О нем говорят: если он просто сидит за столом, на фоне голой стены, – это уже целая пьеса. В газетах его нередко называют «художником театрального искусства» и «интеллигентом среди актеров». Он входит в число звезд, чаще всех появлявшихся на китайской театральной сцене, и по-прежнему продолжает играть.

Как актер Пу Цуньсинь родился в Пекинском народном художественном театре и вырос в нем же. Мечта об актерской стезе была у него в крови. На сцене он всегда предельно честен и чист, ему не нужны шаблонные приемы, чтобы играть. Зрители навсегда запомнили изысканно-элегантного Чэнь Иня в «Последних аристократах», прямого и принципиального Гао Тяня, начальника управления общественной безопасности из телесериала «Героям не о чем сожалеть», полного отваги и достоинства старого солдата Чан Сые из пьесы «Чайная», героя, ставшего врагом аристократа-генерала в трагедии «Полководец Кориолан», и многие другие роли, сыгранные этим актером. Для него выход на сцену – то же самое, чем было для Ли Бо возвращение в край гор и рек: возможность петь во весь голос, пить вволю и дышать полной грудью.

Пока он на сцене, всё остальное мишура. А за пределами сцены Пу Цуньсинь такой же – честный, чуткий и добрый. Близкие люди видят в нем олицетворение справедливости. Он первым из известных деятелей кино и телевидения материкового Китая снялся в благотворительной рекламе для заболевших СПИДом. Говорят, что самое тр удное – найти свой свет, луч, по которому хочется идти всю жизнь. Для Пу Цуньсиня этот свет горит ярко, и он идет к нему, никуда не сворачивая…

Дун Цин: Вы принесли с собой сегодня сборник эссе Лао Шэ…[5]

Пу Цуньсинь: Да. У этого писателя, которого я очень уважаю, есть эссе «Учитель Цзунъюэ» – простое, короткое, спокойное. Прочитав его, испытываешь прилив благодарности и любви к тем, кто когда-то тебе помог.

Дун Цин: Лао Шэ встретил Учителя Цзунъюэ, когда ему было девять или десять лет. Если бы не эта встреча, может быть, и не было бы Лао Шэ?

Пу Цуньсинь: Да. Учитель Цзунъюэ во многом был исключительным человеком. Он помогал бедным, всегда легко и непринужденно: «Всё раздай до конца, всё вернется». Благодаря своему наставнику Лао Шэ смог учиться, а потом участвовать в его благотворительных делах. Подумайте: в начале прошлого века, когда Китай был нищим и отсталым, у нас были такие люди, как Учитель Цзунъюэ. Когда семья пришла в упадок, он ушел из дома, стал монахом, но продолжал делать добро и по-прежнему радостно улыбался…

Дун Цин: А в вашей жизни были такие люди? Можно ли сказать: не будь их, не было бы и Пу Цуньсиня?

Пу Цуньсинь: В детстве я был калекой. Мало кто знает, что в начальной школе у меня было прозвище «Хромой Пу». С этой кличкой, ловя косые взгляды одноклассников, я доковылял до третьего класса, а потом отец нашел в больнице «Цзишуйтань» доктора Жун Говэя. Он сделал мне операцию, выпрямил мою ногу. Вскоре я смог быть как все, даже медленно бегать и кое-как играть с мячом. А если очень старался, то со стороны было вообще ничего не заметно.

Дун Цин: Вас, наверное, из-за этого много обижали?

Пу Цуньсинь: Я сейчас уже не помню такого, чтобы обижали. Просто я понимал, что не могу быть как другие дети, чувствовал свою ущербность. Например, на уроке физкультуры проходят соревнования по бегу. Все разбиваются на команды, а тебя никто не хочет брать к себе: «Не надо его, не надо! Мы с ним обязательно проиграем!» Другим веселье, а ты в нем не участвуешь – бегаешь плохо, прыгнуть не можешь… Кличка «Хромой Пу» осталась за мной, даже когда я вылечился. Поэтому я так мечтал пойти в среднюю школу – надеялся, что поступлю туда, и тогда…

Дун Цин: Там будут другие ученики?

Пу Цуньсинь: Ну да. Ясно помню, что так и думал. Но после операции, которую сделал доктор Жун, моя судьба изменилась: мне стало очень легко скрывать свой недостаток – и так до сегодняшнего дня. Когда я прочел рассказ Лао Шэ про Учителя Цзунъюэ и чувство благодарности к нему, я спросил себя: а кому благодарен я? Очень-очень многим. Но раньше всего и прежде всего по-настоящему мне помог именно доктор Жун Говэй.

Дун Цин: То есть если бы не доктор Жун, благодаря которому у вас появилась возможность расти как здоровые дети, на сцене не появился бы Пу Цуньсинь?

Пу Цуньсинь: Ну конечно. Я должен благодарить и своего отца – за то, что он в нужный момент помог мне полюбить книги и учебу. Еще я вспоминаю врача, который помог мне после школы. В то время[6] вернуться в город было просто невозможно, и я пошел со своими документами к врачу, попросил его помочь мне написать заключение как надо. Врач посмотрел и сказал: «Молодому человеку, у которого был детский паралич, не следует находиться в холодном климате Хэйлунцзяна». Я отправился в штаб дивизии, к врачу, положил заключение ему на стол, а он поднял голову и говорит: «Почему ты раньше не приходил?» И поставил штамп. Этот штамп изменил мою жизнь. По решению того врача я уехал из Хэйлунцзяна. Потом театральная трупа политуправления ВВС решила, что я могу работать в искусстве. Потом мой учитель Лань Тянье решил, что я могу без экзаменов поступить в Пекинский народный художественный театр; мой учитель Линь Чжаохуа каким-то образом взял меня в труппу, избавил от заблуждений и ошибок и привел к современному пониманию актерского мастерства, сделал меня тем, кто я есть, – помог стать самим собой. И еще много было таких людей…

Дун Цин: Когда у вас появилась возможность, вы ведь тоже помогли очень многим. Вы участвуете в благотворительных мероприятиях, много делаете для больных СПИДом… Для них вы стали своего рода ангелом-хранителем. Вы, может быть, даже не знаете, насколько это изменило их судьбу.

Пу Цуньсинь: Я думаю, каждый человек на это способен. Нам всем помогают, и мы тоже можем помогать другим. Скольких еще вылечил доктор Жун? Мой пример – только один из многих… По-моему, мы все должны говорить себе: мне помогали, значит, и я должен помогать другим.

Дун Цин: Надо помнить тех, кто нам помог, не считать это само собой разумеющимся. Надо помнить и о том, что, пока у тебя есть силы, ты не должен проходить безучастно мимо чужой беды. Именно это и значит «быть человеком». Возможно, то, что вы нам прочтете сегодня, заставит нас глубже это понять и почувствовать. Кому вы хотели бы посвятить сегодняшнее чтение?

Пу Цуньсинь: Я хотел бы посвятить его доктору Жуну.

Когда я был маленький, наша семья очень нуждалась, и я часто болел. Только в девять лет я пошел учиться. Семья бедная, здоровье слабое; мать и хотела бы отдать меня в школу, да боялась, что обижать будут, а еще больше боялась, что не сможет платить за учебу. Так я и оставался до девяти лет неграмотным – не знал ни одного иероглифа. Может, и всю жизнь не было бы у меня возможности учиться. Мать, конечно, понимала, что это очень важно и нужно, вот только каждый месяц платить за учебу по три – четыре связки монет ей и правда было очень тяжело. Мать была гордая, достоинство для нее очень много значило. Она всё тянула и не могла решиться, а время-то идет, оно никого не ждет. Так, в нерешительности и сомнениях, я и в десять лет, и позже, наверное, не пошел бы в школу. А неграмотный ребенок из бедной семьи, которому уже есть десять лет, самым естественным образом отправился бы заниматься мелкой торговлей – корзины таскать, продавать арахис, или вареный горошек, или вишню какую-нибудь… Для всего прочего без учебы никак. Мать меня любила, но вроде и не была очень уж против, чтобы я не в школу учиться пошел, а ходил бы по улицам с корзинкой и продавал вишню да приносил каждый день сотню-другую монет. Нужда сильнее, чем любовь.

Однажды к нам случайно заглянул дядюшка Лю. Я говорю «случайно», потому что он нечасто к нам заходил. Дядюшка был очень богат, и хотя в сердце своем не делал никаких различий между бедняками и богачами, но из-за его богатства ему весь день не было покоя – некогда было навещать приятелей-бедняков.

Он вошел и сразу увидел меня.

– Сколько лет ребенку? В школу ходит? – спросил он у матери.

Голос у него был такой звучный (выпив, он часто мастерски изображал, «как рычит Золотой Леопард» в исполнении Юй Чжэньтина[7]), одежда такая яркая и красивая, ухоженное лицо такое белое, а глаза такие сверкающие, что я сразу почувствовал себя сильно провинившимся. Наша маленькая комнатка, качающийся столик, табуретки и простой земляной кан[8] тоже, казалось, задрожали от звуков его голоса. Когда мать всё объяснила дядюшке Лю, он тут же объявил:

– Завтра утром я приду и отведу его в школу. Об оплате и книжках ты, уважаемая сестра, не беспокойся!

Сердце мое подпрыгнуло высоко-высоко: ну никак не думал я, что с учебой всё так легко получится!

На другой день я, словно бездомный щенок, бежал в школу вслед за этим богачом. Школа была реформированная, когда-то в ней помещалась частная классическая гимназия, и располагалась она примерно на расстоянии одного ли[9] от нашего дома, в даосском монастыре. Небольшой монастырь так и полнился разными запахами: войдешь в главные Горные врата – и тут же чувствуешь, как сильно тянет дымом, сразу за ним – чем-то сладковатым (там была мастерская, где варили засахаренные фрукты и делали кусковой сахар), а дальше воняет уборной и еще непонятно чем. Школа была в основном помещении монастыря. По бокам главного зала в маленьких комнатках жили даосские монахи и их домочадцы[10]. В большом зале было очень темно и холодно. Фигуры божеств замотаны желтой тканью, на алтарном столе – ритуальная табличка с именем Святого Куна[11]. Ученики сидели лицом на запад – человек тридцать, наверное, или больше. На западной стене висела черная доска, оставшаяся еще от гимназии. Фамилия учителя была Ли, он был средних лет, очень суровый на вид и с очень любящим сердцем. Дядюшка Лю и учитель Ли сначала громко ругались, потом заставили меня поклониться Святому и учителю. Учитель дал мне учебник географии с рифмованными пояснениями и томик «Троесловия»[12]. Так я стал учеником.

После того, как я начал учиться, я часто бывал у дядюшки Лю. Дом у него имел два больших двора, на них несколько десятков построек, все с отдельными выходами. Позади дворов еще был довольно большой сад. Все эти дома, и слева и справа, и впереди и сзади, были его – если выстроить их в одну линию, то получилась бы, наверное, целая улица. Еще ему принадлежали несколько магазинов. Каждый раз, когда я приходил, дядюшка Лю звал меня обедать или угощал такими вкусными штуками, каких я раньше и не видел. Он совершенно не был холоден или сдержан со мной из-за того, что я из бедных, и не кичился тем, что он богач, важный господин.

Когда я из этой частной школы перешел в государственную, дядюшка Лю продолжал мне помогать. К этому времени от его богатств у него не осталось и половины. Он был широким человеком, умел только тратить деньги и не умел их считать. Люди этим пользовались, а он радостно им это позволял; его обманывали, а он отвечал на это улыбкой. Часть его имущества была продана, другую часть обманом растащили. Он не обращал на это внимания, и смех его был по-прежнему громким и звучным.

К тому времени, как я закончил среднюю школу, он уже совершенно обнищал, ничего из имущества у него не осталось, только тот сад позади дома. Впрочем, если бы тогда он очень захотел заняться наведением порядка и розыском своих богатств, то была бы у него еще возможность обеспечить себя хотя бы едой и одеждой, потому что очень многое из его имущества было просто отобрано у него обманом. Однако он не хотел звать юристов. Бедность и богатство были для его сердца совершенно одинаковы. Если бы, скажем, в это время он перестал тратить деньги направо и налево, то мог бы сохранить по крайней мере тот сад и недвижимость за городом. Но он любил делать добрые дела. О себе дядюшка Лю не думал. Как раз в это время мы с ним сошлись очень тесно. Он строил школу для детей из бедных семей, бесплатную столовую, занимался прочей благотворительностью. Когда он раздавал зерно – я шел помогать составлять списки и следить за выдачей. В душе я хорошо понимал: раздавать зерно и деньги – это только продлевать горькую и трудную жизнь бедняков, и этого недостаточно, чтобы уберечь их от смерти. Но когда я видел, как дядюшка Лю радуется, как он искренне всё это делает, я уже не хотел с ним ни о чем спорить, только старался помочь, чем мог. Даже если бы я и спорил, то не переубедил бы его. Чувства сплошь и рядом побеждают рассудок.

Перед тем как я уехал за границу, у дядюшки Лю умер сын. А потом он и свой сад потерял. Он ушел в монастырь, стал монахом, его жена и дочь тоже пошли в монахини. По складу характера ему, похоже, суждено было так или иначе уйти от мирской жизни в религию. Хотя, наблюдая за его жизненными привычками, все думали, что он может только цитировать священные книги да раздавать милостыню буддистам и даосам, но сам ни за что не примет обетов и не уйдет в монахи. А он вдруг ушел. Раньше он ел деликатесы гор и морей, был одет в шелка. Он и в веселые дома ходил, и в азартные игры играл. Теперь он ел один раз в день и носил тонкий летний монашеский халат даже в холода. Но, несмотря на лишения, лицо его было по-прежнему румяное, смеющееся, и голос гремел всё так же. Как глубоко он постиг учение Будды, я сказать не берусь, но знаю, что монахом он был хорошим. Он что знал, то и делал; завершив одно, принимался за другое. Может, ученость его и не была велика, но он исполнял всё так, как, по его пониманию, было должно.

Вскоре после того, как он ушел в монахи, его сделали настоятелем большого монастыря, однако через какое-то время прогнали. Он хотел быть настоящим монахом, поэтому не берег имущество монастыря, а продавал его, чтобы помогать тем, кто нуждался. В монастыре такой настоятель не нужен. Проще говоря, задача настоятеля – увеличивать богатство монастыря, а не бедным помогать. Уйдя из большого монастыря, он стал настоятелем в таком, где вообще не было никакого имущества. Он и сам был без денег, так ему еще приходилось и для всей братии искать пропитание. В это же самое время он обустраивал бесплатную столовую и занимался другими благотворительными делами! Он был нищ, постоянно занят, ел раз в день и самую простую пищу, но по-прежнему весело и звучно смеялся. В его монастыре служб не проводили, и если кто-нибудь приходил и просил помолиться, то он вместе со всеми монахами громко читал священные книги, а платы не брал. Весь день он где-то пропадал, но не забывал про правила и пост; он соблюдал их всё строже и проникал в смысл учения всё глубже и глубже. Днем он был занят делами, где только можно добывал деньги, а вечером в келье занимался самосовершенствованием. Кто видел этого оборванного монаха, не мог бы и представить себе, что прежде он был знатным вельможей, богачом, выросшим в золоте.

В прошлом году, читая священные книги над отошедшим в иной мир монахом, он вдруг закрыл глаза и так сидя и ушел. После сожжения люди нашли на нем много мелких шариков – шэли[13], какие остаются от тел святых, когда их души уходят.

Не было бы его, я, наверное, никогда в жизни не выучился бы читать. Не было бы его, я, может, никогда бы не понял, какая это радость – помогать другим, и как это важно. Стал ли он буддой? Я не знаю. Но я твердо верю, что его решимость и трудный путь вполне соизмеримы с тем, которым прошел Будда. Я много получил от него – и духовно, и материально; сейчас я и правда хотел бы, чтобы он действительно стал буддой и возвышенным духом своим направлял бы меня к добру точно так же, как тридцать пять лет назад вел меня в школу!

Его звали Учитель Цзунъюэ.

Когда дочери Лю Чуаньчжи было семь лет, она спросила у отца: «Папа, кем бы ты хотел быть – большим деревом или маленькой травкой?» Он не задумываясь ответил: «Хочу быть большим деревом и только им».

Лю Чуаньчжи считается одним из самых влиятельных деятелей бизнеса в Китае. В 1984 году, когда ему было уже сорок, он и еще одиннадцать исследователей, работавших в вычислительном центре Академии наук Китая, в маленькой комнатке (двадцать квадратных метров!) основали компанию «Ляньсян», больше известную как Lenovo. Он создал первую китайскую компанию мирового уровня, занимающуюся вычислительной техникой, отвоевал для китайцев территорию в области высоких технологий. У него огромные связи и множество партнеров по всему миру. Хотя его личное богатство значительно меньше, чем у многих магнатов, это нисколько не умаляет его вес и влияние в мире бизнеса. Ма Юнь, основатель компании Alibaba Group, считает Лю Чуаньчжи образцом китайского предпринимателя; Лэй Цзюнь, соучредитель компании Xiaomi, называет его волшебником и «крестным отцом»; Ван Цзяньлинь, основатель Dalian Wanda Group, не раз и не два в любом окружении не стеснялся выражать ему свое уважение и восхищение.

Лю Чуаньчжи – представитель поколения отважных первопроходцев, поднявшихся на волне реформ и открытости. Он видел своими глазами стремительный взлет экономики Китая за последние тридцать лет и сам был его участником. Очень мало было таких, как он, предпринимателей из народа, которые «с нуля» создавали предприятия «для семьи, но без семьи», с самого начала установив для себя незыблемый принцип, «закон Неба»: «Наши дети не будут работать в нашей компании, не будут даже стажерами и практикантами». Может быть, именно благодаря этому железному правилу компания пользуется доверием и уважением. А «второе поколение Лю» – Лю Цин, Лю Чжэнь и Лю Линь – должны искать область приложения своих сил и способностей уже за пределами компании Lenovo.

Дун Цин: Вы очень успешный человек. Помните ли вы свою первую неудачу? Когда это произошло?

Лю Чуаньчжи: В 1961 году, когда я закончил школу. Мне было 17 лет. Тогда правила поступления в вуз были такие: заранее, за семестр, из всех учеников выбирали летчиков. Непонятным образом из двухсот человек выбрали меня одного.

Дун Цин: В те годы стать летчиком означало нечто совершенно особенное!

Лю Чуаньчжи: Еще бы, это был 1961 год! В Советском Союзе Юрий Гагарин впервые полетел в космос, весь Китай бурлил. У меня в комнате висел портрет Гагарина, и я был так счастлив, что тоже буду летать! Но когда пришло время поступать – а я уже и заявление написал, – меня вдруг вызывает учитель и с очень серьезным лицом говорит: «У тебя со здоровьем есть некоторые проблемы, поэтому тебя отсеяли». Со слухом у меня действительно были небольшие сложности. Сначала я даже не понял, о чем речь, и только когда он повторил еще раз, до меня дошло: летчиком мне не быть. А заявление уже было написано, шанс поступать в университет упущен. Так разом всё рухнуло.

Дун Цин: В столь юном возрасте очень трудно выдержать такой внезапный удар.

Лю Чуаньчжи: Да, будто громом поразило. Наверное, в тот день из школы позвонили отцу, потому что вечером родители вместе пришли в мою комнатку. Беседовали, наверное, больше часа, при этом была произнесена одна классическая фраза, которая мне очень помогла. Отец тогда сказал мне: «Если ты достойный человек, то чем бы ты ни занимался, ты всё равно останешься моим дорогим сыном». Я почувствовал, как на сердце стало тепло. Главное, что на другой же день отец пошел в школу, стал всеми силами помогать мне поступить в какой-нибудь другой вуз. Так я попал в Сианьский военный институт инженеров связи. Потом только я узнал, что проблемы со слухом были совершенно ни при чем, настоящая причина отсева состояла в том, что мой дядя по матери был «правым» …

В Сианьском военном институте училась моя будущая жена, мы были в одной группе. Если бы я стал летчиком – не попал бы в Сиань, не встретил бы Гун Госин; а не встретил бы ее – не женился бы, не было бы у нас сына, Лю Линя. Не было бы Лю Линя – я, пожалуй, и не основал бы Lenovo. Если бы я действительно стал летчиком, то, думаю, проработал бы недолго, и меня бы довольно скоро отсеяли. Так что жизненные пути – удивительная штука.

Дун Цин: Да, угадать что-то заранее очень сложно. В том числе поэтому мы сегодня выбрали для нашей беседы тему «Встреча». Непредсказуемость человеческой жизни говорит нам, что всегда надо сохранять надежду. Иногда за неудачей кроется хорошая возможность, открываются новые пути.

Я знаю, у вас есть один принцип – вашим детям не разрешается работать в компании Lenovo. Какие же у вас с ними отношения?

Лю Чуаньчжи: На мой взгляд – хорошие. Этот вопрос мне раньше уже задавали, так что я сам для себя примерно посчитал: мы с ними на тридцать процентов – друзья, на другие тридцать процентов – товарищи по учебе, и на сорок процентов – члены одной семьи, где я являюсь главой. Когда я сказал об этом детям, они сразу же воспротивились. Они согласны, что мы где-то товарищи по совместной учебе, но право голоса в семье у меня – 51 процент. «Контрольный пакет», как они говорят…(Смеется.)

Дун Цин: Вы говорите «воспротивились» – а мне кажется, это проявление тепла в семье, любви к вам. Случались ли у вас настоящие конфликты? Например, когда все остались чем-то недовольны или вы действительно хотели, чтобы всё было по-вашему?

Лю Чуаньчжи: Да, случалось. Когда сын поступал в университет, он, не знаю уж как, начал курить, а жена и мои родители – противники курения. Поэтому у жены с сыном был довольно суровый разговор. Он пообещал бросить, но тайком продолжал курить. В итоге жена сказала, чтобы я серьезно поговорил об этом с сыном. Тогда я со всей четкостью объяснил свою позицию: я не буду с ним говорить на эту тему. Почему? Потому что я сам бросал курить и знаю, как это трудно. Курить, конечно, нехорошо, но это вопрос не фундаментальный. Если я действительно серьезно, искренне буду говорить с Лю Линем, а Лю Линь не согласится с моим мнением, то это сильно испортит наши с ним отношения.

Дун Цин: То есть, если бы вы с ним строго поговорили, он реально мог бы дать вам отпор?

Лю Чуаньчжи: Такого раньше не было, но морально я должен быть к этому готов. Я ответил жене: «Максимум, что я могу ему сказать, – это следующее: если ты оставишь эту привычку, я буду больше тебя уважать, ты вырастешь в моих глазах». Через некоторое время Лю Линь сам по-настоящему бросил курить, и это очень хорошо.

Дун Цин: У вас действительно товарищеские отношения, если даже такой вопрос вы решили по-дружески…

Лю Чуаньчжи: На самом деле только так и можно быть отцом. Если в компании коллега не принимает во внимание мои слова, я провожу с ним серьезную беседу; если это повторяется, я говорю с ним в более широком кругу, чтобы нас слышали другие; если он повторяет свою ошибку в третий раз, я его увольняю. Можно ли уволить сына? Нет, поэтому с ним нужно только по-товарищески. Получается, что на самом-то деле я его очень боюсь – так ведь, да?

Дун Цин: Это не обязательно может быть страх. Когда я была маленькой, отец был со мной очень строг. Однако когда дети взрослеют, в их отношениях с родителями возникают незаметные перемены… Мне даже кажется, что папа иногда в глубине души думает: да, мне стоит прислушаться к тому, что дочь говорит.

Лю Чуаньчжи: Совершенно верно, именно так родители и думают.

Дун Цин: Вы говорили, что желали бы видеть сына честным и достойным человеком. А чего еще вам бы хотелось?

Лю Чуаньчжи: Ну, мне фантазии не хватает. Той молодежи, что работает у нас в компании, особенно тем, у кого много управленческих полномочий, помимо честности и прямоты требуются еще и знания. Одно должно сочетаться с другим. Надо иметь представление об идеале, но не быть идеалистом. У вас должна быть цель, к которой вы стремитесь, но если она находится за стеной, нельзя идти напролом. Цели-то вы достигнете, но стена будет сильно повреждена. Поэтому иногда приходится идти в обход. Если бы я не понимал этого, когда создавал компанию, то, наверное, пал бы жертвой периода реформ. Это было непростое время. В жизни сегодняшних детей неопределенности еще больше, поэтому им надо уметь сочетать очень многое. Ну и, конечно, надо усердно овладевать знаниями, стараться стать сильными. Быть просто хорошим человеком сегодня недостаточно.

Дун Цин: Я думаю, это очень хороший совет. Спасибо вам за вашу историю: неудача, пережитая в семнадцать лет, определила ваш путь до сегодняшнего дня, помогла обрести подругу жизни, найти свое призвание. Что вы хотите нам сегодня прочитать?

Лю Чуаньчжи: Двенадцать дней назад мой сын женился. Надо полагать, на всю жизнь. На свадьбе я произнес речь – потом мне сказали, что вроде неплохо получилось. Сегодня я прочитаю вам отрывок из нее.

Дун Цин: Вы хотите посвятить это чтение своему сыну?

Лю Чуаньчжи: Я хочу прочитать это для тех отцов, у кого есть сыновья, которые еще не женились. Может быть, они найдут для себя что-то полезное.

То, что Лю Линь женится, для нашей семьи, без всякого сомнения, событие номер один. Моя главная задача сегодня – хорошо произнести эту речь, сказать всё, что я об этом думаю, и даже больше, глубже – ведь это войдет в историю нашей семьи. Поэтому я готовился к этой речи, не жалея ни времени, ни сил.

Я горжусь, что уже сорок с небольшим лет являюсь отцом Лю Линя. Последние десять с лишним лет я довольно часто видел его улыбающимся, но мне всегда казалось, что его радость была недолгой и какой-то поверхностной. Большую часть времени он выглядел спокойным и ровным, я бы даже сказал, немного грустным. А после того, как они подружились с Кан Лэ, в нем произошли заметные перемены. Его радость вошла вглубь – наполнила всё тело, каждую клеточку. Похоже, радостная улыбка Кан Лэ проникла ему в сердце и осветила его лицо.

Лю Линь – вполне взрослый, солидный мужчина, который сначала думает, потом действует – не поступает импульсивно. Перемену, которая в нем произошла, мы с его мамой, конечно, видим очень хорошо.

Мы много говорили с сыном обо всём, в том числе и о выборе спутницы жизни, о критериях этого выбора. И раз Лю Линь так искренне счастлив, мне не понадобилось гадать, какова его избранница, – достаточно посмотреть, как к ней относится Лю Линь, и сердцу всё сразу становится совершенно ясно.

Раньше в нашей семейной группе «Родные и любимые» в вичате[15] Кан Лэ была кем-то вроде исполняющей обязанности «начальника секретариата». Сегодня, 24 декабря 2016 года, она официально становится нашим «начальником секретариата». Солнце Кан Лэ освещает не только Лю Линя, оно светит всей нашей семье, делая нас добрее, счастливее, щедрее, придавая нам сил.

Пришло время выразить свою благодарность. Прежде всего мы, вся наша большая семья, благодарим господина Кан Цзяньмина и госпожу Чэнь Цюся за то, что они воспитали Кан Лэ такой прекрасной дочерью – доброй, высоконравственной, умной, энергичной, достойной всевозможных наивысших похвал, заслуживающей искреннего восхищения. Что еще важнее – они решились отдать свою любимую дочь замуж за нашего сына, позволили ей стать его «хранительницей ключей», как говорится. Огромное вам за это спасибо! Мы вечно будем вам обязаны за такой драгоценный подарок и можем выразить свою бесконечную признательность, только отдав вам нашего сына в зятья. Если теперь будете запасать на зиму капусту, возить уголь или понадобится помощь в любой другой тяжелой работе – он будет для вас ее выполнять. Достаточно одного вашего слова, не сомневайтесь, он справится – потому что много лет он помогал в этом нам, родителям.

В нашей компании персонал, занимающийся инспекционными проверками, создал свою поговорку: «Надо смотреть не только на парадный фасад, но и на затылок». «Парадный фасад» – это личные достижения, успехи человека, его способности – словом, то, что он сам готов показывать другим. А «затылок» – это человеческие качества, которые обычно рассмотреть не удается.

Лю Линь не работает у нас в компании, поэтому я имею дело не с его «фасадом» – я смотрю на его «затылок». Говоря по правде, затылок у него вполне красивый. Лю Линь – добрый, верный и надежный, послушный, почтительный, ладит с друзьями, верен своим обещаниям.

У него есть чувство юмора, он интересный человек и при этом не заносчивый. Его друзья хорошо к нему относятся.

В нашей большой семье есть непререкаемый авторитет – мой отец. Поскольку Лю Линь – наш единственный сын, положение у него особенное. А еще он послушный, почтительный и добрый, дедушка и бабушка очень внимательно следили за тем, как он растет. В этот ответственный момент я должен сказать ему очень важные, полные глубокого смысла слова, которые в свое время произнес мой отец. Теперь я передаю их Лю Линю.

Когда мне было семнадцать и я заканчивал школу, произошло непредвиденное событие, которое нанесло мне тяжелый удар и совершенно выбило меня из колеи. Мои родители в тот момент решили со мной побеседовать. Отец тогда сказал: «Если ты достойный человек, то чем бы ты ни занимался, ты всё равно останешься моим дорогим сыном!»

В его словах была ни с чем не сравнимая теплота. С какими бы трудностями и неудачами я ни сталкивался потом на жизненном пути – на небе и под землей, в огне и в воде, – эти слова отца помогали мне всё преодолевать.

Сегодня, когда я должен передать их сыну, я хотел бы кое-что прибавить. Слова «достойный человек» уже содержат в себе и верность, и уверенность, и прямоту, и искренность, и много-много других добрых и прекрасных качеств. К этому я хотел бы добавить еще одно – умение понимать и взаимодействовать, то есть «иметь идеалы, но не становиться идеалистом».

Я взрослел в 50-е годы XX века. Разве тогда было можно представить себе, каким будет мир сегодня? А перед вами – тобой и Кан Лэ – встает будущее, в котором еще больше неопределенности. Умение понимать и взаимодействовать, способность «иметь идеалы, но не быть идеалистом» может сделать сильнее ваши сердца и помочь встретить это будущее.

Каждый раз, когда я вижу, как Лю Линь и Кан Лэ смотрят друг на друга, я в душе улыбаюсь: свет вашего счастья не просто исходит от вас, но и передается нам, согревает наши сердца. Что может быть большим счастьем для родителей, чем видеть своих сыновей и дочерей счастливыми! Особенно сейчас, когда я ухожу, что называется, с «поля боя» и надеюсь в полной мере насладиться жизнью в кругу семьи.

Я хочу, чтобы Лю Линь и Кан Лэ вечно любили и уважали друг друга. Это традиция семьи Лю: дедушки и бабушки, папы и мамы, дяди и тети – все живут именно так. Мы – я, твоя мама, наши браться и сестры – искренне и горячо желаем увидеть счастливые плоды вашего союза, чем больше, тем лучше! Лет тридцать с лишним назад у нас шел японский телесериал «Ошин». В самом его начале есть сцена в скоростном поезде: старенькая бабушка, совершенно седая, показывает внуку созданную ее трудом производственную империю. Я бы очень желал, чтобы и для меня наступил такой день!

Еще раз спасибо всем дорогим гостям, родственникам и добрым друзьям за то, что пришли!

Очень многие завидуют успешной и благополучной жизни Чжан Цзылинь. Она родилась в интеллигентной семье, училась в престижной школе, в 23 года стала первой китайской обладательницей титула мисс мира, затем вышла замуж и родила хорошенькую дочурку.

Корона мисс мира настолько велика, что Чжан Цзылинь приходилось чуть ли не ежеминутно ее поправлять. Однако прежде чем добиться этой короны, наша гостья больше десяти лет занималась легкой атлетикой и была чемпионкой всекитайских соревнований, а лучшие результаты показала на стометровке с препятствиями и в тройном прыжке. Удивительно, как ей удается всегда оставаться такой спокойной и грациозной, говорить таким тихим и нежным голосом.

Победа на конкурсе «Мисс мира» стала для Чжан Цзылинь началом совершенно новой жизни. Однако за столько лет она так и не стала частью шоу-бизнеса, осторожно обходя эту сферу, держась где-то на периферии.

«Я всего лишь обычный человек, которому повезло», – так Чжан Цзылинь определяет собственное отношение к своему большому успеху.

Жизнь она ведет спокойную, ровную и очень этим довольна. Возвращаясь мысленно в прошлое, ко времени учебы в университете – этот отрезок жизненного пути ей распланировали родители, – Чжан Цзылинь с удовлетворением отмечает, что вернулась к своим настоящим истокам.

«Если не считать работы, я стараюсь ничем не выделяться и быть как все…»

Дун Цин: Мне кажется, что твой жизненный опыт – это нечто исключительное. У тебя было столько удивительных встреч, столько событий, которые нечасто случаются с обычными людьми. Как ты попала на конкурс «Мисс мира»?

Чжан Цзылинь: Это было очень удачное стечение обстоятельств. Такого я, пожалуй, даже во сне не могла себе представить и уж точно не мечтала и не стремилась к этому. Внешне, да и по некоторым другим критериям, я, наверное, не подхожу на роль супермодели. Но тогда многие, кто был рядом со мной, говорили: «Цзылинь, почему бы тебе не попробовать себя на конкурсе красоты?»

Дун Цин: Это было в 2007 году?

Чжан Цзылинь: Да. Летом 2006 года я закончила Пекинский научно-технический университет, полгода после окончания работала профессиональной моделью, а в марте 2007 года приняла участие в конкурсе «Мисс мира». Очень запомнился финал, он проходил в том же году 1 декабря, ровно десять лет назад. Я уже очень давно не вспоминала те события подробно. Самое главное впечатление могу описать двумя словами – «очень необычно». (Смеется.) Я не думаю, что среди всех кандидатур моя была лучшей, но когда председатель финала конкурса «Мисс мира» госпожа Молли назвала мое имя, я решила: раз она считает, что я смогу работать для этой организации, то буду стараться. И весь тот год очень старалась. Эта корона открыла для меня новую дорогу в жизни. До победы я даже на самолете летала всего несколько раз, а после нее за один год побывала, наверное, в двух десятках стран…

Дун Цин: За год ты побывала в двадцати разных странах?

Чжан Цзылинь: Ну да. В каких-то регионах бывала по нескольку раз, в Африке, например, два или три раза. Я участвовала в сборе средств на благотворительные нужды, что в итоге принесло больше тридцати двух миллионов долларов. Неплохой результат.

Дун Цин: А десять лет спустя, в 2016 году, ты получила новую роль – стала матерью…

Чжан Цзылинь: Да. Это теперь моя главная роль.

Дун Цин: Колоссальная между ними разница, правда ведь?

Чжан Цзылинь: Конечно. Победа на конкурсе – событие из области общественной жизни, а роль и статус матери – часть жизни семьи. Я очень стараюсь сохранять между этими двумя сферами равновесие, баланс.

Дун Цин: Обычно считают, что получить звание мисс мира – это исключительное везение, а роль мамы довольно обыденная…

Чжан Цзылинь: Да. Обыденная и необычная. Победа на конкурсе «Мисс мира» стала для меня самым большим сюрпризом, подарила много радостных, удивительных встреч и событий, а роль мамы сделала меня внутренне гораздо богаче, дала возможность почувствовать всё намного глубже.

Дун Цин: Что же изменилось?

Чжан Цзылинь: Главное изменение, пожалуй, в том, что я стала мягче, нежнее душой, чем раньше. Я всегда любила маленьких, но когда у меня родилась дочурка, я испытала удивительное ощущение: о, оказывается, это мой собственный ребенок! Обнимаешь ее и чувствуешь нежность в сердце…

Дун Цин: Сейчас политика изменилась, и всем разрешено иметь двух детей. У тебя есть такие планы?

Чжан Цзылинь: Все спрашивают. Да, я об этом думаю. Мы с мужем очень любим детей. Рано или поздно они уходят от родителей, у них появляется свой круг общения, своя жизнь. Я хотела бы, чтобы у дочери были братья и сестры.

Дун Цин: Среди фотографий, которые ты принесла, есть две, где вы вместе с дочуркой, они очень-очень трогательные…

Чжан Цзылинь: Это мы во Франции, в Париже – впервые полетели так далеко за границу. Первая моя работа после родов. А другая – мы с дочкой и наша собачка. Гоугоу – наш верный спутник уже много лет. Наша встреча с ним произошла больше десяти лет назад, в этом году ему уже двенадцать.

