Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград»

© Юрий Корчевский, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Серия «Попаданец»

Выпуск 103

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

На следующий год после женитьбы у Павла родился наследник, наречённый Матвеем. Продолжатель рода! Уж как Павел рад был! В сорок лет отношение к детям не такое, как в двадцать. Мать Матвея, Анна, учительница по образованию, как малец подрос, стала его наукам обучать. Без фанатизма, чтобы у мальчика интерес не отбить. Со сказок русских народных на сказки и поэмы Пушкина перешла. А пришла пора обучаться, Павел сына отдал в хорошую гимназию недалеко от дома. В Пажеский корпус устроить не удалось, на обучение брали потомственных дворян, в Царскосельский лицей — дорого. Хорошо Матвей учился, третьим на курсе гимназию закончил. А потом в Михайловское артиллерийское училище, в армии уважаемое. Павел считал, что армию пройти надо. И империи послужить, и перспектива роста. Кто не служил, того на государеву службу не берут. Понравится служить, пусть будет офицером. Не понравится, так по примеру Павла в жандармы пойдёт или в полицию, а то и чиновником в какое-либо министерство. В университет Павел сына отдавать не хотел, много вольнодумства, разных тайных обществ. Матвей парень молодой, по неопытности вляпается неосторожно, пятно на всю жизнь. Три года в училище пролетели быстро. Павел даже подосадовал. Надо было сына в Михайловскую академию отдать учиться. Дольше, зато престижнее.

Вот где пригодились прошлые связи, в первую очередь с генералом, которому помог, уничтожив бумаги Судейкина. После училища Матвей должен был отправиться служить на Кавказ, но остался в столице. Мало того, Павел устроил его в жандармерию, в Охранное отделение. Успел ввести парня в курс дела, поднатаскать. Конечно, хорошо бы пройти такую школу, как у Путилина, в Сыскной полиции, да к тому времени Иван Дмитриевич уже помер, прожив 63 года, в своём имении. Умер от инфлюэнции, как называли тогда грипп, осложнившийся воспалением лёгких. Похоронен был в Тихвинском уезде Новгородской губернии. Вышел Путилин в отставку в чине тайного советника (соответствует в табели о рангах армейскому генерал-лейтенанту), а богатств не нажил. Дочери своей даже имения не оставил, ибо после смерти владельца его продали за долги.

Матвей оказался учеником способным, вникал в дело со всем тщанием. И очень вовремя год прошёл, потому как Павел и сам в отставку вышел в чине полковника, отдав государевой службе двадцать пять лет. Правление Александра III оказалось спокойным. Россия не вела ни одной войны, террористическая деятельность всякого рода революционеров резко пошла на спад.

Павел отставкой был доволен. Получал полный пенсион от Охранного отделения, да доплату за орден Владимира. А ведь мог бы и голову сложить в лихие годы. Полагал — и сыну служить спокойно будет.

Александр III скончался в Крыму, на престол взошёл его сын и спокойствию в империи пришёл конец.

Поскольку специальных жандармских училищ не было, при губернских управлениях для рядовых жандармов и младшего начальствующего состава образовали краткосрочные курсы. Для новичков-офицеров такие курсы были в столице, длились от четырёх до шести месяцев. Изучали организацию Отдельного корпуса жандармов и Охранного отделения, права и обязанности его чинов, политический розыск и историю революционного движения, гражданское и уголовное право, технику ведения дознания и допросов, технику фотографирования и дактилоскопии. Поскольку офицеры оружием владели в достаточной степени, изучали восточные единоборства, первые в России, джиу-джитсу. В те годы этот вид борьбы был за рубежом на пике популярности.

Курс длился сто учебных часов и только потом жандармский офицер возвращался в губернское управление. Матвею повезло. Никуда ехать не надо на службу, город и его особенности знал. Только в Санкт-Петербурге было такое количество проходных дворов. И жил пока с родителями, своя квартира стоила немалых денег. А ещё матушкины завтраки и ужины чего стоили. Обедать приходилось где придётся, служба иногда даже времени пообедать не оставляла.

Его отец Павел, вышедший в отставку на рубеже веков, удивлялся — как быстро изменилась политическая ситуация. Император Николай II оказался более мягким, чем его родитель. Потому подпольные организации появлялись, как грибы после дождя. Только относительно крупных, со структурой в разных городах, было более двух десятков. На всех окраинах подняли голову националисты, желая не только свергнуть царя и государственный строй, но и отделиться от империи. В одной Армении было две партии — «Дашнакцутюн» и «Гичак», а ещё латышские лесные братья, польская социалистическая партия, всеобщий еврейский союз, финская партия активного сопротивления, другие. Правда, была ещё партия приверженцев монархии, называвшая себя «Чёрной сотней». Хватало и чисто российских, вроде РСДРП, при которой была боевая группа во главе с Л. Б. Красиным, поставлявшая нелегально оружие в империю, обучавшая боевиков. Была боевая организация эсеров во главе с Г. А. Гершуни. Но с мая 1903 года Охранное отделение смогло завербовать одного из её членов Е. Ф. Азефа, который за приличные деньги — более тысячи рублей в месяц, сливал жандармам всю информацию. Тем не менее эсеры смогли убить министров МВД Д. С. Сипягина и В. К. Плеве, харьковского губернатора И. М. Оболенского, уфимского Н. М. Богдановича и готовили покушение на государя Николая II.

После «Кровавого воскресенья» — 9 января 1905 года, когда священник Георгий Гапон вывел в центр города мирную демонстрацию рабочих, и она была расстреляна войсками, пошли массовые стачки и выступления по всей стране. События наслаивались на неудачи русско-японской войны. Николай II учредил Государственную Думу, а итогом народных выступлений стал Манифест от 17 октября 1905 года, даровавший гражданам свободы — слова, совести, собраний и союзов, неприкосновенность личности.

И был ещё один важный момент, толкавший к выступлениям, Российская империя была страной крестьянской, 77 % составляли селяне. Из-за быстрого роста населения в 1,5–2 раза уменьшились земельные наделы в губерниях. Если до восхождения на престол Николая II крестьяне были политически инертны, то с падением уровня жизни из-за уменьшающихся наделов стали активно участвовать в революционном движении. И целью их было не свержение самодержавия, а причины чисто экономические. Особенно активно привлекали в свою партию большевики, обещая крестьянам землю. Эсеры опирались в основном на разночинцев.

Манифест не принёс желаемого спокойствия. После его опубликования начались еврейские погромы. Только в Одессе погибли 400 евреев, в Ростове-на-Дону 150, Орше — 100, Екатеринославе — 67, Минске — 54.

За год, с февраля 1905 года по май 1906 года террористы разных партий и течений убили в стране 8 генерал-губернаторов, 5 вице-губернаторов, 21 полицмейстера, 346 городовых, 257 городских стражников, нижних чинов жандармерии 55, жандармских офицеров — 8, 4 армейских генерала, 12 духовных лиц и 54 владельца фабрик. Двенадцатого августа 1906 года было совершено покушение на П. А. Столыпина, погибли тридцать человек, но сам он при взрыве уцелел.

Санкт-Петербургское Охранное отделение жандармерии возглавлял Александр Васильевич Герасимов. Отделение имело канцелярию, охранную команду из офицеров, филёрский отряд, укомплектованный нижними чинами и регистрационное бюро. До 1901 года III отделение располагалось на Гороховой улице дом 2, а с 21 декабря 1901 года на набережной реки Мойки, в доме № 12, в бывшей квартире А. С. Пушкина. По мере роста численности отделения оно заняло ещё одно помещение, на углу Мытнинской набережной и Александровского проспекта (ныне проспект Добролюбова).

Поскольку многие руководители революционного подполья предполагали жить за границей и управлять дистанционно, не рискуя, ибо правительства других стран иностранцев, не вмешивающихся в дела страны пребывания, не трогали, а зачастую относились к ним благосклонно и даже поддерживали, Охранное отделение организовало в Париже заграничное бюро агентуры. Заведовал им с 1905 года по 1909 год Гартнинг Аркадий Михайлович. И затраты на бюро вовсе не были лишними. В 1911 году в Европу выехал бывший чиновник Особого отдела Департамента полиции Леонид Меньщиков. Он вывез за границу копии многочисленных документов по сведениям о секретных сотрудниках, стал продавать их представителям революционных русских организаций, выдал несколько сотен фамилий. Департамент полиции и Охранное отделение понесли серьёзный ущерб, как репутационный, так и в добыче информации. С 1880 по 1917 год в полиции и Охранном отделении числились немногим более десяти тысяч секретных сотрудников, по-простому — стукачей, информаторов. Они не состояли в штатах полиции или Охранного отделения, сотрудничали тайно, получали деньги. Кто-то шёл на сотрудничество из-за денег, другие по соображениям идейным, поскольку были монархистами, но пользу империи приносили большую, ибо состояли в кружках и организациях, давали информацию изнутри. Ни одна специальная служба, что тогда, что сейчас, не может эффективно работать, не имея сети информаторов.

Матвей встретил события «Кровавого воскресенья», будучи на жандармских курсах. Был удивлён и шокирован. Как раз по Фурштатской проходили толпы народа, собираясь на демонстрацию. Потом к Невскому прошла пехота, проскакали казаки. Хотел выйти, узнать — что творится в городе? Однако Павел сына отговорил.

— Ты сейчас не на должности. Прилетит шальная пуля, что тогда?

— Папенька, да разве государь даст команду стрелять?

— Сам, может быть, не даст, а у министров ума не хватит миром решить.

Так и получилось. До пушек дело не дошло, хотя пушки выкатили. Но пехота из винтовок стреляла, а казаки рубили шашками. В результате 96 убитых и 333 раненых, из которых потом умерло в больницах 34 человека.

Матвей был благодарен отцу. Случись ему выйти с толпой на Дворцовую площадь или Невский проспект, он мог попасть под обстрел. Для Матвея урок — держаться от толпы подальше. Толпа неуправляема, стоит затесаться в гущу народа нескольким заводилам, как толпа может громить и убивать, усмирять придётся силой. В «Кровавое воскресенье» толпа вела себя мирно, до погромов не дошло, а пострадавшие были.

Николаю II не везло с самого начала царствования. Короновался он по древней традиции, в Москве, в Успенском соборе Кремля. На Ходынском поле собралась огромная толпа, ждали раздачи бесплатного угощения от царя. Ввиду плохой организации произошла давка, погибли 1379 человек, несколько сотен получили увечья. Случилось это 14 мая 1896 года. Потом бесславная русско-японская война 1904–1905 годов, из которой Россия вышла с поражением, уступив Японии южную часть острова Сахалин, передав полуостров Квантунский с Порт-Артуром. Для поражения были объективные причины — недостроена Транссибирская магистраль, невозможно было быстро перебросить резервы, боеприпасы. Морской флот Японии качественно и количественно превосходил русский. Ну и ошибки военного командования были. Вместо маленькой победоносной войны Россия получила затяжную и кровавую. А следом воскресенье 9 января. И в народе император получил прозвище «Кровавый», авторитет монарха сильно упал. Да ещё и революционные партии, особенно РСДРП и эсеры в печати и на митингах делали упор на потерях, упущениях, умело обходя достижения. А они таки были. Николай II принял страну, которая имела 125 млн населения, из них 84 млн русских, а грамотных, умеющих читать и расписаться, всего 27 %. К началу Первой мировой войны грамотных было уже 78 %, то есть был достигнут уровень европейских стран. И рубль наш стал не только бумажным, но и золотым — 5 рублей, 10 и 7,5 с профилем Николая ценятся у коллекционеров и ювелиров до сих пор. И в эпоху правления Николая II эти монеты принимали в любом европейском банке, и рубль стоил дороже доллара, марки и франка. Сильные деньги бывают при мощной промышленности и перед Первой мировой войной экономика Российской империи была пятой в мире.

Первое задание Матвею, по его мнению, было простое. Утром по сводкам происшествий была телефонограмма, что в лечебницу Гааза поступила женщина с осколочным ранением кисти и тела. Такое ранение для женщин не характерно. У мужчин может взорваться самогонный аппарат, паяльная лампа, да много чего ещё. И по каждому такому ранению надо разбираться, потому как может оказаться криминальным. На утреннем совещании офицеров у полковника Герасимова выяснить все обстоятельства происшествия поручили Матвею. Был он поручением слегка обескуражен, даже обижен. Допросить раненую в больнице, что может быть проще? С таким настроем на трамвай и в путь. Хорошо, с собой взял портфель с бумагами и бланками. Одежда сугубо гражданская. Шляпа-котелок по моде тех лет, чесучовый пиджак, рубашка в клеточку крупную, брюки на подтяжках, лаковые штиблеты. Револьвер «Наган» во внутреннем кармане пиджака, рядом с жетоном жандарма. У больницы соскочил с трамвая на ходу. По жетону прошёл в хирургическое отделение, для начала с лечащим доктором поговорить решил.

— Добрый день, доктор. Я из…

Матвей показал жандармский жетон.

— Из больницы телефонировали, что у некой гражданки Беневской, поступившей к вам в отделение вечером прошедшего дня, имеются множественные осколочные ранения.

— Не так, — кивнул хирург. — Правая кисть и правая половина грудной клетки, осколков полтора десятка, да подозреваю — не все смогли достать, потому как стекло.

— Вы хотите сказать, что осколки от стеклянной посуды?

— Именно так.

Матвей даже успел расстроиться. Стоило тащиться в больницу, если у женщины рванула стеклянная бутыль в руках. Небось — брагу делала для мужа, не усмотрела. Но врач добавил:

— А ещё на правой половине тела платье было обожжено и запашок.

Матвей не понял.

— Запах чего?

— Да химикатов же! Осколки и ожог, взрыв был.

Ёлки-палки! Да хирург же ему прямым текстом говорил, что не бражка была! Не сразу дошла вся серьёзность. Матвей сразу бланк допроса свидетеля из портфеля выудил. Честь по чести заполнил, попросил доктора подписать.

— Мне бы хотелось побеседовать с пострадавшей.

— Пожалуйте за мной в палату. Ей пока по состоянию здоровья постельный режим положен. Но сразу предупреждаю — в палате двадцать коек и все заняты.

Матвей так и остановился. Как допрашивать в присутствии кучи любопытных? Да слухи по городу уже к вечеру поползут!

— Доктор, никак невозможно прилюдно допрашивать!

— Я так и думал, потому предупредил. Правда, можно её на каталку перегрузить и вывезти в процедурную.

— Был бы очень благодарен.

— Тогда подождите в коридоре.

Доктор позвал дюжих санитарок. Наверное, раньше в селе жили, мощные. Пожалуй, другим здесь не место, пациентов перекладывать надо, перестилая простыни на кровати или при процедурах, либо на каталку, как сейчас.

Целой вереницей по коридору двинулись. Впереди доктор, за ним две санитарки каталку катят с пострадавшей, за ними Матвей вышагивает. В процедурной остались одни, Матвей и раненая. Он представился полицейским.

— Расскажите, что произошло?

— Помню плохо. Взяла бутыль в руку, она взорвалась.

Было у Матвея чувство — не договаривает. Смотреть на Марию Аркадьевну с непривычки страшно. Как египетская мумия, вся в бинтах. Голова, рука, туловище. И кожа бледная, наверное, от кровопотери.

— А что в бутыли было?

— Не помню, я крови много потеряла, мне и сейчас плохо, меня тошнит, сильная слабость, болит голова.

Матвей решил допросить пострадавшую через день-два, как получше станет. Не изверг же он, раненую женщину мучить.

— Хорошо, давайте отложим до улучшения состояния.

Сам к доктору прошёл.

— Говорит — плохо ей, допрашивать невозможно.

— Объяснимо. Скорее всего, ушиб головы, потому как не помнит предшествующие события, да кровопотеря серьёзная была. Видели бы вы её при поступлении. Жуть! Живучие всё же женщины, как кошки. Предлагаю так. Как оклемается немного, я телефонирую в отделение. Кого спросить?

— Кулишникова Матвея Павловича. Честь имею!

В отделении доложил старшему группы, ротмистру Коновалову, о допросе врача и невозможности опросить пострадавшую ввиду кровопотери и тяжести состояния.

— Что взорвалось-то?

— Осколки стеклянные.

— Тьфу! Попозже допросишь, думаю — ничего серьёзного.

— Платье обгорело, вероятно — было пламя, пожар.

— Потом займёшься. А сейчас езжай к Финляндскому вокзалу, там народ собирается. Посмотри, послушай — о чём говорят, не собираются ли бузить?

А дальше день за днём обычная служба. На шестой день вспомнил о Беневской, которая находилась в больнице. Пока наблюдательное дело не закрыто, ибо нет рапорта от Матвея, и начальство обязательно спросит результаты. Не хотелось, но поехал. А хирург его огорошил:

— Так забрали её третьего дня. Приехал мужчина, представительный такой, представился её братом. А с ним ещё один. Можно сказать, на руках до пролётки донесли. Раненой-то лучше стало, однако на перевязки ездить надо как минимум через день.

— Если третьего дня забрали, то сегодня должны на перевязку привезти?

— Не было, хотя…

Доктор вытянул за цепочку карманные часы, добротные «Буре и сын», откинул крышечку, заиграла мелодия.

— Время для перевязок уже позднее. Наверное — не появится.

В душе шевельнулось нехорошее предчувствие. На допросе доктора он сам видел «скорбный лист», как называлась история болезни, переписал себе установочные данные — фамилию, адрес. Поблагодарив доктора, вышел на улицу, остановил пролётку, отправился по адресу пострадавшей. И здесь его тоже ждал сюрприз. Постучал в двери съёмной квартиры, ибо дом доходный. А вышла соседка.

— Нет их никого, съехали. И слава богу, провоняли весь подъезд какой-то химией. Что уж они там делают? Неуж алхимики какие?

Матвей удивился показаниям соседки. Подозрительно, что пахло химией, и никто не сообщил в полицию. Времена алхимиков прошли давно. Похоже — в квартире занимались экспериментами со взрывчатыми веществами и соседке повезло, что взрыв получился слабым. Могло не только квартиру разрушить, но и дом, если бы количество ингредиентов было побольше. Матвей пришёл домой, поужинал, отец заметил, что он не в настроении.

— Давай-ка побеседуем. Что кручинишься?

— Женщина в больницу поступила четыре дня назад, ранена осколками стекла, платье с прожогами.

— У самого какие мысли?

— Боюсь, экспериментировала со взрывчаткой.

— В правильном направлении мыслишь. Переведи её в тюремную больницу или приставь к палате полицейский пост, чтобы не сбежала.

— Уже.

— Что уже?

— Пришёл я сегодня в больницу, а доктор сказал — забрали её, со слов — брат. Обещали на перевязки привозить. Сегодня срок был, но на перевязку не привезли.

— Упустил!

Павел задумался.

— У доктора спрашивал, с чем перевязки? Я имею в виду, на раны какие-то мази прикладывать, пилюли или порошки пить надо?

— Не сообразил.

— С утра и не медля. Потом по аптекам. Если на перевязки не привозили, стало быть, на дому делают. А кто? Кого-то из медикусов подкупили, на дом приходят. С врачами в больницах поговорить надо.

— Да в столице сколько больниц?

— Десятка три. Думаю за три дня и управишься, если повезёт. В расследовании везёт не всегда, по крупицам улики собирать надо. А главное — думать всё время. Вот сказал тебе доктор вчера о перевязках, ты бы поинтересовался — как, да чем? И завтра бы уже визита в больницу не было.

— Виноват, не догадался.

— Не винись, не перед начальством. Любое своё действие анализируй, делай выводы. Не зря поговорка родилась — дурная голова ногам покоя не даёт. Ты уж не обижайся, народ придумал, не я. И ещё. Попомни моё слово, женщина эта лишь пешка. Должна быть группа. Одиночки бомбы делают редко. Посмотри по сводкам, были ли покушения в течение года с применением динамита, есть ли задержанные? Если есть, допроси, собери информацию по крохам. Где взрывчатку брал, кого из бунтарей знает?

— Да у них же ни постоянного места жительства, ни фамилий. У многих подпольные клички.

— А всё равно — какова внешность, где встречались, к какому течению принадлежит?

— Мне до отставки по выслуге лет это всё собирать придётся!

— Это поперва так кажется. Пооботрёшься, привыкнешь. Не боги горшки обжигают. И я так начинал.

Для начала Матвей открыл адресную книгу. Любой желающий мог подать в городскую управу сведения о себе — адрес, род занятий, номер телефона, если он был. Выбрал адреса аптек. А с утра в больницу к хирургу.

— Доброе утро, доктор! Беневская на перевязку не приходила?

— Никак нет. Уж думаю — не случилось ли чего худшего?

— О! Думаю — вас известили бы. Подскажите, пожалуйста, перевязки с какими-то мазями?

— Молодой человек! Мази обязательны! Попробуйте отодрать бинт, присохший к ране. Это же мучительно больно и рана снова начнёт кровить.

— Простите, не знал. А какую мазь вы рекомендовали?

— Дегтярную.

— Она же вонючая, ею мужики сапоги мажут, чтобы не промокали.

— Лечебная значительно слабее.

— Может быть, какую-то аптеку рекомендовали?

— Это на усмотрение болящего. Обычно пользуются той, что ближе к дому или, если уже лекарства редкие, в солидную аптеку, вроде заведения доктора Пеля, она напротив Андреевских торговых рядов, что на Васильевском острове.

— Спасибо. А кто может в частном порядке делать перевязки?

— Любой медикус. В столице чаще обращаются в больницу Святой Марии Магдалины.

— У Тучкова моста?

— Верно.

Матвей откланялся и прямым ходом на Васильевский остров, в аптеку. Дом солидный, красного кирпича. На первом этаже аптека, выше — лечебница. В аптеке обстановка дорогая, мебель чёрного дерева, пол мозаичный. Матвею повезло, за прилавком сам профессор — лысый, с пышными усами.

— Что господину угодно? — осведомился владелец аптеки и лечебницы.

Матвей, поздоровавшись, показал жетон.

— Не подскажете, последние пять дней кто-нибудь берёт у вас бинты и дегтярную мазь?

— Есть такие, двое. Готовим по заказу.

— И фамилии и адреса есть?

— Как положено, мы же не знахари какие-нибудь.

Пель открыл толстую книгу.

— Вот, пожалуйста. Сергеева Мария Ивановна и Конопляникова Зинаида Васильевна. Адреса нужны?

— Простите за беспокойство, нет.

Матвей был разочарован. А ведь стоял совсем рядом с разгадкой. Конопляникова была соратницей Беневской, обе были в подпольной боевой организации эсеров техниками в динамитной мастерской. В дальнейшем Зинаида Васильевна участвовала в убийстве генерала Георгия Мина, была повешена по приговору суда 29 августа 1906 года в Шлиссельбургской крепости.

Постоял Матвей на крыльце аптеки. Больница сестёр милосердия, как ещё называли лечебницу Святой Магдалины, располагалась на Васильевском острове, на первой линии. И, если уж искать по больницам медика, делающего перевязки, то начинать надо с неё. И тут повезло. Старшая сестра в накрахмаленном чепчике подвела его к группе медсестёр.

— Дамы, кто делает перевязки на дому… э…

— Беневской, — пришёл на помощь Матвей.

— А как её звать и адрес?

— Мария Аркадьевна.

— Тогда я, — выступила вперёд сестра милосердия лет сорока.

— Вера Павловна, поговори с господином тет-а-тет.

— Слушаюсь.

И книксен. Однако выучка. Отошли в сторонку. Матвей сразу представился.

— Я из полиции. Разыскиваю раненную в правую руку и правую половину тела.

Матвей не стал говорить, что он из жандармерии.

— У пациентки именно такие раны. Кровопотеря, пока слаба, но раны заживают хорошо. Молодость, в её годы всё заживает быстро.

Матвей припомнил год рождения — 1882. Совсем девушка, двадцать три года. Когда он видел её в больнице, возраст определить было невозможно, на голове и лице бинты, как и на руке. А тело было прикрыто простынёй.

— Адрес не скажете?

— Конечно. Здесь же, на Ваське, девятая линия, дом двадцать пять. Двенадцатая квартира. Доходный дом в пять этажей.

— Спасибо большое, вы меня выручили. Но о нашем разговоре никому.

— Я поняла.

Коренные жители Петербурга Васильевский остров зачастую для краткости называли Васькой. Сразу мысли замелькали. Арестовать? А какая вина? Установить наружное наблюдение, подключить филёров? Дело серьёзное, распоряжается ими начальник Охранного отделения. А какие у Матвея основания просить в помощь «топтунов»? Вот и выходит — самому надо. Не знал в тот момент Матвей, что случайно вышел на боевую организацию эсеров. Подчинялась боевая организация партии, но действовала автономно. И Беневская была одним из членов организации, вторым техником в динамитной мастерской, имела псевдоним «Генриетта». То есть Матвей вплотную, сам того не зная, подобрался к осиному гнезду, засекреченной боевой организации. Риск очень велик, можно и жизнь потерять. Боевики ставили задачи — уничтожить священника Гапона, генерала Мина, генерал-губернатора Дубасова и даже царя Николая II. Список был велик, и многое совершить боевикам удалось. Да, пожалуй, и всё свершилось, кабы не жандармы и полиция. У террористов разных партий к 1905 году уже опыт появился, конспирировались, брали псевдонимы, завозили оружие из-за границы через Польшу и Финляндию. Но динамит делали сами, не было его в свободной продаже. Капризен динамит в изготовлении, потому периодически взрывы гремят. Да ладно бы, если только сами боевики при несчастных случаях гибли. Квартиры, где обустраивали динамитные мастерские, в доходных домах снимали. Случись взрыв помощнее, и будут невинные жертвы. И такие происшествия случались. Однако террористы любых партий, на словах радеющие о народном благоденствии, на самом деле народ не жалели. При терактах бомбы бросали прямо в толпу. Чем больше народу погибнет, тем больше разговоров, статей в газетах, известность в узких кругах таких же отморозков. Например, при покушении на Дубасова в Москве от взрыва бомбы, брошенной боевиком-эсером Мищенко погибло, и было ранено тридцать человек, но сам Дубасов был легко ранен. Жизнь генерал-губернатора спасла коляска, крепкого дерева оказалась. Зато среди эсеров авторитет Мищенко вырос значительно. Как же, герой! Борец за права народа.

Что было плохо в столице для филёров, да любых наблюдателей, так это отсутствие на улицах зелёных насаждений. Ни деревьев, ни кустарников. Дома из камня или кирпича, булыжная мостовая и такие же тротуары. Правда, на окраинах тротуары могли быть из деревянных плашек. А ещё, в отличие от Москвы и других городов, дома стоят вплотную друг к другу. Где заканчивается один дом, начинается другой, проходов-проездов, в которых можно укрыться — нет. Заехать во двор можно через арку. Дворы-колодцы, через которые можно пройти с одной улицы на другую. Арок могло быть несколько и дворы неправильной формы, заблудиться — пара пустяков. Зато знающий человек по проходным дворам, да через подъезды с двумя входами, к искомой цели быстро выйдет. Для «топтунов» такие знания — качества ценные. На курсах жандармских основы наружного наблюдения давали.

Потому Матвей после некоторых колебаний решил несколько дней понаблюдать сам.

