История героического братства рыцарей-тамплиеров началась в 326 году, когда по прошествии примерно 290 лет после смерти Христа в Иерусалим с почетной миссией отправилась императрица Елена, мать Константина Великого. В результате раскопок на Голгофе были обретены Животворящий Крест и другие реликвии Страстей Господних. Над священной пещерой, в которой был погребен Иисус Христос, в 335 году по указу первого христианского императора был возведен храм Воскресения Христова, известный также как храм Гроба Господня. В Иерусалим потекли паломники, желающие прикоснуться к святыням. По мере того как по Европе распространялось христианство, увеличивалось и количество паломников. В 637 году после взятия Священного города арабами халиф Умар пообещал, что христиан, жителей Иерусалима, и паломников не будут притеснять или преследовать. Сей документ, заверенный его печатью, был передан патриарху Софронию.

При арабском владычестве число паломников продолжало расти. В 1064 году Гроб Господень посетила большая группа истово верующих паломников числом более семи тысяч. Возглавляли их архиепископ Майнцский и епископы Утрехтский, Бамбергский и Ратисборнский.

На следующий год на Иерусалим напали дикие туркоманы. Три тысячи горожан были убиты, разоренный Иерусалим и прилегающие земли захватил Орток, вождь дикого кочевого племени.

Под пятой этих свирепых захватчиков христиане тяжко страдали: их изгоняли из церквей, не давая проводить богослужения, подвергали издевательствам. Патриарха Иерусалимского за волосы протащили по камням храма, бросили в подземелье и потребовали у христиан выкуп за него. Паломников, преодолевших многочисленные опасности на пути к Священному городу, грабили, бросали в тюрьмы и зачастую убивали. За доступ к Гробу Господню требовали плату. Тех, кто не мог заплатить, вооруженная стража выдворяла из храма, и изнуренные пилигримы были вынуждены отправляться в обратный путь домой.

Многочисленные донесения об осквернении святых мест, о притеснениях христиан туркоманами всколыхнули религиозное чувство рыцарей-христиан.

Неодолимое желание освободить Гроб Господень от неверных подняло волну Крестовых походов: люди всех сословий, даже монахи и священники, вдохновленные призывами папы Урбана II и проповедями Петра Пустынника, отправились в путь.

Когда известия о захвате Иерусалима крестоносцами в 1099 году донеслись до Европы, желание совершить паломничество разгорелось с невиданной силой. Толпы пилигримов – мужчины, старики и дети, девушки и взрослые женщины – направились в сторону Иерусалима, чтобы собственными глазами увидеть святыни. Паломничество и раньше было делом весьма сложным и опасным. Иноверцы действительно были изгнаны из Иерусалима, но не из Палестины. Высокие горы, обрамляющие побережье Средиземного моря, были населены воинственными бандами мусульман, которые, обосновавшись в неприступных замках и крепостях, устраивали засады на дорогах, связывающих Иерусалим с морскими портами, и грабили путешественников. Кроме того, на равнинах продолжалась хаотичная и нерегулярная война – из-за Иордана совершали разорительные набеги бедуины. Какой бы путь к Священному городу ни выбрали паломники – и на суше и на море им угрожала смертельная опасность.

Чтобы защитить пилигримов от опасностей, девять благородных рыцарей создали священное братство по оружию, торжественно поклявшись освободить дороги от неверных и разбойников и сопровождать паломников на пути в Священный город. Проникшись святостью дела, которому они посвятили свои мечи, со всем религиозным пылом они назвались бедными рыцарями Иисуса Христа. Эти рыцари отреклись от мирских удовольствий и в святом храме Воскресения в присутствии патриарха Иерусалимского принесли обеты вечного целомудрия, смирения и бедности, подобно монахам, объединив самые почитаемые добродетели – преданность вере и храбрость.

Защита паломников на пути к Гробу Господню в те времена считалась высшей доблестью, слава о благородных рыцарях разлетелась по свету. Они стали настоящими героями. По сообщениям историков, у них сначала не было своего храма и постоянного пристанища, и только в 1118 году, спустя девятнадцать лет после завоевания Святого города крестоносцами, король Иерусалима Балдуин II за заслуги перед христианами даровал рыцарям свою резиденцию на территории первого Иерусалимского храма, или Храм Соломона, на горе Мориа. В этом величественном сооружении, возведенном императором Юстинианом и достроенном халифом Умаром, и обосновались первые тамплиеры. Надо отметить, что это здание монахи и священники Иерусалима выдавали за Храм Соломона с целью приумножения реликвий для поклонения доверчивых паломников, и потому бедные рыцари Христа стали известны как рыцари Храма Соломона, тамплиеры, или храмовники.

Важно дать разъяснения относительно названия «тамплиеры», или «рыцари Храма».

Мусульмане всегда относились к главному иудейскому храму на горе Мориа с особым почтением. В первый год появления Корана Магомет велел своим последователям, молясь, обращать лицо в сторону Иерусалимского храма. Таким образом Мориа (Храмовая гора) стала постоянным местом паломничества для правоверных мусульман.

После завоевания Иерусалима арабами халиф Умар бросил все силы на восстановление Храма Господня. В 634 году, с помощью старших военачальников, халиф собственными руками расчистил участок и нанес разметку для основания будущей мечети Аль-Акса, купол которой поныне украшает Храмовую гору[2]. Масджид Аль-Акса, или Дальняя мечеть, – великолепный образец сарацинской архитектуры и самое святое для мусульман после Мекки место в мире. Но все-таки доминантой Храмовой горы является другое величественное сооружение. Масджид Куббат ас-Сахра – мечеть Купол Скалы, или Купол над Скалой, – исламское святилище над Камнем Основания[3], с которого «…начал Соломон строить дом Господень в Иерусалиме на горе Мориа, которая указана была Давиду, отцу его, на месте, которое приготовил Давид, на гумне Орны Иевусеянина» [2 Пар., 3: 1].

Архиепископ Вильгельм Тирский, канцлер Иерусалимского королевства во времена латинского владычества, описал его как величественное здание восьмиугольной формы под огромным полусферическим куполом с великолепными мозаиками, на которых арабской вязью выведены имя основателя, дата постройки, имя зодчего и сумма, израсходованная на строительство, а также сведения о сакральной скале в центре сооружения, о которой по сей день говорят, что именно на ней стоял «ангел разрушения с мечом в руке»[4].

После того как Иерусалим завоевали крестоносцы, скала была открыта еще пятнадцать лет, а затем над ней возвели прекрасный алтарь из белого мрамора, на котором священники ежедневно служили литургию.

В мечеть ведут просторные врата, числом четыре – на каждую сторону света: Баб-аль-Джанна, или Врата Рая, на севере; Баб-аль-Кибла, или Врата Молитвы, на юге; Баб-ибн-аль-Дауд, или Врата Давида, на востоке; и Баб-аль-Гарб, Западные врата.

С купола мечети крестоносцы сбросили полумесяц и заменили огромным золотым крестом, храм был освящен как христианская церковь, сохранилось лишь прежнее название – Templum Domini (Храм Господень)[5].

Арабские географы называют Иерусалим – Бейт-Аллах (Дом Божий). Во времена халифа Умара город получил арабское имя – Бейт-аль-Мукаддас (Священный Дом). С 798 года его стали называть Аль-Кудс (Священный), а также Аль-Харам аш-Шариф (Высокочтимый, Благородное святилище) и Аль-Мубарак (Благословенный). Арабских правителей города величали не иначе как хами (хранители).

Мощный фундамент Храма, сложенный из цельных каменных блоков и поддерживаемый в месте крутого склона холма арками и колоннами, сохранился до наших дней, подтверждая подробное описание Прокопия Кесарийского. Он сообщает о необычайных трудностях, возникших при возведении Храма. Пришлось возводить каменные опоры в восточной и южной части холма, чтобы выровнять площадку под основание, а блоки, из которых сложен фундамент, были столь велики, что каждый из них перевозили на повозке, которую тянули сорок быков, ради чего пришлось расширить дороги, ведущие в Иерусалим. На кровельный брус пошли кедры лесов Ливана, а из разноцветного мрамора, месторождение которого было обнаружено в горах, возвели величественные мраморные колонны[6].

Внутреннее убранство Храма не изменилось за более тринадцать столетий: шесть рядов колонн, соединенные арками, поддерживают кедровые балки, на которых держится основание купола с мозаикой на внутренней поверхности, а снаружи обложенное свинцовыми пластинами. Каменная кладка фундамента времен императора Юстиниана и подземная колоннада, поддерживающая юго-восточный угол площадки, на которой воздвигнут Храм, потрясают воображение силой конструкции и мастерством исполнения. Устройство основания можно рассмотреть подробнее, если спуститься по лестнице в юго-восточный угол сооружения. Отсюда можно было попасть в соседнее здание, возведенное по приказу Юстиниана для приюта и больницы для паломников, больных и нищих странников. Римская кладка этого фундамент до сих пор просматривается с двух сторон южного торца Храма.

После завоевания Иерусалима мусульманами Храм превратили в мечеть Джаме Аль-Акса. Ее и Купол Скалы обнесли высокой каменной стеной, проходившей по краю вершины горы Мориа.

После того как Священный город вновь был взят крестоносцами, мечеть Джаме Аль-Акса с окружающими ее постройками стала собственностью королей Иерусалима. Вильгельм Тирский называет ее «дворцом», или «королевским домом к югу от Храма Господня, ошибочно именуемым Храмом Соломона». Этот храмовый комплекс на горе Мориа стал первой резиденцией тамплиеров – бедных рыцарей Иисуса Христа, не имевших до того времени пристанища[7].

Жак де Витри, епископ Акры, дает интересное описание святых мест, в том числе и Храма тамплиеров: «В Иерусалиме помимо прочего имеется и другой храм огромной величины и вместительности, именно в его честь и получило имя братство рыцарей Храма – тамплиеров, которые почитают свой храм за Храм Соломона, вероятно, чтобы отличить его от описанного выше Храма Господня»[8]. В своей «Восточной (Иерусалимской) истории» историк уточняет: «в Храме Господнем имеется настоятель и постоянный клир; и да будет известно, что, первый – это Храм Господень, а второй – Храм рыцарского ордена. В первом – священнослужители, во втором – рыцари»[9].

Служители Храма Господня предоставили в распоряжение бедных рыцарей Иисуса Христа большой двор между храмами. Король, патриарх и священнослужители Иерусалима, а также знать Латинского королевства пожаловали им множество даров и земельные наделы для поддержания финансовой независимости братства[10].

После того как орден обзавелся постоянным местом, рыцари решили расширить сферу своей деятельности. Отныне они стали не только сопровождать паломников от морского побережья до Иерусалима[11], но и бороться с воинственными иноверцами, восстановившими былую мощь и снова и снова нападавшими на Святую землю.

Воины Храма приняли решение в дополнение к защите паломников взять на себя защиту христиан Иерусалимского королевства, Восточной церкви и всех святых мест. Защита Святой земли стала их профессией.

Самыми уважаемыми членами братства были Гуго де Пейн, граф Шампани, и Годфруа де Сент-Омер – храбрые воины Креста, с честью и славой защищавшие Иерусалим. Рыцари избрали Гуго де Пейна магистром Храма. Именно поэтому его принято считать основателем ордена.

Слава о рыцарях-тамплиерах быстро распространилась по всей Европе, и многие знатные паломники с запада пожелали стать членами святого братства. Среди них был Фульк, граф Анжуйский – супруг и соправитель королевы Мелисенды Иерусалимской, в 1120 году вступивший в общество как мирской (женатый) брат. Ежегодно он жертвовал в пользу братства тридцать фунтов серебра. Балдуин II дю Бур, король Иерусалима, предвидя, что усиление мощи ордена и увеличение числа праведных братьев обещает Латинскому королевству большие преимущества, поддерживал орден и прославлял рыцарей во всем христианском мире, подогревая таким образом религиозный энтузиазм Европы и привлекая лучшие силы Запада для поддержания своего христианского королевства в Святой земле.

Король Балдуин II обратился с письмом к аббату Бернарду Клервоскому – самому авторитетному духовному лицу Западной Европы и пламенному стороннику тамплиеров, дабы братство получило официальное признание в христианском мире.

Балдуин страстно желал заручиться поддержкой в пользу братства этого влиятельного и всесильного аббата, «принявшего обеты бедности и смирения, отринувшего удовольствия мира, отказавшегося от высокого сана, достопочтенного»[12]. К Бернарду Клервоскому отправили двух рыцарей-тамплиеров с верительными грамотами и прошением:

«Преподобному отцу Бернарду, аббату Клервоскому, с пожеланиями доброго здравия и долгих лет [шлет привет] Балдуин, по благодати Господа Иисуса Христа, король Иерусалима и князь Антиохии.

Братья Храма, восстановленного милостью Божьей, по воле Провидения охраняют Королевство сие, желают получить от Святого престола благословение и законное подтверждение прав своего братства, а также устав с указанием правил совместного жития. С прошением сим направляем к вашей милости двух рыцарей – Андре и Гондемара, мужей высокородных и на ратном поле прославленных, чтобы заручиться благословением вашим и содействием в ратных подвигах против врагов веры, воссоединившихся, чтобы изничтожить нас и вторгнуться в наши христианские земли.

Хорошо зная о неоспоримом вашем посредничестве меж Богом и его наместником на земле, а также о силе влияния вашего на государей держав европейских, мы помыслили вверить судьбы наши в решении этих двух важных вопросах на ваше попечение. Особо просим вас утвердить устав, который позволит организовать и упорядочить служение наше в условиях беспокойной жизни военного лагеря, однако ж не столь строгий, чтобы не отпугнуть молодых знатных рыцарей, пожелавших служить Господу в нашем стане, и заслужить одобрение владык христианских.

Взываем с жаром сердечным к милости вашей и просим поспособствовать в доведении дела сего до счастливого разрешения. Возносим к небесам фимиам молений наших о вашем здравии и успешном разрешении сего предприятия»[13].

После того, как это письмо было отправлено преподобному Бернарду, Гуго де Пейн сам отправился в Рим в сопровождении Годфруа де Сент-Адемара и еще четырех братьев ордена: брата Пайена де Мондидье, брата Горалля, брата Годфруа Бизо и брата Аршамбо де Сент-Амана. Их принял с великой честью и вниманием папа Гонорий II, который горячо одобрил деяния святого братства.

Преподобный Бернард ознакомился с письмом, доставленным двумя братьями, и с великим рвением принялся за дело. Получив позволение папы и епископов Франции, он добился созыва высочайшего церковного совета в Труа в 1128 году. На совет, в который вошли несколько архиепископов, епископов и аббатов (в их числе и сам святой Бернард), пригласили Гуго де Пейна и братьев ордена. Устав, написанный самим магистром и отредактированный Бернардом Клервоским с позиций закона и пригодности для руководства великим военно-религиозным братством храмовников, был утвержден советом.

«Устав бедных рыцарей Иисуса Христа и Храма Соломонова» с помощью аббата Бернарда Клервоского утвержденный святыми отцами на совете в Труа для управления и духовного окормления военно-религиозного братства Храма, создан по образу и подобию строгого устава цистерцианского общежительного монастыря.

В Уставе семьдесят две главы, каждая предваряется кратким прологом, обращенным «ко всем, кто гнушается следовать собственной воле и, отринув мирские желания, готов с чистыми помыслами сражаться за истинного Царя Небесного». Устав призывает надеть доспехи смирения и с кротостью и благочестием посвятить свою жизнь защите святой католической церкви; проявить усердие и непреклонность в исполнении святых заветов, чтобы разделить счастливую судьбу, ниспосланную святому воинству, отдавшему жизнь за Христа.

Устав предписывает смирение, самоотречение, пост и молитву, постоянное присутствие на всех богослужениях, ибо «взбодренные и насытившиеся пищей небесной и укрепленные божественными заповедями после принятия Тайн Христовых» не боятся смерти на поле боя, так как готовы к принятию мученического венца. Те, кто не сможет присутствовать на ежедневной литургии, обязаны читать «Отче наш» не менее тринадцати раз вместо заутрени, семь раз ежечасно и девять раз вместо всенощной.

Брат-тамплиер, пребывающий на смертном одре, удостаивался исповеди и принятия Тайн Христовых, а после отхождения души от тела братья проводили ночь в бдении за неусыпным чтением Псалтири и молитв за упокой души усопшего. «Более того, – говорят святые отцы, – мы строго предписываем вам с богоугодными намерениями и нежнейшим человеколюбием в течение сорока дней отдавать бедным и обездоленным пищу и питье, причитавшиеся умершему брату».

Братьям положено было по уставу говорить скупо, пребывать в состоянии молитвенного погружения, избегать легкомысленного или рассеянного состояния, не скупиться на милостыню, не уставать творить добрые дела, помогать слабым, оберегать больных и престарелых братьев. Братья не должны были получать письма и подарки от родителей, родственников или друзей без разрешения магистра, а все полученные ценности отдавать в общую казну на пользу всего братства. Под особым запретом были взаимоотношения с женщинами: от них нельзя было принимать дары, услуги и, прежде всего, избегать женских ласк и поцелуев.

Многое в этом уставе достойно высокой похвалы, а некоторые фрагменты будут поучительны и для современного читателя.

VIII. О трапезе собрания

Мы полагаем, что вы будете вкушать пищу вместе, в одном дворце или, лучше сказать, столовой, a если потребуется что необходимое, то вместо невежественных жестов следует испрашивать это тихо, не возбуждая всеобщего внимания. Так, всякий раз то, что вам необходимо за трапезой, просите со всяческим смирением и почтительной покорностью, как говорит апостол в послании: «увещеваем и убеждаем Господом нашим Иисусом Христом, чтобы они, работая в безмолвии, ели свой хлеб» [2 Фес., 3: 12], и псалмопевец должен вас вдохновить, когда он говорит: «Положи, Господи, охрану устам моим, и огради двери уст моих» [Пс., 140: 3], то есть я решил не согрешать языком, дабы не сказать ничего дурного.

IX. О чтении

Во время завтрака и обеда пусть читается Св. Писание. Если мы любим Господа, то должны внимательнейшим образом слушать Его спасительные слова и предписания. Чтец же писания пусть требует от вас тишины.

X. Об употреблении в пищу мяса

В продолжение недели, если не случается Рождество Господне, или Пасха, или праздник Св. Марии, или Всех Святых, да будет вам достаточно трижды вкушать мясо, так как употребление мяса в пищу считается дозволенным способом развращения плоти. Если же в среду случится пост такой, что употребление мяса запрещено, то на следующий день пусть вам будет добавлено его столько же. В воскресенье же всем постоянным воинам, а также капелланам пусть будет добавлено по два блюда в честь Святого Воскресения, благого и полезного. Прочие же, то есть оруженосцы и клиенты, сойдясь вместе, пусть пребывают в благодарении.

XI. Как следует трапезовать воинам

Воинам следует вообще трапезовать по двое, чтобы один всячески заботился о другом. <…>

XII. Чтобы в прочие дни подавалось два или три блюда пищи из бобов

В прочие же дни, то есть на второй и четвертый день недели, а также в субботу, мы полагаем, всем будет достаточно двух-трех блюд бобов или другой пищи или, к примеру, печеных приправ; и приказываем вести дело так, чтобы тот, кто не может наесться одним, насытился бы другим.

XIII. Какой пищей следует питаться в пятницу

Мы полагаем, что в пятницу будет достаточно одноразовой постной пищи в воспоминание Страстей Господних, за исключением больных, ради их немощи, от праздника Всех Святых до Пасхи, если только не случится Рождество Господне или праздник Св. Марии или апостолов. В прочее время, если только не случится Великий пост, пусть трапезуют дважды.

XIV. О том, чтобы после трапезы всегда возносили благодарственные молитвы

Строго предписываем всегда после завтрака и обеда в церкви, если она есть неподалеку, если же ее нет, то в том же месте, со смиренным сердцем, как положено, приносить благодарность нашему высшему правителю, который есть Христос. Мы приказываем, чтобы по братской любви между слугами и нищими были распределены остатки из нетронутых хлебов.

XV. О том, чтобы десятая часть хлеба всегда уделялась в милостыню

Нищета заслуживает награды, которая есть Царство Небесное, нищим оно, без сомнения, уготовано. Вам же, которым христианская вера о них истину возвестила, мы приказываем десятую часть всего хлеба ежедневно отдавать в качестве милостыни.

XVI. О том, чтобы сбор был отдан на усмотрение магистра

Когда же солнце покинет Восток и спустится к Иберии, вы должны, услышав условный знак, таков обычай той области, все прийти на всенощную, но до этого мы весьма советуем устроить общий сбор. Этот сбор мы поручаем распоряжению и усмотрению магистра, чтобы, когда он захочет, пили воду, а когда милостиво прикажет – некрепкое вино. Только это не должно приводить к излишнему пресыщению и совершаться с роскошеством, но достаточно умеренно. Так как мы видим, что насытившиеся становятся отступниками.

XVII. О том, чтобы по окончании всенощной соблюдалась тишина

Итак, когда кончится всенощная, следует идти на улицу. Братьям же, идущим со всенощной, пусть не будет позволено обращаться ко всем, если только кто не будет вынужден необходимостью; то же, что он захочет сказать своему оруженосцу, пусть говорит тихо. Но так как возможно, что в то время, как вы идете со всенощной, возникнет величайшая необходимость обсудить военное дело, или состояние нашего ордена, и так как оказалось, что дня вам для этого не хватило, то надлежит говорить либо самому магистру с некой частью братьев, либо тому, кому временно дана магистерская власть. Так нам приказано поступать. К тому же сказано: во многословии не избежать греха, и в другом месте. Жизнь и смерть зависят от языка. Во время же этого разговора мы вообще запрещаем балагурство, празднословие и шутки; а когда вы отходите ко сну, также приказываем со смирением и благоговением чистоты читать молитву Господню, если кто-нибудь скажет что-либо глупое.

XVIII. О том, чтобы уставшие не вставали к утрене

Уставшим же воинам мы предписываем вставать на утреню не так, как вам было объявлено, но пусть они отдыхают с разрешения магистра или того, кому это будет поручено магистром, и тринадцать раз пропоют установленные молитвы так, чтобы разум был согласен с устами, согласно следующим словам Пророка: «Пойте Господеви разумно и другим; Пред очами ангелов воспою Тебе». Это мы вам единодушно предписываем. Сие же да будет всегда на усмотрение магистра.

<…>

XX. О качестве и виде одежды

<…> Всем воинам, давшим обет, мы предписываем белые одежды и летом, и, если только можно, зимой, так как те, кто оставил темную жизнь позади, должны через чистую и светлую жизнь вернуться к своему Творцу. Ибо что есть белизна, как не нетронутая чистота, это чистота, спокойствие духа, здоровье тела. Если какой воин не сохранит чистоту, то не сможет он ни вечного покоя достигнуть, ни Бога увидеть, по свидетельству апостола Павла: «Мир имейте со всеми и чистоту, без которой никто не увидит Господа». <…>

XXI. О том, чтобы слуги не имели белых, то есть светлых, одеяний

<…> Пусть постоянно носят они черное: но если таковые одеяния они не смогут найти, то пусть носят то, что можно найти в той провинции, где они проживают, или одноцветное, что сравнительно дешевле, а именно бурое.

<…>

XXIII. О том, чтобы пользовались шерстью агнцев

Предписываем общим указом, чтобы ни один постоянный брат никогда не имел меховой одежды или одеял, сделанных не из овечьего или бараньего меха.

<…>

XXV. О том, чтобы тот, кто желает лучшее, получал худшее

Если какой постоянный брат в силу должности или из чувства гордыни возжелает красивого или лучшего, пусть за такое желание он непременно получит самое дешевое.

<…>

XXX. О числе коней и оруженосцев

Каждому из ваших воинов позволено иметь трех коней, так как великая бедность Божественного ордена Храма Соломона не позволяет сейчас иметь больше, если только не с позволения магистра.

XXXI. О том, чтобы никто не бил верного оруженосца

По той же причине каждому воину разрешаем иметь лишь одного оруженосца. Но если верен и почтителен будет этот оруженосец по отношению к воину, не позволено последнему бить его, даже если тот в чем-либо провинится.

XXXII. О том, как должно принимать рыцарей на временную службу

Всем воинам, желающим с чистым сердцем до определенного срока служить Иисусу Христу в том же ордене, мы приказываем честно покупать и коней, которые им необходимы в ежедневных трудах, и оружие, и то, что им вообще будет необходимо. Затем же, сохраняя интересы обеих сторон, мы приказали хорошо и по достоинствам оценивать коней. Итак, пусть цена значится в записи, чтобы ее не забыть; и то, что воину, или его коням, или его оруженосцу будет необходимо, включая и сбрую коней, пусть из братской любви будет оплачено из средств ордена, учитывая возможности ордена. Если между тем воин потеряет своих коней во время какого-нибудь события, связанного со службой, то магистр, учитывая возможности ордена, пусть даст других. Когда же подойдет срок возвращения на родину, пусть воин ради божественной любви половину пожертвует, другую же, если захочет, возьмет из братской общины.

XXXIII. О том, чтобы никто не поступал по собственному желанию

<…> Следует же так соблюдать его, чтобы, когда что-либо будет приказано магистром, тут же это было исполнено без промедления. <…> Ведь о таковых Сама Истина сказала: От слуха ушей подчинился мне меня.

<…>

XXXV. О том, позволено ли кому ходить одному

<…> В войске же, после того как они приняты на временную службу, пусть ни один воин, или оруженосец, или кто другой, не входит в чужую палатку ни для того, чтобы увидеть помещение других воинов, ни для того, чтобы с кем-нибудь поговорить, без приказа, как сказано было выше. Итак, мы подтверждаем решением, чтобы в этом ордене, учрежденном свыше, никто не воевал и не отдыхал по собственному желанию. Но согласно воле магистра, пусть всегда поступает так, чтобы всегда подражать Господу, который говорит: «Я пришел исполнить не Мою волю, но Того, Кто Меня послал».

<…>

XXXVII. Об уздечках и шпорах

Мы не хотим, чтобы хоть какое-либо золото или серебро, которое является частной собственностью, появлялось на уздечках, нагрудниках и шпорах, и да не будет сие позволено ни одному постоянному брату. Если же из-за привязанности будет сохранено старое снаряжение, золото и серебро следует закрасить так, чтобы блестящий цвет не казался другим проявлением надменности. Если же таким окажется новое снаряжение, пусть магистр делает с таковыми то, что посчитает нужным.

<…>

XLI. О чтении писем

Да не будет позволено никоим образом никакому брату от родителей своих, ни от кого другого ни получать, ни, в свою очередь, посылать письма без позволения магистра или попечителя. После же того, как брат получит позволение, пусть письмо будет прочитано в присутствии магистра, если тому это будет угодно. Если же от родителей ему будет что-либо прислано, пусть не смеет брать это прежде, чем об этом будет сообщено магистру. Эта статья не касается магистра и попечителей ордена.

XLII. О беседе о собственных грехах

Так как всякое праздное слово признано рождающим грех, то что скажут грешники о собственных грехах, пав пред суровым судьей? Верно указывает пророк, что если от хороших речей следует воздерживаться ради молчания, то тем более следует избегать дурных слов из-за наказания за грех. Итак, мы проклинаем и со гневом запрещаем, чтобы какой-нибудь постоянный брат дерзнет вспоминать с братом своим или кем-либо другим те, лучше всего сказать, глупости, которые он в неумеренном количестве произносил в миру во время военной службы, и услаждения плоти с ничтожнейшими женщинами; и если вдруг услышит, что кто-то говорит такое, то пусть заставит его замолчать, или же пусть как можно скорее послушной стопой идет оттуда и не отдает предателю драгоценный елей своего сердца.

XLIII. О прошении и получении подарков

Если какая-либо вещь без всякой просьбы будет подарена какому-нибудь брату, пусть он донесет об этом магистру или ответственному за трапезу: если его друг или родитель не хочет давать иначе, как только для его личного пользования, то пусть он не берет это, пока не получит позволения от своего магистра. И тот, кому была дана вещь, пусть не досадует, если эта вещь будет передана другому: более того, пусть он точно знает, что он пойдет против Бога, если на это разгневается.

<…>

XLVI. О том, чтобы никто не охотился на птиц с ловчей птицей и не приходил с ловчей птицей

Мы единогласно приказываем, чтобы никто впредь не смел охотиться на птиц с ловчей птицей. Ибо не подобает благочестию быть настолько привязанным к мирским удовольствиям, но подобает слушать предписания Господа, часто предаваться молитве, каждодневно исповедовать грехи свои в слезах и с рыданием в молитве к Богу. Итак, пусть с человеком, охотящимся с помощью ястреба или другой птицы, никакой постоянный брат не смеет общаться уже по одной этой причине.

XLVII. О том, чтобы никто не стрелял зверя луком или баллистой

Подобает шествовать со всяким благочестием, просто, без смеха, смиренно и говорить немногие, но разумные слова и не кричать. Особливо добавляем и предписываем каждому брату, давшему обет, чтобы он не осмеливался в лесу стрелять из лука или баллисты; и пусть он не общается с тем, кто таковое совершает, разве что ради защиты его от неверных язычников. Также пусть не смеет кричать и вопить с собакой; и не бьет своего коня из желания поймать дикого зверя.

<…>

LI. О том, что всем воинам, принесшим обет, позволено иметь землю и людей

Мы верим, что по Божественному промыслу получил начало в святых землях этот новый род благочестия, чтобы воинство присоединилось к благочестию, и, таким образом, религия, вооруженная воинством, шла вперед и поражала врага, будучи невинной. Итак, мы законным порядком приказываем, хотя вы и называетесь воинами Христа, чтобы за выдающиеся успехи и особенную честность вы сами имели дом, землю, людей и владели крестьянами, правя ими по справедливости; но особенно должно вам посвящать себя установленным обязанностям.

LII. О том, чтобы о больных была постоянная забота

Прежде всего, постоянная забота должна быть о больных братьях, чтобы им служили как Христу, чтобы евангельское «Я был немощен, и вы навестили Меня» постоянно было в памяти. К ним надо относиться с любовью и терпением, так как за это, без сомнения, следует высшее вознаграждение.

LIII. О том, чтобы больным всегда давать необходимое

Попечителям же предписываем всяческое внимание и постоянную заботу о больных, чтобы они давали им все, что только необходимо для их питания, честно и любовно, согласно возможностям ордена, например, мясо, дичь и прочее, пока те не станут здоровыми.

<…>

LV. О том, как должно обходиться с женатыми братьями

С женатыми братьями так предписываем вам себя держать, чтобы если они просят благодеяния и участия вашего братства, то пусть завещают часть своего имущества и все, что приобретут после вступления в орден, после своей смерти казне ордена, и тем временем пусть ведут жизнь честную, пусть стараются делать добро братьям, но пусть носят лишь светлую одежду, а не белый плащ. И если женатый брат умрет раньше жены, то пусть должная часть отойдет братьям, а другая часть супруге в обеспечение ее жизни. Ведь мы считаем несправедливым, чтобы такого рода братья оставались в одном ордене с теми, кто посвятил свою чистоту Богу.

LVI. О том, чтобы не было слишком много сестер

Принимать слишком много сестер опасно, так как с участием женщины древний враг многих сбил с праведной дороги в Рай. Итак, дорогие братья, чтобы цветок невинности всегда был в вас, никоим образом не позволено злоупотреблять этим обычаем.

<…>

LVIII. О том, как должно принимать мирских воинов

Если какой воин из бездны погибели или другой мирянин, желающий отречься от мира, захочет выбрать ваше общество и вашу жизнь, пусть его просьбу удовлетворяют не сразу, но согласно словам Павла: «Испытывайте духов, от Бога ли они», и пусть его принятие происходит так. Пусть в его присутствии прочтут устав; и если он сам охотно подчинится предписаниям представленного устава, тогда, если магистру и братьям будет угодно, пусть он в чистоте души возвестит свое желание и просьбу всем, когда будут собраны братья. Затем, пусть испытательный срок полностью зависит от распоряжения и разумения магистра, согласно достоинству жизни просящего.

LIX. О том, чтобы не все братья призывались на тайный совет

Мы приказываем, чтобы не всегда всех братьев призывали на совет, но тех, которых магистр сочтет подходящими и полезными совету. Когда же он захочет коснуться дел более важных, как, например, о раздаче общей земли, или о самом ордене, или о принятии брата, тогда, если магистру будет угодно, он может созвать все собрание; и после того, как будет выслушано мнение Общего капитула, пусть будет сделано то, что является лучшим и более полезным по мнению магистра.

<…>

LXII. О том, чтобы мальчики, пока они еще маленькие, не принимались в число братьев Храма

Хотя правила Святых Отцов и позволяют иметь мальчиков в конгрегации, мы совсем не желаем отягощать вас таковыми. Кто же хочет своего сына или родственника посвятить навечно рыцарскому благочестию, пусть воспитывает его до тех лет, пока он с оружием в руке подобно мужу не сможет стирать с лица Святой земли врагов Христа; затем, согласно уставу, пусть отец или родители поставят его среди братьев и всем возвестят свою просьбу. Ибо лучше в детстве не давать обета, нежели после того, как он станет мужем, исключать его, нарушая благочиние.

LXIII. О том, чтобы стариков всегда почитали

Стариков же, по благочестивому разумению, следует из-за их немощи поддерживать и любовно почитать; и пусть благой властью устава никоим образом не будут они сурово лишены того, что необходимо для их тела.

LXIV. О братьях, которые путешествуют по разным провинциям

Пусть братья, которые отправлены по разным провинциям, стараются соблюдать устав в отношении пищи, пития и прочего, насколько хватит сил, и пусть живут безупречно, чтобы прочие хорошо свидетельствовали о них: да не оскверняют они дело благочестия ни словом, ни делом, но подают пример мудрости и добрых деяний и отраду всем, с кем они будут связаны. Пусть тот, у которого они захотят остановиться, будет украшен доброй славой, и, если только можно, пусть этот дом не будет лишен света этой ночью, чтобы, не дай Бог, темный враг не учинил убийства. Когда же воины услышат о том, что где-то собираются неотлученные, мы советуем, чтобы они шли туда, заботясь не столько о временной пользе, сколько о вечном спасении своих душ.

<…>

LXVII. О легких и тяжелых проступках

Если какой-либо брат в разговоре или во время воинской службы, или как-нибудь иначе совершил какой-нибудь легкий проступок, пусть лучше он сам, нежели кто другой, расскажет о своем проступке магистру для извинения. За легкие проступки, если они не будут постоянными, пусть он получит легкое наказание. Если же при том, что он будет молчать, о его вине узнают через кого-нибудь другого, пусть он будет подвергнут большему и более серьезному наказанию и исправлению. Если же проступок будет серьезным, пусть будет он отлучен от братской близости и не ест с братьями за одним и тем же столом, но получает подкрепление в одиночестве. Лишь разумением и судом магистра определяется, будет ли он спасен в Судный день.

LXVIII. За какую вину брат более не считается таковым

Прежде всего следует позаботиться о том, чтобы ни один брат, могущественный или не могущественный, слабый или сильный, возжелавший возвыситься и постепенно возгордившийся, оправдывающийся в своих проступках, не остался безнаказанным; но, если он не захочет исправиться, пусть его постигнет более суровый приговор. Если же он не захочет исправиться, несмотря на благочестивые увещевания и возносимые за него молитвы, но будет все больше и больше возноситься в своей гордыни, то пусть он будет извергнут из благочестивого стада, согласно Апостолу: Изгоняйте злого из рядов ваших: необходимо, чтобы из общества верных братьев была удалена больная овца. Впрочем, пусть магистр, который должен держать в руке посох и жезл (посох, которым он поддерживал бы немощь чужих сил, а также жезл, которым он из ревности о праведности поражал бы пороки провинившихся), по совету патриарха и по духовном размышлении старается поступать так, чтобы не случилось, как говорит блаженный Максим, так, что-либо излишнее попустительство в отношении наказания согрешившего, либо неумеренная суровость не смогли отвратить провинившегося от падения.

<…>

LXXII. О том, чтобы избегали поцелуев всех женщин

Мы считаем, что опасно для всякого благочестивого человека обращать слишком большое внимание на лицо женщины; и потому пусть никакой брат не возжелает поцелуя ни вдовы, ни девицы, ни матери, ни сестры, ни тетки, никакой другой женщины. Итак, пусть Христово воинство избегает женских поцелуев, чрез которые часто люди подвергаются опасности, чтобы смогло оно идти пред очами Господа с чистой совестью и непорочною жизнью.

Так кончается устав рыцарей-храмовников.

После того как устав был утвержден папской буллой, Гуго де Пейн отправился во Францию, а оттуда – в Англию. Вот что сообщают саксонские хроники о его визите:

«В том же (1128) году Гуго Храмовник прибыл из Иерусалима к королю Нормандии, и король принял его со всевозможными почестями, одарил золотом и серебром, а после отправил в Англию, где его так же хорошо приняли добрые люди, не скупясь на подарки; то же было и в Шотландии, и там его одарили золотом, серебром и отправили с ним в Иерусалим столько людей, сколько не видывали с дней папы Урбана»[14].

Тогда же Гуго де Пейну и его братству были пожалованы земли и деньги, которые вскоре закрепил за орденом, взошедший на престол в 1135 году король Стефан. В числе прочего тамплиеры получили «манор [15]Битлехэм, пожалованный им графом Робертом Феррарским, и церковь в Лонгфорде в Бедфордшире, пожалованную Симоном де Вахуллом и его женой Сибиллой, и их сыном Уолтером».

Гуго де Пейн, прежде чем уехать, назначил главу ордена в Англии; этот рыцарь именовался приором (прецептором) Храма и считался наместником магистра. Он должен был управлять землями, пожертвованными братству, и передавать доходы в Иерусалим. Он также был уполномочен принимать новых членов в орден, под надзором магистра, и должен был находить способы отправить новобранцев на Восток, где они могли исполнить свой обет. Когда число братств в Англии увеличилось, стали назначаться младшие прецепторы, а глава ордена в стране с этого времени именовался главным прецептором, а позднее – магистром Храма.

С увеличением маноров и ростом доходов количество домов храмовников (прецепторий) в Англии возросло, а потому приор или прецептор ордена вынужден был обзавестись помощниками – субприорами. Сам приор стал именоваться великим приором, а затем магистром Храма.

Многие прославленные рыцари из аристократических семей Европы стремились надеть белые одежды храмовника, но даже знатность рода и покровительство сильных мира сего не могли гарантировать всем желающим место в ордене. Стать рыцарем Храма мог только человек высоких моральных качеств. Так, когда Гуго де Амбуаз, обложивший Турское аббатство Мармонтье непосильными поборами и отказавшийся подчиниться судебному решению графа Анжуйского, вознамерился вступить в орден, Гуго де Пейн отказался принять его обет до тех пор, пока тот не смирится, не откажется от своих притязаний и не возместит все убытки[16]. Кроме того, перед посвящением в рыцари кандидаты должны были компенсировать ущерб, нанесенный ими когда-либо церкви, а также государевой или частной собственности.

Удивительный энтузиазм возник во всем христианском мире в отношении тамплиеров. Христианские владыки и знать, государи и их подданные соперничали друг с другом в щедрости даров для ордена. Редко завещание аристократа обходилось без упоминания о пожертвования в его пользу. Многие знатные лица на смертном одре давали обет, чтобы быть похороненными в орденском облачении среди храмовников. Некоторые государи, оставляя престол, вступали в святое братство и завещали свои владения братству тамплиеров.

Так, Рамон Беренгер IV, граф Барселоны и Прованса, в преклонном возрасте отрекся от престола и, отказавшись от королевских почестей, в 1158 году предстал перед братством тамплиеров в Барселоне, где и принес обет перед приором Гуго де Риго. Немощь не позволила ему отправиться в главную резиденцию ордена в Иерусалиме, а потому он послал туда огромную сумму денег, и затворившись в маленькой келье дома храмовников в Барселоне посвятил себя служению Царю Небесному и исполнению послушаний, предписанных уставом[17].