Дун Цин: Такая чудесная фотография! Красивая мама, здоровый ребенок и милая маленькая собачка. Вообще-то я думаю, что если женская красота выставляется напоказ исключительно ради ее демонстрации, то смысла в этом немного. Но когда красота превращается в силу, способную помогать другим, в силу, которая может изменить в лучшую сторону самого ее обладателя, она обретает ценность и смысл. Мне кажется, именно это Цзылинь дала нам почувствовать. Что же ты прочтешь нам сегодня?

Чжан Цзылинь: Я прочту отрывок из особенной для меня книги. Это произведение китайской писательницы Лю Юй[16], которое называется «Хочу, чтобы ты росла не спеша».

Дун Цин: Я очень люблю это произведение – в нем писательница обращается к своей дочери…

Чжан Цзылинь: Да. Я прочитала эту книгу, когда у меня еще не было собственного ребенка, и она не произвела на меня особенного впечатления. Теперь перечитала – и столько чувств нахлынуло… Мне показалось, что каждое слово – словно из моего сердца…

Дун Цин: Особенно последние две фразы этого письма: «Хочу, чтобы тебе везло в жизни, а когда будет трудно – пусть неудачи научат тебя состраданию. Хочу, чтобы все любили тебя, а не выйдет – пусть одиночество научит тебя прощать».

Чжан Цзылинь: Очень красивые слова.

Дун Цин: Значит, это и твое пожелание дочери?

Чжан Цзылинь: Да. Теперь, когда у меня есть дочка, я искренне надеюсь, что она будет просто веселой, просто свободной, и ее жизнь не превратится в погоню за так называемыми достижениями. И что у нее получится быть собой. Пусть она растет не спеша…

Дорогая моя Кукушечка!

Сегодня первое июня, День защиты детей – и тебе как раз исполнилось ровно сто дней.

Я написала «сто дней» и сама испугалась: неужели человек может быть таким маленьким – настолько маленьким, что жизнь исчисляется днями? В эти сто дней ты, словно крошечный фокусник, ежедневно преподносила папе и маме милые сюрпризы. Если бы не ты, эти сто дней были бы такими же, как сто дней до этого или сто дней после, пропали бы в хаосе утекающего времени, тянущегося непрерывной нитью, которая уходит неизвестно куда.

Несколько дней назад мы болтали с одной тетей, и та спросила:

– Почему вы решили завести ребенка?

Я ответила самым обычным и самым уклончивым образом: чтобы жизнь была более полной.

А она на это сказала: разве это не эгоизм – пользоваться чужой жизнью, чтобы делать свою «более полной»?

Да, пожалуй. Думаю, что она права. Но я не смогла придумать неэгоистичной причины для того, чтобы рожать детей.

Древние говорили: «Есть три вещи, в которых проявляется неуважение к родителям, и самый тяжкий проступок – не иметь потомства». Разве это не эгоизм? Сейчас люди говорят: «Я люблю детей» – это ли не эгоизм?

Ученые-биологи говорят нам: «Ради продолжения рода человеческого…» Ай-яй-яй! Послушать, так речь идет о чем-то священном, а на деле это тот же самый эгоизм, подмененный заботой о своем виде или наборе генов. Английский старикан по фамилии Докинз написал об этом книжку «Эгоистичный ген»[17]. Когда вырастешь, обязательно найди и почитай. И другие его книжки тоже почитай – мама хотела бы, чтобы ты стала девочкой, которая любит науку… Конечно, ведь мама надеется, что если ты будешь любить науку, то ты сможешь найти свой способ вырваться из пустоты и небытия.

Заводить детей – это очень эгоистично. Поэтому когда в День матери на каждом шагу попадаются лозунги типа «Спасибо, мама!» и «Великая материнская любовь», я чувствую только беспокойство или даже неловкость… У меня всегда был на это свой не совсем правильный взгляд: любовь матери к ребенку – это всего лишь принятие на себя ответственности за последствия своего выбора родить его, и нет в этом ничего великого.

Раньше, когда я не была матерью, я не решилась бы сказать такое, но теперь наконец могу быть честной. Больше того, я думаю, что это детей надо благодарить, это они делают жизнь родителей «более полной»: заполняют внутреннюю пустоту, заставляют чувствовать волшебство и радость жизни, которая раскрывается слой за слоем. А самое главное – дают им возможность отбросить все предосторожности и ограничения и, отпустив поводья, устремиться в бесконечную любовь… Ведь это же и есть самая большая свобода! Я твоя мать и благодарю тебя за то, что ты дала мне ее.

Именно поэтому я не смею возлагать надежды на твое будущее. Нет, наверное, в китайском языке более жутких слов, чем выражение «желать, чтобы сын воспарил, как дракон». Они, откровенно говоря, вызывают у меня возмущение: ты, если хватит сил, сам воспари, как дракон, ладно? Ребенка-то зачем заставлять? А если бы он пожелал, чтобы «папа и мама воспарили, как драконы», разве родители не почувствовали бы себя неуютно? Поэтому, Кукушечка, если ты захочешь стать банкиром на Уолл-стрит, когда вырастешь, то уж постарайся. Но если ты будешь просто пекарем, это тоже неплохо. Если захочешь заниматься политикой – мама при определенных условиях обязательно тебя поддержит. А если решишь работать в зоопарке и кормить животных, то это тоже прекрасно.

Я всего лишь надеюсь, что, пока ты будешь расти и взрослеть, тебе повезет и ты найдешь собственную мечту, что удается далеко не каждому. Главное, чтобы у тебя оказалось достаточно сил, соизмеримых с мечтой. Да, я молюсь за твой успех. Правда, успех я понимаю по-своему – как восхищенное удивление и радость от того, что ты сам сделал. В глазах твоей мамы гораздо успешнее мастер, который, с гордостью оглядывая клиента, спрашивает: «Не правда ли, красивая стрижка?», чем юрист, каждое утро встающий с кровати с мыслью: «Ну вот, опять надо идти на работу…»

Но мое отношение к успехам вовсе не значит, что у меня нет пожеланий, связанных с качествами твоего характера. Твоя мама хотела бы, чтобы ты пришла в этот мир не зря, чтобы у тебя были желание и силы проникнуться его сверкающим непостоянным многообразием, взять из него всё хорошее и тем хорошим, что есть в тебе, сделать его еще лучше. Мама верит, что сущность человека безгранично богата в своих проявлениях, а подлинное ее воплощение – неудержимое стремление к истине, добру и красоте. Поэтому я надеюсь, что в тебе будет тяга к знанию. От великого «Что находится за пределами Вселенной?» и до мелкого «Куда потом деваются какашки, которые я каждый день смываю в унитаз?» – всё может вызывать твое любопытство и интерес. Я хочу, чтобы ты умела сопереживать боли и горестям других – и людей, и животных; чтобы у тебя была самая мощная сила воображения, которая в любой ситуации будет держать тебя наготове и даст тебе надежную защиту от любого вреда.

Я надеюсь, ты будешь ответственным человеком, осознающим, что наши свобода, мир, справедливость – точно так же, как наши дома и машины, – не с неба упали и не даны нам однажды и навсегда. Надо, чтобы каждый из нас старался изо всех сил, стремился, чтобы они сохранялись, и ревностно оберегал их. Я надеюсь, у тебя будет мужество, и перед лицом людей властных и сильных, жестоких и коварных, и перед толпой, выражающей общее мнение, и в тесном кругу близких и любящих ты сможешь твердо сказать, что «король-то голый», если на нем и впрямь нет платья.

Я надеюсь, что ты будешь тонкой и чуткой, сможешь уловить границу между красивым и некрасивым, сумеешь отыскать искусство не только в музеях и концертных залах, но и под громоздящимися друг на друга слоями жизненных мелочей. И еще: поскольку ты – девочка, мне хотелось бы, чтобы у тебя были собственные стремления, чтобы твоя весна юности и вся жизнь не стали посвящены лишь любви и замужеству.

Что, уже слишком длинный список получился? Столько пожеланий сразу смотрятся как непосильные требования? Ну ладно. Чем рассказывать о том, каким человеком мама хотела бы тебя видеть, скажу попроще: мама надеется, что мы с тобой будем поддерживать друг друга, помогать друг другу стать именно такими людьми…

Однажды, болтая с друзьями, я сказала: «Хочу, чтобы потом мы с дочерью стали хорошими подругами». Все засмеялись и сказали даже не надеяться на это, потому что никто не знает, каким вырастет его дитя. У мамы – поклонницы Толстого может родиться ребенок, который станет увлеченно листать журнал «Всё об оружии»; у матери, принадлежащей к «чайной партии»[18], может родиться истовый коммунист; у большой любительницы классической музыки может родиться рокер… Более того, у мамы, которой нравится всё что угодно, может родиться ребенок, которому не нравится ровным счетом ничего. И потом, даже если вдруг ценности, интересы и пристрастия у вас с ребенком будут близки или совпадут, то он всё равно захочет общаться со своими сверстниками, а не с матерью!

Так что, предостерегали меня друзья, лучше не строить иллюзий, что в один прекрасный день вы со своим ребенком станете друзьями. Ну что ж, без иллюзий так без иллюзий. Мама не будет думать о том, как в пятнадцать лет ты устроишь домашний кружок чтения, а в двадцать пять поедешь путешествовать по Африке и позовешь маму с собой. Если придет день и ты станешь совершенно не такой, как мама, совсем другой, но собой, надеюсь, я смогу радоваться твоей независимости. Если ты предпочтешь секретничать не с мамой, а с прыщавой толстушкой – соседкой по парте, то я порадуюсь, что ты умеешь общаться с другими. Если вдруг – и это почти наверняка – мы станем бесконечно ругаться из-за того, «куда идет Китай» и «что готовить сегодня на ужин»; если – а это тоже в высшей степени вероятно – у тебя окажется такой же, как у мамы, легковоспламеняющийся характер, то я буду надеяться, что, уходя в гневе из дома, ты не забудешь захватить с собой мобильник, ключи и кошелек…

Видишь, Кукушечка, как много я думаю о том, что будет потом, – а ведь если всё время думать про потом, можно разучиться по-настоящему ценить то, что есть сейчас. Во время беременности мама каждый день мечтала о том, чтобы ты родилась здоровой; когда ты благополучно появилась на свет, мама не могла дождаться, когда тебе исполнится месяц; после месяца ждала ста дней, а после этого – когда исполнится годик… А может быть маме следует перевести взгляд от будущего на сегодняшний день – да-да, прямо сейчас? Сегодня ты находишь сто способов не дать маме расслабиться: ты плачешь, когда не наелась, а иногда, наоборот, плачешь, потому что тебе не хочется молока; ты просыпаешься среди ночи и, проснувшись, не хочешь засыпать снова; у тебя часто болит животик, как только животик проходит, поднимается температура, а когда, наконец, температура приходит в норму – начинается диатез…

Но когда вымотавшаяся, уставшая мама начинает прикидывать, как бы продать тебя бродячему цирку или выбросить в мусорное ведро, ты вдруг наивно улыбаешься на маминой груди, щуришь глазки, шевелишься теплым комочком… И одной этой улыбки хватает, чтобы огромное нежное чувство снова захлестнуло едва живую маму. Да разве только улыбка! А твой маленький, как у рыбки, причмокивающий ротик? А носик, который сморщивается, когда ты попискиваешь, а шейка, которая прячется в складочках под подбородком? А то, как ты пытаешься одновременно сосать грудь и причитать? А это чудо, которое мама гордо называет «густыми ресницами»? Сколько у тебя удивительных сюрпризов!..

Мама не знала раньше, какая это радость и восторг, когда поднимают голову; какое удивительное потрясение, что на руке пять пальчиков; как хочется побежать и рассказать всем про первый звук «о», вылетевший из маленького ротика, – но ты держишь мамину руку, влечешь мать за собой сквозь пустоту и призрачность существования туда, где можно снова увидеть волшебное чудо жизни. Сейчас мама замерла, застыла, охваченная этим всё озаряющим чудесным сиянием, и лишь хочет, чтобы у тебя хватало терпения снисходительно отнестись к ее недостаткам и промахам и, что бы ни случилось в мире, ты бы не разжимала свою ручку, которая держит и ведет ее вперед…

Расти потихоньку, Кукушечка.

Хочу, чтобы тебе везло в жизни, а когда будет трудно – пусть неудачи научат тебя состраданию.

Хочу, чтобы все любили тебя, а не выйдет – пусть одиночество научит тебя прощать.

Хочу, чтобы всю свою жизнь ты каждый день могла спать до тех пор, пока не проснешься сама…

Сюй Юаньчуну 96 лет[19], у него седые волосы, белые брови, а голос его гудит, словно колокол. Он маститый переводчик, принадлежащий к тому же поколению, что Фу Лэй[20] и Ц янь Чжуншу. Им опубликовано более двухсот переводов и работ по теории перевода. Классические китайские произведения он перевел на английский и французский, а известные произведения на иностранных языках – на китайский.

У старого мэтра сильная воля и боевой дух, он любит помериться силами с соперником. Есть знаменитые произведения зарубежной литературы, которые переведены не один десяток раз, – такие как, например, «Красное и черное» – в том числе такими мастерами, как Чжао Жуйхун, Ло Юйцзюнь, Ло Синьчжан, Чжан Гуаньяо. Какой из переводов лучше, какой хуже? Обычный читатель скажет: «У каждого, знаете ли, свои достоинства, своя судьба». Но почтенный Сюй не любит таких выражений. Его суждения всегда категоричны и определенны: «Мои переводы лучше!» Ему всегда нравилось писать на своих визитках: «Тот, чьи книги – сотня с лишним – продаются в Китае и за рубежом, и единственный, кто переводит стихи на английский и французский», «Тот, кто подарил Европе и Америке тысячу стихотворений: не академик, но лучше» – и всё в том же духе. «Мы, китайцы, должно быть, немного сумасшедшие», – и поднимает в знак одобрения большой палец.

Уже много лет, как Сюй Юаньчун стал своеобразным аутсайдером переводческого сообщества. Кто-то может критиковать его противоречивый характер или особенности переводческого стиля, но никто не может отрицать огромные заслуги и талант переводчика с трех языков – китайского, английского, французского. В 2014 году он получил высшую международную переводческую награду «Полярное сияние» за выдающийся вклад в дело перевода художественной литературы, став первым переводчиком Азии, удостоенным этой высокой чести. И сегодня почтенный Сюй, которому уже перевалило за девяносто, по-прежнему не выпускает из рук перо.

Дун Цин: Всем видно сейчас на большом экране стихи на английском: “Love once begun, will never end. The lovers may die for love, in China the dead in love may revive”. Это слова из вступления к пьесе «Пионовая беседка», написанной в XVI веке китайским драматургом Тан Сяньцзу: «Откуда приходит любовь – неизвестно, но если она глубока, то может убить, а убив – оживить». Кто же перевел «Пионовую беседку» – и не только ее – на английский? Древние антологии «Шицзин» и «Чуские строфы», средневековые сборники «Танские стихи» и «Сунские строфы», пьеса «Западный флигель», созданная китайским драматургом Ван Шифу на рубеже XIII–XIV веков и ставшая классическим образцом юаньской драмы, – всё это было переведено нашим гостем на английский и французский языки. А китайскому читателю он подарил романы «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста и «Красное и черное» Стендаля, творения Шекспира и многое другое. Для нас встреча с уважаемым господином Сюй Юаньчуном – это встреча с мадам Бовари, Жюльеном и королем Лиром, а Запад благодаря ему встретился с крупными поэтами династии Тан – Ли Бо и Ду Фу, с героинями пьес «Западный флигель» и «Пионовая беседка» – Цуй Инъин и Ду Линян. Это знаменитый переводчик, которому в этом году исполнилось уже 96 лет!

Придя к нам, господин Сюй сразу же вручил мне визитную карточку, в которой значилось: «Тот, чьи книги – более ста – продаются в Китае и за рубежом, единственный, кто переводит китайские стихи на английский и французский, Сюй Юаньчун, Пекинский университет». Вы встречали кого-нибудь еще с такой визиткой?

Сюй Юаньчун: Мое имя еще более звучное, чем эта надпись. Меня знают и без визитной карточки.

Дун Цин: Вы говорите, что более ста ваших книг продаются в Китае и за рубежом. Это действительно так? Называя себя единственным, кто переводит стихи на английский и французский, вы не боитесь, что у других могут возникнуть вопросы?

Сюй Юаньчун: Я всегда придерживаюсь реалий действительности. Более сотни книг продаются в Китае и за рубежом? Так вот они, книги. Единственный, кто переводит стихи на английский и французский? Это тоже правда. Еще в 1958 году я выпустил книжки переводов с китайского на английский, с китайского на французский, с английского на китайский и с английского на французский. Тогда в мире никто не мог похвастаться ничем подобным.

Я перевожу стихи с 1939 года, который был для меня очень удачным. Я встретил учителя – Цянь Чжуншу. Я встретил товарищей, с которыми вместе учился, – это Ян Чжэньнин и Чжоу Яньюй. Первое стихотворение, которое я перевел, – «Не покидай» Линь Хуэйинь[21]. Сделал я это потому, что мне нравилась однокурсница.

Дун Цин: Как же этот перевод связан с тем, что она вам нравилась?

Сюй Юаньчун: Линь Хуэйинь написала стихотворение «Не покидай» в память о Сюй Чжимо[22], которого она очень любила, но замуж она вышла за Лян Сычэна. И вот Сюй Чжимо погиб в авиакатастрофе – самолет врезался в гору. Когда Линь Хуэйинь поехала на родину Сюй Чжимо, увидела места, где он жил, то с небывалой отчетливостью ощутила:

Когда видишь – лучше чувствуешь… Стихотворение показалось мне очень искренним, прекрасным, и я перевел его на английский. Потом послал однокурснице. Еще и письмо написал, не знал, что у нее кто-то есть…

Дун Цин: Получается, что вы напрасно перевели «Не покидай» …

Сюй Юаньчун: Совсем не напрасно – через пятьдесят лет она мне ответила, прислала письмо.

Дун Цин: Спустя полвека?

Сюй Юаньчун: Через пятьдесят лет я получил премию, и об этом написали в газетах. Она узнала об этом из новостей – тогда она уже жила на Тайване – и ответила на мое письмо. В это время я уже был женат, она тоже замужем. Надо наслаждаться каждым днем, так что в поражении тоже есть своя красота. Всё-таки это было чудесное время. Я считаю, что самое главное удовольствие в жизни – это творить прекрасное, находить прекрасное. Ту же самую фразу я переведу лучше, чем другие, или еще лучше, чем сам раньше перевел, – и радуюсь. Эту великую радость никто не отнимет.

Дун Цин: В таком почтенном возрасте вы каждый день работаете до трех – четырех утра. Не каждый молодой человек на это способен…

Сюй Юаньчун: Я люблю работать по ночам. Я «украл» эту идею у ирландского поэта Томаса Мура. Он писал: «And the best of all ways to lengthen our days is to steal some hours from the night, my dear!» – «…У тьмы для нас… Похитим час, день удлиним слегка, мой друг!»[23]

Дун Цин: Тогда уж лучше совсем ночью не спать… (Смех в зале.)

Сюй Юаньчун: Я каждый день краду у ночи несколько часов, чтобы восполнить то, что теряю днем.

Дун Цин: Вы сейчас переводите что-нибудь?

Сюй Юаньчун: Последнее время перевожу Шекспира.

Дун Цин: Всё еще работаете над Шекспиром? Ведь вы уже перевели его трагедии…

Сюй Юаньчун: Я опубликовал шесть томов, а подготовил к печати – десять. Если бы был один том, так и сказал бы – один, не стал бы врать. Пока я жив, каждый день на счету.

Дун Цин: Теперь говорят, что нужно ставить небольшие конкретные цели. А у вас как?

Сюй Юаньчун: Если я доживу до ста, планирую перевести всего Шекспира.

Дун Цин: Осталось еще тридцать с лишним томов?

Сюй Юаньчун: Нет, меньше тридцати…

Дун Цин: Я смотрю, у вас даже «ближайшая маленькая цель» поразительно масштабна. (Обращаясь к зрителям.) Должна признаться, я всегда с огромным уважением относилась к почтенному господину Сюю, а сегодня, лично встретившись с ним, просто влюбилась в него. Меня поражает, как он до сих пор сохраняет такую энергию и свежесть чувств. Когда заходит разговор о чем-то трогательном, его глаза вспыхивают и наполняются слезами. Подобная эмоциональность – признак очень молодой души. А если хотите доставить ему истинное удовольствие, поговорите с ним о переводах. Впрочем, о чем бы вы с ним ни беседовали, этот удивительный человек всё равно уведет разговор к тому, о чем сам хочет рассказать. Мы, например, все знаем наизусть строки «Перед кроватью ясный лунный свет»[24], но как перевести их на английский? Кто попытается?

Сюй Юаньчун: Это совсем не сложно! (Смех в зале.) «Перед кроватью ясный лунный свет» – в том смысле, что лунный свет как вода: pool of light. «Склоняю голову и думаю о стороне родной» переводится как «[Bowing] in homesickness I’m drowned», то есть «погружаюсь в печаль по своей родине». Здесь я сравниваю печаль по родине и лунный свет с водой, поэтому мой перевод лучше, чем прежние варианты. Лунный свет – как вода, моя печаль по родине – тоже как вода: благодаря этому в переводе удается передать идею единства, общности. Нельзя передавать только слова, надо думать о внутреннем смысле – в этом тайна перевода и самое большое для меня наслаждение.

Дун Цин: Неудивительно, что Нобелевский комитет по литературе назвал перевод господина Сюя «Триста древних стихотворений Китая» образцом великой китайской классической литературы. При этом в 2007 году у господина Сюэ был диагностирован рак. Тогда врачи сказали, что вам остается максимум семь лет жизни…

Сюй Юаньчун: Да. Видите? Жизнь – в твоих руках! Врачи говорят: тебе осталось всего семь лет. А по-моему, семь лет – это совсем неплохо, если можно делать то, что тебе нравится.

Дун Цин: И все семь лет вы продолжали работать?

Сюй Юаньчун: За это время я многое успел сделать. Я уже не помню, сколько именно, просто как обычно выполнял свою работу, – и вот, живу себе до сих пор.

Дун Цин: Вы не просто живете – в 2014 году, когда, по словам врачей, ваша жизнь должна была закончиться, вы получили высшую награду…

Сюй Юаньчун: Верно! Я уже забыл, что мне говорили. Не знаю, кто из писателей сказал: «Жизнь – не те дни, что прошли, а те, что запомнились»[25]. Надо жить так, чтобы каждый день хотелось запомнить.

Дун Цин: Замечательная мысль! Господин Сюй в свое время учился в Юго-Западном объединенном университете, в гимне которого есть такие слова: «Чтобы поднять Китай, нужны таланты!» Это означает, что вдохнуть жизнь в нашу страну можно, вложив в это весь свой талант. Вам это удалось. Еще раз огромное спасибо!

Пейзажи северной страны, на сотни ли закованные льдами, на тысячи – заметены снегами.

По обе стороны от линии Стены – один пустой простор; Великая река вдруг замерла на всём своем теченье.

Серебряные змеи гор танцуют – словно стадо восковых слонов поспорить хочет высотой своей с Небесным властелином.

Восходит алым солнце в чистом небе, так яркое своей красой на строгой белизне.

Родные горы-реки столь прекрасны – и потому бессчетные герои готовы были жизнь свою за них отдать: и циньский император, и ханьский У, хоть книг и не читали; и танский Цзун и сунский Цзу, которые стихов не много знали.

За ними – череда вождей племен, умевших лук тянуть да беркутов сбивать, и Чингисхан…

Все минуло, и ныне глаза многих сюда устремлены!

Snow

Tune: Spring in a Pleasure Garden

В этом мире сколько счастья, столько и несчастья. Когда Ян Найбиню было всего восемь месяцев, он тяжело заболел. Из-за высокой температуры произошло кровоизлияние, повредившее барабанные перепонки, и он потерял слух. Несмотря на это его мать твердо решила отдать сына в обычную школу с полным обучением. Для этого с самого первого дня она училась в одном классе с ним. Начальная школа, средняя школа, университет – полных шестнадцать лет. Эти годы были очень трудными и полными борьбы.

Маму Ян Найбиня зовут Тао Яньбо. Она бросила работу ради сына, специально поехала в Пекин из Хэйлунцзяна, чтобы научиться читать по губам, потом стала понемногу учить сына говорить, различать иероглифы. Она каждый день с утра до вечера была рядом с ним, стала ему «мамой-одноклассницей», помогла сыну закончить обычную школу и в конце концов поступить в университет. Со стороны сложно понять, сколько труда на это потрачено. Но Тао Яньбо никогда не жалуется: «Заниматься образованием Найбиня – моя работа на всю жизнь. Любая мать для своего ребенка отдаст всё. Просто у нас получается немного дольше, чем у других».

Ян Найбинь говорит: «С самого детства вокруг меня была тишина. Врачи уверяли, что так будет всегда. Моя мама с этим не согласилась; целых шестнадцать лет – 5840 дней, 34560 часов – она потратила, чтобы быть рядом со мной и в конце концов научила меня говорить. Меня называют чудом. А я скажу: настоящее чудо – это моя мама».

Дун Цин: Когда я впервые услышала вашу историю, то просто не могла поверить. Как может быть, чтобы мама целых шестнадцать лет училась вместе с сыном? Если бы вы отдали своего ребенка в школу для глухонемых, наверное, вам бы не пришлось тратить столько сил, быть всё время рядом… Почему же вы решили отдать сына в обычную, полную школу?

Тао Яньбо: В школе для глухонемых нет языковой среды. Подумайте, как ребенку войти в общество, если он не умеет говорить, не может выразить того, что у него в душе? Поступать так с детьми совершенно несправедливо.

Дун Цин: С позиции матери, которая всеми силами хочет защитить своего ребенка, как можно определить вашу цель? Вы хотели, чтобы он мог быть таким же, как все?

Тао Яньбо: Я хотела, чтобы он жил счастливой полноценной жизнью.

Дун Цин: Но ведь обычные школы не берут глухонемых детей…

Тао Яньбо: Да. В семь лет, когда пришло время поступать в школу, сына нигде не хотели принимать. Я раз за разом уговаривала директоров.

Дун Цин (обращается к Янь Найбиню): Ты помнишь это время?

Ян Найбинь: Да, помню. Как-то мы пошли с мамой в одну начальную школу. Был уже вечер. Директор спрятался от мамы, и потом она сидела на спортплощадке и плакала. Я сказал: «Мама, не плачь, школ много, мы еще не везде были. Завтра пойдем в другую». Мама вытерла слезы и сказала, что я очень стойкий, и мы не сдадимся, завтра пойдем в новую школу, попытаемся. Она поклялась, что, если только она будет жива, я буду учиться как все дети.

Дун Цин: Когда ты только начал учиться, учитель говорил с обычной скоростью, не так терпеливо, как мама. У тебя не было ощущения, что из-за этого ты будешь отставать и не сможешь войти в мир обычных людей?

Ян Найбинь: Мама была моими ушами. В школе я смотрел на губы учителя и на то, что он писал на доске. А мама слушала, что он говорит. После занятий мы шли домой, и мама вечером снова пересказывала мне то, что днем говорил учитель в классе.

Дун Цин: И в котором часу вы вдвоем вставали каждый день?

Тао Яньбо: В шесть. Он надевал на спину ранец, я брала портфель, и мы вдвоем шли в школу. У меня в портфеле была толстая тетрадь и еще игрушки – играть после занятий. После уроков я как вожатая класса играла с детьми – это было развлечением и обучением одновременно.

Дун Цин: Чтобы у сына была возможность общаться с другими детьми?

Тао Яньбо: Да. Это создавало базу для общения, разговора с остальными. Хотя иногда это давалось тяжело, зато каждый день у ребенка был заметен прогресс.

Дун Цин: Другие дети не удивлялись, что вы такая необычная мама?

Тао Яньбо: Нет. Одни называли меня «тетя Тао», другие – «мама Тао».

Дун Цин: А после перехода в среднюю, в старшую школу? Вам и самой, наверное, иногда не всё было понятно…

Тао Яньбо: Да, английский, например. В школе я учила русский, даже английского алфавита не знала. Учитель говорит, а я ничего не понимаю. Однажды так разволновалась, что расплакалась прямо в классе. После урока учитель спрашивает: «Мама Ян Найбиня, я слишком эмоционально говорил? Почему вы плакали?» «Вы, – отвечаю, – даже задание на дом диктовали на английском, я не поняла». Тогда учитель велел мне купить диктофон и записывать все уроки, а дома слушать заново. Всё свободное время слушать, а если будет непонятно – у него спрашивать. Мы с сыном так и сделали, всё время подбадривали друг друга.

Дун Цин: А экзамены вы тоже сдавали?

Тао Яньбо: Нет, не сдавала. В дни экзаменов я провожала сына до ворот школы. Каждый раз мы с ним делали так (хлопает ладонью о ладонь сына).

Дун Цин: «Дай пять»?

Тао Яньбо: Да, это означало «Успеха тебе на экзамене, сынок». И он шел сдавать, а я – домой: обед готовить, стирать, убирать…

Дун Цин (Ян Найбиню): Как ты думаешь, эти десять с лишним лет кто из вас лучше учился?

Ян Найбинь: Мы с мамой не соревновались. По некоторым предметам, например, по физике, я сильнее. А в английском сильнее мама.

Дун Цин: Меня особенно восхищает то, что Найбинь в итоге всё-таки поступил в университет из «Списка 211»[28] – в один из лучших вузов страны.

Тао Яньбо: Сын мечтал об этом, и эта мечта стала действительностью. Когда на торжественной церемонии декан факультета помогал выпускникам надевать шапочки, я фотографировала. И вдруг он говорит: «Мама Ян Найбиня, я считаю, что у вас есть полное право присоединиться к нам и вместе с нами сфотографироваться!»

Дун Цин: Конечно, вам надо было стоять рядом! Когда ты в последний раз видел, что мама плачет?

Ян Найбинь: Когда пришло уведомление, что меня зачислили в университет.

Дун Цин: Бывало ли, что вы сомневались в успехе, боялись не выдержать?

Тао Яньбо: С того дня, как мой ребенок пошел в школу, и до самых вступительных экзаменов в университете я каждую ночь плохо спала, то и дело просыпаясь от страха. Я всё время думала: что если он говорит недостаточно хорошо, что если его речь так и останется неразборчивой – какое будущее его ждет? Только когда он поступил, у меня сердце вернулось, наконец, на место, и я обрела уверенность.

Дун Цин: Я думаю, вашу шестнадцатилетнюю историю невозможно рассказать полностью даже за несколько дней.

Тао Яньбо: Как бы там ни было, у нас всё хорошо, а значит, оно того стоило. Это радует меня больше всего. Недавно я придумала мужу прозвище – «вожак стаи».

Дун Цин: Почему?

Тао Яньбо: Потому что все эти годы он каждый фэнь, который зарабатывал, отдавал мне, потому что заботился о нас, как настоящий вожак стаи. Он нас любит – глубоко, искренне, по-настоящему.

Дун Цин: Да, счастье в любой семье зависит от супругов, от их совместного вклада. Найбинь закончил университет и сейчас работает в городской ассоциации инвалидов Тяньцзиня, так ведь?

Тао Яньбо: Да.

Ян Найбинь: Инвалиды – такие же, как и я, у них тоже есть проблемы, им тоже трудно. За столько лет мама своей любовью помогла мне вырасти, стать взрослым, поэтому я хочу передать частичку этой любви другим.

Дун Цин: Очень хорошо сказано. Благодаря маминой любви ты смог вырасти и стать полезным для общества человеком. Сегодня Найбинь помогает людям с ограниченными возможностями, делая их жизнь лучше. А теперь попросим его прочитать что-нибудь для своей мамы.

Ян Найбинь: Я хочу прочитать отрывок из произведения писательницы Бин Синь[29], которое называется «Письма маленькому читателю».

Мой дорогой маленький друг!

Я люблю сидеть рядышком с матерью, держась за рукав ее одежды и уговаривая ее, чтобы она рассказывала мне про мои детские годы.

Мать задумчиво улыбается и начинает тихо рассказывать.

«Когда тебе и трех месяцев не было, ты заболела. Слышала шаги – тебе несли чашку с лекарством – и сразу понимала, пугалась, начинала плакать. Много людей стояло вокруг твоей кроватки, а ты так жалобно, таким просящим взглядом смотрела – не на других, только на меня, как будто узнавала среди многих, что я – твоя мама!»

В эту минуту уголки глаз у нас обеих увлажнялись.

«Когда тебе только исполнился месяц, тебя вынесли в большую комнату – показать родственникам. Ты была красиво одета, в розовом шелковом халатике, который подарила твоя тетя, жена моего старшего брата, а на головке у тебя была ярко-красная шапочка, обшитая по краям черным атласом… Все тети и невестки увидели, какая ты румяненькая, а я так гордилась этим…»

«…Тебе было всего семь месяцев, мы все стояли на палубе морского корабля, у самых поручней, и я тебя крепко держала. Волны шумели, а ты уже могла сказать “мама” и “тетя” …»

На эту тему отец с матерью то и дело спорили. Отец утверждал, что нет на свете таких детей, которые в семь месяцев умеют говорить. Мать стояла на своем – мол, так и было. В истории нашей семьи этот вопрос до сих пор остается не выясненным до конца.

«Ты крепко спала и услышала, как кричат нищенки, – подумала, что они твою маму забирают. Проснулась в холодном поту, испуганная, села в кроватке, а губы все синие, и горло перехватило, слова сказать не можешь. Я из другой комнаты подбежала к тебе, прижала к груди, долго-долго не могла успокоить. С тех пор даже когда ты спала, я не решалась отойти от твоей кроватки».

Этот эпизод я, кажется, помню. Даже сейчас, когда пишу, – перехватывает горло.

«А один раз ты серьезно заболела. На полу были циновки, я ползала на коленях по полу, держала тебя на руках. Стояла ужасная жара, отца твоего не было дома. Ты постоянно говорила что-то, длинные фразы, хотя ребенок, которому еще и трех лет нет, так не умеет. Ты была необычайно умная, и мне непонятно почему становилось очень тревожно, страшно даже. Я дала телеграмму твоему отцу, написала, что и телесно и духом уже не могу больше держаться. И вдруг, откуда ни возьмись, – гроза, очень сильная. Я вся в тревоге, ты тяжело больна, и твоя кормилица, тоже совершенно измученная, – мы все погрузились в глубокий сон. Эта буря вырвала тебя из объятий духа смерти, спасла».

Я не верю, что я очень умная, и всё же – верю! Мудрые глаза мамы видят, что всё на свете устроено мудро, наделено сознанием, так как же ей не считать умной свою любимую единственную дочь?

«И волосы у тебя короткие, и на месте ты минуты не посидишь спокойно. Утром косички – левую и правую – надо заплести, а расчесать нет возможности! Что делать? Отец тогда помог: “Стань ровно, не двигайся! Буду тебя фотографировать!” – и он достал коробку с фотоаппаратом, притворился, что снимает. Две толстые коротенькие косички кое-как удалось заплести. И так приходилось делать каждый день…»

Странно, что я не додумалась потребовать у отца все эти фотографии!

«Дочка тети Чэнь, Баоцзе, была твоей подружкой. Когда она приходила, я могла хоть немного поспать после обеда, пока она была с тобой. Просыпаюсь – все игрушки: человечки, олени – все, как кораблики, плавают в тазике для умывания, а на полу повсюду лужи!»

Баоцзе – моя теперь уже почти сказочная подруга, я совершенно не помню, не знаю ее. Но по маминым рассказам очень люблю.

«Тебе было почти четыре года. Отец повел тебя на свой военный корабль, все стали впопыхах тебя переодевать. А ты сама непонятно в какой момент положила в свой сапожок деревянную фигурку оленя. Пришли на корабль, а ты всё время у отца на руках, сама ни шагу сделать не можешь. Поставят на землю – хромаешь на каждом шагу! Все удивились, сняли сапожок, а там – олень! Отец и все его друзья засмеялись: глупая девочка! Почему не сказала?»

Мать смеялась, а я припадала к ее коленям и тоже смущенно смеялась, закрывая лицо. Вспоминая теперь, я понимаю, что ни в ее вопросах, ни в моем смущении не было никакой логики. То, что было десять с лишним лет назад, сегодня для нас совершенно ничего не значит, ни на что не влияет. И всё же какие мы были тогда глупые, смешные, как любили друг друга!