Сначала зашёл в подъезд дома. Чёрный ход есть, но заперт на замок, что для наблюдения плюс, поднялся на этажи. Двенадцатая квартира на втором этаже и окна выходят во двор. С лестничной площадки двор осмотрел. Пожалуй, лучшее место для наблюдения — это полуподвал, через узкие окна двор как на ладони. Вышел, прошёл к полуподвалу, это уже другой дом, двадцать третий. В одной из комнат оказалась дворницкая. Мётлы хранились, лопаты для уборки снега, скребки, ломы, вёдра. С дворником договорился, показав жетон, что по служебной надобности находиться будет, и получил второй ключ. Наблюдать неудобно, окно высоко, требуемый подъезд виден, когда стоишь. Зато к себе внимание не привлекаешь, со стороны не видно. За день почти всех жильцов в лицо увидел, запомнил.

Дети и подростки, а также люди пожилые его не интересовали. В боевых организациях состоят люди, как правило, от двадцати до пятидесяти, активные. Около четырёх часов пополудни прошла в подъезд уже знакомая сестра милосердия из лечебницы Святой Марии Магдалины. Матвей время засёк. Долго сестра отсутствовала, почти час, без пяти минут. Ох, не проболталась бы, что к раненой интерес проявляют.

Сестра вышла из подъезда, и тут же её остановил мужчина. Постояли, поговорили, причём разговор явно деловой, лица серьёзны. Матвей заподозрил, что мужчина член организации эсеров, и не ошибся. Перед ним был Загородний Яков Григорьевич, один из организаторов динамитной мастерской. На нём лежала обязанность закупать и доставлять ингредиенты взрывчатки. В боевой организации определены обязанности каждого члена. Одни выслеживают предполагаемую жертву, другие делают динамит, третьи добывают оружие — у убитых полицейских, закупая за границей.

У Матвея, как и у отца, память на лица отличная. Если увидел раз, то долго не забудет. На следующий день занял наблюдательный пункт с утра. В четверть десятого на извозчике подъехал вчерашний мужчина, выгрузил из пролётки ящик решётчатый с бутылями характерного вида, в таких продаются кислоты — азотная, серная, соляная и прочие. Матвей сразу насторожился, как охотничья собака делает стойку, учуяв дичь. Обычному человеку для бытовых надобностей столько химикатов не надо. Скажем, для промывки канализации нужна уксусная кислота, да и той стакана хватит, ибо разводить надо. Мужчина ящик с бутылями сразу унёс и вернулся из подъезда через пять минут, сел в пролётку и уехал, чтобы вернуться через час. Из пролётки выгрузил два мешка, причём явно лёгких, потому как держал без напряжения. На этот раз пролётка уехала сразу.

Матвей стал гадать, что может быть в мешках? Одежда? Два мешка — слишком много, да и обращался с ними мужчина небрежно. Что может быть недорогого и лёгкого? Почему-то на память пришла вата. Отогнал мысль. Зачем столько ваты террористам? Если для раненой, так два мешка на целую лечебницу хватит. Больше ничего интересного за день не произошло. Вечером поужинал дома. Весь день голодным сидел, а мама на стол выставила вареники с творогом. Со сметаной — просто объедение! А после с папой обсуждал, как прошёл день. Упомянул про бутыли, отец сразу насторожился.

— Знаешь, что в них?

— Предполагаю — кислоты, необходимые для производства взрывчатки.

— Правильно мыслишь, сын.

— Одно поставило меня в тупик. Мужчина, вхожий в квартиру, где раненая, два мешка с чем-то привёз, лёгкие.

— Погоди, не торопись. Мягкие?

— Я разве не сказал? Мягкие, под пальцами мнутся. На вату похоже! Зачем?

— Пироксилин делать! Мастерская по изготовлению взрывчатки в квартире.

При растворении целлюлозы в нитроглицерине получается «гремучий студень», гелеобразная масса. Использовалась террористами давно. Но такой студень капризен и слабее динамита. В 1863 году изобрели тротил, а в 1897 году гексоген, не обладающий недостатками динамита. Это взрывчатое вещество недостатков имеет много. При длительном хранении из него выпотевает нитроглицерин и стоит коснуться этого выпота, как следует взрыв. Динамит взрывается при попадании пули или осколка, очень не стоек на морозе.

Технологии взрывчатых веществ инженеры или изобретатели особо не скрывали. Поэтому террористы стали осваивать, кроме динамита, другие виды взрывчатки, в частности пироксилин, получаемый при обработке хлопка, той же ваты азотной кислотой.

Тонкостей технологии, особенностей — не знали, потому следовали взрывы. После обработки хлопка кислотой должно следовать обезвоживание спиртом. Недосушили — взрыва не будет. Именно переувлажнение взрывчатки в снарядах привело к тому, что снаряды русской эскадры при попадании в японские корабли не взрывались. А японские, начинённые шимозой, срабатывали.

А при пересушивании пироксилина он мог взорваться самопроизвольно при сотрясениях. Именно это приводило к самоподрывам техников динамитных мастерских. Хотя правильнее было называть их мастерскими по производству взрывчатых веществ, бомб.

— Папенька, вы не ошибаетесь? — засомневался Матвей.

Отца называл на «вы», как было принято в семьях образованных или у староверов, в знак уважения.

— Пиши докладную и с утра к начальнику отделения. Надо ордер на обыск и арест.

— Вдруг ошибка?

— Пожурят. А если меры не предпримешь, и террористы будут продолжать убивать? Надолго останешься прапорщиком.

Прапорщик по современной градации равен армейскому лейтенанту. Для нижних чинов, дослужившихся до фельдфебелей и подающих надежды, есть первое офицерское звание — подпрапорщик, равное младшему лейтенанту. Так и его присваивали после краткосрочных курсов.

Конечно, даже соверши Матвей подвиг, никто ему следующее звание не присвоит, не выходил срок для штабс-капитана. Но каждый кадровый офицер мечтает о карьере.

Послушал Матвей отца, он плохого не посоветует. Да и на службе жандармской собаку съел.

Написал рапорт, перечитал, начал вносить правки. Пришлось переписывать снова. Зато аргументированно. Утром к начальству. Господин полковник прочёл, пыхнул папиросой, перечитал рапорт ещё раз.

— Да, очень похоже, что в квартире динамитная мастерская. Назначаю вас старшим группы. В подчинение поступают три нижних чина и пролётка с ездовым. Приступить немедля!

— Есть!

Ехали на адрес с удобствами, на пролётке. Четверть часа и на Васильевском острове. Один жандарм у парадного остался. Квартира на втором этаже, преступники могут выпрыгнуть из окон, для того караульный. Только по неопытности Матвей ошибку допустил. У подъезда пролётка и жандарм. Вывернет из-под арки террорист, сразу сообразит о визите жандармов, развернётся и уйдёт, предупредит сообщников. Лучше было накинуть на жандарма плащ, да усадить в пролётку. Мало ли, человек поджидает даму сердца?

На стук в дверь долго не открывали. Матвей знал, что в квартире минимум двое.

— Открывайте добровольно, иначе выломаем дверь! — пригрозил он.

Щёлкнул замок, приоткрылась дверь, показалась женщина. Жандарм Скобелев тут же нажал плечом, распахнув дверь силой.

— Отдельный корпус жандармов имеет основания подозревать в преступном злоумышлении обитателей квартиры! — заявил Матвей.

В доказательство жандармский жетон женщине под нос сунул. Та растерялась.

— Дозвольте, барышня!

Скобелев отодвинул женщину плечом.

Квартира оказалась большой, в три комнаты, огромная кухня, просторный коридор. В одной из комнат устроен склад — бутылки, мешки, ящики. В другой комнате, поменьше, явно лаборатория или мастерская. Разные ёмкости с неприятным, резким химическим запахом, трубки, реторты. Третья комната жилая, на две кровати. На одной из них знакомая Матвею Беневицкая. В бинтах, но уже не такая бледная.

— Доброго здоровьичка, Мария Аркадьевна, — поприветствовал её Матвей. — Что же вы так внезапно больницу покинули, даже не долечившись?

— Больничная обстановка уж больно тягостна, а пищу просто есть невозможно.

— Ай-яй-яй! А теперь и к тюремной баланде придётся привыкать! — улыбнулся Матвей. — Для начала в тюремную больницу переехать придётся, а дальше — как суд решит.

— Суд? А за что, извольте спросить? — делано удивилась Беневская.

— Ужели не знаете? А химикаты у вас для чего, да ещё в больших объёмах? Завивки дамам делать? Или бомбы мастерить? Собирайтесь!

— Требую адвоката!

— Немедленно будет, но уже в тюрьме.

Один из жандармов помог собрать в сумку бинты, мазь для раненой. Оба жандарма после того, как Беневская с помощью сообщницы оделась, на руках вынесли её к пролётке. Вывели и вторую задержанную. Матвей устроился в пролётке тоже.

— Сначала в женскую тюремную больницу, — распорядился Матвей, — потом во внутреннюю тюрьму на Фурштатской.

Извозчик штатный, прекрасно знал расположение тюрем, больниц для заключённых, следственных изоляторов. Матвей сначала сдал раненую в больницу, под расписку, потом вторую — Конопляникову, в тюрьму Отдельного корпуса жандармов.

И снова на Васильевский остров. Надо вывезти химикаты и устроить засаду. Должен же кто-то из боевиков наведаться, забрать готовые бомбы.

До квартиры террористов не доехал, повернул к казармам Преображенского гвардейского полка. В полку есть сапёрная команда, пусть осмотрят готовые изделия и заготовленное сырьё. Жандармы не специалисты, вдруг что-то сделают не так, и последует взрыв? Ещё в движении мелькнула мысль — надо бы предложить начальству организовать при Охранном отделении свою сапёрную команду, небольшую, из трёх-четырёх человек, ибо объём работы невелик, да и обнаруживаются динамитные лаборатории не каждый день. Но, судя по сводкам, в месяц один-два взрыва случаются. Партий революционного толка развелось много и каждая хочет громко о себе заявить.

Командир полка к просьбе жандарма отнёсся благосклонно, выделил фельдфебеля.

— Воин опытный, разберётся.

Пока ехали, Матвей объяснил суть дела.

— Прямо в квартире доходного дома изготавливают? — удивился служака. — Опасно, могут дом развалить.

— Могут. Им бы рассказать. Чужие жизни ни в грош не ставят. Впрочем, свои тоже.

Повернули в арку дома и почти сразу загремели выстрелы. Бах-бах! Три выстрела подряд. И Матвей, и сапёр сразу из пролётки выпрыгнули. У сапёра оружия нет, не на войну ехал. А Матвей выхватил из кобуры «наган», новенький ещё. Револьверы эти бельгийского конструктора Нагана, начали производить на Тульском императорском оружейном заводе с 1895 года. По сравнению со «смит-вессоном» шаг вперёд. «Наган» меньше по размерам, что плюс для скрытого ношения, легче, патроны с бездымным порохом, который не заволакивает дымом цель после выстрела. И не шесть патронов в барабане, а семь.

Стрелял мужчина в цивильной одежде лет сорока. Он прятался в углублении двери подъезда. Увидев сапёра в форме, принялся палить по нему, ведь у парадной ещё стоял жандарм в униформе. Врага, если он палит по тебе, надо уничтожать. Матвей ещё в училище стрелял отлично, даже призы брал на соревнованиях. Сейчас руку с револьвером положил на крыло колеса для устойчивости, взвёл курок, прицелился, нажал спуск. Стрелок схватился за грудь, выронил своё оружие и упал. Матвей бросился к нему, следом за ним жандарм. Но мужчина явно жил последние минуты. Пиджак в крови, из угла рта тоже кровь течёт, дыхание тяжёлое, прерывистое. Вздохнул несколько раз и отдал Богу душу. Матвей поднял оружие убитого. «Браунинг» патроном 7,65 мм бельгийского производства. Сунул его в карман. Распорядился жандарму:

— Телефонируй в отделение, пусть вызывают подводу для убитого.

А сапёра сам проводил в квартиру.

— Пожалуйста, потщательней. Нам надо вывезти опасный груз и желательно самим не взорваться.

— Всё сделаю в лучшем виде!

Похоже — сапёр был в шоке от перестрелки во дворе. Не война, а жертва есть. И взрывчатка в квартире имеется, он уже учуял носом характерный запах. И чего людям неймётся спокойно жить? Хочется пострелять-повзрывать, езжайте добровольцами на войну с Японией. Впечатлений получите массу и петушиный задор уйдёт.

Пока сапёр осматривал химикаты и готовые бомбы, снаряжённые в обрезки труб, Матвей написал на столе в кухне сопроводительные документы на труп для судебной экспертизы, а следом рапорт для начальства о применении оружия. Не нравилась начальству стрельба в городе, для горожан беспокойство.

После бумаг вышел к убитому, обыскал. Кроме бумажника с деньгами, ничего. Главное — документы. Кто таков, где живёт? А в карманах даже визитной карточки нет. В сопроводительной бумаге так и написал — «неизвестный».

Сапёр взрывоопасные предметы осмотрел, составил опись. Жандармы погрузили всё на пролётку, и сапёр увёз на полковой полигон для уничтожения. И труп увезли.

Пока докладывал начальству о происшествии, вечер настал. А утром неприятное известие — из следственной тюрьмы выпустили Конопляникову. Видимо, ещё на квартире женщины сговорились. Всю вину на себя взяла Беневская. А Конопляникова утверждала, что была нанята сиделкой для раненой, Беневской, и ничего о производстве взрывчатых веществ не знала. Следователь знал, что лжёт эсерка, и она знала, что он понимает. А улик для суда нет. Отпустили под негласный пригляд полиции. Задержание впрок не пошло. Зинаида Васильевна ухитрилась участвовать в теракте — убийстве генерала Георгия Мина, была схвачена и повешена по приговору суда 29 августа 1906 года в Шлиссельбургской крепости.

Беневская после выздоровления пошла под суд, была приговорена осенью 1906 года к шестнадцати годам каторжных работ. Всю молодость провела на каторге и вышла, по годам ещё женщиной не старой, но внешне постаревшей на четверть века. Родные её признали с трудом.

По боевой организации эсеров ликвидация динамитной мастерской нанесла удар, однако — не катастрофический. Снять квартиру в другом районе не долго, а новый техник-химик из Москвы прибыл уже через месяц.

Зато Матвей за первое самостоятельное, успешно раскрытое дело получил премию в сто рублей и заработал авторитет у сослуживцев. Отец порадовался успеху сына. Трудную и опасную службу выбрал Матвей. Но Павел был доволен. Мужчина, где бы он ни служил — в армии, в гвардии, в полиции, в жандармерии, должен защищать свою страну и режим, ведь он приносил присягу на верность. Как говорилось: «Сердце женщине, жизнь царю, а честь — никому!».

Боевика можно арестовать только с поличным, на горячем. Скажем — бросил бомбу или стрелял в политическую жертву, ударил её ножом или кастетом. Без действия в присутствии свидетелей он обычный гражданин и суд его оправдает. Поэтому к сбору доказательств в жандармерии подходили тщательно, скрупулёзно.

А ещё отец Матвея поучал.

— Ищи слабые места. Они есть и у человека, скажем — выпить любит без меры или падок на деньги или женщин. Такого подловить можно на уязвимости, на слабом месте. У любой организации подпольной такие слабые места есть. Их ищи, по ним бей! Вот взять динамитную лабораторию, которую ты раскрыл. Прихлопнул и замечательно! Но снять квартиру в другом районе, найти химика для изготовления бомбы недолго. И через месяц-два-три такая мастерская снова заработает.

— Что же ты предлагаешь?

— Ищи источники финансирования и пути передачи денег. Террористы живые люди, им надо кушать, где-то спать, покупать туфли или вещи взамен изношенных. Деньги нужны. Большинство революционеров не работают. На что живут? К тому же покупка химикатов, оружия тоже требуют денег, и немалых. Нащупаешь источник денег, прихлопнешь, если получится, значит или ликвидируешь группу, или вгонишь в спячку. Когда им кушать будет нечего, будут думать, где копеечку раздобыть, работать пойдут. Глядишь — дурь из головы выветрится. Обрати внимание — никто из них не работает, а выглядят получше тебя. Упитанные, в хороших костюмах, курят дорогой табак. А руководство разных партий и течений зачастую за границей проживает, не особенно нуждаясь и снимая дорогие квартиры в престижных районах. Боюсь, твоего жалованья на такое жильё и еду не хватит.

— Как-то не думалось об этом, — повинился Матвей.

— На место каждого тобой ликвидированного придут двое, как гидра. Зри в корень и ищи. Да, есть у них меценаты из наших, русских, вроде Саввы Мамонтова. Но, полагаю, наши партии не брезгуют брать деньги у иноземцев. Ты думаешь, они друзья России? Спят и видят, чтобы развалить империю и отхватить кусок, да пожирнее.

— Япония?

— И она тоже. Но первый враг Великобритания. Их уши везде торчат. А ещё Германия и американские штаты. Всем земля наша приглянулась, богатая — лесом, пенькой, золотом, рыбой, пушниной.

Долго разговаривали. Павел высказывал свои мысли, выстраданные многими годами службы. Для Матвея — откровение. То, что враги у России есть, он знал ещё с военного училища. Взять ту же Турцию, с которой Россия воевала не раз. Почему-то папенька её не упомянул. Или Австро-Венгрия.

Каждая партия решала финансовые вопросы по-разному. Взять, для примера, РСДРП — российскую социал-демократическую рабочую партию, из которой выросла ВКП(б). Раскол партии произошёл на втором съезде 6 июля 1903 года. Ленин (В. Ульянов) был за гегемонию пролетариата и революцию, делегатов, поддерживающих его позицию, было большинство. Меньшая часть во главе с Ю. О. Мартовым (отсюда — меньшевики) ориентировалась на либеральную буржуазию, на переход власти от царя к парламентской республике через выборы. Меньшевики опасались не зря. «Авангард» рабочего класса, совершив октябрьский переворот, превратился в жестокую касту, которая развязала невиданный государственный террор. И уже 14 июня 1918 года ВЦИК постановил исключить меньшевиков из всех Советов — районного уровня, городского, губернского, всей страны. Союзники были большевикам уже не нужны.

Финансы на содержание партии поступали несколькими путями. Взносы членов партии в партийную кассу не покрывали даже 10 % потребностей. Ещё часть давали пожертвования людей богатых. Да что там, их зачастую пугали, вынуждая делать «добровольные» взносы. В письме из Кракова от 04.03.1914 года в СПб отделение партии Ленин спрашивает у Е. Ф. Размирович: «Был ли обход богачей для сбора денег?»

Тот же Савва Морозов отдал 60 тысяч рублей, сумму по тем временам огромную.

Ещё часть денег давали зарубежные социал-демократы, но мало. Более обильные взносы давали западные спецслужбы, завуалированные под разные организации.

Но самые серьёзные деньги в партию шли от экспроприаций, партийцы их сокращённо называли эксы. Меньшевики были категорически против. Но Ульянов (Ленин) в 1906 году в газете «Пролетарий» от 30 сентября писал:

«Мы ставим две цели. Убийство представителей структур империи и расшатывание её основ, и конфискацию всех денежных средств не только у государства, но и у частных лиц».

Ленин прямо называл экспроприированные суммы, добытые ячейками партии — на Кавказе 200 тысяч рублей, в Москве 875 тысяч. Большевики создали большевистский центр, куда вошли руководители Ленин, Богданов и Красин.

Л. Б. Красин был казначеем и снабженцем партии. В марте 1907 года он выехал в Германию, на награбленные боевиками деньги были приобретены станки для печати фальшивых купюр и специальная бумага. Планировалось открыть подпольную типографию и выпускать поддельные деньги, тем самым подрывая финансовую мощь империи. Информатор Житомирский из ближайшего окружения Красина доложил о нём в Берлинскую полицию, которая конфисковала бумагу и выслала Красина из страны.

Красин, как ближайший сподвижник Ульянова (Ленина) организовал в империи не одну сотню экспроприаций. Его боевики взрывали, стреляли, большого количества жертв не боялись. Причём страдали не чиновники, а простой люд, случайно оказавшийся рядом. Большая кровь большевиков никогда не пугала. Впрочем, по этому же пути шли эсеры-максималисты, польская социалистическая партия, армянский «Дашнакцутюн», грузинские социал-федералисты, финны.

Например, после убийства великого князя Сергея Александровича в Москве группой Б. Савинкова четвёртого февраля 1905 года (бомбу бросал Иван Каляев, был сам ранен, схвачен, судим и повешен девятого мая 1905 г.) через члена партии активного сопротивления Финляндии Конни Цилинчкуса на счёт партии эсеров поступил миллион франков, пришедших от американских миллионеров.

Первая крупная экспроприация в столице произошла 14 октября 1906 года. Были и до этого эксы, но мелкие. Нападали на почтовые отделения, чиновников. Полиция рассматривала эти нападения как действия уголовников, тем более добыча нападавших была невелика — 200, 300 рублей. А 14 октября нападение громкое во всех смыслах, ставшее известным всей стране, попавшее на страницы газет. Двое артельщиков под охраной вооружённого стражника перевозили деньги из портовой таможни Петербурга в казначейство. Дело привычное, деньги возили регулярно, один-два раза в неделю. Деньги находились в двух мешках на полу пролётки. Сумма изрядная, немногим больше шестисот тысяч рублей. Так в иные дни и больше возили. Ехали привычным маршрутом, что было ошибкой.

Грабители из большевиков пролётку выследили, выбрали самое удобное место для нападения. Были бы грабители обычными уголовниками, ограбление не удалось. Оружие было у стражника, обоих артельщиков и ездового. Люди крепкие, готовые постоять за себя и уберечь денежный сбор. Но никто из них не ожидал, что стоявший на тротуаре разночинец вдруг повернётся и бросит бомбу в пролётку. Взрыв! Часы убитого артельщика остановились на четверти двенадцатого. Место людное, угол Екатерининского канала и Фонарного переулка. Дым, крики, раненая лошадь бьётся в упряжи. Извозчик ранен, стражник оглушён, но пытается вытащить трясущейся рукой револьвер из кобуры. Уцелевший артельщик в шоке, в прострации, не предпринимает ничего. К пролётке подбегают трое парней, судя по одежде — из рабочих. Для пущего эффекта стреляют в воздух из «браунингов». Прохожие в испуге разбегаются. А налётчики хватают мешки с деньгами и убегают. Двое держат по тяжёлому мешку с деньгами, третий замыкает группу. Ещё минута и все скрываются в арке проходного двора. Полиция прибыла быстро, однако примет грабителей назвать никто не смог. Расследование шло долго, грабителей найти по горячим следам не удалось. Ранее взрывчатку не применяли для ограблений, и явно было — дело рук террористов, а не уголовников.

Немногим ранее в Москве эсеры-максималисты ограбили Московский банк торгового кредита, захватив 875 тысяч рублей. Часть захваченных денег эсеры передали Л. Красину как плату за предоставленное оружие. Используя оружие, эта же группа, вдохновлённая легко доставшейся добычей, в октябре 1906 года ограбила в Петербурге банк взаимного кредита, со стрельбой, ранив стражника. Но добыча стоила пролитой крови — грабители унесли из кассы более миллиона рублей. Расследовать сразу взялись полиция и жандармерия. В Охранном отделении старшим группы ротмистр Коновалов, а ещё Матвей и прапорщик Самойлов.

Сначала внимательно, скрупулёзно изучили следственные дела в полиции и жандармерии по всем случаям известных грабежей с применением оружия и взрывчатки, причём когда исполнителей было несколько. Составляли описание преступников по показаниям свидетелей, используемое оружие, какие-то характерные детали одежды, используемых методов.

И пока ухватиться было не за что. Разное оружие, другие люди. Судя по всему — разные группы боевиков, не исключено — разных партий. Начальство спрашивало о результатах каждый день, пока ответить было нечего, подозреваемых не было. И только через две недели появилась надежда. Один из информаторов, давно сотрудничавший с жандармерией, доложил, что знакомый расспрашивал о перевозке почтовых отправлений почтовыми каретами. Информатор сам служил на почте и правила знал, кое-что знакомцу рассказал, чтобы тот ничего не заподозрил, но сведения не секретные. Каждый мог видеть, как по утрам со двора почтамта разъезжаются крытые возки. Внутри стражник, на облучке кучер, оба при оружии. Группа жандармов сразу насторожилась. Похоже — интерес проявляют специфический, как бы не теракт готовился.

Стукача расспросили, где живёт знакомый, кто таков? В полиции порочащих сведений о знакомом, оказавшимся подсобным рабочим в купеческой лавке Смольянинова, не имелось. За Медведевым установили наблюдение. Сначала за ним ходили «топтуны» из филёрского отделения. Что занятно, Медведев в лавке появлялся редко, а чаще бывал по двум адресам, где проживали разночинцы. А через несколько дней Медведев начал следить за почтовыми каретами. Делал это неумело. Нанимал извозчиков и ехал на пролётке за почтовой каретой. И не замечал, что за ним следуют филёры. Видимо, Медведев выбирал почтовое отделение, пригодное для экспроприации. От полицейских участков далеко, помощь придёт не скоро и нападавшие успеют скрыться.

Почтамт располагался на Почтамтской улице, во дворе — каретные ряды. Ранее он именовался почтовым станом, в 1789 г. переименован в Главное почтовое управление. Почтовыми отделениями заведовали почтмейстеры, но с появлением телеграфа их стали именовать начальниками почтово-телеграфных контор. До всплеска революционной активности нападения на почтовые отделения были большой редкостью, ибо уголовники предпочитали грабить или обворовывать граждан. Их на испуг взять легче, у большинства нет оружия. А в почтово-телеграфных конторах у персонала оружие, зачастую стражники, набиравшиеся из отставных полицейских или солдат. Люди к оружию привыкшие, ещё крепкие. Уголовники обходили их стороной. Другое дело революционеры. Политические всегда действовали группой, не раздумывая, применяли оружие, а то и вовсе взрывчатку.

Уголовники в большинстве своём верили в Бога, а политические сплошь безбожники и не признавали никаких авторитетов — ни царя, ни государство в виде аппарата, ни бога. Единственно — учение К. Маркса, которое толком не читали, ибо для восприятия текст сложен, да руководителей своих ячеек. Членство в боевой организации любой партии подразумевало жизнь удалую. На работу ходить не надо, партия обеспечивает потребности в провизии, одежде, оплате жилья. Впрочем, деньги эти добыты самими боевиками и сданы казначею. Боевику не надо стоять у станка или таскать грузы, работу монотонную и тяжёлую. То ли дело следить за объектом или ворваться в контору с деньгами, выстрелить в потолок, испугать. А буде кто сопротивляться зачнет, так и убить можно. В такие минуты боевик чувствует себя равным Богу, способным карать или миловать. А уж если бомбу швырнуть, так и вовсе веселуха. Дым, мебель порушена, мёртвые лежат! То ли ещё будет, когда партия свергнет самодержца и захватит власть! И так думали боевики всех партий — большевики, эсеры, националисты. Кроме, пожалуй, «Чёрной сотни», партии монархической и националистической. И невдомёк было боевикам, что на разрушениях, крови, насилии, новое государство не построить. Штыками власть захватить можно, но усидеть на них нельзя.

По всему выходило, что боевики со дня на день решатся на акцию. Стали обсуждать, что делать? Закрыть почтовое отделение? На какой срок? На день, неделю, месяц? Невозможно! Отделение недалеко от Николаевского (ныне Московского) железнодорожного вокзала и обслуживает много клиентов — жителей близлежащих домов, приезжающих и уезжающих пассажиров, желающих отправить открытку или бандероль, а то и посылку. Во избежание жертв самим занять место сотрудников? Так нужно быть профессионалом, ибо на телеграфных аппаратах Бодо работать никто из жандармов не умел. Пришли к мнению — находиться рядом, а подъедут боевики, войти следом под видом клиентов и арестовать. Обговорили детали. Одежда цивильная и все порознь. Группа из трёх мужчин сразу вызовет у боевиков подозрение. Причём боевики вполне могут метнуть в группу бомбу. Нет у этих людей границ жалости, которые есть у добропорядочных граждан.