В 1130 году германский король и император Священной Римской империи Лотарь II Саксонский даровал ордену значительную часть своих вотчинных земель в Суплинбурге.

В 1131 году Альфонсо I Воитель, король Наварры и Арагона, которого величали императором Испании, письменно завещал свои королевства ордену рыцарей Храма. Спустя три года, незадолго до смерти, король подтвердил свое пожертвование и заставил баронов обоих королевств утвердить завещание. После смерти Альфонсо нобилитет Испании сумел доказать неправомочность этого документа и отстоять свои права на владение землями Наварры, тогда как в Арагоне баронам пришлось пойти на компромисс: земли, замки, большая часть таможенных сборов и пошлин, взимаемых по всему королевству, а также доля от выплат мавров были отданы ордену храмовников[18].

По просьбе Гуго де Пейна аббат Бернард снова взялся за перо, чтобы прославить тамплиеров, усилить влияние ордена и укрепить их ряды новыми храбрыми рыцарями[19].

В прославленном трактате «Похвала новому рыцарству» святой аббат в красноречивых и цветистых выражениях восхваляет духовный подвиг военного монашества, ставя рыцарей-тамплиеров над прочими воинами. Приводя яркие и неоспоримые примеры, аббат сопоставляет мирское и духовное воинство и доказывает, что только воины Христа сражаются по благословению Отца Небесного, что только им он прощает даже кровопролитие, так как они сражаются не за награды и почести, а за веру.

Трактат, написанный с большим воодушевлением, посвящен «Гуго, рыцарю Христову и наставнику Христова воинства», состоит из четырнадцати глав и начинается с короткого пролога. Этот любопытный документ необычайно наглядно отображает дух времени, а потому будет интересно привести здесь наиболее яркие фрагменты из него. В приведенном ниже фрагменте святой аббат сравнивает мирского воина и воина Христа.

«Воистину, дорога в очах Господних смерть святых Его, умирают ли они в бою или на постели, но смерть в бою дороже, ибо она – самая славная. …Когда выступаешь ты, о мирской воитель, то должен бояться, как бы телесная смерть твоего неприятеля не означала духовную гибель для тебя самого, или, быть может, как бы он тело твое и душу с ним вместе не погубил…

Что за несчастная победа – победить человека, будучи при этом побеждену пороком, и тешиться пустой славой о его поражении, когда самого тебя поразили гнев и гордыня!

Каков же конец или плод сего мирского рыцарства или, скорее, мошенничества, как я должен его поименовать? Что, как не смертный грех для победителя и вечная смерть для побежденного? Позвольте же мне позаимствовать слово у апостола и призвать того, кто пашет, пахать с надеждою, и того, кто молотит, молотить с надеждою получить ожидаемое.

Какова же, о рыцари, та чудовищная ошибка и что за невыносимое побуждение толкает вас в битву с такой суетой и тягостью, цель которых есть ничто, как смерть и грех? Вы покрываете коней своих шелками и украшаете доспехи свои не знаю уж, каким тряпьем; вы разукрашиваете щиты свои и седла; вы оправляете упряжь и шпоры золотом, серебром и драгоценными каменьями, а после во всем этом блеске мчитесь навстречу своей погибели со страшным гневом и бесстрашной глупостью. Что это – убранство воина или же скорее женские побрякушки? Неужто вы думаете, что мечи врагов ваших убоятся вашего золота, пощадят каменья ваши или не смогут пронзить шелка?

Как сами вы конечно же нередко познавали на своем опыте, воину в особенности нужны три вещи: он должен оберегать свою личность силой, проницательностью и вниманием, он должен быть свободен в своих движениях, и он должен быстро вынимать меч из ножен. Тогда для чего же вы закрываете себе глаза женскими локонами и опутываете себя долгополыми складчатыми туниками, пряча свои нежные, тонкие руки в неуклюжих широких рукавах? А более всего – невзирая на все ваши доспехи – ужасная опасность для совести, ибо столь рискованное дело вы предпринимаете по столь незначительным и пустяковым причинам. Что же еще причина войн и корень споров меж вами, как не безрассудные вспышки гнева, жажда пустой славы или страстное желание ухватить какие-либо мирские владения? Воистину, небезопасно убивать или рисковать жизнью за такое дело. <…>

Теперь – в качестве примера или хотя бы в укоризну тем нашим рыцарям, что сражаются за дьявола, а не за Бога, кратко изложим жизнь и добродетели этих кавалеров Христовых. Посмотрим, как они ведут себя дома и как – в битве, как появляются на людях и каким образом рыцарь Божий отличается от рыцаря мирского.

Прежде всего, нет у них недостатка в дисциплине, и не находится в небрежении послушанием. <…> Они избегают всякого излишества в одежде и пище и довольствуются необходимым. Они живут, словно братья, в радостном и трезвом обществе, без жен и детей. Чтобы не было никакого недостатка в их евангельском совершенстве, они селятся совместно, одной семьею, не имея никакой личной собственности, заботясь о том, чтобы хранить единство Духа в узах мира. Можно сказать, что все их множество имеет одно лишь сердце и одну душу, до такой степени, что никто не следует своей собственной воле, а старается следовать за командиром.

Никогда не сидят они без дела и не слоняются бесцельно, а по редким случаям, когда не находятся на посту, всегда заботятся о том, чтобы заслужить свой хлеб, чиня изношенные доспехи и изорванную одежду или просто наводя порядок…

Между ними нет лицеприятия, и почтение оказывают заслугам, а не благородной крови. Они соперничают друг с другом во взаимном уважении и носят ношу друг друга, исполняя тем самым закон Христов… Они отреклись от игр и с отвращением отвергли гончую охоту; не услаждают себя нелепой жестокостью охоты соколиной, что у других в обычае. Волосы они имеют короткие, в соответствии со словами апостола, говорящего, что постыдно мужу ухаживать за мягкими локонами. Они редко моются и никогда не делают причесок, довольствуясь видом растрепанным и запыленным, несущим отметины солнца и их доспехов.

Когда приближается битва, они вооружаются внутренне – верой, а внешне – сталью, а не украшаются золотом, поскольку их дело – вселять во врага страх, а не распалять его алчность. Лошадей они выбирают сильных и быстрых, а не видных и богато убранных, думают о сражении ради победы, а не параде ради зрелища. Мыслят они не о славе и стараются быть грозны, а не красивы. В то же время они не вздорны, не опрометчивы и не спешат сверх меры, а трезвы, предусмотрительны и благоразумно выстраиваются в четкие порядки, как и об отцах читаем.

Оказавшись в пекле… не полагаются они и на свою собственную силу, но верят, что Господь воинств дарует им победу. <…>

Так, чудесным и небывалым образом, представляются они кротче агнцев, но в то же время яростней львов. Не знаю, было ли бы уместнее называть их монахами или солдатами, но только, пожалуй, лучше было бы признать их и тем и другим. Воистину, нет у них недостатка ни в монашеской мягкости, ни в воинской мощи. Что скажем мы об этом, кроме того, что сие было соделано Господом и чýдно в глазах наших. Это – избранные войска Божии, набранные Им со всех концов земли; доблестные мужи Израильские, поставленные усердно и верно стеречь тот гроб, где находится ложе истинного Соломона, каждый – с мечом в руке и прекрасно обученный военному делу».

Далее святой Бернард в самых лестных выражениях описывает обитель тамплиеров в Иерусалиме, украшенную благородными рыцарями не златом, а добродетелью. Провозглашает, что Святой город возрадуется дважды, освободившись от своих угнетателей, безбожников, разбойников, богохульников, убийц, клятвопреступников, льстецов; и получив благочестивых защитников и чутких утешителей, под опекой которых «возрадуется Сион, и воспоют дщери Иудейские».

«Помещения их расположены в самом храме Иерусалимском, не столь огромном, как древний шедевр Соломона, но не менее славном. Воистину, все великолепие первого храма состояло в бренном золоте и серебре, в полированных камнях и дорогих породах дерева, тогда как очарование и милое, прелестное украшение нынешнего – религиозное рвение тех, кто его занимает, и их дисциплина. В первом можно было созерцать всяческие красивые цвета, тогда как в последнем – благоговеть пред всевозможными добродетелями и благими делами. Воистину, святость – подобающее украшение для дома Божия. Там можно наслаждаться великолепными достоинствами, а не блестящим мрамором, и пленяться чистыми сердцами, а не золочеными филенками.

Конечно же фасад этого храма украшен, но не каменьями, а оружием, а вместо древних золотых венцов стены его увешаны щитами. Вместо подсвечников, кадильниц и кувшинов обставлен этот дом седлами, упряжью и копьями. По всем этим признакам наши рыцари явно показывают, что они воодушевлены той же ревностью по доме Божьем, что некогда страстно воспламенила Самого их Вождя, когда Он, вооружив Свои пресвятые руки хотя и не мечом, но бичом, свив оный из нескольких веревок, Он вошел в храм и изгнал торговцев, деньги у меняльщиков рассыпал и опрокинул столы у продававших голубей, сочтя неподобающим осквернять сей дом молитвы подобным торгашеством.

Посему, побуждаемые примером своего Царя, Его преданные солдаты считают еще более постыдным и нестерпимым, чем переполненность святого места торговцами, – осквернение его язычниками. Стоило им утвердиться в этом святом доме со своими конями и оружием, очистить его и прочие святые места от всякой нехристианской скверны и изгнать деспотичную орду, как они день и ночь стали заниматься упражнениями в благочестии и практическими трудами. Они особенно заботятся о том, чтобы чтить храм Божий усердным и искренним благоговением, принося набожным своим сужением не плоть животных по древним обрядам, а истинные жертвы мирные – братскую любовь, верное послушание и добровольную бедность».

«Радуйся же, град святой, освященный Всевышним и соделанный Его скинией, дабы это поколение могло быть спасено в тебе и тобою! Радуйся, столица великого Царя, источник столь многих радостных и неслыханных чудес! Радуйся, владычица наций и царица провинций, наследие патриархов, мать апостолов и пророков, источник веры и славы народа христианского! Если Бог попустил, что тебя столь часто осаждали, то единственно ради того, чтобы представить отважным случай проявить доблесть и стяжать бессмертие.

Радуйся, страна обетованная, бывшая родником молока и меда для своих древних обитателей, ныне же ставшая родником целительной благодати и животворной пищи для всей земли! Да, говорю я, ты – та добрая и превосходная почва, что в плодородные недра свои приняла небесное семя из сердца предвечного Отца. Что за богатый урожай мучеников взрастила ты из этого семени! Твоя богатая почва произвела чудесные примеры всяческой христианской добродетели для всей земли – иные из них принесли плода в тридцать крат, другие в шестьдесят, а иные же во сто. Потому видевшие тебя счастливо исполнены огромным изобилием твоей сладости и вскормлены твоей великою щедростью. Повсеместно, куда идут они, распространяют славу о твоем прекрасном великодушии и рассказывают о сиянии славы твоей тем, кто ее не видал, возвещая чудеса, в тебе совершенные, даже до края земли.

Воистину, славное говорят о тебе, град Божий!»

Гуго де Пейн заложил в Европе основание великого военно-религиозного ордена Храма, который в скором времени смог распространить свое влияние в самых отдаленных краях христианского мира. Он вернулся в Палестину, возглавляя доблестную группу тамплиеров-новобранцев – уроженцев Англии и Франции. По прибытии в Иерусалим они были приняты с великой честью королем, духовенством и баронами Латинского королевства. На высшем совете Гуго де Пейн заверил церковных иерархов и короля в заступничестве перед угрозой иноверцев и предложил принять ряд мер для расширения и защиты христианских территорий.

Вскоре после возвращения, в 1136 году, Гуго де Пейн умер. Великим магистром был избран приор ордена в Европе – Робер де Краон по прозвищу Бургундец, который после смерти жены леди Ричезы, родной сестры Ансельма, архиепископа Кентерберийского, принял постриг и вступил в орден тамплиеров[21]. Робер де Краон был храбрым воином, мудрым и активным управленцем[22], но его усилий и поддержки братии для спасения Латинского королевства оказалось недостаточно. Воинственные сельджуки, возглавляемые Занги, атабеком Мосула и Халеба, и его младшим сыном Нур ад-Дином, жаждали отомстить за дело Пророка и вернуть власть над Иерусалимом, который они почитали как «Бейт-Аллах» – Дом Божий.

Знаменитые полководцы того времени – отец, именуемый Имад ад-Дином, что означает «Столп веры», и сын – Нур ад-Дин, «Свет веры», обуянные религиозным духом, жаждали отомстить за дело пророка. Тамплиеры потерпели поражение от превосходящих численностью сил противника в нескольких сражениях; в одном из них погиб «достойнейший воин, рыцарь Храма Одо Монфокон. Гибель его исторгла горестные слезы у всех»[23].

«Краса Ислама» Имад ад-Дин завоевал крепости Таэнса, Эстарель, Хизам, Хесн-Аррук, Хесн-Колли и завершил свою победоносную карьеру взятием Эдессы. Наследовавший ему Нур ад-Дин Мухаммад получил во владение крепости Артах, Мабулу, Басарфус, Кафарласу и Хаб. Франкский граф Эдессы Жослен II де Куртене вступил в отчаянную битву за свою столицу. Он собрал войско и при помощи армян-христиан проник за крепостные стены Эдессы, но Нур ад-Дин в считаные часы добрался до города и сокрушил латинян. В наказание за сговор с франками все мужчины города были убиты, женщины и дети уведены в рабство, процветающий город превратился в руины. Граф Жослен спасся, но потери латинян были неисчислимыми[24]. Эта жестокая бойня потрясла Иерусалимское королевство до основания, Восточное духовенство отправляло папе срочные тревожные письма, взывая о помощи.

Понтифик поручил святому Бернарду проповедью призвать народ к Второму крестовому походу.

В 1146 году Робера де Краона на посту великого магистра Храма сменил Эврар де Бар – приор Франции. В Париже он созвал генеральный капитул ордена, на котором присутствовали папа Евгений III, король Франции Людовик VII Молодой, представители высшего духовенства, а также знатные люди со всех концов христианского мира. На этом капитуле был провозглашен Второй крестовый поход, а тамплиерам с позволения папы римского Евгения III было даровано право носить на левой стороне плаща, под сердцем, изображение кроваво-алого креста, символа мученичества, «с тем, чтобы сей победоносный знак служил им щитом и дабы никогда не повернули они назад пред каким-нибудь неверным». С этого момента братьев ордена стали называть красными монахами или рыцарями Красного Креста[25].

На этом собрании тамплиерам были сделаны щедрые пожертвования, чтобы они могли использовать их для защиты Святой земли. Бернар де Балиоль из любви к Богу, ради спасения своей души и душ предков даровал тамплиерам поместье Уэдели в Хартфордшире, позже ставшее частью манора храмовников в Динсли. Как указано в документе, этот дар был передан ордену на капитуле, состоявшемся в Париже на восьмой день Пасхи Христовой, в присутствии папы, короля, архиепископов и ста тридцати рыцарей Храма, облаченных в белые плащи[26]. Незадолго до этого герцоги Бретани и Лотарингии и графы Брабанта и Форкалькье также пожаловали ордену земли и поместья. Владения, богатство и мощь ордена в Европе разрастались, и власть его усиливалась[27].

Брат Эврар де Бар, новоизбранный магистр Храма, собрал рыцарей западных провинций под знамена двадцатипятилетнего французского короля Людовика VII и отправился с крестоносцами в Палестину.

Тамплиеры защищали арьергард христианской армии во время перехода через Малую Азию, так как заметно отличались от воинов-мирян не только белыми мантиями, но и уставным поведением, выучкой и бесстрашием. Одон Дейльский, капеллан короля Людовика и его постоянный спутник в походе, замечал, что молодой король старался подражать тамплиерам, ему нравились простота и умеренность, сплоченность и бескорыстие братьев. Особенно Людовика восхищало их бережное отношение к амуниции и оружию. Король поручил военачальникам своей армии взять экипировку тамплиеров за образец и на военном совете торжественно приказал солдатам и командному составу примкнуть к братству тамплиеров и подчиняться их приказам[28].

Мощная армия, возглавляемая императором Германии Конрадом III, выступила в поход на месяц раньше французской. К сентябрю 1147 года, разграбив по пути владения византийского императора, Конрад добрался до стен Константинополя. Однако на первой длительной остановке в Никее произошло непредвиденное событие: пятнадцатитысячный отряд воинов-ополченцев решил отправиться в Палестину морским путем. Конрад с остальным войском отправился путем, которого держалось воинство Первого крестового похода – через Иконий и Гераклею. В первой же битве близ Дорилея в Каппадокии численно ослабленное германское войско было разбито, большая часть ополчения погибла или была взята в плен. Конрад вернулся в Никею, дождался французов, а после на торговом судне отплыл в Иерусалим, где поселился в резиденции тамплиеров[29].

Вскоре в Иерусалим прибыл король Людовик в сопровождении магистра Храма Эврара де Бара. Людовик и Конрад после паломничества по святым местам отправились в Сирию. Летом 1148 года совместно с рыцарями Храма они взяли в осаду Дамаск, в котором обосновались великий Нур ад-Дин – «Свет веры», и его старший брат Саиф ад-Дин – «Меч веры». Впервые на поле битвы было развернуто знамя ордена – из белой шерстяной материи с кроваво-красным крестом, дарованным тамплиерам папой.

Мужество рыцарей, проявленное в сражениях за «царицу Сирии» – великолепный Дамаск – восторженно описаны Одоном Дейльским от имени французского короля Людовика в письме наместнику, преосвященному Сугерию, аббату Сен-Дени:

«Людовик, милостью Божьей король Франции и Аквитании любезному и самому верному другу, его высокопреподобию Сугерию, аббату Сен-Дени, шлет самые добрые пожелания здоровья и долголетия.

Я не могу себе представить, как мы существовали бы даже самую малую толику времени в этих краях, если бы не поддержка и помощь тамплиеров. Эти славные рыцари с первого дня, как я ступил в эти земли, и до сего дня, когда я пишу это письмо, умело, щедро и настойчиво оказывали мне всяческую помощь. А потому искренне прошу вас оказать христолюбивым братьям Храма, избранным Всевышним для претворения повелений его, знаки нашей любви и поддержки. <…>

Я должен сообщить вам, что они ссудили мне большую сумму денег, которую следует быстро вернуть, чтобы дом их не оскудел и чтобы я мог доказать, что держу свое слово»[30].

В ополчении Второго крестового похода были и представители английской знати, среди них особо отличились два прославленных воина – Роджер де Моубрей и Уильям де Уоррен[31].

Роджер де Моубрей был одним из самых могущественных и воинственных баронов Англии. В 1138 году он победил шотландцев в Битве штандартов, а в 1146 году присоединился к ополчению Людовика VII и отправился Палестину. Восхищенный благочестием и смелостью воинов ордена, Роджер де Моубрей сражался с неверными под знаменем тамплиеров, а по возвращении в Англию даровал братству земли и поместья. Среди них маноры Килби и Уитли, земельные наделы на острове Эксхольм, городок Балолл в графстве Уорикшир и различные владения в Йоркшире. Дары де Моубрея были столь щедры, что тамплиеры пожаловали английскому барону и его наследникам особую привилегию освобождать от публичного наказания любого осужденного брата ордена, и решение это не мог опротестовать ни один другой член братства[32].

Примерно в то же время Стефан, король Англии, во имя спасения своей души, а также душ его дяди Генриха I, его супруги – королевы Матильды, его сына Эсташа (будущего короля Англии) и других детей, повинуясь воле Господа и Пресвятой Богородицы, пожаловал рыцарям имение Крессинг с правом присвоения церковных сборов, а также усадьбы Эгле и Уитхем[33]. Королева Матильда также сделала пожертвование во имя спасения душ графа Булонского Евстахия III, ее отца; лорда Стефана, короля Англии, ее мужа; и всех ее детей. Она передала в вечное пользование братства поместье Коули и две мельницы в графстве Оксфордшир, протяженные пастбища в угодьях Шотоверского леса и церковь Стреттон в Ратленде[34].

Ральф де Гастингс и Уильям де Гастингс пожаловали тамплиерам в 1152 году земли в Херсте и в Уиксхэме в Йоркшире, из которых позже была сформирована прецептория Темпл-Херст.

Уильям Эшби передал им поместье, на территории которого впоследствии были возведены дом и церковь Темпл Брюр[35]. Благодаря пожертвованиям благочестивых христиан орден продолжал стремительно увеличиваться, обогащаться и прирастать землями в Англии и других частях Европы.

После бесславного провала Второго крестового похода, магистр Храма Эврар де Бар, вернулся в Париж со своим другом и покровителем Людовиком, королем Французским. Тамплиерам, лишившимся своего предводителя, пришлось собственными силами сдерживать победоносное наступление фанатичных мусульман. Их отчаянное положение описано в печальном письме казначея ордена великому магистру Эврару, пребывающему при дворе короля Франции:

«С тех пор как мы лишены твоего любезного присутствия, мы имели несчастье потерять в бою правителя Антиохии[36] и всех его баронов. За этой катастрофой последовала другая. Неверные наводнили территорию Антиохии; они все смели на своем пути и оставили гарнизоны в нескольких крепостях. Получив вести об этой беде, братья взялись за оружие и вместе с королем Иерусалимским поспешили на помощь разоренной провинции. Мы смогли снарядить в этот поход лишь сто двадцать рыцарей и тысячу оруженосцев и наемников, и для их вооружения мы потратили семь тысяч крон в Акре и тысячу – в Иерусалиме. Твоей милости известны условия, на которых мы согласились на твой отъезд, и наша необходимость в деньгах, всадниках и пехоте. Мы очень просим тебя присоединиться к нам как можно скорее, со всей необходимой помощью для Восточной церкви, нашей общей матери.

…Едва мы прибыли в земли Антиохии, как оказались зажаты между туркоманами и войском султана Алеппо Нур ад-Дина, его всадники разорили наши виноградники и поля. Преисполнившись печали по поводу того горестного состояния, в котором мы оказались, мы заклинаем тебя бросить все и приехать без промедления. Никогда твое присутствие не требовалось более твоим братьям – никогда твое возвращение не было столь угодно Богу… Большинство тех, кого мы отправили на помощь в Антиохию, мертвы…

Мы умоляем тебя собрать за морем всех наших рыцарей и слуг, способных носить оружие. Быть может, увы, при всем твоем усердии ты не найдешь никого из нас в живых. Все же поспеши, как только возможно, не забудь о нуждах нашего братства. Также крайне важно сообщить папе, королю Франции и всем правителям, и прелатам Европы об угрозе опустошения Святой земли, чтобы они пришли на помощь к нам лично или предоставили необходимые средства. Какие бы ни возникли препятствия к твоему возвращению, мы взываем к твоему рвению в попытках преодолеть их, ибо настало время исполнить наши обеты принести себя в жертву ради ордена и ради защиты восточной церкви и Гроба Господня…

Вас, дорогие наши братья в Европе, кого общее призвание и обеты должны заставить отозваться на наши несчастья, мы молим присоединиться к нашему предводителю: вступите под его знамена, не колеблясь продавайте все; придите к нам на помощь; в ваших руках наши свобода и жизнь!»[37]

Получив это письмо, магистр Храма, вместо того чтобы отправиться в Палестину, сложил с себя полномочия и затворился в монастыре Клерво, где посвятил остаток дней самому строгому покаянию и умерщвлению плоти.

В 1151 году на пост Великого магистра заступил Бернар де Трамле – дворянин из прославленной бургундской династии, смелый и опытный воин[38].

Все это время неверные совершали постоянные набеги на христианские земли, и вскоре после того, как Бернар де Трамле стал магистром, они пересекли Иордан и подступили к самому Иерусалиму. Они разбили лагерь на вершине Масличной горы. Грозные звуки их литавр и труб были слышны в пределах Священного города. Иноверцы с удовлетворением издали созерцали Бейт-Аллах – Храм Господень, великую мусульманскую святыню и главную цель их завоеваний. Первая ночная атака иноверцев была отброшена. Их войско понесло огромные потери и защитники Иерусалима преследовали их до долины реки Кедрон, где и полегло пять тысяч нападавших[39].

20 апреля 1153 года тамплиеры потеряли своего пламенного сторонника и покровителя – Бернард Клервоский умер на шестьдесят третьем году жизни. На смертном одре он написал три письма в поддержку ордена. Первое – на имя патриарха Антиохийского с просьбой защищать и поощрять тамплиеров, ибо дело их угодно Богу и людям. Второе было адресовано Мелисенде, королеве Иерусалима: в нем святой аббат восхвалял ее величество за милость, проявленную к братьям ордена. Третье письмо предназначалось брату Андре де Монбару – сенешалю ордена тамплиеров и родному дяде святого Бернарда; в этом письме аббат заверил братьев в вечной любви и просил их молиться о его душе[40].

Весной того же года магистр и его рыцари осадили Аскалон в надежде занять этот важный город. На пятый месяц осады им удалось пробить стену, в образовавшийся пролом ринулись сорок тамплиеров. Им удалось прорваться в центр города, но численное превосходство было на стороне иноверцев, рыцари были окружены и разбиты. По свидетельству очевидца, который участвовал в этой кампании от начала и до конца, ни один тамплиер не спасся. Отсеченные головы великого магистра и его верных рыцарей были выставлены на всеобщее обозрение на крепостной стене Аскалона, а тела сброшены вниз[41]. Утром следующего дня возобновилось ожесточенное сражение, силам иноверцев был нанесен существенный урон.

19 августа 1153 года крестоносцы вошли в Аскалон.

После гибели магистра де Трамле орден некоторое время возглавлял Андре де Монбар – один из девяти основателей ордена. В 1156 году он добровольно снял с себя полномочия и вернулся на родину в Бургундию, где затворился в аббатстве Клерво. На посту великого магистра его сменил Бертран де Бланшфор, рыцарь из благородной семьи родом из Гиени. Вильгельм Тирский называет его человеком благочестивым и богобоязненным.

Тамплиеры по-прежнему оставались главной силой, противостоящей мусульманам. Хронисты ордена с восторгом писали о том, какое количество неверных они отправили в ад. Однако потери в Христовом воинстве тоже были удручающе велики.

Вместе с королем Балдуином III Бертран дрался с сарацинами Нур ад-Дина Занги. В июне 1157 года король собрал новую армию и в сопровождении четырех сотен тамплиеров (триста из них были мирскими рыцарями) двинулся освобождать осажденный город Баниас. Разбив лагерь рядом с озером Хула, в верхнем течении реки Иордан, они были застигнуты врасплох и разгромлены войсками Нур ад-Дина. Балдуин III и воины его свиты смогли укрыться в соседнем замке Сафет, триста рыцарей было убито, восемьдесят семь – попали в плен. Тридцати тамплиерам впоследствии удалось бежать. Среди плененных оказались Бертран де Бланшфор и брат Одо де Сент-Аман – маршал королевства Иерусалимского и будущий великий магистр[42].

В следующем году, восстановив силы, христианские воины взяли хорошо укрепленный замок Харим. Нур ад-Дин поспешил нанести ответный удар и вторгся в Иерусалимскую область, однако на этот раз ему не сопутствовала удача. Король Балдуин и его союзник граф Дитрих Фландрский встретили мусульман на берегу Тивериадского озера, вступили с ними в сражение и нанесли сильное поражение, так что сам эмир едва избежал плена. Во время ночного нападения на лагерь Нур ад-Дина, в котором особо отличились братья ордена, было убито и взято в плен две сотни неверных[43]. Сам эмир был вынужден бежать с поля боя без оружия и доспехов.

В этом сражении особенно отличились англичанин Роберт Мэнсел и нормандский барон Жильбер де Ласи, прецептор ордена храмовников в княжестве Триполи. Имена и подвиги сих доблестных рыцарей вошли в хронику Вильгельма Тирского[44]. Папа римский в письме к архиепископу Реймсскому, наместнику понтифика во Франции, писал о братьях ордена как о «новых Маккавеях, славных и доблестных избранниках Господа». Папа не уставал повторять, сколь «велик вклад этих святых воинов в христианском мире, сколь добродетельно их рвение, доблесть и неустанные старания в защите от коварства и неуемных притязаний нечистых язычников на святыни, к которым прикасался Спаситель в годы ее земной жизни. Нет сомнения, что слава о них распространилась по всему миру, и о подвигах их осведомлены не только соседние народы, но и все те, кто живет в самых отдаленных уголках земли». Святой понтифик повелел архиепископу оказать тамплиерам не только духовную, но и материальную поддержку: обеспечить снаряжением и помочь в приобретении лошадей, а также призвать к содействию всех викарных епископов[45].

Яростное рвение и воинственный дух тамплиеров вполне сравним с ожесточенностью последователей Магомета, религиозный фанатизм которых едва ли не превосходил пылкую веру рыцарей-христиан. Нур ад-Дин на поле боя сражался, как самый беспощадный из его воинов. Однажды он воскликнул: «Увы, слишком долго я искал мученичества, не будучи в состоянии обрести его!» Имам Котб ад-Дин, услышав его слова, воскликнул: «Во имя Аллаха, не подвергай опасности свою жизнь, а вместе с нею ислам и всех мусульман. Ты – опора, Столп Веры. Если тебя убьют, сохрани Аллах, мы погибнем». Нур ад-Дин ответил: «О, Котб ад-Дин, что ты говоришь! Кто может спасти нашу страну и ислам, кроме великого Аллаха, которому нет равных?!» «Можно ли, – сказал он по другому поводу, – спокойно смотреть, как грабят дома наши, и не дать отпор грабителям, равно как и не защитить свою веру?»[46]

Подобно тамплиерам, Нур ад-Дин постоянно сражался как с противником, так и с самим собой. Он сопротивлялся соблазнам постом и молитвой, а также ежедневным соблюдением моральных предписаний и религиозных обязанностей, указанных Кораном. Строил школы и мечети, гостиницы и больницы для странников и сражался на поле боя против врагов ислама. До последнего часа своей жизни направлял все свои силы на вдохновенную и фанатичную борьбу за возвращение Иерусалима[47].

Сходство между религиозным фанатизмом тамплиеров и мусульман поистине весьма примечательно. Из сочинений арабских историков известно, что в мусульманском лагере были также под запретом пустословие и легкомысленное поведение, воины были обязаны пять раз совершать намаз, а между битвами пребывать в молитвенном погружении и изучать Коран.

Тамплиеры именовали себя «мстителями Иисуса Христа», а также «слугами и орудиями в руках Божиих для наказания неверных». Папа римский и отцы церкви считали их избранниками Божьими, призванными стереть с лица земли всех неверных. Во укрепление духа вооруженной паствы и ради пополнения рядов воинства святые отцы уверяли, что в награду за лишения и столь опасный труд в загробной жизни благочестивых рыцарей ожидает райское блаженство[48].

«Сражаясь за Христа, – говорит святой Бернард в своем послании тамплиерам, – стяжаете Царство Небесное. Так идите же вперед, о солдаты, не теряйте веры, но, укрепив дух, повергайте врагов Креста Христова и твердо верьте, что ни в жизни, ни в смерти не отделитесь от любви Божией. Повторяйте про себя в минуты опасности: будем ли мы жить или умрем – мы всегда с Господом. Отрадно возвращаться с поля боя победителем, столь же отрадно принять мученическую смерть в бою! Радуйся, доблестный победитель, – ты жив, а значит, тебе предстоит еще послужить Господу и стяжать славу, но только когда умрешь, ты сможешь прильнуть к Господу. Блаженны мирно почившие в Господе, но поистине счастливы те, кто сражаются и умирают за Христа! Смерть святых воинов в глазах Бога драгоценна…»

То же говорит и пророк Магомет: «Меч – ключ от рая и ада. Капля крови, пролитая во имя Всевышнего, ночь, проведенная с оружием в руках, – дороже двух месяцев поста и молитвы. Всякому, кто падет в бою, в Судный день будут прощены все грехи. Раны его будут блистать, как киноварь, источать благоухание и мускус, а утраченные конечности заменят крылья ангелов и херувимов».

Праведный халиф Абу-Бакр, последователь и сподвижник Магомета, так писал, обращаясь к арабским племенам: «Во имя милостивого Аллаха… всех уверовавших в единого Бога извещаю, что я намерен отправить истинно верующих в Сирию, чтобы освободить ее от рук неверных. Знайте, что эта война за веру, и послушание сие угодно Аллаху. Помните, что вы всегда на виду у Бога: и на пороге смерти, и в ожидании Страшного суда, и в надежде на рай. Сражаясь за Всевышнего, оправдайте гордое звание воина и мужчины и не поворачивайтесь спиной к опасности».

Возвышенные послания святого Бернарда вдохновляли тамплиеров на ратные подвиги: «Оказавшись в пекле сражения, рыцарь отбрасывает прежнюю свою кротость, словно бы говоря: „Не ненавижу ли я тех, кто ненавидит Тебя, Господи; не мерзки ли мне враги Твои?“ Мужи сии немедля яростно бросаются на врага, будто на стадо овец. Насколько бы враг ни превосходил их числом, они никогда не относятся к нему как к войску жестоких варваров или к страшной орде. Не полагаются они и на свою собственную силу, но верят, что Господь дарует им победу. Помнят они слова Маккавеев: „Легко и многим попасть в руки немногих, и у Бога небесного нет различия, многими ли спасти или немногими; ибо не от множества войска бывает победа на войне, но с неба приходит сила“. Бесчисленное количество раз видели они, как один человек преследовал тысячу, и двое обращали десять тысяч в бегство.

Так, чудесным и небывалым образом, представляются они кротче агнцев, но в то же время яростней львов. Не знаю, было ли бы уместнее называть их монахами или солдатами, но только, пожалуй, лучше было бы признать их и тем и другим. Воистину, нет у них недостатка ни в монашеской мягкости, ни в воинской мощи. Что скажем мы об этом, кроме того, что сие было соделано Господом и чудно в глазах наших».

Кардинал Жак де Витри, епископ Акры, нередко сопровождавший рыцарей-тамплиеров в их военных походах, так описывает религиозно-военный энтузиазм братьев ордена: «Когда звучит призыв к оружию, они никогда не спрашивают о численности врагов, но лишь о том, где те находятся. Львы в битве, кроткие агнцы в монастыре; свирепые воины на поле брани, отшельники и монахи в обители. К врагам Христовым они беспощадны, но с христианами добры и почтительны. В битве они идут под знаменем, разделенным на две половины – черный верх и белый низ[49], в знак того, что они справедливы и милостивы к христианам и страшны и ужасны для врагов. Сами братья называют это знамя Босеан[50].

Среди многочисленных примеров проявления религиозного фанатизма мусульманских воинов наиболее примечательна притча – эпизод из истории исламских завоеваний, изложенный Абу Мухаммадом Абдуллахом Аль-Вакиди, кади Багдада: «Мне кажется, – сказал храбрый сарацинский воин в пылу битвы против христиан под стенами Эмесы, – я вижу черноглазых дев, глядящих на меня, одна из которых такова, что, появись она в этом мире, все бы умерли от любви к ней. И я видел в руке ее платок из зеленого шелка и кубок из драгоценного камня, и она манит меня, и зовет: „Приди же, ибо я люблю тебя“. С этими словами он бросился на неверных, сея страх, где бы он ни появлялся, пока наконец не был сражен копьем. И сказал умирающий арабский воин, обняв в последний раз свою сестру и мать: „Непреходящие удовольствия этого мира побудили меня отдать свою жизнь во имя веры; я ищу благоволения Всевышнего и Пророка его, и слышал я от одного из спутников пророка, что души мучеников будут помещены в тела зеленых птиц, которые вкушают плоды и пьют из райского источника. Прощайте; мы встретимся снова среди садов и фонтанов, которые Аллах уготовил избранным“»[51].

Магистр Храма Бертран де Бланшфор был освобожден из плена по просьбе Мануила I Комнина, императора Константинополя[52]. После возвращения он написал несколько писем Людовику VII, королю Франции, в которых рассказал о положении дел в Святой земле, об увеличении силы и дерзости неверных, о разорении и запустении, вызванном страшным землетрясением, в результате которого были разрушены замки, дома и крепостные стены городов.

«Гонители церкви, – писал магистр, – поспешили воспользоваться нашим бедами: великое множество неверных собирается со всех концов земли, чтобы единой силой ударить и уничтожить служителей Храма Господня»[53].

В период управления орденом Бертраном де Бланшфором был заключен мирный договор с Фатимидами. В 1167 году в Каир на переговоры с юным халифом аль-Адид Лидиниллахом были отправлены послы – рыцарь-тамплиер Жоффруа и граф Гуго Гренье из Кесарии. «В сопровождении визиря и слуг халифа, рыцари прошли через множество сумрачных коридоров и залитых светом галерей, под щебет птиц и журчание фонтанов; к этому прибавилось зрелище дорогой мебели и редких животных; длинный ряд дверей охраняли чернокожие стражники и дворцовые евнухи. Святая святых парадных покоев была отгорожена занавесью, и визирь, сопровождавший послов, снял перед ней свою саблю и трижды простерся ниц; тогда занавесь сдвинулась, и послы увидели предводителя правоверных»[54].

Брат Бертран де Бланшфор в своих письмах к королю Франции сообщает о военных операциях в Египте, о взятии Бильбейса, многолюдного города с преобладанием коптского населения, что высился на правой стороне дельты Нила, и безуспешной осаде стратегически важного укрепления – античного Пелузия[55].

Султан Нур ад-Дин, узнав, что великий магистр и большая часть братства отправились в поход, вероломно вторгся в Палестину и разбил наголову войско тамплиеров. Шестьдесят рыцарей ордена, оставшиеся в Иерусалиме, и возглавляемые ими туркополы, конные лучники, охранявшие границы государства, были убиты[56].

Рвение и преданность тамплиеров в их служении Христу по-прежнему были предметом восхваления и восхищения, как на Востоке, так и на Западе. Папа Александр III в своих письмах говорит о них как об отважных защитниках Иисуса Христа, которые ведут священную войну и ежедневно умирают за своих братьев. «Мы умоляем и убеждаем вас, о возлюбленные братья, – пишет он, обращаясь к архиепископам и епископам, – чтобы из любви к Господу и почтения к святому Петру и нам самим, и во имя спасения ваших собственных душ вы оказывали им помощь и поддержку, и воздавали почести, и охраняли все их права полностью и в неприкосновенности, и предлагали им свое покровительство и защиту»[57].

Амори, король Иерусалима, преемник Балдуина III, в письме к своему дорогому другу и отцу Людовику VII, королю Франции, от имени всех правоверных христиан Святой земли молит проявить добросердечие, «но прежде всего, мы усердно просим ваше величество о поддержке братьев Храма, которые постоянно жертвуют своими жизнями во имя Бога и веры и через которых мы делаем то немногое, что способны предпринять, ибо после Бога они опора всех тех, кто в восточных землях избирает путь праведной жизни»[58].

В 1169 году великий магистр брат Бертран де Бланшфор скончался, в августе того же года его пост занял Филипп де Милли, лорд Наблуса и Трансиордании, седьмой по счету магистр Храма и первый из родившихся в Палестине. Он был командующим крепости Крак-де-Монреаль в Аравии Петрейской (совр. Иордания), самым влиятельным бароном Иерусалимского королевства и другом короля Амори. После смерти жены Изабеллы в 1166 году Филипп принял монашеский постриг и обеты ордена Храма[59].

А теперь сделаем небольшое отступление, чтобы поведать о возвышении другого великого военно-монашеского ордена, который к описываемому периоду занял лидирующее положение в защите Латинского королевства.

В XI веке, когда поток паломников в Иерусалим, во много раз увеличился, несколько итальянских купцов из Амальфи, которые вели выгодную торговлю с Палестиной, купили у халифа кусок земли в христианском квартале Иерусалима, возле храма Вознесения, и построили два странноприимных дома: один для пилигримов-мужчин, а другой – для женщин. Небольшая группа милосердных христиан, в большинстве своем выходцы из Европы, приняла на себя заботы о больных и увечных странниках.