«Ты больше всего боялась, когда я задумывалась, – до сих пор не знаю, почему. Каждый раз, когда я сосредоточенно смотрела в окно или на минуту замирала в оцепенении, ты меня сразу же окликала, трясла, говорила: “Мама, почему у тебя глаза не двигаются?” – а мне нравилось, что ты подбегаешь обнять меня, и я специально притворялась, что задумалась…»

Я и сама не знаю, по какой причине. Может быть, мать задумывалась, когда ей становилось тоскливо и грустно, а я хотела растормошить ее, отвлечь? Кто теперь знает… Это осталось тайной.

«Но ты и сама была задумчивой девочкой. Всегда, когда мы обедали, ты смотрела в одну точку: на картинки с иероглифами на стене, или часы на столе, или цветочную вазу. В чашке осталось всего несколько зернышек риса, а ты сидишь часами. Я не вытерпела и всё убрала».

Этот случай я очень ясно помню. Сидеть в раздумье – в моем характере, с тех пор ничего не изменилось.

Когда она говорит об этом, я всегда улыбаюсь, а в глазах – слезы, которые я вытираю краем ее одежды, пока слушаю, а потом тихонько кладу голову ей на колени. В эту минуту вселенная для нас не существует, есть только мама и я, а потом и меня нет – только мама. Ведь я – это часть ее!

Как же это удивительно и замечательно – постепенно, слово за словом, я обнаруживаю, открываю себя себе самой! Мама знает меня с самого начала, понимает и любит с тех пор, когда я и сама не знала и не понимала, что я есть на свете. В три года я только-только стала отыскивать себя во вселенной, любить себя, понимать. Но то, что я знаю о самой себе, – это всего лишь один процент, доли процента от того, что знает обо мне мама.

Мой маленький друг! Когда ты узнаешь, что в мире есть человек, который знает тебя, понимает тебя, любит – в тысячу, во сто крат больше, чем ты сам себя понимаешь и любишь, – то как же тебе не заплакать растроганно, как не любить его безоговорочно и как же решительно и бесповоротно не раствориться в этой любви к тебе?

Однажды, когда я была совсем маленькая, я вдруг подошла к маме, посмотрела ей в лицо снизу вверх и спросила:

– Мама, почему ты меня всё-таки любишь?

Мать отложила иголку и нитки, прижалась своей щекой к моему лбу и сказала с нежностью, не раздумывая:

– А нипочему, просто ты – моя дочь!

Маленький друг! Я не верю, что кто-то другой во всём свете мог бы это сказать. «Нипочему!» – так точно, так… правильно. Она любит меня не потому, что я – «Бин Синь» или какое-то другое пустое обманчивое слово, имя, придуманное другими людьми. Ее любовь не привязана ни к каким условиям, причина одна: я – ее дочь. Эта любовь выше всего, из нее слой за слоем создавалось мое нынешнее «я», и мама любит именно меня – такой, какая я есть.

Если бы я вдруг сбросила лет двадцать своей истории и всё, что произошло за это время, снова бы вышла и стала перед ней, если бы во всём мире не было ни одного человека, кто бы знал меня, а были только одна она и я, ее дочь, – она всё равно обняла бы меня со всей своей безгранично сильной любовью. Она любит мою плоть, она любит мою душу, она любит меня всю, со всех сторон, и прошлое, и будущее, и всё, чем я являюсь сегодня.

Если бы мириады звезд осыпались в океан, морские волны поднялись, будто горы, а небо свернулось синим свитком; если бы облетели все листья, птицы попрятались в гнезда, звери укрылись бы в норах; если бы всё изменилось, погрузилось в хаос – мне достаточно было бы лишь отыскать маму и броситься к ней в объятья. Она— единственная, кому можно верить, даже если весь мир обречен. Всё на земле и в небе – верит ей! Ее любовь ко мне не зависит от распада и перемен всего сущего!

Ее любовь окружает не только меня, но еще и всех тех, кто любит меня. Она любит меня – и поэтому любит всех детей и матерей Поднебесной. Маленький друг! Я скажу тебе слова, которые дети считают простыми и очевидными, а взрослые полагают очень глубокими: «Так устроен мир!»

В мире нет двух совершенно одинаковых вещей. Даже два волоска на твоей голове – и то разной длины. Однако – прошу вас, маленькие друзья, поддержать мой голос! – во всей вселенной только материнская любовь – будь она явной или скрытой, чем ни измеряй ее: мерками, весами, душой, будь то любовь моей матери ко мне, твоей матери к тебе, всех матерей к своим детям, – только она одинаково широка, высока и глубока. Мой маленький друг! Я верю: на всём протяжении истории не найдется никого, кто мог бы это опровергнуть. Когда я открыла для себя эту волшебную тайну, я от радости и восторга готова была зарыдать!

Я знаю, что высота захлестнувшего меня душевного подъема несравнима с болезненным состоянием моего тела. Я знаю, что всё, что я пишу, еще не помещается в твое сознание. Взгляни: там, за окном, падают осенние дожди, разносится аромат цветущих роз – это тоже безмолвное признание в любви к матери-природе!

Сейчас моей мамы нет рядом, – но я знаю, что любовь ее ни на миг не покидает меня, словно она сама говорит со мной! Пока некому снова рассказывать мне про мои детские годы, я могу написать маме письмо. Я скажу: «Любимая мама, прошу тебя: записывай всё, что ты помнишь обо мне, и присылай мне. Я теперь стала как археолог – буду, вслушиваясь в твои слова, открывать и исследовать тайну своего “я” …» Благословенные небесным владыкой маленькие друзья! Вы – в объятьях матери. Маленький друг! Я научу тебя: дочитав это письмо, отложи этот листок и скорее беги к своей маме; а если она вышла, иди и садись на пороге, тихонько жди ее возвращения – неважно, в доме или на дворе, жди ее – и, когда она вернется, крепко обними ее, поцелуй в обе щеки, скажи: «Мама! Если у тебя есть минутка, расскажи мне про то время, когда я был маленьким!» А когда она усядется, заберись к ней на колени, прижмись к ее груди и слушай, как бьется ее сердце, смотри на ее лицо, слушай рассказы о себе, которые тебе никогда раньше не приходилось слышать, которые льются на тебя, словно небесная музыка!

А потом, мой маленький друг, я хотела бы, чтобы ты рассказал мне истории, которые ты от нее услышал.

Я теперь болею, но нет мамы, чтобы сидела рядом. Пожалей меня, мой маленький друг, и я буду несказанно тебе благодарна! Когда Создатель передал меня матери, он наделил меня даром памяти; теперь же, среди постоянных хлопот и занятий, мне выделены семь дней и ночей, чтобы я могла вернуться мыслями к материнской любви. Во время моей болезни эти воспоминания так сладки и приятны.

Мой маленький друг, мы потом еще поболтаем, а пока передай своей маме, что я люблю ее!

Цинь Юэфэй вырос в крупном городе Чунцине, учился за границей. В двадцать лет он получил на экзамене TOEFL высший балл, что дало ему право на поступление в Йельский университет, где ему была назначена полная стипендия. Когда ему исполнилось 26 лет, он с отличием закончил обучение и выбрал свой дальнейший путь – поехал в маленькую деревушку у подножия гор Хэншань в провинции Хунань, чтобы работать там в сельской администрации и заниматься делами студентов.

Пока все поражались такой резкой перемене статуса, сам Цинь Юэфэй считал это делом совершенно естественным. Этот молодой человек, всегда мечтавший «изменить к лучшему сферу государственных услуг», рассматривает должность сельского чиновника как отправную точку и трамплин для реализации собственной мечты.

Пять с лишним лет назад Цинь Юэфэй снискал доверие односельчан: чинил им электроприборы, писал для них письма и даже работал вместе с ними в поле. Сельчане по-родственному называют его «наш йельский брат». Крепко став ногой на сельскую землю и мобилизовав своими силами и умом очень много ресурсов, он поставил себе целью добиться повышения народного благосостояния. Он говорит: «На самом деле от башен из слоновой кости до сельских пустырей не так уж далеко. Я уже пустил корни и расти буду здесь».

Дун Цин: Сегодня у нас в зале много ровесников Цинь Юэфэя – тех, кто родился в восьмидесятые годы. Вы не хотите о чем-нибудь спросить нашего сегодняшнего гостя?

Из аудитории: Здравствуйте! Я хочу спросить: какую зарплату вы получаете как чиновник сельской администрации?

Дун Цин: Сколько ты зарабатываешь в месяц?

Цинь Юэфэй: Когда я только-только приехал в деревню, зарплата была 1050 юаней в месяц. В прошлом году зарплату повысили, сейчас я получаю в месяц 1700 юаней[33].

Из аудитории: Вы закончили Йельский университет с такими высокими результатами и поехали работать в деревню – не слишком ли это мелко для ваших возможностей?

Цинь Юэфэй: Я не считаю, что у меня огромный талант. Село – огромный плацдарм, который дает мне много возможностей. Это место, где я могу с большой пользой применить свои скромные способности, поэтому я совершенно не считаю, что для меня это, как вы говорите, «мелко».

Дун Цин: Вернемся к основному, главному вопросу, который, наверное, очень многие хотели бы задать: почему тогда, в самом начале, был сделан такой выбор?

Цинь Юэфэй: Меня подтолкнули к нему родители. Дело в том, что, когда я был еще совсем маленьким, папа и мама возили меня по всей стране, чтобы я мог расширить кругозор и эрудицию, и приложили к этому немало усилий. В этих поездках я постоянно чувствовал, как мои родители относятся к жизни, что считают прекрасным и к чему стремятся. Я совершенно разделяю их устремления. После окончания университета мне было необходимо сделать выбор, и этот выбор должен был отвечать моим взглядам, ценностям, тому, что я одобряю и чего хочу.

Дун Цин: У меня есть некоторая статистика. Мы можем посмотреть, чего добился за эти шесть лет Цинь Юэфэй, работая в деревнях провинции Хунань – Хэцзяшаньцунь уезда Хэншань и Байюньцунь уезда Гуйян. За первый год ему удалось помочь сельчанам привлечь инвестиции на сумму более 800 000 юаней, построить новый пансионат для стариков. За три следующих года был отремонтирован оросительный канал, вымощены твердым покрытием сельские улицы, установлено оборудование для уроков информатики в школах.

Цинь Юэфэй: Мы обращались в правительство, просили финансово нас поддержать. Потом обычным поездом тащились в Пекин, в Шанхай – в большие города, искали там фонды, структуры, предприятия, которые могли бы оказать нам финансовую помощь. Иногда, чтобы получить хоть какую-нибудь сумму, надо было обойти тридцать – сорок разных организаций…

Дун Цин: Был ли период привыкания после Йельского университета к сельской горной местности?

Цинь Юэфэй: Конечно, был. Честно говоря, поначалу всё казалось очень непривычным. Помнится, в первый же вечер после моего приезда было очень жарко и очень много комаров. На следующий день утром я встал и сразу по привычке принял душ. А уже к вечеру того же дня это стало известно всей деревне. Сельчане говорили: «Этот новенький, что приехал, молодой Цинь – он считает, что у нас в деревне грязно?» Только тут я понял, что если по-настоящему работать для людей, для народа, то обязательно нужно быть частью их, надо, чтобы они тебя приняли, иначе ничего не получится. Поэтому мне пришлось полностью изменить привычки, отказаться от утреннего душа и даже одежду носить наизнанку. Это потому, что на вещах, которые я привез с собой, были надписи на английском – слишком вызывающе. Позже начальница сельского женсовета подарила мне армейские ботинки, и я всегда ходил в них.

Дун Цин: И сколько ты собирался продержаться? У тебя был план, расписание на свое собственное будущее?

Цинь Юэфэй: Я, собственно, не раздумывал особенно о будущем и не строил далеко идущих планов. Но я совершенно ясно понимал, что моя дальнейшая работа будет на долгое время связана с селом. А главное – всё придется делать методом «переливания крови»: если я хочу чего-то добиться в горном селе Хэцзяшаньцунь, потребуется очень много усилий. За эти несколько лет я понял: если действительно хочешь изменить облик села, надо дать ему новую жизнь, создать рабочие места, обеспечить рост благосостояния. В 2014 году я вместе с другим выпускником Йельского университета запустил социальный проект «Черная земля и пшеничное поле», по-английски он называется Serve for China – то есть «Служить Китаю». Мы каждый год отбираем из числа самых лучших выпускников китайских и зарубежных вузов тех, кого можно направить в самые слаборазвитые уезды сельской местности нашей страны, чтобы они развернули адресную помощь наиболее бедным селянам.

Дун Цин: Некоторые участники проекта «Черная земля и пшеничное поле» сегодня пришли к нам в студию. Молодые люди, расскажите коротко о себе.

Тань Тэнцзяо: Меня зовут Тань Тэнцзяо, я закончил Народный университет по специальности «Журналистика». Сейчас вместе с Юэфэем работаю в селе Байюньцунь. Мы создали кооператив «Майтянь» («Нива»), который помогает сельчанам повысить уровень доходов, набить, так сказать, кошельки. В основном за счет переработки: из плодов камелии – дикого горного чая, что растет здесь на каждом склоне, – мы делаем чайное масло.

Чжоу Сюань: Меня зовут Чжоу Сюань, я окончила аспирантуру Академии общественных наук Китая, сейчас работаю в деревне Чжэюаньцунь волости Фэйцзяньтаньсян городского округа Ичунь провинции Цзянси. По нашей заявке управление сельского хозяйства выделило 180 000 юаней, на которые мы вместе с односельчанами выращиваем органический заливной рис. Кроме того, у нас в деревне делают очень качественный местный мед, мы надеемся наладить процесс его упаковки и начать поставлять его за пределы нашего района, чтобы как можно больше людей могли его попробовать.

Чэнь Юйсюань: Меня зовут Чэнь Юйсюань, я закончила университет Цинхуа, сейчас работаю в селе Мэньдайцунь уезда Хуаюань на западе провинции Хунань, помогаю сельчанам развивать местные подсобные промыслы. Наша основная продукция – печеная кукуруза и хунаньский копченый окорок.

Чэнь Исюэ: Меня зовут Чэнь Исюэ, я закончил Фуданьский университет, сейчас работаю в деревне Шуйтунцунь волости Бучоу уезда Хуаюань на западе провинции Хунань. Помимо того, что мы вместе с деревней, где работает Юйсюань, совместно продавали копченые окорока, мы еще организовали процесс упаковки дикорастущих киви, которые собирают в горах, и этим увеличили доходы сельчан на двадцать с лишним тысяч юаней.

Ян Ци: Меня зовут Ян Ци, я учился в Америке в филиале Калифорнийского университета, сейчас работаю вместе с Исюэ, тоже в деревне Шуйтунцунь волости Бучоу уезда Хуаюань. Мои товарищи сейчас рассказывали о съедобной местной продукции, но у нас в селе есть и другие особенности. Деревня Шуйтунцунь – традиционное место проживания народности мяо, там женщины с детства учатся вышивать, и нам очень хотелось бы превратить этот традиционный промысел из увлечения в коммерческое производство.

Дун Цин: Очень хорошо. Вы напомнили мне популярную песню восьмидесятых «В полях мечты». В ней есть такие слова: «Мы всегда будем жить среди этих полей и просторов, будем делать их и богаче и краше; мы всегда будем здесь на полях и просторах усердно трудиться, чтобы стало здесь больше счастья и света». Об этом мы все мечтаем. Однако пока все, на больших улицах и в маленьких переулках, распевали эту песню, молодежь изо всех сил стремилась уехать из села и перебраться в город, чтобы там искать свою мечту. Тогда трудно было даже представить, чтобы выпускники самых престижных вузов возвращались на эти необъятные сельские просторы и посвящали свои силы их развитию и процветанию. Давайте аплодисментами поприветствуем их и попросим почитать нам!

На Севере весна грязная; грязь эта, конечно же, происходит из-за так горячо восхваляемого непорочно чистого снега. Долгой северной зимой холода порождают одну за другой волны снега, свисающие красивыми щупальцами с небесных чертогов; мягко порхающий снег ложится на землю, превращая весь Север в окутанный ледяной сияющей чистотой огромный простор. Если ты идешь вдоль улицы среди летящего снега, смотришь на опушенные снегом ветви деревьев, смотришь на крыши храмов, накрытые белым снегом, смотришь на бесконечную уходящую вдаль серебряную дорогу, то в сердце поднимается волной ощущение: как же всё-таки холодна и пустынна эта несравненно величественная картина!

Но вот прилетел весенний ветер. От весеннего ветра плавятся и тают сугробы; пока они тают, их облик стареет, вянет и опадает их красота – словно у старой госпожи, которая вот-вот оставит этот мир. В это время полностью, без остатка, снег раскрывает свои два качества: его красота зависит от холода, потому что это красота остановившегося покоя, хрупкая и слабая красота; когда холода становятся заходящей зарей на западном краю неба, а теплый ветерок и ясное солнышко всё согревают, – тогда и становится, наконец, видно, насколько же снег безобразен.

Нет ничего совершенного в своей красоте, поэтому я всё-таки горячо люблю снег. Люблю его красоту, простую чистоту, люблю также его хрупкость и вынужденное исчезновение. Конечно, еще больше люблю небывалую грязь и слякоть, которую создает по всей этой земле его таяние.

Все переулочки заполнены грязной водой; в сточных канавах журчит грязная вода, которой стало так много после таяния снега; мелькают в пропитанном сыростью воздухе ласточки, с комочками мокрой глины в клювиках – строят себе под крышей гнездо; куры, утки, гуси, собаки шлепают по грязи, следы от их лап тянутся во дворики хозяев, дворики уже все покрыты узором бесчисленных отпечатков грязных лап, словно это отпечаталась тень от лунного света, просеянного сквозь ветки огромной сосны; если старик по пути уронит нечаянно свою палку, то поднимает уже покрытый глиной посох; дети носятся по улочкам, играют, орут и, если конфета падает изо рта, останавливаются, смотрят в недоумении на грязную жижу и начинают реветь, а их матери при виде такой картины весело хохочут…

Всё это я часто видела в своем детстве, которое прошло на фоне маленькой горной деревни на Севере, и было это, конечно же, ранней весной в период непролазной грязи.

Я очень люблю эту грязь, такую же естественную и простую, как сама природа. В пору распутицы я часто вспоминаю великую русскую нацию: Ломоносова, Чайковского, Достоевского, Толстого, Бунина, Пушкина – они вышли к нам, топая шаг за шагом по такой же грязи. Русское искусство преисполнено высокого достоинства, широты, меланхолии, несгибаемого духа – трудно удержаться и не сказать, что это связано с весенней распутицей. Распутица порождает представление о трудном пути, делает славным и сильным того, кто несмотря ни на что идет этим путем; она дарит мир и мужество тому, кто преодолевает невзгоды. Распутица нужна великой нации, чтобы шлифовать и закалять характер; такие люди уже никогда не станут гнуть спину. Преодолевая трудности тяжелого пути, начинаешь понимать, что такое любовь к родной земле и насколько она велика, необъятна и вечна; через это понимаешь истинный смысл слова «отчизна»: когда мы любим грязь под ногами, мы наполняемся этим чувством.

Теперь эта распутица в городах Севера уже не ощущается так же глубоко и сильно, как в годы детства; лишь только когда тает снег, а я иду по грунтовой дороге сельхозрынка, я снова могу ощутить это давно забытое чувство: под ногами скользкая грязь, слякоть – распутица… В жидкой грязи то тут, то там попадаются обрывки бумаги, соломенная труха, гнилые капустные листья, рыбьи внутренности и прочий мусор, в нос бьет запах гнили… Это ощущение, конечно же, совсем не то, какое испытываешь, в расслабленной неге прогуливаясь с зонтиком в руке по уходящим в затуманенную бесконечную даль зеленым берегам озера Сиху и погружаясь в прекрасные грезы. Это чувство охватывает, стискивает тебя, и ты вспоминаешь тележку на деревянных колесах, которая тяжело катит по этой грязи, а из-под колес летят жидкие брызги, вспоминаешь простых людей Севера, с тяжелым упорством идущих по этой распутице, вспоминаешь выпавшие нам страдания и унижения… Я всё же рада, что могу ощутить ее под своими ногами…

Мы не будем вечно смотреть назад и погружаться в прошлое, мы не станем нарочно создавать себе что-то похожее на своем пути в будущее. Однако, если мы устанем идти по звонкой брусчатке, омытой нежным мелким дождичком, если остановимся в растерянности среди бескрайнего листопада, если наша кисть бессильно зависнет над белой бумагой, лишится энергии и вдохновения – не захотим ли мы снова вспомнить о радости преодоления, когда мы шагали по грязной и скользкой дороге? Нет, правда, уже за одно это нам следовало бы поблагодарить снег: он чист и прост, он создает тишину и покой, безукоризненную необъятную красоту – и он же порождает грязь и слякоть, создает распутицу, предостерегающую нас и дающую нам силы, чтобы преодолеть ее. Вот почему он такой уникальный, этот снег.

В 1994 году, когда Май Цзя писал послесловие к сборнику своих произведений «Фиолетовый и черный секреты», он, конечно, не думал, что его проза получит такую известность и будет иметь широкое влияние на публику. В то время он писал: «Даже если у этого романа будет только три читателя, мне хватит и этого». Рассказ «Фиолетовый и черный секреты» лег в основу романа «Разгадать тайну», который впоследствии принес литератору огромную славу. Можно сказать, что роман «Разгадать тайну» стал определяющим для Май Цзя, превратив его в известного современного писателя. Вскоре он издал еще один роман – «Заговор», который получил литературную премию Мао Дуня.

В 2005 году на экраны вышел телесериал «Заговор», положивший начало целому жанру шпионских фильмов и сразу же вызвавший целый шквал восторженных откликов у зрителей, поставив Май Цзя в центр внимания широкой публики. В 2009 году в кинотеатрах шел художественный фильм, поставленный по мотивам его романа «Звуки ветра». В 2011 году Май Цзя сам написал сценарий на основе этого романа и в том же году на экраны вышел телесериал «Удивительные истории, рассказанные ветром», а следом за ним – сериал «Хождение по лезвию ножа», снятый по роману «Острие ножа».

В наши годы известность Май Цзя вышла далеко за пределы Китая: произведения писателя получили высокую оценку за рубежом. Вслед за Лу Синем[35], Цянь Чжуншу и Чжан Айлин[36] он – единственный из современных китайских авторов – был включен в библиотеку классики английского издательства Penguin Books.

Дун Цин: Я всё думала – если в нашей программе примет участие уважаемый Май Цзя, то что он нам прочитает? Кому будет посвящено это чтение?

Май Цзя: Я тоже долго не мог определиться и в конце концов решил прочитать одно письмо. Но у этого выбора есть определенный скрытый смысл – намек на одного ребенка, который, будучи важной частью моей жизни, создал проблемы, сильно на мне отразившиеся.

Дун Цин: Почему вы так говорите?

Май Цзя: Дело, собственно, не в моем ребенке. Я думаю, по меньшей мере треть детей или подростков испытывает проблемы в переходном возрасте. Это жизнь. В каком-то смысле мое детство и подростковый период нельзя даже и сравнивать с тем, как живут дети сейчас.

Дун Цин: И с какого же времени вы вдруг обнаружили, что ваш сын вступил в подростковый возраст и у вас возникли проблемы в общении с ним?

Май Цзя: Когда он учился во втором классе[37]. Он вдруг стал запирать дверь. Вы даже не можете себе представить: с этого момента три года – больше тысячи дней подряд, если не считать времени, ушедшего на еду и на посещение туалета, – дверь оставалась закрытой, и я просто не знал, чем он занят.

Дун Цин: Всё время запирал дверь?

Май Цзя: Всё время. И категорически не разрешал по какой-либо причине заходить к нему в комнату. Если бы, допустим, вы вошли туда насильно, он наверняка ушел бы из дому.

Дун Цин: Он никак с вами не общался?

Май Цзя: Как только мы начинали разговаривать, сразу же возникали конфликты. Он возмущался то одним, то другим – иногда я даже понять не мог, что его раздражало. Я думал, что это у него или возрастное, или генетическое. В то время я каждый день вспоминал всё его детство, а на душе было совсем тоскливо. Я очень благодарен его маме за поддержку: в это время, находясь на грани отчаяния, мы всё-таки не отчаялись окончательно.

Дун Цин: Вы сказали, что усмотрели в поведении сына что-то генетическое… Вы тоже испытали подобное в подростковом возрасте? Нигилизм, отказ от общения?

Май Цзя: Если смотреть в корень, это моя вина, моя дурная наследственность. Когда мне было четырнадцать лет, я перестал разговаривать с отцом. В течение семнадцати лет я не сказал ему ни слова. Я поступил в военное училище только потому, что это был способ от него уйти. Я не хотел его видеть. Письма домой я всегда начинал со слов «Здравствуй, мама», а об отце не упоминал. Думаю, не стоит об этом говорить…

Дун Цин: Но когда вы повзрослели, любовь всё-таки пересилила ненависть. От чувства, которое определено кровью, никуда не денешься…

Май Цзя: Мой отец умер в 2011 году, к этому времени мы, конечно, уже помирились. Сейчас, когда я приезжаю домой, первым делом иду на его могилу. Я чувствую, что после его смерти должен ему сказать то, чего не сказал за те семнадцать лет, что мы с ним не разговаривали.

Дун Цин: А теперь вы сказали ему всё, что хотели?

Май Цзя: Думаю, мне никогда не высказать всего… Рано или поздно эта рана заживет, но рубец останется навсегда. Единственная польза от этого – мысль о том, что мне надо научиться ценить свою жизнь.

Дун Цин: Вам кажется, что именно из-за того семнадцатилетнего отчуждения ваш сын вдруг начал так же относиться к вам?

Май Цзя: Я просто ненавижу тот период своего нигилизма, но он остался в прошлом… Почему я никак не могу пережить такое поведение своего сына? Потому что я чувствую это как долг, который должен вернуть. Я очень боюсь, что мы с сыном перестанем общаться и это затянется на десять с лишним лет. Поэтому я всё время сдерживаюсь, всё время терплю. Наверное, это самое важное в моей жизни.

Дун Цин: А как всё это кончилось по прошествии трех лет?

Май Цзя: Мне кажется, главной причиной было то, что сын увидел: его одноклассники, сверстники из других классов и приятели, с которыми он общался в сети, один за другим поступили в вузы. Тогда он начал нервничать. В конце концов он занялся английским, стал учиться рисовать, изучать дизайн. Я сам не ожидал, что он подаст заявления в восемь американских университетов и уж тем более не подозревал, что в шесть из них его примут.

Дун Цин: Он в прошлом году уехал учиться в Штаты?

Май Цин: Да, в прошлом году он отправился на учебу. Сейчас мне часто снится, что он в какой-нибудь трудной ситуации, в опасности. А в те три года мне было очень больно и трудно, это время я запомню навсегда. Пришлось выслушать много неприятных слов и при этом вести себя очень осторожно, сдержанно, не делая резких движений, как в клетке с тигром.

Дун Цин (молодым зрителям): Если вы видите, что ваши родители ведут себя с вами сдержанно, с опаской, это не значит, что они вас боятся, – наоборот, это признак того, что вас любят. Давайте будем это ценить!

Май Цзя: Очень правильные слова!

Дун Цин: Когда ваш сын уезжал за границу, вы его как-то напутствовали?

Май Цзя: Я приготовил для него записную книжку и в нее вложил два конверта: в одном было две тысячи долларов, а в другом – письмо, которое я сегодня хочу прочитать. Когда мы с ним прощались, я тихонько положил это всё в его чемодан.

Дун Цин: Как он отреагировал, когда прочитал письмо?

Май Цзя: Прислал два плачущих смайлика. (Смех в аудитории.)

Дун Цин: Это молодежь так смеется. Вот как они сейчас относятся к своим родителям: пишешь им кучу слов, а они тебе в ответ – смайлик…

Май Цзя: Но только я сам от этих смайликов прослезился. Он меня растрогал уже тем, что прислал хотя бы эти две слезинки.

Дун Цин: Этого было достаточно, чтобы почувствовать его дружеское отношение?

Май Цзя: Да. Он этим открыл свое сердце, начал меня понимать. Я даже думаю, что та любовь, которую он сейчас никак не проявляет, потом вдвойне ко мне вернется.

Дун Цин: Так же, как и в ваших отношениях с отцом?

Май Цзя: Да. Жизнь всё уравновешивает. Верный и преданный человек всегда получит в ответ верность и преданность, а смелый и отважный увидит вокруг себя смелость и отвагу.

Дун Цин: Я чувствую, что слова, которые вы сегодня здесь сказали, полны настоящего чувства, они – результат долгих размышлений. Для нас всех это важно и ценно. Ну что же, вы готовы нам читать?

Май Цзя: Готов. Я думаю, что самое важное для писателя – несмотря на все трудности стать тем, кем хочешь, и суметь передать свой личный опыт читателю, сделав личное и частное универсальным. Я надеюсь, что это мое письмо к сыну выражает нечто общее для всех.

Сын, когда ты прочитаешь это письмо, я уже буду от тебя за десять тысяч ли, на другом конце земного шара. Мир так велик, а мы такие маленькие, но мы не хотим уступать ему – поэтому ты и уехал. К этому дальнему путешествию мы готовились целых восемнадцать лет. И вот этот день настал. Может быть, жизнь уведет тебя еще дальше.

Я не бывал в Филадельфии, но, по-моему, луна там не больше, чем в Ханчжоу. И не меньше. Дома там точно из такого же железобетона. На улицах тоже ходят люди и снуют машины. У людей цвет кожи не такой, как у нас, но сердце болит у них от тех же самых чувств, и жизнь их, как и наша, полна беспокойства и беспечности, горечи и радости. Мир очень велик, но в целом в нем мало что меняется. А вот тебя затронут большие перемены. Теперь не будет бесплатного повара, никто вместо тебя не сходит за покупками, не уберет в комнате, не разбудит тебя, не будет рядом ни водителя, ни психотерапевта, и твои родители превратятся в письма, телефонные звонки, воспоминания. Отныне тебе обо всём заботиться и всё делать самому: проголодался – иди на кухню, устал – сам придумай, как расслабиться, заплакал – сам себе вытирай слезы, заболел – сам ищи докторов и лекарство. На этот раз всё совсем по-другому: ты стал сам себе и отец, и мать, и дедушка с бабушкой. Сегодня волшебный день – ты как будто разом повзрослел.

Но это только как будто, а не на самом деле. На самом деле ты только на пути к тому, чтобы стать взрослым. Если над тобой не блеснет звезда удачи, то путь этот будет долгим и трудным, полным невзгод. Я люблю тебя и хочу, чтобы над твоей головой высоко светила звезда удачи и помогала тебе – отводила бури и разгоняла тучи, чтобы тебе всю дорогу ярко светило солнце и дул легкий попутный ветер. Но я этого сделать не могу, а если бы и мог, то – прости, сын, – не стал бы. Почему? Потому что я люблю тебя. Потому что иначе твоя жизнь будет пустой, унылой, вялой – не лучше, чем у рыбки в аквариуме, или у цветка, выращенного в горшке, или у домашней собачки с колокольчиком на ошейнике. Мне было бы тогда стыдно. Потому что в этом случае ты бы проиграл. Ты сможешь проиграть, но только не так – уж лучше погибнуть от солнечного зноя, захлебнуться в море, замерзнуть насмерть от стужи. Для мужчины, наверное, нет большего стыда и позора, чем жизнь комнатной собачки!

Ладно, пускай твоим спутником будет буря, пусть путь твой будет тернистым. Раз будут бури и колючки, то неизбежно среди ветра и туч будут сверкать молнии, а под колючками будут скрытые западни. Как отец, я люблю тебя и поэтому предупреждаю: будь осторожней, береги себя, ладно? Береги и люби свое тело, чувствуй, когда тепло и когда холодно, чередуй труд и отдых и, что еще важнее, избегай конфликтов, как личных, один на один, так и с коллективом – и словесных, и физических. Молодость – штука острая, резкая, от любой стычки могут осколки посыпаться. А жизнь так хрупка и нежна… Если коротко, помни: жизнь – это самое главное, самое великое, перед ее лицом ты можешь смело и решительно отставить в сторону всё остальное, и другого выбора нет.

А еще береги свое сердце. Не тот орган, который качает кровь в твоей груди, а душу.

Это сердце должно быть добрым, открытым, ясным, любящим, ценящим красоту. Доброта в сердце – это основа доброты в поступках. Чтобы понимать и терпеть, нужна душевная широта; ясность сердца даст тебе достоинство и мудрость не совершать глупых ошибок. Если в сердце темно и грязно, человек уже при жизни попадает в ад. Если на сердце пусто, то ловушки будут повсюду – и даже золото обратится в западню.

Что касается любви – тут всё в твоих руках и зависит от тебя. Ты должен любить себя, но еще больше любить других – даже тех, кто тебе не нравится, кто с тобой соперничает. Все любят родных и друзей, такова человеческая природа и закон Неба. Любовь к соперникам и даже врагам – достижение нравственности, воспитание в себе совершенства. Запомни, сынок: любовь – это ключ ко всем замкам, а любовь к другим – высшая форма любви к себе.

Теперь давай поговорим о красоте. Если любовь – это свет солнца, то красота – это лунный свет. Лунный свет кажется пустым, обманчивым, бесполезным. Без лунного света всё сущее росло бы и размножалось точно так же— распускались бы цветы, зрели плоды. Но ты представь себе, что не стало бы лунного света – насколько много потеряли бы мы, люди, каких бы лишились чувств, идей, стихов и песен! Красота обманчива, нереальна, и в то же время она материальна. Материальной она становится в твоем сердце. Это она наполняет твою жизнь чувством и смыслом, делает ее интересной, яркой, насыщенной и живой.

Что, сынок, развязался язык у твоего старика, а? Ну ладно, заканчиваю. Я не буду скучать по тебе и надеюсь, что ты не будешь скучать по дому. А если и правда станешь скучать – бери в руки книгу. Знаешь, у папы есть поговорка: когда читаешь – ты дома. Бумага книг ценнее, чем бумага денег! Можно еще полслова? Всё, что я только что сказал – ну, почти всё, – из области стратегии, а книга вернет тебя домой, книга тебя успокоит, книга даст тебе крылья. Такая вот тактика…

Кинофильмы «Мой сосед по парте» и «Пора говорить о любви» в 1994 году принесли С юй Цзинлэй широкую известность. В 1998 году она вместе с Ли Япэном[38] сыграла роль в культовом сериале «Сохранить любовь» и стала кумиром молодежи. Живая, энергичная, наивная героиня этого сериала Вэнь Хуэй и сейчас служит для целого поколения эталоном «королевы школы». В 2002 году Сюй Цзинлэй получила премию зрительских симпатий за главную женскую роль в кинофильме «Весеннее метро».

Потом она стала режиссером. При поддержке Е Даина[39] она поставила фильм «Мой отец и я», совместно с Цзян Вэнем[40] сняла картину «Письмо от незнакомки» и помогала Ван Шо[41] в съемках фильма «Мечты могут сбыться». После этого она переключилась на фильмы, в центре сюжета которых – женщина на фоне производственных проблем. Успех фильма «Вперед, Лала!» сделал ее первой на материковом Китае женщиной – режиссером фильма, сборы от которого составили более ста миллионов юаней.

Сюй Цзинлэй – не только актриса и режиссер, ее талант многогранен. Она— активная представительница независимых женщин новой эпохи. Красавица и любимица зрителей, она известна как прекрасный каллиграф: ее почерк стал основой для первого в Китае в полном смысле рукописного каллиграфического шрифта сокращенных иероглифов для компьютера – «фанчжэн Цзинлэй цзяньти»[42]. Она также рукодельница, главный редактор журнала и блогер номер один в Китае – за первые 112 дней существования ее блога количество его просмотров превысило десять миллионов. Она всегда была за разнообразие, благодаря которому жизнь ее стала яркой и интересной.

Дун Цин: Для наших зрителей вы и прекрасная актриса, и достойный режиссер, и известный каллиграф, и успешный блогер. Ваш выбор всегда так же успешен?

Сюй Цзинлэй: На самом деле я просто люблю перемены, мне всегда хочется попробовать что-то новое, чего я раньше не делала. Кое-кто из моих друзей даже говорит, что у меня склонность к карьерному саморазрушению. Как только что-то начинает неплохо получаться, мне уже не хочется этим заниматься, я берусь за что-нибудь другое.

Дун Цин: Ваш выбор – это обычно результат собственного решения или вынужденный шаг?