Следующим утром Матвей подъехал к почтовому отделению, что располагалось на первом этаже доходного дома по Лиговскому проспекту, 44. Дом носил прозвище «Перцов дом». Недалеко от входа стояла пролётка с поднятым тентом, в ней Матвей заметил ротмистра Коновалова. Сам Матвей заранее присмотрел себе укрытие — в парадной, между первым и вторым этажом, у окна. Видимость отличная, а от посторонних взглядов сам укрыт. Сколько ни высматривал прапорщика Самойлова, обнаружить не смог. Мысленно похвалил жандарма. Уж если Матвей не обнаружил, зная о том, что Самойлов рядом, то боевики тем более не увидят. На обед никто из жандармов не уходил. Правда, пару раз на короткое время отлучались в туалет на вокзал. Время до вечера тянулось медленно. Когда служащие почтового отделения закончили работу, повесили замок на дверь, жандармы разошлись тоже. Весь день на ногах, без еды и воды, даже в молодом возрасте утомительно. И какое же счастье прийти домой, поесть домашней еды, потом плюхнуться в кресло, вытянуть ноги. Воистину — блаженство. Однако день прошёл, а к боевикам не продвинулись ни на шаг.

И на следующий день заняли прежние позиции. Около десяти утра к отделению подкатила почтовая карета. Закрытого типа, с маленьким зарешеченным окном. На облучке кучер и стражник с кобурой на ремне. Судя по размерам кобуры, револьвер был старый «Смит и Вессон русский». Из кареты выбрались двое мужчин в форме. Один — почтовый служащий, другой — стражник. Почтовый служащий держал в руках кожаный мешок вполовину размером меньше обычного.

Матвею сразу подумалось — деньги. Потому как вчера тоже подъезжала карета, но почтовый служащий был без охраны, а мешки размером побольше, крапивные. Назывались так, потому что делались из высушенных стеблей крапивы. Получались прочные и не пропускали воду, для почты важно.

Стражник и почтовик скрылись в почтовом отделении и через десяток минут вышли. Их карета сразу уехала. Матвею подумалось — в другие отделения императорской почтовой службы. И, если бы он был преступником, то грабил бы не почтово-телеграфную контору, а именно карету недалеко от Главного почтамта, где количество денег максимальное.

Матвей отвлёкся на двух хорошеньких курсисток. Откуда появились боевики, не заметил. Трое молодых мужчин, одетых неброско. Один распахнул дверь в почтовое отделение, другой швырнул внутрь какой-то свёрток. И оба отбежали.

«Бомба!» — догадался Матвей, распахнул створки окна. В это время блеснул огонь, раздался сильный хлопок, из помещения почты вылетели стёкла и рамы, повалил дым. Началась паника, кричали люди. Троица боевиков кинулась ко входу. Этого момента Матвей упустить не мог. Рукоятью револьвера упёрся в подоконник для устойчивости, взвёл курок и выстрелил боевику в картузе в бедро. Почти сразу раздался второй выстрел, это стрелял ротмистр из пролётки. Оба боевика упали, а третий стоял и вертел головой, пытаясь понять, что происходит. Ещё один выстрел, откуда-то из дома напротив и боевик упал. Теперь уже к почтовому отделению рванули жандармы. С петель взрывом сорвало дверь и через проём выбегали люди, кому повезло уцелеть.

Жандармы стремились захватить раненых боевиков. Ещё позавчера ротмистр советовал стрелять по рукам и ногам, чтобы только ранить, с перспективой допросить. С места сорвалась пролётка, стоявшая неподалёку в арке. Извозчик не сидел, а стоял и нахлёстывал коня. Наверное, на этой пролётке боевики должны были скрыться с места экспроприации с добычей.

Следили за отделением и, когда деньги оказались доставлены, решились на акцию. И она у них удалась бы, кабы не жандармы.

— Самойлов, телефонируй в жандармерию. Пусть свяжутся с близлежащими больницами, вышлют кареты для перевозки раненых. Кулишников, внутрь почты. Живы ли сотрудники, целы ли деньги?

Сам же ротмистр к боевикам. «Своему» он прострелил плечо, и боевик сейчас был в шоковом состоянии. Глаза открыты, дышит шумно, но ничего не соображает. Второй, которого подстрелил Матвей, тянулся к пистолету, который выпал из его рук при падении и валялся неподалёку. Ротмистр оружие боевика подобрал, определил в карман. Третий боевик не подавал признаков жизни. Ротмистр побежал в сторону Николаевского вокзала. Буквально в полусотне метров лежала опрокинутая пролётка, придавив извозчика, который пытался выбраться из-под неё. Лошадь тоже пыталась встать, билась в оглоблях и постромках. Пролётка столкнулась с чугунным ограждением, когда извозчик пытался скрыться. Ротмистр помог извозчику выбраться, обыскал. Припасённым куском верёвки связал сзади руки. А сердобольные прохожие уже помогали встать на ноги лошади. Коновалов повёл извозчика к почте. И уже раздавались свистки городовых. Полицейские спешили к месту взрыва и стрельбы.

Матвей зашёл внутрь почты. Стойки повалены, на полу несколько окровавленных тел. Придавленный стойкой, стонет человек, видны только его ноги в форменных штанах. Раз стонет, значит жив. В отделении сильно пахнет сгоревшим динамитом. Матвей ухватился за край поваленной стойки, поднатужился, приподнял.

— Выбирайся, пока я держу!

Человек выбрался. Судя по галунам на мундире, сам начальник почты. Один рукав в крови.

— Сильно зацепило?

— Руку чувствую.

— Тебя стойка спасла, на себя удар приняла. Деньги целы?

Начальник почты сразу насторожился.

— А ты кто таков?

— Из жандармерии.

Матвей для убедительности жетон показал.

— Я успел в хранилище мешок с деньгами положить, ключи у меня.

Заниматься ранеными не функция жандармерии. А протокол осмотра места происшествия составить надо, подобрал с пола чью-то кепку, вытер ею столешницу и стул. Взял чистый лист бумаги из держателя, ручку, обмакнул перо в чернильницу.

«Мной, прапорщиком Охранного отделения Отдельного корпуса жандармов Кулишниковым М. П. осмотрено при дневном свете место происшествия по адресу: Лиговский проспект…».

А в помещение почты уже ротмистр ездового заводит, Самойлов ведёт под руку прихрамывающего боевика с окровавленной штаниной. Следом двое околоточных надзирателей под руки заводят раненного в плечо боевика. Здесь их обыскали. При себе ни документов, ни оружия не оказалось.

Вбежал городовой, обратился к одному из околоточных:

— Что с лошадью делать? Я пока привязал её к столбу.

Ответил ротмистр:

— Попроси мужиков пролётку на колёса поставить.

— Так уже.

— Подгони сюда. Надо этих субчиков в жандармерию доставить.

— На набережную Мойки? — уточнил городовой.

— Нет, на набережную Фонтанки.

Там располагался штаб III отделения. Там надо боевиков допросить, а потом отправить во внутреннюю тюрьму на Фурштатской. А до допросов ещё доктор их осмотреть должен, перевязать. Иначе вездесущие журналисты поднимут завтра вой — нарушают гражданские права! А то, что боевики невинных людей убили, нескольких ранили, в расчёт не берут.

— Самойлов, запиши фамилии раненых. А ещё посчитай убитых и опиши. Хорошо бы документы оказались.

И к полицейским.

— Помогайте, пока следы не затоптали и раненых не увезли.

Возиться пришлось долго. После звонка в жандармерию прибыл фотограф и судебно-медицинский эксперт. Надо всё запротоколировать для суда, чтобы не отвертелись боевики. И светит им смертная казнь через повешение. Потому как террористов судит трибунал и статьи закона суровые. Либо смертная казнь через повешение, либо каторга от пятнадцати лет и до пожизненной. Впрочем, на каторге выжить даже десять лет сложно, это не ссылка с почти курортными условиями.

Пострадавших от взрыва и свидетелей нашлось много. Следственное дело распухало от бумаг на глазах. Тем не менее напряжением маленькой группы за месяц дело было завершено и передано по инстанции в суд.

Долго отдыхать не пришлось. Изворотливость в задумках по добыванию денег разных партий приводила всю группу в изумление. Причём предотвратить некоторые было решительно невозможно.

Несколько человек арендовали квартиру. С владельцем договаривались мужчина и женщина под видом семейной пары по фальшивым документам. Ничего предосудительного.

Если не знать, что напротив дома, через узкую улицу, находится банк. Сменяя друг друга, по ночам, мужчины делали подкоп. Землю вывозили в мешках на ломовых подводах. За три недели подземного труда вышли к стене подвала и в одну из ночей разобрали каменную кладку. Банк хранил ценности — деньги бумажные и золотые монеты в подвале, в хранилище. Всё ценное из хранилища вынесли и из квартиры исчезли. Хватились пропажи только днём, перед полуднем, когда кассир банка спустился в хранилище. Сотрудники в шоке, управляющего отпаивали валерианой. Пропали 314 тысяч рублей. Конечно, вызвали полицию. Такие кражи были способны разорить банк. Средний ежемесячный заработок рабочего был 25–30 рублей. По тридцать рублей платили партии рядовым боевикам в месяц на содержание. Ибо боевики не работали, некогда было — слежка за будущими объектами экспроприации, подготовка самого акта.

Но Матвея, как и других жандармов, изумляла изворотливость боевиков большевиков. Кавказский боевик Камо 13 июня ограбил инкассаторскую карету в Тифлисе (ныне Тбилиси), захватив 341 тыс. рублей. Переправил деньги Красину и Ленину в Куоккала, в Финляндию. Купюры были крупные, по пятьсот рублей и номера их были известны. Ни расплатиться ни обменять на валюту других стран. Однако Красин нанял художницу Афанасию Шмидт (конспиративный псевдоним Фаня Беленькая). Та под микроскопом миниатюрной кисточкой, ювелирно точно подобрав краску, поменяла на каждой купюре по одной цифре и деньги поменяли малыми партиями в разных банках на валюту.

В 1905 году в империи насчитывалось девять правых партий, семь центристских, пять левых, а ещё одиннадцать польских, пятнадцать финских, девять украинских, семь еврейских, пять мусульманского толка, а ещё армянские, шведские и прочая и прочая. Третья часть имела боевые организации, правда — не все грабили государственные финансовые организации. Например, такие как русский народный союз имени Михаила Архангела боевиков готовили для еврейских погромов. Наиболее активными были боевые организации эсеров, большевиков, эсеров-максималистов и анархистов. Причём большевиков в 1906 году насчитывалось 46 тысяч человек, меньшевиков — 100 тысяч, а членов союза русского народа четыреста тысяч. Но в конечном итоге плодами февральской революции 1917 года воспользовались большевики, учинив Октябрьский переворот. Конечно, Ульянов-Ленин был хорошим оратором, способным увлечь за собой людей, но Троцкий, возглавивший социал-демократов, был отличным.

Боевая организация эсеров была создана и активно действовала раньше, чем большевистская. Боевики эсеров совершили за время своего существования 263 теракта, убили двух министров, 33 генерал-губернатора, 16 градоначальников, 7 генералов, 26 агентов полиции. Погибших и раненых при терактах случайных прохожих никто не считал. Большевики при создании своей боевой организации брали примером по структуре и действиями организацию эсеров.

Интересен состав боевой организации эсеров. Созданная в 1902 году она насчитывала 13 женщин и 51 мужчину, среди них 13 выходцев из потомственных дворян, 3 почётных граждан империи, 5 — из семей священнослужителей, 10 из купеческих семей. Высшее образование имели 6, студентами университетов 28, 24 имели среднее образование и 6 начальное. То есть — все люди грамотные и молодые, от 20 до 30 лет.

Когда раненые смогли говорить, подлечившись в тюремной больнице, начались допросы. К удивлению Матвея, боевики не молчали. Зная, что пойманы на месте преступления и улик и свидетелей достаточно, что ожидает их суд скорый и суровый, товарищей своих сдавали. Знали немногих, ибо в боевой организации действовали «пятёрками» во избежание провалов. Четыре рядовых члена знали и получали указания от пятого, старшего. Тот входил в свою «пятёрку». Так выстраивалась пирамида. Из этой «пятёрки» один убит и трое захвачено, назвать исполнители смогли только старшего. Но, узнав о провале акции, он исчез с места жительства. Долго ли при поддержке руководства обзавестись поддельными документами и сменить съёмную квартиру? Боевики не работали, не обзаводились семьями, не имели своей недвижимости, этих якорей в мирской жизни.

На допросах боевики держались спокойно, без истерик, не каждый на такое способен. Знали, на что шли, чем рисковали. Приговор и в самом деле оказался ожидаемым. Оба боевика были приговорены к повешению и их вздёрнули в Шлиссельбургской крепости, а ездового приговорили к десяти годам каторги, потому как он ни взрывчатку, ни оружие в руках не держал, был пособником.

После царского указа об образовании Государственной Думы и Государственного Совета массовые выступления народа — митинги, демонстрации, стачки, сошли на нет. Общество выжидало, как изменится жизнь. Вторая половина 1906 года прошла для Охранного отделения в относительном спокойствии. Матвей даже возвращался со службы вовремя. Мало того, по выходным стал брать уроки игры на гитаре. Тогда знали только гитару-семиструнку, а не появившуюся в средине века шестиструнку. Слух музыкальный имелся, голос приятный. Радовал Матвей иногда своих сослуживцев на посиделках.

Песню под гитару спеть, завести, иной раз даже на танец спровоцировать. Такие посиделки сослуживцев сближали. Служба опасная, те же боевики не останавливаются перед применением оружия. Убить жандарма, сатрапа, как они называли, для боевика — честь. И жандарм должен знать, быть уверенным, что сослуживец в трудную минуту не бросит, не подведёт.

Боевики некоторых партий составляли списки тех, кого приговаривали к смерти. Например — священника Гапона, который вывел людей на демонстрацию 9 января, а потом скрывался. И боевики всё же убили его на даче в Озерках, исполнителями были Рутенберг и Дикгоф-Деренталь. И в то же время к смерти был приговорён другой участник «кровавого воскресенья», генерал Мин, отдавший приказ солдатам стрелять по толпе. И этот приговор привели в исполнение в августе 1906 года. Так что большевикам было с кого брать пример. Азеф, возглавлявший боевую организацию эсеров, попал у соратников под подозрение в сотрудничестве с охранкой и в декабре 1905 года уехал в Москву, а сменивший его Борис Савинков был поистине злым гением. Быстро сумел организовать в Петербурге две динамитных мастерских, активизировать боевиков на теракты против царских чиновников.

Случайным свидетелем и участником попытки ограбления почтовой конторы стал Матвей. Зашёл уже после службы на почту, что на Литейном проспекте. Отец попросил купить конвертов с марками. Был в цивильной одежде, на голове — шляпа. Момент важный, ибо шляпа скрывала короткую стрижку, какая была по уставу у служивых людей. Уже конверты купил, служащий почты отсчитывал сдачу монетами, как в контору ворвались трое молодчиков. Один сразу выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил в потолок. Завизжали испуганные женщины, запахло порохом. Матвей бочком-бочком, как краб, в сторонку с линии вероятного огня. А стрелявший зычным голосом приказывает:

— Это экспроприация! Деньги в мешке на стойку!

И револьвером на почтового служащего показывает. А на того ступор напал, стоит соляным столбом. Люди в необычных или опасных обстоятельствах ведут себя по-разному. Одни в шоке и не могут пошевелиться, другие в обморок падают. И только у меньшей части выброс адреналина бешеный, им надо действовать. Один из террористов распахнул дверцу в стойке, прошёл на служебную территорию. Сам пожелал деньги изъять из хранилища. В каких-то отделениях это глухая, без окон, каморка, в других отсек, огороженный от общего помещения железной решёткой с толстыми прутьями. Молодчик подошёл к начальнику почты, сидевшему за столом, протянул руку.

— Ключи!

Начальник помедлил, начал подниматься со стула, террористу медлительность не понравилась, и он выстрелил мужчине в грудь. Пока происходили эти события, Матвей медленно отошёл к стене, оказавшись у нападавших сзади. Внимание нападавших было сосредоточено на сотрудниках почты. Угрозы в гражданского вида посетителях они не видели. Матвей вздохнул. Вроде уже пообтёрся на службе, а всё равно начинать бойню в закрытом помещении, где десяток мирных граждан, страшновато. А ну как будут жертвы? Как жить с таким грузом на душе? Но и позволить уйти с деньгами нельзя, тем более начальник почты убит или тяжело ранен. Выхватил Матвей револьвер и выстрелил в того, что стрелял в почтовика. Потом в плечо второму налётчику и спину третьему, который уже вытягивал из-за пояса пистолет. Грохот выстрелов в небольшом помещении оглушил. Все трое налётчиков на полу валяются. Матвей поднял руку с револьвером вверх.

— Всем стоять на месте! Я из жандармерии! На ваших глазах произошло убийство и попытка ограбления. Никому не покидать почтовую контору, будете свидетелями!

А сам к двери. Налётчики не пришли пешком. Для того, чтобы быстро скрыться, всегда приезжают в пролётке. И ездовой — сообщник. Пролётка в самом деле стояла у входа. Извозчик на козлах, нервничает, крутит кнут в руках. Выстрелы-то ему были слышны. Матвей револьвер на него навёл.

— Слазь!

— Чего?

— Слазь, пока не застрелил!

Извозчик начал медленно слазить. Явно тянул время, соображая, что предпринять.

— Бежать не вздумай, я из жандармерии. Пуля всё равно быстрее, догонит.

Извозчик встал на мостовую и неожиданно кинулся на него. Выстрел произошёл как-то сам собою. Палец на спусковом крючке был, дёрнулся. Почти в упор, дистанция в пол-аршина была, промахнуться невозможно.

Извозчик рухнул. Матвею его жалко не было, каждый человек сам выбирает свою дорогу в жизни. Один учительствует, грамоте детишек учит. Другой в дымном цеху молотком заклёпки расклёпывает в листах обшивки строящегося судна. Третий хлебушек в печи печёт. А кто-то деньжат по-лёгкому срубить хочет и убийство его не останавливает. Все заповеди христовы нарушает — не укради, не убий. И путь на эшафот для таких справедливая награда.

Уже слышны трели полицейского свистка, выстрелы слышали городовые, с минуты на минуту будут здесь. Матвей вернулся на почту. Начальник был жив, дышал тяжело. Возле него какой-то господин на коленях стоит, прижимает к окровавленному форменному сюртуку раненого платок.

Надо вызвать врача, жандармов. Матвей подошёл к телефону на стене, снял трубку, покрутил ручку.

— Алло, барышня! Барышня! Дайте мне любое отделение полиции, поближе к Литейному двадцать девять.

— Ждите.

В трубке щелчки, шорохи, потом мужской голос:

— Полиция на проводе.

— У аппарата Кулишников из Охранного отделения. Срочно нужен врач и полиция в почтовое отделение на Литейном двадцать девять. Теракт, есть убитые и раненые.

— Слушаюсь!

При полицейских участках были дежурные полицейские врачи, но не при всех участках. На происшествия выезжали вместе с нарядами полиции. А вообще-то раненых доставляли сердобольные прохожие попутным транспортом в ближайшие больницы. В Российской империи первая станция «скорой помощи» появилась в Варшаве в 1897 году.

В Москве купчиха первой гильдии Анна Ивановна Кузнецова на свои деньги наняла и содержала фельдшера, санитара и извозчика, крытую повозку и лошадь при Сретенском и Сущёвском полицейских участках. Случилось это 28 апреля 1898 года. Карета выезжала только на уличные происшествия и по сообщению полицейского (не потому ли до сих пор по традиции машины «скорой» называют каретами?). В Санкт-Петербурге первая «скорая помощь» открылась в 1899 году, затем ещё пять. Возглавил их известный доктор Г. Турнер. А первая машина на службе скорой помощи появилась в 1908 году.

Первыми подкатили к почте полицейские, следом медики. Матвей уже за столом сидел, записывал фамилии и адреса людей, находившихся в помещении. Важно зафиксировать свидетелей, пока никто не ушёл.

Сразу к делу подключился полицейский следователь, а медики погрузили раненого начальника почты на носилки, в карету и уехали. Раненого террориста увезли полицейские в тюремную больницу.

Видимо, из полицейского участка сообщили в Охранное отделение. Что уж там сказал дежурный полиции, неизвестно, но к почтовому отделению подкатил на служебной пролётке сам Александр Васильевич Герасимов, полковник его императорского величества Охранного отделения при Отдельном корпусе жандармов. Быстрым шагом вошёл в помещение почты. При виде начальника Матвей вскочил.

— Доложите кратко о происшествии, — приказал начальник.

Отошли в угол, Матвей доложил негромко.

— Так это вы их всех из револьвера?

— Начальника почты ранил боевик, остальных я.

— Пострадавших среди посетителей или прохожих нет?

— Никак нет!

— Молодец! Продолжайте.

Стрельба в центре города всегда событие чрезвычайное. И до министерств и до двора слухи быстро доходят. А уж ушлые газетчики сразу примчатся. В каждой газете есть раздел «происшествия», репортёры зачастую получают информацию от полицейских, за малую мзду.

Непременно информируется министр внутренних дел, на усмотрение которого доклад императору.

И снова на службе до позднего вечера. А под суд в итоге пошли двое — раненный в плечо боевик и извозчик. Повезло ему, выжил после ранения в живот. Но кончили жизнь оба печально. Не дома, в постели и в окружении родственников, а на виселице, в присутствии палача и его помощника, тюремного врача, прокурора и начальника тюрьмы. Не самая лучшая кампания, чтобы уйти в мир иной. За всё в жизни надо платить. Если человек идёт забрать чужую жизнь, он должен быть готов, что заберут и его жизнь.

Прошло Рождество. Наступил Новый год, а 13 февраля крупное ограбление банка в Гельсингфорсе (нынешний Хельсинки), Финляндия тогда входила в состав Российской империи. В Петербург пришло донесение о совершённом преступлении, сразу в полицию и жандармерию. Тамошние спецслужбы активно поработали со свидетелями, составили подробное описание грабителей. В те времена преступники лица под масками не скрывали, даже бравировали. Вот моё лицо, попробуйте меня поймать! Между Петербургом и Гельсингфорсом всего 380 километров. И поезда ходят, и паровые суда, потому как оба города на берегу Балтийского моря стоят. Преступники зачастую после своих злоумышлений сбегали отсиживаться из России в Финляндию и наоборот.

Столичные полицейские и жандармы насторожились. Судя по почерку ограбления, действовали не уголовники, а боевики какой-то из партий. И не исключено, что они объявятся в столице. Как позже оказалось на допросах, экспроприацию организовали эсеры-максималисты. Эта фракция откололась от эсеров и заявила о себе с началом 1906 года грабежом банка в Москве. С эсерами они разошлись идеологически, эсеры хотели изменить государственный строй парламентским путём, а максималисты свержением самодержавия насильственным путём. Из всех боевых организаций — большевистской фракции РСДРП или анархистов или эсеров, максималисты оказались самыми воинственными и безбашенными.

Чего стоит неудавшееся покушение на премьер-министра Петра Столыпина 12 августа 1906 года, когда пострадали более ста человек, из них 27 погибли, 33 тяжело ранены и несколько скончались позже в больницах.

Организатором был Михаил Иванович Соколов, партийный псевдоним «Медведь». Максималисты решили устроить взрыв на казённой даче Столыпина. По субботам он вёл там приём чиновников и граждан. Продумывать акт терроризма начали заранее. Владимир Лихтенштадт в динамитной мастерской Леонида Красина из большевистской фракции РСДРП изготовил динамит. Мастерская располагалась в Москве, в квартире Алексея Пешкова (писатель, взявший затем псевдоним Горький). Охраной квартиры-мастерской занимался Симон Тер-Петросян, более известный под псевдонимом Камо. Динамит с предосторожностями, по частям, перевезли в Санкт-Петербург. Максималисты, обладая солидными деньгами из награбленных, имели до полутора десятков арендованных конспиративных квартир, поселили на них наиболее активных и подготовленных боевиков. Боевая организация имела два своих конных выезда и два автомобиля, редкость по тем временам. Определили трёх исполнителей — Ивана Тикунова (псевдоним Гриша), Илью Забельшанского (псевдоним Француз) и Никиту Седова (псевдоним Федя).

Стали думать, как проникнуть на дачу. Охрану несли несколько полицейских снаружи и несколько армейских офицеров внутри. И пройти под видом посетителей, да ещё с грузом взрывчатки, не получится. У кого-то родился дьявольский план. Исполнителей нарядить в жандармскую форму, подъехать на автомобиле. Динамит уложить в солидный кожаный портфель, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. Исполнители понимали, что при взрыве могут погибнуть сами. А в случае удачи, после взрыва, могут быть застрелены полицейскими. Но от затеи не отказались, решили пожертвовать собой во имя высокой цели.

Один комплект формы сняли с жандармского офицера, ударив его сзади по голове кистенём, чтобы не запачкать мундир кровью. По этому образцу женщины из боевой организации пошили ещё два комплекта. Купили портфель. Хорошей выделки кожа, и вместилось в него динамитных шашек почти на семнадцать фунтов. Однако начинки в виде железных шариков или болтов не применяли, просто не знали об их поражающей силе. Одна из женщин вызнала о дате приёма просителей на даче, что располагалась на Аптекарском острове, в самом центре столицы.

Приём начался в четырнадцать часов. В четырнадцать тридцать к даче подъехала пролётка. Машину пришлось заменить, не смогли завести, всё-таки техника была ещё ненадёжной. Из ландо вышли двое в жандармской форме. Полицейские их не посмели остановить. Расчёт террористов оказался верным, маскарад удался.

Переодетые боевики вошли в первую приёмную. Увидев жандармов с объёмистым портфелем, генерал А. Н. Замятнин встал из-за стола, шагнул навстречу. Он полагал — жандармы доставили Столыпину важное послание, вполне может быть, что от самого государя. А боевики при виде генерала испугались, бросили ему под ноги бомбу в портфеле и выбежали из приёмной. Тотчас раздался взрыв. Приёмный зал большой и бомба натворила много бед. Были убиты Хвостов С. А. — губернатор Пензы, сам генерал Замятнин А. Н.; князь Шаховской, член совета Министерства внутренних дел; начальник охраны Таврического дворца В. Ф. Шульц; князь М. И. Накашидзе и ещё много людей, в том числе беременная женщина, чья фамилия осталась неизвестной. Сам Пётр Аркадьевич получил только ушибы. Дверь в его приёмную сорвало с петель и его ударило. Были ранены дети Столыпина — трёхлетний сын и двенадцатилетняя дочь.

В панике оба исполнителя смогли без помех добежать до экипажа и уехать. Полицейские бросились в дом после взрыва, помогать. Увиденное повергло их в ужас. Столько крови и разорванных тел в одном месте одновременно они ещё не видели. Позвонили в полицию, жандармерию, потребовали срочно врачей. На место происшествия выехали сразу все пять имеющихся карет «скорой помощи». От жандармерии, её Охранного отдела, выехала в полном составе группа Коновалова.