Были построены две часовни. Одна, принадлежащая к женской обители, была посвящена Марии Магдалине, а вторая – Иоанну, канонизированному патриарху Александрийскому, прославившемуся своими добрыми делами. Благочестивые и добросердечные люди, ухаживавшие за больными паломниками, получили прозвание «госпитальеры святого Иоанна», или «иоанниты».

После завоевания Иерусалима крестоносцами в 1099 году деятельность ордена госпитальеров заслужила наивысшей похвалы, благочестивые братья стали пользоваться величайшим уважением христиан Запада. Многие крестоносцы, восхищенные их ревностным благочестием, пожелали принять участие в этом благом деле. Госпитальеры, воодушевленные религиозным энтузиазмом, решили отречься от мира и посвятить остаток жизни молитвам и заботам о больных. Они приняли обычные монашеские обеты послушания, целомудрия и бедности и избрали в качестве своего особого одеяния черный плащ с белым крестом на груди. Различные земли и собственность в Палестине и Европе были дарованы им рыцарями и правителями, участвовавшими в крестовых походах, и орден госпитальеров святого Иоанна быстро набирал силу[60].

Во главе ордена в этот период стоял брат Жерар Тен, уроженец Прованса, принявший титул Защитника бедных. В 1118 году первый великий магистр Раймон де Пюи де Прованс, рыцарь из Дофине, упорядочил структуру ордена, разделив братьев на рыцарей, оруженосцев и капелланов, и написал его устав на основе свода правил братства, составленных основателем. В правилах блаженного Жерара не было и следа того воинственного духа, которым впоследствии прославился орден госпитальеров святого Иоанна.

Аббат Рене де Верто, писавший в 1726 году историю мальтийских рыцарей, рассказывает о том, как госпитальеры в 1119 году взялись за оружие и храбро сражались под предводительством Раймонда дю Пюи в битве христиан с Дол-де-Кувином, султаном Дамаска, хотя ни один из историков того периода не упоминает об участии госпитальеров в этой битве. Де Верто ничем не подтвердил свое заявление, и оно кажется чистым вымыслом.

Первое достоверное упоминание о военной деятельности госпитальеров встречается в булле Иннокентия II от 1130 года. В обращении к иерархам Вселенской церкви папа поведал, что госпитальеры экипировали за свой счет отряд всадников и пеших воинов для защиты паломников, странствующих по Святой земле, и отметил, что доходы госпитальеров недостаточны для должного выполнения этой праведной и святой задачи, они нуждаются в дополнительных средствах. Папа призвал архиепископов, епископов, духовенство и светские власти помочь ордену в его нуждах[61].

Именно тогда госпитальеры решили не только предоставлять паломникам кров, пропитание и больничный уход, но и защищать их на пути к святыням.

В 1163 году орден госпитальеров возглавил Жильбер д’Ассайи. Де Верто описал четвертого магистра ордена госпитальеров как человека «смелого, неординарного и весьма предприимчивого». Члены ордена прониклись воинским духом, и эти настроения быстро вытеснили на второй план благочестивое и милосердное рвение в уходе за бедными и больными. Жильбер д’Ассайи был другом и доверенным лицом Амори I, короля Иерусалима, в 1168 году вместе они задумали вероломное вторжение в ослабевший под властью Фатимидов Египет, намереваясь нарушить заключенное перемирие.

Магистр Храма Бертран де Бланшфор, приглашенный на высочайший совет, храбрый воин и искусный дипломат, наотрез отказался участвовать в этой затее, противоречащей мирному договору, в составлении которого принимали участие храмовники, и запретил членам ордена присоединиться к войску короля. «Опасаясь тяжелых потерь, тамплиеры сочли, что нет убедительного повода, – пишет Вильгельм Тирский, – нарушать договор и против чести и совести идти войной на дружественный народ, ибо это противоречит убеждениям и подрывает доверие»[62].

Жильбер д’Ассайи убедил короля, что сможет собрать и вооружить войско и без участия храмовников – из числа собственных братьев, и убедил госпитальеров следовать военной организации ордена тамплиеров[63] и присоединиться к экспедиции Амори в Египет. От имени короля Жильбер заверил, что после захвата госпитальерам будут пожалованы в вечное владение богатый город Бильбейс и древняя крепость Пелузий[64].

По сообщению де Верто, старшее поколение госпитальеров воспротивилось военным планам начальника. «Они утверждали, – пишет он, – что их сообщество – религиозный орден, а церковь никогда не берет в руки оружия для завоевания»[65]. Однако младшие и более пылкие братья, жаждавшие сменить монотонный монастырский уклад на приключения военной жизни, приняли предложение своего начальника с восторгом. Вслед за ними и старейшины были вынуждены принять решение в пользу планов главы ордена. Они уполномочили его одолжить денег у флорентийских и генуэзских купцов, набрать наемников за счет ордена и преобразовать братство госпитальеров в воинское сообщество.

Жильбер д’Ассайи на военном поприще проявил необычайное рвение: он написал письмо королю Франции с просьбой о содействии[66] и занял крупную сумму у императора Константинополя. Де Верто пишет, что на деньги, пожертвованные и одолженные ордену, «…д’Ассайи нанял и снарядил многочисленное войско; и, так как его разум был целиком занят радужными и иллюзорными надеждами на завоевание земель и обретение богатств, для реализации этого проекта ему удалось привлечь большое количество добровольцев, с которыми он обещал разделить богатства Египта».

В 1168 году, когда король Иерусалима и госпитальеры выдвинулись в этот печально известный поход, на пост великого магистра ордена Храма заступил Филипп Наблусский.

После трех месяцев осады Бильбейс пал после первой же атаки армии короля Амори. Де Верто сообщает о страшной резне, которой подвергся город: крестоносцы не жалели «ни стариков, ни женщин, ни младенцев в утробе»; христианское население города, в основном египтяне-копты, пострадало не меньше, чем мусульмане.

Опустошенный город перешел во владение братства госпитальеров святого Иоанна. Но они владели им лишь очень короткое время: за безнравственность, жестокость и несправедливость христиан вскоре постигло достойное наказание.

После неудачной осады Пелузия король Иерусалима был изгнан в Палестину, и Бильбейс был покинут с большой поспешностью: преследуемые неверными госпитальеры в печали и разочаровании бежали в Иерусалим. Свое возмущение и недовольство они выместили на злосчастном Жильбере д’Ассайи, своем предводителе, по вине которого долг ордена увеличился на 100 000 золотых. На капитуле его вынудили отказаться от власти и уйти в отставку, после чего несчастный магистр бежал из Палестины. Судно, на котором он направлялся в Англию, потерпело кораблекрушение, и глава госпитальеров утонул в Ла-Манше.[67]

С этого времени, однако, характер ордена госпитальеров cвятого Иоанна полностью изменился; отныне они являют собой крупное объединение военного характера; их глава называет себя магистром и лично ведет свое войско в бой. Забота о бедных и больных по-прежнему остается, тем не менее, одной из обязанностей братства, но ей, по-видимому, не уделяется особого внимания среди бряцания оружия и военных дел.

Великий магистр Филипп де Милли Наблусский возглавлял орден тамплиеров три года, затем сложил полномочия и вернулся на службу к королю. Его преемником стал Одо де Сент-Аман – брат гордый, беспримерной храбрости и решительности, но и необычайно резкий и несговорчивый. По словам Вильгельма Тирского, он «не страшился ни Бога, ни человека пред своим взором».

Тамплиерам теперь предстояло столкнуться с самым сильным противником, чем когда-либо ранее; с воином, которому суждено было вновь добиться превосходства Полумесяца над Крестом и водрузить знамя пророка над стенами священного города.

Когда фатимидский халиф Аль-Адид получил донесение о вторжении Амори в Египет, он отрезал волосы у одной из своих наложниц и отправил их Нур ад-Дину в знак величайшего бедствия. Тот незамедлительно отправил ему на помощь войско под предводительством Ширкуха и его племянника Салах ад-Дина Юсуфа ибн Айюба, впоследствии прославившегося как Саладин. В начале января 1169 года Ширкух прибыл в Каир и был избран новым визирем Египта. Но в марте он умер, и по повелению халифа в обход приказа Нур ад-Дина визирем был назначен Юсуфа.

В молодости Юсуф предавался удовольствиям, пребывая в праздности. Он с сожалением покидал пышный и богатый Дамаск, отправляясь в горячие пустыни Египта. Если бы не вероломное вторжение короля Амори и госпитальеров в Египет, блестящие военные таланты и неукротимая энергия молодого курдского предводителя могли не найти применения.

Взяв в руки меч и получив в свое командование войско, Саладин оставил все удовольствия молодости и начал новую жизнь. Он перенял образ жизни праведников, одевался в платье из грубой шерстяной материи, пил только воду и стойко воздерживался от всего, что запрещает ислам. Пять раз в день в окружении друзей и сторонников он совершал намаз. Его манеры стали строгими, серьезными и сдержанными. Он яростно боролся духовным оружием против искушений мира; ночи проводил в молитве, был усерден в посте и изучении Корана. С тем же рвением он боролся плотским оружием с врагами ислама, за что восхищенные братья дали ему имя Салах ад-Дин – «Благочестие веры».

Во главе сорока тысяч всадников и пехотинцев он пересек пустыню и вторгся в Палестину. Яростные бедуины и фанатичные арабы с далекого юга собрались под его знаменами и ревностно стремились достичь мученического венца, защищая веру.

Воинственный клич арабского натиска «Аллах акбар!», не одну сотню лет устрашавший христиан, вновь раздался над Палестиной. Великая религиозная война за обладание Священным городом Иерусалимом, в равной мере почитаемым мусульманами и христианами, возобновилась с новой силой.

На пути к Иерусалиму, Саладин осадил город Газа, принадлежавший рыцарям-тамплиерам. Укрепленный город считался вратами в Палестину из Египта. Роскошные сады, пальмовые и оливковые рощи этого города среди пустыни были уничтожены яростными всадниками, и бесчисленные шатры арабского войска раскинулись на соседних песчаных холмах. Воинственные монахи ордена тамплиеров постились и молились, призывая помощь Бога. Ворота города распахнулись, и в стремительной вылазке во вражеский лагерь тамплиеры проявили такие чудеса храбрости, что Саладин, отчаявшись взять город, снял осаду и вернулся в Египет[68].

В 1162 году папа римский Александр III огласил знаменитую буллу Omne Datum Optimum (лат. «Всякий дар совершенный» или «Всякое даяние благо»), в которой подтвердил привилегии тамплиеров, наделил их дополнительными полномочиями и обеспечил личное покровительство. Булла начинается такими словами:

«Александр епископ, раб рабов Божьих, своим возлюбленным сыновьям Одо, магистру рыцарей Храма, находящемуся в Иерусалиме, и его последователям, и всем братьям.

Каждый лучший дар и каждая совершенная награда приходят свыше, ниспосланные Отцом света, предвечного и неизменного. Поэтому, о возлюбленные чада Господа, мы молим Всемогущего Бога о милости к вашему святому братству, ибо ваш достопочтенный орден прославлен по всему миру. Воистину, хотя по природе вы – дети греха и рабы удовольствий этого мира, но по неизреченной милости Господней вы не остались глухи к проповеди, а, отбросив все земные великолепия и увеселения и отвергнув торные стези, ведущие к смерти, смиренно избрали узкие тропы к вечной жизни. Искренне исполняя долг воинства Христова, вы постоянно носите на груди знак Животворящего Креста. Более того, подобно истинным сынам Израиля и искушеннейшим воинам в божественной битве, воспламененные истинным благочестием, вы воплощаете своими деяниями слово Господне: „Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец“, так что, повинуясь словам великого пастыря, вы готовы не колеблясь сложить жизни за ваших братьев и защищать их от набегов язычников; и вас по справедливости можно назвать святым воинством, ибо вы призваны Господом быть защитниками церкви и сокрушителями врагов Христовых».

После этой преамбулы папа искренне призывает тамплиеров с неустанным рвением следовать своему высокому призванию, защищать Восточную церковь всем сердцем и душой и разить врагов креста Христова.

«Властью Господа и святого Петра, первого из апостолов, мы повелели и утверждаем, чтобы Храм, в котором вы собрались вместе во славу Божью для защиты верующих и укрепления церкви, остался навсегда под защитой и покровительством святого апостольского престола, вместе со всем имуществом, которым вы сейчас по закону располагаете, и со всем, что вы в дальнейшем можете законно приобрести, щедростью христианских королей и князей и милостыней, и пожертвованиями верующих.

И далее, мы здесь провозглашаем, что строгий порядок, который милостью Божьей был установлен в вашем доме, должен неукоснительно соблюдаться, и братья, которые посвятили себя служению всемогущему Господу, должны жить вместе в духовной чистоте и не имея собственности; и исполняя свое призвание в словах и в делах, они должны повиноваться всем приказам магистра или того, кого магистр поставит над ними.

И далее, поскольку главная община в Иерусалиме стояла у истоков вашего священного сообщества и ордена, ее магистр всегда должен рассматриваться как глава и предводитель всех общин и обителей, принадлежащих к ордену. И далее, мы провозглашаем, что по кончине Одо, нашего возлюбленного сына во Христе, и каждого из наследующих ему, никто не может предводительствовать братьями указанной общины, кроме того, кто принадлежит к монашескому и военному ордену и был по всем правилам принят в ваше братство и кто будет избран капитулом единодушно или во всяком случае большинством братьев.

И отныне не дозволяется никакому церковному или светскому лицу нарушать или отвергать обычаи и постановления вашего ордена, принятые магистром и братьями совместно; и те правила, которые были записаны и соблюдаются вами с давних времен, не могут быть изменены, кроме как властью магистра, с согласия большинства капитула.

…Ни один клирик или мирянин да не осмелится требовать от магистра и братьев храмовников клятв, обещаний или других подобных гарантий, которые обыкновенно требуют от мирян.

С тех пор как ваше священное сообщество и религиозное рыцарское служение установлено Божественным Провидением, не следует вам вступать в какую-либо другую общину с намерением вести жизнь более подобающую монахам, ибо Господь предвечный и неизменный не одобряет непостоянства сердца, но желает, чтобы благая цель, избранная однажды, сохранялась до конца жизни.

Сколь много великих людей служили господину власти земной при оружии и в плаще! Сколь много выдающихся людей, вооружившись вместе, храбро сражались в наше время за Благую Весть Господа и в защиту законов Отца нашего; и, омочив руки в крови неверующих в Господа, обрели, после своих бед и трудов в боях этого мира, жизнь вечную! И вы поэтому, одновременно рыцари и монахи, неутомимо исполняйте свой обет, и по словам апостола „Каждый оставайся в том звании, в котором призван“. И мы повелеваем, чтобы братья ваши, если они принесли обеты и были приняты в ваше священное братство и разделили с вами ваше воинское и монашеское служение, не могли вновь вернуться в мир; и никто не вправе, вступив однажды в орден, отказаться от Креста и обычаев вашего братства ради того, чтобы вступить в иной монастырь более строгого или более мягкого устава, без согласия братьев или магистра, или того, кого магистр поставил над ним; и ни одному клирику или мирянину не дозволяется принять или поддерживать его.

И поскольку те, кто является защитниками церкви, должны содержаться за счет церкви, мы запрещаем взимать десятину с вас, идет ли речь о движимом или недвижимом имуществе, или любой собственности, принадлежащей вашему достопочтенному сообществу.

И дабы ничего не было упущено из того, что потребно для окончательного вашего спасения и заботы о ваших душах; и чтобы вы имели больше возможностей слушать божественную службу и приобщаться Таинств в вашем священном сообществе мы повелеваем, чтобы было законно для вас допускать в ваше братство праведных и благочестивых священников столько, сколько вам действительно требуется; и принимать их из любой страны, откуда бы они ни явились, как в вашу главную общину в Иерусалиме, так и во все другие общины и обители, подчиненные ей; требуется, чтобы они не принадлежали ни к какому другому монастырю или ордену, и чтобы вы спросили о них у епископа, если они явились не издалека, но если почему-либо епископ откажет, вы вправе принять их и дать им приют властью апостольского престола.

Если кто-либо из священников, принятых вами таким образом, окажется бесполезным или принесет беспокойство в вашу общину, дозволяется вам с согласия большинства капитула удалить его и дать ему разрешение вступить в любой другой орден или монастырь, где он пожелает служить Господу, и заменить его другими; они должны пройти испытание в один год в вашей общине; и когда год пройдет, если их поведение будет достойно вашего братства и они будут сочтены годными для вашего служения, тогда позвольте им жить в соответствии с вашим уставом и повиноваться магистру, и пусть они получат еду и облачение, и жилье вместе с братьями.

Им, однако, не разрешается принимать участие в совещаниях вашего капитула или в управлении общиной; лишь тогда им дозволяется это, когда вы сами призовете их. Что касается заботы о душах, они вправе заниматься этим лишь в тех случаях, когда от них этого требуют. Более того, они не должны подчиняться никакому человеку, власти или авторитету, кроме вашего капитула, но пусть они слушаются во всех делах и во всех случаях нашего возлюбленного сына во Христе, Одо, и его преемников как своего магистра и епископа.

И далее мы приказываем, чтобы вам дозволялось посылать ваших клириков для рукоположения в сан к любому католическому епископу, угодному вам, и тот, облаченный нашей апостольской властью, пожалует им то, чего они просят; но мы запрещаем им проповедовать с целью получить деньги, или для иных мирских выгод, если только по случайности магистр ордена не повелит сделать это во имя каких-то особых целей. И кто бы из священников ни был принят в ваше сообщество, он должен дать обещание, что будет тверд в своих намерениях, изменит к лучшему свои нравы, что он станет сражаться за Господа во все дни своей жизни и беспрекословно подчиняться магистру Храма; и да поклянется он в этом, возложив на алтарь книгу, в которой все эти установления содержатся.

И далее мы, не ущемляя прав епископов в получении десятины, пожертвований и денег за отпевания, предоставляем вам власть строить частные молельни во владениях, дарованных святому ордену Храма, где вы и ваши помощники и слуги могут проживать; так что и вы, и они смогли бы присутствовать на божественных службах в этой часовне и получать там причастие; ибо было бы неподобающим и весьма опасным для душ братьев, если бы им пришлось смешаться с толпой мирян и оказаться в обществе женщин, по дороге в церковь. Но что касается десятины, все то, что по совету и с согласия епископов вы можете своим рвением вытребовать от клира или мирян, и то, что с согласия епископов вы можете требовать с их собственного клира, мы отдаем вам нашей апостольской властью»[69].

В январе 1162 года папа Александр III обнародовал буллу, обращенную к магистру Бертрану де Бланшфору[70]. Эта булла повторяет приведенную выше и подтверждает вышеперечисленные привилегии, дарованные тамплиерам ранее.

Впоследствии злоупотребление этими привилегиями и покровительством папы привело к конфликтам тамплиеров с церковными властями. На ХI вселенском соборе, более известном как Третий Латеранский собор, состоявшемся в Риме в марте 1179 года, святые отцы предъявили тяжкие обвинения в адрес тамплиеров. «Мы обнаружили, – заявили они, – по частым жалобам епископов, наших товарищей, что тамплиеры и госпитальеры злоупотребляют привилегиями, пожалованными им святейшим престолом; что капелланы и священники их орденов получают приходские церкви без согласия архиепископа; что они совершают Таинства над отлученными лицами и хоронят их со всеми обычными церковными обрядами; что они также злоупотребляют пожалованным братству разрешением служить один раз в году службу в городах, находящихся под интердиктом, и что они принимают мирян в свое братство, с целью обеспечить им те же права и льготы, как если бы они действительно принесли обет».

Чтобы впредь не допускать подобных нарушений, на соборе постановили «запретить военным орденам присваивать десятины приходских церквей без согласия ординария; в церквах, учрежденных не орденом, отныне разрешалось служить только священникам, подчинявшимся епископу диоцеза (епархии)… запретить служить в церквях под интердиктом чаще одного раза в год; не погребать отлученных с почестями и не позволять никому, кроме членов братства, пользоваться привилегиями»[71].

На этом соборе присутствовало несколько епископов из Палестины, архиепископ Кесарии и Вильгельм, архиепископ Тирский, прославленный историк Латинского королевства.

А теперь мы возобновим повествование о главных событиях, в которых орден принимал непосредственное участие.

В 1172 году рыцаря-тамплиера Вальтера дю Мениля обвинили в убийстве, весть о котором взбудоражила Восток. Члены одиозной религиозной секты, предположительно последователи персидских исмаилитов, поселились в горах около Триполи. Они слепо повиновались вождю, которого хронисты крестовых походов называли «горным старцем», предоставив в полное его распоряжение свои тела и души, и тот использовал их в качестве орудий для самых страшных и жестоких убийств, какие знал мир. Христианские и мусульманские писатели того времени с ужасом перечисляют имена прославленных людей, павших от их кинжалов. Члены секты маскировались и меняли внешность всеми возможными способами для достижения своих страшных целей. Их оружием был только маленький кинжал, спрятанный в складках одежды, именовавшийся на персидском языке «хассисин». В результате членов секты также стали называть ассасинами, их предводителя – шейхом ассасинов. Само слово, сохранив свой зловещий смысл, перешло в большинство европейских языков.

Раймонд II, граф Триполи, стал первым христианским правителем, убитым коварными ассасинами. В 1152 году на него было совершено нападение в Тортозе, одной из приморских сеньорий тамплиеров, замке Антартус, в храме Пресвятой Девы, где граф преклонил колени у подножия древнего алтаря. Тамплиеры взялись за оружие, чтобы отомстить, проникли в оплот Старца горы и вынудили его заключить мир на условиях ежегодной выплаты дани в две тысячи золотых в казну ордена.

В девятый год правления короля Амори имам секты наемных убийц шейх Аль-Джабаль Рашид ад-Дид Синан отправил в Иерусалим своего посланника с предложением королю. Он обещал перейти в христианство вместе со своими подданными, если тамплиеры освободят их от выплаты дани. Предложение имама при дворе было встречено с энтузиазмом, посланника чествовали несколько дней, а на прощание вручили подарки и обеспечили надежное сопровождение до границ королевства. Воодушевленный достойный приемом и снабженный милостивым ответом короля, посланник пересек границу и здесь на глазах у собратьев-исмаилитов, ожидавших его на подступах к крепости, был атакован, ограблен и обезглавлен рыцарем-тамплиером Вальтером дю Менилем[77].

Король Иерусалима, справедливо возмущенный таким коварством, собрал баронов королевства на совет в Сидоне, чтобы решить, какая расплата должна последовать за этим неправедным деянием. Было решено, что двое баронов должны отправиться к Одо де Сент-Аману и попросить о выдаче преступника. Надменный магистр Храма велел им сообщить его величеству королю, что члены ордена не подлежат юрисдикции короля и его баронов, что тамплиеры не признают никакой земной власти, кроме власти святого понтифика. Только он достоин карать братьев за правонарушения. Магистр заметил, однако, что преступление не останется безнаказанным. Вальтер дю Мениль арестован и вскорости будет отправлен в Рим в кандалах, но, пока не свершилось правосудие, он запрещает представителям короля вмешиваться в дела ордена.

Вскоре, однако, магистр сменил гнев на милость и перестал столь упорно настаивать на привилегиях братства. Брат Вальтер дю Мениль был доставлен к королю и заключен в одну из королевских тюрем в Тире. О его дальнейшей судьбе сведений нет.

После смерти Нур ад-Дина, султана Дамаска, в 1175 году от Рождества Христова, Саладин стал верховным правителем Египта и Сирии. Во главе огромной армии он оставил Каир, пересек пустыню и вновь поднял знамя Магомета на священной земле Палестины. Его армия состояла из двадцати шести тысяч легковооруженных пехотинцев, восьми тысяч всадников, отряда лучников и копейщиков верхом на верблюдах и восьми тысяч простых солдат. Саладина окружала стража из тысячи мамлюков, одетых в желтые плащи поверх панцирей.

Во время великой битвы за Аскалон в ноябре 1177 года Одо де Сент-Аман, магистр Храма, и восемьдесят рыцарей-тамплиеров у холма Гезер прорвали охрану мамлюков, убили их командира и проникли в шатер правителя. Султан в великой спешке вскочил на верблюда и почти голый бежал в Египет. В результате неожиданной атаки рыцарской кавалерии гвардия Саладина была перебита, а большая часть армии оттеснена в пустыню, где остатки войска понесли серьезные потери от голода, усталости и беспощадного зноя. В Египет вернулась лишь десятая часть армии Саладина.

На целый год в Иерусалимском королевстве воцарился мир, но уже к концу 1178 года Саладин собрал огромную армию в Сирии. Чтобы обезопасить дорогу, ведущую из Дамаска в Акру и Иерусалим, тамплиеры приступили к возведению замка Шастеле – мощной крепости на северной границе Латинского королевства, неподалеку от брода Иакова на реке Иордан, на том месте, где сейчас стоит Джиср банат Якуб (Мост дочерей Иакова).

Узнав о строительстве, Саладин выдвинулся из северной части Сирии, чтобы воспрепятствовать возведению крепости. Король Иерусалима Балдуин IV и все рыцарство Латинского королевства собрались на равнине, чтобы прикрывать тамплиеров и их строителей. Крепость была возведена, несмотря на все усилия неверных, и рыцари поставили в ней сильный гарнизон. Тогда Саладин с удвоенным усердием попытался разрушить твердыню.

По сигналу мусульманских труб защитники ислама ринулись на мстителей Христа. Застигнутая врасплох конница христианского войска бросилась на врага, но во время погони рыцари сильно рассредоточились и пали жертвой быстрых бедуинских всадников. Ударив с флангов, конница иноверцев разгромила и уничтожила практически всю армию Креста.

Тамплиеры, госпитальеры и Раймунд II, граф Триполи, храбро сражались на вершине холма, обороняясь от превосходящего по численности войска врага, однако и на этот раз воины Христа были повержены. Спасся только Раймунд Триполитанский – на исходе битвы с мечом в руках он прорвался сквозь строй неверных и сумел бежать в Тир. Магистр госпитальеров, весь израненный, увидев, что большинство его соратников убиты, переплыл Иордан и укрылся в замке Бофор. Тамплиеры, которые сражались со своим обычным воодушевлением и фанатизмом вокруг стяга с алым крестом, развевавшимся над кровавой схваткой, все были убиты или взяты в плен. Магистр Одо де Сент-Аман попал живым в руки врага[78].

Окрыленный успехом, Саладин вновь осадил крепость, однако стены ее были толстые, а угловые башни мощные и высокие, пробить их было невозможно. К тому же гарнизон крепости, расположившийся в башнях замка, непрестанно осыпал противника градом стрел и снарядов. Саладин приказал сделать подкоп, в сапы заложили деревянные опоры, а затем подожгли их: камни фундамента раскалились, треснули, и стены замка рухнули от собственной тяжести. Огонь перекинулся через крепостные стены, и начался пожар, погубивший крепость и ее защитников.

«Одни тамплиеры, – пишет Абуль-Фарадж, – бросались в огонь и сгорали, другие кидались в Иордан, третьи прыгали со стен и погибали, расшибаясь, или пали от меча врага». Крепость превратилась в руины, и разъяренный султан, как говорят, приказал всех захваченных тамплиеров рассечь надвое, за исключением самых знатных рыцарей, которых отправили в цепях в Алеппо, а затем потребовали за каждого из них большой выкуп[79].

Саладин предложил Одо де Сент-Аману свободу в обмен на освобождение своего племянника, который был пленником тамплиеров, но магистр высокомерно ответил, что считает унизительным подчиняться и не станет подавать подобного примера своим рыцарям, что тамплиер должен побеждать или умирать, и ему нечего предложить в качестве выкупа, кроме пояса и кинжала. Гордый дух Одо де Сент-Амана не вынес тягостей заключения: в октябре 1179 года несговорчивый магистр умер в подземельях Дамаска. Его сменил Арнольд, или Арно, де Торож. С ним будут связаны некоторые важные страницы истории ордена в Европе.

Положение латинских христиан тем временем все ухудшалось. Саладин разбил лагерь возле Тверии, откуда совершал набеги во все части Палестины. Его легкая кавалерия пронеслась по долине реки Иордан на расстоянии дневного перехода от Иерусалима, и вся страна от Баниаса с одной стороны, Бейсана, Бейт-Дженны и Севастии с другой, была была предана огню и мечу. Дома тамплиеров были разграблены и сожжены, замки, принадлежащие ордену, взяты штурмом[80]. Наблус сожжен, а земли вокруг Тверии разорены. И все же неминуемое падение латинской власти было отсрочено благодаря некоторым успехам христианских воинов и умелым действиям полководцев. В 1184 г. начались переговоры о перемирии. Поскольку внимание султана было отвлечено интригами турецких вождей на севере Сирии, и он снова оказался вовлечен в междоусобицы в Месопотамии, он согласился прекратить войну на четыре года, при условии, что христиане заплатят большую сумму денег.

Одним из преимуществ перемирия было обеспечение безопасности Латинского королевства. На великом соборе в Иерусалиме постановили, что патриарх Святого города Ираклий и магистры Храма и Госпиталя должны отправиться в Европу, чтобы заручиться поддержкой западных государей. Суверен Иерусалима более всего рассчитывал на помощь самого могущественного властителя Европы – английского короля[81] Генриха II Плантагенета, который был внуком покойного короля Иерусалима Фулька V и кузеном Балдуина IV, правящего в то время государя. Генрих получил отпущение грехов за убийство святого Томаса Бекета на условиях, что он лично выступит во главе мощной армии на спасение Палестины и за свой счет вооружит две сотни тамплиеров для защиты Святой земли[82].

В 1184 году патриарх Ираклий и два магистра Арно де Торож и Роже де Мулен прибыли в Италию, и, вооружившись письмами папы Урбана III, в которых тот грозил английскому монарху карой небес, если тот не исполнит предписания наложенной на него епитимьи, двинулись в Англию. В Вероне магистр Храма, муж преклонного возраста, заболел и умер[83], а его спутники благополучно высадились в Англии в начале 1185 года, где были приняты королем в Рединге. Пав к стопам английского монарха, с плачем и стенаниями, посланники приветствовали Генриха от имени короля, князей и народа Иерусалимского королевства. Они объяснили цель своего визита и вручили Генриху письма от папы, ключи от Храма Гроба Господня, башни Давида и Священного города Иерусалима и в придачу королевское знамя Латинского королевства[84]. Их красноречивый и патетический рассказ об ужасных набегах Саладина и об отчаянном положении Палестины вызвал слезы у короля Генриха и его свиты[85].

Английский государь ободрил патриарха и его спутников и обещал изложить все дело парламенту, который должен был собраться в первое воскресенье Великого поста.

В ожидании ответа патриарх отправился в Лондон, где был принят тамплиерами в Темпле – главном доме ордена в Британии. В феврале он освятил прекрасный храм Темпла во славу Пресвятой Девы Марии, строительство которого было завершено незадолго до этого[86].

В 1184 году великого магистра Арно де Торожа, умершего по пути в Англию, как было сказано выше, на высоком посту сменил брат Жерар де Ридфор, сенешаль главного дома ордена в Иерусалиме, самый властолюбивый и деспотичный из магистров ордена рыцарей Храма[137].

23 марта, через месяц после освящения патриархом Ираклием церкви Нового Темпла в Клеркенвелле, лондонской обители госпитальеров, состоялся большой совет – заседание парламента, на котором присутствовали все епископы, графы и бароны королевства. Был также Вильгельм, король Шотландии, и его брат Давид, граф Хантингтон, и многие графы и бароны из этой отдаленной земли[138].

Высочайшее собрание было ознакомлено от имени короля Генриха о цели торжественного посольства, прибывшего к нему из Иерусалима. Чистосердечно раскаявшись в тяжком грехе, венценосный грешник обещал исполнить свой обет и принести покаяние – возглавить войско и отправиться во главе его на защиту Святой земли. Однако собравшиеся единодушно заявили королю Генриху, что торжественная клятва, данная им при коронации, была принесена раньше, чем папа наложил на него покаяние; что этой клятвой он обязался оставаться на родине и управлять своими владениями и что, как они считают, более спасительно для души короля защищать свою страну против варварской Франции, нежели разорить ее ради блага далекого Иерусалимского королевства. Они, однако, предложили ему выделить значительную сумму на вооружение войска для отправки на Восток, и побудили собравшихся прелатов и дворян облачиться в одеяния крестоносцев и устремиться в далекую Палестину творить богоугодные дела[139].

Роберт Фабиан в своих трудах процитировал занятный эпизод из хроники английского летописца аббата Джона Бромтона, в котором привел разговор короля с патриархом Ираклием:

«Наконец, король дал ответ и сказал, что не может покинуть свою землю без защиты и оставить ее на гибель и разграбление французам. Но он даст многое из своего имущества тем, кто возжелает отправиться в путь. Не удовлетворившись таким ответом, патриарх заявил: „Нужен нам человек, а не деньги; ибо каждая христианская земля посылает нам деньги, но ни одна не послала государя. И поэтому мы просим государя, которому нужны деньги, а не деньги, которым нужен государь“. Король постарался заверить его в полном содействии, но раздосадованный патриарх обрушился на него с гневной речью: „Ты правил славно, но отныне отречется от тебя Тот, от кого ты сейчас отрекся. Помысли о Нем, что Он дал тебе, и чем ты Ему отплатил: как сперва ты обманул короля Франции, а затем убил святого человека епископа Кентерберийского[140], и наконец отказался защищать христианскую веру“. Король был непреклонен, заявив, что не может бросить свое королевство «оттого, что сыновья мои восстанут против меня в мое отсутствие». На что патриарх ответил: „Немудрено, ибо от дьявола они пришли и к дьяволу пойдут“, чем вызвал сильный гнев короля. Не убоявшись ярости государя, Ираклий воскликнул: „Сделай же со мной то, что с Томасом Бекетом вы сделали. Принять смерть в Англии не меньшая доблесть, чем умереть от рук неверных в Сирии, ибо ты же хуже сарацина!“ – затем сел на корабль и удалился во Францию»[141].

Тем не менее, согласно свидетельству английского хрониста и биографа Генриха II Роджера Ховеденского, в 16 апреля патриарх сопровождал короля Генриха в Нормандию, где был созван совет правителей Франции и Англии для решения вопрос о помощи Святой земле. Оба монарха не скупились на обещания и восторженные речи, но патриарх продолжал настаивать, что его удовлетворит только присутствие короля Англии или одного из его сыновей в Палестине. Непреклонность клирика сослужила ему плохую службу – он не преуспел в своей миссии и возвратился, недовольный и разочарованный, в Святую землю[142].

Когда высокопоставленный прелат вернулся в Иерусалим с вестью о провале миссии, среди христиан Латинского королевства воцарился ужас. Все решили, что истинный Крест, обретенный у персов императором Ираклием, должен был быть утрачен по вине патриарха, носящего то же имя.

Свидетель тех давних событий, уроженец Палестины сообщает нам некоторые любопытные сведения, проливающие свет на жизнь и деяния высокочтимого освятителя церкви Нового Темпла в Лондоне. Он говорит, что Ираклий был необычайно хорош собой, что обратил на себя внимание матери и соправительницы Балдуина IV Иерусалимского королевы-консорт Агнес де Куртене. Она влюбилась в него и сделала его архиепископом Кесарийским. Палестинец сообщает также, что между Ираклием и архиепископом Тира возник конфликт, и чтобы разрешить его, тот отправился к папе в Рим, где был отравлен по приказу патриарха подосланным лекарем.

После возвращения из Рима Ираклий влюбился в жену торговца галантерейными товарами, жившего в Напле, в двенадцати милях от Иерусалима. Он навещал ее очень часто и вскоре после того, как началась их связь, муж ее умер. Тогда патриарх привез ее в Иерусалим и купил для нее прекрасный каменный дом. Жители знали о том, что патриарх открыто живет со своей возлюбленной и имеет от нее детей, и, ежели приезжий спрашивал, кто эта дама в роскошных одеждах и драгоценном уборе, сопровождаемая охраной, ему отвечали – Паския де Ривери, патриархесса.

«Если бы Иисус Христос, – говорит ученый автор, – увидел беззаконие и бесчестие, которые творятся в том самом месте, где он был распят, он бы не потерпел этого».

Орден тамплиеров в этот период был самой могущественной силой на страже королевства. В железных руках великого магистра Жерара де Ридфора была сосредоточена власть над Палестиной, бароны и сам король подчинялись его воле.

В 1185 году, вскоре после возвращения Ираклия в Палестину, доблестный молодой король Балдуин IV умер, сраженный неизлечимым недугом. На престол воссел его малолетний племянник Балдуин V, который был коронован в церкви Воскресения, а затем по-королевски принят тамплиерами в храме Соломона, по старому обычаю[143]. Юный король умер в Акре после правления, продлившегося всего семь месяцев. Тамплиеры перевезли его тело в Иерусалим и похоронили в крипте храма Гроба Господня, в усыпальнице христианских королей.

Великий магистр Храма возвел на престол Сибиллу, мать усопшего монарха, и ее второго мужа Ги де Лузиньяна. Чтобы не допустить захвата власти Раймундом III, желавшим короновать сводную сестру Сибиллы – юную Изабеллу, дочь короля Амори I и Марии Комнины, 20 июля 1186 года Жерар де Ридфор окружил дворец войсками, закрыл ворота Иерусалима и передал регалии патриарху, затем сопроводил Сибиллу и ее мужа в храм Воскресения Христова, где они и были коронованы патриархом Ираклием.

Новый правитель Ги де Лузиньян обладал привлекательной внешностью, но пользовался столь дурной славой, что его родной брат Жоффруа не удержался от восклицания: «Ежели его они сделали королем, меня бы они сделали Богом!»

Противостояние между двумя правящими партиями привело к бесконечным раздорам и распрям; Раймунд, граф Триполи, покинул двор; многие бароны отказались принести присягу, а государство, изнывающее от внутренних раздоров, было неспособно собраться с силами, чтобы отразить агрессию внешнего врага[144].

В это время Саладин старательно укреплял свою власть, объединял сторонников и решительно готовился к отвоеванию Иерусалима, которое давно задумывали мусульмане.

1 мая 1187 года один из сыновей Саладина аль-Афдаль Али ибн Юсуф перешел Иордан во главе семитысячного войска. Великий магистр Храма тотчас же отправил гонцов в ближайшие укрепления и замки ордена, с тем чтобы все боеспособные рыцари как можно скорее явились в его распоряжение. В полночь девяносто рыцарей из крепости Ля-Фев, сорок рыцарей из гарнизона Назарета и многие другие из обители Како собрались вокруг своего предводителя и, сопровождаемые братьями-служителями и легкой кавалерией ордена, и выступили в поход. Объединенное с госпитальерами войско, численность которого не превышала шести сотен воинов, предприняло дерзкую необдуманную атаку против семи тысяч мусульман и потерпело сокрушительное поражение в кровавой битве у родников Кишон близ Назарета. Великий магистр тамплиеров и двое рыцарей пробились сквозь плотные ряды мусульман и бежали. Роже де Молин, великий магистр ордена госпитальеров, был убит.

Жаклен де Майе, маршал ордена храмовников, проявил беспримерную храбрость. Верхом на белом коне, в белом одеянии ордена с кроваво-красным крестом, символом мученичества, на груди; он помчался навстречу смерти с такой яростью, что даже врагам своим внушил невольное восхищение. Он сражался, по сведениям историков крестовых походов, как дикий вепрь, отправив в этот день бесчисленное количество неверных в ад. Раненый, он рухнул среди своих павших товарищей. Оглашая поле боя радостными возгласами, неверные добили его, каждый хотел омыть свой меч в крови героя.

Мусульмане отрезали окровавленные головы от тел тамплиеров и, насадив их на пики, двинулись по направлению к Тверии[145].