Сюй Цзинлэй: Я думаю, в детстве он был вынужденным. Многие важные решения в моей жизни, определившие мои поступки, были приняты под влиянием друзей.

Дун Цин: Вы принадлежите к числу режиссеров, которые пришли в эту профессию, сначала продемонстрировав прекрасные актерские способности. На этот выбор кто-то повлиял?

Сюй Цзинлэй: Да. Это был мой очень хороший и очень уважаемый друг, которому я полностью доверяю. Он постоянно говорил мне: «У тебя непременно получится! Я знаю, на что ты способна, ты наверняка сможешь!» Он так часто это повторял, что я наконец сказала: «Ладно». То есть он действительно меня подталкивал к этому.

Дун Цин: А когда вы по-настоящему занялись режиссурой, были проблемы?

Сюй Цзинлэй: Один раз, уже отсняв половину фильма, я почувствовала, что дело не идет. Возникли проблемы с людьми, ощущалось отсутствие взаимопонимания. Я чувствовала, что не могу ясно объяснить, чего хочу, а другие не понимают, что мне от них надо. Казалось, мы только что были закадычными друзьями – и вдруг обнаружили, что говорим на разных языках. Я оказалась в полном одиночестве. Даже один очень хороший оператор начал думать, что я никого не слушаю и навязываю свое. В чем-то это правда: если у меня возникает идея, переубедить меня сложно. А потом я поняла, что надо сделать: отсняли один вариант, как он хотел, и еще один – в соответствии с моей концепцией, а потом сравнили. И тогда наш оператор сказал: «Да, теперь я понял – ты умеешь настоять на своем выборе».

Дун Цин: Таким образом, вы осознали необходимость взаимоуважения и важность компромиссов?

Сюй Цзинлэй: Да. Благодаря работе режиссера я очень сильно выросла, научилась смотреть глазами другого человека, с его позиции. Такое ощущение, как будто я превратилась из младшего ребенка в семье в старшего.

Дун Цин: А вы действительно потеряли интерес к фильмам о любви?

Сюй Цзинлэй: На данном этапе они меня и правда больше не интересуют. Я думаю, главная причина в том, что это для меня не больная тема. Когда делаешь такое кино – про чувства и отношения, у самой должно сердце болеть, – иначе как снимать?

Дун Цин: Вы хотите сказать, что сейчас ваша жизнь вас полностью устраивает?

Сюй Цзинлэй: Во всяком случае, нет бесконечных переживаний, нет боли. Я вполне довольна. Если человек занимается искусством, то у него всё существо должно болеть, а не порхать, как ветерок, – иначе фильмы станут легкими, блеклыми и совершенно лишенными глубины.

Дун Цин: Ну, а просто любить и не выходить замуж – это тоже ваш собственный выбор?

Сюй Цзинлэй: Я сейчас чувствую себя совершенно прекрасно, можно сказать – на сто процентов. Что, обязательно надо выйти замуж, чтобы стало сто двадцать? Пусть будет как есть. Однако это не значит, что я против брака.

Дун Цин: Здесь, наверное, большую роль играет то, что родители и ваш избранник не слишком на вас давят?

Сюй Цзинлэй: С тех пор как я стала взрослой, папа с большим уважением относится к моему выбору. Иногда может даже показаться, что мои дела его совершенно не волнуют. Не знаю, может быть, папа считает, что с девочками не говорят о подобных вещах. В детстве, когда мы смотрели телевизор и попадали на фильм о любви, он тут же переключал канал. Все так смущались, было очень неловкое ощущение, глупое.

Дун Цин: Все смущались…

Сюй Цзинлэй: Ну да, смущались. Так что мы редко обсуждаем подобные темы.

Дун Цин: Вы сами никогда не пытались завести об этом разговор?

Сюй Цзинлэй: Я ему рассказывала про своего друга, но сам он никогда не задает вопросов.

Дун Цин: Вы их познакомили?

Сюй Цзинлэй: Да, они встречались, конечно, ведь мы уже давно вместе. Но мне показалось, что оба чувствовали себя довольно неловко. Поэтому, как мне кажется, им не стоит слишком часто встречаться. Мой друг тоже не знает, что ему говорить, просто помогает моему папе что-нибудь делать – это так странно смотрится…

Дун Цин: Они оба стараются не вмешиваться в ваши дела, полностью уважают ваш выбор? Иногда ведь нужно и вмешаться – иначе дальше всё останется как есть. Их выбор, по сути, – отказ от вы бора?

Сюй Цзинлэй: Я думаю, мой папа уверен в том, что правильно меня воспитал, что я правильно поняла всё то, чему он меня учил, что я не буду поступать неправильно. Сейчас ведь, собственно, практически всё я сама решаю: сколько времени делом заниматься, сколько времени и как отдыхать – это уже мой собственный выбор. Единственное, что я не могу контролировать, – то, что вместе со мной становятся старше и мои родители. Как будто только сейчас поняла, что в этом мире, собственно, даже потерять любовь не так страшно – лишь бы этот человек был жив, а остальное не так уж и важно.

Вообще-то моя собственная жизнь особенно сильно переменилась после того, как умерла бабушка. Был период времени, когда мне казалось, что всё будущее, всё, что у меня впереди, совершенно лишено смысла.

Дун Цин: Этот период для вас был такой невыносимый, что вы просто ничего не видели, не могли ни о чем думать?

Сюй Цзинлэй: Я совершенно не могла смотреть фильмы про стариков, и если попадался такой фильм, то на душе становилось очень тяжело. Сейчас я понимаю, что я так пыталась уйти от реальности. И еще я знаю теперь, что в жизни действительно бывают очень трагичные моменты. В такие тяжелые времена боль тем сильнее, чем больше ты любишь человека, а ведь это неизбежно – всегда наступает день, когда кто-то уходит. Вот с этим мне очень трудно смириться. Обычно я во всех остальных вопросах очень сильная, решительная, а тут чувствую, что не могу, не понимаю…

Дун Цин: В будущем не собираетесь выбрать себе эту тему, снимать об этом кино?

Сюй Цзинлэй: Может быть, когда-нибудь я сниму об этом фильм, если смогу это понять и осознать, но точно не сейчас. Сейчас не смогу.

Дун Цин: Кому вы хотите посвятить то, что прочтете нам сегодня, – своим родным?

Сюй Цзинлэй: Да, я сегодня прочту рассказ «Бабушкина звезда» Ши Тешэна[43].

Дун Цин: Действительно, Ши Тешэн написал много глубоких, полных чувства, возвышенных произведений – «Осенняя ностальгия», «Бабушкина звезда», – о тех, кого уже нет рядом с нами, о ком он снова и снова вспоминает и чью жизнь понимает по-новому. В «Осенней ностальгии» он пишет о своей маме. Тогда из-за увечья, сделавшего его калекой, он был зол на весь мир, в отношениях со всеми вел себя просто невыносимо, в особенности по отношению к своей маме, а она боялась хоть словом задеть его. Потом вдруг однажды его мамы не стало. «Бабушкина звезда» тоже очень хорошее произведение – в нем есть мысль, которая произвела на меня особенно глубокое впечатление: если на земле умирает человек, то в небе становится одной звездой больше, чтобы светить живущим. Вы сейчас еще ощущаете свет, идущий к вам от вашей бабушки?

Сюй Цзинлэй: Да, я чувствую этот свет. Собственно, она для меня и сейчас жива, просто нашими обычными глазами ее нельзя увидеть, но я чувствую ее своим сердцем, она для меня живая.

Дун Цин: Вы в какие-нибудь моменты ощущаете ее присутствие особенно остро?

Сюй Цзинлэй: Я не могу этого сказать. Можно, я не буду отвечать на этот вопрос? (Пауза.) Иногда – во сне, иногда – когда я где-нибудь в спокойном месте, одна в комнате, так тоже бывает… Ведь это бабушка меня вырастила. Папа у меня довольно строгий, от этого с бабушкой я всегда чувствовала себя под защитой, в безопасности. Я думаю, мое детство закончилось в тот день, когда умерла бабушка.

Дун Цин: Это, конечно, очень печально, но так тепло и трогательно…

Сюй Цзинлэй: Да. Мне вообще-то иногда кажется, что душе нужно дать хотя бы немного тепла, чтобы она успокоилась, и давайте на этом сейчас остановимся. Давайте подумаем о душевном тепле.

Самое первое мое воспоминание: бабушка держит меня в своих объятьях, я изо всех сил реву, выгибаюсь дугой – и, сам даже не знаю из-за чего, горько-прегорько плачу. На глухой стене за окном отвалился кусок штукатурки, темное пятно похоже на уродливого старика. Бабушка прижимает меня к своей груди, похлопывает по спине: «Ну-ну-ну…» – напевает она. А я продолжаю орать еще громче…

– Слышишь? – вдруг говорит бабушка. – Скорей! Слышишь?..

Я на секунду останавливаюсь, прислушиваюсь, не плачу – и слышу прекрасный таинственный звук, порхающий, медленный… Голуби? Осенний ветер? Падающие листья скользят по крыше? Или это сама бабушка что-то тихонько напевает? До сих пор не знаю, что это было.

– М-м-м… Баюшки-баю… Придет злая обезьяна – я ее побью… – Это бабушкина колыбельная.

На потолке колышется световое пятно – солнечный зайчик от дрожащей поверхности воды в тазу. Отражение словно плывет, медленно и мягко; превращается в тихий мирный сон; я спокойно засыпаю на теплой бабушкиной груди…

Меня растила бабушка. Даже не знаю, сколько раз я слышал, как ей говорили: кого бабушка вырастила, тот бабушку не забудет.

Тогда я мало что понимал, лежа у нее на коленях; таращил на говоривших глазенки, а сам думал: «Вот надоедливые зануды!» На детском языке это означало: и зачем только надо говорить такие очевидные вещи?

Бабушка прижимала меня к себе еще крепче и, смеясь, отвечала: «Ну, мне этого не дождаться!» – а вид у нее был при этом очень довольный.

– Чего не дождаться? – спрашивал я.

– Горсти жареных бобов от тебя не дождаться!

Я смеялся так, что не мог остановиться. Я знал, что она это не всерьез. Я никак не мог придумать, что я ей куплю, когда заработаю денег. Папа, старший дядя и младший дядя покупали ей что-нибудь, а она всегда говорила: «Столько денег потратили…»

Больше всего бабушка любила, когда я ходил по ее пояснице и спине, разминая их своими ногами. Вечером у нее часто болела спина, и она просила меня встать на нее и походить туда-сюда. Она лежит на кровати, кряхтит, охает и не переставая хвалит меня: «Какие хорошие ножки, какие легкие, как хорошо!» – а я очень это не любил делать, ее спина казалась мне ужасно длинной.

– Хватит? – спрашиваю я.

– Ну еще разок пройдись…

Я стараюсь делать шаги пошире, туда и обратно.

– Ну а теперь хватит?

– Эх, ладно, хватит…

Я поспешно спрыгиваю на пол, вставляю ноги в тапки и убегаю…

Поэтому-то я ей и говорю:

– Когда вырасту – буду ходить по твоей спине.

– Ой, да ты же тогда меня раздавишь!

А через какое-то время спрашиваю:

– А почему ты жареных бобов от меня не дождешься?

– Старая, помру ведь, не доживу.

– Помрешь? А что тогда будет?

– Тогда ты больше нигде не найдешь своей бабушки.

Я не спорил, но и не переспрашивал, только крепко-крепко прижимался к ней. Это был мой самый первый страх в детстве.

Однажды зимним днем я проснулся и не увидел ее. Я высунулся в окно, лег животом на подоконник и стал звать бабушку. За окном выл ветер и заметал снег.

– Бабушка пошла проведать бабушку И, скоро придет…

Я не верил. Когда бабушка ходила в гости к бабушке И, она всегда брала меня с собой. Я рыдал до самого вечера. Мама, папа, соседи – никто не мог меня успокоить. Пока, наконец, не вернулась бабушка. Я на это уже не рассчитывал. Об этом, пожалуй, никто уже не помнит и никто не знает, о чем я тогда думал. Когда я был маленький, самый верный бабушкин способ меня напугать заключался в том, чтобы сказать: «Не будешь слушаться, бабушка твоя сейчас же умрет!»

Летней ночью всё небо в звездах. Бабушка рассказывала не так, как другие: она не говорила, как остальные, что когда на земле умирает человек, то в небе гаснет звезда; она говорила: когда на земле кто-то умирает – на небе становится звездой больше.

– Почему?

– Когда человек умирает, он становится звездой.

– А почему он становится звездой?

– Чтобы по ночам освещать дорогу другим людям…

Мы сидим во дворике, уже распустились цветочки «ночной красавицы» – маленькие разноцветные воронки; если сорвать такой цветок и подуть, иногда получается звук… Бабушка отгоняет от меня комаров большим пальмовым листом, как веером. Прохладный ветерок, синее-синее небо, сверкают звезды… Это воспоминание навсегда осталось в моей памяти.

Тогда я был слишком мал, чтобы задать себе вопрос: а каждый ли, умерев, становится звездой, чтобы освещать путь живущим?

Бабушка умерла много лет назад. Внук, которого она вырастила, помнит ее. Сейчас я вспоминаю тот разговор и понимаю, конечно, что это сказка, – но летним вечером я, как ребенок, запрокидываю лицо к небу, всматриваюсь, ищу: которая же звезда – бабушкина?

Я снова и снова вспоминаю эту ее сказку, начинаю верить, что это правда: каждый живший на земле человек может хоть немного осветить тропу тем, кто идет за ним следом. Это может быть огромная звезда, или фонарик, или всего лишь крошечный огонек свечи, сверкающая слезинка…

Ноги у бабушки были очень маленькими. Она их мыла так, чтобы никто не видел. Но от меня она не могла спрятаться – я же был «бабушкиной тенью».

– Не на что тут смотреть! Иди поиграй с мамой.

Я сидел на корточках перед тазиком, в котором бабушка мыла ноги, и не уходил. На ноги ее было страшно смотреть: словно один большой палец и пятка, больше ничего не было.

– Тебе больно?

– Это раньше было больно, давным-давно прошло.

– А теперь еще болит?

– Если удариться, болит.

Мне хотелось потрогать ее ноги, но я не решился. Протянул палец, потрогал воду в тазу.

– Жалко тебе бабушку?

У меня сжалось сердце, и я кивнул.

– Теперь понимаешь? Когда бабушка зовет – сразу прибегай, ей за тобой не угнаться, ясно?

Я энергично закивал, не отводя глаз от ее ножек, – они и правда были ужасны. Я перевел взгляд на ее лицо – не было похоже, что ей больно.

– А когда моя мама станет старой, у нее ноги тоже станут такие?

Тут бабушка почему-то засмеялась. Мама в соседней комнате услышала и тоже расхохоталась, подошла и увела меня. А бабушка бормотала нам вслед:

– Э-э! Твоя мама живет в хорошее время, вы все живете в хорошее время…

Вечером, засыпая рядом с бабушкой, я всё думал об этом, представлял себе старую ведьму – словно в сказке про Белоснежку, с крючковатым носом и синим лицом, – как она длинным куском плотной ткани изо всех сил обматывает, затягивает бабушкины ноги…

– Твоя мама была ведьма! – говорю я, утыкаясь головой в бабушкину шею.

– Глупый ребенок! Зачем такое говоришь? – вздрагивает бабушка, потом гладит меня по головке, смотрит, не сплю ли я.

– Тогда зачем она сделала так с твоими ногами?

Бабушка улыбается, потом вздыхает:

– Моя мама хотела, чтобы мне было лучше.

– Что за фигня! – вырывается у меня. Обычно из-за таких слов бабушка сердится, но не сейчас.

– Я бы тогда не попала в вашу семью, в семью Ши, – вздыхает бабушка.

– Моя фамилия – Фан, «ши» – это дерьмо[44]! – кричу я.

Фан – это фамилия бабушки.

Она снова улыбается, а в соседней комнате смеются мама с папой. Однако почему-то они смеются не так весело, как обычно.

– То, что я попала в вашу семью Ши, – не моя вина, но нести на спине этот черный котел пришлось мне. Моя мама думала, что в семье Ши меня ждет большое счастье…

Бабушка произносит слово «счастье» – «фу» – как «топор», тоже «фу», но с другим тоном, и получается будто «большой топор» …

«Что же это за история с семьей Ши? Почему бабушка ее так не любит? Ну, в любом случае моя фамилия не Ши, “ши” – это дерьмо», – думаю я.

За бумажным окном светит луна, а на прямоугольнике оконной бумаги видна тень, которую отбрасывает яблоня. С улицы доносятся протяжные крики торговцев – нельзя разобрать, что они продают, слышны только длинные затихающие звуки их голосов. Я вижу застывшие, широко раскрытые глаза бабушки, она задумалась о чем-то своем.

– Бабушка…

– А? Спи-спи… – Бабушка протягивает ко мне руку.

О чем она думает? Бабушка говорила, что, когда она была маленькой, у нее тоже были крепкие здоровые ножки и она прыгала и скакала. Я держу бабушкину руку и засыпаю, и всегда сплю сладко-сладко. Мне снится бабушка, у нее на голове две коротенькие косички, она весело прыгает со скакалкой, совсем как сестренка Хуэй Фэньсань в нашем дворе – тоже две коротенькие косички, тоже две крепкие ножки…

Сестренка Хуэй Фэньсань очень красивая. Когда я был совсем ребенком, я уже видел, что она красивая. Она прыгала через резиночку, а я сидел рядом на корточках и смотрел, не двигаясь с места, даже когда звала бабушка. Но только вот Хуэй Фэньсань совершенно не обращала на меня внимания. Она меня почти не замечала. Обо мне она вспоминала, лишь когда у них не было с кем натянуть резинку. Я всегда ждал с нетерпением этого своего часа. И смеяться она не любила, только начинала веселиться – мать звала ее чистить овощи, или месить тесто, или стирать одежду младших братьев и сестер. Она безропотно сворачивала резиночку и ни слова не говоря шла делать то, что сказали. Бабушка всегда хвалила ее. Когда ее хвалили, она тоже не произносила ни звука.

Самого младшего братика Хуэй Фэньсань называли Восьмой, ему было столько же, сколько и мне. У них в семье было восемь детей, все с разницей примерно в один год. Они жили в южном флигеле, а наша семья – в западном.

В середине двора, разделенные крестом кирпичной дорожки, были четыре кусочка земли, на которых росли груша и три яблони. Весной весь двор был в белых цветах; когда цветы опадали, их лепестками была покрыта вся земля. Под деревьями тоже были цветы: пассифлора, «ночная красавица», рябинник, канны и туберозы… Сажали все, кто жил в этом дворе, не делили на твое-мое. Может быть, оттого, что я тогда был совсем маленьким, мне эти цветы помнятся очень высокими. Мы с Восьмым часто пропадали в этих зарослях. Вечером там было особенно хорошо играть в прятки – нырнуть в густые цветы, сесть на корточки и мяукать кошкой…

Бабушке всегда хотелось собрать нас вместе, чтобы мы слушали ее загадки:

– Большая-большая плита из синего-синего камня, а на большой-большой синей плите…

– Эй, это же звезды!

Бабушка знала много загадок, но Восьмому не сиделось на месте. Он убегал делать из бумаги пульки, и мы снова ныряли в заросли цветов.

– Не попадите себе чем-нибудь в глаз! Эй! – кричала нам бабушка, сидя у порога.

– Нет! Мы будем в кота попадать! – кричал в ответ Восьмой.

К нам откуда-то приходил большой черный кот; мы притворялись, что это наш враг.

– И кота не трогайте! Хороший кот, не гоняйте его! – снова кричала бабушка.

Мы ничего не слышали и носились по всему двору, орали, вопили, а кот спасался бегством, забираясь на крышу.

Восьмой был очень ловок в играх. В шарики он всегда выигрывал, и выигрывал сразу помногу. Еще он умел делать сачки, чтобы ловить стрекоз, ловил их целыми пригоршнями – в каждой руке по две торчало между пальцами. Еще он отваживался в одиночку бегать до городской стены, где ловил сверчков в камнях, или мог забраться на крышу, чтобы срывать яблоки. Бабушка тут же кричала ему: «Восьмой, Восьмой! Когда же ты поумнеешь! Смотри не сломай себе шею!» Восьмой любил приходить к нам домой тайком, чтобы его мама не узнала. Бабушка всегда давала нам что-нибудь вкусненькое – сахар, по паре кусочков каждому, или печенье, по две – три штучки.

Семья Восьмого жила бедно, обычно у них такой еды не было. Мать Восьмого вечно жаловалась: «Сколько бы ни было, всё равно не хватит накормить этих голодных волчат!» Мы с Восьмым забирались на бабушкину кровать и, громко причмокивая, сосали сахар, глядя через красные и синие кусочки пленки на солнце, на деревья, на Хуэй Фэньсань, развешивавшую на дворе белье, радовались и весело хохотали.

– Восьмой! Перестань там шалить! – кричала ему Хуэй Фэньсань, делая серьезное лицо, как взрослая. У Восьмого во рту был сахар, он боялся ей отвечать.

– У нас всё тихо, – отвечала бабушка, – Восьмого у нас нет!

Бабушка очень любила Восьмого, говорила, что он искренний и добрый.

Когда пошли в школу, я и Восьмой были в одном классе. Помню, когда нас забирали в армию, семья Восьмого не могла дать ему белой рубашки, и тогда бабушка из моих двух одну отдала ему. Восьмой был так рад, что у него всё лицо стало красное. Пока рос, он всегда донашивал вещи за старшими братьями и сестрами. Утром, когда нам надо было уходить на службу в армию, бабушка позвала Восьмого и дала нам с ним каждому по пирожному и по два вареных яйца. Мать Восьмого нам подарила по вышитому носовому платку – она сама их вышивала. Она дни и ночи проводила над рукодельем и так зарабатывала немного денег для семьи.

Бабушка потом тоже стала вышивать – это мама Восьмого ее научила. Сначала мать Восьмого не верила, что бабушка действительно будет это делать, и всё тянула. А бабушка постоянно ей об этом напоминала.

– Мама Восьмого, вы же мне пообещали!

– Так вы правда будете, или как?

У матери Восьмого через плечо висели намотанные нити самых разных цветов.

– Правда буду.

– Ну ладно, погодите, приду и всё вам расскажу.

Проходило несколько дней, а мать Восьмого не приходила. Бабушка снова ей напоминала.

– Выберите время, расскажите, как вышивать!

– Так вы что, правда будете?

– Правда буду.

– Ну что вы, в самом деле! И сын, и невестка работают, в месяц приносят больше ста юаней, и это всего на четверых – зачем этим себя утомлять?

– Я не из-за того, что денег не хватает… – говорила бабушка.

Бабушка действительно собиралась это делать не ради того, чтобы заработать. У бабушки был свой, бабушкин расчет – тогда я еще не понимал.

Когда я был маленький, то каждый день с утра до вечера был с бабушкой. Мама работала очень далеко, особенно зимой. Она возвращалась домой, когда было уже совсем-совсем темно. Папа в своей комнате читал книги, газеты – слышен был шелест и шуршание страниц. Бабушка сидела у печки и лепила пельмешки для мамы. Я был тут же рядом, мешал ей – делал маленькие лепешечки, лепил их на печную стенку и ждал, когда лепешечка отвалится – значит, готова. Я был весь перемазан мукой.

– Не надо так делать, зачем зря муку переводишь? – Бабушка отряхивала меня от муки и подворачивала мне рукава ватной куртки.

– А ты слепи мне мышонка!

– Это маленькие пельмешечки; вот когда буду делать большие, тогда слеплю.

Но она таки растянула лепешечку побольше, как для больших пельменей, и сделала мне «мышонка». Получился большой пельмень, у которого по бокам много складочек, но на мышонка было не очень похоже.

– А теперь слепи кошку!

Слепилась и кошка. Два ушка – уже больше похоже.

– Если не успеем сварить вовремя, скажу, что это ты мне мешал…

– Ладно, только скажи, что это я слепил!

Бабушка усмехается:

– Да, для мамы, ведь твоя мама такая красивая…

– Эх, в хорошее время вы живете, – протяжно затягиваю я, подражая бабушкиной интонации, – и мама у тебя такая красивая…

Бабушка часто говорит эти слова. Бабушка завидует маме, потому что у мамы крепкие ноги, она образованная и может ходить на работу.

Иногда к нам приходили мамины коллеги по работе, их было много-много, все они щебетали без умолку и смеялись, разговаривали о работе в своем учреждении. Я не понимал, что они говорят, становился совсем сонный и прислонялся к бабушке. Бабушка тоже, наверное, не особенно понимала их разговоры, но ей было очень интересно слушать. Она сидела в уголке, чтобы никому не мешать, и, навострив уши, слушала, не издавая ни звука. Мамины сотрудницы громко смеялись. У бабушки на лице показывалось недоумение – она не совсем понимала, отчего они смеются.

– Мама, давайте делать пельмени! – говорит мама бабушке.

Бабушка испуганно вздрагивает и бежит к печке – огонь вот-вот погаснет; бабушка обо всём забыла, заслушалась. Когда гости уходят, настроение у бабушки падает, она говорит:

– Вы помойте посуду, следите за огнем, я устала.

Мама отправляет бабушку полежать. Бабушке не лежится, она сидит, не двигаясь, и смотрит перед собой. Через какое-то время она снова произносит:

– Эх, хорошее время вам досталось…

Папа и мама ничего не говорят, продолжают заниматься своими делами. В это время только я готов поддержать разговор:

– У тебя мама такая красивая, у нее крепкие ножки, она образованная, в учреждении столько народу, все такие веселые…

– А разве нет? Я вот в школу не ходила. А у меня была двоюродная сестра…

– Да-да, знаем! – подхватываю я. – Твоя двоюродная сестра и в школу ходила, и потом ответственной работой занималась…

– А что, разве не так? – начинает пререкаться бабушка, совсем как ребенок.

– Твоя сестра и в столовой обедала, наверное?

Этот мой вопрос здорово развеселил папу с мамой. Бабушка немного смутилась:

– Маленький еще, семи нет, а такой вредный… – Она только так меня бранила.

Не знаю почему, но бабушка очень завидовала тем, кто ел в столовых; когда говорила о ком-то, кто вызывал у нее уважение и зависть, она в конце обязательно прибавляла: «И еще в столовой обедает…»

Позже, где-то в 1958 году, на нашей улице открыли столовую. Бабушка отдала туда из дома кучу всякой посуды – как свой вклад. Ей нравилось с утра пораньше приходить к дверям столовой и ждать открытия. В обед папа и мама не приходили домой, и она говорила мне, чтобы после школы я искал ее в столовой. Когда открывалось окошечко, она первая протягивала продовольственную карточку:

– Пожалуйста, один помидор, один… Э-э…

Она произносила «один» очень старательно, подчеркнуто, но всё равно получалось ненатурально. Ей было немного неловко, но она выглядела довольной и даже гордой. Вспоминая сейчас об этом, я думаю, что она, наверное, чувствовала себя немножко похожей в этот момент на тех, кто ходит на работу. Но ходить на работу ей всё-таки так и не довелось.

Последние несколько лет бабушка по-прежнему была очень занята. Еще не рассвело – а она уже шла подметать улицу. После завтрака шла в «группу по изучению диктатуры пролетариата» на нашей улице. После обеда отправлялась рыть бомбоубежища.

– Тебе столько лет уже, куда там копать? Только другим мешаешь! – говорил ей я. Бабушка недовольно отвечала:

– Я могу землю выносить.

– Давай лучше я вместо тебя ходить буду. Я за день накопаю столько, сколько ты – за десять дней. Я один раз вместо тебя схожу – а ты будешь десять дней отдыхать.

– Нет, так нельзя. Меня позвали, мне доверяют. Ты больше глупостей не говори. Мне и то с таким трудом удалось туда устроиться…

Бабушка была во всём такая упорная.

Самым большим расстройством для нее было то, что ее не ставили на дежурство. В то время и летом и зимой, в дождь или ветер, во всех переулочках, в каждом пекинском хутуне[45] были дежурные. В большинстве своем это были старики, не имевшие работы, и старухи, все – хорошего социального происхождения. Они стояли у входов в переулки или сидели на табуреточках на углу улицы где-нибудь у стены – высматривали «плохих людей», «поддерживали общественный порядок». Каждый дежурил по два часа, потом сменялись. Бабушка смотрела, как другие ходят на дежурство, и глаза у нее загорались. Но ее социальное происхождение немного подкачало.

Однажды уличные активисты пришли к бабушке и сказали, что в смену с десяти вечера до двенадцати некому дежурить – старый Ли заболел, мамаша Хэ не может дом оставить, на замену никого не нашли, а кому-то надо за порядком следить. Бабушка тут же засуетилась, стала надевать ватник, теплые тапки, тоже на вате. Осенний ветер дул со всей мощью. Я попытался ее остановить:

– А если вдруг и правда появятся плохие ребята – что ты станешь делать? Они же не будут ждать, пока ты их палкой огреешь.

– Люди мне доверяют…

– Даже если ты бандита палкой своей зацепишь, он побежит и тебя с собой утянет!

– Я что, кричать не умею?

– Давай я вместо тебя пойду.

– Нет, это никак нельзя! – Бабушка уже была в ватнике, держала в одной руке свою палку, в другой – табуреточку, а под мышкой – электрический фонарик. Так, в полном вооружении, она и вышла со двора.

Я отправился за ней – присмотреть. Бабушка разговаривала со стариком, отдежурившим смену перед этим. Десяти часов еще не было. Оба что-то живо обсуждали. Ветер был очень сильный, на улице никого. Тот старик жаловался, что его внук женился, а жить молодым, стало быть, негде…

Сразу после десяти бабушка вернулась домой.

– Что случилось?

Бабушка сказала:

– Там другой дежурить пришел…

На нее было жалко смотреть.

– Вот и хорошо, что другой, а мы спать ляжем.

Бабушка ничего не сказала. Когда снимала ватник, нечаянно уронила на пол фонарик, и стекло разбилось.

Она легла на кровать. Я массировал ей спину и поясницу – у нее по-прежнему к вечеру всё ломило. Я вспомнил, как маленьким ходил по бабушкиной спине и думал, какая же она длинная. Теперь ее спина была словно горы и долины: поясница провалилась вниз, спина выступала возвышенностями вверх.

Я увидел, что бабушка вытирает слезы.

– Да ладно, подумаешь, важное дело! – сказал я.

– Ну конечно, вам всем нет дела. Слепая, должно быть, была моя мать, когда отдавала меня в эту вашу семью Ши…

С яблони-китайки облетели листья, голые ветви раскачивались на ветру. Звезд и правда немало, сколько их в далеких просторах вселенной пялятся на нас, живущих у этой своей звездочки…

Это был 1975 год, бабушке было семьдесят три. В ту ночь бабушка уснула и не проснулась. Когда я обнаружил это, тело ее было уже холодным. Возможно, это был инсульт. Да, наверное, инсульт…

Когда я обувал бабушку, я заплакал. Ножки у нее как будто состояли только из большого пальца и пятки. Сколько же дорог они прошли… А когда-то эти ножки тоже могли прыгать и скакать. Теперь всё кончилось. Может быть, ей предстоит еще одна дорога – в небесное царство, во вселенную, чтобы стать там еще одной звездой…

Сейчас всё-таки не так, как прежде. Сейчас я в любой обстановке готов признать и подтвердить: да, меня вырастила бабушка, я люблю ее, я никогда ее не забуду. А ведь она тоже по-настоящему любила новую жизнь. Хорошую жизнь любят почти все люди. У бабушки было гораздо больше причин любить этот новый строй, чем у перевоспитавшихся и исправившихся гоминьдановских военных преступников. Те, кто хорошо знал ее, нисколько в этом не сомневаются.

Конечно, эти последние несколько лет она чувствовала себя очень растерянно. Не могу простить себе одну вещь: тогда каждый вечер бабушка при свете лампы читала вслух редакционную колонку. В своей «группе по изучению диктатуры пролетариата» она была лучшей. Она читала по слогам, иероглиф за иероглифом, как раньше читали на уроках по ликвидации неграмотности. Я сидел с другой стороны стола и читал книгу. Было заметно, что какие-то абзацы она не совсем понимает – то и дело она поглядывала на меня, пытаясь уловить подходящий момент, чтобы спросить, чтобы я ей объяснил. Я нарочно притворялся, что занят, и не давал ей такой возможности. В душе я думал: «Учись-учись, старайся, усердствуй! Чем я тебе тут помогу?» Это было как раз время кампании «по отражению попыток оправдания правого уклона», а перед бабушкой лежала одна из тех самых редакционных статей, полных собачьего дерьма. Бабушка налила мне чаю. Нашла, наконец, повод.

– Ты не мог бы мне объяснить этот абзац?

– Э-э! Ты не поймешь!

– Ну если ты мне объяснишь, то, может быть, и пойму.

– Допустим, поймешь, и что? Ну? И что?!

Бабушка ясно услышала в моей интонации второй смысл. Она молча села и больше ничего не сказала. На следующий день она снова иероглиф за иероглифом сама себе вслух читала газету, не задавая мне больше вопросов. Я взглянул на нее – и голос ее стал тише, словно ей было неловко…

Старая яблоня еще жива, сквозь ее ветки видно небо и на нем – звезду. Я точно знаю, что это бабушкина звезда. Я слышал, что муравьи, когда им встречается огонь, собираются в шар и перекатываются через пламя – одни сгорят, зато другие выживут и продолжат свое движение вперед. Путь человечества вообще-то очень нелегкий. Как-то я встретил сестренку Хуэй Фэньсань – она рассказала, что из-за ошибок во время «культурной революции» ей пришлось очень туго, это потом на многое повлияло. И я тогда снова вспомнил бабушкину звезду. История мостит себе дорогу множеством несчастий и ошибок, но только так человечество становится умнее. Человечество решительно идет дальше, вперед; на этом пути опираться надо не на ненависть, а на любовь…

Он был кумиром молодежи, а стал бизнесменом. В 1998 году Ли Япэн сыграл главную роль в фильме «Сохранить любовь», и созданный им образ длинноволосого героя изменил массовое представление о том, каким должен быть «кумир молодых». На экране Ли Япэн играл таких персонажей, как беззаботный, раскованный Лин Хучун – последователь даосской школы Хуашаньпай, Го Цзин – мастер боевых искусств, думающий о Родине и народе. Сыграл он и «доброго молодца из Гуаньчжуна», вышедшего из глубинки и оказавшегося в гуще событий, а также создал образ мужчины среднего возраста, задавленного жизненными проблемами так, что не продохнуть. Однако даже в годы своего самого большого актерского успеха и известности Ли Япэн в душе всё равно не чувствовал себя по-настоящему актером, не был уверен, что именно это его призвание и роль в обществе. В конце концов он объявил, что покидает сферу развлечений и полностью отдается бизнесу.

И всё же самая главная роль в жизни Ли Япэна – роль отца. В 2006 году у Ли Япэна и Ван Фэй родилась дочь Ли Янь. Еще до ее рождения УЗИ показало, что у нее – «заячья губа». Ли Япэн очень волновался, места себе не находил, но всё равно считал, что эта девочка – подарок Небес. Он оберегал дочь от назойливого внимания СМИ, всегда стоял начеку, был напряжен, словно натянутая струна. Чтобы воспитать у дочери силу воли, он вместе с ней забирался в горы. Ради лечения таких же детей он основал фонд «Яньжань тяньши» («Милый ангел»). При ясном и трезвом подходе к самому себе он на разных этапах своей жизни сохранял правильные ориентиры и чувство меры.

Дун Цин: Давно не виделись! Ты, наверное, уже не помнишь, как мы впервые встретились? Это было в 1998 году.

Ли Япэн: В Шанхае.

Дун Цин: Ты как раз стал тогда очень популярен.

Ли Япэн: Да уж.

Дун Цин: Почему тебе так запомнилась эта встреча? Потому что ты, несмотря на свою огромную известность, пришел один, без команды – не привел никого из помощников, креативщиков, телохранителей. Пришел один, с рюкзаком за спиной, а потом, когда запись закончилась, точно так же, один, надел на плечи рюкзак и ушел, помахав нам рукой из лифта. Когда двери лифта закрылись, наш режиссер удивился: «Как это он так, совсем по-простому?»

Ли Япэн: У каждого свой характер. Я и сейчас езжу в командировки один, беру чемодан – и вперед.