Сам организатор сразу после взрыва уехал в Финляндию, а исполнители остались, на первое время «залегли» на конспиративных квартирах. Михаила «Медведя» сдали дважды. Теракт вопиющий, террористы бросили вызов империи, поэтому на раскрытие дела, установление всех причастных бросили все силы. В среде эсеров-максималистов был предатель — Семён Яковлевич (Соломон Янкелевич) Рысс, имевший подпольный псевдоним «Мортимер». Завербован был Киевской жандармерией. За участие в терактах грозила ему смертная казнь. Убоявшись смерти, дал согласие на сотрудничество с Охранным отделением. Жандармы его выпустили, а своим товарищам Соломон сказал, что совершил побег. Он перебрался в Санкт-Петербург, продвинулся на руководящие, но не на первые посты в организации. Сдал жандармам динамитную мастерскую, бомбовый склад и паспортное бюро, где довольно искусно изготавливали фальшивые документы. «Мортимер» сразу указал на организатора взрыва, описал его. Но где находился «Медведь», не знал. Жандармы подняли архивы, им повезло. Соколов проходил по одному из дел, был судим, из ссылки бежал. Но главное — в деле было его фото! Фотография была размножена, разослана в полицейские участки, в Охранные отделения всех губерний.

А местонахождение «Медведя» выдал один из исполнителей покушения, Никита Седов.

Полицейские, стоявшие у дачи Столыпина, подробно описали «лжежандармов». У одного была примета — небольшое коричневое родимое пятно на шее слева, чуть выше воротника. Его-то и увидел Матвей в трамвае. Вполне могло быть совпадение, и Матвей решил проследить за парнем. Одет Матвей был в гражданскую одежду, внимание к себе не привлекал. Парень с приметой вёл себя спокойно, спрыгнул с трамвая, через квартал зашёл в доходный дом и вскоре вышел с товарищем. Этот ни под одно описание не подходил. Парни зашли по одному адресу, потом по другому. А с третьего вышли с объёмистым пакетом в руках. Пакет, видимо, тяжёлый, несли его парни по очереди и оставили на четвёртом адресе. О конспирации парни точно не слышали, ни один ни разу не обернулся, не проверился. Очень кстати Матвей увидел городового. Подошёл, показал значок.

— Мне надо задержать вон тех двух мужчин. Они могут быть вооружены и опасны. Оружие имеется?

Полицейский похлопал рукой по кобуре.

— Имеем.

— Будут сопротивляться, стреляй сразу. Империи не нужен мёртвый герой.

— Понял, исполню.

Парни остановились у столовой Меркулова. Матвей с полицейским подошли. Матвей представился и не успел сказать о задержании для проверки документов, как парни бросились бежать. Один на ходу попытался достать из кармана пиджака оружие. Полицейский выхватил из кобуры оружие, закричал:

— Стой!

И выстрелил в воздух. Парень с оружием сделал остановку, с полуоборота сделал выстрел и промахнулся. Зато полицейский выстрелил в ответ, и парень рухнул. Второй парень остановился. Видимо, выстрел полицейского произвёл впечатление. Матвей подбежал. У лежавшего на тротуаре, на лбу огнестрельная рана, мёртвые глаза смотрят в небо.

— Снайпер, твою мать! — выругался Матвей.

Обыскал второго. Оружие у него тоже было, бельгийского производства «браунинг», но парень им не воспользовался. Матвей приказал полицейскому телефонировать в полицейский участок, нужен околоточный надзиратель, составить протокол, и полицейский врач, засвидетельствовать смерть и увезти на вскрытие.

Матвей же остановил пролётку.

— Садись, — приказал он задержанному. — И не вздумай бежать, застрелю.

По горячим следам в Охранном отделении начал допрос. Арестованный отпирался недолго. И сломали его показания полицейских с указанием на характерную примету — родимое пятно. Он и рассказал, что «Медведь» собирается вернуться в столицу в середине ноября. Сразу был задействован филёрский отряд. Всем раздали фото и описание — рост, телосложение. Филёры дежурили на всех возможных местах появления «Медведя». Они были и на Финляндском вокзале, и на морском вокзале, и на шоссе при въезде в город, ведущем из Финляндии. Понятно, что Соколов мог въехать кружным путём, пароходом до Польши и прибыть на Варшавский вокзал. Филёров, чтобы плотно прикрыть все возможные пути, не хватало.

День проходил за днём, а Соколов не объявлялся. Напряжение нарастало. И вдруг 26 ноября телефонный звонок от филёра.

— Веду объект от Финляндского вокзала.

И тут же повесил трубку. Торопился, боялся упустить означенное лицо. Сразу собрали группу Коновалова для ареста. Ждали лишь сообщения филёра об адресе, куда придёт «Медведь». Звонок последовал через час с четвертью. Филёр сообщил адрес и связь прервалась. Извозчик гнал лошадей служебной пролётки лихо. Четверть часа бешеной гонки и прибыли на адрес, не доехав до него пары домов. Все жандармы группы в гражданской одежде, чтобы не привлекать внимания. В арке дома их ожидал филёр.

— Туточки он, третий подъезд, четвёртый этаж, квартира налево. Номер сказать не могу, не поднимался, со второго этажа усмотрел, туда он входил.

— Чёрный ход есть?

— А то!

— Своим ключом объект дверь открыл или стучал, звонил?

— Стучал, отперли.

Чёрный ход — это плохо. Надо силы распределить. Филёр вовсе не обязан участвовать в задержании, поскольку «Медведь» наверняка имеет оружие и добровольно не сдастся. И неизвестно, сколько человек в квартире и есть ли у них взрывчатка. Желая проложить дорогу, Соколов не остановится перед её применением, запросто может швырнуть бомбу в жандармов. Наскоро посовещались. Надо придумать хитрость, чтобы боевики сами дверь открыли. Тогда всем ворваться туда, а дальше — как повезёт. Матвей предложил идею — кричать «пожар!». Если постучать в дверь, представиться почтальоном, могут не открыть. Квартира конспиративная и писем и посылок не ждут. А на «пожар» должны среагировать. Рассказывал как-то отец Матвея, Павел, о такой хитрости. Филёра на всякий случай отослали следить за чёрным ходом. Вдруг боевики попытаются скрыться? Матвей пожертвовал своим носовым платком. Ротмистр приготовил зажигалку. Поднялись к двери квартиры на четвёртом этаже. Матвей держал платок, а ротмистр поджёг его. Платок из натурального хлопка, загорелся не сразу, больше тлел, зато едкого дыма давал много. Матвей поднёс платок к замочной скважине, чтобы дым сквозняком тянуло в квартиру. Английских замков с маленькой личинкой ещё не было, а у сувальдных замков, где ключи с большой бородкой, скважина большая, даже подглядывать можно. Прошло несколько минут. Ротмистр, прижавшийся к двери ухом, прошептал:

— Забегали! Один говорит, что печь не топили. По голосам, похоже — трое в квартире.

Выждали ещё несколько минут. От дыма уже на площадке этажа хотелось кашлять, щипало в носу и глазах. Ротмистр прошептал:

— Пора!

Матвей бросил платок, заорал:

— Пожар!

Все трое приготовили оружие. Первой открыли дверь соседи из квартиры напротив. Выглянула женщина. А на площадке дым.

— Горит! У кого горит?

— Да в квартире напротив! Похоже — оттуда дым.

Пожар в доме большое бедствие. Перекрытия деревянные, из брёвен и полы из досок. Дома отопление имели печное, выпал уголёк из печки, не досмотрела хозяйка или прислуга, и пошло полыхать. Пока пожарная команда на повозке доберётся, да и воды в ней всего одна бочка. Пожарный насос с ручным приводом, двое пожарников при усердной работе воду поднимают в рукаве до четвёртого этажа. А в столице и пять этажей не редкость.

Жандармы встали по обе стороны от двери. Послышались шаги, щёлкнула защёлка, дверь распахнулась, выглянул парень. На него сразу набросились ротмистр и прапорщик Самойлов. Зажали рот, дали подсечку, свалили. Матвей ринулся в квартиру. В кухне никого, в комнате двое. Один у окна, на улицу смотрит, второй у стола в центре комнаты в саквояже копается.

— Руки вверх! — скомандовал Матвей.

И боковым зрением уловил движение слева. Стремительно развернулся, а на него бежит мужчина с ножом. Выстрелил почти в упор, увернулся от нападающего мужика, сразу взгляд в комнату. Тот, что у стола стоял, из саквояжа пистолет вытаскивает. Матвею выбора нет, выстрелил в плечо, чтобы обездвижить. Убить нельзя, надо оставить в живых, чтобы допросить. При попадании пули в сустав сразу болевой шок, человек не в состоянии оказать сопротивление.

Подбежал Самойлов. Открывшего дверь парня уже скрутили, связали. Прапорщик обыскал обоих мужчин в комнате. Оба при оружии были, пистолеты изъяли. А в саквояже деньги ещё были, много. Когда пересчитали при понятых — двадцать одна тысяча рублей. Но самое главное — «Медведя» арестовали, он у окна стоял и сопротивления не успел оказать.

Следствие по делу о теракте на даче у Столыпина уже провели. Допросили Соколова, подшили в папку и дело передали в трибунал. Приговор «Медведь» получил ожидаемый, смертный. Слишком много жертв было при взрыве и на снисхождение рассчитывать не приходилось. Повешен был Соколов второго декабря 1906 года, как и его подельники. «Медведь» видел, как вздёрнули его сотоварищей, когда палач накинул петлю ему на шею, закричал.

— Всех не перевешаете, сатрапы! Всё равно наша возьмёт! Я…

Не докричал, помощник палача выбил табурет из-под ног Соколова. Закачалось, забилось в агонии тело. Матвей не обязан был присутствовать на казни, но был. Не потому, что кровожадный садист. Потому, что был на месте происшествия, видел разорванные тела. Чем помешала Соколову беременная женщина? Или раненые дети? На крови не построишь справедливое государство, где счастья на всех поровну. Моральное удовлетворение получил, ибо сказано в Библии — «и мне отмщение и аз воздам!».

В этот день с сослуживцами выпил крепко. Неправильно это, когда молодые парни умирают не на защите родины, не за дела праведные, а бесславно, очернив свой род.

Любая партия на содержание своего аппарата, на оружие, выпуск газет и листовок, на продуктовые посылки своим товарищам в заключении, на жалованье боевикам требует денежных средств. Партийные взносы скромны, меценатов мало, поэтому экспроприации для некоторых партий — выход из затруднительной ситуации, возможность выжить. Ещё деньги вымогали у купцов, мелких промышленников. Например, у анархистов доходило до того, что в лавку заваливался последователь М. А. Бакунина, наставлял револьвер и приказывал: «Дай тысячу, а то лавку подпалю!»

Такие радетели за анархию зачастую превращались в обычных грабителей, лёгкие деньги развращают. Да ещё руководство политических партий, профессиональные революционеры любили жить за границей, устраивать здесь съезды партий, особенно в Швейцарии или Франции. Их полиция в дела иностранцев не вмешивалась, пока они не совершали ничего противозаконного. В отличие от членов своих партий, даже по названию — рабочих, руководство трудом не озабочивалось. Любили прилично одеваться в дорогих магазинах, носить дорогие часы, читать, посещать кинематограф. Вели размеренную жизнь буржуа, с которыми боролись в своей стране. Охранное отделение о сытой и размеренной жизни руководителей партий знало, считало их лицемерами, лжецами, людьми без принципов. Причём это были не догадки. С 1905 года в Париже действовало жандармское бюро заграничной агентуры. Охранное отделение просто вынуждено было обзавестись заграничным филиалом. Руководители там и под тайным наблюдением, как и боевики, скрывавшиеся за границей после терактов. Если рядовые члены боевой организации погибали при терактах, экспроприациях, руководству их не было жаль, расходный материал.

Руководил парижским бюро с 1905 по 1909 год Гартинг Аркадий Михайлович, с 1909 по 1917-й Красильников Александр Александрович. Оба полковники, люди опытные, сумели завербовать членов партии, близких к руководству или прислугу — кухарку, истопника. Так что информацию о местонахождении, планах, съездах политических партий Охранное отделение имело.

Справедливости ради, предатели были и среди полицейских, жандармов. Так, в 1911 году в Европу выехал бывший чиновник Особого отдела Департамента полиции Леонид Меньщиков. Да ладно бы сам уехал. К отъезду готовился, делал копии секретных документов и донесений и ухитрился вывезти под видом домашних вещей все копии документов и стал их предлагать представителям революционных движений. Несколько сотен фамилий успел продать с большой выгодой. Причём на сданного с потрохами информатора имелось всё — соглашение на сотрудничество с полицией или жандармерией, письменные доносы, даже расписки в получении денег. Эти копии документов — железное доказательство предательства.

Ущерб Меньщиков нанёс Российской империи колоссальный. Без информаторов в среде боевиков, руководства партийных ячеек борьба полиции или жандармов с террористами или боевиками не была бы быстрой и эффективной.

С 1880 года по 1917-й численность секретных агентов, которым платили деньги, но они не состояли в штатах Охранного отделения, сотрудничали тайно, составляла десять тысяч. Сумма выплат агентам зависела от важности информации. Одно дело сведения о предстоящей сходке рабочих, а другое — о готовности покушения на государя или царского высокопоставленного чиновника — губернатора, министра, генерала.

Зима в декабре была тяжёлой. Выпадет снег и через два-три дня растает, слякотно. Но после Крещения ударили сильные морозы. Ребятне радость — на деревянных санках с горок катаются, веселятся. А птицам и зверью голодно. Реки льдом покрылись. Если раньше горожане с берега на берег по мостам переходили или переправлялись на лодках, то теперь по льду, даже тропинки протоптали. Петербург весь на островах, реками пронизан — Нева, Невка, Фонтанка, Мойка и десятки более мелких, многочисленные каналы, вроде Екатерининского, Обводного. Несчастные случаи пошли, утопления. Где-то полынью прорубят бельё постирать, а где-то промоина во льду от подводного ключа. За ночь снежинки припорошат, ровная целина. Вот и проваливались прохожие. Зимой одежда тяжёлая, тулуп, пальто, шуба, по кошельку владельца. Верхняя одежда промокала быстро, тянула на дно, избавиться от неё на плаву сложно, да ещё течением под лёд затаскивает.

В конце января Матвей попал на спасательную операцию. Утром светает поздно, на службу шёл ещё в сумерках. Мойку перешёл по Зелёному мосту, налево повернул, на набережную. Каким чудом услышал какую-то возню со стороны реки и сам не понял, на слух — как будто бы рыбёшка бьётся. Но какая рыба зимой, когда на реке лёд стоит. Остановился, прислушался. Сдавленный крик различил. Уже не раздумывал, ухватился за решётку ограждения, повис на руках, спрыгнул на лёд. Высота большая, метра три с половиной — четыре, можно ногу подвихнуть. Побежал на звук. Ба! Полынья, в ней человек барахтается, видно — из сил уже выбился. Голова то уходит под воду, то появляется.

— Держись!

Матвей лёг на лёд, вытянул руку, пытаясь ухватиться за край одежды тонущего человека. А тот снова под воду ушёл. Счёт на секунды идёт. Матвей вскочил, сбросил шинель, стянул сапоги, набрал воздуха в лёгкие, нырнул. Открыл глаза. По зимнему времени вода относительно прозрачная, сразу тёмное пятно увидел. Мощный гребок и он рядом, ухватился рукой за воротник, подтянул. Одной рукой выгребать, да ещё с грузом и против течения, пусть и слабого, тяжело. Над ним лёд, прорубь или промоина уже в стороне, в полутора-двух аршинах. Но выгреб, ухватился рукой за край льда, подтянулся, жадно хватил воздуха сам, дал возможность вдохнуть человеку. Развернул тонущего лицом к себе и вверх, дабы не захлебнулся. Ба! Да это же девка молодая. Кожа на лице нежная, длинные волосы сзади собраны в косу и закручены. Он их сначала за шапку принял. Девушка пребывала в полубессознательном состоянии, но всё же задышала, закашляла, отплёвывая воду, глаза открыла. Надо выталкивать её на лёд и выбираться самому. От холодной воды мышцы на ногах сводит, намокшая одежда тянет ко дну, пальцы рук уже настолько замёрзли, что потеряна чувствительность. Голову влево-вправо повернул — на льду никого нет. Вроде бы какое-то движение на набережной Мойки есть. Собрался с силами, крикнул:

— Помогите!

Слава богу, услышали. Какой-то мужчина спрыгнул на лёд, побежал на голос. Подбежал, оказался молодым и крепким мужчиной, по одежде — рабочий.

— Ох ты, беда какая! Да как же вас угораздило?

— Женщину тащи!

А та уже рук поднять не может. Матвей руку её в воде приподнял, парень ухватился.

— Тяни, только не рывком, а то вывихнешь, — предупредил Матвей.

— Нешто мы не понимаем?

Плавно, но мощно, буквально выдернул женщину из воды парень. Матвей одной рукой за лёд держится, другую приподнял. Женщина уже на льду, ему полегче, не держать тело на плаву. Ещё боялся, что обоих под лёд затянет течением, тогда смерть быстрая, но мучительная, от удушья. Парень и его вытащил. Матвей без сил на лёд лёг. Спаситель на мундир жандармский с отвращением посмотрел, сплюнул и удалился. Наверное — из революционеров, они жандармов сильно не любят, заклятые враги. Матвей парня даже поблагодарить не успел, но лицо его запомнил. Земля, она круглая, даст бог, свидятся, хотя велик Питер.

Отдышался, на коленях подполз к девушке. Дышала она, но дыхание тяжёлое, с каким-то бульканьем. Видно — нахлебалась воды. Подтянул её за талию Матвей, уложил на своё колено поперёк живота, её верхняя половина тела внизу оказалась. Из рта, из лёгких вода пошла, девушка закашлялась. Матвей уложил её на лёд. Девушку в больницу надо, наверняка переохлаждение, может воспаление лёгких заработать. Натянул сапоги, ноги уже от холода чувствительность потеряли. Надел шинель, застегнул ремень. За руку поднял девушку на плечо, пошёл к набережной. Да ещё пришлось вдоль берега аршин сто идти, пока спуск к воде не нашёл. Были такие ступени из гранита, чтобы на лодку или корабль посадку произвести. По ступеням, оскальзываясь, поднялся к мостовой. Промокшая одежда заледенела, странно шуршала при каждом движении, но главное — отбирала тепло. Матвея знобило. Прислонил девушку к чугунному ограждению, стал выжидать сани. Морозец градусов двадцать, высокая влажность из-за близости Балтики, ветерок. Вскоре показалась пара гнедых. Такие любят купцы средней руки. У чиновников в выезде лошадь одна, нечего пускать пыль в глаза за государев счёт. Земским врачам казна оплачивала тоже одну лошадь, её содержание и жалованье извозчика. У купцов побогаче, да у фабрикантов в выездах зачастую тройки запряжены, показать окружающим достаток.

Матвей вышел на средину проезжей части, поднял руку. Лошадь остановилась, кучер с облучка саней закричал:

— Прочь с дороги!

Шинель покрылась инеем, пропиталась влагой от одежды и разобрать, что перед тобой жандарм, невозможно. Иначе бы убоялся кричать кучер. Матвей подошёл к саням. Там хозяин, он распоряжается, а не кучер.

— Господин хороший! Девушка в полынью провалилась, срочно в больницу надо.

— Конечно, конечно, о чём разговор?

Матвей помог девушке сесть. Места в санях-розвальнях только на двоих. Сам на запятки саней, на полозья встал.

— Но, — закричал кучер.

Все команды лошадям отдавались на немного видоизменённом татарском, повелось ещё с времён татаро-монгольского нашествия. До той поры воинство русское было в основном пешим. Конно ехали воеводы да небольшие боярские рати. Русские потом во многом переняли и тактику монгольскую и воинство на коней посадили. Кони мобильность дают, стремительность и мощь атаки. И сейчас, когда пушки появились, на морях броненосные корабли, в почёте в русской армии казаки, драгуны, кирасиры, гусары.

Сытые лошади несли быстро. Хорошо подкованные лошади не оскальзывались в поворотах. За санями клубилась снежная пыль. Кучер кричал:

— Дорогу! Зашибу!

Если на полном ходу лошади собьют зазевавшегося пешехода, быть беде. В лучшем случае изломают, искалечат, а то и убьют. Домчались до Обуховской больницы, что на набережной Фонтанки. Матвей сам озяб сильно. На быстром ходу саней ветер задувал в рукава, леденил шею. Соскочил Матвей с саней у больницы и едва не упал, ноги не держали, окоченели. Купец не побрезговал, помог донести девушку до приёмного покоя. Сёстры милосердия забегали, сняли с пострадавшей пальто, туфли.

— Вы ей кто?

— Случайный прохожий. Она в полынью провалилась, пришлось помогать.

Разговор услышал врач, подошедший сзади.

— Позвольте, вы и сами промокли!

— Есть такое дело.

Отрицать бесполезно, да и зачем. В приёмном покое тепло. Лёд на одежде Матвея подтаивать начал, под ним лужа растекалась. Врач потребовал:

— Вам самому согреться надо. Промокшую одежду снять, обтереться насухо, выпить стакан грогу. Иначе воспаление лёгких приключится.

— Спасибо за совет.

Доктор занялся девушкой. Матвей услышал, как девушка отвечала сестре милосердия:

— Да, Елена Троицкая, учусь в Елизаветинском женском институте.

Матвея попросили выйти, девушку принялись раздевать и посторонний мужчина оказался лишним. Он подошёл к регистратору, попросил разрешения позвонить. Дежурному жандарму в Охранном отделении сообщил, что задержится по уважительной причине. Перехватил на улице извозчика, доехал до дома. Как зашёл в квартиру, мама испугалась, всплеснула руками.

— Матвей! Что случилось?

— В реке побывал. Мне бы переодеться.

Мокрую форму снял. Был второй комплект формы. Переоделся. Отец наблюдал за Матвеем с неодобрением.

— Тебе бы горячего чая с малиной или грога, да в постель. Согреться, пропотеть.

— На службу надо. Не ранен же я.

— Ну да, служба без тебя остановится, террористы Зимний дворец возьмут, а боевики разграбят Государственный банк. Заболеешь ведь, дурень!

Всё же Матвей отправился на службу, чувствовал себя вполне сносно. Переодевшись в сухое, немного обогревшись дома, он уже воспрял духом. Приятно спасти человека, а не отправить его на эшафот, пусть он и виноват.

Однако уже к вечеру почувствовал себя неважно. Поднялась температура, появился озноб, потом сухой кашель. Ротмистр Коновалов обратил внимание:

— Лицо у тебя красное. Заболел?

— Похоже на то.

— Ступай домой, вызови врача, отлежись. Телефонируй завтра, как и что. Срочных дел у тебя нет, насколько я знаю.

— Так точно.

А дома слабость навалилась. Родители заметили, что сын нездоров, вызвали домашнего врача. Доктор прописал аспирин, травяную настойку от кашля и постельный режим на три дня.

— Завтра к вечеру я вас навещу, — пообещал он.

Доктор был уже в возрасте, седой, бородка клинышком, в пенсне. Ни дать, ни взять — Чехов собственной персоной. Вызов доктора на дом был платной услугой и недешёвой. Но доктор лечил ещё его родителей, да и его самого в бытность мальцом, был лекарем от бога, ему доверяли.

Как ни крепился Матвей, а слёг всерьёз. Ночью метался в полубреду на постели, кашлял. И в итоге не вставал с постели неделю, а потом ещё неделю отсиживался дома из-за слабости. Временами вспоминал спасённую девушку. Как её звали? Вроде Елена. Как она? Было бы обидно узнать, что тяжело болеет, а то и вовсе умерла от лихоманки.

Всё же организм молодой, сильный, не отравленный алкоголем или табаком, выкарабкался Матвей из болезни и домашнего заключения. Уже и февраль на второй половине, ослабли морозы, зато снега навалило изрядно. После каждого снегопада дворники ещё рано утром начинали работать лопатами, метлой, скребком. Дворниками зачастую работали татары, к работе относились добросовестно. Кстати, многие профессии в городе были заняты «своими». Например — официанты в ресторанах либо ивановские, либо тверские. Продавцы ситчика — вологодские, солью торгуют вычегодские.

Два дня сходил на службу, сослуживцы обрадовались. И товарищу рады и полегче, всё же не велика группа Коновалова, а спрос жёсткий. А третий день случился воскресеньем. С утра с родителями в церковь, а потом решил в Обуховскую больницу сходить, навестить «крестницу», как он её назвал.

Сёстры милосердия бравого прапорщика вспомнили.

— Как вы?

— Две недели болел. Мне бы узнать о состоянии девушки, вроде Елена Троицкая.

— А вы сами к ней в палату пройдите, в седьмой она лежит. Тяжело болела, но уже на поправку пошла.

— Можно немного попозже?

— Пожалуйста.

Идти в палату к болящей с пустыми руками нехорошо. Самый изобильный товарами, но и самый дорогой магазин — на Невском, Елисеевский. Этого же купца магазины и в первопрестольной есть. Знать бы ещё, что Елена любит. Уже подойдя к магазину, подосадовал на себя. Вот дурная башка! У сестёр милосердия надо было спросить — а что ей можно?

Шоколада купил, говорят — он силы добавляет и хорош при всех болезнях. А ещё яблок и заморских апельсинов. Продавщица уверила, что из Греции доставлены. Впрочем, Елисеевский магазин был славен качеством, здесь закупались люди состоятельные, знать. Покупки продавщица уложила в лёгкую плетёную корзину. Вышел Матвей на Невский, сел на трамвай, усмехнулся. Со стороны посмотрят, так вроде на свидание собрался, только цветов не хватает. Да и не довезти их сейчас, мороз по ощущениям градусов пять, почернеют лепестки-то.

Вернулся в больницу, пальто снял, ему в гардеробе белую накидку выдали для посетителей. Вроде халата, но без рукавов. Вот и седьмая палата. Постучался, всё же палата женская. Вошёл и замер. Кровати в два ряда и числом два десятка. Со всех на него больные смотрят — к кому посетитель? На женщинах косынки больничные, белые. Слегка растерялся Матвей. Он видел Елену в обстоятельствах критических, да и волосы мокрые, слиплись. Собственно, разглядывать некогда было, жизнь спасать надо было и ей и себе.

— Вы к кому? — обратилась к нему пожилая женщина с ближней койки.

Видимо, такие затруднения испытывал не он один.

— К Троицкой.

— Лена, к тебе ухажёр!

Да никакой он не ухажёр, но всем объяснять не в его правилах. В дальнем углу палаты приподнялась девушка, махнула рукой. Матвей подошёл.

— Вы Елена?

— Да, а вы кто?

— Кто из проруби вас вытаскивал.

Матвей старался говорить тихо, ибо все женщины прислушивались. Женское извечное любопытство. Да ещё в палате скучно. Никаких развлечений, кроме посетителей. Только на тумбочке прикроватной у одной пациентки газета лежит, да у Елены в руках учебник по географии.

В Санкт-Петербурге было десять женских институтов и училищ. Самый престижный — Смольный институт благородных девиц. Первое в России женское учебное высшее образовательное заведение, основанное ещё в 1764 году по указу Екатерины II. Принимали туда дочерей отцов не ниже чином действительного статского советника или армейского полковника на казённый счёт. А за плату и дочерей потомственных дворян. Изучали закон Божий, русскую словесность, иностранные языки — не меньше двух, географию, арифметику, историю, рисование, домоводство, а ещё танцы.