Есть еще одно интересное описание событий той поры, посвященное другой группе рыцарей, которые, откликнувшись на зов великого магистра Храма, спешили сплотиться вокруг священных символов их веры: «Преодолев расстояние в две мили, они достигли города Сафет. Было прекрасное утро, но они решили не двигаться дальше, пока не послушают мессу. Они вошли в дом епископа и разбудили его, пояснив, что день уже наступил. Епископ отдал распоряжение, и старый священник облачился для богослужения. После мессы они двинулись вперед. Приблизясь к крепости тамплиеров Ля-Фев, воины увидели, что на подступах к замку разбиты палатки обители Како, они были пусты. Один из братьев-служителей отправился в замок, но и внутри не было никого, кроме двух больных, неспособных объяснить, в чем дело. Затем они двинулись в сторону Назарета и по пути встретили брата Храма, мчавшегося на коне на бешеной скорости. Он сообщил им плохие новости, о том, что главе госпитальеров отрубили голову, так же как и другим убитым братьям ордена; что спаслось только трое – магистр Храма, двое других рыцарей – и что рыцари, которых король разместил в гарнизоне Назарета, были захвачены и убиты»[146].

4 июля 1187 года в великом сражении при Тивериаде, или битве при Хаттине, решалась судьба Иерусалима. Тамплиеры выступили в авангарде христианской армии и первыми атаковали неверных. Войско Саладина, числом более восьмидесяти тысяч конных и пеших, по словам арабского писателя, очевидца событий, накрыло холмы Галилеи, словно огромные волны взволнованного моря. Тот же автор говорит о тамплиерах, выступивших против них на рассвете «с оружием в руках, покрытые тройной кольчугой»: «Воспламененные желанием отомстить за братьев, они двигались навстречу мусульманскому войску с шумом, подобном жужжанию растревоженного роя пчел»[147].

За спиной Саладина было Тивериадское озеро, его пехота стояла в центре, а легкая кавалерия пустынников помещалась на обеих флангах, под командованием Факи ад-Дина. Тамплиеры, как сообщает источник, сражались, словно львы, против неверных, и ничто не могло противостоять их мощному и яростному натиску. «Никогда, – говорит арабский кади, – я не видел более смелой или более мощной армии, и никто не был более опасен для правоверных, чем эти воины».

Саладин приказал поджечь сухую траву и кустарник на склонах холмов Хаттинского Рога, ветер понес едкий дым и пламя в сторону воинов и их лошадей. Огонь и дым усугубили и без того неважное положение христианской армии, томящейся под лучами палящего солнца и отрезанной от источников воды.

Восточные авторы, прославляющие мудрость величайшего мусульманского полководца, сравнивали эту битву с днем последнего суда: «Пыль и дым скрыли лик солнца, день превратился в ночь. Редкие вспышки озаряли толпы сражающихся; тогда можно было видеть плотно сомкнутые ряды вооруженных воинов, то недвижных, как скалы, то летящих по равнине, как грозовые тучи по небу. Сыновья рая и порождения пламенеющей преисподней, – живописали они, – разрешили их ужасную распрю; стрелы свистели в воздухе, словно крылья бесчисленных воробьев, сверкали искры, высекаемые от ударов о доспехи и скрещенных сабель, кровь, бьющая из груди воинов, заливала землю, как дождь с небес… <…> Карающий меч правоверных обратил свою мощь против неверных; верующие в Единого Бога попрали верующих в Троицу, привнеся разорение, запустение и разрушение в ряды ничтожных сыновей крещения!»

Струсивший патриарх Ираклий, который должен был нести Святой Крест перед христианским войском, доверил эту священную обязанность епископам Птолемаиды и Лидды. Сие обстоятельство породило множество мрачных предчувствий среди суеверных воинов Христовых. Распространилась весть, что Раймунд Триполитанский, бежал с поля боя со своими сторонниками и перешел на сторону мусульман. Тамплиеры и госпитальеры были окружены, убиты или взяты в плен. Епископ Птолемаиды погиб, епископ Лидды пленен, а Святой Крест, король Иерусалима и великий магистр тамплиеров оказались в руках сарацин.

«Я видел, – рассказывает секретарь и спутник Саладина, который стал свидетелем этой страшной битвы и не мог сдержать жалости к побежденным, – я видел горы и равнины, холмы и низины, усеянные мертвыми телами. Я видел их поверженные и втоптанные в пыль и кровь знамена. Я видел их отсеченные головы и конечности, почерневшие тела, грудами лежащие одно на другом, словно камни. И пришли мне на ум слова Корана: „Неверный скажет: что я, как не прах?“ <…> Я видел тридцать или сорок человек, связанных вместе одной веревкой. Я видел в одном месте под охраной одного мусульманина две сотни этих прославленных воинов, одаренных необычайной силой, которые брели среди других сильнейших; их могучие плечи поникли; они стояли нагие, опустив очи долу, униженные и жалкие… Поверженные неверные были теперь во власти правоверных. Их король и их Крест были захвачены, тот Крест, перед которым они обнажали головы и преклоняли колени; который они возносили и к которому устремляли свои взоры; говорят, что на этом древе был распят Господь, которому они поклоняются. Они украсили его золотом и драгоценными камнями; они несли его впереди своего войска; все они почтительно склонялись перед ним. Защита его была их первым долгом, и тот, кто бежал с поля боя, бросив его в пустыне, никогда не вкусит мира и покоя в душе. Утрата этого Креста была гораздо горестнее для них, чем пленение короля. Ничто не может утешить их в этом несчастье. Он был их Богом; они простирались во прахе перед ним и пели гимны, подъемля его!»[148]

Среди нескольких христианских воинов, которым удалось избежать смерти в этом страшном столкновении, был великий магистр госпитальеров, который вырвался с поля боя и добрался до Аскалона, но скончался от ран на следующий день. Пленных было так много, что не хватало веревок, чтобы связать их, в дело шли шнуры от палаток, но и их было недостаточно. Арабские авторы сообщают, что при виде убитых можно было подумать, что пленных не было, а при виде пленных – что нет убитых.

Как только битва закончилась, Саладин отправился в шатер, где по его приказанию содержались король Иерусалима, великий магистр тамплиеров Рене де Шатильон.

Этот убеленный сединами барон прославился не только необычайной храбростью и военным умением, но и разбоем и из-за этого стал особенно ненавистен благочестивому Саладину. Несмотря на всеобщий запрет и личное обещание Балдуину IV не грабить мусульманских купцов и паломников, бывалый «наемник» продолжал нападать на торговые караваны, направлявшиеся из Дамаска в Каир, и бесчинствовать на дороге в Мекку, путь в которую проходил через его владения в Трансиордании и его крепость Крак-де-Моав. Саладин давно искал возможность отомстить Рено де Шатильону за его нечестивые деяния.

Султан, войдя в палатку, велел подать побежденным монарху Иерусалима и Великому магистру храмовников ледяной шербет в качестве священного для арабов залога гостеприимства и в знак неприкосновенности пленников. Отпив, Ги де Лузиньян передал чашу де Шатильону, но Саладин не позволил ему даже пригубить. Обвинив барона в вероломстве и бесчестии, он приказал ему немедленно признать пророка, имя которого тот попирал, нападая на паломников, или быть готовым принять заслуженную смерть. Ответ де Шатильона был дерзким, Саладин выхватил ятаган и ударил пленника по плечу, тем самым подав знак стражникам отрубить пленнику голову[149].

Через два дня Саладин хладнокровно разыграл последний акт великой трагедии. Воинственные монахи Храма и Госпиталя, храбрые и ревностные защитники христианской веры и Креста были самыми ненавистными противниками для фанатичных мусульман, и было решено, что каждому пленнику прославленных орденов будет предложена смерть или обращение в магометанство, за исключением великого магистра Храма, за которого был назначен выкуп. И вот в субботу, в час повечерия, мусульмане под предводительством своих прославленных полководцев выстроились в боевой порядок. Мамлюкские эмиры в желтых одеяниях двумя рядами окружили своего повелителя. Под звук священной трубы на возвышенность близ Тверии, именуемую горой Блаженств, откуда открывается пленительный вид на воды прекрасного Тивериадского озера, на скалистых берегах которого Спаситель произнес знаменитую Нагорную проповедь и совершил немало чудес, вывели плененных рыцарей Храма и Госпиталя. Когда последние лучи солнца исчезли за вершинами холмов, их призвали отречься от Христа, признать Аллаха своим Богом, ислам – своей верой, Мекку – своей святыней, мусульман – своими братьями, Магомета – своим пророком. Все как один отказались предать своего Бога и были обезглавлены в присутствии Саладина набожными ревнителями веры – преданными воинами его войска и толкователями Корана. Восточный историк, который был свидетелем этой резни, сообщил, что Саладин наблюдал за исполнением его приказа с улыбкой на лице, и добавил, что некоторые палачи рубили головы столь умело и чисто, что удостаивались восторженного одобрения[150]. «О! – пишет Ома ад-Дин Катеб, – сколь дивным украшением служит кровь неверных на оружии ревнителей истинной веры!»

Если мусульмане выказали незаурядное рвение в уничтожении неверных тамплиеров, то последние продемонстрировали не менее похвальное стремление к мученической смерти от мечей неверных мусульман.

Христиане верили, в соответствии с суеверными представлениями тех времен, что небеса являют свое благоволение в видимых знаках и что в продолжение трех ночей, пока тела тамплиеров оставались непогребенными на поле битвы, небесное сияние разливалось вокруг тел этих святых мучеников[151].

После пленения великого магистра руководство орденом Храма взял на себя великий прецептор Иерусалимского королевства. Он немедленно направил письма всем братьям на Западе с мольбами о помощи и содействии. Одно из этих писем было доставлено брату Жоффруа Фиц-Стефену, магистру Храма в Лондоне:

«Брат Террик, великий прецептор бедного дома Храма, всех его обездоленных братьев и всей обители, теперь, увы! почти уничтоженной. Всем прецепторам и братьям Храма, до кого дойдут эти письма, да будут спасены и помилованы все те, кто устремляет искренние молитвы к тому, кто заставляет Солнце и Луну сиять во славу Его. <…> Многие и великие несчастья по изволению Божию, из-за наших многочисленных грехов настигли нас, и не можем мы от горя открыть их вам, ни в письмах, ни нашей скорбной речью. Горе наше невозможно выразить словами, а только лишь в рыданиях. Вожди неверных, собрав огромное число своих людей, вероломно вторглись в пределы христианских земель, и мы, собрав войска наши, поспешили в Тверию, чтобы остановить их шествие. Враг же, окружив нас среди бесплодных скал, свирепо напал на нас; Святой крест и сам король попали в руки неверных, все войско было изрублено в куски, двести тридцать рыцарей наших были обезглавлены, не считая тех шестидесяти, кто погиб 1 мая. Лорд Реджинальд Сидонский, лорд Балловиус, и я сам с огромным трудом сбежали из этого злосчастного места. Язычники, опьяненные кровью христиан, двинулись на город Акко и взяли его штурмом, а сейчас яростно осаждают город Тир, ни ночью ни днем не ослабляя свирепого натиска. Столь велико их число, что они покрывают, подобно муравьям, всю землю от Тира до Иерусалима и даже до Газы. И только Святой град Иерусалим, Аскалон, Тир и Бейрут оставили они христианам, но большая часть защитников, расквартированных в их гарнизонах, погибла в битве при Тивериаде, у нас нет надежды на спасение их без помощи Небес и скорейшей подмоги от вас»[152].

Саладин, со своей стороны, слал триумфальные донесения халифу. «Аллах и его ангелы, – писал он, – пришли на выручку исламу. Неверные были отправлены в огонь ада! В наших руках оказался крест, вокруг которого они порхали, словно мотыльки вокруг источника света, под сень которого они стекались, который они почитают, как величайшую опору, крест, средоточие и опора их гордыни, их суеверий и их тирании…»[153]

После завоевания тридцати или сорока городов и замков, многие из которых принадлежали ордену Храма, Саладин осадил Священный город. 20 сентября мусульманская армия расположились лагерем на западе от города напротив башни Давида и Дамасских ворот, именуемых христианами вратами Святого Стефана. Орден Храма был обескровлен недавними сражениями, в опустевших стенах обители осталось всего два рыцаря и несколько братьев-служителей.

Спустя две недели осады городские стены, осыпаемые градом снарядов и сотрясаемые ударами осадных орудий, дрогнули. В образовавшийся пролом ринулись воины Саладина, и вскоре над крепостной стеной триумфально взвились десять знамен Пророка. Наутро процессия, состоявшая из королевы Сибиллы, женщин, монахов и священников, шедших босиком, проследовала к Гробу Господню, чтобы молить Сына Божьего спасти собственную гробницу и вотчину от жестокого вторжения. Женщины в знак покаяния и скорби обрезали и развеяли по ветру свои волосы; знатные дамы Иерусалима ради искупления грехов подвергли своих дочерей епитимье, заставив их на Голгофе стоять в купелях, до краев наполненных холодной водой. Но «…Господь наш Иисус Христос, – пишет очевидец, – не изволил услышать ни одной мольбы, ибо низость, стяжательство и разврат, царившие в городе, не позволяли молитве или мольбе дойти до слуха Господа»[154].

2 октября 1187 года, когда город был сдан, тысячи мусульман ринулись в Храм Господень. «Имамы, богословы и толкователи нечестивых заблуждений Магомета, – говорит настоятель из Коггесхолла, переживший осаду Иерусалима, во время которой пострадал от вражеской стрелы, – прежде всего отправились в Храм Господень; неверные называют его Бейт-Аллах, и на него, как на место молитвы и веры, возлагают свои великие надежды на спасение. С ужасающими завываниями они провозгласили закон Магомета и без конца восклицали своими нечестивыми устами: Аллах акбар! Аллах акбар! Они осквернили все приделы Храма: место Сретения, там, где праведный Симеон Богоприимец принял из рук Пречистой Девы Марии Сына Божия; притвор Соломона, где Господь спас женщину, взятую в прелюбодеянии, от побиения камнями. И поставили они стражу, дабы ни один христианин не мог войти внутрь семи атриев Храма, желая опозорить христиан, с громким криком, смехом и шутками они низвергли золотой крест с вершины здания и протащили его на веревках по городу под счастливые крики неверных и плач и стенания последователей Христа»[155].

Когда последнего христианина изгнали с территории Храма, в него торжественно проследовал Саладин, чтобы совершить намаз в Бейт-Аллах, возведенном халифом Умаром. Впереди него шествовало пять верблюдов, нагруженных розовой водой, которую он приобрел в Дамаске[156]. Султан вошел под своды Храма под звуки военной музыки, с развевающимися победными знаменами. Бейт-Аллах – снова был обращен в ислам – посвящен Единому Богу и его Пророку Магомету. Стены и полы его очистили розовой водой; и в святилище была воздвигнута кафедра из резного черного дерева работы искусного резчика Нур ад-Дина[157].

Вот как описаны эти события в послании Генриху II Английскому.

«Знайте же, что Саладин стал хозяином города Иерусалима и башни Давидовой. Сирийские христиане, однако, охраняли Гроб Господень до четвертого дня после дня св. Михаила, и сам Саладин позволил десяти братьям-госпитальерам оставаться в госпитале на протяжении года, дабы заботиться о немощных… Иерусалим, увы, пал. Саладин приказал снести крест с купола Храма, сооруженного на месте Храма Соломона, и в течение двух дней крест прилюдно топтали и таскали по грязи через весь город. Затем он повелел, чтобы Храм Господень вымыли изнутри и снаружи, сверху донизу, розовой водой, и закон Магомета был провозглашен в четырех пределах Храма с громкими криками»[158].

Бахауддин ибн Шаддад, секретарь Саладина, говорит о сдаче Священного града султану как о самом счастливом событии на его памяти, отметив, что Аллах возвратил правоверным великую святыню на двадцать седьмой день месяца Раджаб, в канун священной для всех мусульман ночи, когда пророк Магомет совершил свое чудесное путешествие из Мекки в Иерусалимский Храм и вознесся через семь небес к престолу Всевышнего. Он также описывает священное собрание мусульман в Храме и торжественную молитву; торжествующие выкрики и рукоплескания; голоса, несущиеся к небу, заставляющие священные стены откликаться на звук благодарений и молитв всемилостивому Аллаху. Бахауддин с восторгом описывает свержение золотого креста и прославляет торжество ислама[159].

Саладин вернул прежний облик всему храмовому комплексу, восстановив его в том виде, каким он был во времена первых мусульманских завоевателей Иерусалима. Древняя христианская церковь Пресвятой Богородицы, иначе мечеть Аль-Акса, именуемая латинянами Храмом Соломона, – главная резиденция тамплиеров в Иерусалиме – также была очищена розовой водой и в очередной раз возвращена мусульманам для совершения богослужений. К западу от этого знаменитого здания, как сообщают арабские авторы, возвышалось построенное тамплиерами огромное здание, где они жили, а также зернохранилище и различные службы, которые скрывали значительную его часть. Так как эта пристройка занимала слишком много места, султан приказал ее снести, чтобы высвободить пространство для молящихся. Некоторые новые постройки, воздвигнутые между колоннами внутри здания, были снесены, а полы покрыты богатейшими коврами. «Несть числа светильникам, подвешенным к потолку, – говорит Ибн Алатсир, – стихи Корана снова начертаны на стенах; вновь слышен призыв на молитву. Колокола умолкли. Изгнанная вера вернулась в свое древнее святилище; благочестивые мусульмане вновь преклонили колени перед Богом Единым, и голос имама вновь раздается с минбара, напоминая истинным верующим о воскресении и Страшном суде»[160].

В пятницу после сдачи Священного города воины армии Саладина и толпы правоверных, наводнившие Иерусалим, собрались в Храме Господнем на пятничное мусульманское богослужение. Ома ад-Дин, секретарь Саладина, присутствовавший там, сделал следующую интересную запись по поводу богослужения и хутба, проповеди.

«В пятницу с самого рассвета, – рассказывает он, – все спрашивали, кому султан поручил проповедь. Храм был полон, собравшиеся нетерпеливы, все глаза устремлены на возвышение, уши открыты, чтобы внимать. Сердца наши бились учащенно, и слезы текли по лицам. Отовсюду слышались громкие восклицания: „Сколь прекрасное зрелище! Какое собрание! Счастливы те, кто дожил до воскресения ислама!“ Наконец, султан приказал кади (законоведу) Мохауддину Абульмегали Мухаммеду ибн-Цеки приступить к богослужению. Я тотчас передал ему черное одеяние, которое получил в дар от халифа. Имам взошел на минбар и заговорил. Среди молящихся воцарилась тишина. Его слог был изящен и легок; слова красноречивы и прекрасны. Он говорил о достоинствах и святости Иерусалима, об очищении Храма; он напомнил о молчании колоколов и бегстве неверных священников. В своей молитве он упомянул халифа и султана и завершил обращение главой из Корана, в которой Аллах повелевает быть справедливым и совершать добрые дела. Затем он спустился с минбара и вознес молитвы в михрабе»[161].

Сразу после этого Мухаммед ибн-Цеки произнес проповедь перед мирянами.

«Вознесем благодарность Аллаху, который силой своей воздвиг ислам на руинах многобожия; который управляет всем по воле своей; который разрушил все козни неверных и предуготовил торжество истины… <…> Хвала Аллаху, тому, кто защитил избранных своих; тому, кто ниспослал им победу и увенчал славою, тому, кто очистил свой святой дом от скверны идолопоклонства. <…> Говорю я, что нет Бога, кроме Аллаха единого, высшего и вечного; не рожденного и не сотворенного. Говорю, что Магомет – его слуга, его посланник и пророк – развеял сомнения, посрамил многобожие и опроверг лжеучения…

Вознесите Аллаху благодарение, ибо он препоручил нам этот священный город, после столетнего пребывания его в руках иноверцев. <…> Этот святой дом Господень был построен во славу Аллаха. <…> Это священное место – обитель пророков, кибла, в сторону которого вы обращаетесь, преклоняя колени, место рождения святых, место, где избранные удостоились откровения. Трижды святая обитель, над которой ангелы Божии расправили свои крылья. Благословенная земля, о которой Бог изрек в своей священной книге. В этом доме молитвы Магомет молился с ангелами, предстоящими Аллаху. Сюда обращаются все помыслы после двух святых мест. <…> Это завоевание, о люди, отверзает врата небесные; ангелы радуются, а глаза пророков сияют от радости…»[162]

Ома ад-Дин сообщает нам, что мраморный алтарь и часовня, которые были возведены на священной скале в Храме Господнем, или мечети Умара (Куббат ас-Сахра), был снесены по приказу Саладина, вместе с кафедрой, с которой читали проповеди христианские священники, мраморными статуями и прочими христианскими «мерзостями». Мусульмане с ужасом обнаружили, что из Священной скалы вырубались целые глыбы для отправки в Европу. Саладин велел поставить железное ограждение. Он приказал омыть Храм розовой водой, а его сын амир аль-Малик аль-Афдаль покрыл его великолепными коврами.

После завоевания Саладином Священного города и потери Храма тамплиеры учредили главный дом ордена в Антиохии куда перебрались королева Сибилла, бароны королевства и патриарх Ираклий[163].

О состоянии дел в немногих сохранившихся христианских владениях сразу после завоевания Иерусалима сообщил брат Террик, великий прецептор, сенешаль и маршал ордена Храма, в письме Генриху II, королю Англии: «Братья-госпитальеры пока мужественно сопротивляются сарацинам в замке Бельвуар. Они захватили два каравана и доблестно завладели военным снаряжением и осадными машинами, которые сарацины переправляли из взятой ими крепости Ля-Фев. Карак близ Монреаля и сам замок Монреаль, Сафет, Кракде-л’Оспиталь, Маргат и Кастель-Блан в пределах Триполи и земли Антиохийские все еще сопротивляются Саладину. <…> Со дня Святого Мартина, вплоть до праздника Обрезания Господня, Саладин непрестанно осаждал Тир, ночью и днем, забрасывая его огромными камнями из тринадцати осадных машин. В день св. Сильвестра Конрад, маркиз Монферратский, расставил рыцарей и пеших воинов на городской стене, и снарядив семнадцать галер и десять маленьких судов, с помощью госпитальеров и братьев-тамплиеров вступил в бой с галерами Саладина, и победив их, захватил одиннадцать судов, взял в плен главного адмирала Александрии и восемь других адмиралов, и убил множество неверных… Нескольким галерам удалось уцелеть в бою, но, спасаясь бегством, они сели на мель и по приказу Саладина были подожжены. Саладин в приступе бессильного гнева отрезал уши и хвост своей лошади и проехал на ней перед своей армией. Таково было его прощание!»[164]

Тир доблестно сопротивлялся войскам Саладина, пока не наступила зима, и тогда разочарованный султан, отчаявшись взять город, сжег свои военные машины и вернулся в Дамаск. В то же время были начаты переговоры об освобождении из плена Ги, короля Иерусалима, и Жерара де Ридфора, великого магистра Храма. Одиннадцать, а возможно больше, стратегически важных городов и замков, сохранявшихся у христиан в Палестине, в том числе Аскалон, Газа, Яффа и Наблус, были переданы Саладину в качестве выкупа за этих сиятельных особ.

В начале 1188 года великий магистр Храма с оружием в руках возглавил немногочисленные силы ордена[165].

Христианский мир всколыхнула весть о падении Иерусалима и осквернении святых мест неверными. И вскоре прозвучал призыв к сопротивлению: в октябре 1187 года папа римский Григорий VIII призвал к Третьему крестовому походу. Триста рыцарей и немалый флот немедленно отбыли с острова Сицилия. Тамплиеры запада, способные носить оружие, поспешили из своих прецепторий в порты Средиземноморья и отплыли в Палестину на генуэзских, пизанских и венецианских кораблях.

В 1188 году король Англии направил крупную сумму для обороны Тира. Но, так как осада была снята раньше, чем прибыли деньги, и поскольку Конрад, доблестный защитник города, заявил о своих правах на трон королевства Иерусалимского в пику Ги де Лузиньяну, великий магистр Храма отказался отдать деньги Конраду. Тому оставалось лишь писать письма, полные горьких жалоб, королю Генриху и архиепископу Кентерберийскому[166].

Весной 1189 года великий магистр Храма выступил из Тира во главе вновь прибывших братьев в составе большого войска крестоносцев на осаду Акко (Акры). Победоносный защитник веры, покоритель последователей Креста, не желая терять важный порт, разбил лагерь на Саронских горах, называемых арабами Каруба, и стал готовиться к обороне Акры.

4 октября воины из Европы, горящие желанием показать свою мощь в битве против неверных, пошли в атаку на лагерь Саладина. Великий магистр тамплиеров во главе своих рыцарей и сил ордена, а также большого отряда европейских рыцарей, вставших под знамена тамплиеров, остался в резерве. Христиане стремительной атакой разорвали строй мусульман, однако малоопытные воины Креста вместо того, чтобы сосредоточиться на укреплении позиций, прорвались в шатры султана и предались грабежу. Неверные перешли в наступление под предводительством самого Саладина; и христианское войско было бы уничтожено, если бы не тамплиеры. Стойкие и непоколебимые, они в течение часа отражали бешеный натиск мусульман, прикрывая охваченных паникой крестоносцев. Но прежде чем те перестроились и начали ответную атаку, великий магистр Храма был убит вражеской стрелой. Та же участь постигла маршала ордена Жоффруа Морена. В тот злополучный день на поле боя погибла большая часть братьев[167].

Жерара де Ридфора временно заменил рыцарь-тамплиер брат Вальтер[168]. Никогда еще огонь воодушевления не горел ярче и ожесточеннее, чем во время этой знаменитой осады Акры. Девять крупных сражений с различным исходом произошли близ горы Кармель. В течение первого года осады около ста тысяч христиан погибли от ран, голода и болезней. Однако христианское войско постоянно пополнялось новобранцами из Европы. Саладину удавалось удерживать Акру благодаря флоту, доставлявшему в город провиант и все необходимое, христианские корабли доставляли подкрепление осаждавшим. Борьба казалась нескончаемой[169].

Саладин отдавал все силы в борьбе за дело пророка. Арабские летописцы сравнивают его с матерью, скитающейся в отчаянии в поисках своего потерянного ребенка, львицей, потерявшей львенка. «Под стенами Акры, – говорит его секретарь Бахауддин ибн Шаддад, – я видел его, пораженного жесточайшим недугом, покрытого язвами от пояса до колен, так что он не мог сидеть, а только лежать на своем ложе, когда возвращался в шатер, но все же он всегда оказывался там, где враг был ближе всего, строил войска к битве, объезжал с утра до вечера сперва правое крыло, потом левое, и наконец центр, терпеливо перенося сильнейшую боль… О Всемилостивый Аллах, помилуй его»[170].

Во время этой длительной осады умер патриарх Ираклий[171].

В это же время в Европе готовился Третий крестовый поход. Вильгельм, архиепископ Тирский, появился при французском и английском дворах и в красках описал плачевное положение Палестины все ужасы и скверну, которые творят иноверцы в Священном городе Иерусалиме. Английский и французский короли забыли о личной вражде и договорились сражаться под одним знаменем против иноверцев. К концу мая на второй год осады Акры королевский флот Филиппа-Августа и Ричарда Львиное Сердце триумфально вошел в залив Акры. В период прибытия короля Ричарда тамплиеры вновь остались без великого магистра, и брат Робер де Сабле, храбрый рыцарь ордена, который командовал эскадрой английского флота в походе, был избран великим магистром[173].

Самые знатные и самые доблестные рыцари Европы, прибыв в Палестину, выразили желание сражаться под знаменем Храма. Великий магистр позволил многим светским рыцарям сражаться в рядах военных монахов и даже носить мантию тамплиера с красным крестом на груди во время сражения.

Тамплиеры показывали чудеса отваги и храбрости. «Слава об их чести и святости, – писал Жак Витри, епископ Акры, – как бесценное благовоние, источающее сладкий запах, распространилась по всему миру, и в каждом благочестивом собрании известно об их сражениях и их славных победах над врагами Христовыми, рыцари же из всех уголков земли, герцоги и князья, по их примеру сбросив мирские оковы, отказавшись от суетной жизни и плотских утех ради дела Христова, спешили присоединиться к ним и разделить их святой обет служения»[174].

Утром 12 июля 1191 года, шесть недель спустя после прибытия английского флота, короли Англии и Франции, предводители христиан и турецкие эмиры под зелеными знаменами собрались в шатре великого магистра Храма, чтобы заключить соглашение о сдаче Акры. На следующий день городские ворота были распахнуты перед ликующими воинами Креста. Тамплиеры получили в собственность три квартала в городе со стороны моря, где они основали свой знаменитый Храм, ставший главной резиденцией ордена. Ричард Львиное Сердце поселился в обители тамплиеров, тогда как король Филипп обосновался в цитадели[175].

Когда разозленный английский монарх сорвал знамя эрцгерцога Австрийского с древка и швырнул его в ров, именно тамплиеры встали между оскорбленными немцами и высокомерными англичанами, сохранили мир в христианском войске[176].

Во время путешествия из Мессины в Акру король Ричард наказал Исаака Комнина, самопровозглашенного императора острова Кипр, за оскорбление, нанесенное принцессе Наварры Беренгарии, с которой он был обручен. Король Англии высадился с войском на берег, взял штурмом Лимасол и завоевал весь остров; вскоре после его прибытия в Акру он продал его тамплиерам за триста тысяч ливров[177].

Во время знаменитого похода Ричарда из Акры в Аскалон вдоль берега моря тамплиеры шли в авангарде христианской армии, а госпитальеры замыкали шествие[178]. Огромное войско Саладина отчаянно пыталось преградить им путь, и марш на Яффу стал непрекращающейся одиннадцатидневной битвой. Иногда Ричард Львиное Сердце двигался в авангарде рука об руку с самыми доблестными рыцарями, а тамплиеры прикрывали тылы[179]. Отражая непрерывные атаки неприятеля, христиане несли огромные потери, особенно в лошадях, и это приводило их в отчаяние[180].

И мусульманские, и христианские историки с восхищением сообщают об их подвигах и беспримерном героизме.

«На шестой день, – говорит Бахауддин ибн Шаддад, – султан поднялся на рассвете, как обычно, и услышал от брата, что противник готовится выступать. В ту ночь они заночевали у Кесарии и сейчас одевались и принимали пищу. Второй гонец возвестил, что противник выступил; прозвучал наш боевой барабан; все поднялись по тревоге, султан вышел, и я сопровождал его. С отборными воинами он окружил вражескую армию и подал сигнал к атаке… <…> Грудь и спина их пеших воинов были защищены кусками ткани, свитой кольцами, наподобие кольчуги. Я собственными глазами видел нескольких воинов, у которых не одна и не две, а десять стрел торчало из спины! И все же они шли вперед спокойно и радостно, без малейшего волнения!»[181]

Необходимо было воодушевить и поддержать мужество христианских воинов. Как-то армия остановилась на ночлег, и солдаты готовились ко сну, из центра лагеря донеслось громкое: Adjuva Sepulchrum Sanctum! («Спасем Гроб Господень!») Эти слова, повторяемые предводителями вновь и вновь, отзывались в сердцах воинов»[182].

Тамплиеры и госпитальеры, которые были хорошо знакомы с местностью, ночью отправлялись на поиски провианта и фуража. Они объезжали окрестности в сопровождении туркополов и возвращались в лагерь под утро с добычей – волами, овцами и провизией[183].

В долине возле Рамлы, когда тамплиеры шли в авангарде христианского войска, Саладин совершил последнюю отчаянную попытку остановить их продвижение. Так началась одна из величайших битв эпохи. Джеффри де Винсоф, биограф и спутник короля Ричарда в этом походе, дает яркое и восторженное описание движения многочисленного мусульманского войска по обширной долине в окрестностях Яффы и Рамлы. «Со всех сторон, сколько мог охватить взор, от морского побережья до гор, ничего не было видно, кроме леса копий, среди которых развевались бесчисленные знамена. Дикие бедуины[184], сыны пустыни, верхом на арабских лошадях, молниеносно пронеслись по бескрайней равнине, воздух стал темным от тучи стрел, копий и снарядов. Яростные и жестокие, со страшными лицами чернее сажи, они беспрерывно атаковали воинов-христиан, стараясь пробить брешь в плотном строю крестоносцев. Они сражались с жуткими криками и воем, которые, вместе с пронзительным звуком труб, горнов, цимбал и литавр создавали шум, подобный небесному грому».

Бой начался на левом фланге у госпитальеров, больше других пострадавших от обстрела сарацинских лучников. Вынужденные ввязаться в бой первыми, иоанниты бросились на правый фланг неприятеля, несмотря на запрет Ричарда Львиное Сердце. Он-то планировал атаковать войско Саладина одновременно, единым фронтом. Вслед за госпитальерами приняли бой и другие рыцари. Резкий переход крестоносцев от защиты к свирепой атаке пробил брешь в рядах иноверцев. Их правый фланг, не имея возможности отступить, был смят стремительным натиском христиан и в конце концов полностью уничтожен. Левый фланг также был атакован. Благодаря личной храбрости Ричарда христиане одержали победу. Ярость короля была такой сильной, что он прорубил просеку в рядах сарацинов, заполнив ее их телами.

Саладин с большими потерями был вынужден отступить, но сдаваться не собирался. Приказав не опускать знамен и не прекращать бить в литавры, он собрал свое рассредоточенное войско и ушел в Рамлу, где приготовился защищать дорогу на Иерусалим.

Когда битва закончилась, тамплиеры и госпитальеры отправились на поиски Жака д’Авена – одного из самых доблестных рыцарей и друга короля Ричарда. Его мертвое тело они положили на древки копий и принесли в лагерь под горестные причитания братьев[185].

В ноябре того же года во время очередной вылазки в поисках провианта тамплиеры были окружены превосходящими силами неприятеля – количество всадников достигало четырех тысяч человек. Им на помощь был отправлен Роберт де Бомон, 4-й граф Лестер, однако и он попал в засаду со своими рыцарями. Если бы сам Ричард не подоспел к месту событий со своим знаменитым боевым топором, никто бы не спас тамплиеров от неминуемой смерти[186].

Благодаря доблести и отваге короля Ричарда христианам удалось отбить город Газу – древнюю крепость ордена Храма, который был захвачен Саладином вскоре после битвы при Тверии. Крепость восстановили, и в ней остался гарнизон тамплиеров.

По мере продвижения армии крестоносцев Саладин отступал в сторону Иерусалима, а авангард тамплиеров достиг селения Рамла.

В канун дня Святых Невинных Младенцев Вифлеемских сборный отряд тамплиеров и госпитальеров предпринял ночную вылазку за провиантом; они пересекли горную цепь в направлении Иерусалима и на рассвете вернулись в Рамлу с двумя сотнями волов[187].

Когда пришло время размещаться по зимним квартирам, тамплиеры обосновались в Газе, а король Ричард и его армия расположились неподалеку в городе Аскалон, стены и дома которого были восстановлены и укреплены английским королем в течение той зимы. Пока войско собиралось с силами, была достигнута договоренность между тамплиерами, королем Ричардом и Ги де Лузиньяном – королем без королевства – о передаче тому острова Кипр, который ранее был продан Ричардом ордену Храма. В соответствии с договором Ги де Лузиньян стал владетелем острова и обладателем императорского титула[188].

Когда закончился сезон дождей, христианское войско снова выступило в поход. Армия крестоносцев была всего в одном дне пути до Священного города, когда был созван высочайший совет, в который вошли пять тамплиеров, пять госпитальеров, пять восточных христиан и пять западных крестоносцев. Иерусалим был близок, но тамплиеры и госпитальеры настоятельно не советовали королю Ричарду идти на Священный город, несмотря на жгучее желание вернуть древние святыни. Шансы на успех были ничтожно малы, ибо у них не было осадных орудий, и даже материалов для их постройки, так как Саладин приказал вырубить все деревья в окрестностях Иерусалима.

Умудренный опытом английский король и сам не собирался брать город в осаду и потому последовал советам тамплиеров и госпитальеров, которые в любом случае лучше его знали страну и особенностями ведения войны в Палестине. и отказался от этой рискованной экспедиции[189].

В июне 1192 года тамплиеры вместе с Ричардом напали на большой египетский караван. С добычей: четыре тысячи семьдесят верблюдов, пятьсот коней, провиант, палатки, оружие и одежду, большое количество золота и серебра, – они вернулись в Акру. Саладин попытался отбить караван, но, потерпев неудачу, осадил Яффу. Тамплиеры поспешили на выручку осажденным по суше, а король Ричард с двумя тысячами воинов – морем. Они прибыли в гавань Яффы 1 августа. Город удалось отстоять ценой многочисленных доблестных подвигов. Эта военная кампания закончилась подписанием договора, согласно которому христиане получили право посещать Иерусалим как паломники. Тир, Акко и Яффа и все побережье между ними были сохранены за христианами при условии, что укрепления Аскалона будут снесены[190].

После заключения договора Ричард Львиное Сердце горел желанием как можно скорее вернуться в свои владения. Ему было необходимо пересечь Европу неузнанным, потому что слишком много было у него врагов, которые искали случая, чтобы расправиться с воинственным королем. Ричард договорился со своим другом Робером де Сабле, великим магистром, что покинет Палестину на одной из галер ордена в мантии рыцаря-тамплиера и доберется до одного из портов Адриатики. В это же время королевский флот с королевой Беренгарией на борту проследует в Великобританию через Гибралтарский пролив.

В ночь на 25 октября король Ричард отплыл в сопровождении Бодуэна де Бетюна и еще трех доверенных лиц, а также четырех верных тамплиеров[191]. Однако одежда, в которой он пытался быть неузнанным, не защитила его от коварной мести эрцгерцога Австрийского.

Ричард Львиное Сердце был одним из многих благотворителей ордена Храма. Помимо прочего, он даровал братии манор Кэлоу с различными правами и привилегиями[192].

В 1193 году после смерти доблестного рыцаря и достопочтенного брата Робера де Сабле пост великого магистра принял арагонский рыцарь Жильбер Эрайль, до этого занимавший пост великого прецептора Франции[193]. Тамплиеры, чтобы вернуть и укрепить свои владения в Палестине, начали возведение нескольких мощных крепостей, величественные руины некоторых из них сохранились до наших дней. Самым известным из них был Шато-Пелерин (Замок Паломника) – форт на мысу Атлит[194], на дороге вдоль побережья между Акко и Иерусалимом.

Сперва на этом месте тамплиеры воздвигли башню и разместили в ней гарнизон, который защищал паломников на опасном на пути через перевал в горах, выходящих к побережью. Узкий скалистый мыс Атлит, который вдается в море в нескольких милях от подножия горы Кармель, был превращен в укрепленный лагерь. Двойная зубчатая стена, окружающая лагерь была соединена неприступными бастионами и оснащена всеми видами оружия. Тамплиеры воздвигли две гигантские башни в сотню футов в высоту и семьдесят четыре фута в ширину. В обширном внутреннем пространстве крепости располагался дворец для великого магистра и рыцарей, церковь, дома и службы для братьев-служителей и наемных солдат, а также пастбища, виноградники, фруктовые сады и пруды, в которых водилась рыба. С запада стены замка плещется соленое море, внутри имеются источники пресной воды. Гарнизон замка в военное время насчитывал четыре тысячи человек[195].

Величественные руины этой знаменитой крепости до сих пор видны на берегу, в нескольких милях к югу от Акры. Левантийцы называют ее Кастель-Пеллегрино. Эдуард Пококк, английский востоковед и исследователь ислама, описывает его как «грандиозный и столь умело построенный замок, что его можно считать одной из главных достопримечательностей в этих краях». «Он окружен, – сообщает Пококк, – двумя стенами пятнадцати футов толщиной, внутренняя стена с восточной стороны не менее сорока футов высотой, а внутри, по-видимому, были возведены разнообразные строения. Служебные постройки крепости, вероятно, находились в западной части крепости, где я видел очаг, диаметром в пятнадцать футов. В крепости сохранились руины изящной высокой десятигранной церкви в готическом стиле: две пятигранные капеллы выстроены близ восточной стены церкви, между ними третья капелла, пристроенная к основному зданию, в которой, вероятно, размещался главный алтарь»[196].