Дун Цин: Двадцать лет пролетело как один миг. Столько всего переменилось. Вот, например, теперь ты— отец…

Ли Япэн: Да. Самая главная для меня перемена в жизни – то, что у меня появилась дочь. Это она мне подарила на праздник Двух семерок[46], который был два дня назад, шоколад, который сделала своими руками. Четыре штучки я уже съел, а эти две – дарю. Как говорится, «взять взаймы цветы, чтобы подарить Будде». А это— открытка, которую она сделала мне на мой день рождения. Тут по-английски написано: «День идет за днем, а ты всё куришь. Каждый раз, когда ты куришь, ты вредишь своему здоровью. Сегодня тебе исполнилось 45, я больше тебе повторять не буду. Но всё-таки скажу: я люблю тебя, я всегда буду тебя любить. Но если ты сможешь бросить курить, я, наверное, смогу любить тебя еще сильнее…» Прости, Ли Янь, – в один прекрасный день папа обязательно это сделает!

Дун Цин: И когда наступит этот прекрасный день?

Ли Япэн: В недалеком будущем. Нельзя легкомысленно давать детям обещания.

Дун Цин: Ты всегда говоришь, что Ли Янь – это подарок, который тебе сделало Небо. Ну, а если взглянуть с другой стороны – что ты для нее сделал?

Ли Япэн: Рождение дочери показало нам, как непредсказуема судьба. После нескольких месяцев, проведенных как на иголках, я написал в своем дневнике одну фразу – я прочитаю ее: «Если Небо дает тебе шрамы, ты должен гордиться ими». Я тогда решил, что надо учредить фонд «Милый ангел». Мы надеялись, что дочь, когда вырастет, станет уверенной в себе девочкой. Как любящие родители, мы старались проводить с ней как можно больше времени. Ну, например, 24 раза в году мы вели научные наблюдения: выбрали местечко на берегу водохранилища Шисаньлин[47] и там раз в две недели измеряли температуру воды, влажность воздуха, а потом узнавали, как ранней весной просыпаются от спячки разные животные, записывали всё в журнал наблюдений и так далее. И так было в течение семи лет – всего сто шестьдесят с лишним раз, при любой погоде.

Дун Цин: Ты всегда был рядом с ней?

Ли Япэн: Человек, который постоянно с ней, – это моя мама, сто процентов времени они рядом. На втором месте – мама Ли Янь, пожалуй, процентов на девяносто. На третьем месте – я, потому что я часто езжу в командировки, на мой счет запишите восемьдесят процентов.

Дун Цин: Настоящая семейная взаимопомощь! Ты сам как думаешь – ты воспитываешь свою дочь лучше, чем твои родители воспитывали тебя?

Ли Япэн: Я в этом уверен.

Дун Цин: Ну а что больше всего из этого запомнилось, ярче всего отпечаталось? Что из того, что говорил тебе твой отец, ты сам невольно говорил своему ребенку?

Ли Япэн: Он подарил мне несколько выражений, ну, например, «В человеке не должно быть гордыни, но ему нельзя не иметь гордости» – это слова Сюй Бэйхуна[48]. Мой отец в четырнадцать лет уехал из Хэнани. Потом дедушка и бабушка умерли, а в то время из Урумчи в Хэнань надо было на поезде ехать три дня, да и довольно дорого было для обычной семьи. Мы почти все сбереженные деньги тратили на билеты. Мы всегда с ним ездили туда, в его родные места, чтобы почтить память предков. Каждый раз, когда мы приближались к могилам дедушки и бабушки, он вдруг замолкал, как бы весь замирал душой. Потом он всегда оборачивался и смотрел на меня, чтобы я остановился и стоял, и тоже молчал, а потом уже подходил и делал всё, что положено. Этот поворот головы в мою сторону и взгляд я навсегда запомню. Когда отец умер, я стал в семье главным мужчиной, стал ходить на его могилу, тогда и начал понимать. Это было как надежда, ожидание, и в то же время предупреждение. Воспитывают иногда словами, иногда своим примером.

Дун Цин: Когда воспитываешь детей, надо ли, когда они растут и взрослеют, давать им возможность самостоятельно учиться на своих ошибках?

Ли Япэн: Обязательно. Это второй по значимости способ воспитания. Я думаю, что каждый родитель должен давать своим детям такую возможность.

Дун Цин: Значит, в итоге можно всё выразить одной фразой: дети – это подарок родителям?

Ли Япэн: Ну… Я десять лет назад целое письмо написал об этом. Оно так и называется: «Письмо к дочери».

Когда я вернулся из поездки, была глубокая ночь, малышка Янь и мать уже спали. Я на цыпочках, стараясь не шуметь, наощупь добрался в темноте до кроватки, медленно наклонился, чтобы поцеловать дочурку. Вдруг она повернулась всем телом, ее маленькие ручки схватили мои щеки – и я застыл, замер, словно околдованный. Когда малышка Янь была совсем крошкой, а я носил ее на руках, мне всегда хотелось, чтобы она обхватила меня ручками за шею, но ей было не до того – она обеими руками руководила мной, указывала направление к интересующему ее предмету, не делая ни минутной передышки. И вот, наконец, мечта моя сбылась – я ощущаю тепло ее ладошек, счастлив, что она так привязана ко мне. Больше всего на свете в этот момент я боюсь, что эти ручки разомкнутся и отпустят меня. Глаза постепенно привыкают к окружающей меня темноте; в слабеньком оранжево-красном отблеске огонька на обогревателе, стоящем у изголовья кроватки, я начинаю различать контуры ее личика, слышу, как она дышит, – и вся накопившаяся за день усталость мгновенно исчезает. Наступает минута долгожданной тишины и покоя.

Последние несколько лет я довольно много времени был занят фондом, больницами, и друзья даже спрашивали меня – неужели я и вправду решил заняться благотворительностью? Я только улыбался в ответ. На самом-то деле ни финансово, ни внутренне я еще не был готов к такому шагу, всё это я делал только ради дочки.

Когда мы были в Америке, где дочери делали операцию, я записал в дневнике: «Если Небо дает тебе шрамы, ты должен гордиться ими!» А потом я основал фонд «Милый ангел». Друзья спрашивали, будет ли малышка Янь работать в этом фонде, когда вырастет. Я отвечал им, что сделал свой выбор в своих жизненных обстоятельствах, и этот выбор ей навязывать не собираюсь. Конечно, если она присоединится и включится в эту работу, я буду очень рад. Но я еще больше буду рад, если увижу, что на своем жизненном пути она сможет принять и встретить лицом к лицу всё, что ей будет уготовано, хоть успехи, хоть неудачи. Может, ей будут дарить цветы, может, станут кидаться яйцами. Да, малышка Янь, я хочу, чтобы ты стала такой, когда вырастешь.

За десять лет фонд «Милый ангел» осуществил одиннадцать тысяч операций. Для детей и родителей они были абсолютно бесплатными. Разговаривая с этими бедными семьями, я увидел и почувствовал, с каким терпением, с какой благодарностью относятся они к нашему обществу. Родители не затаили в душе обиду за несправедливости, с которыми им приходилось сталкиваться. Но когда им хоть чем-нибудь – даже совсем малым – помогаешь, у них дрожат руки и глаза становятся влажными. Они в пояс кланяются, даже пытаются встать на колени. Они не умеют благодарить красивыми словами, но в них есть самая что ни на есть натуральная, изначальная прочность и чистота чувств. Малышка Янь, я надеюсь, что ты сможешь стать такой же, как эти люди, когда вырастешь.

Небо оставило тебе шрамы, ты родилась в своей семье, родители и родные постоянно думали о тебе, заботились и всячески оберегали тебя, чтобы ты росла здоровой. Но кто мог бы подумать, что несколько твоих коротеньких видео, уверенность в себе, твоя улыбка и собственная, особая манера возвестят всему миру, что ты – есть, и это принесет людям столько радости! Даже у меня в душе растаяли последние остатки тревоги. У тебя есть и победы, и неудачи, малышка Янь. Когда ты вырастешь, надеюсь, что ты станешь собой – единственной и неповторимой.

Каждый Новый год мы с тобой забирались в горы. Когда тебе было пять, ты на одном дыхании лезла вверх семь с половиной часов – 14 километров по горной дороге. Ты смогла преодолеть всё это сама. Я шел за тобой сзади и переживал – не слишком ли тяжелый у тебя рюкзак, не слишком ли много там вещей? Иногда мне кажется, что надо было быть добрее с тобой, а иногда я думаю, что не стоит вести себя слишком уж мягко, не то вырастешь, и— а вдруг? – не встретятся тебе такие, кто будет относиться к тебе, как я. Не будет ли у тебя ощущения, что тебя не любят, и жизнь твоя не станет ли уже не такой счастливой?.. Но если я не буду давать тебе достаточно любви, откуда у тебя возьмутся силы любить тех, кто тебе нравится, и мир, в котором мы живем? Наверное, я такой же, как все папы, – думаю слишком много…

Дочка спит так сладко. Знает ли она, сколько надежд связано с ней у ее беспокойного любящего отца? Я гляжу на контуры ее личика, подсвеченные красноватым огоньком обогревателя, ощущаю тепло ее ладошек, чувствую с наслаждением, насколько она привязана ко мне… Я тоже закрываю глаза и погружаюсь в сладкий прекрасный сон.

Дун Цин: Спасибо! Мне кажется, чтобы написать это письмо, потребовалось десять лет— с тех пор, как Ли Янь была совсем маленькой, и до сегодняшнего дня.

Ли Япэн: Да.

Дун Цин: Только что ты рассказывал о своем отце, поэтому у меня предложение: может быть, ты прочитаешь нам еще что-нибудь – в память о нем?

Ли Япэн: Вообще-то, когда мы готовились, то решили выбрать для чтения рассказ «Силуэт» Чжу Цзыцина[49]. Мы с отцом в последний раз в жизни виделись тоже на вокзале. В конце 1999 года он приезжал в Пекин проведать меня, потом я проводил его на вокзал – ему надо было возвращаться в Урумчи. Мы уже простились как положено, потом я, не знаю почему, вдруг повернулся и побежал назад, снова купил билет на перрон. Поезд еще не тронулся. Я сказал отцу: папа, прости, в этот раз я не смог тебя как следует принять. Тогда я был еще совсем молодой, чуть больше двадцати. Папа сказал: ну что ты такое говоришь, ступай скорее, поезд вот-вот тронется… Через неделю он скончался – больное сердце… Так что я прочту этот рассказ.

Мы с отцом не встречались уже два года, но я как сейчас вижу его силуэт со спины. Зимой того года умерла бабушка, отец тогда же сдал дела; верно говорят, что беда не ходит одна. Я приехал из Пекина в Сюйчжоу, рассчитывал вместе с отцом поспешить на похороны домой. Вошел, увидел отца, посмотрел на запустение и беспорядок во всём доме, снова вспомнил о бабушке – и не удержался, тихонько заплакал. Отец сказал: «Что случилось, то случилось, не надо переживать, на этом жизнь не кончается!»

Вернувшись, заложили дом; отец отдал то, что был должен, и сразу же еще взял в долг, на похороны. Все эти дни в доме было очень тоскливо – отчасти из-за похорон, отчасти из-за того, что отец был не у дел. Когда траурные хлопоты закончились, отцу надо было в Нанкин – искать работу, а мне пришла пора возвращаться в Пекин учиться; и мы ехали вместе.

Когда мы приехали в Нанкин, друзья пригласили нас погулять, поэтому мы задержались на один день. На другой день утром надо было переправляться на другой берег, в Пукоу, во второй половине дня – садиться на поезд в Пекин. Отец был очень занят и заранее предупредил, что не будет меня провожать, поэтому попросил одного знакомого из гостиничной прислуги поехать со мной на вокзал. Он раз за разом повторял моему сопровождающему, что да как, давал самые подробные наставления. И всё равно беспокоился, что тот сделает что-нибудь не так; был вроде бы в нерешительности. Мне тогда уже исполнилось двадцать лет, в Пекин я к тому времени ездил два или три раза, в этом не было ничего необычного. Но отец, поколебавшись, в конце концов решил, что всё-таки сам проводит меня. Два или три раза я уговаривал его, что в этом нет необходимости, но он только отвечал: «Ничего-ничего, лучше я поеду, они не справятся!»

Мы переправились через реку, пришли на вокзал. Пока я покупал билет, он присматривал за багажом. Багажа было очень много, нам пришлось дать немного денег носильщикам, иначе – никак. Он начал с ними спорить про цену. Я в то время был слишком умный: мне всё казалось, что отец говорит не особенно изящно и мне обязательно надо от себя вставить что-нибудь. Но он в конце концов договорился о цене и повел меня к вагону. Он выбрал мне лавку поближе ко входу. Я постелил пурпурно-фиолетовое шерстяное пальто, которое он для меня пошил, и уселся. Он наказывал мне, чтобы я был осторожен в дороге, чтобы ночью был бдительнее, чтобы не простудился. Снова велел носильщикам быть со мной повнимательней. Я в душе посмеивался над его недалекостью – они ведь признают только деньги, бесполезно давать им такие указания! К тому же неужели я, настолько взрослый, сам не смогу о себе позаботиться? Эх… Сейчас я всё думаю: и правда, слишком уж умный я тогда был!

Я сказал ему: «Папа, ты ступай!» – а он посмотрел в сторону от вагона и ответил: «Пойду куплю тебе несколько мандаринов. Будь здесь, никуда не уходи».

За решеткой у входа на другую платформу, не под навесом, стояли несколько торговцев, дожидаясь покупателей. Чтобы попасть на ту платформу, надо было перейти через пути, спрыгивать и снова забираться наверх. Отец был полный, идти ему туда, конечно же, было бы довольно затруднительно. Я было сказал, что сам схожу, но он настаивал, и пришлось согласиться, чтобы пошел он. Я видел, как он – в своей черной тканевой шапочке, в длинной черной куртке, темно-синем ватном халате – доковылял до края платформы, потихоньку спустился вниз на рельсы – пока без особых трудностей. Но потом, когда он перешел через пути и хотел забраться на другую платформу, это было уже непросто. Обеими руками он держался за ее верх, а ногами пытался зацепиться, чтобы можно было подтянуться; его толстое тело изогнулось: было заметно, что это стоит ему немалых усилий. В этот момент, глядя на силуэт его спины, я понял, что сейчас заплачу. Я поспешно смахнул слезы, чтобы он их не увидел и чтобы не заметили другие. Пока я смотрел в сторону, он уже направлялся обратно, прижимая к груди яркие оранжево-красные мандарины. Переходя через пути, он сначала положил мандарины наземь, сам потихоньку слез вниз и потом, снова с мандаринами в обнимку, пошел дальше. С этой стороны я уже спешил к нему на помощь. Он дошел со мной до вагона, вывалил мандарины на мое меховое пальто. Затем стал отряхивать с одежды глину – с явным облегчением, а через минуту сказал: «Ну, я пошел, доедешь – напиши!» Я смотрел, как он уходит. Пройдя несколько шагов, он обернулся, увидел, что я гляжу на него, и сказал: «Иди внутрь, там никого!» Когда его силуэт смешался с толпой снующих туда-сюда людей, когда его стало уже не различить, тогда только я вошел и сел. И снова подступили слезы.

Последние несколько лет подряд и отец и я мечемся то на запад, то на восток: семейные дела всё хуже и хуже. Он в молодости рано оставил дом, сам всего добивался, был самостоятельным, совершил немало больших дел. Кто мог подумать, что к старости он так одряхлеет! На него смотреть было больно, хоть я, конечно, этого не показывал. Если что было не по нем, то он тут же выплескивал всё наружу; домашние мелочи постоянно выводили его из себя. Отношение его ко мне постепенно переменилось, стало не таким, как прежде. Но мы совсем не виделись последние два года, и он в итоге вычеркнул из памяти всё плохое, связанное со мною; остались только беспокойство обо мне и забота о моем сыне. Когда я вернулся с Севера, он написал мне письмо, в котором говорилось: «Со здоровьем всё хорошо, вот только рука очень болит – трудно и есть, и писать; наверное, недалек час, когда пора будет отправляться в дальний путь». Дочитав до этих строк, я сквозь слезы снова увидел его толстенькую фигурку в темно-синем халате и длинной черной куртке – его силуэт со спины. Когда мы увидимся вновь?

В 1990 году Ни Пин стала ведущей новогоднего гала-концерта, начав свою карьеру на телевидении. С 1991 года она провела тринадцать выпусков этой популярнейшей программы. Чжу Цзюнь[50] называл ее «Волшебной иглой, повелевающей морем»[51] – она была словно фея с волшебной палочкой на главной сцене страны в новогодний вечер. За эти годы ее простой и понятный, по-настоящему народный язык, ее свежая, ясная, естественная манера (словно это ваша давняя добрая знакомая, девушка, живущая по соседству) и улыбка, ставшая ее визитной карточкой, – всё это сделало Ни Пин звездой для целого поколения телезрителей. Все улицы пустели, когда шла ее передача…

В 2004 году Ни Пин перестала появляться на новогодних гала-концертах и стала сниматься в кино, писать книги, рисовать – в общем, жить полной разнообразия жизнью, приятно удивляя и радуя окружающих. В то же время она выполняла еще одну незаметную для многих, нелегкую работу – была матерью. В сборнике эссе «Дни» она пишет: «В мгновение ока многие воспоминания стали прошлым, и жизнь поставила запятую там, где осталось мое прошлое. Но на этом она не закончилась. Жизнь ведет меня дальше, глубже, к новым поискам и размышлениям; жизнь заставила меня прозреть. […] Таково мое отношение к жизни, и я очень надеюсь, что мне не будет стыдно за эти прожитые дни».

Дун Цин: Встреча с человеком, который сейчас выйдет на эту сцену, имеет для меня особое значение, поскольку это представитель предыдущего поколения китайских телеведущих. Когда-то я, как и вы, пришедшие сегодня в зал, сидела перед экраном телевизора и, не отрываясь, стараясь не пропустить ни звука, смотрела на эту женщину – на ее сияющие глаза, на улыбку, расцветающую у нее на губах. Я вслушивалась в ее простые и трогательные слова, от которых на глаза наворачивались добрые слезы. Всё это оказало на меня самое глубокое влияние. Для меня – да и, наверное, для нескольких поколений китайских телезрителей – это стало прекраснейшим воспоминанием. Давайте поприветствуем аплодисментами нашу гостью – Ни Пин!

Ни Пин: Спасибо, Дун Цин! Твои передачи «Собрание китайских стихов» и эта передача «Чтецы» очень-очень хороши! Я не из вежливости это говорю – никто другой не смог бы сделать эти программы такими. Другие говорят, что ты очень стараешься, а я называю это правильным выбором: человек на своем месте.

Дун Цин: Большое спасибо! Я только что говорила с коллегами: когда наша программа вышла в эфир, никому и в голову не пришло подарить мне букет цветов – только вы это сделали. Дорогая Ни Пин, сестра, мало кто из наших зрителей мог себе представить, что мы вдвоем будем вести одну передачу!

Ни Пин: Да, такого еще не было! Я действительно отношусь к предыдущему поколению телеведущих. Некоторые говорят, что я вовремя ушла. На самом деле это не так. Я очень хорошо понимаю, что уйти насовсем невозможно. Те, кто стоял на сцене и держал в руках микрофон, знают, что это как в детстве научиться ездить на велосипеде – навык остается навсегда. В любой момент можно снова подняться на сцену, вспомнить свой опыт, раз-два – и снова всё можешь…

Дун Цин: Уважаемая Ни Пин провела тринадцать удивительных новогодних гала-концертов. Но среди них есть выпуск, который был очень необычным для самой ведущей…

Ни Пин: Да, 1999 год.

Дун Цин: Давайте вместе посмотрим этот новогодний концерт (включается запись).

Ни Пин: За два месяца до этого у меня родился сын…

Дун Цин: Вы выглядели такой легкой, радостной, веселой! Ни по фигуре, ни по лицу не было заметно, что вам было очень трудно, даже тяжело…

Ни Пин: Да, действительно, когда Лю Теминь со своей группой пришел ко мне домой уговаривать меня, я сказала, что вряд ли смогу улыбаться на сцене, у меня ребенок болен. Я разговаривала с ними, а слезы так и текли…

Дун Цин: За какое время до новогоднего концерта вы узнали, что у вашего ребенка проблемы со здоровьем?

Ни Пин: Сын родился 26 ноября. Когда ему исполнился месяц, в больнице делали обследование и обнаружили, что у него что-то со зрением. Надо было срочно лечиться в Пекине, а у меня как раз была американская виза – я собиралась ехать туда выступать. Ну что ж, подумала я, возьму его с собой и покажу специалистам в Штатах. Но Лю Теминь сказал: «Сделаем новогоднюю передачу, тогда и поедешь». Я стала его уговаривать: зрители со мной уже больше десяти лет, я всегда была как солдат, и у меня не бывало поражений на поле боя, всегда всё было отлично. Я не хочу, чтобы из-за моих личных проблем зрители видели на моем лице следы от слез…

Дун Цин: А от чего тогда лечили сына?

Ни Пин: У него начала образовываться пленка, перекрывающая зрительный канал… В те дни я постоянно думала: какой смысл жить, если ничего не видишь?

Дун Цин: В 2004 году вы ушли со сцены как ведущая. Это было связано с болезнью сына?

Ни Пин: Конечно. В то время очень нужны были деньги. У нас были большие долги, я даже хотела продать квартиру. Но где же тогда жить? Старший брат был категорически против, обещал занять денег у друзей… Тогда я решила, что сама заработаю, и стала сниматься в кино.

Дун Цин: Эти десять лет дались вам очень нелегко. Лечить ребенка непросто – и материально, и психологически…

Ни Пин: Каждый раз шли в больницу, как на эшафот. Если, например, завтра предстояло обследование, то, чтобы успеть на него, из дома надо было выйти в четыре утра, и я всю ночь перед этим не могла уснуть. Четыре часа в дороге – это очень тяжело, и я пела во весь голос, чтобы отвлечь и развлечь малыша. А ты ведь знаешь, я ужасно пою. Потом, после машины, брала сына на спину, и мы поднимались на седьмой этаж – туда, где было наше отделение. Пока сыну делали обследование, я не спускала глаз с двери кабинета. Я больше всего боялась, что доктор выйдет и помашет рукой, подзывая меня. С нами на обследование тогда же водили ребенка из Японии, и однажды врач вышел, пригласил вот так вот маму в кабинет… Она потом вышла и потеряла сознание: ребенка спасти не смогли. Каждый раз я смотрела на эту дверь, а ноги дрожали. До тех пор, пока издалека не увижу, что мне показывают на пальцах, мол, всё окей, так и стою, как в параличе…

Дун Цин: Эти годы были для вас словно испытанием, посланным Небом?

Ни Пин: Эти десять лет я совершенно не могла думать о работе (плачет), все мысли были о сыне. Мне предстояло вернуться в Китай, играть, зарабатывать деньги, чтобы платить за лечение. Но я была очень счастлива. Я тогда поняла, насколько права была моя бабушка, которая говорила: «Если сама не свалишься, никто тебя не повалит, а если не хочешь устоять, то упадешь, как бы ни поддерживали тебя другие». Вот я и держалась, сжав зубы.

Дун Цин: В 2004 году вы отказались от роли ведущей. Спустя десять лет мы опять увидели вас на сцене – в кресле ведущей программы «Жди меня». Когда вы снова взяли в руки микрофон, как это было?

Ни Пин: Сначала я сказала продюсеру, что уговаривать меня бесполезно. «Братцы мои! – сердилась я. – Да я сейчас даже одеться прилично не сумею, какое там телевидение?! Зрители скажут, что я слишком стара для сцены, выгляжу плохо и вообще не к месту. Да посмотрите на мои юбки, господи ты боже мой! Они же все заношенные, мне просто некогда выбросить всё это старье. Мне теперь не это интересно – я рисую, снимаю кино». В тот день, когда была назначена запись, я твердила только одно: не буду этого делать, и точка.

Дун Цин: Ну и как же в итоге им удалось вас уговорить? Или вы сами себя уговорили?

Ни Пин: Нет. Мне сказали, что так нельзя, что надо держать слово, что все уже готовы и даже декорации поставили. Тогда я осознала, что старые, опытные работники на сцене тоже нужны, нельзя не помогать молодым. Я решила, что мы сделаем только несколько выпусков, а пока пускай поскорей ищут замену.

Дун Цин: Ну а потом – грим, концертное платье, выход на сцену, аплодисменты зала… Вам не казалось, что всё это происходит словно во сне?

Ни Пин: Ничего подобного. Я же говорю – я словно родилась для того, чтобы быть ведущей. Изменилась только интонация: на новогодних вечерах – накал, сплошное напряжение, а на программе «Жди меня» на сердце так по-особенному спокойно, и говорить надо очень спокойно, мирно…

Дун Цин: Я заметила одну особенность. Когда я смотрела «Жди меня», слезы так и лились ручьем, а у вас— нет, в объективе вы были по-особенному спокойны…

Ни Пин: Я просила, чтобы уводили объектив в сторону, когда я плачу.

Дун Цин: Почему?

Ни Пин: Я не боялась, что скажут, мол, ведущая накручивает эмоции. Просто плакала – очень часто.

Дун Цин: Кроме всенародных похвал вам приходилось также слышать много негатива и даже ругани в свой адрес…

Ни Пин: С первого дня, как я вышла на сцену, с момента, как я стала известной, появились те, кто меня ругал. Поначалу я принимала это очень близко к сердцу, ломала голову над тем, за что меня бранят. Что со мной не так? Сейчас я к этому отношусь совершенно безразлично. Публику никогда нельзя удовлетворить полностью. Вот, например, в чем меня упрекают сейчас? «Ты такая некрасивая! Толстая, а лезешь в телевизор!» Ну, это я могу понять. Я даже сказала, что изо всех сил пытаюсь похудеть, стать моложе и даже красивее – я действительно стараюсь. Правда, результата не видно…(Смех в зале.)

Дун Цин: Что для вас дороже всего?

Ни Пин: Возможность говорить правду. Это моя суть. Я очень правдивый человек. В жизни, с семьей, близкими я особенно искренняя.

Дун Цин: С момента появления на центральном телевидении в 1990 году и до сегодняшнего дня— это уже…

Ни Пин: Скоро тридцать лет.

Дун Цин: Да! Когда я сегодня пригласила вас на сцену, в зале раздалось: «Ах!» – и это был возглас восхищения.

Ни Пин: Или они хотели сказать – ах, опять эта старуха! (Смех в зале, аплодисменты.)

Дун Цин: Кому вы хотите посвятить сегодняшнее чтение?

Ни Пин: Столько лет мои зрители вместе со мной, я даже не знаю, как и их благодарить. Аудитория в зале такая терпеливая! Что бы я ни делала – хорошо получалось или плохо, – зрители не бросают меня. Поэтому сегодня я прочту отрывок из рассказа «Как говорила моя бабушка» и посвящаю его моим друзьям, моим зрителям, которые со мной всё время, до самой старости.

Дун Цин: Говорят, что, когда приходит пора уйти из жизни, человек ничего не забирает с собой, кроме воспоминаний, которые хранит в глубине своего сердца. Дорогая наша Ни Пин, наша уважаемая сестра, отдала лучшие годы своей прекрасной молодости этой сцене, подарив всем нам, целому поколению, незабываемые воспоминания! Спасибо!

О том, что у меня родился ребенок, первой узнала бабушка.

О том, что ребенок болен, бабушка узнала последней.

Не хотелось взваливать на девяностолетнюю бабушку часть горя, с которым я и сама не знала, как справиться.

Лежала ночью на кровати с закрытыми глазами, а мозг не спит, душа успокоиться не может. Думала о словах бабушки: «Если небо почернело— скорей спи, если рассвело – скорей вставай».

«Небо почернело» – так бабушка говорила о несчастьях, которых не избежать.

«Деточка, если ты будешь еще сильнее, это не остановит темноту. Мао Цзэдун был сильным, но его сын погиб на корейской войне. Что он, старик, мог сделать? Курить папиросы одну за другой и ждать, пока небо просветлеет».

Бабушка всегда говорила: надо принять судьбу. «Небо почернело – это значит, что пришла такая беда, которую не остановить. Принять судьбу – не значит сдаться, это значит сжать зубы и терпеть, пока рассветет. Когда небо светлеет, это дает нам надежду. Тогда надо встать и идти вперед, сколько есть сил, столько и пройти. Небо поможет. Не трать силы ночью, все силы уйдут, а когда рассветет – их уже не будет. Деточка, запомни: хорошее всегда заранее о себе скажет, вроде как поздоровается, а плохое – трах-бах – и свалится на голову без предупреждения! Сильный человек, чем больше его судьба бьет, тем крепче становится, а слабый валится от первого же удара…»

В тот месяц, когда ребенок заболел, я стала курить – люди говорят, что это помогает ослабить страх. Когда я впервые зажгла сигарету, бабушка вздрогнула от испуга. Она поняла, что с ребенком большая беда – иначе я не стала бы, не замечая никого вокруг, сидеть в кресле в гостиной и курить одну сигарету за другой, прикуривать и тут же гасить. За короткое время в доме, как после пожара, – дым повсюду. Бабушка кашляла, ребенок задыхался, а я словно не слышала. Я знала одно – погасишь, и сразу придет страх.

Это время наступало обычно во второй половине ночи. Все в доме спят, только я не сплю, встаю. Я не хотела, чтобы они меня утешали, всем в семье было одинаково больно. И понимала всё умом, но только никак уговорить себя не могла, никак не могла успокоиться. Я знала, что в этот час в доме еще один человек не может уснуть – ба бушка.

Сидя в гостиной, я не зажигала свет: в темноте можно было видеть пустое небо и луну. Была самая середина зимы, и небо казалось особенно синим. В ту зиму и снег шел чаще, чем всегда, обычно по ночам. Снег составлял мне компанию – как будто успокаивал немного мое отчаяние и душевную боль.

Разве не говорила бабушка – «Что такое боги? Когда ты веришь в них, они есть, а не веришь – их нет»? Я, конечно, верила, истово молила их, подняв лицо к небу: «Защитите моего ребенка! Я всё отдам, даже жизнь. Пусть я перестану видеть, только бы у сына глаза были здоровы. Если можно поменяться, я готова!»

В те дни я действительно могла лишиться зрения. У моей бабушки по отцу была глаукома, перед смертью она ослепла на оба глаза; мои пожилые родители тоже страдали глаукомой в довольно тяжелой форме; я боялась, что и меня со временем это постигнет. Я нервничала, злилась, плакала, и в глазах то и дело туманилось, темнело – но я ни на что не обращала внимания, днем бегала по больницам, искала специалистов, а вечером сидела в гостиной и курила. Так продолжалось больше месяца.

Бабушка не знала о том, что случилось, ведь внешне с ребенком всё было в порядке: ест молоко, писается в постельке, днем смеется, ночью спит, посапывает. Беленький толстенький правнучек – разве похоже, что он болен? Что не так, в чем беда?

Бабушка ни о чем не спрашивала и ничего не говорила – это же бабушка. Она чувствовала: раз я молчу, значит, есть причина. «Всегда сначала подумай, поставь себя на место другого».

Бабушка сначала пробовала уговаривать меня не курить, но я сказала ей, что у меня проблемы на работе, как решатся – перестану.

На столике рядом с пепельницей появился пакетик с арахисом – бабушка положила.

Захочется курить – беру арахис, кладу в рот; с арахисом во рту— закуриваю…

И так ночь за ночью. Сколько я сидела в гостиной, столько не спала бабушка в своей комнатке. Мы смотрели на ту же луну, молились тем же богам: я за сына, бабушка – за меня.

Наши сердца словно переговаривались, но бабушке было тяжело из-за того, что она не может мне помочь. Поэтому она решила вернуться к себе домой – чтобы не добавлять мне хлопот. За столько лет бабушка впервые сама предложила уехать, но как же ей не хотелось этого!

Поезжай, бабушка, мне и правда сейчас не до тебя. А раньше-то мне хотелось, чтобы ты здесь пожила по-настоящему счастливой жизнью. Когда мне было пять или шесть лет, я говорила: «Бабушка, когда у меня родится ребеночек, ты будешь мне помогать!»

Неужели я могла такое сказать в том возрасте?

Помню, бабушка сшила мне первую куклу – из тряпок. Кукла была большая, я держала ее на руках, словно настоящего ребенка. Глаза и нос кукле нарисовала бабушка, она же сплела ей две косички из шерстяных нитей, сделала курточку, штанишки. Зимой кукла надевала теплый жилетик – тоже бабушка связала.

Тогда ей не было еще и шестидесяти, она смеялась: «У-у-у! Когда у тебя будет ребенок, бабушка уже станет щепоткой пепла и улетит на западное небо…»

И вот бабушка дожила до дня, когда мне потребовалась помощь с ребенком.

До самого отъезда бабушка не знала, что на самом деле случилось, только чувствовала – что-то серьезное.

Она мне наказывала: «Помни, деточка: сама не свалишься – всё сможешь преодолеть, а если сама упадешь – никто тебя удержать не сможет».

Я усердно таращила свои красные, как у кролика, глаза, пыталась улыбнуться бабушке, но улыбка не получилась, потекли слезы, горло перехватило, и я ни звука не смогла из себя выдавить.

Бабушка похлопала меня по плечу: «Если ты не спасешь своего ребенка – никто не спасет. Бабушка знает: ты – сможешь!»

Бабушка не обманывала: в ее глазах я была человеком, который может всё. Я помню ее слова. Я знаю, что если я свалюсь, то никто не спасет моего сына. Я перестала плакать – если все силы уйдут в слезы, какой от этого толк? Я, крепко прижав к себе сына, решилась уехать в Америку. Это путешествие заняло десять лет.

Каждый год мы с ним ходили на повторные обследования, каждый раз – как на эшафот, каждый раз – словно в ожидании приговора. И так до тех пор, пока в прошлом году доктор не сказал моему мальчику: «Ван, в следующий раз приходи обследоваться после свадьбы – всё хорошо. Удачи тебе!» У меня от радости слезы так брызнули, что попали прямо доктору в лицо! Вы видели когда-нибудь, чтобы слезы летели во все стороны? Так бывает, если мать копит их в себе десять лет.

– Сынок, давай ты женишься лет в шестьдесят? Маме тоже не хочется ходить на повторные обследования!

Эту замечательную радостную новость бабушка уже не услышала, ее больше не было с нами. Наверное, если она не знала о болезни, не обязательно было бы рассказывать ей о выздоровлении. Но как бы я всё-таки хотела поделиться с бабушкой этой огромной радостью!

Я уверена: она совершенно точно знала, что в ту зиму, в тот год, когда мне исполнилось 39 лет, мои «неприятности по работе» были самой большой бедой в моей жизни.

И до сих пор бабушка не знает, что же в конце концов случилось с моим сыном, она лишь успокаивает меня: «Сколько счастья тебе будет – столько же и бед потом на тебя свалится, а когда наказание кончится – счастье опять вернется…»

Он сам называет себя смотрителем Гугуна. За шестьсот лет после его создания, говорят, только два человека прошли по всем его комнатам, которых девять с лишним тысяч, и он – один из них. Гугун – это дар людей Китая всему миру, и чтобы сделать его еще лучше, еще красивее, Шань Цзисян живет так, как поется в популярной песне: «весь день на ногах, ни минуты покоя». Сегодня директор музея Гугун у нас в гостях.

Обходить весь Гугун по периметру, начиная с ворот Шэньумэнь, – это ежедневная обязанность, которую Шань Цзисян возложил на себя в день вступления в эту должность. Он износил двадцать с лишним пар матерчатых тапок, побывал в каждом из помещений и хорошо знает каждый уголок Гугуна.

Все знают, что он подбирает окурки, брошенные в Гугуне, – наклоняется, выковыривает их из щелей между камнями, прячет их в ладони. Он установил правило: «На крышах не должно быть травы» – потому что занесенные птицами или ветром семена, прорастая, могут повредить черепицу и деревянные конструкции. Шань Цзисян обращает внимание даже на окурок, даже на стебелек травы, потому что считает, что если хорошо делать все мелкие дела, то можно добиться больших перемен.

Сам он называет себя «смотрителем», а не «директором». Следить за состоянием музея, хранить и беречь его бесценные экспонаты, архитектуру, сохранять Гугун как наследие мировой культуры – это вечная обязанность тех, кому поручена эта ответственная работа.

Дун Цин: Вы стали директором музея Гугун в 2012 году?

Шань Цзисян: Да, вот уже идет шестой год.