Елизаветинский институт, где училась Елена, классом пониже. Но предметы изучали те же. Основан в 1806 году, обучались дочери купцов, священнослужителей, чиновников средней руки. Плата за обучение триста рублей в год, для рабочих сумма непосильная. Был закрыт большевиками в 1918 году. Впрочем, как и Смольный, Патриотический, Николаевский, Мариинский и прочие. Грамотные женщины большевикам были не нужны.

— Ой, не признала. Спасибо вам за спасение!

— Это вам.

Матвей поставил на прикроватную тумбочку корзину с передачей.

— Поправляйтесь. Простите, раньше навестить не мог, сам простыл.

Матвей в гражданской одежде был — шапку, и пальто в гардероб сдал в обмен на накидку для посетителей. А по костюму не скажешь, к какому сословию он принадлежит.

Для женщин в палате появление посетителя — хоть какое-то развлечение. К тому же пациентка на соседней койке проговорилась:

— А говорила — знакомых в городе нет. Мы и поверили. А у неё вон какой ухажёр-то!

Другая больная вмешалась:

— Авдотья, типун тебе на язык. Ежели бы мужчина ухажёром был, сразу объявился. А этот через две недели.

Ага, стало быть, посетителей не было, значит — не местная, не городская, сразу сделал вывод Матвей. Разговор не клеился. Во-первых, посторонних ушей слишком много, во-вторых, они почти не знакомы и как найти тему, интересную обоим?

— Позвольте навестить вас ещё раз? — спросил Матвей.

— Пожалуйста, воля ваша. Только не хочется вас обременять.

— Желаю быстрого выздоровления всем, — громко сказал Матвей.

— Спасибо! Благодарствуем! — раздался нестройный хор голосов.

Девушка Матвею понравилась. Лицом хороша, не болтлива, пожалуй, даже застенчива. Надо бы продолжить знакомство. В первый раз воспользовался служебным положением в личных целях. Подошёл к сестринскому посту, попросил «скорбный лист» на Троицкую.

— По какому, собственно, праву? — упёрлась сестра милосердия.

Пришлось предъявить жандармский жетон. В блокнот карандашом списал все данные девицы — адрес, год рождения, род занятий и вероисповедание. Да, была такая графа, дабы не накормить мусульманина или иудея пищей не халяльной. Как в дальнейшем оказалось, поступил правильно, дальновидно. Всё же наставления отца и навыки службы уже сказывались.

Потому что уже через несколько дней выехал в командировку в Варшаву. Тамошнее отделение жандармерии задержало эсера-максималиста, разыскиваемого за убийство двух полицейских и чиновника в Царском Селе.

Матвей имел на руках подробное описание преступника и должен был его допросить. Не причастен ли он к акту терроризма? И если подтвердится участие, этапировать его в столицу империи. Командировка, предполагаемая на два — три дня, не считая дороги, затянулась.

Некий Меркушев успел «наследить» ещё и в царстве Польском. Стрелял и ранил воеводу одного из уездов. Трибунал жаждал осудить его на месте и привести приговор в исполнение. Но Матвей имел жёсткий приказ — доставить в случае участия подозреваемого в убийстве в Царском Селе в Санкт-Петербург. Пока начальство созванивалось, да пересылало бумаги, прошла неделя. Медленно, со скрипом, работала государственная машина. Но всё же выехал поездом в столицу. Арестованный при нём в кандалах и двое жандармов из нижних чинов для конвоирования. По специальному документу-требованию Матвею было предоставлено купе на четырёх человек. Пассажирские вагоны тогда не были стандартизированы. Например, купе в вагоне имели два входа. Один с улицы, отдельная дверь в каждое купе, а другой вход из общего коридора. По нему проводник чай разносит, пассажиры в туалет ходят или направляются в вагон-ресторан.

И вот эти две двери в купе сыграли определённую роль в событиях. Это уже после, размышляя, Матвей понял, что нашёлся предатель интересов службы в тюрьме, «слил» информацию об этапировании сообщникам — подельникам Меркушева. Горячие головы из боевой организации сразу решили напасть на конвой и освободить арестанта. Пожалуй, для такой акции перевозка — самая уязвимая цепочка. В тюрьме нападение невозможно — толстые стены, многочисленная охрана. Фактически тюрьма — как крепость. Да многие так и назывались — тюремный замок. При перевозке приговорённого к месту казни и конвойных солдат много и полиции, жандармов в толпе для предотвращения беспорядков.

Через каждые пятьдесят вёрст, а то и чаще, поезд стоял подолгу, не менее получаса, для бункеровки водой. На какой-то из станций подсели боевики. Вскоре темнеть начало, пассажиры стали готовиться ко сну. А что же ещё в вагоне вечером и ночью делать? В каждом купе масляный фонарь на столике стоит, свет даёт скудный. Проводник разнёс по купе обогреватели — раскалённые в угольной печи кирпичи в металлической решётчатой клетке. Такой обогреватель остывал медленно, отдавая тепло половину ночи. Потом проводник менял их на свежий. Всё же из щелей на ходу поддувало и до утра, ежели обогреватель не менять, купе охлаждалось сильно и тонкие одеяла уже не спасали. Арестованный лежал на нижней полке. Его скованные кандалами руки были ещё за эти кандалы верёвкой привязаны к железной ручке, прикрученной к вагонной стенке для удобства господ. В вагонах купе селяне или рабочие не ездили. Купейные вагоны для среднего класса — купцов II гильдии, учителей, врачей, инженеров, офицеров, чиновников от коллегии регистраторов (гражданский чин 14-го класса табели о рангах) до коллежских советников (6-й класс), соответствовал армейскому полковнику. Чины до второго класса путешествовали в вагонах первого класса, а выше чином в отдельных вагонах, где отдельная спальня, столовая, кабинет, отопление водяное, трубное.

Вторую нижнюю полку занимал жандармский нижний чин. Каждые четыре часа он должен был меняться, как и положено караулу. Тот, что бодрствовал на нижней полке, обязан был сидеть, ложиться воспрещалось. Кроме того оружие обязан держать в руке, а не кобуре. Матвей тоже занимал верхнюю полку. Не спалось, придрёмывал. В первый раз он на перевозке заключённого. Обычно отправляют по этапу осуждённых в специальных вагонах, по тридцать шесть человек, с сильной охраной.

Мирное постукивание колёс на стыках рельсов, раскачивание вагона навевали сон, но было некое тревожное чувство опасности. Наверное — интуиция, а скорее всего осознание, что при перевозке арестованного его попытаются освободить. Лежал в мундире, только сняв и повесив на крючок шинель. Да ещё сапоги стянул. Кобура расстегнута, и револьвер в любой момент выхватить можно. Периодически на часы поглядывал. Полночь, луна ярко светит. Ещё час прошёл, второй, третий. В какой-то момент незаметно для себя провалился в сон. И проснулся от лёгкого сквозняка. Дверь в купе со стороны коридора открыта, стоит человек. А жандарм, который на карауле, сидит молча. Хотя по службе не должен был впустить неизвестного в купе. Может быть — это проводник, пришёл обогреватель заменить, потому, как кирпичи остыли? Но на человеке не форменная фуражка и тужурка. К тому же он наклонился и потряс рукой арестанта, а когда тот поднял голову, прикрыл ему рот рукой и прошептал:

— Тсс!

Попытка спасти Меркушева, выкрасть его прямо из-под носа жандармов. Матвей вытянул револьвер из кобуры, стараясь издать как можно меньше шума, даже дыхание задержал. Неизвестный почувствовал опасность, стал поворачиваться. У него преимущество, он стоит, а Матвей лежит на полке и стеснён в действиях. Потому рисковать не стал, сразу выстрелил неизвестному в лицо. Тот кулём упал на пол. Матвей спрыгнул с полки вниз. Как хорошо, что «наган» у него офицерский, с самовзводом. То есть курок взводить перед выстрелом не надо, жми на спусковой крючок. У солдатского варианта, который подешевле и попроще по конструкции, курок надо взводить перед каждым выстрелом. Арестант уже сел на полке. Он бы вскочил, ударил Матвея, да руки в кандалах привязаны верёвкой к скобе. Матвей обернулся за спину. А нижний жандармский чин сидит, из груди торчит рукоять ножа. И на верхней полке второй жандарм убит и тоже ножом. Двое стражей империи уже жизни отдали за арестанта.

Злость и ярость взыграли, выстрелил Меркушеву в грудь дважды, чтобы наверняка. В вагоне от грохота выстрелов пассажиры проснулись, визг женский, крики. Матвей сапоги натянул, побежал по коридору к проводнику. Только от него помощи не будет, ибо сам убит и тоже ножом. Из раны на форменном кителе уже порядочная лужа крови натекла, чёрной при скудном освещении. Наиболее смелые мужчины открыли двери в свои купе, спрашивают, что случилось. А Матвей даже предположительно не знал, к какой станции подъезжают. При первой же остановке надо бежать к дежурному по станции с приказом отцепить вагон с убитыми, вызвать жандармов. И хорошо бы пассажиров отправить с этим же поездом. Вероятно, свободные места найдутся.

Матвей вернулся в купе, обыскал карманы убитого неизвестного. Из находок только один железнодорожный ключ — треугольник, открывающий двери вагонов. Заранее готовился убийца! Какие-то секунды отделяли самого Матвея от гибели. Сейчас лежал бы на полке с ножом в сердце. А убийца и арестант спрыгнули бы из вагона, и ищи-свищи их.

Поезд стал замедлять ход, показались огни какого-то городка. Зашипел воздух в тормозной системе, поезд стал притормаживать. Когда мимо поехал перрон, а потом вокзал, Матвей прочитал вывеску — «Брест-Литовск». Открыл дверь купе, выходящую на ступеньки, и спрыгнул на перрон, поезд уже катился медленно.

Матвей побежал сначала к дежурному железнодорожному начальству, предъявил жетон. Да, собственно, это и не требовалось, по форме сразу понятно.

— В шестом вагоне чрезвычайное происшествие, требую отцепить вагон от поезда, а пассажиров из вагона пересадить на свободные места в других вагонах.

Дежурный за голову схватился. Паровоз на станции один, который привёл состав и сейчас он бункеруется водой, придётся его использовать на маневровых работах. Сорвётся график движения поездов, который соблюдался неукоснительно. По прибытию или отправлению поездов можно было сверять часы. Собственно, каждому машинисту выдавались для работы казённые карманные часы и паровозная бригада за временем следила. Но это уже не забота Матвея. Дежурный начал крутить ручку телефона, а Матвей уже быстрым шагом к жандармскому посту. На железной дороге есть жандармские отделения, от трёх до пятнадцати человек, обслуживающих участок железной дороги в плане охраны от террористов и прочих проявлений государственных преступлений.

Когда Матвей вошёл в помещение поста, жандармский фельдфебель дремал за столом.

— Подъём! — гаркнул Матвей. — Срочно вызвать начальника отделения, судебного врача и пару подвод! В шестом вагоне прибывшего поезда массовое убийство, в том числе двух жандармских чинов!

Фельдфебель вскочил, потёр лицо ладонями, схватился за трубку телефона. Убийство жандармов — это нападение на власть, преступление серьёзное, политическое, расшатывающее устои самодержавия.

Матвей уже побежал к вагону. Он должен обеспечить охрану места преступления. Слава богу, никто посторонний не зашёл в купе. Матвей забрал оружие убитых жандармов, определил их по карманам, начал осмотр на протокол. В портфеле у него всегда листы чистой бумаги, бланки документации. Свет от масляного светильника слабый, да ещё прицепили к составу паровоз, который начал делать манёвры — вперёд — назад, пока вагон отцеплял. В вагоне суета, шум. Железнодорожники переводили пассажиров в другие вагоны. Спешка, суета, поезд и так уже выбился из расписания. Матвей вздохнул обречённо. Ему придётся задержаться на станции на несколько часов как минимум.

Вагон быстро опустел, а вскоре раздался гудок паровоза и мимо Матвея проплыл поезд на Санкт-Петербург. С завистью он смотрел на освещённые окна вагонов. Люди сейчас снова спать лягут.

В вагон зашли два жандарма железнодорожного отделения, с ними человек в штатском и с саквояжем в руке, судебный врач. Матвей рассказал всё подробно, особенно свои действия. Судебный врач занимался убитыми. Потом слово в слово показания под запись. Оружие убитых жандармов вручил железнодорожным коллегам. Прапорщик сразу стволы понюхал, порохом не пахло, значит в прошедшие двое-трое суток из револьверов не стреляли. После даже одного выстрела запах стойко держится минимум сутки — двое. После извинений прапорщик попросил для осмотра револьвер Матвея. Ствол понюхал, посчитал стреляные гильзы в барабане револьвера, внёс в протокол.

В общем, задержался Матвей в Брест-Литовске ещё на сутки. Вернулся в столицу в общем вагоне через неделю после отъезда, обросший и голодный. Первым делом себя в порядок привёл, потом на службу отправился. А в Охранном отделении уже в курсе происшедших событий. Матвей изложил события начальнику устно, потом протокол на стол положил.

— Всё правильно сделал, Матвей Павлович, действия одобряю.

После опасной командировки Матвей получил два дня выходных. Решил в больницу наведаться. Купил в Елисеевском магазине шоколадных конфет Бабаевской фабрики, яблок и отправился в больницу. Понравилась ему девушка, которую спас, вытащил из полыньи, хотелось бы продолжить знакомство. Другой вопрос — понравился ли он ей? На службе Матвей был занят сильно, временами сил хватало дойти до дома, поужинать и рухнуть в постель. Времени на балы или другие увеселительные заведения, где можно было познакомиться с девушкой, просто не было.

Прошёл в больницу, снял пальто и шапку, получив накидку для посетителей, прошёл в палату. И здесь его ждал сюрприз. На кровати пожилая женщина с перевязанной рукой.

— А где…?

Матвей растерялся. Ответила соседка, он запомнил её по прошлому посещению.

— Опоздал, милок! Выписалась твоя зазноба по выздоровлению. Надо же, тебе не сообщила?

Расстроился Матвей, но вида не подал, корзинку с яблоками и конфетами соседке по палате вручил.

— Желаю выздоровления!

— Ой, спасибо, милок! Дай тебе Бог удачи! А девку не упускай! Скромница и собой хороша.

Переоделся Матвей, вышел на улицу. После больничного воздуха, пропитанного запахом лекарств, крови, гноя и ещё чего-то непонятного, наверное — боли, страданий, воздух показался чистым, свежим, несмотря на лёгкий запах сгоревших в печах горожан дров. Вспомнил, что делал записи в блокноте. И адрес её есть и место учёбы. Но идти домой без приглашения — признак дурных манер. Не зря же поговорку придумали — «непрошеный гость хуже татарина». Единственный вариант увидеться, это у места учёбы, ежели подойти к началу занятий. День для всех сегодня будничный, рабочий, можно сходить. Тем более недалеко, на тринадцатой линии Васильевского острова.

Приняв решение, бодро зашагал. И очень вовремя. Ибо, когда уже на ступени взошёл, распахнулась дверь и из здания стали выходить курсистки. Много, так что пришлось остановиться, пропустить. Курсистки глазами постреливали в сторону молодого человека. Высок, строен, подтянут, чисто побрит и коротко пострижен, что выдавало в нём человека аккуратного, лицом пригож, хоть и не красавец писаный. Да для мужчины внешняя красота не главное.

Елена вышла, вместе с подружками, оживлённо разговаривая. Увидев Матвея, замолчала, покраснела, замешкалась. После секундной заминки подошла.

— Добрый день, — прищёлкнул каблуками Матвей.

Привычка офицеров, как в армии, так и в гвардии, жандармерии, но не флотских.

— Здравствуйте. Осмелюсь спросить — вы не меня ждёте?

— Именно вас, прекрасная Елена!

Девушка повернулась к подругам.

— Девочки, вы идите, меня не ждите.

А подруги Матвея откровенно разглядывали. Завтра наверняка устроят допрос — кто такой? Женский пол очень любопытный, особенно если дело касалось мужчин.

— Вы по делу? — спросила курсистка.

— Нет, вас хотел увидеть. Пришёл в больницу, а вас уже выписали, пришлось к институту идти.

Видимо, слова Матвея Елене понравились. Каждая девушка желает быть привлекательной для мужского пола, это природа говорит.

— Вы голодны? — спросил Матвей.

— Перекусить бы не отказалась.

— Тогда в ресторан! У меня сегодня нерабочий день, могу себе позволить.

— Мне неудобно. Всё-таки мы так мало знакомы.

— Бросьте. После проруби мы уже как родственники, пока дальние.

— Ну, раз так!

Елена пожала плечами. Всё-таки условности существовали, и девушка их придерживалась.

Пошли пешком, хотя можно было проехать на конке или нанять пролётку. Но там посторонний человек, не поговоришь. Да и идёт конка медленно, влекомая парой лошадей. Электрический трамвай в Санкт-Петербурге появится лишь 29 сентября 1907 года, через полгода. А пешком пройтись в удовольствие для молодых. Дошли до «Медведя», был такой ресторан на Невском. Туда в свою бытность по службе и отец Матвея захаживал и сыну порекомендовал. Кухня отменная и прислуга вышколенная. Матвей заказал копчёную белорыбицу, как называли тогда осетра, кашу по-гурьевски, горячий шоколад, новомодное питьё. Сытно, вкусно и недорого. Елена после занятий, проголодалась, а Матвей отсутствием аппетита никогда не страдал. Вином не баловался и девушке не предлагал, зачем дурманить голову? Да и был бы повод — торжество какое-либо. Родители к спиртному и табаку относились отрицательно, и Матвей от них перенял здоровый образ жизни. После ресторана отправились в синематограф, тем более недалеко, на Невском проспекте, 46. Там с мая 1896 года открылся первый постоянный кинотеатр. Сеансы продолжались по тридцать минут, да ещё с перерывом. Первоначально все фильмы были французского производства — Братьев Поте или студии Гомон, как и киноаппаратура. Успех у синематографа в России был большим. В 1908 году в стране уже на постоянной основе насчитывалось 1200 кинотеатров, да ещё и кинопередвижки. В 1908 году вышли первые отечественные фильмы — 8 штук, а в 1909 году — уже 23. Причём у зрителей отечественное кино вызывало бурный интерес, даже документальное, вроде «Государь на молебне». Даже киностудии появились, как «Дом Ханжонкова», и другие.

Матвей уже был на сеансах кино, но до сих пор немые и чёрно-белые фильмы производили сильное впечатление, такие как «Прибытие поезда». Те посетители, кто смотрел коротенький фильм впервые, кричали от испуга или вскакивали и убегали. Елена в синематограф ходила в Петербурге пару раз и была в восторге. В общем, день прошёл живенько. Главное для Матвея — успел поговорить, понять — достаточно ли умна, развита, воспитана. Внешняя привлекательность и красота не заменят ума. С красивым человеком, но тупым — скучно уже через пять минут. Матвей проводил девушку до дома, уговорились встретиться в воскресенье, после заутрени. И Матвей был человеком верующим, хоть и без фанатизма, и Елена. Этим Матвей поинтересовался в числе первых вопросов. Ибо, если отношения зайдут далеко и захочется жениться, командование не даст разрешения на бракосочетание с женщиной иной веры — иудейской, мусульманской. Ежели католичка или протестантка, одним словом христианка, то обязательно перейти в православие. После подачи рапорта о разрешении жениться и сведений об избраннице следует проверка по всем учётам. Жена вполне может повлиять на мировоззрение мужа или случайно узнать сведения, составляющие государственную тайну.

Женщина присягу не давала и может тайну рассказать соседке. Утечка важной информации может выйти боком её носителю. Сколько случаев знает мир, когда спецслужбы специально подставляли женщин в качестве любовниц дипломатам, офицерам, чиновникам высокого ранга. В «медовую ловушку» регулярно попадали представители всех государств, особенно промышленно развитых. Спецслужбам интересны не только военные, но и промышленные и государственные секреты. Не зря говорят — кто владеет информацией, тот владеет миром.

Так что разрешение командира на брак — не пустая придирка или прихоть. Даже судимость в семье избранницы — отца, брата, может повлиять на принятое решение. Причём касалось это всех мужчин в погонах — гвардии, армии, полиции, жандармерии, чиновников важных министерств.

Да и захотел бы Матвей видеться с девушкой чаще, ничего не получилось бы — интересы службы превыше всего. Видимо, решительные и правильные действия Матвея в поезде произвели на начальство впечатление. Ибо дав прапорщику отдышаться, отдохнуть, его командировали в Парижское бюро с важными документами. Французский язык Матвей знал сносно. Говорил, но писал с ошибками. Не очень-то хотелось ему ехать в чужую страну, да в одиночку. Другая страна — другие законы, правила. Вот случись нападение, возжелай революционеры на него напасть, отобрать документы, имеет ли он право применять оружие? И таких законов много.

Как это часто случается, командировка получилась внезапной. Вызвали к начальнику Охранного отделения, зачитали приказ, вручили заграничный паспорт и разрешение на выезд. А ещё Матвей получил командировочные — в рублях и франках, билет на поезд. Отправление утром с Варшавского вокзала экспрессом. Так что времени собраться — вечер и ночь. Матвей мысленно поблагодарил отца за то, что заставил учить французский. К языкам Матвей способности не проявлял. Кому-то языки давались легко, даже по два-три учили. Матвея больше техника интересовала, точная механика.

Да сколько нового появилось — аэропланы, дирижабли, телефон, синематограф. И всё хотелось изучить, понять — как работает, на каких принципах. И в артиллерийское училище пошёл с удовольствием. Поговорку не зря придумали армейские острословы. «Умный в артиллерии, храбрый в кавалерии, пьяница на флоте, а дурак в пехоте».

Дежурный саквояж для выездов всегда наготове — запасное бельё, бритва, пачка галет. Положил ещё в саквояж небольшой русско-французский словарь. Отца предупредил, что на неделю уезжает в Париж, а вот Елену не успел. Утром заехал на службу, забрал под роспись в журнале в секретной части небольшой, но увесистый пакет, завёрнутый в плотную крафт-бумагу и обклеенный узкими бумажными полосками с печатями. Вскрыть пакет, не нарушив эти полоски-контрольки невозможно. Пакет удалось уложить в саквояж и теперь он не привлекал внимание. На служебной пролётке на Варшавский вокзал, что на Обводном канале.

На перроне уже народ у вагонов. Дамы наряжены, господа в костюмах, шляпах. Матвей был в гражданской одежде. Было бы нелепо ехать в чужое государство в жандармской форме. Только привлекать к себе ненужное внимание.

Вагон ещё полупустой, Матвей расположился в купе, снял пальто.

Вот чем неудобен револьвер, так это тем, что барабан выступает, и куда бы его ни определил — за поясной ремень или в карман пиджака, опытный глаз сразу определит наличие оружия. Посетовал на себя. Мог бы в «оружейке» взять на время небольшой пистолет, плоский, вроде «браунинга».

Купе на двоих, с мягкими спальными местами. За несколько минут до отхода в купе сел второй пассажир — солидного вида господин. Усы набриолинены, пальто из английского твида, трость с позолоченным навершием. Чтобы окружающие сразу видели — состоятельный человек. То ли купец I гильдии, то ли промышленник удачливый, определил для себя Матвей. Пассажир поздоровался, сел, развернул газету «Петербургские ведомости» и молча читал, пока проводник не начал разносить чай. Чай на железной дороге традиционно в мельхиоровых подстаканниках, хорошего качества. К чаю на выбор печенье, конфеты.

На обед пошёл в вагон-ресторан. Пришлось брать с собой саквояж. Пакет с документами в купе с неизвестным попутчиком не оставишь. Отобедал солянкой, котлетой по-киевски, не спеша выпил стакан чая.

А вернулся, господин окинул его неприязненным взглядом.

— Вот уж не думал, что меня могут принять за вора.

Шпилька в адрес Матвея из-за саквояжа.

— Простите великодушно, в саквояже важные документы, и оставить их на человека незнакомого не положено по инструкции.

— Служивый? — догадался господин.

— Точно так-с!

— Ох уж эти военные секреты!

Но всё же обижаться перестал.

За двое суток добрались до Варшавы, там пересадку в поезд с узкой европейской колеёй. Границу Польши с Германией пересёк легко. Пограничник мельком глянул в паспорт и вернул. Так же и на границе с Францией. А вот уже в самом городе знание языка пригодилось. По крайней мере, с извозчиком объясниться удалось. В Парижском бюро его уже ждали, получили несколько дней назад телеграмму о прибытии курьера. Видимо, документы важные, раз пересылку не доверили обычной почте. Да и нижнего чина с ними не пошлёшь, знание языка потребно и уровень образования.

Встретили радушно, выдали расписку в получении. Выставили угощение — чай и круассаны. Матвей про них слышал, но никогда не пробовал. Понравились. А потом попросили рассказать об обстановке. Во французских и прочих европейских газетах о ситуации в России писали скупо, а если и была статья, так в чёрном ключе. Де плохо в монархии, бунты и убийства, дела с империей лучше не вести. Разговор получился обстоятельным.

Всё, что знал о партиях, боевых организациях, общей ситуации — рассказал. Сотрудники бюро бывали в России только в отпусках, да читали о ситуации в присылаемых документах — скупо, сухо, казённым языком. И послушать сотрудника, работающего «на земле», было интересно.

И Матвей пользу от поездки получил. Кто-то из информаторов-эмигрантов сообщил, что в Лондоне готовится к открытию пятый съезд РСДРП, кстати — последний совместный для большевиков и меньшевиков. А ещё показали фото и справочные данные на революционеров, проживающих в Европе. Матвей тогда увидел впервые в числе других Ульянова Владимира, внешне неприметного. В числе особых примет — небольшой рост, картавость, намечающаяся лысина. Знал бы тогда, что перед ним данные на главного возмутителя, обратил пристальное внимание. Впрочем, им ещё доведётся встретиться лично.

Несколько дней, пока готовились документы к отправке в Россию, которые должен был забрать Матвей, выдались свободными. Матвей на трамвае по городу поездил, пешком побродил. Попробовал жареных каштанов, что продавались на улице, а в кафе — устриц. Ни то, ни другое не понравилось, не для русского вкуса. У каждой нации свои вкусовые предпочтения и, пожалуй, германцы нам ближе. Уж баварские колбаски с тушёной капустой предпочтительнее жареных лягушачьих лапок.

Но в Париже было что посмотреть. По совету отца целый день провёл в Лувре, и был потрясён картинами да Винчи, Рафаэля, Тициана. На второй день осмотрел вблизи Эйфелеву башню, этот символ Парижа. С её высотой в 324 метра она была видна со всех уголков французской столицы. Прокатился на метро, которого в России не было. А в Париже к 1907 году метро имело 4 линии. И метро Матвею не понравилось. Темновато, шумно, одно достоинство — быстро.

Вечером даже успел сходить в кабаре «Мулен Руж». Кухня хорошая, но дорого, а когда начались танцы — так сплошное непотребство. Женщины задирают юбки, поднимают ноги высоко, что не позволяют себе даже питерские проститутки.

Впечатлений набрал ярких и много, но не все положительные. И уж в России видеть многое Матвей не хотел.

К тому же и недостатки в работе Парижского бюро видел. Перво-наперво работа с информаторами предполагает скрытность. А какие тайны можно сохранить, если бюро расположено на первом этаже Российского посольства на Рю де Гренель, 79? В Париже французских спецслужб хватает и иностранные работают. Стоит им установить наблюдение, как за полгода можно выявить всех информаторов. Кроме того, за революционерами в эмиграции наняли наблюдать французов — Барлэ, Росси, Бинта, Рионе. Деньги они любили, а службу исполняли спустя рукава.