Чтобы рассказать о всех подвигах тамплиеров и всех событиях, связанных с орденом, придется изложить всю историю Латинского королевства в Палестине, которое после ухода Ричарда Львиное Сердце просуществовало еще девяносто девять лет благодаря усилиями тамплиеров и госпитальеров.

Ни одно важное сражение с неверными не обходилось без деятельного участия тамплиеров, и всякий раз, когда слышались мусульманские литавры, боевые рожки тамплиеров принимали вызов.

Великого магистра Жильбера Эрайля сменил Филипп де Плессье, рыцарь из знатного анжуйского рода[197].

Теперь необходимо упомянуть о нескольких событиях, связанных с орденом Храма в Англии.

Брат Джоффри Фиц-Стефен, который был магистром храмовников в Лондоне во время освящения церкви Темпла патриархом Иерусалима, умер вскоре после захвата Священного города султаном Саладином. Его место занял брат Эймери де Сент-Мор, засвидетельствовавший в 1203 году дарственную короля Иоанна[198], пожаловавшего приданое молодой королеве, прекрасной Изабелле Ангулемской.

Филипп-Август, король Франции, отдал на сохранение в парижский Тампль огромную сумму денег, золото и серебро, а сокровища Иоанна, короля Англии, хранились лондонском Темпле[199]. Сам король зачастую неделями жил в лондонской резиденции тамплиеров, и многие из его указов и постановлений наместникам, шерифам и бейлифам подписывались именно там.

Приказ о сосредоточении английского флота в Портсмуте в целях предотвращения угрозы французского вторжения, инициатором которого стал папа Иннокентий III, вышел из Темпла, так же как и соглашение между королем и графом Голландии о предоставлении войска в случае высадки французов[200].

Тамплиеры принимали активное участие во всех переговорах и совещаниях между слабохарактерным королем и властным римским понтификом. Два брата ордена были отправлены королем Иоанном к папскому легату Пандульфу, дабы договориться о переговорах по поводу снятия с Англии интердикта, по результатам которых король покорился папе и признал себя его вассалом, обещав выплачивать крупную сумму ежегодно.

По настоятельному совету тамплиеров, король Иоанн направился к прецепторию Темпл-Юэлл, неподалеку от Дувра, где встретился с наместником папы Пандульфом, прибывшим из Франции. И слабовольный король, владетель Англии и Ирландии, под страхом войны с Францией вынужден был покориться воле «Всевышнего, святых апостолов Петра и Павла, святой Римской церкви, матери нашей, ее владыки, папы Иннокентия III, и его католических преемников во отпущение всех своих грехов и грехов всех подданных его, как и живых, так и мертвых»[201].

На следующий год король Иоанн указом повелел истребить еретиков в Гаскони, о чем был оповещен сенешаль этой провинции[202]. Примерно в это же время тамплиеры стали посредниками в переговорах между королем Иоанном и его невесткой благородной, красноречивой и прекрасной Беренгарией Наваррской, молодой вдовствующей королевой, супругой Ричарда Львиное Сердце[203]. Именно тамплиеры в Англии вели финансовые тяжбы с королем от имени леди Беренгарии. Когда ей выплатили часть содержания, положенного вдовствующей королеве, она оставила эти деньги на хранение в Новом Темпле. В 1215 году после смерти короля Иоанна, Генрих III унаследовавший трон по настоянию тамплиеров выплатил долг отца – четыре тысячи фунтов – и назначил Беренгарии ежегодное содержание[204].

Иоанн постоянно жил в Темпле, когда по требованию баронов Англии он был вынужден подписать Великую хартию вольностей. Матвей Парижский рассказывает, что бароны заявились в резиденцию храмовников в Новый Темпл в Лондоне, «настроенные весьма решительно, в полном вооружении, и потребовали возвращения свобод и законов короля Эдуарда, для себя, королевства и церкви Англии»[205].

Король Иоанн был щедр по отношению к ордену. В 1215 году он пожаловал братству остров Ланди, в устье реки Северн; маноры Рэднедж в Бакингемшире и Хэрвуд в Херефордшире, а также дал тамплиерам множество привилегий[206].

Великого магистра Филиппа де Плессье сменил брат Гильом де Шартр. Сведения об этом есть в письме к папе, датированном ноябрем 1217 года:

«Достопочтенному отцу во Христе, Божьей милостью верховному понтифику святой Римской церкви Гильом де Шартр, смиренный магистр бедного ордена Храма, выказывает все должное почтение и припадает к его ногам.

Этим нашим письмом спешим сообщить вам, ваше святейшество, о положении в Святой Земле, которую Господь освятил своей кровью. Знайте же, что в то время, как отправлялись письма сии, великое число паломников, отмеченных знаком Животворящего Креста, прибыли в Акру из Германии и других частей Европы. Великий султан Египта Сафадин, оставался в границах своих владений, не смея никоим образом тревожить нас. Приезд короля Венгрии, и герцогов Австрии и Моравии, а также только что полученные известия о скором прибытии кораблей из Фрисландии сильно встревожили его. Никогда не были язычники столь слабы, как в настоящее время, и да содеет Всемогущий Господь, о святой отец, чтобы слабели они день ото дня. Но мы должны сообщить вам, что в этих краях кукуруза, ячмень и все необходимые для жизни припасы подходят к концу. В этом году урожай не оправдал ожидания наших землепашцев и виноградарей и почти полностью пропал. Местные жители ныне могут рассчитывать лишь на зерно, привозимое с запада, но еще очень мало иноземного зерна было получено; и в добавление к нашим трудностям почти все наши рыцари остались без лошадей. И у нас нет других лошадей вместо павших. И поэтому крайне важно, святый отче, оповестить тех, кто изъявил желание принять Крест, о нашем стесненном положении, чтобы они сами позаботились о хлебе и лошадях.

До приезда короля Венгрии и герцога Австрии мы вознамерились взять Наблус, однако предводитель сарацин Корадин был готов к нашему нападению и не отдал Наблуса, а потому мы все сейчас полны решимости предпринять экспедицию в Египет, чтобы разрушить их оплот – город Дамиетту, а оттуда пойдем на Иерусалим…»[207]

В мае 1218 года состоялась достопамятная экспедиция в Египет. Галеры тамплиеров вышли из Акры и спустя три дня бросили якоря в устье Нила. В составе мощной армии крестоносцев они осадили аванпост Египта – богатый город Дамиетту (совр. Думьят).

Вскоре после их прибытия разразилась чума, которая и свела в могилу Гильом де Шартра[208]. Его сменил бывалый воин, брат Пьер де Монтегю, рыцарь из Арагона, великий прецептор ордена в Испании[209].

Жак де Витри, епископ Акры, который сопровождал тамплиеров в этой экспедиции, с восхищением описывает их великие подвиги и грандиозные сражения на Ниле, в одном из которых большое судно тамплиеров утонуло и все, кто был на борту, погибли. Также он описал нападение на лагерь христиан, раскинувшийся на западном берегу Нила, в начале ноября 1219 года, когда противник прорвался сквозь рвы и частокол и обратил защитников лагеря в бегство.

«Торжествующие боевые выкрики наступающих сарацин, – пишет он, – были слышны со всех сторон, паника и смятение охватили расстроенные ряды христианского войска, когда великий магистр и братья Храма предприняли отчаянную атаку и смело ринулись на неверных. Дух Гедеона вел тамплиеров, и армия, следуя их примеру, храбро вступила в сражение. <…> Так Господь в тот день, через доблесть тамплиеров, спас тех, кто уверовал в него»[210].

Сразу после завершения осады Дамиетты (с 4 на 5 ноября 1219 года) великий магистр ордена Храма вернулся в Акру, чтобы отбить вторжение султана Дамаска аль-Муаззама, войска которого нарушили границы Святой земли, о чем он сообщил в письме к епископу Или в Кембриджшир:

«Брат Пьер де Монтегю, магистр рыцарей Храма, преподобному брату во Христе по благодати Божией епископу Или, с пожеланиями доброго здоровья. Сим письмом мы сообщаем вам, отче, о претворении долга нашего перед Господом Иисусом Христом, после взятия Дамиетты и крепости Танис».

Великий магистр описывает различные военные операции, сообщает о том, что сарацины снарядили множество галер для перехвата поставок провианта и другой помощи из Европы, о том, что флот тамплиеров, состоящий из нескольких галер, галиотов и других парусных судов храбро отражает атаки и освобождает воды близ христианских владений от судов под басурманскими флагами. Он утверждает, что султан Дамаска вторгся в Палестину, разграбил окрестности Акры и Тира, отважился раскинуть палатки прямо перед Замком Паломника и захватил Кесарию. «Ежели нам не будет оказана должная помощь, коию мы ожидаем следующим летом, – говорит он, – то все наши завоевания, а также земли, приобретенные нами за прошедшие века, окажутся в весьма затруднительном положении. Мы сами и другие в этих местах столь обнищали из-за больших потерь, в кои ввергло нас исполнение дела Христова, что не сможем действовать как должно, если в скором времени не получим вспомоществования от истинно верующих.

Писано в Акре, в день XII перед октябрьскими календами 1222 года от Р. Х.»[211].

Когда войска султана Дамаска были отбиты и оттеснены за пределы христианских владений, великий магистр вернулся в Дамиетту, чтобы лично контролировать подготовку похода на Каир. Результаты этой неудачной военной кампании описаны в письме к брату Алану Мартелу (Alanus Marcelli), прецептору Англии и магистру Храма в Лондоне:

«Брат Пьер де Монтегю, скромный предводитель воинов Христовых, нашему наместнику и возлюбленному брату во Христе, Алану Мартелу, прецептору Англии.

Доныне у нас были для вас благоприятные известия, чтобы сообщать вам об отчаянных стараниях наших во имя Иисуса Христа, теперь же – нет! Столько мы претерпели неудач и бедствий в земле Египетской за грехи наши, что нет у нас иных вестей, кроме плохих.

После захвата Дамиетты наше войско пребывало некоторое время в бездействии, и это вызывало частые нарекания и упреки у восточных и западных христиан. Наконец, после праздника Святых апостолов, легат святейшего папы и все наши воины Креста выступили в поход по суше и по Нилу и без происшествий добрались до того места, где стоял лагерем султан, во главе огромной армии врагов Креста. Река Танис, приток великого Нила, протекала между лагерем султана и нашими силами, и не имея возможности перейти эту реку вброд, мы поставили палатки на ее берегах и стали готовить мосты для переправы. Тем временем начался ежегодный разлив Нила, вода стремительно поднималась. Султан велел провести свои галеры и галионы по древнему каналу ниже наших позиций и перекрыл нашим судам выход на большую воду, тем самым отрезал нас от Дамиетты. <…>

Нам ничего иного не оставалось, как вернуться. Султаны Алеппо и Дамаска, два брата султана, многие вожди и цари язычников, каждый со своим войском, прибыли на помощь противнику и попытались отрезать нам пути к отступлению по суше. Ночью мы выступили, но неверные разрушили дамбы на Ниле, вода хлынула по нескольким неизвестным руслам и старым каналам и окружила нас со всех сторон. Мы потеряли все наши припасы, многие из наших воинов были сметены стремительными потоками воды, и дальнейшее продвижение нашего христианского войска было приостановлено. Вода продолжала заливать нас, и в этом страшном наводнении мы потеряли всех наших лошадей со сбруей, мулов с поклажей, обозы, провиант, снаряжение – все, что мы имели. Сами мы не могли ни наступать, ни отступать – не знали, куда деться. Мы не могли сразиться с египтянами оттого, что нас разделяло огромное озеро, которое образовалось между нами. Без продовольствия и всего самого необходимого мы были пойманы среди вод, как рыба в сеть, мы ничего другого не могли сделать, как пойти на переговоры с султаном.

Мы договорились сдать Дамиетту и отпустить всех пленных, заключенных в Тире и Акре, при условии, что султан вернет нам Древо Истинного креста и освободит пленных, которых он удерживает в Каире и Дамаске. Мы с несколькими людьми были избраны всем войском объявить жителям Дамиетты об условиях, поставленных нам. Они крайне не понравились епископу Акры, канцлеру и тем, кто хотел удержать город. Этого желали и мы, ибо нет ничего прискорбнее, чем сдать иноверцам завоеванный город, уж лучше сдаться в вечный плен к кафирам. Но обсудив тщательно все способы защиты и не найдя ни людей, ни денег для обороны города, мы были вынуждены принять требования султана, который, взяв с нас клятву и заложников, согласился на восьмилетнее перемирие.

Султан сдержал свое слово, и в течение пятнадцати дней, пока шли переговоры, снабжал наших солдат пищей, зерном и всем необходимым для жизни.

Скорби о наших несчастьях, молим тебя о милости облегчить наши страдания настолько, насколько это в твоих силах. Прощай»[212].

Брат Алан Мартел, которому было адресовано вышеприведенное письмо, сменил на посту брата Эймери де Сент-Мора и возглавлял орден в Англии в течение шестнадцати лет. Он также был доверенным лицом короля Генриха III в различных важных переговорах. Во времена его магистерства в Лондоне Реджинальд, король острова Мэн, поддавшись уговорам легата Пандульфа, передал остров в руки папы и его католических преемников, сделав его владением Римской церкви.

В начале правления Генриха III тамплиеры в Англии, кажется, были в плохих отношениях с королем. Генрих жаловался на них папе, и тот издал в 1223 г. буллу «О смирении гордыни тамплиеров», в которой утверждал, что его дорогой сын во Христе Генрих, прославленный король англичан, жаловался ему на тамплиеров, противозаконно захвативших часть королевских владений; они, кроме того, помещали свои кресты на монастырях, им не принадлежащих, в результате чего те не исполняли своих обязанностей перед короной; отказывались платить пошлины в королевских манорах и втягивали бейлифов и королевских чиновников в тяжбы, которые вели назначенные ими же судьи.

Папа поручил двум аббатам расследование это дело для подготовки к судебному разбирательству[213], но тамплиеры, не дожидаясь суда, примирились со своим государем.

28 апреля 1224 года король Генрих призвал магистра ордена, брат Алана Мартела, чтобы тот устроил переговоры о перемирии между ним и королем Франции. Король Англии в то время жил в Темпле, поскольку верительные грамоты были подписаны именно там, в присутствии архиепископа Кентерберийского, нескольких епископов и Хьюберта де Бурга, главного юстициария[214]. Через год тот же Ален Марсель был послан в Германию, где он организовывал брачный союз короля Генриха и дочери герцога Австрийского[215].

В этот период братья Хьюго де Стоктон и Ричард Рейнджер, рыцари обители Нового Темпла в Лондоне, стали хранителями королевской сокровищницы в Тауэре, Ричард также был назначен доверенным распорядителем денег, которые ежегодно платил король графу Фландрскому. Ему же Генрих III поручил крупную сумму денег, из которых было велено выплатить десять тысяч марок императору Константинополя[216].

Среди множества щедрых дарителей ордена Храма в этот период числится Филипп II, король Франции, который пожертвовал сто тысяч фунтов великому магистру тамплиеров[217].

Великого магистра Пьера де Монтегю сменил брат Арман де Перигор[218]. В годы его управления орденом, в 1236 году, Вильгельм де Монсеррат, прецептор ордена в Антиохии, «стремясь расширить христианские владения во славу Господа Иисуса Христа», взял в осаду крепость кафиров Дарбсак на границе Сирии и Киликии. Гарнизон крепости оказал мощное сопротивление, но тамплиеры не отступили перед превосходящей силой, в результате войско было окружено и разгромлено. Погибли сотни рыцарей Храма, триста арбалетчиков, множество пехотинцев. Балканфьером (знаменосцем) в той битве был английский рыцарь-тамплиер по имени Реджинальд д’Аржантон, отличившийся необычайную доблесть в той жестокой битве. Израненный, истекающий кровью, он упорно вздымал боевой Босеан в самой гуще битвы, пока не упал замертво на груду тел погибших товарищей. Де Монсеррат, прежде чем его убили, «отправил в ад шестнадцать неверных»[219].

Как только до английских тамплиеров дошла весть об этом поражении, они вместе с госпитальерами незамедлительно направили помощь своим братьям. «Тамплиеры и госпитальеры, – говорит Матвей Парижский, – с нетерпением ожидали возможности отомстить за кровь своих братьев, с беспримерной страстью пролитую за дело Христа. Госпитальеры поручили брату Теодору, своему приору, храбрейшему воину, возглавить отряд рыцарей и наемных солдат, посланный вместе с несметными сокровищами, в помощь Святой земле Подготовившись должным образом, они выдвинулись из обители госпитальеров Клеркенвелл в Лондоне и прошествовали через весь город с поднятыми вверх копьями, вооруженные щитами, под развевающимися знаменами. Они с большой торжественностью вступили на мост, и толпа собравшихся благословляла их. Братья же, с непокрытыми головами, кланялись людям и поручали себя их молитвам»[220].

В то время как на Востоке тамплиеры доблестно сражались за Крест с неверными, один из братьев ордена, советник короля, по имени Джеффри, проявил рвение в борьбе с иноверцами дома, в Англии, организовав свирепые преследования и изгнание евреев. Согласно Матвею Парижскому, он хватал и бросал в темницу несчастных иудеев, отбирая у них огромные суммы денег. Его злокозненные деяния не остались безнаказанными: вскоре брат Джеффри впал в немилость и ему запретили являться на глаза королю. Той же участи не избежал рыцарь-тамплиер брат Роже, казначей короля[221].

Годы, когда орден возглавлял Арман де Перигор, знаменательны тем, что именно в это время по соглашению с неверными священный город снова перешел к христианам. Вернулся патриарх и все духовенство, церкви были восстановлены и освящены. Тамплиеры и госпитальеры пустили в дело все свое богатство, чтобы восстановить крепостные стены.

Великий магистр тамплиеров так описывал это радостное событие Роберту де Сэнфорду, прецептору Англии и магистру тамплиеров в Лондоне:

«Брат Арман де Перигор, смиренный магистр бедных рыцарей Храма, возлюбленному брату во Христе, Роберту де Сэнфорду, прецептору в Англии, да спасет тебя Господь.

Всякий раз, когда есть возможность отправить письмо или весточку с посыльным, мы не упускаем возможность поведать братьям нашим о положении дел в Святой земле и поделиться мыслями о будущем, ибо таков наш долг. Спешим сообщить, что после нашей великой победы над султаном Египта и Нассром, его сторонником и пособником, великим гонителем христиан, они были вынуждены заключить перемирие, обещав вернуть последователям Иисуса Христа все земли по эту сторону Иордана. Мы отправили некоторых из наших братьев, самых благородных и скромных, в Каир, чтобы обсудить с султаном эти вопросы».

Затем великий магистр поведал о том, как проходили переговоры о сдаче Священного города и большей части Палестины воинам Христа.

«…К радости ангелов и людей, – продолжает он, – в Иерусалиме христиане сейчас живут спокойно, все иноверцы изгнаны. Святые места вновь освящены и очищены прелатами церквей, и там, где имя Господа не призывали пятьдесят шесть лет, ныне, благословен Господь, ежедневно свершаются святые Таинства. Для верующих во Христа вновь открыт доступ к святыням, и нет сомнения, что в этом счастливом и благополучном состоянии мы могли бы еще долго оставаться, если бы наши восточные христиане отныне зажили в большем согласии и единодушии. Но воистину мы не можем оборонять сколько-нибудь долгое время территории и крепости, которые сейчас принадлежат нам, от могущественного султана Египта, если Христос и его верное воинство не окажут нам всестороннюю поддержку»[222].

Вскоре после возвращения христианам Священного города его посетил Джамал ад-Дин ибн ал-Кифти, арабский историк, визирь Айюбидов в Алеппо. «Я видел, – пишет он, – монахов и священников Храма Господня. Я видел чаши с вином для жертвоприношения. Я вступил в мечеть Аль-Акса (храм Соломона) и увидел колокол под сводом купола. Обычаи и церемонии мусульман преданы забвению; призыв к молитве не раздается более. Неверные возобновили прилюдное служение своим идолам в святилищах мусульман»[223].

По совету Бенедикта, епископа Марселя, который прибыл в Священный город на богомолье, тамплиеры восстановили древний, хорошо укрепленный замок Сафет, построенный во времена Первого крестового похода. Восемьсот пятьдесят ремесленников и четыреста невольников были задействованы при строительстве стен толщиной в шестьдесят французских футов, высотой в сто семьдесят футов и протяженностью две тысячи двести пятьдесят футов. Стену окружали семь больших круглых башен шестидесяти футов в диаметре и на семьдесят два фута выше, чем стены. Ров, окружавший крепость, тридцати шести футов шириной, был выбит в скале на глубину в сорок три фута. Гарнизон в мирное время составлял 1700 человек, во время войны – 2200[224].

В XVII веке над замком возвышались, как сообщает историк-арабист Пококк, «две величественные большие круглые башни», а ученые Ван Эгмонт и Хеймен описывают остатки двух рвов, выложенных песчаником, несколько фрагментов стен, валов и башен, а также коридоров, лестниц и внутренних помещений.

Прежде чем строительство крепости завершилось, тамплиеры вновь потеряли Святой город и были почти полностью истреблены в кровавой битве с хорезмийцами. Это жестокое кочевое племя переселилось из Прикаспийских степей и вторглось в богатые владения народов юга. Они уничтожали с невероятной быстротой и страшной жестокостью всех, кто оказывался на их пути. Подстрекал их Салех Аюб, султан Египта, с которым они заключили союз. В 1244 году они достигли пределов Палестины и вступили в схватку с христианами.

В крупном двухдневном сражении близ Газы были убиты великие магистры Храма и Госпиталя, а также 312 рыцарей-тамплиеров, 324 брата-служителя и множество наемных воинов[225]. Описание этого бедствия было направлено в Европу вице-магистром тамплиеров, епископами и аббатами Палестины:

«Преподобным отцам во Христе и всем нашим друзьям, архиепископам, епископам, аббатам и прелатам церкви в королевствах Франции и Англии – всем, кому эти письма придут; Роберт, по благодати Божьей, патриарх святой церкви Иерусалима; Генри, архиепископ Назарета; Ж., избранный в Кесарии; епископ Акры; Уильям де Рошфор, вице-магистр братии Храма и обители того же дома; Х. хранитель Гроба Господня; Б., Масличной горы, и пр. и пр., с пожеланиями здоровья и процветания.

Жестокие варвары, явившиеся из восточных пределов, направились к королевству Иерусалимскому, к той Святой земле, которая, хотя и подвергалась в разные времена свирепому насилию от сарацинских племен, все же в сии последние дни наслаждалась свободой и спокойствием и пребывала в мире с соседними народами. Однако по грехам наших христиан поднялся ныне для ее разрушения неизвестный народ, грозный меч издалека…»

Составители послания далее живописуют разрушительное продвижение хорезмийцев из Северной Азии, опустошение Персии, яростное истребление дикими полчищами повстречавшихся на их пути народов и племен вне зависимости от веры, и их внезапное вторжения в Палестину со стороны Сафета и Тверии.

«Когда, – продолжают они, – по общему решению и общему желанию магистров тамплиеров и госпитальеров мы призвали на помощь султанов Дамаска и Карака, которые связаны с нами договорами и питают особую ненависть к хорезмийцам, они обещали и торжественно поклялись оказать нам любую помощь, какая в их силах, но помощь эта пришла с опозданием; силы христианские были малы числом, и им пришлось отказаться от защиты Иерусалима…»

Подробно описав варварскую и ужасающую резню, в которой погибли 5300 христиан – мужчины, женщины, дети, монахи, священники и монахини, – авторы письма так продолжают свое простое и драматическое повествование: «Когда вышеназванные нечестивые дикари ворвались в ворота Священного города, немногие верующие, оставшиеся там, – дети, женщины и старики, пытались укрыться в храме Гроба Господня. Подле самого Гроба они отсекали головы священникам, которые стояли на коленях перед алтарем с поднятыми руками. Они говорили друг другу: „Прольем здесь кровь христиан, в том самом месте, где они подносили вино своему Богу, который, по их словам, был распят здесь“. Кроме того, с прискорбием и слезами сообщаем вам, что сии нечестивцы посмели потревожить своими руками самый Гроб, расколов надвое мраморную плиту, возложенную на святыню – Ложе Спасения. Они осквернили, со всей мерзостью, на какую они способны, Голгофу, где Христос был распят, и церковь Воскресения. Они забрали резные колонны, которые украшали Храм Гроба Господня, и отправили их в знак своей победы, насмехаясь над христианами, для украшения гробницы нечестивого Магомета. Они разорили гробницы королей Иерусалимских и развеяли по ветру прах этих святых людей, осквернив почитаемую Гору Сионскую. Храм Господень, храм в долине Иосафатской, где была погребена Дева, церковь в Вифлееме на месте Рождества Господа нашего – все эти святые места были осквернены, и преступления эти столь ужасны, они нечестие всех сарацин, которые, хотя часто захватывали христианские земли, все же всегда почитали и сохраняли святыни…»

Затем они описывают последующие военные операции, марш до Кесарии тамплиеров и госпитальеров, вышедших 4 октября 1244 года из Акко; соединение их войска с силами мусульманских султанов; отступление хорезмийцев в Газу, где они получили помощь от султана Египта; и подготовку госпитальеров и тамплиеров к сражению у селения Харбийи близ Газы.

«Эти святые воины, – продолжают они, – смело атаковали врага, но сарацины, что присоединились к нам, потеряв многих своих людей, покинули поле боя, и воинам-христианам пришлось без подмоги противостоять атакам египтян и хорезмийцев. Наши братья мужественно сопротивлялись, как подобает преданным поборникам Христа и истинным защитникам апостольской церкви, но, так как силы были неравны, – армия противника значительно превышала войско христиан, – они были вынуждены отступить. Лишь тридцать три тамплиера и двадцать шесть госпитальеров остались в живых. Архиепископ Тирский, епископ храма Св. Георгия, аббат церкви Св. Марии в долине Иосафатской и магистр ордена тамплиеров, со многими другими клириками и святыми мужами погибли в той кровавой битве. Мы, претерпев по нашим грехам сие страшное бедствие, еле живые проследовали морем в Акру и нашли этот город и предместья его полными скорби и траура, разрухи и смерти. И не было в нем дома или семьи, которая не потеряла бы близких.

Теперь хорезмийцы поставили свои шатры в долине Акры, в двух милях от города. Вся страна до Назарета и Сафета наводнена ими, так что церкви Иерусалима и христианское королевство не имеют ныне владений, кроме нескольких крепостей, которые с большим трудом защищают тамплиеры и госпитальеры…

Вам, дражайшие отцы, на кого возложено по праву бремя защиты дела Христова, мы приносим эти горестные вести и просим вас вознести мольбы к Престолу милости, моля о милосердии Всевышнего, чтобы тот, кто освятил Святую землю кровью своей во искупление всего человечества, обернул к ней лицо свое и защитил ее и ниспослал ей помощь. И вы сами, благие отцы, насколько это в ваших силах, держите совет и без промедления окажите нам помощь, и да внемлет небо молитвам вашим и снизойдет на вас благодать за мудрость и усердие!

И да будет вам известно: ежели не смилуется Господь и не будет помощи от верующих из Европы будущей весной – Святая земля обречена на полное разорение.

Поскольку было бы утомительно объяснять в письме все наши потребности, мы направляем к вам преподобного епископа Бейрутского и святого человека Арнульфа из ордена странствующих монахов-проповедников, которые расскажут вам все подробности о своем почтенном братстве.

Мы смиренно молим вас радушно принять и терпеливо выслушать оных посланцев, кои подвергали себя великим опасностям ради церкви Господней, пересекая моря в разгар зимы.

Писано в Акре, в пятый день ноября, в год от воплощения Господа нашего 1244-й»[226].

Это письмо было зачитано перед высшим капитулом церкви на Вселенском соборе, созванном в начале 1245 года в Лионе. По итогам собора папа римский Иннокентий IV призвал к Седьмому крестовому походу. Решили, что те, кто принял крест, должны собраться в определенных местах, чтобы получить благословение папы римского. Необходимо заключить перемирие на четыре года между всеми христианскими королями. В это тяжелое время не следует устраивать турниры, пиры и публичные увеселения. Все верующие во Христа должны внести свой вклад из их состояний и имений для помощи Святой земле и что духовные лица должны внести десятую, а кардиналы – двадцатую часть из своих доходов по три раза в течение трех лет.

Но прежнее рвение к далеким походам на восток уже иссякло. Послания и воззвания к клирикам оставались без ответа, и тамплиеры и госпитальеры получили лишь небольшую помощь людьми и деньгами.

Временный союз между тамплиерами и мусульманскими султанами Сирии, с целью обеспечения их общей безопасности, не мог не вызвать нарицаний. Император Фридрих II, номинальный король Иерусалима, в письме к Ричарду, герцогу Корнуоллскому, брату Генриха III Английского, обвиняет тамплиеров в том, что они начали войну с султаном Египта, вопреки договору, заключенному с этим монархом, чем вынудили его призвать на помощь хорезмийцев Он сравнивает оборонительный союз тамплиеров с неверными султанами с попыткой потушить пожар, поливая его маслом.

«Содержание сей гордой общины Храма, взращенной милостью местных баронов, бессмысленное и затратное занятие, – говорит он. – Некоторые религиозные деятели, недавно прибывшие из-за моря, сообщили нам, что эти султаны и их свита были встречены с большой пышностью у врат обители храмовников, что тамплиеры дозволили им исполнять там свои религиозные ритуалы и церемонии, взывая к Магомету, и предаваться мирским утехам»[227].

Тамплиеры же, невзирая на потери, успешно обороняли свои крепости в Палестине от нападений диких хорезмийцев и постепенно возвращали свои прежние владения в Святой земле. Флот ордена сохранял господство на море. Вскоре прибыла помощь от западных братьев, и в Замке Паломника был созван верховный капитул, на котором рыцари ордена избрали своим предводителем опытного и храброго воина, брата Вильгельма де Соннака[228]. Одновременно были разосланы распоряжения в западные прецептории, призывавшие всех братьев направиться в Палестину и повелевающие незамедлительно переправить все деньги из различных казначейств в штаб-квартиру ордена в Акре. Главы западных прецепторий, по-видимому, быстро исполнили волю великого магистра, так как в одном из своих обращений папа римский воздал хвалу как тамплиерам, так и госпитальерам за то воодушевление и энергию, с которыми они направляли в главную обитель материальную помощь, а также рыцарей и вооруженные отряды новобранцев для защиты Святой земли[229]. Пожилые рыцари, а также те, чьи обязанности не позволяли им покинуть западные прецептории, молили небеса за своих братьев: соблюдали строжайший пост и воздержание и истово молились за орден[230].

Пока шла подготовка к предполагаемому крестовому походу, папа предложил султану Египта, союзнику хорезмийцев, мир или перемирие, на что получил этот достойный, исполненный величия ответ:

«Его святейшеству папе – благородному, великому, высокодуховному, исполненному нежнейшей любви, тринадцатому из апостолов, предводителю сынов Крещения, верховному жрецу христиан, – да укрепит Господь Бог тебя и установления твои и да ниспошлет тебе счастье! – от самого могущественного султана: владыки народов, держащего в руках два оружия – меч и перо; обладателя двух выдающихся преимуществ – знания и суждения; владетеля двух морей; правителя юга и севера, повелителя Египта и Сирии, Месопотамии, Мидии, Идумеи и Офира; царя Салах-Бильпета, Иакуба, сына султана аль-Камиля Насир ад-Дин Мухаммада, внука султана Аль-Адиля Саиф ад-Дин ибн Айюба, чье царство да сделает Господь Бог счастливым. Во имя Аллаха милостивого и милосердного.

Письма папы были представлены нам. Мы изучили оные послания и поняли то, что сказано в них, и это было угодно и приятно нам. Посланец, направленный святым папой, явился к нам, и мы выказали ему почет, любовь и уважение; и мы позволили ему узреть лицо наше, и обратили к нему слух, и слушали его речи, и поверили тем словам, которые он говорил нам о Христе, да пребудет с ним спасение и благословение. Но мы знаем о Христе более, чем вы знаете, и превозносим его более, чем превозносите его вы. А то, что вы говорите по поводу вашего стремления к миру, покою и тишине и о том, что вы хотите прекратить войну, так и мы – и мы не желаем обратного! Но пусть папа знает, что между нами и императором Фридрихом была взаимная любовь, и союз, и доброе согласие со времен султана, отца моего, – да сохранит его Аллах и превознесет во славе своей! – но, как известно, между вами и императором не прекращаются распри и войны, и, покуда они не прекратятся, мы не можем заключать с христианами никаких соглашений до тех пор, пока не будет на то и его соизволения. И поэтому мы написали нашему послу при императорском дворе о предложениях, сделанных нам папским посланником…

Сие писано седьмого числа месяца мухаррама. Хвала единому Богу, и да пребудет его благословение на нашем пророке Магомете»[231].

В следующем 1247 году хорезмийцы были истреблены. Тамплиеры и госпитальеры нанесли им сокрушительное поражение и убили всех до последнего человека, и даже имя этого племени было предано забвению. Лишь следы их пребывания в Святой земле – руины и развалины – еще долго напоминали об их смертоносном вторжении[232]. Хотя Святая земля была освобождена от разрушительного присутствия этих варваров, оставался страх перед вторжением могущественного султана Египта, военные действия против войск которого не прекращались.

Брат Гильом де Соннак, великий магистр Храма, для того чтобы пробудить англичан от спячки, вселить в них религиозный дух и желание служить Кресту, отправил в Англию прославленного рыцаря-тамплиера с поручением доставить королю Генриху III великолепный хрустальный сосуд с частицей крови Господа нашего Иисуса Христа, которая была излита на Священной земле Палестины во искупление грехов всех верующих. Официальное подтверждение подлинности этой драгоценной реликвии, подписанное патриархом Иерусалимским, а также епископами, аббатами и баронами Святой земли, было направлено в Лондон, чтобы окончательно убедить короля и его подданных и этот документ вместе с сосудом и его бесценным содержимым передали на хранение в кафедральный собор Святого Павла[233].

В начале июня 1249 года войско тамплиеров погрузилось на галеры в порту Акры и через три дня присоединилось к походу, предпринятому французским королем Людовиком IX против Египта. Историю взятия Дамиетты рассказал великий магистр в письме своему наместнику в Лондоне:

«Брат Вильгельм де Соннак, по благодати Божией магистр Бедного рыцарства Храма, своему возлюбленному брату во Христе, Роберту де Сэнфорду, прецептору в Англии, да спасет тебя Господь.

Спешим сообщить тебе радостные вести… (далее в подробностях описывается высадка французского воинства, разгром неверных, в бою с которыми погиб всего один христианский воин, и последующее взятие города). Дамиетта взята не благодаря нашим заслугам или силе нашего войска, но благодаря Божией помощи. Кроме того, да будет вам известно, что король Людовик, если будет на то Божья воля, планирует выступить на Александрию или на Каир, чтобы освободить наших братьев из плена и обратить, с Божьей помощью, все земли в христианскую веру»[234].

Лорд Жан де Жуанвиль, друг короля Людовика и один из храбрейших полководцев, дает живое и интересное описание Крестового похода и подвигов доблестных тамплиеров. Он поведал, как однажды во время марша на Каир, когда рыцари Храма шли в авангарде христианской армии, король Франции строго приказал не нападать на иноверцев и избегать вооруженных столкновений, на них напал отряд турецкой конницы, перекрыв им путь. «Один из этих турок, – рассказывает Жуанвиль, – нанес рыцарю-тамплиеру из первого ряда настолько сильный удар своим топором, что тот упал под копыта коня лорда Реджинальда де Вишье, маршала храмовников. Маршал, увидев, что его человек повержен, крикнул своим братьям: „Во имя Господа Бога, это невозможно больше терпеть!“, пришпорил коня и ринулся на врага, за ним последовали все братья, и, так как их лошади еще были свежими, никто из сарацин не спасся бегством».

Вскоре после той битвы тамплиеры продолжили шествие впереди христианского войска – они должны были перейти вброд приток Нила – Танис.

«Прежде, чем мы переправились, – пишет Жуанвиль, – король приказал тамплиерам встать в авангарде. Граф Роберт д’Артуа, брат короля, командовал вторым подразделением, он должен был следовать за тамплиерами, не опережая их. Но, как только граф д’Артуа перешел брод, он и его люди атаковали сарацин и начали преследовать их. Тамплиеры кричали графу д’Артуа, чтобы тот возвращался, ибо ему следовало идти за, а не перед ними, но случилось так, что граф д’Артуа не мог ответить им из-за монсеньора Фуко дю Мерля, который держал под уздцы его лошадь. Фуко был добрый рыцарь, но глухой, он не слышал, что кричали тамплиеры графу д’Артуа, но продолжал кричать: «Вперед! Вперед!» Когда тамплиеры это поняли, они решили, что не смогут пережить позор, если позволят графу д’Артуа быть первым, а потому они сильнее пришпорили своих коней и ринулись на турок, которые бросились бежать от них через весь город Мансура. На обратном пути турки выпустили в них множество стрел и атаковали в узких улочках города. Граф д’Артуа и граф Лестер были убиты, и с ними триста рыцарей. Тамплиеры потерпели сокрушительное поражение; их предводитель сообщил мне, что потерял 200 воинов и 80 всадников»[235].

Великий магистр Храма в тот день лишился глаза, но смог отступить сквозь строй неверных и добраться до христианской армии в сопровождении всего двух уцелевших рыцарей-тамплиеров[236].

В конце третьего дня битвы великий магистр вновь принял командование авангардом. Жуанвиль почтил память доблестного магистра, описав, как сражался на закате дня плечом к плечу с храбрыми тамплиерами:

«Гийом де Соннак, магистр тамплиеров, сделал из орудий, которые мы захватили у сарацин, подобие заграждения впереди себя. Но когда сарацины пошли на приступ, они стали метать в заграждение греческий огонь, и поскольку тамплиеры соорудили его из досок хвойных деревьев, те немедленно загорелись. Сарацины же, обнаружив, что братьев-храмовников мало, прорвались сквозь пылающие бревна и яростно атаковали их. В предшествующей битве в канун поста брат Гийом, магистр тамплиеров, потерял один глаз, а в этом сражении он потерял второй и был убит. Упокой, Господи, его душу! И знайте, что позади того места, где стояли тамплиеры, участок длиною в добрый акр был покрыт стрелами, дротиками и метательными копьями так, что не видно было земли под ними. Вот какой ливень обрушили на тамплиеров сарацины!»[237]

Великого магистра Гильома де Соннака сменил на посту маршал храмовников брат Режинальд де Вишье. Король Людовик после освобождения из плена вернулся в Палестину и, расположившись в Акре, за два года восстановил укрепления в Яффе и Кесарии, оказывая тамплиерам поддержку в организации обороны страны. Лорд Жуанвиль все это время оставался с ним и описал некоторые интересные события, произошедшие во время его пребывания на Востоке.

Как известно, шейх ассасинов с некоторых пор платил дань тамплиерам; во время пребывания короля в Акре Старец Горы отправил к нему посланника с требованием отменить дань. Людовик принял посольство и заявил, что подумает над их предложением.

«Когда они явились к королю, – сообщает Жуанвиль, – наступило время вечерней молитвы. По правую руку от короля они увидели магистра Храма, по левую – магистра Госпиталя. Послы отказались повторить то, что говорили утром, но магистры тамплиеров и госпитальеров велели им сделать это. Затем магистры заявили, что со стороны их вождя было весьма недальновидно и дерзко отправлять такие послания королю Франции, и, если бы они не обладали статусом послов, их швырнули бы в грязное море близ Акры и утопили, не посмотрев на их хозяина. Магистры приказали им отправиться к Старцу Горы и вернуться через пятнадцать дней с такими сообщением от своего вождя, чтобы государь был доволен.