Дун Цин: Вы пришли на эту должность в самый, что называется, горячий период – количество ежегодных посещений достигло пятнадцати миллионов! Для вас это было своего рода испытанием на прочность. А потом еще появились «забеги Гугуна» …

Шань Цзисян: «Забеги Гугуна» возникли внезапно, сами собой. Раньше восемьдесят процентов посетителей, попав в Гугун, как ни в чем ни бывало шли дальше – смотреть павильоны Тайхэдянь, Янсиньдянь, а потом в парк Юйхуаюань. То есть они, по сути дела, просто шли мимо тех нескольких десятков выставок, которые мы устроили. В сентябре 2015 года очень многие посетители музея Гугун, оказавшись внутри, шли не вперед, а на запад, их становилось всё больше, они бежали, чем дальше, тем быстрее, – там находилась картинная галерея Уиндянь, где мы как раз проводили тематическую выставку «Драгоценности из собрания палаты Каменного канала». Когда мы увидели, что так происходит, то за одну ночь изготовили двадцать указателей, чтобы, как на стадионе, показывать направление движения. Благодаря этому пожилым людям и детям не надо было бежать. Вот только последних посетителей приходилось ждать до трех – четырех часов утра.

Дун Цин: Собственно, «забеги по Гугуну» как раз и выявили этот вопрос: слишком мало экспонатов можно увидеть в обычном режиме посещения, а как только появляются достаточно хорошие, важные экспозиции, посетители летят роем…

Шань Цзисян: Да, это так. Раньше, когда мы говорили о музее Гугун, то постоянно с огромной гордостью упоминали про «самое-самое во всём мире» – например, что у нас самый большой в мире архитектурный комплекс деревянных строений, самый полный ансамбль дворцовых сооружений, самое большое в мире собрание китайских культурно-исторических ценностей, что мы – единственный в мире музей, который посещает более десяти миллионов человек в год. Этим всем, конечно, можно гордиться, но разве это самое главное? Главное – насколько вам удается донести свои культурные богатства до людей, сделать их частью жизни общества. Если вы говорите, что у вас самая большая музейная территория, но она на 70 % закрыта для доступа, если у вас много экспонатов, но 99 % их не выставляется… Чтобы Гугун по-настоящему выполнял свою роль музея и был включен в жизнь общества, необходимо делать так, как сказал генеральный секретарь Си Цзиньпин: чтобы ожили все культурные ценности Запретного города, всё собранное на этой обширной территории наследие, все древние книги и тексты… Только в этом случае можно будет считать, что культурное наследие живет, что мы выполняем свою работу и что наш музей нравится людям.

Дун Цин: Вы действительно побывали во всех помещениях Гугуна?

Шань Цзисян: Мы обходили, согласно карте, все комнаты, одну за другой, все девять тысяч, – на это потребовалось больше пяти месяцев. Нам было необходимо тщательно обследовать состояние всех помещений, подумать, каким образом каждое из них может быть в дальнейшем использовано.

Дун Цин: И всё-таки, сколько же на сегодняшний день в Гугуне хранится культурно-исторических ценностей? Вы сосчитали?

Шань Цзисян: На конец декабря 2010 года в Гугуне находилось 1 807 558 единиц хранения, в том числе комплекты, – что-то считается поштучно, а что-то как единое целое. Точной цифры мы уже никогда не узнаем – сейчас, например, экспонатов стало примерно на шестьдесят тысяч больше.

Дун Цин: То есть теперь это примерно 1 860 000 экспонатов? И из этого количества, как вы только что сказали, люди могут увидеть только тридцать процентов?

Шань Цзисян: Ну нет, фактически мы ежегодно выставляем примерно 15 000 экспонатов, что составляет менее одного процента всей коллекции. Это наша самая большая проблема и печаль. В 2002 году, перед началом процесса реставрации архитектурного комплекса, было открыто только 30 % площадей Гугуна. В 2014 году мы открыли для посещений уже 52 % территории. В 2015 году мы отмечали девяностолетие музея Гугун и открыли все пять зон – таким образом, для посетителей стало доступно уже 76 % площади музея.

Дун Цин: Кажется, сейчас Гугун является одним из пяти крупнейших музеев мира?

Шань Цзисян: Да. В это число входят Гугун, Британский музей, Лувр во Франции, музей Метрополитен в США и Эрмитаж в Санкт-Петербурге в России. Как раз по одному музею на пять стран – постоянных членов Совета безопасности ООН. Поэтому мы в шутку говорим: стране, у которой нет такого большого и мощного музея, нельзя стать постоянным членом Совета безопасности. (Смех в зале, аплодисменты.)

Дун Цин: В этих словах на самом деле заложен глубокий смысл: если нет мощного музея, своей культуры, – нельзя стать мировой державой. Вы как-то произнесли еще одну фразу: «В Гугуне все культурно-исторические ценности чистые» …

Шань Цзисян: Да, в музее Гугун хранится очень много культурно-исторических ценностей из других стран – более 10 000 предметов, полученных за пять веков в ходе культурного обмена. Все экспонаты имеют чистый провенанс: они или приняты в дар от послов, или куплены при заключении торговых контрактов, или поступили как товары, пришедшие из зарубежных стран по Шелковому пути… Очень много подарков. Вот, например, европейские часы, которые датируются XVIII веком. Их больше всего среди подарков со всего света, поэтому многие английские, швейцарские, немецкие и французские специалисты, изучающие европейские часы этого периода, приезжают в Гугун посмотреть на них. Я хочу особо отметить, что чистым происхождением экспонатов мы отличаемся от некоторых других музеев.

Дун Цин: В чем, на ваш взгляд, всё-таки заключается красота Гугуна?

Шань Цзисян: Гугун как архитектурный комплекс был создан по единому плану, поэтому у него очень ясная и четкая организация как снаружи, так и внутри. Я вырос в Пекине, мое детство прошло в кварталах традиционной прямоугольной застройки, поэтому мне очень нравится такая организация пространства – она называется сыхэюань: это прямоугольный, обнесенный стенами двор с помещениями, глядящими фасадами внутрь. Гугун как раз и является таким вот увеличенным в пропорциях прямоугольным двором с постройками. Здесь выстроены в абсолютном порядке 1200 строений, в которых в общей сложности девять тысяч помещений, различных по стилю и колориту. Прогуливаясь по Гугуну, обнаруживаешь, что в разные времена года и даже в разное время суток он выглядит по-разному. Но еще более глубокое впечатление остается, если каждый день читаешь материалы, а потом видишь своими глазами помещения, в которых происходили исторические события. Связанные с ними факты словно оживают, наполняются жизнью, как будто в этих помещениях вечно живет какая-то волшебная сила.

Дун Цин: Каким бы вы хотели видеть Гугун в будущем – лет, скажем, через сто?

Шань Цзисян: Раньше, до образования музея Гугун, здесь на протяжении пятисот лет при династиях Мин и Цин жили двадцать четыре императора. Но после 10 октября 1925 года, когда раскрылись ворота Цяньцинмэнь, родилось новое имя: музей Гугун, и сюда хлынули обычные люди. Сколько в тот день здесь побывало народу, точно сказать трудно – об этом не осталось записей. Но, как вспоминали наши старейшие сотрудники, в тот день, когда посетители уходили, они собрали целую большую корзину потерянных, свалившихся с ног тапочек. На мой взгляд, это должен быть не просто музей, сокровищница нашей культуры, но и оазис культуры в жизни людей. Мы будем неустанно прилагать к этому все усилия.

Дун Цин: Уважаемый Лян Сычэн[52] говорил, что как культура каждого народа создает свои собственные формы в архитектуре, так и Гугун собрал в себе высшие достижения китайской культуры. Просто замечательно, что каждый день перед воротами Гугуна, как на базаре, толпится народ – это свидетельствует о бурном развитии культуры, о непрерывности традиций. Кому вы хотите посвятить свое сегодняшнее чтение?

Шань Цзисян: Всем, кто горячо любит Гугун и культуру. Конечно, особенно мне хочется посвятить это чтение тем, о ком мы только что говорили, – посетителям, простоявшим всю ночь в очереди на выставку «Драгоценности из собрания галереи Каменного канала» и съевшим все наши запасы лапши быстрого приготовления, – за их потрясающую стойкость, которая нас так тронула!

Дун Цин: Что будете читать?

Шань Цзисян: Мне хотелось бы прочитать сегодня отрывок из текста «Великий и необъятный» – им сопровождается документальный фильм «Гугун 100», снятый совместно Центральным телевидением и музеем Гугун. У этого документального фильма есть подзаголовок: «Увидеть невидимый Пурпурный запретный город». На протяжении ста серий этого фильма можно проникнуть во все уголки Гугуна, увидеть во всех проявлениях его архитектуру и пространство, проникнуться его красотой и глубиной культуры. Отрывок, который я собираюсь прочитать, – это впечатления посетителей от архитектурных ансамблей Тайхэдянь и Тайхэмэнь.

Запретный город по-китайски называется «Цзыцзиньчэн». Иероглиф «цзы» со значением «пурпурный» здесь обозначает «цзывэй» – купол звездного неба, обиталище Небесного императора. Иероглиф «цзинь» переводится как «запрет» и символизирует земную власть. Иероглиф «чэн» означает «город» – окруженные стеной вереницы великолепных дворцов на бескрайних земных просторах.

Площадь Тайхэмэнь и расположенная за ней площадь Тайхэдянь образуют центр Пурпурного запретного города. Площадь в китайской традиции называют внутренним двором. Внутренний двор – результат планировки жилищ, в которых люди обитали в древности: в общем пространстве одна семья окружала себя стеной не только для ощущения безопасности, но еще в большей степени из-за основополагающих ценностей китайской культуры, выражающихся в отношениях взаимной заботы, участия и оберегания. Обычно чем больше была семья, тем больше был и ее двор; подобно большому дереву расходились ветви, на ветках распускались листья – в ясном и четком порядке.

Император считал, что он отвечает за Поднебесную, страну считал своей семьей, императорский дворец, где он жил, также был организован как двор, в котором все уровни зависели друг от друга, были теснейшим образом связаны, образуя тот величественный дворцовый комплекс, который мы видим сегодня. Местом пребывания императора был императорский дворец: во дворце, как и в традиционном доме, есть двор. Традиционное жилище строилось в соответствии с осевой симметрией, которая соблюдалась также в планировке территории и ворот дворцового пространства; оно было организовано таким же образом, как и жилой дом обычных людей, но с увеличенными пропорциями. Этот огромный дом не только мог отвечать всем жизненным потребностям большой семьи императорского двора, но также был тщательно и продуманно устроен таким образом, чтобы в нем были отражены порядок и устремления правящей династии, через быт императора как правителя была выражена сущность его власти и находили свое проявление принципы правления.

Некогда это был двор для одного человека – императора, воплощение власти единственного человека в Поднебесной. В древности император, правитель, пользующийся неограниченной властью в своем государстве, озирал Поднебесную, и это нашло свое воплощение в этих огромных пространствах.

Они неизмеримо велики, кажутся беспредельными. В традиционной китайской культуре наивысшее положение занимает воспринимаемый мир. Величина означает множество. Множество означает беспредельность, а беспредельность – это пустое пространство. То, что не имеет предела и неизмеримо, является, следовательно, пустым и воображаемым. Воображаемая, представляемая реальность является культурным кодом китайцев, который проецируется в душу каждого человека.

Ван Сюэци родился в 1946 году в Пекине, в четырнадцать лет пошел в армию. Грузовик повез его и еще два десятка ребят из Пекина в секретную воинскую часть, располагавшуюся в Гирине глубоко в горах, – так началась его военная карьера. В пламенные годы той эпохи он, как и многие его сверстники, решил посвятить себя служению Родине, отдать свою жизнь армии. И уж точно не предполагал, что в будущем станет кинозвездой.

Известный китайский актер Ли Сюэцзянь однажды проговорился, что в творческом коллективе у Ван Сюэци было прозвище «Аци», по имени мамаши Аци, одной из героинь японского кинофильма «Тоска по родине». Она была персонажем второго плана и появлялась на экране нечасто, но была очень колоритной. Ван Сюэци начал выступать на театральной сцене в тридцать один год, снялся у Чэнь Кайгэ и Чжан Имоу в фильмах «Желтая земля» и «Парад». Как человеку, пришедшему в кино из армии, играть отрицательных персонажей ему было не к лицу. Он снялся в нескольких проходных ролях – это были военные разных рангов, и друг от друга они ничем особенно не отличались. Так продолжалось до 2008 года, когда он сыграл в фильме «Мэй Ланьфан: Навсегда очарованный» роль Ши Саньяня – она и принесла ему известность. После этой картины предложения посыпались на него дождем, причем роли были самые разноплановые.

Говоря о Ван Сюэци, любят употреблять выражение «большой талант долго созревает». По его собственным словам, для него кино – это долгий сон, от которого никак не удается очнуться. А больше всего он любит театральную сцену – и неважно, кого играть, лишь бы пьеса была хорошая. Сегодня Ван Сюэци, уже разменявший седьмой десяток, совершенно не боится постареть: он охотно принимает вызов, раз за разом впервые открывая для себя новые горизонты, – именно так он решил стать на путь режиссуры.

Дун Цин: Если бы не работа над сегодняшним выпуском нашей передачи, я так никогда и не узнала бы, что двадцать лет назад вы уже пробовали себя на поприще режиссера!

Ван Сюэци: Да, это так. В 1996 году я играл в фильме, который назывался «Ланьлинван». Помню, что именно тогда познакомился с Ян Липин, знаменитой танцовщицей. Однажды утром, когда я гримировался, она стала рассказывать мне историю своей жизни. Я слушал не отрываясь, эта история показалась мне прекрасной.

Дун Цин: Итак, на основе биографии Ян Липин был написан сценарий фильма «Солнечная птица». А почему именно вас, актера, она пригласила в качестве режиссера?

Ван Сюэци: Она обращалась ко многим режиссерам. Некоторые, как Ян Липин сама чувствовала, видели режиссуру по-другому, не так, как она; у кого-то по времени не получалось… Так или иначе, рассматривали семь или восемь кандидатур, а в конце пришли ко мне.

Дун Цин: Но в то время у вас еще не было режиссерского опыта…

Ван Сюэци: Ну да. Я так и сказал – куда уж мне! А она отвечает: «Всё будет в порядке, главное – соглашайся». Прямо-таки заставила меня. Всё равно что утку затащить на насест…

Дун Цин: Вы ощущали уверенность, что всё получится?

Ван Сюэци: Ой-ой-ой! (Мотает головой.) Я еле уговорил саму Ян Липин стать вторым режиссером.

Дун Цин: То есть это была совместная режиссерская работа?

Ван Сюэци: Ну да. Я помню, как в то время меня представляли: «Это наш режиссер» – а я глаз поднять не могу, потею, краснею, так мне неловко. Этот фильм снимали года четыре, даже пять, наверное. Кто бы мог подумать…

Дун Цин: Что-то случилось в процессе съемок?

Ван Сюэци: Ян Липин вложила в фильм свои деньги. Это были девяностые годы, и она инвестировала тогда не то семь, не то восемь миллионов юаней…

Дун Цин: Большой бюджет! (Смех в зале.)

Ван Сюэци: Еще какой. Но съемочная площадка – это место, где деньги уходят как вода. Когда отсняли половину фильма, средства кончились.

Дун Цин: К тому времени съемки длились уже год или два?

Ван Сюэци: Чуть больше месяца. В то время Ян Липин постоянно получала коммерческие предложения от разных фирм. До этого она никогда не снималась в рекламе – была чистой танцовщицей. Но когда бюджет фильма иссяк, она согласилась принять участие в рекламе. Наконец всё было отснято.

Дун Цин: Похоже, собственно съемки заняли не очень много времени.

Ван Сюэци: За два месяца с небольшим мы всё закончили. В тот момент мы думали, что нам не хватает только монтажера, а так всё хорошо. Никто не знал, что главные трудности только начинаются. Монтажу я тоже не учился, полагая, что просто порезать и смонтировать пленку очень просто. Резал и так и сяк – раз за разом ничего не выходило. Потом до нас наконец дошло, что это работа не на один день и не на два. А тут еще проблема с финансами. Пришлось сокращать съемочную группу. В итоге осталось всего три человека: я, Ян Липин и техник монтажа – профессионального монтажера пригласить мы не могли, не хватало денег. Вот так мы втроем развернули, что называется, знамена и под барабанный бой стали монтировать картину. На Пекинской киностудии деревья были зеленые, а пока монтировали – стали желтые, мы монтируем дальше – они уже белые, а мы всё монтируем, – а они уже снова зеленые! Пятнадцать раз делали монтаж.

Дун Цин: Обычно картину приходится монтировать не больше трех – четырех раз, и то это многовато.

Ван Сюэци: Я весь сюжет перекроил полностью.

Дун Цин: Вы всю картину, от начала до конца, заново монтировали пятнадцать раз?

Ван Сюэци: Ну да. Тогда один эксперт из управления кинематографии сказал мне – наверное, посмотрел, и ему меня стало жалко – серьезно так, по-доброму сказал: «Ван, ты бы пригласил человека, который разбирается…» Почему же я так не сделал? Я подумал: «Если я считаю, что это хорошо, а вы считаете, что плохо, – тогда я дурак, и надо звать того, кто разбирается». Главная проблема была в том, что я и сам тоже видел: плохо! Я решил не сдаваться до тех пор, пока сам не увижу, что монтаж получился хорошо. Первый раз понесли фильм на просмотр вдвоем – я и Ян Липин. В управлении кинематографии говорят: «А почему ваш директор картины не пришел?» Директор, говорю, перед вами – это Ян Липин! (Смеется.)

Дун Цин: Когда в управлении кинематографии вам каждый раз после просмотра говорили, что так не пойдет, – вы каждый раз со спокойным сердцем это принимали?

Ван Сюэци: Ну да, принимали. Я и сам чувствовал, что плохо смотрится. (Смеется.) Тут у нас с ними взгляды полностью совпадали…

Дун Цин: Я думаю, можно поаплодировать нашему учителю Сюэци за его честность! (Смех в зале.)

Ван Сюэци: Каждый раз после просмотра они говорили: плохо. Я спрашиваю: «А что не так? В чем проблема?» И ничего не могу понять: столько сил тратил, так старался – и опять плохо…

Дун Цин: А вам не хотелось всё бросить? Сказать: «Хватит, я этим больше заниматься не буду!»

Ва Сюэци: Нет, совсем не хотелось.

Дун Цин: Ян Липин тоже по-прежнему была в вас уверена?

Ван Сюэци: Она, наверное, просто не решалась ничего сказать – видела, что я с головой ушел в монтаж, погрузился в творческий процесс… У меня и правда в голове была только «Солнечная птица».

Дун Цин: А когда вам в конце концов сказали, что фильм принят?

Ван Сюэци: Я думаю, этот фильм надо смотреть не спеша, несколько раз, – и тогда будет понятно, о чем эта картина, тогда снимаются неясности. Наверное, в управлении кинематографии так и было.

Дун Цин: И всё же «Солнечная птица» получилась! Как в поговорке: «чем труднее, тем лучше». А потом ваш фильм неожиданно получил главную премию на кинофестивале в Монреале…

Ван Сюэци: Да, никто даже не предполагал, что такое может произойти. Я тогда смотрел на сцену – там как раз оставалось два приза: специальный Гран-при жюри и Гран-при Америки. Вдруг переводчик управления кинематографии говорит: «“Солнечная птица” Ван Сюэци!» Я ничего не понимаю, встаю, очень твердым шагом – бум-бум-бум – иду на сцену… Пришел, мне вручили Гран-при – и тут вдруг в голове всё перемешалось… До этого я видел, как люди, получая премии, плачут, и всегда говорил: «Ну что это такое, зачем так притворяться – выиграл конкурс, а слезы льет». А теперь, когда пришла моя очередь, мне тоже захотелось расплакаться, ведь мы столько всего преодолели ради этого фильма. Когда отхлынуло, я сказал: на этой сцене должны были бы стоять еще четверо – сама Ян Липин, оператор Чжан Ли, продюсер Ли Ланьхуа и композитор Чжао Цзипин… Я потом слышал, что Чжан Ли, который тогда был в Китае, услышав, что я со сцены называю его имя, тоже всплакнул.

Дун Цин: Если обернуться назад и взглянуть в прошлое, то какие выводы можно сделать? Что дал этот первый опыт режиссуры вам нынешнему? Чему научил?

Ван Сюэци: Если ты решил что-то сделать, надо держаться и делать. Но это не должна быть слепая решимость – надо ясно и четко представлять себе, в чем проблема и как эту проблему надо решать. Стой на своем и делай то, что намечено, – это единственный способ добиться поставленной цели. Для меня это и есть самый главный урок.

Дун Цин: Я думаю, нужна смелость для того, чтобы пробовать что-то сделать в первый раз, пытаться узнать, где предел твоим возможностям. И нужно мужество, чтобы принять последствия неудачи. Что вы нам сегодня почитаете?

Ван Сюэци: Отрывок из романа «Обыкновенный мир» Лу Яо[54]. Меня очень тронул главный герой – Сунь Шаопин. Его решимость, его характер мне очень нравятся. Я хочу посвятить это чтение всему коллективу, снимавшему фильм «Солнечная птица».

На этой нашей планете каждый день много чего происходит. Кому-то не везет, кому-то улыбается удача; кто-то творит историю, история тоже кого-то принимает, а кого-то отбрасывает. Ежеминутно новая жизнь радостно вливается в этот мир, и в это же время кого-то другого отправляют в могилу. Вот здесь безоблачное небо на десять тысяч ли, солнце сияет; а в другом месте, вполне возможно, налетел ветер и принес тучи, земля раскалывается и рушатся скалы. В мире не бывает ни дня тишины и покоя.

Однако для огромного большинства людей перемены в жизни происходят тихо и плавно. Сегодня и вчера почти ничем не различаются; и завтра тоже, скорее всего, будет такое же, как сегодняшний день. Может быть, в жизни человека и бывает одно – два ярких мгновения – но можно и всю жизнь прожить спокойно, обыденно, без приключений…

Впрочем, если вдуматься, то жизнь каждого человека – это такой же необъятный мир. И даже самому заурядному человеку тоже приходится бороться за выживание этого своего мира. В этом смысле если говорить про такие самые обыкновенные миры, то и там нет ни дня тишины и покоя. Поэтому большинство обычных людей не могут порхать подобно небожителям, словно старец Чжуан, который постоянно представлял себя пылинкой праха, – хотя, конечно, в необъятной Вселенной наша Земля тоже всего лишь не более чем пылинка. Хорошо еще, что не все исповедуют такой «чжуанизм», ведь иначе весь этот мир был бы полон такими разочаровавшимися в мирской пыли, но совершенно уверенными в собственной незаурядности личностями.

Обычные люди ежечасно беспокоятся душой и силы свои тратят на конкретные жизненные вопросы – пусть даже на взгляд некоторых великих мужей, очень уж поднявшихся над буднями повседневности, все эти усилия и суета простых смертных даже не стоят упоминания…

Не станем скрывать, Сунь Шаопин каждый день старался изо всех сил – главным образом из-за того, что ему нужны были эти два юаня пять мао. Эти деньги были ему нужны, чтобы хоть как-то жить, хотя бы как бродяга. Еще больше они нужны ему были, чтобы помогать своим старикам и чтобы сестренка ходила в школу.

На своем рабочем месте он работал не жалея сил, доказывая тем самым, что он хороший работник. И это ему удавалось в полной мере – он теперь получал самую высокую оплату, положенную для его разряда подмастерья.

Когда он в прошлом году ходил на работу вместе с Редькой, он притворялся, что не знает ни одного иероглифа. Сейчас он снова притворялся неграмотным. Обычно начальники на работе не любят сельскую молодежь из тех, кто ходил в школу. Всегда возникают сомнения – готовы ли терпеть трудности те, кто читал книжки.

Сунь Шаопин уже приспособился к жизни в этом нижнем слое общества. Хотя у него имелось мыло и принадлежности для чистки зубов, но он их никогда не доставал; не мыл лицо, не мыл ноги, тем более нельзя было чистить зубы. Когда ели, он так же, как другие, сидел на корточках, держа перед собой миску, ел шумно, звучно чавкая. Говорил грубым языком. Ходил, согнув спину, сложа руки или засунув ладони в рукава; ноги нарочно гнул колесом. Плевался, словно пули летели изо рта; после большой нужды, как и другие мастеровые, подтирался горстью земли вместо туалетной бумаги. Никто не догадался бы, что он грамотный, да еще в прошлом «из господ».

Хотя Шаопин на вид был во всём совершенно как настоящий крестьянин на заработках, но одно у него никак не получалось – вечером, когда было пора спать, часто не мог уснуть: бессонница – классический дефект культурного человека. Хорошо еще, что остальные, как только лягут, сразу же начинали храпеть, и никто не знал, что он в темноте лежит с широко распахнутыми глазами. Если бы кто из братии узнал, что один лежит по ночам и не спит, то не поверили бы— это как если вдруг кто отказался бы от жирного мяса.

И правда, после целого дня тяжелой изнуряющей работы Сунь Шаопин часто не мог уснуть и лежал в тишине ночи, чувствуя, что мысли его, напротив, бегают всё живее. Иногда он думал о чем-нибудь конкретном. Но чаще всего думы уносились куда-то в бескрайние дали, словно река без берегов, растекающаяся бурным потоком; или это было похоже на разноцветные кольца света, перекрывающие и находящие друг на друга – эти разрозненные мысли постепенно переходили в сон.

Однако такая ненастоящая бессонница не мешала ему на другой день хорошо работать; он всё-таки был молод, физически крепок, словно натянутая тетива округлившегося лука…

Не успел оглянуться – прошел месяц.

Перед праздником Цинмин стало теплеть, земля почти повсюду отмерзла. Ветки ив по берегам реки уже подернулись бередящим душу зеленым туманом. На обращенных к солнцу склонах окрестных пустых холмов проклевывались нежно-зеленые побеги молодой травки.

На рабочих площадках ремесленной фабрики работяги уже не выдерживали в ватниках, скидывали их на сторону и работали дальше. У общежития уже был возведен первый этаж; положили пол и начали ставить стены второго этажа. Работа Шаопина была закидывать на второй этаж один за другим побрызганные водой мокрые кирпичи – это же сколько надо и физической силы, и выносливости! Для подмастерья это была, без сомнений, самая тяжелая работа; но ему надо было ее делать, потому что в своем разряде он получал высшую ставку.

Надсмотрщиком на этом участке работ был племянник подрядчика Ху Юнчжоу, еще молодой, но во всём бравший пример со своего дяди; с черным огрызком самокрутки в зубах, он всё время крутился тут и там, с утра до вечера был на участке, размахивая руками и покрикивая. Сам Ху Юнчжоу обычно появлялся раз в день, обходил всё кругом, и больше его не видели – ему надо было смотреть сразу за несколькими местами работ, успеть везде проверить и распорядиться. Вечером он возвращался на ночь сюда. Ху Юнчжоу со своим племянником жили каждый по отдельности в выгороженных для них углах в пустующей пока гончарне. За стенкой рядом была кухня. Еду готовил кроме той нанятой девочки еще один пожилой мужик лет шестидесяти с лишним, тоже из родни Ху Юнчжоу; этот старикан и племянник Ху Юнчжоу жили в одной из печей, а та девчушка ночевала одна на кухне. Остальные работники там ужинали, а потом уходили в свой «яодун»[55] – земляную нору, вырытую ниже по склону рядом с мусорной кучей.

Работы стало больше, стали нужны еще люди. Ху Юнчжоу понемногу нанимал новых мастеровых из квартала у большого моста рядом с восточной заставой; тогда же он выгнал несколько человек, которые работали плохо.

Работников стало больше, старикан с девчонкой вдвоем уже не справлялись. Они еще могли приготовить, но старикану приходилось самому всё закупать, а огромные корзины с картошкой и капустой, мешки муки по пятьдесят цзиней[56] он в одиночку таскать не мог. Ху Юнчжоу ни с того ни с сего решил, чтобы Шаопин помогал старику ходить за покупками. Для мастеровых эта работа считалась легкой, каждый бы пошел с удовольствием. Но Ху Юнчжоу, считая, что Шаопин – земляк, из того же, что и он сам, уезда, отдал ему это выгодное поручение.

Шаопин радовался, словно получил повышение. Он теперь работал на участке только полдня, а другую половину дня вместе со стариканом, который готовил еду, ходил покупать продукты; так день получался намного легче, чем раньше.

Когда работать стало не так тяжело, ему вдруг ужасно захотелось почитать какую-нибудь книжку – ну подумайте: сколько уже времени он не держал в руках книги! С самого начала года, как он вернулся в Хуанъюань, он не ходил к Тянь Сяося, чтобы взять книжку почитать, – он ведь делал вид, что неграмотный, да и взятую книгу он бы не имел возможности читать. В карманах у него было пусто, он собирался скопить денег, чтобы послать домой и сестренке в уездный центр, и совершенно не собирался ни о чем другом думать.

Опять же именно теперь ему нельзя было отходить от своей роли неграмотного. Именно потому, что он был таким «неграмотным», который способен только на физический труд ради денег – только поэтому, – подрядчик ему доверял, и вот – поручил ходить за продуктами. Если бы Ху Юнчжоу знал, что он из учащихся, да еще развлекается тем, что книжки тут у него читает, – кто знает, может быть, сразу же и выгнал бы. А ему так не хотелось уходить с этого места работы! Мало того, что в день платят два пятьдесят, так теперь ему еще и не надо гнуть шею весь день изо всех сил, как другим работникам.

Однако желание почитать книгу вдруг стало настолько сильным, что он просто не мог ему сопротивляться. Он размышлял: как бы найти такой способ, чтобы и почитать, и чтобы этого никто не увидел?

Был единственный более или менее надежный путь – ночью спать одному в каком-нибудь месте.

Идея в итоге появилась. Он собирался переговорить с Ху Юнчжоу, чтобы начальник разрешил ему ночевать в строящемся здании. Там, конечно, еще идут работы, не поставлены окна и двери, совершенно нельзя разводить огонь, но погода уже теплеет, так что можно привыкнуть; ну ничего, что будет холодновато, зато он будет один и сможет читать.

Ху Юнчжоу совершенно не был против, чтобы он там устроился – раз ты, малыш, холода не боишься, то и устраивайся на голом месте, меня, Ху Юнчжоу, это не колышет!

Сунь Шаопин уже перебрался в дом без окон и дверей и тогда только вспомнил, что там вечером нет освещения. Тогда он во время походов за продуктами тайком купил себе несколько свечек.

Теперь, когда всё было готово, он собирался сходить к Сяося и взять почитать несколько книжек.

Прошел праздник Цинмин, и в одну из суббот под вечер Шаопин, нарушив правило, достал зубную щетку и мыло, украдкой помылся в ручейке, который тек к югу от их места, переоделся в свою «парадную одежду» и в приподнятом настроении направился в местный комитет, чтобы найти Тянь Сяося.

Когда он в канцелярии Тянь Фуцзюня встретился наконец с Сяося, она и рада была, и обижалась – спросила его, почему так долго не приходил.

Шаопин долго что-то мямлил, объясняя.

Он некоторое время не видел Сяося и с удивлением и даже некоторым испугом для себя вдруг обнаружил, что она разом стала выше, причем намного, – по своей невнимательности Шаопин не сразу заметил, что она в туфлях на высоком каблуке.

Оба чувствовали себя как раньше, вместе съели то, что Сяося купила в общей столовой, потом живо говорили на разные темы.

Перед уходом Сяося дала ему на время Айтматова – «Белый пароход». Она сказала ему, что ей очень нравится эта книга, что ее несколько лет назад выпустили ограниченным тиражом; отец ее купил, а она прочитала и потом тайком оставила себе.

Шаопин раскрыл книгу, увидел критическое предисловие за подписью Жэнь Ду. Сяося сказала, что этот псевдоним надо понимать не как «назначенный теленком», а как «полноценная скотина», каковой этот критик и является, потому что пишет совершенную ахинею, которую даже читать не стоит.

Шаопин побыстрее распрощался с Сяося: раз уж его «консультант» так высоко ценит эту книгу, ему необходимо безотлагательно ее прочитать.

Вернувшись в свое новое жилище, он зажег свечку, улегся в углу стены на соломе, поверх которой положил рваный ватный матрас, – и тотчас начал читать роман. Кругом была тишина, все давно спали глубоким сном. Леденящий ночной ветер задувал в открытые дыры оконных проемов, заставляя дрожать и метаться крошечный огонек свечи.

Сунь Шаопин сразу же увлекся этой книгой. Брошенный отцом и матерью бедный маленький мальчик, добрый и столького натерпевшийся старик Момун, жестокий, отвратительный и вместе с тем недалекий и ограниченный Орозкул… Эта прекрасная мать-олениха и древние, полные чудесных тайн истории киргизов… Всё это заставляло трепетать сердце Шаопина. Когда же в конце хрустально-чистое сердце мальчика оказалось разбито и уничтожено грубой и злой реальностью, когда он, словно рыба, растворился и исчез навсегда в ледяной речной воде, – тогда слезы выступили на глазах и мешали читать; он срывающимся, сдавленным голосом произносил вслух слова автора в самом конце, полные боли, разрывающие сердце слова…

В это время небо уже слегка посветлело. Он задул свечку, вышел из этого недостроенного дома без окон и дверей.

Он стоял на куче стройматериалов, сваленных как попало посреди двора, глядя распухшими глазами на еще сладко спящий город. Нечеткие контуры строений сливались с необъятным туманным простором. Он внезапно почувствовал себя совершенно покинутым и одиноким. Ему хотелось, чтобы быстрее рассвело, чтобы поскорее из-за горы со старой пагодой показалось наконец солнце, улыбающееся, словно девочка-подросток, чтобы улицы снова заполнились людьми… Ему очень захотелось сейчас же, немедленно найти Сяося и говорить с ней. Волнение поднялось в его сердце, и еще долгое время он не мог успокоиться…

Если современных писателей Китая расположить по порядку в соответствии с их влиянием на читателей, то это имя, несомненно, окажется в начале списка. Это выдающийся писатель и талантливый драматург, пишущий о современном Китае в своем остром и полном юмора стиле.

Лю Чжэньюнь начал писать еще в университете и печатается с 1987 года. С тех пор его известность только растет. Отличительные черты его произведений – это взгляд на мир с точки зрения обычного человека и особенный, свойственный только этому автору юмор. В 2011 году за роман «Одно слово стоит тысячи» он получил Восьмую премию Мао Дуня в области литературы.

Замысловатые сюжеты и сложный язык – это то, что заставляет многих критиков называть Лю Чжэньюня «самым путаным писателем Китая». Из-за того, что его персонажи из народа, из-за юмора и постоянно присутствующего ощущения судьбы режиссер Фэн Сяоган очень ценит писателя. Благодаря этому образовался знаменитый творческий тандем «Фэн – Лю» и на экраны вышло немало популярных фильмов и сериалов. Являясь одним из немногих современных писателей, кому удалось добиться признания одновременно и в официальном «мейнстриме», и в коммерческой литературе, Лю Чжэньюнь вполне сознательно сохраняет дистанцию, не слишком сближаясь ни с тем, ни с другим направлением. В разных ситуациях он много раз подчеркивал, что не является профессиональным писателем, не получает за это зарплату и не живет на деньги налогоплательщиков. С другой стороны, когда Цуй Юнъюань[57] задал ему вопрос о том, как сохранить творческий подход, оказавшись в сфере кино и телевидения, он ответил: «В году 365 дней, один вечер я провожу с киношниками, один – с телевизионщиками, а оставшиеся 363 дня – за письменным столом, с героями моих книг».

Дун Цин: В 2016 году на экран вышли два фильма, которые были поставлены по вашим произведениям, – «Я не Пань Цзиньлянь[58]» и «Одно слово стоит тысячи». Этот год стали называть «годом Лю Чжэньюня» …

Лю Чжэньюнь: Оба произведения были лишь семенами. Всю остальную работу – пахать, поливать, пропалывать, собирать урожай – делали режиссеры, Сяоган и Юйлинь.

Дун Цин: Режиссер Юйлинь – это ваша дочь Лю Юйлинь. Вы впервые работали с ней?

Лю Чжэньюнь: Да. Но убедительности в совместной работе режиссеру Юйлинь придает совсем не то, что она моя дочь. Я только автор, а режиссер – она. Основное в совместной работе над фильмом – то, как конкретный режиссер хочет перекроить произведение. Книга и кино – два совершенно разных зверя. Для кино очень важен ритм, оно как леопард – надо быстро-быстро бежать. А роман – это слон, который может идти себе не спеша и размышлять. В книге главная сила – это описание внутреннего мира, а для кино описание внутренних переживаний совершенно бесполезно.