Одно время Парижским бюро руководил П. И. Рачковский, ученик П. Г. Судейкина, бывшего начальника Третьего отделения, убитого революционерами на конспиративной квартире. Рачковский весь был в учителя — хитрый, умный, честолюбивый, жестокий и без принципов. Работа в бюро его привлекала солидным финансированием, причём практически бесконтрольным. Его сменил в 1905 году Гартинг Аркадий Михайлович. В свою очередь протеже и ученик Рачковского. Тоже служебным рвением не отличался. И только в ноябре 1909 года Гартинга сменил статский советник А. А. Красильников. Вот кто наладил работу. Оперативной работой при нём занимался подполковник В. Э. Эрхардт, слежкой за революционерами занималась частная «Розыскная контора Биттара-Монена», вполне профессиональная. И только тогда III отделение жандармерии стало получать полные и достоверные данные о перемещениях и контактах видных деятелей революционного движения.

Матвей получил с утра пакет с документами, довольно небольшого объёма. Назад волен был добираться поездом или морем, на пароходе. И решил морем. Весна, лёд уже растаял, Балтика должна быть спокойной. Штормит осенью и зимой, вода тогда свинцово-серая.

До морского побережья добрался к вечеру и удачно попал на пароход, идущий до Санкт-Петербурга. На корабле и каюта побольше, чем в тесном железнодорожном купе, и кухня ресторанная лучше, даже по вечерам оркестр играет, танцы для желающих. Сам не танцевал, постоял в сторонке, поглазел. Каюта на одного, но не люкс. Зато запирается на ключ и с саквояжем бродить по пароходу не надо.

Вечером, полный впечатлений от первых суток на пароходе, шёл к себе в каюту. Повернул по коридору за угол, а какой-то тип пытается открыть дверь его каюты. Матвей сначала подумал, что ошибся и каюта соседняя. Напустив на лицо безразличный вид, прошагал мимо. Нет, не ошибся, каюта его, двести двенадцатая. А замок уже щёлкнул, отпираясь. Секунда и неизвестный зайдёт в каюту. Вор это или террорист, который действовал по наводке? Размышлять было некогда, если неизвестный доберётся до пакета и вскроет, Матвею придётся писать объяснительную. И всё равно получится, что не уберёг пакет. Такие проколы кончаются позорным увольнением. И потом даже в полицию не возьмут. Неумёхи или неудачники ни одной службе не нужны. Крах карьеры, крах судьбы. Всё это в голове за секунду промелькнуло. Толкнул дверь, довольно сильно. Мужчина покачнулся, потерял равновесие, но удержался на ногах. Повернулся к Матвею.

— Ты чего же…

Не договорил. По первым словам Матвей понял — русак перед ним. Не французский или бельгийский воришка, а наверняка революционер. Неужели выследил, вёл от посольства? Матвей проверялся и хвоста за собой не видел. Потому, полный злобы, ненависти, ударил незнакомца ребром ладони в кадык, как учили на борьбе джиу-джитсу. Мужчина захрипел, зашатался. В коридоре послышались голоса, и Матвей закрыл дверь, повернул защёлку. Неизвестный посинел, кашлянул, протянул к Матвею руку, покачнулся и осел на ковёр. Несколько судорожных всхлипов и он замер. Умер? Или притворяется. Но грудная клетка неподвижна. Матвей попытался прощупать пульс и не обнаружил биение сосуда. Чёрт! Как некстати! А впрочем… Свидетелей в коридоре не было, и если избавиться от трупа, то неприятностей можно избежать. Матвей начал обыскивать одежду убитого. Во внутреннем кармане пиджака обнаружил паспорт, развернул, сравнил фото. Да, паспорт убитого. Некий Савицкий Марек Юзефович. Поляк? Ещё в карманах были деньги, целая пачка франков и немного английских фунтов. И письмо. Паспорт Матвей вернул в пиджак убитого. В брючном кармане два ключа. Один от каюты номер четыреста три, а другой без номера. Матвей сравнил его со своим. Хм, да это просто ключ-вездеход. Такие делают стюардам, они способны открыть любую дверь. Этот ключ Матвей оставил себе. Теперь надо решить, как избавиться от тела. Прикинул размер иллюминатора. Пожалуй — пройдёт. Открутил барашек, откинул в сторону стекло. Иллюминатор круглый. Высунул голову, осмотрелся. Внизу, метрах в десяти, вода. Поворот головы влево-вправо, любопытных не наблюдается. Над его иллюминатором прогулочной палубы нет. Чёрт, упущение! Надо было днём проверить, что над его каютой. Теперь уже поздно. Поднатужился, приподнял тело. Вроде мужчина не крупный, но широкий в кости и тяжёлый. Кое-как, с трудом, удалось поднять и сунуть в иллюминатор верхнюю часть тела, потом легче, поднял ноги и труп вывалился сам. Всплеск, почти неслышный за гулом работающих машин. Снова высунул голову. Тела не видно, темно. И никто не кричит «Человек за бортом!». Стало быть, избавление от тела прошло незамеченным, тьфу-тьфу!

Теперь можно зажечь верхний свет. Пароход свежей постройки, уже есть электрическое освещение. При его свете уселся за стол, развернул письмо, прочёл. Ничего необычного, ничего политического, просьба по прибытии зайти к некоей Вере Васильевне. И подпись — Л. Красин. Вот подпись и зацепка. Красин — это же главный снабженец фракции большевиков из РСДРП! Значит, не воришка убитый был, а революционер-социалист, идейный враг самодержавия. И Матвею не за что себя казнить, пусть и морально. Одним врагом империи стало меньше.

Не сказать, что переживал сильно, но всё же спал беспокойно. Служба специфическая, слабаки на ней долго не задерживаются. Милорды в белых перчатках в Охранном отделении не приживаются.

Всё же беспокойство было. Пассажир пропал, для команды это чрезвычайное происшествие, будут искать. Утром, уже при дневном свете, осмотрел каюту. Никаких следов борьбы, крови, беспорядка. Поправил ковёр, даже носовым платком вытер иллюминатор. Умылся, побрился и отправился завтракать. Есть не хотелось, но он должен вести себя обыденно, чтобы исчезновение пассажира не связали с его отсутствием на завтраке. Впрочем, исчезновение заметят позже, не ранее полудня. Вдруг загулял человек, всё же мужчина молодой. В карты играет в компании таких же игроков в каюте или приятно проводит время в постели прелестной обольстительницы?

Решил до обеда из каюты не выходить. Около полудня в дверь постучал стюард, спросил разрешения войти. Вошёл, спросил, не надо ли освежить или пополнить напитки в небольшом баре. А сам глазами по каюте зырк-зырк. Нет ли посторонних?

В столичном порту полно встречающих пароход, духовой оркестр играет. Не иначе, как на корабле важная персона прибыла. Матвей дождался, пока схлынет народ и освободится трап, сошёл на причал. Первым делом нанял пролётку и в Охранное отделение, доставить пакет. Сдал дежурному офицеру под роспись, доложился о прибытии начальнику — Александр Васильевич рад возвращению. Не так много в III отделении сотрудников, нагрузка откомандированных ложится на оставшихся. Получил два дня отдыха, да за ними ещё воскресенье. Заскочил домой — саквояж оставить, с родителями поздороваться. Если не задержится, то вполне можно успеть к окончанию занятий Елены в Елисаветинском институте.

Да быстро не получилось. Маман усадила за стол отобедать, а папенька живо интересоваться стал, как показался Матвею Париж? Пока про Лувр да Эйфелеву башню рассказывал, к концу занятий Елены опоздал.

Потом разговоры перешли на служебные дела. Матвей упомянул Гартинга.

— Это какой? Аркадий Михайлович? Пышные усы, бакенбарды?

— Именно так.

— Встречался я как-то с этой компанией. Судейкин, ученик его и последователь Рачковский, да Гартинг. Как на подбор, один к одному — изворотливые, хитрые, честолюбивые, но в первую очередь заботятся о своём положении и мошне, а не о деле.

— Мы общались всего несколько минут, и представление о нём я не успел составить.

— И слава богу! Такие люди только вредят службе. Отдыхай. Небось — соскучился по дому?

Павел сыну никогда не говорил о том, что он из другого времени, не каждая психика это может выдержать. Иногда хотелось рассказать о будущем империи, о технических новинках. Но заставлял себя молчать. Но был один момент, Павел знал, что Ленин, этот главный смутьян, будет прятаться в Разливе. Вот тут бы Матвею не просто арестовать революционера, а пристрелить. Тогда ход истории пойдёт по другому пути. Хотелось бы верить, что Россия так и останется монархией, не пройдёт через бойню гражданской войны, голодомора, репрессий тридцать седьмого года. Работящий её народ не заслужил горькой участи. Ведь миллионы погибли, эмигрировали в Европу или Китай. Самый цвет нации — молодые, активные друг в друга стреляли. А сколько учёных и конструкторов уехало, составив затем честь открытий и изобретений стране, их приютившей!

Не спеша в разговорах подводил сына к осознанию важности его службы и зловредности для страны партий, течений и обществ. Если революционер в руках держит бомбу или оружие — убей без жалости, потому как террорист бросит бомбу в чиновника, а при взрыве погибнут десятки безвинных людей. Убей — и одним злом станет меньше! Ещё не время устраивать охоту на большевистских вождей, на Ленина, Троцкого, Рыкова и Красина, да на того же Джугашвили, взявшего псевдоним Сталин.

До серьёзных событий в империи всего ничего, через семь лет Первая мировая война, а через десять февральская революция, когда отречётся император, потом большевистский переворот. Большевики тогда подняли власть, которая буквально лежала бесхозной, причём в отдельно взятом городе. Другие города империи, та же Москва, ещё долго жили по старорежимному порядку.

И сыну Павел внушал, что главные смутьяны — большевики, их фракция в РСДРП. Уголовник для страны не опасен. Сворует, в худшем случае убьёт. А революционеры в одиночку не действуют и опасны для любой власти, потому что подрывают её основы.

Матвей выспался, помылся в ванной, почувствовал себя комфортно. Так хорошо и спокойно, как дома, не бывает и в лучшей гостинице или в гостях у приятеля. Приятели у Матвея были, один — Трофим, ещё с артиллерийского училища. Тоже прапорщик, командир огневого взвода. Другой уже из жандармерии, Максим. Без друзей человеку плохо. Иногда посоветоваться, за жизнь поговорить. Не все темы, особенно любовные, можно обсудить с родителями. В отце Матвей души не чаял. Он и родитель, и учитель, и по службе наставник. Редко так совпадает.

А с утра, чисто выбритый, с небольшим подарком в кармане, уже на Васильевском острове, тринадцатой линии, у Елисаветинского института. Девушки поодиночке и группами в учебное заведение торопятся. Высмотрел Матвей Елену, подошёл, поздоровался. А та в сторону обиженно смотрит, обиделась.

— Прости, срочно в командировку отправили. Предупредить не успел, вину осознаю, а чтобы загладить — вот!

Матвей в Париже купил духи. Флакон небольшой, изящный, а запах! Девушки любопытны по природе. Елена подарок взяла, повертела в руках, а как понюхала, сердце растаяло.

— Это же французские!

— А то!

— Серьёзных денег стоят! Зачем ты тратился?

А сама довольна подарком. А уже поток учениц иссякает, с минуты на минуту занятия начнутся.

— Ой, некогда, бежать надо.

— Можно, я после занятий встречу?

— Можно. Только не на ступеньках. Давай вон там, на углу, на лавочке?

— В два часа пополудни?

— Да.

А сама торопится ко входу. Уже и звонок прозвенел. Матвей себя похвалил за предусмотрительность. С подарком это он хорошо придумал. К приятелям идти смысла нет, оба на службе, только мешать. Матвей в гражданской одежде, чтобы не привлекать внимание девушек. Ученицы в массе своей купеческие дочери или мелких чиновников. К жандармам относятся лояльно, в отличие от студентов университетов. Вот где зараза вольнодумства! Молодёжь более внушаема и не так ценит стабильность, их легче сбить с истинного пути, внушить ложные ценности и цели, вовлечь в революционные кружки и партии. И собой они жертвовать готовы во имя этих целей. Человека среднего возраста, с семьёй и детьми, вовлечь в опасные занятия сложнее, они более ответственны. Идеологи и вожди революционных движений об этом знают. Молодёжь всегда готова ниспровергать с пьедестала любые авторитеты, хотя бы ради самоутверждения. Для взрослых людей это уже пройденный этап, приобрели опыт, набили шишки.

Матвей решил прогуляться по городу. Петербург он любил. Здесь родился, учился, служил. Был в других городах, но тянуло всегда сюда. Есть у Петербурга особое обаяние, чего нет в суетной Москве и даже Париже.

В Петербурге центр — это Невский проспект от Дворцовой площади до Александро-Невской лавры. Здесь даже в будни многолюдно. Народ по магазинам ходит — Елисеевскому, Гостиному двору, целому ряду книжных магазинов. Многолюдье Матвей не любил, перейдя Дворцовый мост, повернул налево, к Вознесенскому проспекту, к Исаакию.

После заморского странствия, да ещё и смертоубийства, надо очиститься, грех замолить. Свечки поставил, помолился. Храм старый, намоленный, в нём особая аура, благодать. Да, грешник Матвей, кровь на нём есть. Но никогда руку на безвинного не поднимал, а уничтожал только врагов империи, у кого оружие в руках или бомба, кто его страну развалить, разодрать в клочья хочет. Ну, свергнут они царя, кто встанет во главе? Какой строй будет? Как будет жить страна? Не дают ответа партии. Все революционеры призывают к свержению самодержавия, но что будет потом?

В итоге большевики обещали много. Рабочим заводы, крестьянам землю. Люди поверили, пошли за говорунами. В итоге получился великий обман. Землю селянам не дали, как и рабочим заводы, а устроили гражданскую войну, когда брат на брата шёл.

Когда Ленин умер, Сталин быстро физически убрал конкурентов — Зиновьева, Рыкова, Троцкого и многих других. И сам правил жестоко. Пролитая кровь безвинных его не останавливала. Для Сталина примером был Иван Грозный, однако — царь поменьше масштабом получился. В синодике о поминании усопших полторы тысячи человек числится, а при усатом грузине — на десятки и сотни тысяч. И синодика не было, поскольку церкви закрыли или взорвали, а священников расстреляли или отправили в лагеря для исправления, как служителей «опиума для народа», по выражению Ленина.

А русский человек не столько по закону жить хочет, а по справедливости. Эту особенность русского характера идеологи революционных движений учли! При агитации напирали на обиды, реальные и мнимые.

Матвей после Исаакиевского собора по улицам прошёлся. Питерский воздух — он особый, с запахом моря и залива. К Елисаветинскому институту почти вовремя подошёл, через четверть часа из дверей стали девушки выходить. Матвей дождался Елену. Она сама к нему подошла, к углу улицы, как уговаривались. Матвей вскочил с лавки.

— Куда пойдём? — спросил он.

— Мне всё равно, как скажешь.

— Кушать хочешь?

— Не откажусь.

Зашли в небольшой ресторанчик. Уютно, кухня русская. В ресторанах в центре города больше на заморские блюда перешли, пресыщенная публика на них быстрее ведётся. Матвей заказал суточные щи, да ростбиф, да расстегаи с рыбой с чаем. Всё с пылу — с жару, запах просто сногсшибательный. Оба молодые, аппетит хороший, съели быстро. Уходить не хотелось. Видимо, по вечерам и в выходные дни в ресторации музыканты играли. В углу пианино, на стене рядом гитара висит. Матвей официанта спросил — можно ли на гитаре сыграть? Получив согласие, поднялся, взял гитару, слегка прошёлся по струнам — настроена ли? Сел на стул. В зале публики мало, две парочки да Елена. Два часа пополудни, рабочий день, откуда народу взяться? Ближе к вечеру подойдут. Было бы публики много, Матвей наверняка не отважился. Заиграл одну из любимых своего папеньки.

Не знал он, что песню написал Меладзе сто лет спустя. Слова и музыка ему нравились, исполнил с чувством. Увлёкся, по сторонам не смотрел. Закончил петь и получил аплодисменты. Аплодировали все — публика, официанты, повара, вышедшие из кухни. Смутился Матвей. Сотрудники Охранного отделения привыкли к скрытности, а сейчас ангажемент. Поклонился людям за оценку своих способностей. Так ведь накатило. Ещё одну песню спел.

«Ой, то не вечер, то не вечер…»

И опять аплодисменты сорвал. Повесил гитару на стену, вернулся к столику с Еленой. Почти сразу подошёл господин, как понял Матвей — управляющий заведением.

— Простите за беспокойство, сударь. Не желаете ли по вечерам концерты для публики давать? Не задаром, понятно. А ещё ужин за счёт заведения.

— Я подумаю, — не стал огорчать отказом управляющего Матвей.

Жандармским офицерам, впрочем, как и другим — в армии, флоте, гвардии, полиции — воспрещалась категорически подработка на стороне в любом статусе.

— Тогда вашей даме угощение за счёт заведения.

Управляющий щёлкнул пальцами, официант принёс блюдце с пирожным и чашечку новомодного кофею.

— Приятного аппетита! — откланялся управляющий.

— Не знала, что у тебя талант, — сделала глоток Елена.

— Да какой талант, о чём ты! — Матвею было неловко.

Получалось — прилюдно хотел блеснуть способностями, чтобы произвести впечатление. Но добился результата. Причём — даже осязаемого — кофе и пирожное. Владение инструментом, наличие слуха и голоса всегда повышали статус владельца.

— М-м-м! Вкусно как!

Елена вздохнула. Девушки любят сладкое, но ограничивают себя, боясь испортить фигуру.

После ресторана погуляли, поговорили — о городе, поэзии. Лена хорошо знала стихи Пушкина, любила их. Расстались вечером, уговорившись встретиться в воскресенье, через день.

А следующим днём Матвей едва сам не погиб. Из-за активности террористов разных партий руководство Охранного отделения издало циркуляр — форменное платье носить в дни торжеств, массовых мероприятий. В остальное время ходить в гражданской одежде, чтобы не стать мишенью. С 1901 по 1911 год жертвами терактов стали семнадцать тысяч человек, из них четыре с половиной тысячи государственные служащие — чиновники, полицейские, офицеры, причём среднего и низшего звена, которые на виду. Но в декабре 1907 года членом летучего боевого отряда эсеров Рогожниковой был убит начальник главного тюремного управления А. Максимовский.

При терактах, особенно взрывах бомб, погибали случайные свидетели. Убитых было 2180 и ранено 2530 человек. Только в 1907 году каждый день по стране в среднем погибали от рук революционеров 18 человек. Полиция и жандармерия действовали активно. В 1907 году были арестованы и приговорены военно-полевыми судами к смертной казни 1056 человек, казнены 456. Остальных помиловали, заменив казнь ссылкой, каторгой или тюрьмой. В масштабах страны — мало, революционеры либерализм царского правительства восприняли как слабость. А хуже всего, что правительства европейских стран обвиняли царя в деспотизме, хотя в США смертных приговоров было в два раза больше.

Утром Матвей отправился к белошвейке, надо было заказать новый костюм. Для работы, для повседневной носки он, как и многие, покупал одежду готовую. Но и её приходилось подгонять — то длину брюк укорачивать, то пуговицы перешивать. А Матвею требовался костюм выходной, чтобы сидел отлично, по фигуре. Лето, июль, тепло. Матвей в лёгкий костюм одет, во внутреннем кармане пиджака револьвер, в нагрудном — жетон жандарма.

Внимание привлекли два парня лет двадцати. Сошли с пролётки, у одного в руке картонная коробка. Подошли к магазину, один дверь распахнул, а второй швырнул в магазин коробку. И сразу залегли. Сильный хлопок, из магазина со звоном стёкла вылетели, чёрный дым повалил. Парни вскочили и внутрь. Террористы! Матвей про белошвейку забыл, выхватил револьвер и к магазину побежал. А на ступеньках магазина, в проёме дверном парень показался. В руке сумка. Матвей крикнул:

— Руки вверх! При неподчинении стреляю на поражение!

Парень сумку бросил, выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил. Метко, пуля ударила Матвея в грудь. Медлить нельзя. Матвей прицелился и выстрелил, попав бомбисту в голову. Тот завалился. Почти сразу в проёме, из которого ещё валил дым, и доносились крики, показался второй. Именно он открывал дверь, а уже убитый бросал внутрь бомбу. Матвей выстрелил немного выше головы парня. Пуля попала в кирпич. На парня попала кирпичная крошка.

— Руки подними, если жить хочешь!

Поднял руки парень.

Матвей, держа его на прицеле, приблизился.

— Уйди с крыльца и на землю! Мордой вниз! И никаких резких движений.

Парень поглядывал на Матвея, а то и на убитого приятеля, из-под головы которого уже натекла лужа крови, спустился с невысокого крыльца и лёг. Матвей приблизился, одной рукой обыскал. Оружия у парня не оказалось.

— Снимай брючной ремень!

Парень расстегнул пряжку, вытащил ремень из шлёвок. Матвей связал ремнём руки парня, завернув их за спину. Не церемонясь, поднял парня за локоть, повернул к убитому.

— Кто это?

— Не знаю.

— Врёшь! Присмотрись-ка получше! Будешь молчать — мозги вышибу, как и твоему приятелю. Хочешь валяться с простреленной башкой, как он?

— Не-е-ет.

— Тогда говори!

Сейчас надо было сломать парня, пока он в шоке от смерти подельника. Матвей выстрелил у парня над ухом. Тот вздрогнул всем телом, вскрикнул.

— Жду ещё секунду и стреляю тебе в башку! Прямо в лоб!

— Не убивайте, дяденька!

Хм, дяденька! Матвей старше был лет на пять-семь.

— Слушаю!

— Витька это Козырев. Он уговорил к магазину идти. Сказал — бросим бомбу и деньги заберём!

— Деньги взяли?

— В сумке они.

— Бомбу где взяли?

— Витька где-то достал. Сказал — старший дал.

Старший — наверняка руководитель тройки или пятёрки какой-то партии.

— Кто старший, фамилия, где живёт?

— Не знаю. Ей-богу не вру, дяденька.

— Иди в магазин.

Матвей втолкнул рукой парня в магазин. До взрыва в магазине торговали тканями. Сейчас рулоны и тюки сброшены с полок. Два продавца недвижны, лежат в крови. Ещё две женщины — покупательницы, на полу, стонут. На стене телефон висит. Матвей снял трубку, покрутил ручку, когда ответила телефонистка, коротко бросил:

— Ближайшую полицию!

— Соединяю.

Матвей дежурному рассказал о взрыве, убитых и раненых. А уже на взрыв городовой бежит, свистком сигнал подаёт. Те из полицейских, кто его слышит, обязаны на помощь прибежать.

Матвею здесь делать уже нечего, а парня допросить надо. Вывел парня из магазина, от дыма в носу свербило и глаза слезились. Полицейский уже рядом, кричит:

— Стоять!

Матвей остановился, чтобы избежать лишних объяснений, достал жетон жандарма. А он ладонь царапает. Посмотрел, а в жетоне пуля застряла. Как раз в сердце бы угодила, кабы не жетон. Вот же снайпер! И полицейский на жетон уставился.

— Повезло вам, ваш-бродь!

— Да! Надо в церкви свечку поставить за чудесное спасение!

— Так в пиджаке дырка.

Полицейский показал пальцем. Хоть и не новый костюм, а жалко.

На служебной пролётке из полицейского участка примчались околоточный надзиратель, судебный медик. Испросив разрешения воспользоваться транспортом, Матвей отвёз задержанного в Охранное отделение. По дороге возникла мысль — завербовать парня в информаторы. Ему сейчас за теракт с жертвами грозит трибунал и смертная казнь через повешение. Если согласится стать информатором, будет жить в привычной среде и режиме, но предавать товарищей. Решать парню надо сейчас и быстро. Стоит его посадить на сутки-двое в следственную тюрьму, как доверия среди своих уже не будет и как «стукач» ценности для Охранного отделения представлять не будет.

По приезде в отделение Матвей завёл его в кабинет. Для начала показал «Уголовное уложение» и статью в нём за преступление против государства с жертвами. Жидковат оказался парень. Прочитав — побледнел, поплыл, заплакал. Матвею не было его жаль, скорее — противен был. Если ты мужчина, то должен осознавать последствия своих поступков и ответственность за них.

Напугав реальной перспективой, надо бросить спасательный круг, иначе к сотрудничеству не склонить.

— Жить хочешь?

— Хочу-у-у! — сквозь слёзы.

— Могу отпустить. Но для этого придётся сотрудничать.

— Это как?

— Жить прежней жизнью. Товарищам не рассказывать, что был задержан и в жандармерии был, иначе они сами с тобой расправятся, скажем — горло перережут или утопят, чтобы втихую. Наврёшь, что подельника твоего при взрыве бомбы убило, ты испугался и убежал. Полагаю — поверят.

Парень слушал внимательно, перестал шмыгать носом.

— А вам-то, господин хороший, в чём выгода?

— Вот! К главному подошли, в корень зришь! А ты за жизнь, которую я тебе сохраню, будешь сообщать, что товарищи твои злоумышляют. Взорвать хотят или пристрелить кого. Только точно и конкретно — где, когда. Это чтобы мы подготовиться успели.

— Страшно.

— Сам на рожон не лезь, чтобы подозрений не вызвать. Не расспрашивай о деталях. О ком из боевиков узнаешь — фамилия, адрес, так сообщи. О срочном — запиской, которую дежурному при входе отдашь. А ежели срочности нет, так при личной встрече, скажем — раз в месяц. Мало того, ещё и вознаграждение получишь, в зависимости от ценности сведений.

— Мне подумать надо.

— А как же! Обязательно! Даю час.

Матвей в сопровождении надзирателя отвёл парня в следственную тюрьму во дворе Охранного отделения. И запер в самой плохой камере — тесной, почти всегда холодной в любое время года, с парашей вонючей в углу. Побыв здесь немного, у многих шок. По сравнению с волей условия ужасные. Железная койка к стене пристёгнута, узникам днём сидеть или лежать на полу запрещено, иначе в наказание карцер, на хлебе и воде. Зимой там от холода околеть можно. В лучшем случае потерять здоровье на многие годы. Самая распространённая болезнь узников это туберкулёз лёгких. В начале века лечить эту серьёзную болезнь не умели. И даже люди состоятельные, могущие себе позволить лечиться в лучших клиниках, погибали в самом расцвете лет.

Надсмотрщик подмигнул Матвею. Камера зачастую использовалась для вербовки, и тюремщик знал, что делать. Матвей на часы посмотрел, надолго ли парня хватит? Для самого Матвея это первая вербовка. У его товарищей уже были свои информаторы. Их сослуживцам не передавали, общались лично. И только если офицер уходил на пенсию по болезни или выслуге лет, стукача знакомили с другим офицером. Сведения об информаторе были совершенно секретными. Листок с данными хранился в Особом отделе и доступа к данным никто не имел. Деньги за сотрудничество выдавались офицеру, а уже он отдавал их при личной встрече. Некоторые сотрудничали вынужденно, сохраняя свою жизнь, семью. Другие входили во вкус — опасность рисковать щекотала нервы, да и деньги получали, иногда немалые. Тот же Азеф получал до тысячи рублей в месяц, деньги огромные, но и сведения давал ценнейшие, большими массивами. Рядовой информатор мог получать и пятнадцать и тридцать и сто рублей, смотря какую информацию поставлял. Информаторов использовали все спецслужбы во всех странах. Без них борьба с боевиками, да и просто с уголовниками, была менее эффективной, больше по «хвостам». Полиция тоже имела информаторов, особенно в шайках крупных и опасных. Информаторов оберегали, старались вывести из-под удара. Скажем — предупреждали о предстоящей облаве или обыске, чтобы они могли заранее скрыться. Причём подсказывали, как лучше сделать, иметь свидетелей. Чего проще — проводил время с любовницей.