Послы выполнили то, что им было приказано, и принесли от Старца Горы сорочку – символ дружбы – и множество других ценных даров, среди которых были слоны из хрусталя, куски янтаря, обрамленные в чистое золото и пр. Да будет вам известно: когда послы открыли ларец, где находились все эти прекрасные вещи, помещение наполнилось ароматом благовоний»[238].

Лорд Жан де Жуанвиль сопровождал тамплиеров в нескольких военных походах против племен иноверцев на границах Палестины и присутствовал при штурме знаменитого замка Панеас в верховьях реки Иордан.

Когда король Франции возвращался в Европу в 1254 году, Генрих III, король Англии, находился в Гаскони с братом Робертом де Сэнфордом, магистром тамплиеров в Лондоне, который по приказу английского монарха отправился в эту провинцию усмирять бунт еретиков[239]. Король Генрих прибыл во французскую столицу и был с почестями принят тамплиерами в парижском Тампле, который, по словам Матвея Парижского, был столь велик, что в его стенах могла разместиться целая армия. На следующий день после прибытия король Генрих приказал накормить в Тампле бесчисленное количество бедняков мясом, рыбой, хлебом и вином. Немного позже на пир к английскому монарху прибыл король Франции со своей свитой.

«С давних времен не видывали столь пышного и благородного приема, – рассказывает Матвей Парижский. – Они пировали в большом зале Тампля, стены которого по заморскому обычаю были увешаны щитами…»[240] Рыцари-тамплиеры этой страны славились гостеприимством и часто принимали королей, князей, прелатов и иноземных послов.

Сразу же по возвращении короля Генриха в Англию в лондонский Темпл прибыли именитые посланники из Кастилии. Желая оказать им почести, король велел отправить в подвалы Темпла три бочки вина для знатных гостей и десять жирных оленей из королевских угодий. Кроме того, он приказал мэру, лондонским шерифам и главам разнообразных союзов города собрать самых уважаемых горожан для торжественной встречи послов за пределами города, оказать им наилучший прием и сопроводить в Темпл[241].

Великому магистру Рено де Вишье наследовал брат Тома Берар[242]. За время своего магистерства брату Тома пришлось написать немало жалобных писем королю Англии и другим влиятельным лицам Запада с описанием плачевного положения христиан в Святой земле и просьбами о помощи и поддержке[243]. Но английский монарх был слишком беден, чтобы помочь. Ему самому приходилось занимать деньги под королевские драгоценности, которые он послал в парижский Тампль. Королева Франции в письме к «своему дражайшему брату Генри, славному королю Англии» приводит длинный перечень золотых скипетров, позолоченных гребней, бриллиантовых пряжек, ожерелий и диадем, золотых корон, драгоценных мехов, богатых поясов, павлинов из золота, бесчисленных колец, украшенных сапфирами, рубинами, изумрудами, топазами и карбункулами, которые, по ее словам, она осмотрела в присутствии казначея Тампля в Париже и удостоверилась, что все это в сохранности размещено в сокровищнице тамплиеров[244].

Военная мощь орденов тамплиеров и госпитальеров в Палестине была в конце концов полностью разгромлена Бейбарсом аль-Бундукдари, четвертым мамлюкским султаном Египта, который из униженного состояния татарского раба поднялся до правителя страны. За храбрость и военный талант он удостоился титула Завоеватель.

В 1262 году он вторгся в Палестину во главе тридцатитысячной мамлюкской конницы, разорил окрестности Антиохии и одержал победу над тамплиерами и госпитальерами в жестокой битве[245]. После нескольких лет непрекращающейся войны, в ходе которой обе стороны прибегали к самым жестоким бесчинствам, все крепости христиан, за исключением Замка Паломника и Акры, перешли в руки иноверцев.

В конце марта 1265 года Бейбарс осадил замок Арсуф, один из наиболее укрепленных замков госпитальеров на берегу Средиземного моря. Через сорок дней замок был взят штурмом; девяносто человек из гарнизона были убиты, тысяча – взята в плен.

На следующий год Бейбарс штурмовал Кастель-Блан, крепость тамплиеров, а 7 июля 1266 года осадил стратегически важное укрепление – знаменитый замок Сафет. Спустя три недели изнурительной осады, когда силы были на исходе и запасы воды и провианта истощились, прецептор согласился капитулировать при условии, что все оставшиеся в живых рыцари и братья-служители, числом в шесть сотен, смогут беспрепятственно удалиться в ближайшие христианские крепости. Это условие было принято, но, как только Бейбарс занял замок, он поставил гарнизон перед суровым выбором: принять Коран или смерть. Они выбрали последнее и, по свидетельству христианских историков, все были убиты[246].

Арабский историк Шафи ибн-Али Аббас в жизнеописании Бейбарса аль-Бундукдари утверждает, что некий Ифриз Лиуб из гарнизона принял ислам и был обрезан, а другой был послан в Акру известить о падении замка собратьев. Автор пытается оправдать убийство остальных тем, что они первыми нарушили условия капитуляции, попытавшись унести с собой оружие и казну[247].

Весной 1268 года Бейбарс захватил город Хомс, крепости Бофор и Баграс и город Сидон, принадлежавшие ордену тамплиеров; морские порты Лаодикея, Габала, Триполи, Бейрут и Яффа также постепенно перешли в его руки. При захвате Антиохии в мае того же года было убито 17 тысяч и пленено 100 тысяч горожан[248].

Полное крушение Латинского королевства удалось предотвратить, благодаря своевременной помощи, предоставленной Эдуардом, принцем Уэльским, сыном короля Генриха III Английского, флот которого вошел в гавань Акры 9 мая 1271 года. Иноверцы были разбиты и оттеснены в Египет, в мае 1272 года между султаном Бейбарсом и христианами было заключено перемирие на десять лет[249].

Принц Эдуард собрался в обратный путь, но перед тем как выйти в море написал завещание. Оно было составлено в Акре 18 июня 1272 г. и засвидетельствовано братом Тома Бераром, великим магистром тамплиеров[250]. Прибыв на Сицилию, принц узнал, что его отец, король Англии, умер.

Тем временем в лондонском Темпле был созван высочайший совет, на котором архиепископы Кентерберийский и Йоркский, епископы и бароны королевства присягнули на верность принцу. Они провозгласили его королем Англии и с согласия вдовствующей королевы-матери назначили архиепископа Йоркского, Ричарда, графа Корнуолла, и Гилберта де Клера, графа Глостера, хранителями, или регентами, королевства. Письма, извещавшие юного суверена о смерти отца, а также другие государственные постановления времен регентства и царствования Эдуарда были составлены и подписаны в лондонском Темпле[251].

Король Генрих III был щедрым и милостивым покровителем тамплиеров. Он пожаловал им маноры Лилльстон, Хечвейтон, Сэнфорд, Саттон, Дартфелд и Хэлгел в Кенте, несколько земельных наделов, церкви и ежегодные ярмарки в Балдоке, Уолнесфорде, Уэзерби и в других местах, а также рынки в разных селениях[252].

Весной 1273 года скончавшегося великого магистра Тома Берара сменил знатный бургундский рыцарь брат Гильом де Боже, бывший до избрания на высоком посту смотрителя Замка Паломника, а еще ранее прецептором ордена в Апулии. Во время пребывания в Темпле он получил крупную сумму денег, которую молодой король Эдуард задолжал тамплиерам в период своего пребывания в Палестине[253].

Великий магистр госпитальеров также приехал в Европу, чтобы разжечь в сердцах западных христиан угасший религиозно-воинственный пыл и воодушевить молодое рыцарство на подвиги в защиту веру. На Вселенском соборе, созванном папой Григорием Х во французском Лионе, оба великих магистра заседали наряду с высшими клириками католического мира, и им было отдано старшинство перед всеми послами и пэрами в этом благородном собрании. Было принято решение о подготовке нового крестового похода. Все церковные доходы и бенефиции следовало облагать налогами на покупку вооружения и все европейские государи должны под страхом церковного суда прекратить свои раздоры и предоставить помощь разоренному Иерусалиму. Папа Григорий X, который побывал в Палестине, был лично весьма заинтересован в организации крестового похода и призвал многих аристократов, князей и рыцарей принять Крест, но понтифик умер, не доведя до конца своих усилий, и с ним умерла всякая надежда на реальную помощь из Европы. Времена изменились; воодушевление священной войны исчерпало себя, и великие магистры тамплиеров и госпитальеров, так и не получив помощи, разочарованными вернулись на Восток.

Уильям де Боже прибыл в обитель Храма в Акре в День святого Михаила в 1275 году и немедленно принял на себя правление Палестиной. Последняя надежда вернуть опять утраченный Иерусалим была потеряна, и потому все силы были направлены на сохранение немногочисленных владений христиан в Святой земле. На исходе десятилетнего перемирия де Боже заключил новый договор с неверными, получивший название «Тортозский мир». Он был заключен между султаном мамлюков Калауном аль-Мансуром и его сыном Халилем аль-Ашрафом – «Честь мира и веры» с одной стороны, и Афризом Дибаджуком с другой (так иноверцы именовали Гильома де Боже, великого магистра ордена тамплиеров).

Перемирие в очередной раз продлили на десять лет и десять месяцев со дня заключения соглашения. Договаривающиеся стороны брали на себя строгое обязательство не вторгаться на территории друг друга в течение всего срока, чтобы не допустить недоразумений на смежных территориях; были четко разграничены владения христиан и мусульман на границах, и в договоре была четко определена принадлежность городов, деревень и прочих поселений[254].

Однако этот договор вскоре было нарушен, война возобновилась и велась с переменным успехом. Потом был заключен другой договор, который вновь был нарушен. Несколько европейских разбойников, прибывших в Акру, ограбили и повесили девятнадцать египетских купцов, и султан Египта немедленно возобновил военные действия, намереваясь окончательно сокрушить владычество христиан на Востоке.

В 1285 году крепость Маргат пала после тридцатидневной осады; в 1289 году та же участь постигла город Триполи. На третий год после возобновления войны христиане владели в Палестине лишь узкой полоской побережья, неприступной Акрой и Замком Паломника.

В марте 1291 года султан Египта Халиль аль-Ашраф, сменив умершего отца на троне, выдвинулся на Акру во главе шестидесятитысячной конницы и ста сорока тысяч пехотинцев.

«Бесчисленное множество людей всех народов и языков, – свидетельствует хроника этих времен, – жаждущих христианской крови, собралось из пустынь Востока и Юга. Земля дрожала от их поступи, и воздух дрожал от звука их труб и кимвалов. Солнечные блики от их щитов сверкали на отдаленных холмах, а наконечники их копий светились, как бесчисленные звезды на небе. Когда они надвигались, их копья словно густой лес вырастали из земли, заполоняя все пространство вкруг себя. <…> Они бродили вдоль стен, выискивая в них бреши и уязвимые места. Одни лаяли, словно псы, другие рычали, словно львы, прочие мычали и ревели, словно быки; одни били в барабаны, другие метали дротики, швыряли камни, стреляли из арбалетов»[255].

5 апреля войско султана осадило Акру. Надежды на спасение не было, но выход в море был открыт, и в гавани стояли суда и галеры орденов Храма и Госпиталя. Но ни тамплиеры, ни госпитальеры не посмели предать свой последний оплот и отступить на соседний дружественный остров Кипр, ибо они поклялись защищать Акру до последней капли крови. В течение ста семидесяти лет их мечи постоянно оберегали Святую землю от вторжений мусульман; священная земля Палестины была щедро полита кровью лучших рыцарей и, верные своим обетам и своему рыцарскому предназначению, они теперь приготовились принять смерть в развалинах последней твердыни христианской веры.

Гильом де Боже, великий магистр Храма, ветеран войн и участник многочисленных сражений, принял командование гарнизоном, число защитников которого составляло 12 тысяч воинов. К ним присоединились силы тамплиеров и госпитальеров, а также 500 пехотинцев и 200 конных воинов под командованием короля Кипра. Эти силы были разбиты на четыре подразделения, каждое из которых обороняло свой участок стены; первым из них командовал Хьюго де Грандисон, английский рыцарь. Стариков, немощных, женщин и детей отправили морем на Кипр. В обреченном городе остались лишь те, кто был готов сражаться, защищая его, и принять мученическую смерть от рук иноверцев.

Осада длилась шесть недель, и в течение всего этого времени тамплиеры совершали вылазки в стан противника и атаковали врага. Ни днем ни ночью не стихали крики сражавшихся, грохот камнеметов и удары осадных машин; неприятель пытался проломить стены и в то же время беспрерывно вел подкоп. Более шестисот катапульт, баллист и других разрушительных орудий использовались, чтобы сокрушить укрепления; стенобитные орудия были такого огромного размера и веса, что потребовалось сто повозок, чтобы перевезти отдельные брусья от одного из них[256].

У христиан также были передвижные башни, установленные на судах, оборонявших Акру с моря. Их передние части были защищены плетеной изгородью, покрытой коровьими шкурами. Благодаря этому ухищрению лучники и арбалетчики были недоступны для вражеских стрел, застревавших в сырой коже.

Осажденные постоянно совершали вылазки, уничтожая постройки мусульман, сжигая их башни и машины; разрушали их подкопы. И все же численность гарнизона день за днем сокращалась, тогда как войско врага неустанно пополнялось воинами из аравийских пустынь, одержимыми таким же религиозным энтузиазмом, каким прославились воинственные монахи Храма.

4 мая, после тридцати трех дней непрерывных боев Великая башня, именуемая мусульманами Проклятой, ключевое укрепление Акры, не устояла под ударами осадных орудий. Чтобы усилить ужас и отчаяние осажденных, султан Халиль посадил на верблюдов триста барабанщиков и приказал им производить как можно больше шума, когда начнется главный штурм, а затем дал знак к общему наступлению. С 4 по 14 мая атаки на крепость не прекращались, 15 мая обрушилась двойная стена. Король Кипра, охваченный паникой, ночью бежал к морю и отплыл на остров Кипр со всеми своими приближенными и почти тремя тысячами защитников гарнизона. Наутро сарацины нанесли удар на оставленном им участке. Ров был заполнен телами убитых людей и лошадей, брусьями, камнями и землей. Трубы протрубили сигнал к атаке. Под развевающимися желтыми знаменами Магомета мамлюки с торжествующими криками ринулись через пролом в центр города. Их дерзкое вторжение было остановлено закованными в броню рыцарями-тамплиерами и госпитальерами, которые промчались верхом по узким улицам и изгнали неприятеля, понесшего в ходе отступления большие потери.

На рассвете воздух задрожал от оглушительных звуков барабанов и труб. Осаждавшие несколько раз врывались в пролом и были отброшены, а под конец рыцари перекрыли проход своими телами, преградив, словно мощная стена, путь неверным. Ожесточенное сражение между христианами и сарацинами продолжалось с рассвета до заката, с одной стороны слышались громкие призывы к Аллаху и Магомету, с другой – к Престолу Небесному и его угодникам, и лишь ночь остановила эту бойню.

На третий день, 18 мая, после того как большая часть башен и стен пала, неверные предприняли генеральный штурм со стороны ворот Святого Антония. Великие магистры тамплиеров и госпитальеров сражались плечом к плечу со своими братьями и некоторое время успешно отбивали атаки врага. Они бились врукопашную с мамлюками, но их ряды неуклонно таяли, и вскоре почти все они пали от острых ятаганов мусульман.

Маршал госпитальеров пал, покрытый ранами, а Гильом де Боже, в качестве последней меры, попросил великого магистра этого ордена с пятью сотнями всадников выбраться из крепости через соседние ворота и атаковать вражеский тыл. Как только великий магистр отдал этот приказ, его сразила вражеская стрела. Охваченные паникой воины гарнизона бежали в порт, а неверные ринулись за ними с дикими криками: «Аллах акбар!»

Триста тамплиеров, выживших в страшном бою, последние представители прославленного ордена в Акре, остались один на один с торжествующими мамлюками. Построившись тесными рядами, они проложили себе путь вместе с несколькими сотнями христианских беженцев к обители ордена и, заперев ворота, снова бросили вызов наступающему врагу.

Уцелевшие рыцари-тамплиеры собрали всеобщий капитул, на котором брат Тибо Годен был избран великим магистром[257]. Резиденция храмовников – Тампль, была окружена прочными стенами с высокими башнями. Территория делилась на три части, в первой и главной из них располагались дворец великого магистра, церковь и жилища рыцарей; вторая, именовавшаяся Бургом, включала кельи братьев-служителей; третья, Кетл-Маркет (рынок скота), была предназначена для должностных лиц, в чьи обязанности входило обеспечивать всем необходимым орден и его войско.

После нескольких неудачных попыток рыцарям была предложена почетная капитуляция – братьям было разрешено выйти с оружием в руках и беспрепятственно проследовать в гавань. Тамплиеры покинуть обитель, при условии, что в их распоряжение предоставят судно и что им будет позволено спокойно уплыть вместе с христианами-беженцами, находящимися под их защитой, и забрать с собой столько имущества, сколько каждый из них сможет унести на себе. Мусульманский завоеватель обязался выполнить эти условия и послал защитникам свой победный стяг, который те установили на башне замка, а затем впустили внутрь отряд из трехсот мусульманских солдат, которые должны были проследить за тем, как выполняются условия капитуляции.

Среди христиан, укрывшихся в Тампле, было несколько женщин из Акры, которые отказались покинуть своих отцов, братьев и мужей, храбрых защитников города, и мусульмане, привлеченные их красотой, нарушили условия капитуляции. Разъяренные тамплиеры спешно закрыли ворота, перекрыв нечестивцам путь к отступлению, и схватились с иноверцами, предав смерти всех до единого[258].

Сразу же после этой резни мусульманские трубы дали сигнал штурмовать обитель, но тамплиеры успешно защищались до следующего дня. Маршал ордена Пьер де Севри с двумя братьями-рыцарями по приказу магистра Годена отправился к султану на переговоры, но разъяренный аль-Ашраф обвинил тамплиеров в предательстве и клятвопреступлении и приказал обезглавить посланников великого магистра.

Осада обители возобновилась. Той же ночью Тибо Годен забрал казну ордена и церковные ценности и бежал в гавань через потайной ход со своими приближенными. Там они взошли на борт небольшого судна и благополучно добрались до острова Кипр. Оставшиеся тамплиеры отступили в большую башню обители под названием «Башня магистра», которую защищали с отчаянной решимостью. Храбрейшие из мамлюков раз за разом атаковали, и маленькая крепость была окружена грудами трупов. Наконец султан, отчаявшись взять башню штурмом, приказал разрушить ее. Мусульмане сделали подкоп, укрепили лаз деревянными балками и подожгли их, камни фундамента раскалились, треснули, и исполинская башня обрушилась. Доблестные тамплиеры, защитники замка, оказались погребенными под его руинами. Султан поджег город в четырех местах, и последняя христианская твердыня в Палестине быстро превратилась в дымящиеся обезлюдевшие руины[259].

Теперь остается только рассказать о том, какая горестная судьба постигла уцелевших рыцарей ордена Храма и с какой неблагодарностью со стороны своих собратьев столкнулись они на Западе. Вскоре после падения Акры был созван всеобщий капитул, на котором братство избрало своим главой Жака де Моле, бывшего прецептором Англии[260]. В 1301–1302 годах великий магистр предпринял попытку вернуть священные земли Палестины, но потерпел поражение от султана Египта и потерял сто двадцать своих братьев. Эта смертельная экспедиция стала началом стремительного упадка. Однако не только военные неудачи были причиной падения ордена, этому незабвенному событию способствовали многие обстоятельства.

С утратой всех христианских владений в Палестине была утрачена и надежда на возвращение Святого города, а потому и в услугах тамплиеров – защитников христианских паломников – больше не было нужды. Богатство и многочисленные владения ордена Храма всегда были предметом зависти и целью корыстных устремлений сильных мира сего. На братство, наделенное привилегиями и всяческими привилегиями пап, ополчилась и церковь. У служителей церкви освобождение ордена от обычной церковной юрисдикции вызывало ревность и негодование. Булла «Omne datum optimum» («каждый дарящий лучшее») рассматривалась как попрание прав церкви и разрушила союз, который до какого-то времени сохранялся между тамплиерами и духовенством. Освобождение храмовников от десятины стало причиной значительных потерь для клира, а привилегия отправлять богослужение в период действия интердикта вызывала множество нареканий и жалоб от приходских священников и епископов, которые воспринимали сбор пожертвований орденскими капелланами как грабеж.

Между братством, приходами и высшим духовенством нередко возникали конфликты, неприязнь иерархов к ордену тамплиеров неуклонно возрастала еще и потому, что римские понтифики неоднократно сурово порицали клириков в своих буллах, в которых призывали тех осознать, сколь нелегка участь его возлюбленных сыновей, братьев рыцарства Храма, проливающих кровь в далекой Палестине во имя Христа.

Из других булл известно, что духовенство оспаривало право братства на сбор подаяния; что священники нередко отказывались хоронить братьев ордена, ибо за требу эту нельзя было требовать платы. Отказывая в насущном, иные церковники не упускали возможности воспользоваться гостеприимством братьев в их обителях и без зазрения совести принимали оказываемые им почести. Несмотря на угрозу отлучения и другие суровые меры, которыми каралось нарушение прав тамплиеров, притеснения и неприязненное отношение к ним усугублялись[261].

К несчастью, не только церковники относились к тамплиерам враждебно. В последние десятилетия существования орден потерял расположение европейских государей. К этому времени доходы ордена заметно сократились, а привилегии и пожертвования, которыми наделили и одарили орден государи прошлых лет, благочестивые предки нынешних владык, были отменены или отняты.

Серьезное недовольство стал вызывать тот факт, что каждый год крупные денежные суммы уходили из европейских государств на военные нужды в далекий Иерусалим, интерес к которому христианский мир ныне почти утратил. Вскоре после падения Акры и окончательной потери Палестины Эдуард I, король Англии, присвоил деньги из казны лондонского Темпла. Оправдывая свой поступок, он утверждал, что орден Храма приобрел свое богатство благодаря щедрости английских королей и их подданных, исключительно для защиты Святой земли, и что после ее потери следует употребить богатство на помощь нуждающимся. По настоятельной просьбе папы, однако, король впоследствии разрешил отослать эти деньги для братьев на остров Кипр[262].

Эдуард I и ранее выказывал горячее желание наложить руку на собственность тамплиеров. После возвращения из победоносного похода в Уэльс, ему нечем было выплатить задержанное жалование своим солдатам, он отправился в Темпл вместе с сэром Робертом Валераном и небольшим отрядом стражников и, позвав казначея, заявил, что желает видеть драгоценности своей матери, которые здесь хранятся. Войдя в обитель, он разбил сундуки, забрал 10 тысяч фунтов и увез их в Виндзорский замок[263].

Его сын, Эдуард II, по восшествии на престол сделал то же самое. Он проник в Темпл со своим фаворитом Пирсом Гавестоном и вынес из сокровищницы 50 тысяч фунтов серебром, драгоценности короны – золото и каменья, а заодно прихватил драгоценные камни, принадлежащие епископу Честерскому[264]. Тамплиеры больше не обладали властью и уважением, которыми они пользовались в прошлом, поэтому эти неблаговидные деяния оставались безнаказанными.

По мере того как воодушевление в священной войне гасло, все больше тамплиеров оставались дома, в своих западных прецепториях и принимали активное участие в европейской политике. Рыцари вмешивались в распри христианских монархов и даже обнажали мечи против христиан.

Так, храмовники приняли участие в войне между домами Анжу и Арагона, а также были пособниками английского короля в его войне против короля Шотландии. В битве при Фолкерке 22 июля 1298 года, через семь лет после падения Акры, погибли магистр лондонского Темпла и его наместник, прецептор Шотландии. Эти обстоятельства, вместе с утратой Святой земли и снижением интереса к Крестовым походам, не добавляли популярности тамплиерам в Европе.

В период падения Акры трон Франции занимал Филипп IV Красивый, сын Людовика Святого. Он был неимоверно скуп и предпринимал самые жестокие меры, чтобы пополнить свою истощившуюся казну. После смерти папы Бенедикта XI при содействии французского кардинала Антуана Дюпре король добился избрания понтификом своего ставленника – Раймона Бертрана де Го, архиепископа Бордо. В 1304 году тот перенес Святой престол из Рима в Авиньон и спустя девять месяцев, 14 ноября 1305 года, был рукоположен в Лионе под именем Климента V в присутствии короля Филиппа, его вельмож и десяти кардиналов, девять из которых были французами.

Римские церковные историки рисуют образ этого понтифика в самых мрачных красках. По их словам, он предавался удовольствиям, был снедаем честолюбием и алчностью; они обвиняют его в преступной связи с красавицей графиней де Перигор и в торговле святыми реликвиями[265].

6 июня 1306 года, спустя несколько месяцев после рукоположения, французский понтифик направил из Бордо письма великим магистрам Храма и Госпиталя, обретающимся на Кипре и Родосе, в которых выразил искреннее желание обсудить возможность возвращения Святой земли. Он призвал их во Францию, ссылаясь на то, что магистры лучше других знают о положении дел в Святой земле, обладают бесценным военным опытом и более других заинтересованы в успехе экспедиции.

«Приказываем вам явиться сюда без промедления, сохраняя строжайшую тайну и с очень маленькой свитой, ибо вы найдете по эту сторону моря достаточно рыцарей, готовых служить вам»[266]. Великий магистр госпитальеров отказался подчиниться этому приказу, а великий магистр Храма без сомнений повиновался приказу папы.

В начале 1307 года великий магистр прибыл во Францию в сопровождении шестидесяти братьев. Казну ордена, доставленную с Кипра, передали на хранение в парижский Тампль. Король оказал магистру и рыцарям самый радушный прием, а затем отправил их в Пуатье на переговоры с папой. Там он принимал участие в совещаниях и переговорах по поводу нового Крестового похода и возвращения Святой земли.

Среди прочего, папа предложил тамплиерам и госпитальерам объединиться. Великий магистр высказал свои возражения против этого. Он заявил, что после падения Акры итальянцы и другие христианские народы открыто порицали папу Николая за то, что он не оказал никакой помощи осажденным и что папа, оправдываясь, приписал позор от потери города якобы существующим разногласиям между тамплиерами и госпитальерами и предложил объединение орденов. Великий магистр заявил, что крупных разногласий между орденами – роковых для христиан и выгодных для сарацин – не было. Впрочем, он не стал отрицать, что все эти годы существовал дух соперничества, но в нем была выгода для общего дела всех христиан: когда госпитальеры совершали во славу веры подвиги, тамплиеры не могли успокоиться до тех пор, пока не стяжали большей славы. И если тамплиеры отправляли в Палестину большой отряд братьев, лошадей и другую помощь, госпитальеры старались снарядить еще больший караван. В то же время он со всей уверенностью утверждал, что не было случая, чтобы член одного ордена поднял руку на члена другого[267].

Великий магистр жаловался, что почтение и уважение христианских народов к обоим орденам стало недостаточно, и большинство скорее готовы больше взять у них, нежели дать им, и что многие могущественные люди постоянно вредят братствам.

Тем временем провокаторы французского короля усердно распространяли темные слухи и гнусные сплетни о тамплиерах, говорили, что христиане никогда бы не потеряли Святую землю, если бы те были добрыми христианами. Эти слухи и обвинения вскоре обрели юридическую форму.

По сведениям некоторых авторов, Эскиэн де Флоран, гражданин Безье, приговоренный к смерти или пожизненному за тяжкие преступления, был помилован и вознагражден Филиппом IV в обмен на обвинение ордена тамплиеров в ереси и совершении самых страшных преступлений. По мнению других, флорентиец Ноффо Деи, тамплиер-отступник, приговоренный великим прецептором и капитулом тамплиеров Франции за святотатство к пожизненному заключению, добровольно свидетельствовал против бывших собратьев и обвинял их в мерзостях, свидетелем и участником которых он был[268].

Король Филипп поверил осужденному преступнику, на основании его показаний 14 сентября был составлен секретный приказ и разослан по всем всей Франции. Сей погибельный для тамплиеров документ был полон самых абсурдных выражений и нелепых выводов:

«Филипп, милостью Божией король Франции, своим возлюбленным и преданным рыцарям…

Плачевная и печальная весть, исполненная горестей и скорби, ужаснейшее дело, о котором невозможно и думать без содрогания, слышать без ужаса, грех неслыханный, гнусности и жестокости, противные чувствам человеческим и пр. и пр., достигли наших ушей».

После длинной и такой необычной фразы следуют обвинения тамплиеров в ряде тяжких прегрешений: в оскорблении Иисуса Христа, в том, что они заставляют Его страдать более, чем в те дни, когда Он претерпел крестные муки; что они отвергают христианскую религию; что они осмеивают священный образа Спасителя; в принесении жертв идолам; в пристрастии к грязным порокам. Он называет тамплиеров кровожадными волками в овечьих шкурах, коварными, неблагодарными язычниками, чьи слова и поступки оскверняют землю и заражают воздух, иссушают источники росы небесной – благодати Христовой, внушают смятение и нечестивые мысли.

«Мы, – продолжает Филипп, – в думах об укреплении веры, держали совет с папой, прелатами и баронами королевства, по настоянию инквизитора, на основании уже полученных сведений, серьезных подозрений, возможных предположений, законных допущений, постановили уничтожить врагов неба и земли; и, поскольку дело это важное, мы искали истину, с тем же тщанием, с коим золото очищают огнем, и приложили немало усилий, чтобы вынести правильное суждение.

После скрупулезного изучения всех обстоятельств мы постановили, что члены ордена, являющиеся нашими подданными, должны предстать перед судом церкви, а вся их недвижимая и личная собственность должна быть передана в наши руки и бережно сохраняться».

К этим приказам прилагались инструкции, предписывающие бальи и сенешалям, сохраняя обстоятельства дела в тайне и не возбуждая подозрений, подсчитать количество домов членов ордена во вверенных им провинциях, вооружить людей, с тем чтобы дать отпор в случае сопротивления. 13 октября нужно было взять тамплиеров под стражу в их прецепториях.

Инквизиции предписывалось проверить обвинения и применить пытки, если в этом будет необходимость. «До того как начнется расследование, – настаивал Филипп, – вы не должны сообщать тамплиерам, что папа и я сам, благодаря чистосердечным признаниям проступков и мерзостей, осведомлены о том, какими грехами и мерзостями они сопровождают свой обряд посвящения и само служение; если они признают вину, обещайте им прощение и милость, а если нет – пусть знают, что тем самым они обрекают себя на смерть»[269].

После приказа об аресте тамплиеров, Филипп разослал европейским монархам письма, в которых призвал их последовать его примеру[270]. Письмо о «преступлениях» тамплиеров молодому королю Англии Эдуарду II, взошедшему на престол 7 июля 1307 года, доставил тайный осведомитель Филиппа Бернар Пелетен. 22 сентября король Эдуард ответил на это письмо, сообщив, что он обдумал изложенные там сведения и выслушал заявления этого достойного человека, мастера Бернара Пелетена. Король приказал ему изложить суть обвинений перед знатью своего королевства и членами высочайшего совета.

Обвинения казались столь нелепыми, что никто не мог поверить услышанному. Английский монарх, впрочем, заверил короля Франции, что, повинуясь решению своего совета, он приказал сенешалю дома в Аквитании, который, как говорили, обладал некоей информацией, прибыть ко двору и дать разъяснения по поводу обвинений членов ордена в мерзких поступках. Эдуард пообещал своему французскому собрату, что после должного расследования, он предпримет шаги, которые поспособствуют утверждению славы Господней, а также сохранению истинной веры[271].

В ночь на 13 октября все тамплиеры во французских провинциях были арестованы одновременно. Монахам было приказано читать проповеди, направленные против них в общественных местах Парижа. Глупость и суеверие позволили врагам тамплиеров обвинить их в чудовищных преступлениях. Братьев обвиняли в поклонении их идолу – мумифицированной голове.

Монах-историк Гильом Параден в хронике Савойи всерьез повторяет эти чудовищные обвинения. Он сообщает, что у тамплиеров была «тайная пещера, или ниша в подземелье, в которой они хранили истукана, имевшего вид человека, покрытого кожей животного, с карбункулами на месте глаз. Этому ужасному идолу они поклонялись, как божеству своей проклятой религии, и приносили ему жертвы. Желавших вступить в их ряды они заставляли отречься от Иисуса Христа и попрать ногами святой крест; после сих богомерзких деяний, на котором присутствовали женщины и девы, обманом вовлеченные в секту. <…> Если у тамплиера рождался ребенок от одной из этих женщин, они передавали этого младенца по кругу из рук в руки, пока тот не умирал, затем поджаривали его (невообразимая гнусность!) и умащали его жиром своего истукана!»[272]

Характер обвинений, выдвинутых против тамплиеров, показывает, что их враги не имели никаких подтверждений, чтобы уличить орден в каком-либо серьезном преступлении, а потому даже добродетели их были расценены как проявление крайнего лицемерия и были обращены против них. Обвинители настаивали, что раздача милостыни, частое посещение богослужений, принятие Тела Христова путем причастия, скромность и кротость в поведении в стенах обители и за пределами ее – все это лишь для того, чтобы скрыть от глаз людских мерзость своих пороков[273].

В течение двенадцати дней сурового заключения тамплиеры твердо отрицали страшные обвинения, предъявленные братству. Их отдали во власть братства св. Доминика, это были самые лучшие и опытные палачи. 140 тамплиеров были подвергнуты пытке.

В процессе расследования, затянувшегося на несколько недель, 36 тамплиеров погибли от рук мучителей, но не признали лживых обвинений и держались под пытками с беспримерным мужеством, подтверждая невиновность ордена.

Многие не могли больше двигаться после пытки огнем, которая выглядела следующим образом: ноги человека привязывались к железной раме, ступни смазывались жиром или маслом, затем их помещали перед огнем, а сзади и спереди устанавливались ширмы, чтобы регулировать жар. От таких мук многие сходили с ума.

Брат Бернар де Вадо, позже отказавшийся от данных под пытками показаний, сообщил на допросе: «Они так долго жгли мои пятки, что плоть выгорела и обнажились кости». Другой тамплиер, публично отказавшийся от признаний, заявил, что у него вырвали четыре зуба, и он признал себя виновным, чтобы не лишиться остальных.

Братьям показали поддельные письма от великого магистра, в которых глава ордена, томящийся в темнице, якобы признавал себя виновным. Многие тамплиеры были вынуждены признать то, что от них требовали, и они сознались в совершении преступлений, которые на предыдущих допросах они категорично отрицали[274].

Эта жестокость удивила всю Европу.

20 ноября король Англии призвал сенешаля обители в Ажене и потребовал доложить о том, насколько правдивы обвинения, выдвинутые против тамплиеров. 4 декабря английский монарх написал королям Португалии, Кастилии, Арагона и Сицилии письма, в которых сообщил следующее:

«Сиятельному князю Дионисию, божьей милостью королю Португалии, его дражайший друг Эдуард, божьей милостью король Англии и пр. Здравия и процветания.

Подобает, поскольку это ведет к славе Господней и укреплению веры, чтобы мы со справедливостью расследовали дело в отношении тех, кто известен нам своими доблестными деяниями и тяжкими трудами в защиту католической веры в борьбе с врагами Христовыми. Истинно, что некий клирик Бернар Пелетен в нашем присутствии делал все, что в его силах, дабы разрушить орден тамплиеров Иерусалимских. Он осмелился представить нам и нашему совету страшные и мерзкие деяния, постыдные для католической церкви, в обвинение указанным братьям, стараясь убедить нас, как собственными утверждениями, так и некоторыми письмами, которые он доставил нам с этой целью, что на основании одних предположений и без должного изучения дела, нам следует арестовать всех братьев оного ордена, пребывающих в наших землях. Но, принимая во внимание, что орден, прославившийся своим благочестием и пользующийся уважением, в давние времена основанный, насколько нам известно, отцами церкви, являет и с начала своего существования являл собой пример преданность Богу и Его святой церкви, а также, до сего времени, служил поддержкой и защитой католической веры в заморских краях, кажется нам, что принять на веру обвинения столь отвратительные, доныне неслыханные, в адрес этого братства, очень трудно. Мы искренне и настоятельно требуем, просим Ваше королевское Величество, чтобы Вы, с присущим Вам усердием, изучили все доводы и были глухи к злословию злобных людей, которыми движет, как мы убеждены, не страсть к истине, но дух алчности и зависти, не позволяя, чтобы по безрассудству несправедливость была допущена по отношению к братьям или имуществу ордена, находящимся в землях Вашего королевства, пока их не признают согласно закону виновными в преступлениях, которые им вменяют, или не поступит других распоряжений относительно них по этой части»[275].

Спустя несколько дней после отправки этого письма король Эдуард написал папе, выражая свое недоверие по поводу этих темных слухов о тамплиерах. Он заверил святейшего папу, что в его владениях братьев ордена почитают за чистоту веры и высокий моральный дух. Король выразил глубокое сожаление по поводу скорби и бедствий, выпавших на долю магистра и братьев по причине распространения грязных слухов, и с пылом призвал святого понтифика содействовать справедливому расследованию, чтобы очистить имя прославленного ордена от возведенной на него несправедливой и бесчестной клеветы[276].

Однако 22 ноября папа направил королю Эдуарду следующую буллу:

«Климент епископ, раб рабов Божьих, своему дорогому сыну во Христе Эдуарду, прославленному королю Англии, с пожеланиями здоровья и апостольским благословением.

По правде говоря, давным-давно, во времена продвижения нашего на вершину апостольского служения, до нас доходили слухи о том, что тамплиеры воюют в защиту веры лишь для отвода глаз, а сами под видом монашеского служения тайно живут в вероломном отступничестве и мерзком еретическом пороке.

Но, зная, что их орден во времена давно прошедшие увенчан был многими добродетелями и славой и что верующие исстари почитают братьев, ибо доблесть и благородство их велики и не было ни одного дурного свидетельства о них; что рыцари эти испокон веков несут крест Христов, не щадя ни жизни, ни имущества, разят врагов веры, с одной лишь целью – ради сохранения и защиты Святой земли, освященной драгоценной кровью нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа, а посему не могли мы сразу поверить обвинению…»

Далее папа сообщает, что эти чудовищные сведения были переданы королю Франции, воодушевленному искреннем рвением в делах веры, и он немедленно предпринял действия для выяснения их истинности. Он заверил, что тамплиеры из французских домов уже признались в идолопоклонстве и ереси, а потому и королю Англии следует немедленно призвать тамплиеров из своих владений и арестовать их в тот же день.

Можно предположить, что после получения буллы король Эдуард согласился с обвинениями и поверил в виновность тамплиеров, ибо авторитет понтифика был очень высок. Но есть вероятность, что он мог обратить разбирательство в их пользу. В любом случае, король заверил папу в готовности подчиниться его приказу. Королевский совет постановил арестовать тамплиеров и конфисковать их имущество, ценности ордена передать казну, а земли распахать и засеять, чтобы те не пустовали, пока тамплиеры находятся в заключении[277].

20 декабря шерифы королевства получили приказ в двойном конверте. Согласно первому постановлению шерифам следовало избрать по 10–12 надежных человек от каждого округа, препроводить их в определенное место в воскресенье перед днем Крещения Господня и там вскрыть второй, внутренний, конверт, в котором был секретный приказ, и 10 января приступить к его исполнению. Уклонившимся грозила полная конфискация имущества.

Аналогичные конверты были отправлены в Дублин – юстициарию и казначею Ирландии; Джону Ричмонду, наместнику Шотландии; Вальтеру де Падертону, юстициарию Западного Уэльса; Хью де Элдителегу, юстициарию Северного Уэльса и Роберту Холланду, юстициарию Честера, которым строго было приказано выполнить все указания до того, как о преследованиях тамплиеров станет известно за пределами Англии[278].

26 декабря король сообщил папе римскому, что в ближайшее время он исполнит его волю. В ночь на 8 января 1308 года тамплиеры были арестованы во всех частях Англии, и их собственность была изъята в королевскую казну[279].