Роман «Одно слово стоит тысячи» был напечатан в 2009 году. Как только книга вышла, многие режиссеры хотели снять по ней фильм – но столкнулись с очень большой проблемой. Дело в том, что в этой книге описывается время начиная с 20–30-х годов прошлого века, действующих лиц больше ста, и не все эти персонажи собраны в одной истории. Превратить этот роман в фильм – всё равно что сотню с лишним верблюдов запихнуть в один холодильник. В 2015 году режиссер Юйлинь позвонила мне из Штатов и сказала, что хочет поставить фильм по роману «Одно слово стоит тысячи». Я спросил ее, что она будет делать с сотней моих верблюдов. Она ответила, что возьмет кусок из середины, и получится так, что вместо сотни в фильме будет всего два верблюда. Я подумал, что это, пожалуй, правильно. Второй ее довод был еще лучше: «Настоящее кино, – сказала она, – это когда ты не видишь ни режиссера, ни оператора, ни даже актеров, а только людей и их переживания».

Дун Цин: Значит, на съемочной площадке вы называли ее «режиссер Юйлинь», а она вас – «учитель Лю»?

Лю Чжэньюнь: Ну да, как и в обычной жизни.

Дун Цин: Вы хотите сказать, что ваша дочь и дома обращается к вам «учитель Лю»?

Лю Чжэньюнь: В основном да.

Дун Цин: Почему?

Лю Чжэньюнь: Потому что, когда она поступила в университет, она перестала быть ребенком и начала думать самостоятельно. Я всегда отношусь с уважением к думающим людям. Когда мы разговариваем по телефону, это не занимает больше пары минут. Я предпочитаю общаться с теми, кто может объяснить суть дела за две минуты.

Дун Цин: То есть никаких проявлений заботы, вопросов о здоровье, долгих семейных разговоров по телефону?

Лю Чжэньюнь: Мне кажется, что внешние проявления заботы – это в основном пустые слова.

Дун Цин: Но иногда в семье надо говорить и пустые слова. Разве родные, встречаясь за столом, день за днем говорят только о работе? Обсуждают отчеты?

Лю Чжэньюнь: Нет, о работе мы не говорим. Мы обсуждаем, почему она делает так или по-другому и что за этим стоит, какова ее логика. Если с этим понятно, то и вопросов нет. (Аплодисменты.)

Дун Цин: Это аплодируют те, кому нравится логика.

Лю Чжэньюнь: Те, кто в университете учился. (Смех в зале, аплодисменты.) Например, она, уходя куда-нибудь, говорит: «Папа, я пошла». Я отвечаю: «Давай». Тогда она спрашивает: «Ты ничего не хочешь сказать?» Я говорю: «Во-первых, будь осторожна. Когда идешь по улице, не смотри в телефон». Она отвечает: «Так точно». Вот и всё.

Дун Цин: Значит, вы всё-таки беспокоитесь, когда она уходит… А раньше, пока она не поехала одна в Америку учиться, вы беспокоились?

Лю Чжэньюнь: Нет. Я думаю, что самая настоящая забота о ком-нибудь – это не заботиться совсем. Например, родитель ведет ребенка в школу, доводит до порога, воспитывает – обязательно хорошо учись, слушайся учителя, задавай вопросы на уроках… Это всё пустая болтовня. На самом деле родители, когда так говорят, ведут себя крайне эгоистично: «Я сказал то, что должен, на мне ответственности больше нет, остальное – твоя забота».

Когда Юйлинь была маленькой, я сказал ей такую вещь. Неважно, отвечаешь ли ты на экзамене или делаешь домашнее задание: если не знаешь, как решить, – брось, не делай. Всё равно получится неправильно. Лучше как следует реши те задачи, которые знаешь, как решать. И твоя оценка точно не будет низкой. Все мы ошибаемся в мелочах. Ошибки в мелочах – это когда мы не делаем хорошо то, что по-настоящему умеем.

Дун Цин: Наша сегодняшняя тема – «Впервые». Когда вы начали писать?

Лю Чжэньюнь: Когда поступил в университет.

Дун Цин: Где было опубликовано первое произведение?

Лю Чжэньюнь: В издательстве «Аньхуэй вэньсюе» – «Литература Аньхоя».

Дун Цин: Каким был первый гонорар?

Лю Чжэньюнь: Ну, семьдесят с лишним юаней, наверное.

Дун Цин: И как вы его потратили?

Лю Чжэньюнь: Пригласил девушку в ресторан.

Дун Цин: Это сейчас ваша жена?

Лю Чжэньюнь: Да.

Дун Цин: Я читала об этом в какой-то статье – кажется, ваша жена рассказывала, что она тогда подумала: «Надо же, такой скряга – и пригласил в ресторан!»

Лю Чжэньюнь: Когда у меня еще не было этих семидесяти с лишним юаней, я как-то предложил ей вместе поужинать, и она согласилась. Я сказал, что мы пойдем в ресторан западной кухни, и она ответила: «О! Хорошо!» Мы поели, наверное, на десять с чем-то юаней, а потом я и говорю: «Знаешь, у меня нет с собой денег». (Смех в зале.)

Дун Цин (смеется): Вам не стыдно было?

Лю Чжэньюнь: Ну у меня же правда не было денег.

Дун Цин: Так зачем тогда приглашать? Могли бы просто погулять, походили бы туда-сюда…

Лю Чжэньюнь: Так мы уже целых полдня гуляли туда-сюда! (Хохот в зале.)

Дун Цин: Отношения в вашей семье настолько гармоничны и стабильны из-за того, что вы вместе учились и за это время прекрасно узнали друг друга?

Лю Чжэньюнь: Я думаю, они гармоничны и стабильны главным образом потому, что мы не говорим лишнего.

Дун Цин: Не говорить друг другу лишнего – очень важно в отношениях, но в романе «Одно слово стоит тысячи» всё как раз и запутывается именно потому, что люди не находят общего языка, не могут выразить себя и понять друг друга.

Лю Чжэньюнь: Ну вообще-то самовыражение строится не на количестве слов, а на тех словах, что по-настоящему важны. Учитель Цзан Кэцзя[59] написал стихотворение: «Есть люди – живут, а они уже умерли; есть умершие, что еще живы». На самом деле и книги, и фильмы – всё это для тех, кто хочет жить еще и еще, раз за разом новой жизнью в книгах и фильмах, жить вечно.

Дун Цин: Что вы хотите прочитать сегодня для всех?

Лю Чжэньюнь: Отрывок из книги «Одно слово стоит тысячи».

Дун Цин: Кому вы посвящаете это чтение?

Лю Чжэньюнь: Всем тем, кому нравится эта книга, и всем тем, кому нравится этот фильм.

Ян Байшунь целых пять лет— с десяти до пятнадцати – учил «Лунь Юй»[60] в поселковой частной школе старины Вана. По-настоящему старину Вана звали Ван Мэнси, второе его имя было Цзымэй. Отец старины Вана был бочкарь – делал лохани и бочки в уездном городе и еще вдобавок паял жестяные чайники. К западу от мастерской, где папаша старины Вана делал бочки, была ломбардная лавка под названием «Небесная гармония». Хозяин «Небесной гармонии» носил фамилию Сюн – «медведь». Отец старого Сюна был из Шаньси. Пятьдесят лет назад, побираясь по дороге, он пешком пришел в Яньцзинь. Сначала продавал овощи в уездном городе, потом на углу улицы чинил обувь; он уже обзавелся домом, женой, детьми, но так и не перестал попрошайничать – на Новый год, когда все лепили пельмени, он всё равно посылал своих ребятишек клянчить еду. В бережливости есть свои хорошие стороны, и со временем папаша старого Сюна открыл ломбард. С этих пор он уже больше не попрошайничал. Вначале там были только одежа да шапки, керосиновые лампы и глиняные кувшины; но люди из Шаньси умеют торговать, так что к моменту, когда лавка перешла в руки старого Сюна, в закладе имелись уже и дома, и земля, а в день оборот мог составлять несколько десятков лянов[61] серебра.

Старый Сюн подумывал о расширении, а лавка старого Вана была как раз на северо-восточном углу двора старого Сюна. Участок имел форму рукоятки ножа – в начале поуже и расширяющийся дальше. Вот старый Сюн и пошел поговорить к папаше Вану: что если бы папаша Ван уступил ему свою бондарную лавку? Купил бы себе тогда новый участок, а он ему построит новую мастерскую. Если старая была на три помещения, то новую он бы поставил на пять. А будет больше места, так и бочки можно дальше делать, и еще что-нибудь другое. Это дело для папаши Вана было выгодное, но старикан никак не соглашался, хоть убей: уж лучше он будет в своих трех комнатках и дальше делать бочки, но ни за что не переедет в новую мастерскую и не будет ничем таким другим заниматься. Не уступал он свою лавку старому Сюну не потому, что у них были какие-нибудь разногласия, а просто старый папаша Ван смотрел на жизнь не так, как другие, даже на одни и те же дела: была ли ему самому выгода или нет, его мало волновало, а вот если у другого что-то получалось, он считал это себе в убыток. Старый Сюн увидел, что папаша Ван как воды в рот набрал, не хочет ничего обсуждать, так и бросил это дело.

На восток от лавки старого Вана был зерновой склад «Процветание», его хозяина звали Лянь. Осенью этого года в доме Ванов чинили крышу, сделали скат подлиннее; теперь, когда шел дождь, вода стекала и капала на западную стену дома Ляней. У Ляней крыша тоже была не короткая, на западную стену у Ванов капало уже не первый десяток лет. Но так устроено в мире, что северо-западный ветер дует часто, а юго-восточный – редко, так что дом Ляней решил, что это ему большое неудобство. Из-за того, куда вода течет с крыши, обе семьи рассорились. Хозяин «Процветания», старый Лянь, был не такой, как хозяин «Небесной гармонии», старый Сюн. Тот по характеру был спокойный и уравновешенный, умел и обсуждать, и договариваться. А у старого Ляня нрав был склочный, он никогда ни в чем не хотел уступать. В тот вечер, когда семьи поругались, он велел своему приказчику забраться на крышу Ванов и не только убрать карниз, но и снять большой участок черепицы, где-то на полкомнаты. Тут семьи и начали судиться. Старый Ван тогда не знал, почем судебные разбирательства, да и сцепились они со старым Лянем насмерть – кто кого; судебное дело затянулось на два года, и старому Вану было уже не до бочек и лоханей.

Старый Лянь денег не жалел, и у старого Вана тоже деньги так и летели. Но куда было Вану тягаться с Лянями? У Ляней через амбар «Процветание» в день проходило несколько десятков даней[62] зерна. С уездным яньцзиньским чиновником, старым Ху, они были в свойских отношениях, так что суд тянулся два года и ни к какому решению не пришел, а папаша Ван уже заложил свою мастерскую из трех комнаток. Хозяин «Небесной гармонии» старый Сюн потратился, выкупил у людей эту мастерскую. Папаша Ван тогда снял себе домишко в уездном городе у восточной заставы и снова занялся бочками. Тут его гнев обратился не на судившегося с ним хозяина «Процветания» старого Ляня, а как раз на купившего его лавку хозяина «Небесной гармонии», то есть Сюна. Он решил, что Лянь судился с ним только потому, что его, конечно же, подталкивал к этому старый Сюн. Но новые переговоры со старым Сюном не привели ни к чему. Вану-младшему в тот год было двенадцать лет, и его как раз отдали в Кайфэн учиться, надеясь, что он помыкается нищим студентом лет десять да станет чиновником, и его назначат в Яньцзинь начальником, и вот тогда уж снова можно будет поговорить и с Сюном, и с Лянями. В точности по пословице: «Благородный муж и через десять лет отомстит».

Однако чтобы вырастить семя, от посева до сбора урожая должны пройти все четыре времени года – и осень, и зима, и весна, и лето; так что надо было ждать, пока наш Ван вырастет, проявит таланты, станет чиновником, а до тех пор придется придержать характер. Папаша Ван умел потерпеть да подождать, но куда уж бондарю, который за день делает несколько лоханей и ведер, платить за учебу и кров для студента? Продержавшись с крепко сжатыми кулаками семь лет, старый папаша Ван в конце концов сдал, стал харкать кровью, даже ведра давались ему тяжело. Пролежав больным три месяца и видя, что скоро будет совсем плохо, он уже собирался послать кого-нибудь в Кайфэн за нашим стариной Ваном, как вдруг тот сам вернулся из Кайфэна со скатанным матрасиком на спине. Ван-младший вернулся не потому, что услышал о болезни отца, а потому, что в Кайфэне его побили. И побили его от души: вернулся он оттуда с разбитым носом, всё еще опухшим и в синяках лицом и приволакивая ногу. На вопросы, кто бил и за что, он ничего не отвечал. Говорил только, что уж лучше дома будет делать бочки и ведра, но в Кайфэн учиться он больше не поедет. Папаша Ван, видя такой исход, от болезни и расстройства в три дня кончился. Перед тем как умереть, сказал только, со вздохом:

– С самого начала всё не заладилось…

Старина Ван понимал, что отец имеет в виду не то, что его избили, а историю с Сюнами и Лянями. Он спросил:

– Так не надо было в чиновники идти?

Старый Ван, глядя на его синий нос и распухшее лицо, ответил:

– Не надо было тогда отдавать тебя в учебу, а надо было тебе стать убийцей и поджигателем, бандитом – тогда не был бы ты побит, да и за семью давно отомстил бы.

Говорить это было уже поздно. Однако Ван-младший всё же обучался семь лет в Кайфэне и в Яньцзине вполне мог считаться ученым. Даже старый Цао, который у входа в уездный ямэнь[63] писал прошения, и тот проучился всего шесть. Когда отец умер, старина Ван не стал продолжать его дело и мастерить бочки, ведра и лохани, а начал слоняться окрест, добывая на жизнь преподаванием. Так и преподавал лет десять с лишним. Старина Ван был худой, расчесывал волосы на пробор, носил длинную рубашку – совсем как грамотей. Вот только говорил старина Ван нескладно, к тому же немного заикался, так что совсем не подходил для преподавания. Может быть, где-то внутри в нем остались знания, но они, словно пельмени в чайнике, не могли выйти наружу. Первые несколько лет он давал частные уроки: ходил на дом, преподавал, а месяца через три или раньше его прогоняли. Люди спрашивали:

– Уважаемый Ван, у вас есть ученая степень?

Старина Ван краснел и отвечал:

– Дайте бумагу и кисть, я вам изложу письменно…

Люди удивлялись:

– Можешь, значит… А сказать почему не можешь?

Старина Ван вздыхал:

– Я словами не смогу хорошо объяснить. Много говорить – это суета, «тот счастлив, кому слов не надо» …

Много надо слов или мало, это другой вопрос, но десять дней толочь воду в ступе и не растолковать ученикам, что имел в виду Конфуций в «Лунь Юе»: «Четыре моря – это беды и бедность, а милость небесная – вовеки» … У самого не получается объяснить, так начинает сердиться на учеников:

– Почему нельзя делать резьбу на трухлявой древесине? Это священномудрый про вас сказал!

Помыкавшись тут и там лет семь – восемь, старина Ван приземлился в восточной части уезда при семье почтенного Фаня. К этому времени старина Ван уже был женат, у него родился сын, и сам он растолстел. Когда старый Фань пригласил к себе старину Вана, все говорили ему, что он совершает ошибку – не того учителя берет: кроме Вана были и другие грамотные в округе, ходившие без дела. Например, старина Юэ из дома Юэ или старина Чэнь из дома Чэней, у которых с дикцией и разговором было намного лучше, чем у Вана. Но уважаемый Фань не стал звать ни уважаемого Юэ, ни уважаемого Чэня, а позвал одного Вана. Все посчитали, что Фань глупо поступает, но на самом деле никакой глупости в поступке старого Фаня не было, потому что у него был сын, которого звали Фань Циньчэнь и у которого голова работала медленно, – не то чтобы дурак, но сказать, что всё понимает и быстро схватывает, тоже нельзя. За обедом кто-нибудь пошутит – другие смеются, а он – нет; потом, когда уже обед кончится, вдруг начинает смеяться. У старины Вана рот неловкий, у Фань Циньчэня голова медленная – как раз друг другу подходят.

Частную школу старины Вана устроили в старом коровнике восточного дома старого Фаня. Там, где раньше коров держали, поставили несколько столов, и получился класс. Старина Ван лично сделал надпись на доске над входом: «Книжный кабинет “Персиковый сад”». Доска была толстая – от яслей из сломанного коровника. Фань Циньчэнь соображал медленно, но любил оживление, ему было скучно один на один с учителем, никак не шла учеба. Тогда старый Фань придумал еще способ – сделать у себя частную школу и разрешить другим детям сидеть и слушать. За то, чтобы сидеть и слушать, платить было не надо – только бери с собой обед из дома, и ладно. Из округи на десяток ли набралось много ребятишек. Старина Ян, который продавал доуфу[64], из дома Янов, собственно, не собирался учить сыновей грамоте, но, узнав, что у Фаня в доме частная школа и не берут платы, а только просят с едой приходить, решил, что такой случай упускать не стоит, и разом прислал двоих сыновей: второго сына Ян Байшуня и третьего сына Ян Байли. Сперва хотел было отправить и старшего, Ян Байе, но тот был уже слишком взрослый, пятнадцати лет, старому Яну он был дома нужен – помогать молоть доуфу. Так как старина Ван говорил нечетко, ученики из десяти слов восемь переспрашивали. Хорошо еще, что из восемь из десяти вольнослушающих тоже, собственно, не хотели учиться, а просто пользовались возможностью избежать работы у себя дома, хотели тишины и покоя и ничего больше. Ян Байшунь и Ли Чжаньци, например, телами своими были в классе, но думали целый день только о том, где кто умер, чтобы пойти послушать, как монахи протяжно читают за упокой. Однако старина Ван был человек очень добросовестный. «Лунь Юй» он понимал глубоко, и поверхностное внимание учеников добавляло ему изрядно тревоги и беспокойства. Иной раз объясняет-объясняет, вдруг остановится и махнет рукой:

– Вам даже то, что я говорю, не понять…

А как доходило до «Если прибудет друг издалека, как радоваться этому?», то ученики думали, будто Конфуций радуется, потому что из далеких мест приехал его приятель.

– Ну где радуется-то? – возмущался старина Ван. – Как раз наоборот, священномудрый печалится: нет у него близких друзей рядом, не с кем поговорить. Именно поэтому приехавший из дальних мест человек становится другом; да и друг ли это – еще неизвестно. Может, завернет за угол и начнет браниться…

Ученики хором говорили, что этот Конфуций ненормальный, а старина Ван от разрывающей сердце печали пускал слезу. Поскольку обе стороны не понимали друг друга, ученики постоянно менялись, текучесть была высокая: восемь сёл на десять ли кругом – везде были ученики старины Вана, в каждой деревне. Там дядя и племянник вместе сиживали за одной партой, там старшие и младшие братья ходили – еще немного и, казалось, саженцы «Персикового сада» старины Вана заполонят всю Поднебесную.

Помимо преподавания у старины Вана была еще одна страсть. Два раза каждый месяц, по лунному календарю пятнадцатого и тридцатого числа, в полуденный час, он любил отправляться бродить пешком куда глаза глядят, большими шагами и никуда не сворачивая. Если кого-нибудь видел, то даже не здоровался. Иногда по дороге, а иногда и просто по полям. На пустырях, где и тропинок-то нет, сам прокладывал себе путь. Летом и зимой ходил так, что вся голова была мокрая от пота. Все думали сначала, что он просто гуляет, но это продолжалось из месяца в месяц, год за годом одним и тем же образом, то есть явно не просто так. Пятнадцатого и тридцатого, если вдруг дул сильный ветер, лил дождь и нельзя было идти, то от напряжения у Вана на голове вздувались вены. Хозяин, старый Фань, сначала не обращал внимания на эти его прогулки, но, когда так продолжалось уже несколько лет, насторожился. Однажды в середине дня старый Фань вернулся после объезда сёл, где собирал арендную плату, а старина Ван как раз накинул куртку и собирался выходить, так что они столкнулись у ворот. Старый Фань соскочил с коня, вспомнил, что сегодня пятнадцатое число по лунному календарю и старина Ван опять идет бродить, и спросил у него:

– Уважаемый Ван, ваши прогулки год за годом – что это, в конце концов, такое?

Старина Ван отвечал:

– Хозяин, не могу тебе сказать, объяснить не получится.

Раз не получится объяснить, так старый Фань и не стал больше спрашивать. В этот год на праздник Дуаньуцзе[65] старый Фань угощал старину Вана; ели они, ели – и снова всплыло старое дело, снова зашел разговор о его хождениях. Старина Ван много выпил, лег на угол стола и, плача, сказал:

– Всё только об одном человеке и думаю. За полмесяца накопится, так что в голове туман, хожу, разгоняю, тогда лучше становится.

В этот раз старый Фань понял, спросил:

– О живом или умершем? Может, о папаше? Нелегко тогда ему было отправить тебя учиться…

Старина Ван, продолжая плакать, помотал головой:

– Нет, не про него. Про него – так я бы не ходил.

– Если живой человек, то найди того, о ком думаешь, – и делу конец, – посоветовал старый Фань.

Старина Ван всё мотал головой:

– Не найти, никак не найти! Я тогда чуть жизни не лишился из-за того, что искал…

Старый Фань внутри вздрогнул, больше не спрашивал, только сказал:

– Беспокоюсь я: как время к вечеру, в пустынных местах ведь нечисто – не натолкнуться бы на что неожиданное…

Старина Ван низко опустил голову и пробормотал:

– Иду по течению, не разбираю, далеко ли, близко ли…[66]

И еще сказал:

– Встретиться с нечистым я не боюсь, если оно с собой поведет, так и пойду.

Ясно было, что напился пьян; старый Фань хмыкнул и ничего больше не сказал. Однако старина Ван тоже не впустую ходил: всё, что проходил, он помнил, и еще шаги считал. Например, спросят: от поселка до той лавчонки сколько будет? А он говорит: тысяча восемьсот два шага. А от поселка до усадьбы семьи Ху сколько? Он в ответ: шестнадцать тысяч и тридцать шесть шагов. От поселка до Фэнбяньцзао сколько? – Сто двадцать четыре тысячи и двадцать два шага…

Жену старины Вана звали Иньпин. Иньпин была неграмотной, но вместе со стариной Ваном вовсю занималась частной школой – каждый день считала студентов по головам, раздавала кисточки-тушь-бумагу. Старина Ван был косноязычный, а Иньпин умела говорить очень хорошо. Правда, она не толковала о науке, а пересказывала все соседские сплетни и новости. В классе ей не сиделось – как только старина Ван начинал урок, она тут же выходила и шла по соседкам, а там язык ее летел впереди ветра – молол обо всём, что в голову приходило. Через два месяца после появления ее в поселке она успела обсудить всех местных, а через три месяца половина поселка на нее обижалась. Люди обращались к старине Вану:

– Уважаемый Ван, ты ведь ученый человек… А твоя жена рот не закрывает, ты бы объяснил ей!

Старина Ван только вздыхал:

– Если человек говорит всерьез, то можно объяснить ему, в чем он ошибается; а когда говорят одну чушь, как тут объяснишь?

Так что пришлось округе не обращать на Иньпин внимания, пусть себе болтает. В доме Иньпин постоянно что-то говорила; старина Ван не слушал и не отвечал. Каждый занимался своими делами. Иньпин мало того что любила болтать и быть в гуще событий, но больше всего ей нравилось что-то выгадывать для себя за счет других. Получится – очень хорошо, а если не удавалось – ей казалось, что она что-то упустила. Пройдется по рынку, купит себе лука – и обязательно прихватит пару головок чеснока; покупает ткани пару чи[67] – ухватит еще и моток-другой ниток. Летом и зимой она еще любила «подбирать колоски». Колоски подбирают там, где уже скошено, но когда она шла мимо еще не скошенного поля, то на ходу сгребала колосья обеими горстями, обрывала и засовывала себе в штаны. Ближе всего к южным воротам школы было хозяйское поле, поэтому она больше всего обрывала с хозяйских, старого Фаня, посевов. Как-то раз старый Фань пошел проведать скотину в новом загоне на заднем дворе. С ним был его управляющий, уважаемый Цзи, и тот посреди ослов и лошадей сказал:

– Хозяин, прогони старину Вана.

– Почему? – удивился Фань.

– То, что он рассказывает, дети не понимают.

– Учатся как раз тогда, когда не понимают, – старый Фань пожал плечами. – Когда всё понятно – чему учить?

– Да не в Ване дело.

– А в чем?

– В его бабе. Она посевы обрывает, это воровство.

Старый Фань махнул рукой:

– Так бабы же. У них всё не как у людей.

И еще сказал:

– Ворует, говоришь? Ну и пусть – у меня земли пятьдесят цинов[68], что, одного вора не прокормим?

Эту фразу слышал старый Сун, кормивший скотину. Его дочка тоже ходила на «Лунь Юй» к старине Вану. Старый Сун тут же и передал Вану эти слова. Не думал он, что Ван весь зальется слезами:

– Что значит «прибудет друг издалека»? Вот это самое и значит – «прибудет друг издалека» …

Китайской авиационной отрасли в 2016 году исполнилось ровно шестьдесят лет. За эти годы мы добились многого: созданы атомная и водородная бомбы, выведен в космос искусственный спутник, начались пилотируемые полеты в космос, исследования Луны. За это время мы столько раз произнесли это драгоценное слово – «впервые». Как же повезло людям, которые видели каждое такое «впервые» своими глазами! Один из них – наш сегодняшний гость, Ян Ливэй.

15 октября 2003 года ровно в девять часов утра Китай отправил в космос своего первого космонавта. В назначенное время космический корабль «Шэньчжоу-5» стартовал: внизу ракеты-носителя раздался оглушительный грохот, заработали двигатели махины, весящей несколько сот тонн, из восьми двигателей одновременно вылетели языки пламени от сгорающего в них высокоэнергетического топлива. Их подъемная сила оторвала от земли корабль весом 487 тонн, пустыня вокруг задрожала, воздух наполнился громким гулом. В этом космическом корабле находился Ян Ливэй, первый космонавт Китая.

Обычные люди видят в космосе прекрасную загадку. Но для отправляющихся туда космонавтов это трудная и опасная работа. Там нет силы тяжести, кислорода и воды, надо находиться внутри наглухо закрытого тесного корабля, испытывать перегрузки, которые сменяются невесомостью. Чтобы успешно выполнить полетное задание, Ян Ливэй прошел интенсивную подготовку, которую выдержит далеко не каждый.

Этот исторический полет в космос продолжался 21 час 23 минуты, после чего люди всего мира запомнили имя космонавта: Ян Ливэй. Его героический подвиг и бесстрашие заслужили уважение всего народа Китая, привлекли взоры всего человечества. В ноябре 2003 года Ян Ливэю было присвоено почетное звание «Герой космоса».

Дун Цин: Когда я рассказываю о вашем «впервые» – ведь вместе с вашей мечтой впервые осуществилась мечта всей китайской нации, – я сама чувствую подъем, огонь в крови. Этот день – 15 октября 2003 года – стал, наверное, самым главным в вашей жизни?

Ян Ливэй: Он действительно запомнится мне на всю жизнь. И все последующие задания каждый раз заставляют меня вспоминать тот самый «первый раз». Когда наша ракета-носитель успешно оторвалась от земной поверхности и ушла в космическое пространство, я думаю, сердца очень многих отправились туда вместе с ней. Этот момент был «самым первым» не только для меня одного, но и для огромного количества людей, для всех космонавтов – всех, кто десятилетиями упорного труда шел к этому «впервые». Очень много людей долго и последовательно создавали этот «самый первый раз».

Дун Цин: Старт состоялся ровно в девять часов по пекинскому времени, правильно? А потом был подъем в космическое пространство и, наверное, самые волнующие и опасные 26 секунд…

Ян Ливэй: Да. Это было вскоре после старта, на высоте тридцати с небольшим километров от поверхности. Возникла низкочастотная вибрация ракеты-носителя. Мне тогда казалось, что я могу не выдержать. Я думал, что погибну, – такая была вибрация. Ощущение создавалось такое, словно я нахожусь в центре круга из огромных барабанов, которые гремят одновременно.

Дун Цин: В тот момент с Земли вас видели? На приборах было ваше изображение?

Ян Ливэй: В то время и контроль, и наземные службы слежения были, конечно, не на том уровне, на котором они находятся сейчас. После старта в командном пункте была полная тишина. В тот момент мое изображение, которое передавалось из спускаемого отсека, замерло, остановилось. И никто не знал, что делать.

Дун Цин: Как будто в стоп-кадре…

Ян Ливэй: Все были очень напряжены. Я очень хорошо помню, как через три минуты двадцать секунд после старта отошел головной обтекатель. Поскольку мы стартовали в девять утра, в иллюминатор спускаемого отсека сразу ворвался поток солнечного света – очень-очень яркий, слепяще-яркий. Я заморгал, а в зале управления полетом кто-то выдохнул с облегчением и сказал: «Смотри, так он живой, видишь – веки двигаются!»

Тогда я еще не знал, что возникла нештатная ситуация. Я думал, что так и должно быть и это со мной что-то не так. Когда вернулся, пообщался с коллегами по проекту. Впоследствии, уже к моменту запуска «Шэньчжоу-7», это всё было полностью устранено.

Дун Цин: Таким образом, ваш «самый первый раз» дал много ценной информации для следующих космонавтов?

Ян Ливэй: Именно так. В то время полет был – как на старом пассажирском поезде. Помните их, такие зеленые, медленные? А сейчас это, конечно, как суперэкспресс.

Дун Цин: И, кстати, в 2003 году было много происшествий, связанных с полетами в космос, – в Америке, России, Бразилии… Погибли астронавты…

Ян Ливэй: Да. Я очень хорошо это помню. 1 февраля, когда произошел инцидент с американским шаттлом «Колумбия», у нас отмечали Праздник весны. Я помню, как всех космонавтов собрали и устроили конференцию. Фактически она потом перешла в рабочее собрание, как у добровольцев перед отправкой на фронт. Мы ведь понимаем, что наша работа связана с высоким риском. Это не просто профессия, которую мы выбрали, не просто рабочие обязанности. В еще большей степени это наш долг перед страной, перед нацией.

Дун Цин: Когда ваша семья узнала, что вы 15 октября отправитесь в космос, как они реагировали?

Ян Ливэй: Отец, мать, жена, дети – все очень волновались. Я видел, как отец сидел на подоконнике и курил одну сигарету за другой, всю ночь не мог уснуть. И мать, и жена тоже переживали.

Если оглянуться назад, то понятно, что все участники проекта так себя чувствовали. Когда объявили, что корабль поднялся на высоту двухсот километров, вышел на орбиту – то есть когда стало понятно, что запуск прошел успешно, – наш руководитель «номер ноль» бросил трубку и заплакал. Очень многие плакали – даже старые ученые, уже седые… Когда я вернулся и вошел в космический центр, старые товарищи (кто уже на пенсии) держали меня за руки и со слезами говорили: «Какая всё-таки жалость – столько лет работать в космической отрасли и не отправить тебя в космос своими руками!» Но ведь фактически именно Родина и народ отправили нас, космонавтов, в космос. Это совсем не преувеличение.

Дун Цин: Самая первая ваша миссия в космосе продолжалась, кажется, двадцать один час и двадцать три минуты?

Ян Ливэй: Да. Это время в полете было для меня, можно сказать, очень дорогим, просто бесценным. Там, наверху, хотелось использовать каждую минуту, каждую секунду. Какой там сон, когда надо столько понять и сделать, чтобы передать опыт будущим космонавтам.

Дун Цин: Помнится, в вашей статье говорится, что вид Земли из космоса настолько прекрасен, что невозможно описать.

Ян Ливэй: Да, просто дух захватывает. До этого мы видели в СМИ фотографии, которые делали зарубежные космонавты. Но когда сам видишь сверху наш прекрасный дом, где человечество живет уже несколько миллионов лет, это не просто зрительное ощущение.

Дун Цин: Своего рода эмоциональный шок?

Ян Ливэй: Да, верно.

Дун Цин: А что вы чувствовали в момент возвращения на Землю?

Ян Ливэй: Приземление было довольно жестким. В момент касания спускаемый аппарат подпрыгнул и потом еще два раза ударился о землю. Оба раза так, что у меня зубы клацнули и я прокусил себе губу. Тогда я не почувствовал боли, просто внезапно всё онемело, и я подумал – наверное, что-то не так. Под рукой ничего не было, пришлось снять перчатки скафандра – под ними были еще нитяные – и ими останавливать кровь.

При этом чувствовалось возбуждение и огромный подъем настроения. Полное ощущение, что вернулся домой. Было шесть утра с минутами, очень удачно – как раз на Тяньаньмэнь в это время поднимали государственный флаг. Как я волновался! Меня многие сейчас всё еще спрашивают: «Когда ты вышел из аппарата, вид у тебя был немного ошарашенный. О чем ты думал в это время?» На самом деле я думал о своих обязанностях. Главной задачей в этот момент было самостоятельно выбраться из спускаемого аппарата, выйти наружу. Я помню, что врачи всё время пытались меня поддержать, а я говорил им: «Не надо, нет проблем, я могу сам!» Выбрался, смотрю – все скачут от радости и кричат: «Ливэй, скажи что-нибудь, скажи!» Я сказал: «Я горжусь своей страной!» – это были мои первые слова после полета. Иногда я думаю, какие другие слова могли бы выразить мое тогдашнее состояние лучше? Никакие, только эти.

Дун Цин: Какую же гордость и радость надо испытывать, когда то, что ты сам совершил впервые, совпадает с движением вперед, связано с первыми достижениями и успехами твоей страны, твоей нации и даже всего человечества!

Дальше космический корабль летел очень хорошо. За следующие десять минут он слово разом выпрыгнул на орбиту. Я внезапно почувствовал отсутствие тяжести.

Действительно, это вдруг наступила невесомость. Пока ракета-носитель толкала космический корабль, он постоянно ускорялся, а значит, были и перегрузки, такие же по своему воздействию, что и сила тяжести. Когда десять минут назад последняя ступень ракеты-носителя отделилась, сразу же прекратилось воздействие движущей силы на корабль, возникло ощущение, будто тело вдруг поднялось вверх. Я понял, что нахожусь в зоне микрогравитации.

Я был прочно пристегнут ремнями к креслу и, конечно же, не мог взлететь, но ощущение в этот момент было такое, словно я отделяюсь от кресла, не связан с ним больше. Я заметил, что пыль, которая была в космическом корабле, – сколько ни чисти, всё равно какое-то ее количество остается, – вся разом поднялась в воздух.

Было чуть больше девяти часов, солнечный свет проникал в оба иллюминатора. Поскольку не было атмосферы, ничто не заслоняло солнце, лучи его были очень яркими. Как будто кто-то отдернул штору. В солнечных лучах плыли «воспарившие» мельчайшие пылинки. Все предметы словно разом ожили и обрели крылья, стали свободно порхать по кабине. Я просто не успевал следить за ними взглядом.

Я посмотрел вниз и увидел, что ремни и веревки, которыми внутри корабля должны быть закреплены все предметы, встали вертикально, слегка покачиваясь в едином ритме. Это было очень красиво. Они колыхались, словно густые водоросли в озерной воде.

Я был поражен. Конечно, я читал описания невесомости, проходил тренировки, но на Земле даже представить такое было невозможно.

Итак, я ясно понял, что нахожусь уже в самом настоящем бескрайнем космосе!

Контрольный индикатор показывал, что корабль вышел на правильную орбиту. В этот момент его скорость была почти равна первой космической скорости – семь километров восемьсот тридцать метров в секунду. Орбита в перигее имела высоту двести километров, а в апогее – четыреста километров.

Через две минуты после выхода на орбиту корабль по команде скорректировал свое положение. Моя работа заключалась в том, чтобы раскрыть солнечные батареи, похожие на два крыла. После этого я по графику отрапортовал на Землю: «На борту всё штатно. Самочувствие хорошее!»

После того как первоначальные непривычные ощущения от космоса были преодолены, помимо необходимой работы и совместных действий с Землей меня очень сильно интересовало космическое пространство – хотелось поскорее посмотреть, как оно выглядит, но для этого надо было ждать команду с Земли.

