки.

Игра слов: Фадль по-арабски означает «достоинство», «заслуга». (Прим. переводчика.)

Об этом свидетельствует Ибн Абд Раббихи.

Об этом свидетельствует аль-Масуди.

Об этом свидетельствует Ибн Халликан.

Об этом свидетельствует аль-Джахиз.

Об этом свидетельствует ат-Танухи.

Об этом свидетельствует аль-Масуди.

Об этом свидетельствует аль-Итлиди.

Стихи взяты из исторических сочинений Ибн Халликана и аль-Итлиди.

Об этом свидетельствует Абуль Фарадж аль-Исфагаии.

Об этом свидетельствует аль-Масуди.

Об этом свидетельствует аль-Джахиз.

Об этом свидетельствует аль-Итлиди.

Об этом свидетельствуют Ибн Абд Раббихи и ат-Туртуши.

Об этом свидетельствует Ибн Абд Раббихи.

Об этом свидетельствует Ибп Халликан.

Стихи взяты из исторического сочинения аль-Масуди.

Об этом свидетельствует аль-Итлиди.

Об этом свидетельствует Ибн аль-Асир.

Об этом свидетельствует Мухаммед ибн ат-Тиктики.

Об этом свидетельствует Абуль Фарадж аль-Исфагани.

Стихи взяты из исторических сочинений Ибн Халликана.

Об этом свидетельствуют аль-Итлиди и Ибн Халликан.