В этот период магистром Храма и прецептором ордена в Англии был брат Уильям де ла Мор. Он сменил на этом посту магистра Брайана ле Джея, который погиб битве при Фолкерке. Магистра арестовали вместе со всей братией в лондонском Темпле и заключили под стражу в замке Кентербери. Позже его освободили под залог по просьбе епископа Даремского[280].

12 августа папа римский огласил епископам Англии буллу Faciens misericordiam («Деяния, достойные сожаления»):

«Климент, епископ, слуга слуг Божьих, к почтенным братьям – архиепископу Кентерберийскому и его викарным епископам, с пожеланиями здоровья и апостольским благословением.

Сын Божий, Господь Иисус Христос, явив милосердие к слуге своему, сделал нас отражением апостольского величия, дабы могли мы, будучи недостойны, его наместником на земле, насколько человеческие слабости дозволяют нам во всех наших деяниях и начинаниях, следовать Его стезями…»

Далее он передает слухи, порочащие тамплиеров, которые распространились во Франции, говорит о своем нежелании верить им, «ибо можно ли поверить в то, что столь христолюбивые мужи, особенно те, что проливали кровь и были готовы неоднократно отдать жизнь во имя Христа, множество раз являвшие великие чудеса преданности, утруждавшие себя постом и другими проявлениями благочестия, проявили столь дерзкое пренебрежение к своему спасению? <…>

Но потом наш дражайший сын во Христе Филипп, прославленный король Французский, которому стало известно о тех преступлениях, не из-за алчности (ибо он не намеревается использовать или присваивать какую-либо часть состояния тамплиеров, нет, он умыл руки!), но воспламененный рвением за истинную веру, следуя стезями своих прославленных предков, получая сведения, какие возможно, о вышеназванном предмете, дал нам множество наставлений в этом деле через своих посланцев и письма».

Далее святой понтифик приводит длинный перечень признаний, сделанных тамплиерами во Франции, и сообщает об отпущении грехов искренне покаявшимся сокрушенным сердцем. Он выражает свое убеждение в виновности ордена и настаивает на наказании братства в Англии[281].

Король Эдуард тем временем уже распоряжался собственностью ордена. 4 октября папа написал ему следующее: «Ваши действия снова начинают доставлять нам немалые горести. Нам стало известно от некоторых вельмож, что, пренебрегая Святейшим престолом и не боясь оскорбить Всемогущего Господа, вы, по своей собственной воле, раздали различным людям собственность, принадлежавшую прежде ордену тамплиеров в ваших владениях, которую вы получили в свои руки по нашему предписанию и которая должна была оставаться в нашем распоряжении… <…> А посему мы постановили направить доверенных людей в ваше королевство и другие страны, где тамплиеры имели собственность, чтобы вступить во владение ею совместно с некоторыми прелатами, специально направленными с целью провести расследование, касающееся постыдных дел, которые члены ордена, как говорят, совершали»[282].

На это письмо римского папы король Эдуард кратко и выразительно ответил: «Что касается имущества тамплиеров, то мы до сего времени не сделали с ним ничего и не намерены делать ничего иного, кроме того, что мы имеем право делать, и что, смеем заверить, угодно Всевышнему»[283].

13 сентября 1309 года король выдал жалованные грамоты аббату Ланьи из диоцеза Парижа и магистру Сикару де Вору, канонику из Нарбонна – инквизиторам, назначенным папой, чтобы допросить великого прецептора Англии и главу братии лондонского Темпла. В тот же день он написал архиепископу Кентерберийскому и епископам Лондонскому и Линкольнскому, приказав им сопровождать папских инквизиторов повсюду в своих епархиях всякий раз, когда инквизиторы или один из них будут выдвигать обвинения против тамплиеров[284].

14 сентября от имени королевского совета были разосланы приказы, в которых предписывалось: шерифам графства Кент и семнадцати других округов препроводить всех арестованных братьев ордена Храма в Лондон и передать их в распоряжение коменданта Тауэра; шерифам графства Нортумберленд и восьми других округов предписывалось препроводить арестантов в замок Йорк; шерифам Уорвика и семи других округов с требованием препроводить их в замок Линкольн[285]. Также король отправил письма Джону де Камберленду, коменданту Тауэра, и констеблям замков Йорка и Линкольна с приказом принять тамплиеров, держать их в строгости и предоставить их в распоряжение инквизиторов[286].

Всего в трех замках было заключено 229 братьев. Немало тамплиеров осталось и на свободе – они избежали ареста, переменив одежду и сбрив бороду. Многие бежали в отдаленные части Уэльса, Шотландии и Ирландии.

В лондонском Тауэре были заключены брат Уильям де ла Мор, предводитель рыцарей, великий прецептор ордена в Англии, магистр Храма; брат Гимберт Бланк, рыцарь, великий прецептор Оверни, опытный воин, бившийся за Палестину, чудом уцелевший в бойне под стенами Акры; брат Радульф де Бартон, священник ордена Храма, настоятель церкви лондонского Темпла; брат Майкл де Бэсквиль, рыцарь, прецептор Лондона; брат Джон де Сток, рыцарь, казначей Храма в Лондоне, и многие другие рыцари и братья-служители из лондонского Темпла.

В Тауэре также были заключены рыцари-прецепторы из разных прецепторий, а также священники и капелланы ордена.

Пока рыцари томились в застенках Тауэра и других темницах, за владение их землями и имуществом началась настоящая драка. Чтобы прекратить грабежи, король назначил Алана де Голдингема и Джона де Медфелда определить размеры разворованной собственности и сообщили ему имена тех, кто завладел ею. Шерифам различных графств также предписывалось собрать присяжных, чтобы они помогли установить истину.

22 сентября архиепископ Кентерберийский отправил викарным епископам апостольское послание, к нему была приложена копия буллы Faciens misericordiam, а также перечень обвинений, предъявленных тамплиерам. Этот последний документ епископам надлежало переписать и, скрепив собственными печатями, вернуть посланцу, тщательно сохраняя его содержание в тайне[287]. В то же время архиепископ по велению папы потребовал зачитать папскую буллу во всех храмах и часовнях королевства, в которой понтифик признавал виновность ордена и грозил отлучением от церкви любого независимо от ранга, положения или состояния, будь то клирики или миряне, которые сознательно предоставят, публично или тайно, помощь или совет, либо окажут содействие тамплиерам, или осмелятся предоставить им укрытие, или примут их под свою защиту и покровительство. Также папа обещал наложить интердикт на все города, замки, земли и поместья, которые примут кого-нибудь из членов осужденного ордена[288].

В начале октября инквизиторы прибыли в Англию и сразу же в соборе Святого Павла и во всех храмах диоцеза Кентербери обнародовали буллу, предписывающую немедленно судить преступников, допрашивать свидетелей и карать всякого, кто осмелится препятствовать инквизиторам в исполнении их обязанностей. Тогда же тамплиерам было приказано предстать перед инквизиторами в назначенное время, в назначенном месте. Перечень обвинений на латыни, французском и английском языках был передан коменданту Тауэра и зачитан тамплиерам, заключенным там.

В понедельник, 20 октября, тамплиеры, испытавшие в течение года и восьми месяцев все тяготы тюремного заключения, предстали перед трибуналом, учрежденным папой римским для расследования дела ордена в провинции Кентербери, собравшемся в соборном зале епископской церкви Святой Троицы в Лондоне. В него входили епископ Лондона; Дьедонне, настоятель монастыря Ланьи, в диоцезе Парижа, и Сикар де Вор, каноник из Нарбонна, папский капеллан, смотритель папского дворца. Им помогали несколько иностранных нотариев. После оглашения папских булл и нескольких предварительных процедур были официально предъявлены ужасающие и нелепые пункты обвинения, свидетельствующие о безумии, суеверии и невежестве.

«В этом месте, в этот день и час, в присутствии вышеназванных лордов и нотариев, пункты обвинения, указанные в апостольской булле, были оглашены и представлены нам, суть их раскрыта ниже.

По приведенным ниже пунктам будет произведено расследование в отношении братьев военного ордена Храма, повинных в том, что:

«1. В момент принятия в орден, или некоторое время спустя, или когда представится возможность, их заставляли или уговаривали те, кто принимал их в лоно братства, отвергнуть Христа или Иисуса, или распятие, или один раз Господа, или в другой раз приснодеву Марию, а иногда Всех Святых.

2. Братья совместно делали это.

3. Большая часть их делала это.

4. Они делали это иногда после приема.

5. Принимающий поучал новообращенных, что Христос (Иисус или Распятый) не был Истинным Богом.

6. Говорил, что Он был лжепророк.

7. Говорили, что Он страдал не ради искупления грехов человечества, но был распят за свои собственные грехи.

8. Что ни тот, кто принимал, ни новообращенный не имели надежды на обретение спасения через Него, и так они говорили новообращенным, или нечто подобное этому.

9. Они заставляли принимаемых в орден плевать на крест, или на изображение креста, или на лик Христа, хотя те, кого принимали, иногда плевали в сторону.

10. Они заставляли их попирать ногами крест.

11. И сами братья иногда попирали крест.

12. Они мочились и других заставляли мочиться на этот крест в Страстную пятницу!

13. Неоднократно мочились на него на Святой неделе!

14. Поклонялись коту, который сидел в центре их собраний.

15. Делали эти вещи из-за презрения к Христу и вере.

16. Они не верили в святость алтаря.

17. Некоторые из них не веровали.

18. Большинство из них не веровало.

19. Они не признавали и другие церковные Таинства.

20. Священники ордена не говорили слова, которыми освящается хлеб в Тело Христово в каноне мессы.

21. Некоторые из них не веровали.

22. Большинство из них не веровало.

23. И те, кто принимал их, поступали так же.

24. Они верили, что великий магистр ордена может отпустить им грехи.

25. Ревизор может отпустить грехи.

26. Прецепторы, из которых многие были мирянами, также могли отпустить грехи.

27. И они отпускали.

28. И так поступали многие.

29. Великий магистр признавал право отпускать грехи за собой, даже до ареста, в присутствии важных лиц.

30. Принимая братьев в орден, или перед принятием, или через некоторое время после принятия принимающие и принимаемые целовали друг друга в уста и в пупок».

В последующих пунктах приведены столь чудовищные обвинения, что мы воздержимся от того, чтобы перечислять их.

«46. В каждой провинции братья имели идолов, то есть головы, некоторые с тремя ликами, а другие с одним, зачастую это был человеческий череп.

47. Они поклонялись этому идолу, или этим идолам, воздавали ему почести на своих капитулах и собраниях.

48. Они поклонялись ему.

49. Как своему Богу.

50. Как своему Спасителю.

51. Некоторые из них делали это.

52. Большинство поступало так.

53. Они говорили, что через эту голову они обретут спасение.

54. Что она приносит богатство.

55. Что это она дала ордену все его богатство.

56. Что она делает землю плодородной.

57. Что благодаря ей деревья цветут.

58. Они обвязывают голову идола веревками или прикладывают их к ней, и этими веревками подпоясывают свои рубахи или другие одежды.

59. При вступлении в орден каждому брату дают такую веревку.

60. Они носят ее в поклонение своему идолу.

61. Им было велено подпоясываться этими веревками, как было указано выше, и постоянно носить.

<…>

66. Тех, кто отказывался делать все вышеупомянутое при принятии или после, убивали или заключали в темницу»[289].

Остальные пункты, числом двадцать один, касались, главным образом, формы исповеди, практиковавшейся среди членов ордена, и ереси. Обвинение, подобное этому, как справедливо замечает Вольтер, опровергает само себя.

Брат Уильям де ла Мор в присутствии тридцати своих собратьев на допросе, учиненном инквизиторами, решительно отрицал вину ордена и утверждал, что французские тамплиеры, давшие признательные показания, солгали. После чего было принято решение допрашивать братьев поодиночке.

23 октября брат Уильям Райвен, в процессе допроса о способе его принятия в орден, заявил, что он был принят братом Уильямом де ла Мором, магистром ордена в Темпл-Кумб, в диоцезе Бата. Он просил братьев-храмовников принять его в орден, чтобы служить Господу и Пресвятой Деве и закончить свою жизнь на этой службе. Его спрашивали, тверд ли он в своем решении, и он отвечал утвердительно. Братья рассказали ему детально о строгости и суровости порядков в ордене и объявили, что ему не будет позволено действовать по собственной воле, но только по воле прецептора; что, если он пожелает сделать одно, ему будет приказано сделать другое; что, если он пожелает находиться в одном месте, его отправят в другое.

Он подтвердил, что будет поступать так, как ему велят, и поклялся на святом Евангелии повиноваться магистру, не иметь никакой собственности, хранить целомудрие, не брать чужого и не допускать, чтобы кто-либо был несправедливо лишен своего состояния и никогда не применять насилия, кроме как для самозащиты или же против иноверцев. Райвен утверждал, что приносил клятву ордену в часовне прецептории Темпл-Кумб, в присутствии только членов ордена; что устав зачитывал ему один из братьев, а ученый брат-служитель по имени Джон де Уолпол наставлял его в течение месяца по поводу предписаний, содержащихся там.

После допроса Райвена доставили обратно в Тауэр, с приказанием изолировать его от остальных братьев, чтобы никто не узнал, о чем он рассказал инквизиторам.

В следующие два дня (24 и 25 октября) были допрошены братья Хью де Тедкастр и Томас ле Чемберлен. Они дали такие же показания, как и Райвен. Брат Хью, помимо прочего, сообщил, что поклялся защищать Святую землю до последней капли крови от врагов христианской веры и что после того, как он принес клятвы, принял обеты целомудрия, бедности и послушания, ему вручили плащ храмовника, крест и головной убор в церкви в присутствии магистра, рыцарей и братьев, в отсутствии всех мирян.

Брат Томас де Чемберлен пояснил, что в Англии были те же правила вступления в орден, что и за морем, и те же правила принесения обета. На вопрос, почему никому, кроме храмовников, не позволено присутствовать при принятии нового брата в орден и принесении обетов, он ответил, что так записано в их уставе.

Между 25 октября и 17 ноября были допрошены 33 члена ордена, капелланы и братья-служители. Все они категорически отрицали направленные против ордена обвинения. Они подтвердили, что действительно носят под рубахой веревки, но не со злым умыслом. Они никогда не обвязывали ими идолов, а носили их для покаяния, или, как утверждал рыцарь, состоявший в ордене сорок три года, по наставлению св. Бернарда Клервоского. Их называли поясами целомудрия. Допрошенные свидетельствовали, что при принятии в орден целовали друг друга христианским поцелуем, но все остальное – ложь, мерзость и никогда этого не было.

Брат Радульф де Бартон, священник ордена Храма, заявил, что великий магистр на капитуле имеет право отпускать братьям прегрешения за нарушение устава и правил внутреннего распорядка, но не за грехи пред Богом и людьми. Также Брат Радульф утверждал, что братьям не запрещали исповедоваться священникам, не принадлежащим к ордену Храма. Он никогда не слышал о преступлениях и беззакониях, упомянутых в обвинительном акте.

Многие братья, допрошенные таким образом, состояли в ордене двадцать-тридцать, и более лет, некоторые были старыми воинами, сражавшимися на Востоке, и явно заслуживали лучшей участи.

Брат Гимберт Бланк, рыцарь, прецептор Оверни, состоял в ордене тридцать восемь лет. Он вступил в братство в Тире в Палестине, сражался против неверных и до последнего, защищал Акру. Он утверждал то же, что и другие братья: ни один религиозный орден не верует в святость алтаря больше, чем тамплиеры; что они истово верят всему, чему учит церковь, и что если великий магистр признался в обратном, то он солгал…

Брат Ричард де Пьетвен, состоявший в ордене сорок два года, показал, что в дополнение к прочим клятвам он обещал никогда не обнажать меч против христиан, кроме как в случае самозащиты или защиты прав ордена. Он заявил, что о чудовищных преступлениях, упомянутых в статьях обвинения, он ничего не слышал до того, как Бернар Пелетен привез его повелителю, королю Английскому письма, направленные против тамплиеров.

Братьев Филиппа де Мьюза, Томаса де Бертона и Томаса де Стаундона настойчиво призывали отказаться от служения в ордене, но те, будучи допрошенными поодиночке, заявили, что предпочтут умереть, нежели пойдут на это.

19 и 20 ноября в часовне монастыря Святой Троицы инквизиторы допросили семерых свидетелей-мирян, не состоящих в ордене. Те не сообщили ничего серьезного, что послужило бы доказательством еретичества тамплиеров.

Магистр Уильям ле Дортюре, нотарий, заявил, что тамплиеры встают в полночь и проводят свои капитулы до рассвета и что «ему кажется, что тайная процедура принятия объясняется скорее дурными, нежели хорошими побуждениями», однако он никогда не видел, чтобы тамплиеры совершали или намеревались совершить нечто неправедное или противозаконное.

Магистр Жильбер де Брюр, клерк, заявил, что никогда не подозревал тамплиеров ни в чем более дурном, чем излишняя строгость к братьям.

Уильям Ламберт, бывший нунций ордена Храма, не сказал ничего дурного о тамплиерах и считал их невиновными в преступлениях, которые им приписывают.

Ричард де Бартон, священник, и Радульф де Рэйндон, олдермен, оба заявили, что знают об ордене и его братии лишь хорошее и достойное уважения.

25 ноября архиепископ Кентерберийский, повинуясь папской булле, созвал в соборе Святого Павла высочайший церковный совет. На нем присутствовали епископы, аббаты, настоятели, главы капитулов и все высшие церковные иерархи, собравшиеся, чтобы обсудить следующие вопросы: реформация английской церкви, возвращение Святой земли, а также вынесение решения об оправдании или осуждении отдельных лиц из ордена тамплиеров в диоцезе Кентербери, в соответствии с тем как того требовал папа.

Архиепископ Кентерберийский прибыл к собору Святого Павла верхом. Епископ Норвичский отслужил мессу Святого Духа на Великом алтаре, затем архиепископ зачитал проповедь на латыни, ссылаясь на ХХ главу Деяний апостолов. После он огласил папскую буллу, в которой святой понтифик с прискорбием сообщал о страшных грехах тамплиеров и их ужасающем падении с прежней нравственной высоты. Папа напомнил, что все эти годы церковь проявляла к ордену особую благосклонность, вооружила Крестом Христовым, не скупилась на награды и почести, жаловала богатства, вольности и привилегии. Далее шла речь о грехах и беззакониях ордена, узнав о которых папа преисполнился скорби и потерял покой, здоровье его теперь подорвано, и силы истощены.

Он подробно сообщает о преступлениях ордена, о признаниях и показаниях, сделанных во Франции. В заключение папа повелевает созвать церковный собор во Вьенне, чтобы объявить о роспуске ордена и распорядиться его собственностью[290].

Во вторник 2 декабря, епископы и члены совета собрались в резиденции архиепископа Кентерберийского в Ламбетском дворце. Папские инквизиторы обнародовали показания сорока трех тамплиеров и семи сторонних свидетелей.

Однако окончательное решение принято не было даже в среду 3 декабря. Совет постановил, что инквизиторы и трое епископов должны просить королевской аудиенции и получить разрешение короля на дальнейший процесс против тамплиеров так, как им покажется лучшим и самым правильным для установления истины.

В воскресенье 7 декабря епископы подали прошение его величеству в письменном виде и в следующий вторник лично обратились к королю с означенной просьбой, присовокупив требование отдать соответствующие распоряжения шерифам и должностным лицам.

Король разрешил возобновить процесс. 16 декабря, после оглашения этого постановления, тюремным надзирателям приказал позволить прелатам и инквизиторам допрашивать тамплиеров с применением пыток, что не противоречило церковным законам того времени.

В среду на церковном совете постановили временно приостановить заседания и возобновить их после того, как будут допрошены тамплиеры, заключенные в замках Линкольна и Йорка.

Одновременно судебные преследования ордена начались в Шотландии[291]. 17 ноября брат Уолтер де Клифтон, во время допроса в приходской церкви Святого креста в Эдинбурге, заявил епископу Сент-Эндрю и Иоанну де Солерио, папскому капеллану, что члены ордена Храма в Шотландском королевстве получали приказы и наставления от магистра Храма в Англии, а магистр Англии получил уставы и наставления от великого магистра главной общины на Востоке. Когда его спросили об обряде принятия в орден, он поведал, как это было: он просил у собравшихся братьев принять его в орден, а те отвечали ему, что не ведает он, о чем просит – служение тягостно, ибо, вступив в орден, он более не будет хозяином собственной жизни, а лишь слугой, не имеющим собственной воли. Несмотря на предостережения о строгости правил, Клифтон продолжал настаивать на приеме в орден. Он рассказал, что его ввели в покои, где собирают капитул, и там, пав на колени, он снова молил о принятии его в братство Храма. Магистр и братья спросили: состоит ли он в тяжбе с кем-либо; нет ли у него неоплаченных долгов; был ли он обручен; нет ли у него скрытых телесных изъянов и есть ли какое-либо обстоятельство, способное помешать ему остаться в братстве?

Клифтон ответил на все эти вопросы удовлетворительно. Магистр обратился к присутствующим братьям: «Согласны ли вы принять брата Уолтера?» Те единодушно ответили согласием, и магистр приступил к главной части обряда. Преклонив колени и скрестив руки, Клифтон торжественно поклялся, что будет вечным рабом магистра, ордена и братии во имя защиты Святой земли. Затем магистр взял из рук брата капеллана святое Евангелие, принимаемый положил руку на крест и пред Господом и Пресвятой Девой Марией принес обеты целомудрия, послушания и отказа от собственности. Затем магистр набросил на плечи новопринятого орденский белый плащ и поцеловал в уста, после чего велел снова преклонить колена и дал несколько наставлений: с этого дня брат Уолтер должен спать в рубашке, подпоясанной веревкой, подштанниках и чулках; никогда не задерживаться надолго в доме, где есть женщина и т. д.

Брат Уильям де Мидлтон на допросе рассказал о принятии в орден то же, что и его предшественник, добавив, что помимо прочего он клялся никогда не принимать никаких услуг от женщины, даже воды для омовения рук.

После допроса этих двух тамплиеров был произведен допрос сорока одного свидетеля: аббатов, настоятелей, монахов, священников, братьев-служителей и слуг ордена в Шотландии. Инквизиторы приложили немало усилий, чтобы добиться нужных им признаний, но ничего противозаконного не выявили.

Монахи отметили, что прием в другие духовные ордена совершается без излишней секретности, постриг или прием в братство – это торжество, на которое приглашают друзей, семью и соседей. Тамплиеры же, напротив, окружают свой обряд тайной, и немудрено, что подобная секретность порождает нелепые кривотолки.

Священники считали, что тамплиеры виновны, поскольку они всегда выступали против церкви! Некоторые обвиняли орден из-за того, что тамплиеры закрывали двери перед людьми бедными и неродовитыми и оказывали гостеприимство только богатым и влиятельным. Аббат монастыря Святого Креста в Эдинбурге сообщил, что они по праву, а может, и в обход закона, присвоили смежные земли, причинив тем самым урон соседям. Настоятель аббатства Дамферлин заявил, что достоверно не знает ничего порочащего орден, но весьма наслышан о беззакониях, творимых братством.

Слуги и крестьяне ордена рассказали, что капитулы собирались не только ночью, но и днем, но с необычайной секретностью; а кто-то из свидетелей слышал, будто старики говорили: будь тамплиеры добрыми христианами, они никогда не потеряли бы Святую землю![292]

9 января 1310 года в Лондоне в приходской церкви Святого Дунстана близ Темпла был возобновлен допрос свидетелей.

Настоятель храма Сент-Мэри-де-ла-Стрэнд заявил, что многое в ордене тамплиеров вызывает его подозрения, однако добавил, что неоднократно бывал в церкви Темпла, и заверил, что орденские священники проводят богослужение так же, как и в других приходах.

Уильям де Кэмбрук из церкви Сент-Климент возле Темпла, викарий церкви Сент-Мартин и многие другие священники и клирики различных лондонских церквей заявили, что не знают ничего, что можно вменить в вину ордену[293].

27 января брат Джон де Стоук, брат-служитель, принятый в орден Храма семнадцать лет назад, сообщил, помимо прочего, что мирянам было дозволено присутствовать при погребении тамплиеров; что братья ордена всегда исповедовались орденскому капеллану и причащались Святых Тайн в свой последний час.

На вопрос, какие порядки в ордене, по его мнению, следует изменить, Джон де Стоук ответил: «Установить испытательный срок на год и проводить прием в орден при свидетелях».

Тем же днем, 27 января, были допрошены два других тамплиера, они сообщили, что многие братья из английских обителей скрываются на острове Кипр.

29 января инквизиторы предъявили узникам двадцать четыре новых пункта обвинений, искусно сфабрикованных. Их спрашивали: знают ли они что-либо о преступлениях, перечисленных в папских буллах и признанных великим магистром, главными должностными лицами ордена и многими рыцарями во Франции; и знают ли они что-то греховное или порочащее о магистре Храма в Англии, или прецепторах, или о ком-либо из братьев. Затем они должны были ответить, есть ли различия в уставе, обычаях и обрядах в обителях разных стран; получают ли прецепторы, и особенно главный прецептор Англии, предписания великого магистра через его посланников; подчиняются ли главные прецепторы и братья ордена в Англии этим предписаниям так же, как и великий магистр, и ревизоры, и братья на Кипре, и в Италии, и в других королевствах, провинциях и прецепториях ордена и соглашаются ли братья, принимаемые в Англии или где-либо еще, подчиняться требованиям прецепторов?

С 29 января по 6 февраля перед инквизиторами предстали 34 тамплиера и отвечали на новые вопросы обвинителей. Допросы проходили в церквях Святого Ботульфа близ Олдгейта, Святого Элфиджа близ Крипплгейта и Святого Мартина на Ладгейт-Хилл в Лондоне. Они отрицали все преступления, приписанные ордену, и заявили, что отвратительные деяния в признаниях и показаниях, данных во Франции, в ордене не происходили; что великий магистр, прецепторы, ревизоры и братья во Франции никогда не делали такого, если же они говорят, что делали, то они лгут.

Выяснилось также, что Жак де Моле, до того как стал великим магистром, посетил лондонский Темпл, где созвал капитул, на котором он установил новый порядок служения, принятый в главной обители на Востоке, и дал приказ донести до всех прецепторов Англии новые установления[294].

1 марта король приказал коменданту Тауэра и шерифам Линкольна и Йорка по требованию инквизиторов помещать тамплиеров в отдельные камеры. Он также назначает Гильом де Дьена в помощь инквизиторам в их расследовании. Вскоре после этого аналогичные распоряжения были направлены всем тюремщикам в английских владениях.

3 марта инквизиторы обнародовали пять новых пунктов обвинения, и вскоре в резиденции епископа Лондонского, церкви Святого Элфиджа и монастыре Святой Троицы был допрошен тридцать один тамплиер. Это оказалось меньше, чем предполагали допросить инквизиторы. Выяснилось, что с момента ареста в Тауэре умерло немало братьев.

На этот раз дознаватели сосредоточились на вопросах приема в братство: сколько братьев было принято, их имена, кроме того, стали выпытывать как проходило погребение усопших братьев – тайно или при сторонних свидетелях.

В тот же период процессы против ордена шли в Ирландии. Между 11 февраля и 23 мая тридцать тамплиеров были допрошены в церкви св. Патрика в Дублине Иоанном де Маршаллом, папским посланником. Никаких доказательств вины ордена он не получил. Кроме того, заслушали сорок свидетелей, большинство из которых были монахами. Те говорили главным образом с чужих слов, но ни один из них не сообщил ничего конкретного, лишь подозрения, слухи и измышления.

Самые тяжелые обвинения в адрес ордена заключались в том, что тамплиеры отвлекались, когда в церкви читалось Священное писание и опускали глаза во время вознесения святых даров[295].

30 марта папские инквизиторы приступили к расследованию в Линкольне. В течение десяти дней в главном соборе города было допрошено двадцать тамплиеров, в том числе бывалые воины из Палестины, люди, оросившие кровью далекие восточные земли ради той веры, в осквернении которой их теперь так постыдно обвинили.

Брат Уильям де Уинчестер, которого принимал в орден доблестный великий магистр Гильом де Боже четверть века назад в замке Де-ла-Рока-Гуэлль в провинции Армения на границе с Палестиной, подтвердил, что одна и та же процедура приема была и в Англии, и повсюду в ордене.

Брат Роберт де Гамильтон поведал, что тамплиеры подпоясываются веревками из благочестивых соображений. Традиция ношения этих поясов пошла из Святой земли – тамплиеры, побывавшие в Назарете, обвязывали веревками колонну Девы Марии, подле которой было явлено чудо Благовещения, а после носили освященную таким образом веревку под рубахой в знак смирения и преданности христианской вере.

Что касается признаний, сделанных во Франции, допрошенные заявили, что если их братья в этой стране признались в таких проступках, то они солгали![296]

В Йорке следствие продолжалась с 28 апреля до 4 мая, за это время в главном соборе города было допрошено двадцать три тамплиера.

Перед инквизиторами среди прочих предстали почтенные братья Томас де Стэнфорд, состоявший в ордене три десятка лет, принятый на Востоке великим магистром Гильомом де Боже, и Радульф де Ростон, священник ордена, принятый в орден четверть века назад в прецептории Лентини на Сицилии братом Гуильельмо де Канелло, великим прецептором Сицилии. На допросе они единодушно высказались о непричастности братьев к преступлениям, в которых их обвиняют. Один из братьев, заключенных в Йорке, Стивен де Рэйденхолл заявил, что он поклялся никогда не раскрывать тайн капитула и, если он преступит клятву, он будет изгнан из братских покоев, лишится белой мантии или будет заключен в тюрьму[297].

20 мая по указанию архиепископа Йоркского в соборе города был созван совет духовенства. По завершении торжественной мессы Святого Духа архиепископ произнес проповедь, а затем велел зачитать папские буллы, в которых тот призывал к уничтожению ордена тамплиеров. Затем он огласил пункты обвинения, по которым тамплиеров следовало допрашивать.

1 июня папские инквизиторы возобновили дознание в Линкольне. Шестнадцать тамплиеров были допрошены по поводу тайных процедур в общем и малом капитулах ордена, о наложении там наказаний и сути отпущения, даруемого магистром. Допрашиваемые показали, что наказуемый получал три удара плетью во имя Отца и Сына и Святого Духа, после чего магистр прощал ему прегрешения. Либо, в зависимости от тяжести проступка, отправлял к священнику за покаянием. Выяснилось также, что на высочайшем капитуле могли присутствовать только прецепторы, ибо на собраниях этих решались вопросы отправки денег Великому магистру в главный дом ордена в Палестине[298].

После окончания процесса в Линкольне аббат Ланьи и каноник Нарбонны вернулись в Лондон и немедленно продолжили расследование там. 8 и 9 июня брат Уильям де ла Мор, магистр Храма, и тридцать восемь его рыцарей, капелланов и братьев-служителей были допрошены инквизиторами в присутствии епископов Лондона и Чичестера и нотариев, в монастыре св. Троицы. Их интересовало, главным образом, наложение наказаний и предоставление отпущений грехов в капитулах.

Магистру Храма велели в точности повторить слова, которые он произносил, отпуская грехи, когда кающийся брат, обнажив спину и признав свою вину, являлся перед ним и получал наказание кожаными плетьми. Он сообщил, что в ордене было заведено говорить: «Брат, моли Бога, чтобы он простил тебе прегрешения твои» и призывать присутствующих братьев молиться за кающегося и усердно читать «Отче наш» и что больше не говорил ничего, кроме предостережения не грешить снова. Он утверждал, что не давал отпущения во имя Отца и Сына и Святого Духа; и что в общем капитуле и в тех случаях, когда он созывал малый капитул, он обыкновенно говорил после окончания молитв, что все те, кто не раскаялся в своих грехах, или те, кто использовал для собственных целей орденское имущество, не могут участвовать в общих молитвах ордена; но если кто-то, стыдясь, или из боязни наказания не осмеливается признаться в совершенном проступке, он, властью, данной ему Богом и папой, прощает их, насколько это в его праве.

Когда расследование закончилось, инквизиторы составили меморандум, в котором заявили, что согласно апостольским посланиям, а также показаниям свидетелей было определено, что в ордене тамплиеров практиковались обряды, несовместимые с истинной верой[299].

Во Франции, между тем, процессы против ордена становились все кровавее. Многие тамплиеры признали свою вину под пытками, но вырвавшись из рук палачей и оправившись от боли, они отказались от своих признаний. Они настаивали на невиновности ордена и напоминали обо всех доблестных подвигах, совершенных членами братства в старые и недавние времена, в подтверждение того, что враги клевещут на них.

Разъяренный Филипп приказал доставить этих тамплиеров на церковный трибунал в Париже, где епископом Санским им был произнесен смертный приговор:

«Вы признали, что братья, принятые в орден тамплиеров, были принуждаемы отвергать Христа, – заявил он, – и плевать на крест. Что все вы участвовали в этом преступлении и тем самым впали в грех ереси. Исповедовавшись в грехах и покаявшись, вы заслужили прощения и примирения с церковью, но, отказавшись от признаний, впали в еще большую ересь и утратили дарованное церковью прощение. А посему мы осуждаем вас, как повторно впавших в ересь еретиков, и приговариваем к сожжению на костре»[301].

Во вторник 12 мая, пятьдесят четыре тамплиера были переданы в руки светских властей, и уполномоченные королем должностные лица совершили эту казнь в парижском предместье близ Пор-Сен-Антуан-де-Шамп. Смерть тамплиеров была долгой и мучительной – медленный огонь, умело поддерживаемый палачами, продлил их агонию на несколько часов. Очевидцы тех событий восхищались героизмом и мужеством, с какими братья встретили свою судьбу[302].

Сотни других тамплиеров, томящихся в парижских тюрьмах, предстали перед архиепископом Санса и церковным советом диоцеза. Тех, кого не сломили невыносимые пытки и страх смерти, и кто на всех судилищах настаивал на невиновности своего ордена, приговорили к вечному заточению как нераскаявшихся еретиков. Тем же, кто признал вину и позже не отказался от показаний, были отпущены грехи, дарованы примирение с церковью и свобода.

Несмотря на страх, вызванный казнью пятидесяти четырех братьев, многие тамплиеры продолжали отрицать признания, вырванные у них ценой невыносимых пыток, и упорно настаивали на невиновности своего ордена.

Согласно источникам, только в Париже на костер взошло 113 тамплиеров. Многие другие приняли ту же смерть в Лотарингии, в Нормандии, в Каркассоне.

Чиновники короля Филиппа, не довольствовались расправой над живыми, они осквернили могилу – извлекли из гроба тело тамплиера, бывшего при жизни казначеем парижского Тампля, и, обвинив его в ереси, предали огню останки[303].

А тем временем допросы все продолжались. Перед церковными судами представали убеленные сединами воины. Вначале они отказывались от своих признаний, настаивали на своей невиновности, и их бросали назад в темницу. Затем в невыносимой муке они отказывались от своих заявлений и возвращались к прежним признаниям «вины», смиренно выражая скорбь и раскаяние.

К тамплиерам по-прежнему применяли жесточайшие пытки. Из тридцати трех узников замка Але четверо умерли в тюрьме, а из остальных двадцать признали «вину».

Теперь мы открываем самую мрачную страницу в истории ордена в Англии. Хотя арестованных английских тамплиеров допрашивали поодиночке, они дали одинаковые показания и о процедуре вступления в орден и об обетах, которые они давали. Любой разумный и беспристрастный законник не усомнился бы в правдивости их показаний и вынес оправдательный вердикт, но инквизиторы должны были доказать вину ордена любой ценой.

Сперва король Эдуард II, к его чести, запретил применять в своих владениях пытки при допросе прославленных рыцарей Храма, проливавших кровь за христианский мир, за благочестие и добродетель которых он поручился перед влиятельными государями Европы незадолго до того, как в Англии начался процесс. Но праведная решимость слабовольного короля быстро исчезла под нажимом всемогущего папы который укорил его за то, что он не позволял инквизиторам допрашивать тамплиеров на дыбе[304].

26 августа король Эдуард приказал коменданту Тауэра позволять шерифам уводить заключенных братьев из Тауэра для проведения допросов в другие тюрьмы Лондона, выбранные инквизиторами для проведения дознания. В тот же день тамплиеры были переданы в руки папских наместников и епископов[305].

Во вторник после Дня святого Матфея (21 сентября) церковный совет снова собрался в Лондоне и повелел огласить результаты расследований и показания по делу тамплиеров. Вспыхнули жаркие споры относительно расхождений, имеющихся в них. В конце концов было решено, что тамплиеров следует вновь заключить в отдельные камеры, что следует приготовить новые вопросы, чтобы понять, можно ли таким способом узнать истину, и, если тюремное заключение не вынудит их признаться, тогда нужно применить пытки. Уточнялось, что допрос под пыткой должен проводиться без нанесения неизлечимых увечий и переломов конечностей, и без сильного кровопролития! При допросе было запрещено применять тяжкие истязания, калечить, лишать пытуемых конечностей, ломать им кости и злоупотреблять кровопусканием.

Тюремные надзиратели по отношению к несчастным узникам были более милосердны и внимательны, чем их судьи, и приказы короля исполняли без должного рвения. 23 октября комендант Тауэра получил приказания в более резкой форме. Его извещали, что король из почтения к Святейшему престолу недавно представил прелатам и инквизиторам право распоряжаться тамплиерами и их телами, допрашивать их под пыткой или иным образом и делать с ними все, что они сочтут уместным в соответствии с каноническим правом. И он вновь строго приказывает коменданту выдать тамплиеров, находящихся в заключении, всех вместе или поодиночке по приказу инквизиторы и принять их обратно, когда те этого потребуют.

Такие же приказы получили комендант Линкольнского замка, мэр и бейлифы (судебные приставы) города Линкольн.

22 ноября король известил мэра, олдерменов и жителей славного города Лондона, что из почтения к папе он дал разрешение папским инквизиторам допрашивать тамплиеров с применением пыток, кроме того, он повелел им, в случае, если инквизиторы сочтут, что тюрем, которые находятся в распоряжении шерифов, недостаточно для их целей, предоставить незамедлительно удобные и подходящие здания в городе или около него. Король также милостиво уведомил горожан, что он возместит им все расходы, которые те могут понести в ходе этих действий. Однако отцы города и горожане не спешили исполнять волю короля. Тому вновь пришлось издать указ с требованием предоставить в распоряжение инквизиции четыре городских тюрьмы[306].

12 декабря по приказу короля тамплиеры из замка Линкольн, были доставлены в Лондон и заключены в одиночные помещения в тюрьмах и частных домах, предоставленных мэром и шерифами. Вскоре после этого был отдан приказ заковать всех заключенных в Лондоне тамплиеров в цепи и кандалы. Приспешники инквизиторов получили разрешение навещать их, дабы быть уверенными, что с заключенными обходятся должным образом, и подвергать пыткам тамплиеров, если сочтут необходимым[307].

30 марта 1311 года инквизиторы и епископы Лондонский и Чичестерский возобновили досудебные слушания. Тамплиеры к тому времени провели в тюрьмах Англии более трех лет. Братья находились в заточении в цепях и кандалах в подземельях Лондона, получая скудное пропитание, страдая от холода, голода и пыток. Они претерпели все ужасы одиночного заключения, и не было никого, кто мог бы утешить или скрасить тоску одиночества.

Весь орден в целом уже был осужден папой как сообщество еретиков и язычников. Пока они настаивали на своей невиновности, в глазах всех они выглядели упорствующими, нераскаявшимися еретиками, отлученными от церкви и обреченными после смерти на вечные муки в аду.

В течение апреля 1311 года были допрошены семьдесят два свидетеля, почти все они были монахами – кармелитами, августинцами, доминиканцами и францисканцами. Их показания основывались только на слухах, а содержание этих слухов станет понятно из нижеследующего.