В 10:31, после проверки состояния внутри корабля, убедившись, что всё в норме, руководящие сотрудники с Земли разрешили мне снять перчатки и отстегнуть ремни. Переполнявшее меня желание наконец-то осуществилось. Я тотчас же стянул перчатки, высвободился из ремней, закрепленных под коленями, и тут же поплыл – сначала вперед, затем слегка проехался по креслу и направился по воздуху к иллюминатору.

О! Космос и Земля разом предстали перед моими глазами.

В момент, когда надо было выбрать, куда направить свой взгляд – рассматривать космическое пространство или Землю, – мое сердце наполнилось любовью к родному дому, и я прильнул к иллюминатору, смотревшему вниз.

Земля действительно невыразимо красива, красива настолько, что ее не с чем сравнить.

Раньше я не понимал встречающееся в художественной литературе выражение «так красиво, что дух захватывает», но в этот момент у меня у самого остановилось дыхание, я долго-долго смотрел на открывшуюся мне картину, чувствуя, как взволнованно бьется сердце.

На черном фоне открытого космоса Земля смотрится как расположившееся в центре этой величественной сцены самое прекрасное и большое небесное тело, окруженное восхитительным ярким разноцветным ореолом. Она величественно летит в бескрайнем пространстве, словно сказочная фея в голубом одеянии с белыми развевающимися лентами.

Я не в силах передать радость и восхищение, которые испытал. О вырастившая нас мать-Земля, как же ты прекрасна!

Я не отрываясь смотрел на нашу планету, боясь что-либо упустить. О такой уникальной возможности мечтали бы миллионы и миллионы сынов и дочерей Китая, и вот она выпала на мою счастливую долю. Мне надо смотреть так, как если бы на моем месте были все люди Китая! Я не переставая щелкал фотокамерой – моим долгом было запечатлеть открывающееся передо мной великолепие.

Космический корабль летел, и виды Земли сменялись перед моими глазами. Я старался вспомнить всё, что знал о географии, и внимательно рассматривал Землю. В школе мы часто глядели на карту, дома мы крутили глобус и рассказывали детям о строении Земли и ее рельефе. Теперь же перед моим взором предстала сама планета во всём своем неимоверном величии. По сравнению с ней, реальной, блекнут и выглядят примитивными все карты, всякие глобусы становятся неинтересными и ненужными. Величественная и чарующе прекрасная живая планета свободно движется в своем вечном непрекращающемся вращении, повествуя мне о своем прошлом и настоящем.

Она словно говорит мне: сын мой, ты должен знать, как твоя мать движется без опоры в просторах космоса, ты должен хорошенько смотреть на планету, от которой зависит ваша жизнь. Эта планета – любимое сокровище Вселенной, а человек – любимое дитя самой планеты.

Из географии я помню, что бо́льшая часть поверхности Земли покрыта морями и океанами, – и действительно вижу под собой большие синие пространства морей, огромные океаны, поражающие своим размахом и величием; я вижу между ними желтый и зеленый цвет материковой суши, которую пересекают цепи горных вершин; я вижу небо, о котором мы всегда говорим: слой атмосферы с плывущими в нем снежно-белыми облаками – такими нежными, грациозными, подсвеченными солнцем, словно бы стелющимися по земной поверхности. Океаны, моря, материки, облака – всё медленно проплывает внизу, плавно возникает в иллюминаторе и так же плавно уходит.

Когда я был летчиком, мне приходилось летать в небе над Внутренней Монголией и Синьцзяном, видеть под собой зеленые бескрайние равнины, на которых пасутся стада белых овец. Сейчас я видел облака, похожие на стада, на синих равнинах океанов и на разноцветных полях суши – изумительно красивые белые облака. Я вращался вместе с прекрасной планетой и не уставал изумляться и радоваться.

За синей дугой земного горизонта начиналась бездонная чернота открытого космоса.

С благоговением в сердце я смотрел в глубины Вселенной. Открытый космос темен, как простая тушь. Космическое пространство – это пустота, вакуум, здесь нет преломляющего свет воздуха, поэтому он черный, а не голубой, как наше земное небо. Все, кто бывал в Тибете, вспоминают его ночное небо, полное ярких звезд, – а в космосе звезды еще ощутимее, еще ярче. Здесь их ничто не заслоняет, нет порождаемой атмосферой рефракции, здесь звезды не подмигивают – они посылают издалека свое ослепительное сияние, словно разноцветные кристаллы драгоценных камней, выложенные на черном бархате.

Я знал, что двигаюсь по орбите, не вырвался полностью из земных объятий и не лечу в бездонную глубину Вселенной, но всё-таки чувствовал внутреннюю дрожь. Я не мог хорошо разглядеть великое множество звезд Вселенной – они находятся слишком далеко от нас, на расстоянии многих световых лет. Теперь я по-настоящему ощущал необъятность Вселенной, открывшейся перед моими глазами. Пусть я и оторвался от земной поверхности, поднявшись над ней на четыреста километров, первым из всей китайской нации отправившись в космос, так что можно называть меня «тайконавтом» – «человеком космоса», но на самом деле перед величием Вселенной я всего лишь крохотная пылинка.

Я не отношусь к людям, которые легко приходят в возбуждение под действием внешних факторов, но когда наблюдаешь эту непостижимую красоту, невозможно не прийти в необычайно сильное волнение. По натуре я человек очень спокойный и уравновешенный, но тогда мои мысли путались, перескакивая с одного на другое.

Я чувствую гордость за величие человечества, я горжусь достижениями науки и техники нашей страны. Насколько непросто было китайским людям отправить этот восьмитонный космический корабль в полет на высоту в несколько сотен километров! Я, конечно, очень хорошо знаю, как это работает, но пока облетал на «Шэньчжоу-5» раз за разом вокруг Земли, никак не мог поверить в реальность происходящего. Я поражаюсь могуществу человечества, я горжусь мощью своей страны и величием нации.

Я был совсем один в этом космическом полете, но знал, что в ту минуту миллионы людей в Китае с нетерпением смотрели в небо. Перед космосом я – представитель всего китайского народа, всего человечества. Всё, что я видел, полностью подтверждает успех китайских космических технологий. Чтобы выразить свои чувства, я беру в руки космическую ручку и пишу в бортовом журнале: «Китайский народ пришел в космос ради мира и прогресса всего человечества». Этим я хочу выразить свою гордость за народ Китая.

Я не планировал заранее написать эту фразу. Я был слишком взволнован, к тому же пользовался особой ручкой для невесомости, поэтому почерк неровный. Дописав, я тут же поднес страницу к объективу камеры – чтобы все увидели. Так я хотел выразить свою радость и гордость, поделиться этими чувствами со всеми, кто наблюдал за мной.

В Гонконге, уже после возвращения на Землю, меня спрашивали: «Там, в космосе, во время полета – видел ли ты бога?» Я ответил, что видел: народ всей нашей страны, Родина, отправившая меня в небо, – это и есть мой бог, повелевающий мне, дающий мне силы и мужество. Я правда так думаю. Паря в космическом пространстве, в самое радостное и волнующее время я думаю о Родине и людях своей страны.

Это не лозунги. Может быть, надо самому пережить космический полет, чтобы ощутить это чувство в полной мере. В безбрежном пространстве среди бесчисленных звезд, глядя на земной шар и черноту Вселенной, я ощущаю себя микроскопически крошечным, ничтожным, я всего лишь один-единственный представитель живущих на земном шаре высших животных, носящих звание человека. Без объединенных усилий страны и всей нации я не смог бы взлететь так высоко, в далекое небо. Теперь я понимаю по-настоящему, чувствую смысл этих слов: человечество, Родина, народ.

Потом я специально говорил об этих своих ощущениях в разговорах с космонавтами других стран – все они испытывали нечто схожее.

В ходе полета помимо работы я пользовался каждой возможностью, чтобы снова прильнуть к иллюминатору и взглянуть еще раз на космос, чтобы повторно испытать удивительное состояние невесомости.

Лишь оказавшись здесь, в космическом пространстве, я понял наконец, почему некоторые люди готовы заплатить огромную цену, чтобы слетать в космос как туристы. Это действительно можно назвать «путешествием мечты».

Находясь в космическом корабле, я каждые девяносто минут мог наблюдать восход и заход солнца, сменяющие друг друга. Мой полет длился почти сутки, но корабль за это время сделал вокруг земного шара четырнадцать оборотов, и я видел четырнадцать восходов и четырнадцать закатов. Поскольку космический корабль движется довольно быстро, закат и восход солнца происходят за короткое время – огненный шар быстро появляется, словно взлетает, и так же быстро скрывается из виду.

Особенно захватывающее зрелище – это восход. Я несколько раз наблюдал восход солнца в Синьцзяне в горах Тяньшань, видел восход над океаном на своей родине и каждый раз готов был прыгать от радости. Но эти восходы нельзя даже сравнить с восходом солнца в космосе.

Здесь солнце восходит не над далекой линией горизонта над землей или над морем, и здесь нет атмосферы, преломляющей солнечные лучи. В космосе перед появлением солнца край земного шара вспыхивает ярким белым светом, как будто Землю в этом месте окаймляет красивый золотой обруч. Корабль летит быстро, и этот золотой ободок постепенно расширяется и озаряет всю Землю – так наступает светлое время суток. При переходе к ночи Земля постепенно темнеет, пока видимая сторона земного шара не станет такой же черной, как открытый космос.

На Луну тоже очень интересно смотреть. Днем она голубого цвета, очень красивая; а если смотришь на нее ночью, то видна только ее часть, но очень яркая.

Состояние невесомости сильно отличается от искусственного, которое создают внизу, на Земле. Это не пара десятков секунд в специальной кабине, которые проходят в спешке, а действительно ощущение, похожее на то, как будто лежишь в огромной мягкой кровати. Я могу по-настоящему летать из одного угла корабля в другой – чуть дотронешься до стенки кабины и сразу же плывешь в противоположную сторону. Все предметы, даже довольно массивные, свободно порхают в воздухе. Если вдруг по неосторожности, когда пьешь, упустишь капельку воды, то она тоже не падает на пол, а плавает рядом. В невесомости можно кувыркаться без остановки, играть с водой, придавая ей самые разные формы. Из жидкости можно сделать много чего – ленту, кольцо, даже форму идеального шара, которая образуется под действием силы поверхностного натяжения, без всяких дополнительных усилий.

Но больше всего меня занимал земной шар: контуры береговых линий и высоких гор, извилистые линии рек были видны очень четко.

Если с такой высоты смотреть на нашу страну, то и образ мыслей становится несколько иным. Вслед за исчезновением веса тела многие вещи тоже как будто меняются, становятся легче и бледнее – например, слава и выгода. Другие, наоборот, приобретают отчетливость и ценность – например, Родина и близкие. Каждый раз, пролетая над родной страной, независимо от того, когда это происходило – ночью или днем, я каждый раз невольно смотрел вниз. Вселенная огромна и безгранична, но только родной дом – Земля – всегда приковывает к себе внимание и тревожит сердце.

Лу Чуань родился в Синьцзяне. Его детство прошло в воинской строительно-производственной части города Куйтуна. В пятилетнем возрасте он вместе с родителями переехал в Пекин, где и вырос, часто бывая на территории Министерства радио и телевидения. Он окончил Институт международных отношений НОАК[69], но ему всегда нравилось кино. Он занимался исследованиями в этой сфере и получил степень магистра в области режиссуры, закончив Пекинский институт кино.

Лу Чуань является представителем нового поколения академического направления в режиссуре; в фокусе внимания его произведений – весь спектр проблем жизни общества. В 2002 году его режиссерским дебютом стала картина «Пропавшее оружие», поставленная по мотивам театральной пьесы, с большим успехом шедшая на экранах Китая и включенная в конкурсный показ на Венецианском кинофестивале. В 2004 году документальный фильм «Горный патруль» о заповеднике Кукушили получил премию «Китайский обелиск» и Большой приз жюри Токийского международного кинофестиваля, что принесло режиссеру широкую известность. В 2009 году Лу Чуань написал сценарий и поставил фильм «Город жизни и смерти», в котором красноречиво изобразил трудности и мучения, выпавшие на долю женщин в военное время.

Лу Чуань постоянно находился в поиске нового. В 2016 году его картина «Рожденные в Китае» привлекла к себе всеобщее внимание. На этот раз он выбрал жанр, до сих пор мало популярный в китайском кинематографе, – кино о природе. На этот раз Лу Чуань нацелил объектив на трех уникальных животных Китая: большую панду, снежного барса и золотоволосую обезьяну. Через рассказ об этих диких животных он стремился передать отношение китайцев к жизни. Лу Чуань говорит: «Следуя за велениями своей души, мы можем на пути, начертанном судьбой, встретить в конце концов свой собственный фильм».

Дун Цин: Фильм «Рожденные в Китае» стал для многих приятным сюрпризом. Многим вспомнился ранее снятый тобой фильм «Горный патруль» – в обеих картинах речь идет о природе и животных, хотя эти фильмы сильно отличаются друг от друга.

Лу Чуань: У них совершенно разная тональность. Мне кажется, что «Горный патруль» – в значительной степени об отчаянии, о том, насколько ничтожен человек и насколько огромна природа, и еще о тупике, в котором находится охраняемый вид тибетской антилопы. Собственно, это во многом документальное отображение тогдашней ситуации. Фильм «Рожденные в Китае», пожалуй, можно назвать изображением национального характера через образы животных. Он рассказывает о наших ожиданиях, о наших надеждах, о силе и упорстве. Его тональность в гораздо большей степени строится на достоинстве, тепле, юморе.

«Горный патруль» было очень трудно снимать. Я – с перерывами, конечно, – провел почти два года в заповеднике. Когда я впервые оказался в Кукушили, то был просто поражен. Огромные, необъятные просторы пустыни, всего три машины у патрульной службы, и, наверное, тысячи, если не десятки тысяч браконьеров, которые со всех сторон рвутся туда, чтобы убивать тибетских антилоп. Это бескрайнее поле боя, на котором два десятка человек с несколькими ружьями противостоят орде врагов. Есть от чего прийти в отчаяние. К тому же в то время горному патрулю почти не помогали, и средств им выделялось тоже очень мало.

Мы ездили на машине в основном молча, за день могли не сказать ни одного слова. Это потому, что там не хватает кислорода. Но такое молчание – вещь очень мощная. Потом я переписал сценарий, сильно сократив текст, – и те реплики, что остались, бьют прямо в сердце.

Дун Цин: Съемки продолжались в общей сложности около восьми месяцев. Невозможно себе представить, как большой съемочной группе удалось так долго прожить в высокогорном заповеднике…

Лу Чуань: Мы не все восемь месяцев жили в горах. Мы попеременно находились то в Юйшу, то в Голмо, то в Лэнху – перемещались в окрестностях заповедника, как партизанский отряд. Отсняли, что могли, за два месяца – и половины группы уже нет: кого-то срочно пришлось буквально спасать от горной болезни – было несколько довольно тяжелых случаев, например, отек легких. Таких сразу отправляли обратно в Пекин. У меня тогда было ощущение, что взяться снимать такой фильм можно было только по незнанию – как говорится, «новорожденный теленок не боится тигра» … Вроде как без мозгов…

Дун Цин: То есть ты рассуждал так: кто бы ни ушел, а я буду снимать до последнего, даже если останусь совсем один, верно?

Лу Чуань: Просто не думали о последствиях. А ведь это на самом деле было очень опасно. Собственно, мне хотелось вызвать у зрителя не слезы, а ощущение боли в сердце, какое-то колоссальное впечатление. За время съемок я плакал один раз. Тогда Ван Чжунлэй, мой продюсер, и еще мой исполнительный продюсер и режиссер Хэ Пин, продюсер Ду Ян и наш американский партнер Алекс Граф приехали ко мне в заповедник Кукушили. За обедом я им сказал, чтобы они не уезжали, а пожили здесь, но они уперлись – во что бы то ни стало им надо было успеть этим же вечером вернуться в Синин. Я просил: нет, так нельзя, никто не ездит по дороге Тибет – Цинхай ночью, это очень опасно! На поезд к этому времени они уже опоздали, а следующий был только утром.

Но они всё равно хотели ехать и в результате попали в аварию. Об этом нам сообщили в три часа ночи, добавив, что неизвестно, остался ли кто жив. Мы тут же собрались и выехали через Голмо на Дулань. Ехали всю ночь, уже стало светать, когда добрались до места. Повсюду обломки разбитой машины. Потом Чжунлэй сказал: «Пойдем к Алексу, он на заднем дворе, он ушел». Я спрашиваю: «Что значит ушел?» Потом увидел и зарыдал в голос. Он лежал на носилках такой одинокий, вокруг стояли четверо в белых халатах, а он лежал лицом к небу, словно спал, словно живой, словно вот-вот проснется. А за день до этого мы с ним обнимались… Чжунлэй тогда сказал мне: «Чуань, твоя самая главная задача – вернуться и отснять фильм до конца». По дороге обратно я подумал: мне обязательно надо привезти в Пекин и передать зрителям то, что я почувствовал в Кукушили – ощущение хрупкости и слабости живого, ничтожности человека по сравнению с природой, ее бескрайней широтой; передать свое понимание того, что такое жизнь и как нам надо ее беречь.

Дун Цин: А сотрудники заповедника, которые вас сопровождали, совсем никогда не плакали?

Лу Чуань: Хотя они очень старались сдерживать эмоции, но я видел их слезы. Мы часто выпивали вместе, и иногда они начинали петь тибетские песни – пели и плакали. Их внутренний душевный мир очень богат, им пришлось многое испытать в жизни, но в большинстве случаев они просто молчали. Молчали, словно камни. Все много плакали на этих съемках, но я повторял про себя: слезами делу не поможешь.

Сколько бы слез мы ни пролили во время съемок, сколько бы слез я ни показал в сюжете, то положение, в котором находится заповедник, это не исправит. Я снимал этот фильм в надежде показать широкому зрителю реальную ситуацию, сложившуюся во внутренних землях.

В финале картины журналист возвращается в Пекин и у себя дома пишет репортаж – со слезами на глазах. В тот день он плакал не один – плакала вся съемочная группа. Вы только подумайте: восемь месяцев снимали. Делая первый монтаж, я включил эту сцену в фильм, – Чжунлэй при просмотре разрыдался. А во второй версии я ее вырезал, и Чжунлэй спросил, зачем. Но я уже тогда понял, что Кукушили не верит слезам. Мне надо было передать полную безысходность, поэтому я не стал ничего даже обсуждать. Я только в вашей программе согласился рассказать об этом. Это потому, что плачущий ни у кого не вызывает сочувствия, все считают: раз ты плачешь, ты теряешь лицо. Но ведь в действительности мало кто плачет по-настоящему, многие льют притворные, легкие слезы, за которыми нет настоящего страдания.

Дун Цин: Что же ты сегодня хочешь прочитать нам?

Лу Чуань: Я хочу прочитать одно литературное произведение о Кукушили, рассказ об охотнике и тибетской антилопе.

Дун Цин: Я думаю, все ждут этого с нетерпением. И кому ты посвящаешь это чтение?

Лу Чуань: Я хочу посвятить его заповеднику Кукушили, всему живому, что по-прежнему скачет по его земле. Слушатели вполне могут относиться к этой истории как к художественному вымыслу – не надо думать, что это было на самом деле. Это в своем роде мечта о любви и добре, которые должны быть присущи всем людям.

Дун Цин: Хорошо. Давайте послушаем.

Это услышанная мной тибетская история. Случилась она много лет назад. И всё же каждый раз, когда я пересекаю на машине безлюдные пространства Северного Тибета, мне невольно вспоминается главный персонаж этой истории – тибетская антилопа, преклонившая свои колени в глубоком поклоне, символ материнской любви.

В то время отстрелы, беспорядочный отлов диких животных не карались законом. Даже сегодня в дальних уголках охраняемой заповедной зоны, куда трудно добраться патрульным, то и дело разносится эхо преступных выстрелов. В те годы на тибетских антилоп, диких лошадей, куланов, тибетских уларов и дзеренов смотрели как на ценную добычу, не более.

Тогда часто бывавшие в Северном Тибете люди постоянно видели старого охотника – с длинными по плечи волосами, густой бородой, обутого в высокие тибетские сапоги; он промышлял неподалеку от трассы Цинхай – Тибет. Старое фитильное ружье, отполированное до блеска, висело у него через плечо, а позади шли два тибетских яка, нагруженные всякой добычей. У него не было ни имени, ни фамилии, он бродил, подобно облаку, – рассвет встречал среди северных тибетских снегов, а заночевать мог у истоков Янцзы или Хуанхэ. Проголодавшись, варил на костре мясо джейрана, жажду утолял талой водой. Добытые охотой шкуры он продавал, чтобы выручить деньги, малую часть из которых оставлял себе, а бо льшую тратил на помощь тибетцам-пилигримам, встреченным на пути. Совершая паломничество в Лхасу, они отправлялись по собственной воле в трудный, полный опасностей долгий путь. Каждый раз, получая помощь от старого охотника, они желали ему со слезами благодарности: «Да хранит тебя Небо, да будет всё спокойно и благополучно!»

Несмотря на то, что старый охотник убивал живое, он был добрым человеком. Один случай заставил его отложить свое старое ружье, с которым он не расставался, – можно сказать, тот день был для него очень счастливым. Ранним утром он выбрался из своей палатки, потянулся, как раз собирался выпить чаю со сливочным маслом, приготовленного в медной чашке, как вдруг увидел прямо перед собой в паре шагов стоящую на травяном склоне крупную жирную тибетскую антилопу. Его глаза загорелись: такой прекрасный подарок и прямо к порогу! Хорошо выспавшийся за ночь, он мгновенно встрепенулся, взбодрился, как от холодной воды, и без малейших колебаний повернулся к палатке, чтобы взять ружье.

Он поднял его, прицелился – очень странно было, но эта крупная, упитанная антилопа не бросилась прочь, а только умоляюще смотрела на него. Потом сделала два шага вперед, подогнула передние ноги и с глухим звуком упала перед ним на колени. В этот момент только он увидел две дорожки от слез, текущих из ее глаз. Сердце старого охотника смягчилось, невольно разжалась рука, лежавшая на спусковом крючке. В краях Тибета и стар и млад знают выражение: «Птицы в небе и крысы в земле чувствуют так же, как мы». Упавшая перед ним на колени антилопа умоляла пощадить ее. Но он был охотник, не привыкший жалеть то, что должно стать добычей. Он зажмурился и нажал на курок; прогремел выстрел, и антилопа повалилась на землю. Она упала всё в той же коленопреклоненной позе, две отчетливые дорожки от слез тянулись из уголков ее глаз.

В тот день старый охотник не стал, как обычно, тут же на месте разделывать тушу, снимать шкуру. У него перед глазами всё еще стояла склонившаяся перед ним антилопа. В этом было что-то непривычное, странное – почему антилопа стала на колени? Такое он видел впервые за несколько десятков лет своей охотничьей жизни. Ночью он долго лежал и не мог уснуть, руки подрагивали…

На другой день старый охотник с неспокойным сердцем всё же решил выпотрошить антилопу и снять шкуру; руки у него мелко дрожали.

Когда лезвие ножа распороло антилопе живот, он вскрикнул от страха и удивления, нож со звоном выпал из его руки… Оказывается, в животе антилопы, свернувшись, лежал детеныш. Он уже был полностью сформировавшийся, но, конечно, мертвый. Только теперь охотник понял, почему антилопа показалась ему особенно упитанной, только теперь до него дошло, почему она так тяжело бухнулась на колени перед ним: она умоляла охотника пощадить ее ребенка!

Нет ничего на свете священнее, чем мольба любящей матери, даже если это животное.

Старый охотник остановился, не стал дальше разделывать антилопу.

В тот день он не пошел охотиться, вырыл яму на склоне горы, похоронил антилопу и ее малыша. Там же он закопал и свое старое ружье…

С тех пор этот старый охотник больше не появлялся на равнинах Северного Тибета. Никто не знает, куда он делся.

Сыцинь Гаова говорит, что ей нравится смотреть на себя как на материал, над которым работают режиссер и ее роль: кроят, ломают, дробят, перекручивают, придают новую форму – любой ценой, чего бы это ни стоило, создают из него новое; она всё готова принять. Ей не нравится играть тысячу ролей с одним лицом, еще в меньшей степени – играть саму себя. На ее взгляд, «когда берешься за новый фильм, надо отдавать роли всю свою жизнь». Наверное, в этом причина того, что сыгранные ею за сорок с лишним лет роли практически не повторяются, и они всегда приятно удивляют и радуют зрителя.

Актерский талант Сыцинь Гаова признается всеми ее коллегами по цеху. Выдающаяся игра этой актрисы в фильме «Тоска по родине» в одно мгновение сделала ее знаменитой после выхода этой киноленты на экраны. Образ верной, нежной и скромной героини, прекрасно сочетающийся с мелодией «Гуси летят на юг», остался в памяти целого поколения зрителей. Однако именно тогда, когда все считали, что Сыцинь Гаова продолжит воплощать на экране так успешно удавшийся ей шаблон традиционного образа китайской женщины, сдержанной и мягкой, она вдруг совершила неожиданный разворот и предстала смелой, резкой, расчетливой и по-тигриному алчной героиней, вышедшей из-под пера Лао Шэ. Потом были Сян Эрсао с ее тяжелой, трагической судьбой, ироничная тетушка Има, приветливая и великодушная хозяйка богатого поместья Вторая Бабушка Эрнайнай, мудрая императрица Сяочжуан… Все эти роли создали классический образ Сыцинь Гаова. Среди пятого поколения звезд китайского кино Сыцинь Гаова, без сомнения, обладает самым широким спектром ролей и в то же время лучше всех умеет раствориться в каждой из них, стать незаметной.

Некоторые в шутку говорят, что она помешана на своей профессии, она же считает, что ее персонажи неразрывно связаны с ней самой. «Иногда я чувствую, что это не я воплощаю их, а они входят в мою жизнь и делают ее шире и богаче. Проживая их жизни, я обретаю многое, лучше понимаю саму себя. Можно сказать, что я не столько воплощаю роль, сколько это персонаж “входит” в меня и делает такой, какая я есть».

Дун Цин: За эти несколько десятилетий вы сыграли очень много ролей. Была ли среди ваших героинь такая, чьи слезы вам больше всего запомнились?

Сыцинь Гаова: В каждой истории, у каждой героини свои слезы. Мне думается, ни одна из них не оставила меня равнодушной. Если не вникнуть в их чувства и мысли, не сыграть характер всей своей душой, то зрители не станут сочувствовать моим героиням, и вряд ли кто-то заплачет.

Дун Цин: Вы, можно сказать, в совсем молодом возрасте стали играть роли матерей – и продолжаете их играть сейчас. Вы вспоминаете при этом свою мать?

Сыцинь Гаова: Да, бывает. Я многому у нее научилась. Мамина стойкость оказала на меня сильное влияние. Иногда мы, дети, и я в том числе, так сердили ее, что доводили до слез. Но в остальных случаях всё это время, с 1950 года, когда я родилась, и в трудные 60-е, что бы ни происходило, она ни при каких обстоятельствах не плакала, что бы ни случилось, и очень стойко держалась. Я думаю, в этом плане моя мать повлияла на меня.

Дун Цин: А из-за чего мама могла заплакать?

Сыцинь Гаова: Мои младшие братья говорили, что мама могла заплакать, когда скучала по мне. Еще иногда, когда мы по телефону разговаривали, она говорила, что видела меня во сне, и плакала.

Перед самым концом она уже не узнавала нас. Я вернулась, и мои младшие братья и сестры сказали: мама, смотри, кто приехал, старшая сестра вернулась. Она широко раскрыла глаза, но не поняла, что это я.

И еще она сделала такое движение, словно отталкивалась руками. Она хотела проверить свои силы – может ли она еще приподняться? Столько лет у нее всё болело – от ног до поясницы, да и плечи тоже, но она всё равно была такая стойкая, такая жизнерадостная. Она, бывало, говорила: и как это я родила такую замечательную дочь…

Дун Цин: Почему она так говорила?

Сыцинь Гаова: Она считала, что я еще сильнее, чем она, еще упорнее.

Дун Цин: В 1979 году, когда вы снялись в своем первом фильме, ваша мама смогла увидеть вас на экране. Сначала – в кинотеатре, а потом и в телевизионных фильмах. Какая из ваших работ нравилась ей больше всего?

Сыцинь Гаова: Она всё очень внимательно смотрела, но никогда меня не хвалила. Всегда поддерживала молча. Я и сейчас еще помню, как она говорила: «Не хочу тебе мешать». Когда она посмотрела фильм «Династия Канси», в котором я играла старуху, она плакала.

Дун Цин: Это где вы играли императрицу Сяочжуан в старости?

Сыцинь Гаова: Да. Я приводила ее на съемочную площадку. Я сказала ей, чтобы она сначала на меня не смотрела, что я через какое-то время сама приду. Потом она увидела меня и заплакала.

Дун Цин: Она ведь понимала, что это не на самом деле, почему же она плакала?

Сыцинь Гаова: Она не хотела видеть меня состарившейся.

Дун Цин: Вы только что говорили, что очень похожи на маму стойкостью, и это качество проявляется в вас даже в еще большей степени. Вы помните, когда последний раз плакали – не в кино, не в роли, а в жизни?

Сыцинь Гаова: Я? Нет.

Дун Цин: Ну вот, например, я знаю, что один раз на съемках у вас была травма, вы упали с лошади…

Сыцинь Гаова: О! Ну это было не один раз! Я три раза падала. Я чуть не стала калекой, но это всё неважно, я всё это преодолела.

Дун Цин: И все эти три раза, падая с лошади, вы не плакали?

Сыцинь Гаова: Нет, честно, ни разу. Я считаю, что от слез лучше не будет. Вообще-то ничего особенного, в нашей профессии это обычное дело.

Дун Цин: Значит, сегодняшнее чтение вы хотели бы посвятить своей маме?

Сыцинь Гаова: Да.

Дун Цин: Что будете читать?

Сыцинь Гаова: Это эссе, посвященное матери. Его написал большой, очень известный писатель Цзя Пинва.

Дун Цин: В нем хорошо выражены ваши собственные чувства?

Сыцинь Гаова: Да. Автор пишет, что когда один человек – на земле, а другой – под землей, они в разных мирах, но вечная связь между ними остается в их вечной жизни. Собственно, это дает мне силы, придает уверенность душе. Я часто слышу, как поет моя мама. Я своими глазами видела всё, что прошла мама, – и радости, и горечи, всё, что она пережила. Я ничего из этого не забуду.

Дун Цин: Я потому спросила вас об этом, что смотрела ваш фильм – он, кстати, снят по моему любимому роману, который называется «Ушел человек, который любил меня больше всех». Несколько раз начинала, но так и не смогла досмотреть до конца…

Сыцинь Гаова: В нем я тоже играла всем сердцем, он поставлен по произведению замечательной писательницы Чжан Цзе[70]. Там есть такая сцена: перед смертью матери моя героиня обнимает ее и говорит: «Мама, поживи еще…» Эту фразу изменила я, в сценарии было написано иначе: «Мама, если не будешь слушаться, то умрешь; ты что, хочешь умереть?» Я сказала, что так нельзя говорить. Мы, китайцы, всегда думаем о счастье, об удаче, и в разговоре со старым человеком тоже должна быть эта интонация: «Мама, поживи еще, покушай, будь послушной, внук скоро придет…» В отношениях со старым человеком, тем более с мамой, нельзя сердиться или проявлять раздражение.

Дун Цин: Это правда. Говорят, что в этом мире только мать готова ради своих детей отдать свою последнюю каплю крови.

Сыцинь Гаова: Правда! Я очень хочу, чтобы все сидящие в зале, если их родители еще с ними, пока не поздно, прямо сейчас стали еще больше любить их – заботиться, ухаживать, поменьше бы с ними спорили, не перечили, где не надо. Честно, чтобы потом не раскаиваться, когда уже поздно.

Дун Цин: Наверное, мама – единственный человек на свете, перед которым мы можем предстать несмотря ни на что в своем самом настоящем, собственном, изначальном облике. Но мы часто не задумываемся, какое это произведет на нее впечатление. Поэтому если наши сегодняшние чтения помогут нам всем это лучше увидеть и почувствовать, то это значит, что наша передача не прошла бесследно!

Пока человек живет, всё дела да дела, что светлый день, что темная ночь, без разницы. А как человек умер, так начинаем эти дни считать: глядишь – через двадцать дней маме будет уже три года.

За эти три года мне постоянно приходили какие-то странные мысли – что будто мама не умерла и даже сама она думает, что не умерла. Часто говорят, будто человеку умереть – всё равно что заснуть, но когда спишь – знаешь, что ты засыпаешь, засыпаешь на кровати, только не знаешь, в какой момент уснешь. Мама прожила со мной в Сиане четырнадцать лет. Она сильно болела, и врач сказал, что у нее все-все органы уже износились, и только тогда я отвез ее в пансионат для стариков «Дихуа» – «Дикая слива», где есть лечение и уход. Каждый день над ней вешали капельницу, и она точно знала, что, когда капельница кончится, дочки-сыночки повесят новую, поэтому спокойно закрывала глаза и лежала. На третий день вечером она закрыла глаза и больше их не открывала, но наверняка всё равно была уверена, что она под капельницей, не осознавала, что теперь больше не проснется, – потому что она ведь, когда ложилась, сказала моей младшей сестре намочить полотенце, чтобы протереть лицо, и расческа лежала рядом с подушкой, в застегнутом кармане штанов были ключи на связке, и их не передавали никому, чтобы ее сменить и всем заниматься…

Три года назад если я чихал, то каждый раз говорил: «Кто же это меня вспоминает?» Мама любила шутки, поэтому подхватывала: «Как кто? Мама, конечно!» Эти три года я чихал особенно часто, обычно тогда, когда забывал поесть вовремя или засиживался поздно ночью – чихну и тут же вспоминаю маму: это мама меня вспоминает, думаю.

Раз мама меня вспоминает, так уж точно не считает, что она умерла, а мне тем более кажется, что она жива. Особенно когда кругом тихо-тихо и я один сижу дома. Часто, когда я пишу, сочиняю, я вдруг слышу, как мама зовет меня, явственно так окликает. Услышав оклик, я тут же привычно поворачиваю голову вправо. Раньше мама сидела в комнатке справа, на кровати. Когда я начинал работать, наваливался на стол и писал, она уже больше не ходила и даже старалась не издавать ни звука, а только украдкой поглядывала в мою сторону. Когда она видела, что дело затянулось, она окликала меня, а потом говорила: «Ты же не можешь переписать все слова на свете, пойди пройдись». Сейчас каждый раз, когда мама меня окликает, я сразу же откладываю ручку, захожу в ту комнатку, в глубине души надеясь: может, мама вернулась в Сиань из «Дикой сливы»? Конечно же, в комнатке никого нет; я долго стою на одном месте и говорю сам себе: мама вернулась и пошла купить то, что я люблю – зеленый чили и редьку. Или, может, она хочет подшутить надо мной и нарочно спряталась за своей фотографией на стене? Я зажигаю ароматные палочки перед ее фотопортретом и говорю: нет, я не устал.

Целых три года. Я уже написал для других десяток с лишним статей, а своей маме – ни слова. Это потому, что все дети считают своих матерей великими и добрыми, а я не хочу повторять эти слова. Моя мама – самая обычная женщина, ей бинтовали ноги, образования у нее никакого, прописка до сих пор в деревне. Но для меня мама очень важна. Уже много времени прошло, из-за ее болезни больше не надо так надрываться, быть в постоянном напряжении… Но когда я отправляюсь куда-нибудь в дальний путь – никто не будет мне надоедливо повторять раз за разом про то и про это… Будет у меня что-то вкусненькое – и не знаешь, кому дать…

Дома, в Сиане, я ни одной вещи не переставил в маминой комнатке, всё стоит как было. Только мамы нет больше. Я снова раз за разом убеждаю себя: мама не умерла, она поехала к себе в деревню, в старый дом. В этом году лето такое влажное, жаркое. От жары и высокой влажности каждую ночь просыпаюсь. Сквозь сон думаю: надо бы в маминой комнатке поставить новый кондиционер. Просыпаюсь окончательно и успокаиваю себя – мама же в деревне, на новой квартире, там прохладнее…

Третья годовщина с каждым днем всё ближе; по нашим сельским обычаям я запасаюсь ароматными палочками, беру цветы, фрукты, еду в «Дикую сливу». Но там надо идти на кладбище, и реальность говорит, что мама умерла. Я – на земле, она – под землей, мы в разных мирах. Мать и сын больше не увидят друг друга. И тогда я долго рыдаю в голос…