У боевиков разных партий тоже подобие контрразведки было, бдели, старались уберечься от провалов. Утечка информации всегда заканчивалась плохо — арестами, судами, каторгой или виселицей.

Парень выдержал в камере — одиночке всего сорок минут. Матвея вызвал надзиратель.

— Я ему ни сесть, ни лечь не давал. Побегал он по камере и в дверь стучать. Я его аккуратно в ухо, чтобы порядок не нарушал. А он вас требует, господин прапорщик.

— Веди.

Внутренняя, следственная тюрьма, во дворе Охранного отделения. Сбежать из неё невозможно, потому как со всех сторон она окружена зданием жандармерии. Вход или выход из которого через арку, в которой жандармский пост из двух нижних чинов, а старший — фельдфебель. Причём жандармы из послуживших в армии солдат, как правило — с опытом боевых действий. Таких ничем не испугаешь и перед применением оружия они не остановятся.

Через четверть часа в кабинет ввели задержанного. Всего-то час, как в Охранке, а сразу изменился, как-то осунулся, под глазами тёмные круги. Чувствительный юноша, однако.

— Что имеем сказать, Почечуев?

Вот ведь наградили фамилией предки! По-старинному почечуй — геморрой. Но родителей, как и фамилию, не выбирают.

— Я согласен! Отпускайте!

— О, какой быстрый! Сначала подписку о сотрудничестве дать надо, уговориться о встречах.

— Подписку зачем?

— О, братец! Это если ты отлынивать будешь, на встречи не приходить али врать. Тогда расписочка твоя якобы «случайно» товарищам твоим попадёт. Знаешь, что с предателями бывает?

— Что?

— В сортире, в выгребной яме утопят. Потому как застрелить — слишком лёгкая смерть для изменника!

Матвей специально говорил жёстко, доломать парня надо, тогда послушен будет. При вербовке много способов есть, ещё на курсах учили. Кого-то деньгами соблазнить можно, кого-то сломать на крови, задержав сразу на месте убийства или теракта, как Почечуева.

А есть ещё «медовая ловушка». Но это чаще применяется в разведке, причём с успехом. Русская военная разведка, как и немецкая, использовала женщин зачастую, и успех иногда был феноменальный.

Почечуев буквально без сил плюхнулся на стул. Он был морально сломлен, подавлен. Матвей пододвинул ему лист, где текст уже был напечатан. Фамилия, имя, отчество, адрес, род занятий, вероисповедание, а далее стандартно — обязуюсь сотрудничать с Отдельным корпусом жандармов в лице — фамилию свою Матвей вписал — обязуюсь сообщать о готовящихся преступлениях против государства. Дата, подпись и всё в двух экземплярах.

Завербовать информатора на «горячем» из террористов-боевиков это удача. У офицеров опытных, послуживших десяток лет, стукачей до десятка бывает. И в установленную дату они даже в отпуске на встречу приходят. Каждый информатор зачастую малую толику ценных сведений даёт, а вкупе вырисовывается общая картина. Один говорит — слежку организовали боевики за Купеческим банком. Другой — боевики закупают оружие, третий — квартиру снял под динамитную мастерскую. Уже понятно, что готовится теракт, экспроприация денег из банка. Пока неизвестна точная дата, но и её позже удаётся узнать.

Много терактов в империи было, но не меньше жандармерией было предотвращено, но о том только посвящённым лицам известно. Во многом предотвращённые теракты или экспроприации были результатом успешного сотрудничества с информаторами. Очень важно было иметь своего человека в стане врага. В том, что боевые отряды или дружины партий были врагами, никто в полиции или Охранке не сомневался. У них оружие и бомбы, они убивают государственных служащих, они подрывают финансовую систему страны. Так кто же они? Тайные, скрытые враги, норовящие в подходящий момент вонзить нож в спину.

Работа с информаторами требует определённых навыков, специфики. Начальник Московского Охранного отделения Сергей Васильевич Зубатов учил своих подчинённых:

«Вы должны смотреть на информатора, как на любимую женщину, с которой состоите в тайной связи. Берегите её как зеницу ока. Один неверный шаг — и вы её опозорите. Только тогда информатор вам доверится».

Кто-то подписывал согласие на сотрудничество с Охранным отделением из-за страха — попасть в тюрьму или на виселицу, другие из-за меркантильных соображений, третьи из-за обид, нанесённых товарищами. На курсах офицеров Охранных отделений рассказывали, что в Московское отделение добровольно пришёл деятель из Бунда, еврейской партии. Ему товарищи обещали за заслуги новые калоши и не купили.

Жандармы сразу смекнули, калоши подарили в тот же день. Информатор в дальнейшем слил жандармам многих бундовцев, причём с годами поднялся в статусе в своей организации.

Завербовать информаторов получалось из многих слоёв общества — рабочих, служащих, купечества, студентов, врачей. Единственная среда, не давшая ни одного стукача, это офицерство, им не было чуждо понятие чести.

По стране в 1909 году числилось более двух тысяч информаторов, а по Санкт-Петербургу немногим более двухсот. Числились они в Особом отделе, как секретные сотрудники. Знал их в лицо и контактировал только вербовщик, по донесениям информатор проходил под псевдонимом. Встречи для передачи сведений от информаторов проходили только на конспиративных квартирах и никогда в жандармских управлениях или отделениях. В Санкт-Петербурге на оплату секретных агентов закладывалось в бюджет жандармерии 80 700 рублей в год. Отдельно деньги на покупку и содержание конспиративных квартир. За особо ценные сведения секретным агентам полагались повышенные выплаты — о подпольных типографиях, динамитных мастерских, складах оружия, о руководителях боевых отрядов или дружин, конкретные фамилии, адреса проживания.

Опыт борьбы с революционерами всех мастей жандармами и полицией приобретался медленно, зачастую кровью своих сотрудников. Но после февральской революции 1917 года, когда пала монархия, все бывшие сотрудники полиции и жандармерии были поражены в правах и не имели права устроиться и работать во вновь создаваемых правоохранительных органах. Бесценный опыт был утрачен. Однако после Октябрьского переворота 1917 года, когда к власти пришли большевики, Чрезвычайную комиссию создали не на пустом месте. «Железный Феликс», как звали Дзержинского сотрудники, привлёк к сотрудничеству бывшего жандармского генерала Джунковского и некоторых других. Сей факт большевики старались тщательно скрывать, но шило в мешке не утаишь.

Матвей на чернила песочком посыпал из миниатюрной песочницы, похожей на солонку, чтобы чернила не смазались. Вновь обретённому секретному сотруднику он дал псевдоним «Колун». Обговорил, как можно быстро связаться в случае необходимости, а как в плановом порядке. Если агент не мог по каким-либо причинам явиться на встречу — заболел, отправился на отдых, уехал по работе в командировку, следовало отправить открытку или письмо с тайнописью на абонентский ящик Главного почтамта. Тайнописью пользовались и спецслужбы и революционеры. На листке бумаги писался любой текст, абсолютно безвинного содержания, вроде «Здравствуй, милая тётушка. С нежнейшим поклоном к тебе Василий из деревни Чёрная грязь…». А потом между строк пишется тайный текст молоком, либо лимонным соком, либо простой свинцовой примочкой, что продаётся за копейки в любой аптеке от синяков. Стоит потом получателю слегка прогреть бумагу, над батареей отопления или горячей кастрюлей, как тайный текст проступал. Зачастую революционеры ещё и тайнопись шифровали, писали цифры. Заранее обговаривалось, что ключом послужит книга определённого автора и одного года издания. Первая цифра обозначала номер страницы, вторая или вторая и третья — номер строки, а четвёртая — номер буквы в строке. Примитивно, но не имея самой книги прочитать сложно, а то и невозможно. Был и минус у тайнописи. Стоило её нагреть, как проявившись, текст уже не исчезал. Но и способ прочитать, а потом доставить адресату, чтобы он не догадался, нашли. Был в Охранке фельдфебель, который мог подделать любой почерк.

Письмо перехватывали, читали тайнопись, потом отдавали фельдфебелю. Тот аккуратно переписывал видимый и тайный текст, бумагу снова запечатывали в конверт и доставляли адресату. Причём со всеми полагающимися штемпелями.

Так что один день из двух дарованных выходных Матвей провёл на службе. Рисковал, подпортил костюм, но информатора приобрёл. Первый опыт вопреки пословице — «первый блин комом», пустяшным не вышел. Постепенно Федя Почечуев вошёл в доверие у руководителей боевой дружины. Постепенно рос, сначала из рядового боевика в главу «тройки», потом и «пятёрки». По мере роста значимость его сообщений росла, а с ними и сумма вознаграждений.

С появлением информатора Матвей получал ключи и возможность пользоваться конспиративной квартирой. Правда, с дозволения ротмистра Коновалова. Не потому, что ему не доверяли, а чтобы случайно не встретились на квартире два секретных агента и два жандарма из Охранного отделения. Обычно в один день использовать квартиру для встреч можно было один раз.

Следующим днём, после воскресной службы в церкви, Матвей отправился на свидание с Еленой. Немного прошлись, и девушка удивила его вопросом:

— Матвей, а ты где служишь?

Когда зимой Матвей вытаскивал девушку из проруби, он был в униформе. Шинель сбросил, но не заметить мундир голубого цвета было невозможно. Запамятовала после шока, едва не утонув? Или не знала, какого цвета мундир у жандармов? Решил слукавить. Мундир похожей расцветки был у почтовой охраны, но совсем другого покроя, без погон. В те времена все чиновники носили мундиры, даже школьные учителя. По мундиру сразу видна принадлежность к министерству и чин, награды. Так и сказал — почтовый служащий, в тамошней охране. Отвернулась на легковерные слова Елена, сморщила носик.

Фи! У неё после института впереди светлая дорога и скромный почтовый служащий ей не соответствует. Скромное у почтовых служащих денежное довольствие, да и карьеры не сделать. Начальник почтового отделения — почти потолок. Матвей так и не понял, почему девушка вдруг заторопилась.

— Ой, мне учить много задали, скоро экзамены.

— Хорошо, я провожу.

— Не надо, лучше пролётку останови.

Какая-то резкая перемена настроения. Сначала гуляли неторопливо, потом спешка появилась. Матвей наслышан был о женских капризах, внезапных сменах настроения, а опыта общения со слабым полом не было.

Захотел человек на квартиру, стало быть основания есть. Вышел на мостовую, остановил извозчика, подал руку девушке, помог подняться. Извозчику три рубля за проезд отдал. Недёшевы извозчики в столице, лодочники значительно дешевле. Да и то сказать — лошадь купить надо, пролётку, сено и зерно для кормления кобылы, а ещё билет с пошлиной в управе на извоз.

Немного удивлённый резкой переменой настроения девушки, Матвей кружным путём направился домой. На Лиговском увидел вывеску «Тир господина Рихтера. Проверь свою руку и глаз!». Ради интереса зашёл. Тир на три стрелковых номера и оружие на выбор. Для подростков ружья «Монте-Карло» со слабеньким патроном, вместо пули — дробина. Для мужчин пистолеты и револьверы на выбор.

В тридцати шагах мишени — железные фигурки зайчиков, медведей и прочей лесной живности. При попадании пули слышен металлический щелчок, фигурка падает. Если из десяти выстрелов десять попаданий, следует приз.

Матвею интересно стало себя проверить. Отдал три рубля за патроны усатому господину в чесучовом костюме, который спросил — какое оружие предпочитает стрелок? Матвей ткнул пальцем в бельгийский «Браунинг» образца 1900 года. Пистолет плоский, такой удобно в кармане носить, не выделяется барабаном. Неизвестно, хорошо ли пристрелян пистолет. Обычно каждый владелец оружия приводит к верному бою его сам.

Бах, бах, бах! Шесть выстрелов подряд, перезарядил магазин и ещё четыре раза выстрелил. Отдача мягкая и звук выстрела негромкий. Но патрон слаб, уступает «нагану». Сбил только восемь мишеней — фигурок, на что владелец тира сказал:

— Для первого раза отлично! Захаживайте, упражняйтесь.

— Спасибо!

Опыт был полезен. Эту модель «браунинга» любили боевики за небольшие размеры и вес, но недостатков Матвей обнаружил много и главный из них — отсутствие самовзвода, а ещё слабый патрон, малая ёмкость магазина, семь патронов.

Постоял немного, размышляя. На углу Лиговского и Свечного переулка приятель проживал, ещё по артиллерийскому училищу. Решил заглянуть. Всё время на службе, с Трофимом не виделся месяц, как не более. Бодрым шагом десять минут и уже доходный дом, где Трофим обитает. В этом же доме и подъезде квартира его родителей.

Трофим после артучилища решил жить отдельно, тем более получал кроме денежного довольствия ещё и квартирные.

Трофим оказался дома, принял радушно, быстро на стол собрал. Шустовского коньяка бутылку выставил, закуски. Оба выпить не любили, по рюмочке всего и опростали. А то вроде как хозяину без угощения неудобно. Разговоры пошли о разном. Сначала об обстановке в стране.

— Вот ты в Охранном отделении служишь, объясни мне, почему народ распоясался. На заводы, даже к нам в полк агитаторы разного толка ходят, солдат мутят. И анархисты, и черносотенцы, и эсеры. Попробовал я одного вытолкать взашей, так солдаты смотрят, словно волки. Не по себе стало. Патронов им не выдают, так на штыки поднять могут.

— Правительство и государь в либерализм играют, с Европы пример берут. Полагаю — худо кончится.

— Новым девятьсот пятым годом?

— А то и хуже. По секрету скажу, папенька мой все бумажные деньги в николаевские золотые червонцы обращает. И говорит — надо мызу в Финляндии покупать, лишь бы подальше от Санкт-Петербурга была, в идеале — за Гельсингфорсом.

— Перестраховывается. Оно понятно, он у тебя в жандармах четверть века прослужил.

— Да что мы всё о политике? Ты скажи — не надумал ли жениться?

— Избранницу подходящую не нашёл. Да и когда? Всё время на службе, выходной один, да и то не всегда, иной раз дежурным по полку на воскресенье выпадает. А ты?

— Познакомился с одной, с полгода как. Представляешь — из проруби зимой вытащил. Сам простыл, она в больницу попала. Сегодня сказал, что на почте служу, а она на дела сослалась и ушла.

— Зря соврал. Женщинам положение мужа важно, его доходы. А на почте что? Гроши!

— Думаешь — не стоило?

— Конечно нет. Вот посмотришь — избегать тебя станет. Да и к лучшему то.

— Это почему?

— Зачем тебе такая жена? Ты ищи такую, как у декабристов были. За мужем в Сибирь на каторгу ехали. Помнишь, как в писании? «В горе и радости, в болезни и здравии».

— Советы даёшь, а сам не женат.

— Трудно ныне такую сыскать. Мне приданого не надо, лишь бы девушка достойной была.

— Разве в душу заглянешь?

Посидели ещё немного, по рюмочке выпили. Стали вспоминать бывших однокурсников. Михайловское артиллерийское училище и его выпускники в армии котировались высоко. Оказалось — двое из учебного взвода уже штабс-капитаны.

— Далеко пойдут.

На разные темы пообщались, даже городские сплетни обсудили.

Утром, на службе, ротмистр сообщил, что от его информатора получено сообщение о намечающемся обучении боевиков боевой дружины эсеров за городом, в районе Обухова.

Эсеровские боевые дружины были наиболее боеспособные, обученные и экипированные. Боевые отряды других партий брали с них пример в организации, обучении, проведении экспроприаций. Более «отмороженные» были только эсеры-максималисты, эти не признавали никаких авторитетов и убить человека для них — как муху прихлопнуть.

Обычно в каждом районе крупного города — в Москве, Санкт-Петербурге была одна дружина. В среднем по численности 25–30 человек, преимущественно мужчин. Во главе — организатор. Он получал указания от центра, обустраивал явки, снимал конспиративные квартиры, динамитные мастерские. Сам в акциях не участвовал, при нём в тайнике хранилась касса дружины.

Вторым человеком был инструктор. Как правило — из бывших военных. Обучал боевиков навыкам практической стрельбы из винтовок и револьверов, взрывному делу. Два-три раза в месяц под его руководством боевики выбирались в глухие места, проводили стрельбы, метали бомбы.

Был в боевой организации секретарь, чаще женщина. Обычно с высшим образованием, выпускница женских институтов. На ней партийная работа, лекции, распространение нелегальной литературы, работа подпольных типографий.

Последним из руководства был завхоз. На нём организация складов с оружием и взрывчаткой, их доставка к месту акций.

Боевиков обучали азам конспирации, прописным истинам для тайной работы, безопасности. Например, боевики арендовали квартиры не выше второго этажа. Ежели нагрянет полиция или жандармы, можно быстро покинуть квартиру или через чёрный ход или окно. Зачастую дружинники имели при себе «короткоствол» — пистолет или револьвер.

Обычно не работали, деньги на проживание добывали экспроприациями почтовых отделений, банков, ссудных касс, а то и фабрик. А если и работали, то на заводах военных. Где можно было вынести с производства порох, капсюли, динамит и много чего ещё полезного. Выносили помалу, но каждый день. А если не получалось из-за бдительной охраны, так собирали на дому примитивные станки для снаряжения патронов по подобию заводских. На таких станках за месяц удавалось сделать до двух тысяч патронов. Чем не мелкосерийное производство?

Обучение боевиков предполагалось на воскресенье, а потому Коновалов решил провести рекогносцировку, выражаясь военным языком. Все жандармы в штатском, чтобы внимание не привлекать, выехали на служебной пролётке. Обухово — на юго-восточной окраине города и места там глухие — и леса, и болота. Но обнаружить стрельбище можно. Должна быть хоть какая-то, пусть малоезженая дорога, боевики наверняка на подводах приедут. На подводе удобно винтовки вывезти, прикрыв сверху сеном, рогожей. И второе — должна быть ровная и длинная площадка. Для стрельб из винтовок обычно выбирают дистанции двести-триста метров.

Информатор район указал без точного места, ибо подслушал отрывок разговора. Но жандармам не впервой, люди с военным образованием. Подходящих для стрельбища мест не так много, потому что рядом не должно быть населённых пунктов — сёл, деревень, хуторов. Заслышав выстрелы, жители или староста доложат в полицию. Кроме того, отыскав один раз подходящее место, боевики регулярно его использовали. И должны оставить следы — окурки, стреляные гильзы, обрывки газет, в которые заворачивали харчи для перекуса, а то и банки из-под консервов. О том, что мусорить нежелательно, боевики понятия не имели. Не потому, что культура низкая, а не думали, что по мусору можно вычислить. Двадцать пять — тридцать мужчин, это не три-пять человек, выехавших в лес на пикник, мусора много оставляют.

Выехали за город. Воздух в лесу чистый, в отличие от городского. В городе заводы и фабрики, трубы дымят. А ещё зимой отопление печами в домах. И даже летом печи горят, на них приготовление пищи идёт. Потому в городе запах дыма, сгоревшего угля или дров.

Ротмистр направление для поиска задал, приказав вернуться через час к пролётке. Повезло самому Коновалову. Уже через полчаса раздался одиночный револьверный выстрел, как сигнал сбора.

Выбрались к пролётке. Ротмистр довольный, рот в улыбке растянул.

— Похоже, обнаружил я стрельбище. Идём смотреть.

Место в самом деле подходящее. В лесу смолокуры или лесорубы вырубили когда-то длинную и узкую полосу, вероятно под станцию железной дороги или по другой надобности. Со всех сторон лес, ни пули в сторону не улетит, да и звук выстрелов деревья гасят. Ротмистр подвёл жандармов к определённому месту.

— Ну-ка, под ноги смотрите! Что видите?

А под ногами гильзы. Какие-то блестящие, свежие. Другие закопченные, блеск потерявшие. Матвей поднял одну гильзу. Винтовочная, от трёхлинейки, дульце с трещиной продольной. Явно кустарного снаряжения. Патрон, снаряженный не специалистом, может дать осечку, заклинивание гильзы в патроннике. Для солдата на войне задержка при стрельбе критична, может кончиться смертью. Боевик же просто сбежит с места теракта, иногда и заклинившее оружие бросив. Коновалов решил устроить засаду на боевиков. Риска, как в городе, для случайных прохожих нет. Стоит окружить скрытно, захватить. А кто не захочет сдаться — застрелить на месте, как сопротивлявшегося с оружием в руках.

Тут же, на импровизированном стрельбище, стали обсуждать диспозицию, да сколько сил потребуется и где их лучше расставить. Двадцать пять — тридцать боевиков с оружием — сила серьёзная, армейский взвод. Да, не умеют маскировать, действовать по команде. Но упрямые, сопротивляться будут до конца. Боевики дружин, будучи арестованными, редко сдавали своих товарищей, в отличие от членов их же партий. Видимо, совместный риск сплачивает людей, превращает в монолитную команду. И лучше их арестовать или пострелять здесь, в лесу, чем в городе поодиночке. Шуму больше будет, в том числе от газетчиков, и жертв. Это как поросёнка стричь. Визгу много, а шерсти мало.

Коновалов решил армию не привлекать. Хотя по запросу жандармов вполне могли выделить пехотную роту из любого расквартированного в городе полка. Ротмистр мыслил привлечь взвод жандармов, усилив их двумя пулемётами.

«Максимы» в жандармерии были на случай подавления массовых волнений, как в январе 1905 года. Но тогда действовали солдаты и казаки, поскольку вышедших на демонстрацию были тысячи.

Немного поспорили, где расставить пулемёты, где и как спрятать жандармов. Всё же форма у них не защитного цвета, а о маскировочных костюмах в то время не слышал никто.

На Коновалове, как старшем по званию и должности, лежала ответственность за проведение операции. Кроме того, информатор тоже им завербован и состоит на связи. Коновалов обошёл стрельбище по периметру, периодически углубляясь в лес, нашёл неплохое укрытие в виде глубокой промоины, ложбины.

Позиции занять следовало ещё в сумерках, чтобы сторонний наблюдатель, если такой доведётся, заподозрить ничего не смог.

Жандармов задействовали конных, а ещё два пулемётных расчёта на особых повозках, в последующем такие получили распространение в гражданскую войну под названием «тачанка». Изначально она предназначалась только для перевозки пулемёта, боеприпасов и двух номеров расчёта, а не стрельбы с хода.

Ночь накануне предстоящего события провели в Охранном отделении. Да и не ночь, а половину её, потому что уже в три часа выехали на пролётке в конножандармский полк. Его командир, согласно приказу, выделил взвод жандармов и два пулемёта с расчётами. По городу выбирались странной процессией — впереди пролётка из Охранного отделения, за ней две тачанки с пулемётами под брезентовыми чехлами, а замыкают небольшую колонну конные жандармы. Лошади по брусчатке мостовых звонко подковами цокают. Выбрались за город, поехали побыстрее, лошади на грунтовой дороге не оскальзываются, как на городских мостовых. Прибыли на место, уже светать начало. Летом ночи короткие, солнце рано встаёт. Ротмистр по определённым местам сам лично расчёты пулемётов расставил, жандармов в ложбине укрыл. Всем приказ был дан — оружие зарядить, но стрелять на поражение по команде ротмистра. В качестве команды два выстрела из штатного револьвера, один за другим, почти дуплетом. Командовавший жандармами прапорщик козырнул, сам отдал приказ отвести лошадей подальше в лес. Коли предполагается стрельба, лошадей от случайного поражения подальше увести надо. И второе обстоятельство было — лошади могли заржать и демаскировать засаду.

Ротмистр отошёл на средину поляны, осмотрелся. Жандармов не видно. Однако на земле видны свежие следы от подков, от сапог. Матвей и Самойлов сорвали еловые ветви, стали следы заметать. Если среди боевиков есть люди наблюдательные или охотники, следы сразу обнаружат и насторожатся.

Сами попрятались под деревьями, в густой траве в полусотне метров от того места, где предполагался огневой рубеж боевиков, где были обнаружены стреляные гильзы. Там боевики должны были расположиться.

Ждать пришлось долго. Только около десяти утра послышался скрип и перестук тележных колёс по корням деревьев. На импровизированное стрельбище выехал целый обоз, не менее десятка телег. На каждой по трое-четверо седоков. Внешне оружие не наблюдается. Дать бы им топоры в руки, за лесорубов сошли. Рубахи-косоворотки, кепки, брюки в сапоги заправлены.

Коновалов ничем себя не обнаруживал, наблюдал. Дай он сейчас команду, а где основание? Оружия нет, и мужики ведут себя смирно. Боевики разбились на кучки, закурили. Воздух сразу густым духом махорки пропитался. Чего ждут?

Только через полчаса прибыла ещё одна подвода, на которой под рогожей винтовки лежат, десятка полтора. Прибывший с подводой мужчина принялся трёхлинейки раздавать. Как поняли жандармы, это был или инструктор или завхоз. Пора! Потому что если боевики получат кроме винтовок патроны и успеют снарядить магазины, получится перестрелка с обязательными жертвами с обеих сторон. И вот здесь ротмистр, видимо желая избежать многих жертв, сделал опрометчивый шаг. Встал в рост, вышел из-за ёлок, поднял руку. Боевики повернулись к нему, разговоры сразу стихли. Было им непонятно. Жандарм один, а их много и при оружии.

— Предлагаю гражданам сложить оружие и сдаться! Тогда гарантирую жизнь!

Секундная тишина и сразу пальба в ответ. У всех боевиков короткостволы — пистолеты или револьверы. Из трёхлинейки успел выстрелить инструктор. Ротмистр упал, сражённый насмерть.

Матвею пришлось брать руководство на себя. В армии так положено. Убили вышестоящего офицера, занимаешь его место. Убили тебя, замещает фельдфебель. И так до последнего солдата. Матвей выстрелил из револьвера дважды, дуплетом, не целясь, в толпу боевиков. Вот уж чего боевики не ожидали, так это перекрёстного пулемётного огня, непрерывного с близкой дистанции. Что для «Максима» сто метров? Как из пистолета в упор!

Половина боевиков сразу полегла, другая залегла и попыталась отстреливаться. Но местность открытая, ни стрелковых ячеек, ни окопов, ни траншей нет. Да и боевого опыта у боевиков нет. Это не в почтовых или банковских служащих стрелять, которые отпор дать не в состоянии. В десять минут участь боевиков была решена, стрельба стихла. Самойлов и Матвей прошлись среди тел. Одного — раненого, добили. Всё равно не жилец с пулевыми ранениями в брюхо и голову.

Вызвали судебного медика и фотографа. Сделали фото каждого боевика, чтобы потом определиться с фамилиями, снять с учёта. Оружие боевиков увезли на подводе конные жандармы. Кстати, на подводе, где винтовки лежали, было ещё несколько готовых бомб. Наверняка хотели испытать, но не успели.