Генри Танет, ирландец, слышал, что брат Гуго де Нипурис, тамплиер, дезертировал из замка Тортоза в Палестине, перешел на сторону сарацин и отрекся от христианской веры. Некий прецептор Замка Паломника ввел обычай принуждать братьев отрекаться от Христа при приеме в орден, при этом свидетель не смог назвать даже имен прецептора и лиц, принятых им. Он также слыхал, что некий храмовник скрывал двуликую бронзовую голову, которая давала ответы на все вопросы.

Мастер Джон де Нэссингтон заявил, что рыцари Майло де Стэплтон и Адам де Эврингтон рассказали ему, что некогда они были приглашены на большой пир по случаю ежегодного торжества в обители Тэмплхерст и стали свидетелями обряда поклонения золотому тельцу!

Джон де Эр, рыцарь, шериф графства Йорк, показал, что однажды пригласил прецептора Уэсделла Уильяма де ла Фенна пообедать с ним, а после обеда прецептор вынул из-за пазухи книгу и дал прочесть его жене. Та нашла между страницами лист бумаги, где были написаны гнусные, еретические слова о том, что Христос – не Сын Божий, не рожден Девой, а зачат от семени Иосифа, мужа Марии, подобно всем остальным людям, и что Христос был не истинным, а лжепророком, и был распят не для спасения человечества, а за свои собственные прегрешения. После столь важного признания брата Уильяма де ла Фенна вызвали в суд и допросили; он подтвердил, что обедал с шерифом Йорка и дал его жене почитать книгу, но поклялся, что ничего не знает о листе бумаги, заложенном в книгу, и о его содержании. Оказывается, что шериф Йорка держал эту опасную тайну при себе в течение шести лет.

Уильям де ла Форд, приходской священник в епархии Йорка, «слышал» от Уильяма де Рейнбера, священника ордена Блаженного Августина, скончавшегося недавно, которому тамплиер, брат Патрик из Риппона, рассказал, как его принимали в орден. Будто бы он в одном лишь исподнем через длинный проход был проведен в тайную комнату и там его принудили отречься от Бога. Затем приказали плюнуть на распятие, и он не посмел им перечить. Они также велели поворотиться задом к Распятому, и Патрик с горькими слезами повиновался. После этого они возложили его на алтарь изображение тельца, велели поцеловать этот образ и поклоняться ему, а после завязали глаза и подводили к братьям, заставляя целовать их, но тот не помнил, в какое место. Почтенного священника спросили, когда он впервые услышал все эти вещи, и он ответил, что после того, как братья были арестованы по приказу короля.

Брат Джон де Уэдрал, францисканец, написал инквизиторам письмо, в котором сообщил, что не так давно услышал о тамплиере по имени Роберт де Байсат, которого видели однажды бегущим по полю с криком: «Зачем был я рожден, если я отверг Бога и продался дьяволу!»

Брат Н. Шинон, еще один францисканец, «слышал», что сын некоего тамплиера, подглядывая через щель за собранием капитула, стал свидетелем убийства человека, который при приеме в братство отказался отречься от Христа. А потом отец мальчика предложил ему стать тамплиером, но тот отказался, и его немедленно постигла та же участь.

Двадцать свидетелей просто повторяли одни и те же нелепицы или придумывали новые[308].

На следующем этапе судебного разбирательства папский инквизитор Сикар де Вор предъявил два признания, вырванных под пыткой у тамплиеров во Франции. Первое было сделано Робертом де Сен-Жюстом, принятым в орден братом Гимбертом, великим прецептором Англии. Он был арестован во Франции и подвергся пыткам. Роберт де Сен-Жюст «признался» на дыбе, что при посвящении в братство Храма он отрекся от Христа и плюнул «рядом» с крестом. Второе признание было выбито из Жоффруа де Гонвиля, рыцаря ордена Храма, прецептора Аквитании и Пуату, 15 ноября 1307 года в присутствии великого инквизитора Франции. На допросе де Гонвиль заявил (впоследствии он отказался от своих слов, но этот факт не был принят во внимание инквизиторами), что вступил в орден в Англии, в лондонском Темпле, и принимал его брат Роберт де Турвиль, глава ордена в Англии, около двадцати восьми лет назад. Он поведал, что магистр показал ему в требнике изображение распятого Христа и повелел отречься. Жоффруа страшно перепугался и воскликнул: «Господин, зачем мне делать это? Никогда я этого не сделаю!». Но магистр сказал ему: «Не бойся, я обещаю тебе, что деяние сие не повредит душе твоей и не запятнает твою совесть». Затем он сообщил Жоффруа, что так делать было принято при одном из великих магистров, который, попал в плен к некому султану и мог получить свободу только пообещав, что отречется от Христа сам и заставит отрекаться всех принимаемых в орден. С той поры этот ритуал стал частью обряда посвящения.

Феринзиус ле Марешаль, рыцарь-мирянин, заявил, что его дед вступил в орден Храма крепким и здоровым, но спустя три дня после вступления в братство умер. Марешаль заявил, что с некоторых пор он «подозревает», что его деда убили, из-за отказа участвовать в гнусностях, творимыми братьями.

Но венцом всего стал рассказ брата Джона де Гертия, францисканца, который он слышал от некоей женщины по имени Какокака (!). Та рассказывала, со слов лондонского приора Эксвалетуса, что один из слуг проник в зал, где собирался капитул, и спрятался. Когда последний из вошедших запер дверь, а ключ был отдан старшему, собравшиеся тамплиеры отправились в другую комнату, где открыли чулан и вытащили оттуда черную фигуру с блестящими глазами и крест. Все это положили перед магистром. Он отказался, заявив: «Я был плохим человеком в миру и вступил в орден ради спасения души, но это решение было худшим в моей жизни. Я никогда не сделаю этого!», на что братья сказали: «Берегись! Делай, как делает весь орден». Но он был непреклонен, за что и поплатился – его посадили в колодец, что и сейчас стоит во дворе обители, закрыли крышкой и оставили умирать. На вопрос, когда женщина услышала об этом, свидетель ответил, что, по ее словам, это произошло около четырнадцати лет назад в Лондоне, где она вместе с мужем Робертом Котакотой (!) держала лавку.

Этот свидетель также знал некоего Вальтера Сальваджо из семьи графа Уоррена, который через два года после вступления в орден исчез. Ни сам граф, ни его семья, ни кто-либо из его друзей не смогли выяснить, что с ним сталось.

Гаспер де Наффертон, священник прихода Райд, сообщил, что три года назад он был на службе у тамплиеров в течение примерно шести месяцев, в это же время в орден был принят Уильям де Поклингтон; он хорошо помнит, что названный Уильям появился в Темпле в воскресенье вечером, в облачении тамплиера, в сопровождении брата Уильяма де ла Мором, магистра, брата Уильяма де Графтона, приора Риббстейна и других братьев. Той же ночью, во время первой стражи они собрались в церкви и разбудили его, чтобы отслужить мессу, после мессы его и других клириков выставили из храма, потребовав, чтобы они привели принимаемого, и, когда тот вошел в храм, за ним закрыли двери и оставались там до рассвета. Что происходило в храме, свидетель не знал. На следующий день, однако, он увидел брата Уильяма весьма опечаленным. Свидетель признался, что хотел заглянуть через потайную дверь, чтобы посмотреть, что происходит, но был предупрежден, что за это ему грозит неминуемая гибель.

Брат Джон де Донингтон из ордена францисканцев, семьдесят шестой свидетель, заявил под присягой, что несколько лет назад старый воин-тамплиер (чье имя он не может припомнить) сказал ему, будто у ордена есть в Англии четыре главных идола. Один – в Лондоне, в ризнице Темпла; второй – в прецептории Битлехэм; третий – в Бруэре в Линкольншире; четвертый – где-то возле Хамбера (название этого места он забыл). Дескать брат Уильям де ла Мор, магистр, учредил в Англии идолопоклонство и привез с собой в страну большой свиток, в котором подробно описаны отвратительные обычаи и ритуалы ордена. Тот рыцарь также сказал свидетелю, что многие тамплиеры возят с собой идолов в сундуках и пр. и пр.

На основании всех этих кривотолков, слухов, смутных подозрений и чудовищных несуразностей нотарии постарались сфабриковать «достоверные» свидетельские показания. 22 апреля тамплиеры, заключенные в Тауэре и других тюрьмах города, предстали перед инквизиторами и епископами Лондона и Чичестера в обители Святой Троицы, чтобы выслушать публично зачитанные показания свидетелей. Тамплиеры потребовали копии этих документов и получили их. Им дали восемь дней, чтобы подготовиться к защите. Через восемь дней в Тауэр направили представителя епископа Лондона в сопровождении писцов и свидетелей, чтобы запротоколировать доводы и показания братьев в свою защиту. Однако тамплиеры ответили, что они неграмотны, несведущи в законах и что во всякой возможности защиты им было отказано, ибо им не позволили обратиться к тем, кто мог бы предоставить им разумный совет и помощь. Таким образом, тамплиеры оказались совершенно незащищенными перед пристрастным судом. Они отметили, однако, что желают публично провозгласить свое кредо и кредо ордена, предъявить привилегии, предоставленные им папами, и свои собственные показания, данные инквизиции – всё это они желают использовать для своей защиты.

Когда восьмидневный срок истек в четверг 29 апреля, тамплиеры предстали перед папским инквизитором и епископом Лондона и Чичестера в церкви Всех Святых в Беркингчёч и передали им приведенное ниже обращение, составленное ими самими, в качестве единственного доступного им средства оградить себя от несправедливости, тирании и преследований своих могущественных недругов, добавив, что, если они допустили какую-либо ошибку, они готовы подчиниться приказаниям церкви.

Воззвание было написано на норманно-французском диалекте того времени[309]:

«Да будет известно вам, достопочтенному отцу, архиепископу Кентерберийскому, примасу всей Англии, прелатам Святой Церкви и всем христианам, что все мы, собравшиеся здесь братья Храма, – христиане, верующие во Спасителя нашего Господа Иисуса Христа и Бога Отца Всемогущего, и проч. и проч. Мы веруем во все, во что верит Святая Церковь и все, чему она учит нас. Мы заявляем, что служение наше основано на повиновении, целомудрии, нестяжательстве и пособничестве в завоевании Святой земли Иерусалима, всеми силами и мощью, кои дарует нам Господь.

Мы все, как один, твердо отрицаем и не признаем всякую ересь и зло, противоречащие истинному вероучению Святой Церкви. И во имя Бога и милосердия мы просим вас, тех, кто представляет нашего святого отца, видеть в нас истинных детей святой церкви, ибо мы хранили и блюли веру и закон церкви в нашем братстве – добродетельном, честном и справедливом – в соответствии с установлениями и привилегиями римского престола, объявленными, утвержденными и принятыми собором; и оные привилегии, вместе с уставом нашего ордена, записаны в римской курии. Мы желаем донести до всех христиан (кроме врагов наших и клеветников), с которыми мы знакомы и среди которых мы жили, чтобы поведать об обычаях нашей жизни и порядках, установленных в нашем ордене. И если на допросе мы сказали или сделали что-то неправильно – то это по незнанию, ибо среди нас немало неграмотных, а посему мы готовы пострадать за Святую церковь, за Спасителя, принявшего крестные муки и умершего ради спасения христиан. И мы верим во все Таинства Церкви. И молим вас из любви к Господу и во имя спасения душ ваших судить нас, памятуя о том, что вам придется ответить за себя и за нас пред Богом; и мы молим, чтобы наши показания были оглашены пред нами и всем народом в точности, как было писано нами, и зачитаны с этой самой бумаги».

Это обращение было составлено братом Уильямом де ла Мором, магистром Храма, рыцарями-тамплиерами Филиппом де Мьюзом, прецептором Гарви, Уильямом де Бертоном, прецептором Темпл-Кумб, Радульфом де Мезоном, прецептором Юэлла, Майклом де Бэсквилом, прецептором Лондона, Томасом де Вотропом, прецептором Битлхэма, Уильямом де Уориком, капелланом, и Томасом де Бертоном, духовником ордена, а также двадцатью братьями-служителями.

В тот же день инквизиторы и два епископа посетили разные городские тюрьмы, чтобы узнать, желают ли заключенные там узники представить что-либо в защиту себя и ордена, и те ответили, что придерживаются заявления, сделанного их братьями в Тауэре.

Назовем всех братьев, томившихся в тюрьмах Лондона: в Олдгейте были заключены брат Уильям де Сотр, рыцарь, прецептор Сэмфорда, брат Уильям де ла Форд, прецептор Даней, брат Джон де Конингстон, прецептор Гетинга, Роджер де Норрис, прецептор Крессинга, Радульф де Бартон, настоятель Нью-Темпла, и несколько братьев-служителей ордена; в тюрьме Криплгейт – Уильям де Эгендон, рыцарь, прецептор Шипли, Джон де Моун, рыцарь, прецептор Доксворта, и четверо братьев-служителей; в тюрьме Ладгейт – пять братьев-служителей; и в Ньюгейте – брат Гимберт Бланк, рыцарь, великий прецептор Оверни.

Сделанное тамплиерами заявление, в котором они говорили о своей вере и невиновности было воспринято папскими инквизиторами без должного внимания, ибо им требовалось признание вины, а потому было решено применить пытки. Король отправил мэру и шерифам лондонского Сити новые приказы с требованием поместить тамплиеров в одиночные камеры, заковать в кандалы и позволить приспешникам инквизиции посещать их, с тем чтобы отслеживать, как исполняются предписания папских ставленников, наконец, применить к тамплиерам пытки и сделать все, что будет сочтено подобающим согласно каноническому праву[310].

Из протокола процесса известно, что тамплиеров содержали в холодных подземельях поодиночке, на хлебе и воде, что к ним периодически наведывались клевреты инквизиции, их переводили из одной тюрьмы в другую и из камеры в камеру. С ними обращались то строго, то снисходительно, и в эти моменты их посещали ученые прелаты и мудрые доктора теологии, которые путем уговоров и угроз пытались получить у них требуемые признания. Были применены все средства устрашения, имевшиеся у церкви, и пытки применялись беспощадные – с применением кровопускания. Страшное насилие царило в застенках Тауэра, в тюрьмах Олдгейт, Ладгейт, Ньюгейт, Бишопсгейт и Криплгейт, а также в доме, ранее принадлежавшем Джону де Бангелу, и домах, бывших некогда собственностью ордена братьев Покаяния[311].

Пытали монахи, присланные из Франции. Тамплиеров допрашивали в присутствии нотариев, пока те мучились на дыбе. Безжалостная настойчивость и титанические усилия инквизиторов увенчались наконец успехом, им удалось сломить мужество двух несчастных братьев-служителей и одного капеллана ордена тамплиеров и добиться от них долгожданных признаний.

23 июня брат Стивен де Степлбрюгге, именуемый отступником, бежавший из ордена Храма, был схвачен людьми короля в городе Солсбери и допрошен в доме начальника тюрьмы Ньюгейт в присутствии епископов Лондонского и Чичестерского, а также советника архиепископа Кентерберийского Хью де Уолкенби, доктора богословия, и других клириков. Он рассказал, что в ордене Храма бытовало два способа принятия в братство, один – праведный и законный, другой – противный христианской вере. Он сообщил, что был принят в орден в Диннсли братом Брайаном ле Джеем, магистром ордена в Англии. Допрошенный рассказал, что, когда его привели в часовню, дверь за ними закрылась, слева и справа от него встали братья с обнаженными мечам. К нему приблизился прецептор с крестом в руках и спросил: «Видишь ли ты это распятие?», он ответствовал: «Вижу, это Господь мой», на что магистр заявил: «Отныне ты должен отрицать, что Иисус Христос был Богом и человеком и что Мария была его матерью» и приказал плюнуть на крест. Стефан, боясь мгновенной смерти, плюнул рядом с распятием. Упав на колени, опустив очи долу и ломая руки, горько рыдая и стеная, с благочестивыми восклицаниями свидетель просил милости и покровительства у святой церкви, говоря, что не страшится он телесной смерти и любого наказания, но заботится только о спасении своей души.

В субботу 25 июня брат Томас Тоцци де Торолдби, брат-служитель ордена тамплиеров, именуемый отступником, бежавший из замка Линкольна после допроса папскими инквизиторами, но впоследствии сдавшийся королевским офицерам, предстал перед епископами Лондонским и Чичестерским, архидьяконом Солсберийским и другими священнослужителями в церкви Святого Мартина в Винетри. Будучи вновь допрошен, он повторил показания, данные в Линкольне, но добавил несколько подробностей относительно налагаемых наказаний и формул отпущения, произносимых в капитуле, отметив разницу между грехами и несоблюдением орденских правил: с первыми имел дело священник, а со вторыми – магистр.

Свидетель сообщил, что с первыми имел дело священник, со вторыми – магистр. Он также заверил, что веревочные пояса носили из благочестия, и рассказал историю, как, сражаясь в битве с сарацинами, потерял свою веревку и был наказан великим магистром за нарушение устава, поскольку вернулся домой без нее. По поводу тайны капитулов он сказал то же, что и другие братья, подтвердив, что им запрещалось исповедоваться нищенствующим монахам, исповедовать тамплиеров могли только орденские капелланы. Допрошенный заверил, что порядки, заведенные в братстве, не противоречат христианскому вероучению; кроме того, он заявил, что, стяжая богатства, орден никогда не прибегал к неправедным методам, тех же, кто приобрел что-либо незаконным образом, лишали облачения и изгоняли из ордена.

На вопрос, что его побудило стать отступником и бежать из ордена, он ответил, что поступил так из страха смерти. Брат Томас поведал, что аббат Ланьи, папский инквизитор, когда допрашивал его в Линкольне, спросил, не сознается ли тот в чем-либо еще, он ответил, что все, что мог, – сказал, тогда аббат, положив руку на грудь, поклялся словом Господним, что заставит его сознаться, прежде чем покончит с ним! Смертельно испугавшись, Томас подкупил тюремщика, дав ему сорок флоринов, чтобы тот помог ему бежать.

Аббат Ланьи действительно сдержал свое слово: 29 июня, через четыре дня после столь опрометчивого признания, брата Томаса Тоцци де Торолдби снова доставили в церковь Святого Мартина, и там, в присутствии тех же свидетелей он сделал третье признание, в котором заявил, что два тамплиера с обнаженными мечами заставили его отречься от Христа, что он и сделал, но лишь устами, а не сердцем, и плюнул рядом с крестом, но не на него. Когда от него потребовали плюнуть на образ Девы Марии, он изловчился приложиться к ее ногам. Он утверждал, что сотню раз слышал, как Брайан ле Джей, магистр Храма в Лондоне, говорил, что Иисус Христос – не истинный Бог, а человек и что один волос из бороды сарацина стоит больше, чем жизнь христианина. Он утверждал, что однажды стоял рядом с братом Брайаном, когда какие-то нищие просили у него подаяния из любви к Господу и Пресвятой Богородице Деве Марии, а он ответил: «Какая дева, подите повесьтесь со своей девой» и со злостью швырнул полпенса на землю, заставив нищих искать монету в грязи, тогда как на дворе было весьма холодно. Он также рассказал, что на капитулах священник стоял, как бездушная скотина, и ничего не делал, только произносил псалом: «Боже, будь милостив к нам», который читался по окончании капитула. Нельзя не отметить, что тамплиеры были не вполне последовательными идолопоклонниками, ибо по окончании капитулов, на которых, как говорят, они поклонялись коту, человеческой голове и черному идолу, они читали боговдохновенный псалом: «Боже! Будь милостив к нам и благослови нас; освети нас лицем Твоим, дабы познали на земле путь Твой, во всех народах спасение Твое» (Пс., 66). Далее свидетель утверждает, что священник не имел права налагать наказание тяжелее, чем дневное пребывание на хлебе и воде, и даже это не мог делать без согласия братьев. Он также поведал, что тамплиеры всегда покровительствовали сарацинам в священных войнах в Палестине и угнетали христиан! О себе же он сказал, что в течение трех последних лет он не мог видеть Тела Христова без мысли о дьяволе и не мог изгнать эти нечестивые помышления из своего сердца молитвой или каким-либо иным известным ему способом; но этим утром на него сошла благодать – он прослушал мессу с великой набожностью, и с тех пор думает только о Христе и считает, что никто из тамплиеров не спасет свою душу, если не случится больших перемен[312].

Накануне вновь собрался церковный совет, и когда ему представили эти последние показания братьев Стефена де Стапелбругге и Томаса Точчи де Торолдби, был разыгран официальный публичный фарс. Вот протокол этого заседания:

«Во славу Всевышнего Отца, и Сына, и Святого Духа, к попранию еретиков и укреплению всех праведных христиан, приступим к описанию возвращения кающихся еретиков в лоно Святой церкви, которое состоялось на соборе, имевшем место в Лондоне в 1311 году от Р. Х.

<…> В зале дворца епископа Лондонского, перед достопочтенными отцами Робертом, Божьей милостью архиепископом Кентерберийским, примасом всей Англии, и его викарными епископами, на соборе всех провинций предстал брат Стивен де Степлбрюгге из ордена рыцарей Храма, признавшийся в отречении от Христа и Пресвятой Богородицы Девы Марии, в плевании на крест, ереси и прочих прегрешениях. Названный Стивен пред собором и гражданами города, собравшимися по этому случаю, подтвердил, что его показания являются правдой и что он не отказывается от своих слов. Смиренно признав свою ошибку, преклонив колени и сложив руки, с рыданиями, он вновь и вновь молил о прощении и милосердии святую матерь церковь, клянясь отречься от всех ересей и заблуждений и умоляя наложить на него подобающее наказание, и тогда, взяв в руки Священное писание, он отрекся от указанных ересей таким образом: „Я, брат Стивен де Степлбрюгге из ордена рыцарей Храма, торжественно признаю… (далее он повторяет свое признание и отрекается от ереси) и если когда-либо я впаду в те же заблуждения или отклонюсь от любой заповеди веры, я сочту себя ipso facto (тем самым) отлученным от Церкви, предстану пред судом как повторно впавший в ересь еретик-клятвопреступник и понесу наказание, налагаемое на клятвопреступников, повторно впавших в ересь, без каких-либо разбирательств!“

Затем он поклялся на Писании принять приговор церкви, после чего был приведен брат Томас Тоцци де Торолдби, и его подвергли той же чудовищной процедуре, по завершении которой несчастные услужающие братья ордена тамплиеров, столь невежественные, что не смогли даже поставить подпись, начертали кресты loco subscriptionis (вместо подписи) в знак согласия с решением суда.

«И тогда господин наш архиепископ Кентерберийский, ради прощения и воссоединения с Церковью вышеназванных Томаса и Стивена, обратился к собору, епископу Лондонскому и всем присутствующим, в том числе и ко мне, нотарию, специально призванному по этому случаю, со следующими словами: „Во славу Господа и Пресвятой Девы Марии, молитвами sanctorum atque sanctorum Dei, святых угодников Божиих, и блаженного Томаса-мученика, покровителя нашего, властью, данной нам свыше, а также волеизъявлением сего собора, даруем сим несчастным, отпавшим от тела Церкви через их вероотступничество, примирение и воссоединение во Христе. Впрочем, оставляем собору право наложения епитимьи за их прегрешения!“ И поскольку кающихся было двое, к епископу Лондонскому для отпущения грехов присоединился епископ Чичестерский. Оба епископа в митрах и ризах и сопровождающие их священники в подобающем облачении расселись в креслах у западного входа в собор Святого Павла, а кающиеся пали пред ними на ступени у соборных врат на виду у членов собора и городского люда. Был пропет псалом „Боже! Будь милостив к нам“, и по окончании молитв и проповеди епископы отпустили грехи кающимся и приняли их в лоно церкви со следующими словами: „Во имя Господа, аминь. Поскольку после ваших признаний установили мы, что ты, брат Стефен де Степлбрюгге, отрекся от Иисуса Христа и Богородицы, и плевал рядом с крестом, а ныне возжелал вернуться в лоно святой церкви с чистым сердцем и истинной верой, как ты уверяешь, и грех ереси с этой целью был отвергнут тобой согласно каноническому закону, мы, властью совета, снимаем с тебя отлучение, кое над тобой довлеет, и принимаем тебя в лоно церкви, если ты вернешься туда с чистым сердцем и примешь наказание, наложенное на тебя“.

После того как брату Томасу Тоцци де Торолдби были отпущены грехи, пропеты гимны „Слава Отцу“, „Господи, помилуй!“, „Христос, помилуй!“ и вознесены молитвы, церемония завершилась»[313].

Вот, в сущности, и все доказательства вины, которые удалось получить за годы пыток, тюремного заключения и ухищрений всякого рода у тамплиеров в Англии. Суть обвинений сводится к тому, что всех принимаемых в орден братьев принуждали отречься от христианской веры. Это просто невероятно! Возможно ли, что все эти достойные христиане, благородные, добродетельные, набожные люди, вступая в орден Храма и принимая Крест, как символ высокого служения, отвергали христианское вероучение?

Несомненно одно – на инициаторах процесса, папе Клименте и приспешниках инквизиции, лежит тяжкий грех бесчестия и беззакония, источником которого стали черная зависть и корыстолюбие.

В субботу 3 июля архиепископ Кентерберийский, епископы, клирики и горожане Лондона вновь собрались у западных врат собора Святого Павла, и брат Джон де Стоук, капеллан ордена тамплиеров, прилюдно отрекся от ереси, в которой признался, получил отпущение грехов и вернулся в лоно церкви так же, как и братья Стивен де Степлбрюгге и Томас Тоцци де Торолдби, после чего была предпринята последняя попытка сломить оставшихся тамплиеров, чтобы те покорились воле папских инквизиторов.

В понедельник 5 июля по настоянию церковного совета епископ Чичестерский в сопровождении искушенных правоведов, теологов и нотариев отправился в темницу к сэру Уильяму де ла Мору. Он увещевал магистра и склонял к тому, чтобы тот отверг все ереси, в которых повинен, согласно собственным признаниям и признаниям братьев. Но магистр заявил, что он никогда не был повинен в упомянутых ересях и не станет раскаиваться в преступлениях, которых никогда не совершал. Его отправили обратно в камеру.

На следующий день – во вторник 6 июля – епископы Лондонский, Винчестерский и Чичестерский прибыли в Саутуарк, чтобы побеседовать с рыцарем Филиппом де Мьюзом, прецептором Гарви, и несколькими братьями-служителями Нового Темпла в Лондоне. Церковники настоятельно убеждали их покаяться в ереси, ибо причастность их к богомерзким деяниям доказана, как следует из папских булл и показаний, данных под присягой, относительно обряда отпущения грехов на тайных капитулах.

Тамплиеры ответили, что готовы отречься от заблуждений и ересей, в которые они впали, перед архиепископом Кентерберийским и прелатами собора, как того требует церковное установление, смиренно и почтительно подчиниться решению собора и вымолить прощения и милости.

На увещевания церковников поддалось большинство членов ордена, томившихся в заключении в Лондоне. Их вынудили публично повторить признания и отречения, составленные епископами Лондонским и Чичестерским, после чего им были отпущены грехи и даровано воссоединение с церковью.

9 июля брат Майкл де Бэсквиль, рыцарь, прецептор Лондона, и семнадцать других тамплиеров получили отпущение грехов и были торжественно возвращены в лоно церкви в главном зале Лондонского епископата при большом стечении народа.

10 числа того же месяца прецепторы Доксворта, Гетинга и Сэмфорда, настоятель церкви Темпла в Лондоне, брат Радульф де Ившем, капеллан, вместе с другими священниками, рыцарями и братьями-служителями ордена, получили отпущение грехов от епископов Лондонского, Экстерского, Винчестерского и Чичестерского, в присутствии архиепископа Кентерберийского и всего церковного собора.

На следующий день еще многие члены ордена были возвращены в лоно церкви на церковных ступенях перед южной дверью собора св. Павла и затем присутствовали на торжественной мессе в соборе, где они в слезах подошли к главному алтарю и, пав на колени, преданно облобызали христианские святыни.

12 июля, там же девятнадцать других тамплиеров публично получили прощение и примирение с церковью в присутствии графов Лейнстера, Пембрука и Уорика, а после этого также присутствовали на торжественной мессе. Орденские капелланы произносили отречение на латыни, рыцари – на нормандском диалекте, братья-служители – по-английски[314]. Собравшаяся толпа могла понять очень немногое из их слов, но само зрелище кающихся братьев и их публичное прощения убедило горожан в виновности ордена, чего и добивались папские инквизиторы. Многие тамплиеры были слишком немощны (что являлось, без сомнения, последствием пыток), чтобы явиться к собору св. Павла, и потому получили отпущение и прощение от епископов Лондонского, Винчестерского и Чичестерского в церкви св. Марии возле Тауэра.

Среди кающихся в этой церкви было много старых дряхлых воинов-ветеранов. «Они были столь стары и немощны, – говорит публичный нотарий, ответственный за протокол, – что не могли стоять». Поэтому их признания были произнесены перед двумя магистрами теологии. Затем их отвели к западным вратам церкви, где епископ Чичестерский даровал им отпущение грехов и примирение с церковью. После этого их ввели в церковь и поставили на колени перед главным алтарем, слезы текли по их морщинистым лицам.

Всех раскаявшихся тамплиеров освободили из тюрьмы и отправили искупать грехи в различные монастыри. То же самое происходило в Йорке пред южными вратами главного собора[315].

Так закончился процесс по делу ордена тамплиеров в Англии.

Подобные расследования были произведены во всех странах христианского мира, но нигде не было обнаружено никаких новых явных доказательств вины ордена. Соборы Таррагоны и Арагона после применения пыток признали орден невиновными и освободили от обвинений в ереси. В Португалии и Германии тамплиеров признали невиновными, и ни в одной стране или области вне сферы влияния короля Франции и его ставленника – папы – ни один тамплиер не был приговорен к смерти[316].

16 октября 1311 года неподалеку от Лиона во Вьенне папой римским был созван XV Вселенский собор. На торжественном открытии папа Климент V велел зачитать перед светскими сеньорами и духовенством признания и показания тамплиеров, а затем призвал распустить орден, повинный в богопротивных преступлениях и греховных мерзостях. Но все присутствующие, за исключением одного итальянского прелата, племянника папы, и Реймсского, Санского и Руанского епископов – клевретов Филиппа, приговоривших многих тамплиеров к сожжению на костре в своих диоцезах, – сошлись во мнении, что прежде чем распустить столь прославленный орден, оказавший столь большие и важные услуги христианской вере, следует выслушать, что скажут его члены в свою защиту[317]. Однако такой поворот событий совершенно не устраивал папу и короля Филиппа, и собор был внезапно закрыт папой, который заявил, что поскольку они не желают принять необходимые меры, то он лично, папской властью, исправит это вопиющее недоразумение. Весной следующего года папа созвал частную консисторию для решения этого вопроса. В нее вошли угодные папе кардиналы и французские епископы, и распустил орден апостольским указом, навечно запретив под страхом отлучения от церкви кому бы то ни было вступать в него, принимать новых членов, носить орденское облачение или именоваться тамплиером[318].

Спустя несколько месяцев после окончания расследований брат Уильям де ла Мор, магистр Храма в Англии, умер от разрыва сердца в одиночной камере Тауэра. Он до последнего вздоха настаивал на невиновности своего ордена. Король Эдуард из жалости к его несчастьям приказал коменданту Тауэра передать личные вещи и ценности магистра, которые оценили в 4 ливра 19 су и 11 денье, его душеприказчикам, чтобы те раздали его долги, и приказал Джоффри де ла Ли, хранителю земель тамплиеров, выплатить задолженность, 2 су в день, тюремщику Роджеру Хансингону[319].

В собрании средневековых манускриптов библиотеки Коттона хранится список магистров Храма, иначе – главных приоров, или главных прецепторов Англии, составленный по указанию приора ордена госпитальеров Святого Иоанна в Клеркенвелле, чтобы члены этого братства могли поминать прославленных магистров Храма в своих молитвах. В оригинальном списке[320] пропущено несколько имен, а потому нам пришлось его дополнить:

Магистры и годы из правления:

Р. де Пуантон

Роцелин де Фосса

Ричард де Гастингс, 1160

Ричард Мэллбинч

Джоффри Фиц-Стефен, 1180–1185

Тома Берар, 1200

Эймери (Амарик) де Сен-Мор, 1200–1218

Алан(ус) Мартел, 1220–1228

Амберальд(ус), 1229

Робер Монфор, 1234

Роберт Сэнфорд, 1241

Амадей де Морестелло, 1254–1259

Умбер де Пейро, 1267–1270

Роберт де Турвиль, 1277–1290

Ги (Гвидо) де Фореста 1290–1294

Жак де Моле, 1293

Брайан ле Джей, 1295–1298

Уильям Де Ла Мор, мученик, 1298–1307

Кроме этих магистров, особого внимания заслуживает судьба прославленного английского тамплиера брата Гимберта Бланка, главного прецептора Оверни. Он отличался необыкновенным благородством, честностью и несгибаемой гордостью. С начала и до последнего дня он горячо протестовал против жестоких преследований инквизиторов и бесстрашно отстаивал на всех допросах невиновность свою и своего ордена. Этот доблестный тамплиер сражался в Палестине, защищая христианскую веру, под командованием четырех великих магистров, а после падения Акры возглавил несколько смелых вылазок против иноверцев. За свою беспримерную службу он был вознагражден пятилетним заключением в подземельях Англии, пытками и голодом. Годы истязаний не сломили его гордый дух – он не признал своей вины и был приговорен к заключению в сырой камере, в цепях. Приспешники инквизиции периодически навещали его, проверяя, не «признается» ли он в чем-либо еще[321]. В этих бесчеловечных условиях прославленный воин провел пять невыносимо долгих лет, пока смерть не закончила его страдания.

Жак де Моле, великий магистр тамплиеров; Жоффруа де Шарне, главный прецептор Нормандии, представитель знатного рода, брат графа Дофине; Гуго де Пейро, генеральный ревизор ордена, и Жоффруа де Гонвиль, главный прецептор Аквитании и Пуату, содержались во французских тюрьмах на протяжении пяти с половиной лет. Великого магистра вынудили сделать признание, от которого он впоследствии отказался, заклеймив его как подложное, и заявив, что если бы кардиналы, подписавшие его, были в другом облачении, он назвал бы их лжецами и вызвал бы на смертельный поединок[322]. Другие рыцари также признали вину, и впоследствии отреклись от своих признаний. Все, что происходило с этими знатными, убеленными сединами мужами в мрачных подземельях, так и осталось тайной.

В марте 1314 года вышеупомянутые рыцари предстали пред последним судилищем. 18 марта у собора Парижской Богоматери воздвигли эшафот, горожане собрались, чтобы услышать приговор ордену, обвиненному в богопротивных грехах и непристойностях. Вооруженная стража возвела на эшафот четырех тамплиеров, закованных в цепи. Епископ Альба огласил народу их признания, а после обратился к великому магистру и его соратникам и предложил им повторить, в присутствии народа, сделанные ими ранее признания вины своего ордена. Гуго де Пейро и Жоффруа де Гонвиль покорно признали вину и избежали казни, а великий магистр, воздев скованные цепями руки к небесам, подошел к краю эшафота и громогласно заявил, что ложь есть преступление против Бога и людей. «Я признаю свою вину, – воскликнул он, – которая состоит в том, что я, к своему позору и бесчестию, из-за страданий, невыносимых пыток и страха смерти, лжесвидетельствовал, приписав постыдные грехи и беззакония прославленному ордену, который самоотверженно служил христианскому делу. Я считаю недостойным продолжать свое презренное и низкое существование путем добавления новой лжи к изначальному обману». На этом месте его оборвали, поскольку Жоффруа де Шарне также начал клятвенно заверять всех в своей невиновности, и их поспешно отвезли обратно в тюрьму.

Как только король Филипп узнал об этом происшествии, он в порыве ярости, не поставив в известность ни папу, ни епископа, ни церковный совет, приказал немедленно казнить обоих благородных мужей. В тот же день в сумерках их заживо сожгли на медленном огне. Рыцари приняли мучительную смерть на костре на маленьком островке на Сене, между королевским садом и монастырем Святого Августина, неподалеку от того места, где сейчас стоит конная статуя Генриха IV[323].

Так погиб последний великий магистр Храма.

Судьбы гонителей ордена заслуживают, чтобы о их рассказать. Через год и месяц после той чудовищной казни папа Климент V заболел дизентерией, которая в скором времени свела его в могилу. Его тело перевезли в папскую резиденцию в Карпантра. Ночью перед погребением в церкви, где лежало тело покойного, произошел пожар, и останки понтифика сильно обгорели. Его родственники перессорились из-за несметных сокровищ, которые он оставил после себя, а большая сумма денег, помещенная им для надежности в церкви в Лукке, была похищена шайкой грабителей.

В ноябре того же года король Филипп, отличавшийся завидным здоровьем, скоропостижно скончался на 47-м году жизни после внезапного приступа невыясненного недуга.

Ангерран де Мариньи – вероломный советник Филиппа, брат корыстолюбивого епископа Санского, по инициативе которого начались аресты тамплиеров, был повешен по приказу преемника короля за новые преступления.

Преждевременная смерть постигла многих приспешников инквизиции.

Последние дни Филиппа были омрачены не только болезнью. Его знать и духовенство объединились против него, недовольные постоянными поборами; жен трех его сыновей обвинили в прелюбодеянии и двух из них публично признали виновными в этом преступлении.

Злоключения Эдуарда II, короля Англии, и его ужасная смерть в замке Беркли слишком хорошо известны, чтобы лишний раз напоминать о них.

Уцелевшие братья этого уничтоженного ордена подвергались всяческим унижениям и гонениям. Церковный совет назначил каждому из них пенсию – четыре пенса в день на пропитание, но и эти жалкие гроши не выплачивалась. Братьям грозила голодная смерть. Король, сжалившись над их несчастным положением, обратился к приору госпитальеров в Клеркенвелле, искренне прося его принять во внимание их несчастную судьбу и избавить их от необходимости просить подаяние[324]. Архиепископ Кентерберийский также вступился за тамплиеров, укоряя их правопреемников за то, что они не выплачивают братьям положенной суммы. «Подобная бесчеловечность, – говорил он, – пробудила наше сострадание и наполнила сердца живейшей скорбью. Мы молим и заклинаем, чтобы вы из любви к Господу и милосердия ради проявили доброту и не оставили их без средств к существованию»[325]. Архиепископ Йоркский дал многим бывшим тамплиерам возможность получать вспомоществование в различных монастырях своего диоцеза[326].

Немало бывших тамплиеров оставили монашеские обеты, поселились среди мирян, погрузились в мирскую жизнь и даже, по-видимому, заключали браки, что вызвало суровые нарекания римского понтифика. В булле, адресованной архиепископу Кентерберийскому, папа клеймит эти браки как незаконные сожительства, настаивая на том, что тамплиеры, невзирая на роспуск ордена, по-прежнему связаны обетом целомудрия. Папа приказал тамплиерам оставить женщин, на которых они женились, затвориться в монастыре и посвятить остаток жизни служению Господу и строгому исполнению религиозных обетов[327].

Тамплиеры, отдавая дань традициям Востока, носили длинные бороды. Во времена ожесточенных гонений, когда на беглецов, сбросивших орденское облачение, была устроена настоящая охота, даже миряне не пренебрегали регулярным бритьем. Тем же, кто не желал расставаться с окладистой бородой, выдавали специальные документы, чтобы стражники не приняли их за скрывающихся тамплиеров. Подобное любопытное свидетельство король Эдуард II выдал своему камердинеру, который дал обет не сбривать бороды: «Сим документом мы, король Англии и проч. и проч., удостоверяем, что наш любезный слуга Питер Ожер, предъявитель оного, дал обет не брить бороды, пока не совершит паломничество в заморские страны. Означенный Питер опасается, что из-за длинной бороды его примут за тамплиера и по этой причине возникнут пред ним препятствия и сложности, а посему заверяем, что оный Питер – старший смотритель наших комнат – никогда не был тамплиером, а бороду отпустил по вышеназванной причине и т. д. Заверено королем»[328].