Вот Коновалова Матвею было искренне жаль. Отличный специалист, да и по пустякам не придирался, как иные. Охранное отделение похороны организовало за казённый счёт. Самойлов и Матвей гадали, кого могут прислать на место убитого Коновалова? И вдруг приказ по Отдельному корпусу жандармов. Прапорщику Кулишникову Матвею Павловичу присвоить звание штабс-капитана с повышением в должности до старшего группы. Для Матвея удивительно, прапорщик Самойлов служит в Охранном отделении на год больше и он должен по праву занять место Коновалова. И Матвей понимал, что Самойлову обидно, хоть и вида не показывает и поздравил первым. А через месяц в группе пополнение, на должность Матвея молодой прапорщик пришёл, возжелав в Охранном отделении служить, по фамилии Плетнёв. Что занятно, до жандармерии служил в Семёновском полку, элитном, наравне с Преображенским.

Уже потом стала понятна причина. Его тётя погибла при взрыве бомбы на даче у Столыпина. Тогда поклялся бороться с этими негодяями. Однако движение рапорта о переводе медленное, неспешное. А потом обучение на курсах. У жандармерии своя специфика, как и Охранного отделения. Борьба с политическими противниками империи, да не столько с говорунами, хотя они тоже опасны своей агитацией, а с боевиками, боевыми дружинами.

У Матвея свои проблемы. У убитого Коновалова были информаторы в среде революционеров, причём два из них ценные. И терять их не хотелось. Пришлось идти в Особый отдел Министерства внутренних дел. О гибели Коновалова там, конечно, были в курсе. Но, когда Матвей попросил учётные листки, заупрямились.

— У вас есть на них другие планы? — спросил Матвей. — Если ротмистр погиб, то его секретные агенты никому не нужны? Они же ценные сведения дают! Или мы разным богам молимся?

Видно, проняло. С большой неохотой дали листки посмотреть. Матвей к себе в блокнот переписал — и места для встреч на конспиративных квартирах, псевдонимы. А в отдельном журнале — копии всех донесений. Его интересовали двое. О них как-то ротмистр рассказывал, но без фамилий. Один был из эсеров-максималистов, другой анархист. Анархисты никого над собой не признают и играют не по правилам. У Матвея вообще впечатление сложилось, что анархисты под чёрные знамёна встали для бесчинств — грабить, убивать, прикрываясь политической борьбой с ненавистным самодержавием. По журналам определил, кто ему нужен. Теперь бы наладить личный контакт, что не всегда бывает. Информаторы — люди зачастую капризные. Не понравился офицер, какое-то слово сказал, не так посмотрел и конец. Можно от информатора избавиться, подбросив копию согласия о сотрудничестве его однопартийцам. И, скорее всего, расправа предателю будет скорой и жестокой, но способ этот плохой. Другие боевики, которых можно склонить к даче информации, будут остерегаться, видя печальный конец сотоварища. Не зря поговорка есть — как аукнется, так и откликнется. Народная мудрость не на пустом месте рождается, итог долгих наблюдений.

Самое главное в учётах было — способ связи. Для эсера надо было открытку послать, завуалированно указав дату и время встречи, а место было неизменным — конспиративная квартира на Лиговском проспекте. Матвей продумал текст, ибо опыт уже был.

«Уважаемый господин! За вами в кредитной кассе числится долг в сумме двадцать три рубля шестнадцать копеек. Предлагаем погасить во избежание судебного преследования».

Наверняка посмеётся эсер. Он не раз участвовал в экспроприациях и держал в руках значительно большие деньги.

С анархистом связь по телефону, причём через промежуточное звено. Анархист платил какой-то тётушке, у которой дома был телефон, и которая никаким боком к партиям не относилась, деньги скромные. Приработок ещё никому не мешал. Вероятнее анархист с тётушкой и не общался. Телефонирует регулярно сам, узнаёт — не было ли звонков?

Матвей со служебного телефона через коммутатор набрал нужный номер. Как он и предполагал, ответила женщина, судя по голосу — пожилая.

— Алё?

— Двадцать четыре двенадцать, — чётко проговорил Матвей.

И ответ — как эхо, женщина цифры повторила для верности. Первая встреча через два дня. Матвей запомнил описание внешности обоих информаторов. Ротмистр даже подробные характеристики дал обоим. Эсер мстителен, затаил злобу на товарищей за то, что деньги после экса неправильно поделили, по его мнению. И сдал всех, на кого в обиде был. Анархист, по мнению Коновалова, употреблял кокаин или морфий, они в каждой аптеке продавались. Потому что неврастеником был, характер имел взрывной и не всегда логичные поступки, лихорадочный блеск в глазах. Этого интересовали только деньги. Ротмистр платил исправно, а Жильцов сдавал своих товарищей и намечавшиеся теракты или экспроприации. Матвей, когда прочитал характеристику, удивился. Наркоманы со стажем обычно память имели плохую.

Перед первой встречей на конспиративной квартире волновался. Что на уме у боевика? Увидит незнакомого человека и начнёт палить с двух рук, с обоих стволов. Эсеры-боевики любили иметь сразу два короткоствола.

Матвей чай на примусе вскипятил, попил чаю с пряниками. За столом сидел лицом к двери, револьвер в левой руке и курок взведён. И нервы напряжены до предела.

Дверь распахнулась без стука, вошёл информатор, как и описывал его ротмистр. Увидев другого человека за столом, сделал шаг назад.

— Спокойно, Николаев! Теперь я буду вместо ротмистра. К сожалению, погиб он.

Эсер замер, размышляя, что предпринять. А Матвей говорит без перерыва.

— В наших отношениях ничего не изменится. Вы помогаете нам, делитесь информацией, мы платим за работу и защищаем в случае необходимости. Меня зовут Матвей Павлович, штабс-капитан.

Напряжение спало. Эсер сделал шаг вперёд, отодвинул стул, сел.

— Чай будете?

— Что?

— Чаю налить? Пряники отличные, печатные, тульские. Рекомендую.

Совместная трапеза сближает, снижает уровень агрессии. Не дожидаясь ответа, Матвей чашку чая налил, подвинул вазочку с пряниками и конфетами.

Попили чаю, помолчали, но это уже не то враждебное молчание. Потом эсер вытащил из кармана бумажку, на которой напечатанными буквами адрес.

— Здесь склад бомб. Штук двадцать сам видел третьего дня.

— Похвально. Ещё что-нибудь есть?

— Максималисты присматриваются к Купеческому банку.

— Экспроприировать хотят?

— Конечно. Дату пока не знаю. Всё.

— Это за труды.

Матвей выложил на стол несколько красненьких купюр. Зарплата квалифицированного рабочего — токаря, фрезеровщика — за три месяца.

Потому что если эсеры взорвут эти бомбы со склада в общественных местах, ущерб будет значительно больше. Но разрушения можно восстановить. Хуже, если пострадают люди. Убитые и раненые революционеров не заботили.

Расстались приятелями почти. После встречи Матвей в Охранное отделение вернулся, рассказал о складе, поручил Самойлову понаблюдать скрытно за домом. Кто живёт, кто посещает? За гостями и проследить можно, вдруг выведут ещё на что-нибудь стоящее?

А на следующий день на эту же квартиру на вторую встречу. Анархист пришёл с получасовым опозданием, когда Матвей уже беспокоиться начал. Тело постоянно в движении, как будто одолеваем недугом. Дёргаются руки, на ногах приплясывает, на лице мимические гримасы одна сменяет другую. Впечатление не самое приятное. А если учитывать, что в брючных карманах оружие, то и вовсе общение опасное. Ничего серьёзного или заслуживающего внимания анархист не сообщил, но деньги потребовал. Матвей дал двадцать рублей и дал ещё зарок больше с Жильцовым не контактировать. Опасный и неуправляемый тип!

А вот сведения Николаева оказались ценными. Самойлов засёк, как после полудня из подъехавшей телеги выгрузили ящик. И занесли его в дом двое мужчин. Стало быть — нечто тяжёлое.

Матвей решил следующим днём обыск учинить. Дело нудное, потому как надо санкцию прокурора получить, да ещё двух свидетелей привлечь. Соседи обычно не соглашаются, опасаясь мести. К удивлению Матвея, санкцию получил быстро, как только упомянул про склад взрывчатых веществ.

Нагрянули всей группой из трёх человек с утра, взяв в понятые дворников. Матвей в дверь постучал, хозяйке заявил, что есть подозрение в самогоноварении и продаже спиртного.

— Поклёп! — всплеснула руками хозяйка. — Навет! Соседи облыжно оболгали!

Монополию на производство и продажу спиртного имело государство, но фабриканты могли купить патент за серьёзные деньги и производить. Тот же известный промышленник Смирнов, выпускавший водку, или Шустов, чьи коньяки славились не только в России. Да и взятки чиновникам играли не последнюю роль. Например, 30 мая 1907 года в Санкт-Петербурге открылось сразу несколько игорных домов. Градоначальник их тут же своим распоряжением закрыл. Дескать — нездоровые интересы, граждан такие игры развращают. Но получил взятку в сто тысяч рублей и запрет снял.

Жандармы по комнатам бревенчатого домика прошлись — нет бомб. В подвал спустились — и здесь только овощи, на зиму приготовленные. Зато в дровянике во дворе, скрытые за поленницей с колотыми дровами бомбы обнаружились в количестве двадцати семи штук. Хозяйка в ноги упала — не моё! Оказалось — племянник захаживал частенько, тётушке помочь.

Огород вскопать, картошку убрать, дровишек напилить-наколоть, в дровяник уложить.

— Где племянник живёт?

— В Перевозном переулке, на Большой Охте, четвёртый дом.

— Работает?

— Сказывает — болен, не может за станком стоять. Он раньше на Путиловском заводе работал.

Бомбы аккуратно в пролётку сложили, описав в протоколе при понятых. Да и вывезли к сапёрам, в расположение Измайловского полка. А потом на Охту, за племянником.

Племянник в сарае за домом оказался, где у него мастерская. С виду не скажешь, что хворый. Косая сажень в плечах, мышцы так и перекатываются под холщовой рубахой.

Арестовали, руки связали верёвкой, учинили обыск. Мастерская оказалась занятной, нашлись готовые взрыватели и ещё один, с часовым механизмом, редкость. Умельца в следственную тюрьму перевезли. До полуночи в отделении просидели, корпели над бумагами. С утра наверняка адвокат заявится, будет протоколы требовать. Адвокаты у всех партий на содержании есть и не самые плохие. Защищать готовы кого угодно, отъявленных убийц и бомбистов, которых схватили на месте преступления. Иногда им удавалось разжалобить присяжных, приговоры давали мягкие. Да ещё продажные газетчики шумиху поднимали в защиту арестованных.

Уважения адвокаты и газетные репортёры в полиции, жандармерии, да и среди чиновничества не имели. Впрочем, среди простого люда тоже. Одно дело выйти на демонстрацию, требовать учреждения Государственной думы или повышения зарплаты, другое — метать бомбы в почтовые отделения, где гибли невиновные люди, или швырять под коляску градоначальника или генерала, причём в людном месте, где случайных жертв не избежать.

Офицеры Охранного отделения все чёрные, закулисные стороны боевых дружин политических партий знали хорошо и считали боевиков настоящими врагами народа. Позже, в 1937 году понятие это извратилось, врагами народа стали люди порядочные, зачастую оклеветанные завистниками.

Матвею радоваться бы первому успеху на новой должности, работа с информаторами привела к уничтожению склада с бомбами, аресту подпольщика. Но, видимо, действовал неосторожно или новые информаторы наводку на него дали, либо проследил кто за Охранным отделением. Что стоило заинтересованному лицу купить бинокль — хороший, морской, с приличным увеличением, немецкого производства «Карл Цейс»? Дорого, но хорошая вещь стоит своих денег. Поставь наблюдателя с биноклем в квартире напротив Охранного отделения или штаба Отдельного корпуса жандармов и быстро вычислишь сотрудников, даже если они не в униформе, а в штатском.

Слежку за собой заметил Матвей. Не аккуратно вели его, не профессионалы. При Охранном отделении есть группа филёров. Те обучены, с опытом. Ведут требуемое лицо так, что и опытный глаз не сразу слежку определит. Неприметного вида мужичонка повадился за ним ходить. Матвей слежку определил в первый же день. Оторвался легко. На повороте трамвайных путей, когда трамвай скорость снижает, вскочил на ходу, на заднюю площадку, с удовлетворением наблюдал, как заметался по тротуару соглядатай.

Утром Матвей зашёл к начальнику группы филёров, прапорщику Костылеву, попросил об одолжении — проследить за «хвостом», установить — кто такой, адрес.

— Сделаю. Ты, Матвей Павлович, как выходить будешь, предупреди. Я человека отряжу из самых опытных.

— Спасибо.

— Спасибо потом скажешь.

Около полудня телефонировал Костылеву.

— Это Матвей Павлович, я выхожу.

— Через пять минут, моему человеку позицию занять надо.

Матвей даже десять минут выждал, вышел, осмотрелся. Филёра не заметил, а вчерашний наблюдатель на месте, полуобернулся, старательно делает вид, что Матвей его не интересует. Ну-ну. Матвей прошёлся в штаб, затем в ресторан, пообедать. «Хвост» не отставал. Пока Матвей в ресторане был, оставался на улице. В ресторане стёкла зеркальные, с улицы не видно, что в ресторане происходит. А из ресторана видимость отличная. Сделав заказ официанту, Матвей поднялся из-за столика, к окну подошёл, осматривать улицу стал. «Хвост» вон он, прячется в арке доходного дома, периодически выглядывает. А вот филёра не видно. Неужели Костылев подвёл? Не должно быть, он человек добросовестный и слово всегда держит. Не было среди прохожих человека, похожего на филёра. Многих из них Матвей знал в лицо, приходилось общаться по службе.

Официант заказ принёс быстро. К обеденному времени посетители почти всегда одни и те же, из близлежащих контор и учреждений. Повара уже и готовили к этому времени. Солянка, отбивная с гарниром и чай с булочкой, вкусно, сытно и достойно штабс-капитана. Всё же денежное довольствие повысилось по сравнению с прежним званием и должностью. Офицерство в царской России — средний класс. Не бедствовали, могли позволить себе летом выехать в отпуск в Крым, питаться пристойно. Впрочем, учителя и врачи жили не на много хуже в финансовом отношении. Государство ценило людей образованных, опору любой страны.

Пообедав, вернулся на службу. Всеобщая беда любой службы России — отчёты. За их составлением засиделся. Он теперь руководитель, пусть и невеликого масштаба, всего двое подчинённых. Зато писанины прибавилось изрядно. Отложив ручку, потянулся. Пора идти домой, за окном уже смеркается. Вдруг звонок телефона раздался.

— Матвей Павлович, вы ещё на службе? Если есть минутка, зайдите.

Голос Костылева. Значит, что-то разнюхал филёр. Зашёл, потому как интересно было. Войдя, сел на стул.

— Внимательно слушаю.

— Вам знаком некий Власов? Может — по учётам проходил?

— Не знаком.

— Это ваш «хвост». Власов Никанор Игнатьевич, проживает на Большой Морской, в одиннадцатом доме. О конспирации понятия не имеет. Нашего филёра не обнаружил, да и не пытался. Я справки успел навести, по учётам полиции и у нас не проходит.

Если не числится на учёте, значит, не привлекался к уголовной ответственности и сведений о нём информаторы не давали. Но это вовсе не значит, что он не является активным членом какой-либо партии. В то, что «хвост» может быть уголовником — вором, грабителем, бандитом, — Матвей не верил. Эта публика не ходит следом несколько дней, берут «хапком». То есть налетели на жертву, побили, отобрали кошелёк, может ещё часы стырили да запонки дорогие. И побыстрее скрылись. В случае сопротивления жертвы могут пырнуть ножом или ударить кастетом по голове. К чужой жизни равнодушны, потому как и свою невысоко ценят. Желания примитивны — украсть или отобрать, пожрать от пуза, выпить. Если «хапок» удачный случился, то ещё переброситься в картишки, поставив на кон часы или запонки или серёжки, если жертвой женщина была.

Матвею интересно стало, что за тип. Следующим днём отправился в полицию, сообщил известные ему данные. Околоточный надзиратель в картотеке порылся.

— Есть такой. В город приехал из Тверской губернии в 1904 году, работал в железнодорожном депо. В предосудительном замечен не был.

О как! А какого чёрта тогда за Матвеем ходит? Что вынюхивает? Решил выяснить здесь и сейчас. Вышел из полицейского участка, прошёл квартал, свернул за угол в переулок. «Хвост» за ним поспешил, побоялся упустить. А только едва он в переулок свернул, Матвей ему стволом револьвера в зубы.

— Вот что, гражданин Власов! Либо вы говорите причину, по которой меня преследуете, либо я сейчас башку вам прострелю! Ну!

— Э….

— Смелее!

— Попросили меня.

— Кто?

— Знакомец с прежней работы.

— Ему-то это зачем?

— Не знаю. Мне рубль за день платят.

— Что за знакомый? Фамилия, где живёт и работает? И не вздумай врать!

— Ашихмин его фамилия. Работали в депо вместе, потом я уволился. Встретились случайно, он предложил подзаработать.

— Где живёт? Чем занимается?

— Не знаю.

— Ложь! Вы же докладываете ему о слежке, деньги получаете.

— В пивной встречаемся, каждый вечер в семь.

— И сегодня тоже?

— Как всегда.

— Что за пивная, где?

— На Моховой, недалеко от Симеоновской церкви.

Была такая забегаловка, пиво подавали, водку на розлив. Почему-то облюбована была театралами и литераторами, по большей части неудавшимися. Выбор для встреч странный. У «хвоста» вид жалкий.

— Ладно, отпускаю. Но запомни. Ещё раз увижу, посажу в кутузку и надолго. В твоих интересах приятелю ничего не говорить. Встречайся, ври, получай деньги.

Матвей снова к Костылеву.

— Выручи ещё разок. Твой филёр, который за моим «хвостом» ходил, нужен. Сегодня в семь вечера в пивной на Моховой встреча «хвоста» с заказчиком.

Филёр видел в лицо Власова, и это упрощало слежку. Филёр мог прийти в пивную заранее, выбрать удобное место для наблюдения. Костылев посмотрел на часы.

— Времени впритык. Ладно, попробуем.

— Мне контакт нужен, с кем этот Власов встречаться будет. Предположительно его фамилия Ашихмин.

— Судя по фамилии — уроженец Вятской губернии. Результат завтра доложу.

— Весьма благодарен.

Из Охранного отделения Матвей в депо поехал. В городе их было несколько, как и направлений железных дорог. Самая востребованная ветка — Николаевская, что на Москву ведёт. И депо там самое крупное. Повезло, в администрации человека с такой фамилией вспомнили.

— Работал такой, год как уволился. Смутьян, рабочих на стачки подбивал, против государя речи произносил.

— Можно узнать адрес?

На поиски учётной карточки ушло не менее четверти часа. Ещё повезло, что нашли.

— Записать или запомните?

— Лучше запишите.

— Мельничная, семнадцать.

Матвей попытался припомнить, где такая.

— Рядом с Обводным каналом, за нефтяной дорогой, — подсказали ему.

— Спасибо.

На обратном пути Матвей заехал в полицейское управление. Сведений о криминальном прошлом Ашихмина не было — не привлекался, не судим. Зато у себя в отделении карточка на Ашихмина была. Уроженец Вятской губернии, склонен к агрессии, предполагается связь с РСДРП, участвовал в забастовках, неблагонадёжен.

Характеристика не самая хорошая. Понятно, что недовольные властью будут всегда. У кого-то суп жидковат, у кого-то жемчуг мелковат. Одни живут по принципу — «вот приедет барин, барин нас рассудит». Другие не ждут милостей сверху, меняют работу, место жительства, чтобы обеспечить себя и семью, в политику не лезут.

Эти люди активны и наряду с монархистами являются опорой власти. Но есть и другие, вроде Ашихмина. Возмутители спокойствия, ниспровергатели любой власти. Не прочь побузотерить, а то и за оружие взяться. Но при любом раскладе пытаются уйти от ответственности. Столкнуть лбами студентов и рабочих с полицией, жандармерией и стоять в стороне, наблюдать за жаркими баталиями. Бывает, в их ряды попадают люди экзальтированные, фанатики, которые способны пожертвовать собой за идеалы. Скажем — взорвать себя, подобравшись к чиновникам или полицейским. Но погоду они не делают.

Главные возмутители спокойствия, настоящие враги, а не заблудшие овцы, они в эмиграции. Живут спокойно на награбленные деньги, пьют кофе с круассанами, ходят в театры, пописывают статьи с призывом свергнуть царя-кровопийцу, всё отобрать и поделить.

Теперь Матвею подождать до утра, что доложит филёр. Пока арестовать Ашихмина не за что, сам лично он за Матвеем не следил, да и слежка — не преступление. Филёр даст адрес, тогда последить можно, что за фрукт и чем дышит узнать. Наверняка в боевиках ходит, обычные члены партий в слежке не замечены. Следят, когда хотят убить, выбирают маршрут, возможные удобные места, где можно выстрелить в спину и быстро скрыться. И Матвей уже тем виноват, что в Охранном отделении служит.

Для боевиков всех партий жандармы из Охранного отделения — злейшие и прямые враги, убить которых — честь и слава для дружинника.

Для Матвея сигнал тревожный, первый звонок, что неудобен стал для революционеров, как-то задел их интересы, мешает. С другой стороны посмотреть — значит, служба его нужна, важна, результативна, портит жизнь подпольщикам. Значит — досаждает боевикам! И лестно и опасно одновременно.

Утром к Костылеву, а у того физиономия довольная.

— Контролировал вчера филёр встречу. В самом деле, Ашихмин и живёт на Мельничной, семнадцать. Но самое занятное не это. Филёр после встречи за Ашихминым направился. Тот не домой направился, а на встречу, тоже с мужчиной. Филёр его опознал, приходилось следить за ним месяца три назад. Фамилия Штейман ни о чём не говорит?

Мелькала такая фамилия в сводках. Боевик из фракции большевиков РСДРП. За взрыв бомбы в Иваново разыскивался жандармерией, да всё время удачно ускользал.

— Припоминаю. И?

— Вот его адресок. Филёр вчера без ног остался к ночи, столько вёрст отмахал.

— Отблагодари.

Матвей протянул ассигнацию в десять рублей. На оперативную работу деньги выделялись, скромные, но филёр заслужил.

— Обязательно. Заходите, Матвей Павлович, когда надобность будет.

Сразу выехали группой на пролётке по указанному адресу. Очень вовремя, поскольку боевик уже стоял на крыльце дома, замыкал дверь. Увидев жандармов, бросился бежать. Прапорщик Плетнёв был в униформе, и Штейман понял — за ним пришли. Но в физподготовке жандармам уступал, молодой Плетнёв его и настиг, толкнул в спину, боевик упал и начал ныть:

— За что вы меня искалечили?

— Какое же место?

— Я колено разбил и рёбра сломал, дышать трудно. Везите меня к врачу на освидетельствование.

— Могу доставить ваш труп к судебному врачу, — жёстко сказал Матвей.

— Почему труп? — перестал ныть боевик.

— Хочу застрелить при попытке сопротивления и бегстве.

— Не надо, я понял.

Боевик поднялся, отряхнул одежду. Плетнёв его обыскал, у боевика и пистолет нашёлся — небольшой маузер, и нож-складенец, и свинцовый кастет. Боевика доставили в Охранное отделение, начали допрашивать. Матвея особо интересовало, почему боевик установил за ним слежку. Оказалось — ничего личного, боевая дружина партии РСДРП решила отметиться серией убийств жандармов и полицейских. И следили не только за Матвеем, просто «хвост» в силу своей некомпетентности, неосторожности при слежке сразу себя выдал.

— Кого ещё наметили, за кем слежку установили?

— Ой, господин жандарм, откуда мне знать фамилии?

Юлить начал боевик, осознавал, что в помещении Охранного отделения никто стрелять в него не будет.

— В карцер его! Пусть посидит, пока не вспомнит.

Матвей написал рапорт, отнёс в приёмную начальнику отделения. О слежке за сотрудниками, о возможных покушениях надо предупредить. Видимо, арест Штеймана подтолкнул боевиков к действиям.

Уже затемно Матвей возвращался домой, ветер сильный с моря дул. Обычно он гнал воду в Неву, и случались наводнения. Во френче прохладно, Матвей подумал — надо было плащ надевать. Масляные фонари на улице от ветра раскачивались, оттого тени от предметов и людей становились причудливыми. Прохожих на улицах мало, все торопились укрыться в жилищах. Да как бы ещё дождь не пошёл. Матвей свернул в арку своего дома, услышал торопливые шаги. Арка усиливает звуки. И шаги всё ближе. Обернулся Матвей, интуиция подсказала — опасность. К нему быстрым шагом приближался мужчина, лицо до глаз под шарфом, в правой руке железное что-то блеснуло. Если пистолет или револьвер, то в арке укрыться невозможно. Матвей побежал к выходу, на ходу открывая клапан кобуры. Не успел повернуть, сзади выстрел. Громко прозвучал, по кирпичной стенке пуля щёлкнула, выбив кирпичную крошку, с визгом отрикошетила. Но выход рядом, успел свернуть за угол и нападавший второго выстрела сделать не успел. Зато сам оказался в проигрышном положении. Матвей укрыт стеной, а стрелку укрыться негде. Либо назад бежать, либо вперёд. Но у выхода жандарм, и Матвей уже револьвер вытащил, осторожно выглянул. Убийца уже в пяти-шести шагах. Матвей выстрелил в грудь ему, чтобы наверняка, не промахнуться. Мужчина вскрикнул от боли, сам выпалил в ответ, но Матвей за угол спрятался. Потом послышался стук железа, стон. Матвей осторожно голову высунул. Убийца выронил пистолет, так любимый всеми боевиками за надёжность «браунинг», стоял покачиваясь. Матвей прицелился в голову, выстрелил. Целился в голову сознательно, чтобы убить. Враг, который в тебя стреляет, должен быть убит. И лучше написать рапорт о применении оружия, чем отправить раненого в больницу. Подлечат по возможности, потом трибунал и ожидаемый приговор — смертный, через повешение. Так лучше и скорый суд и казнь сейчас.

Конечно, пришлось телефонировать в полицию, чтобы судебный медик прибыл, следователь и подвода — труповозка и полночи объясняться. Зато остался жив.

Любой человек, по роду службы обязанный носить оружие, понимает, что от исправности и чистоты оружия зависит жизнь его и сотоварищей. Поэтому утром, хоть и не хотелось, пришлось после завтрака чистить и смазывать револьвер, снаряжать барабан патронами. Ещё неизвестно, что может ожидать его на улице, на службе. Опасность надо встретить готовым. Не только себя защитить, но и граждан, служба такая.

Причём за трое суток произошли несколько нападений на жандармов. Один был ранен и попал в больницу, но четверо нападавших были убиты. Матвея это обрадовало. Не смерти убийц, а тому, что жандармы оказались более подготовленными, быстрыми, успешными. Сказалась подготовка и навыки владения оружием.

Но нападения не прекратились. Не на жандармов, убоялись террористы потерь. На чиновников, государственных служащих. А ещё экспроприации, при которых были жертвы.

Вроде государство жило, заводы работали, фабрики дымили, выпускали продукцию. Но было ощущение нарастающего хаоса. Уже не так много народа гуляло в парках, танцевали под духовой оркестр пожарных команд на открытых танцплощадках. Потому что боялись попасть под случайную пулю или взрыв бомбы.

Революционеры распоясались, чувствуя неспособность системы государственного принуждения — полиции, жандармерии, навести порядки. Государь и министры требовали принять исчерпывающие меры. Но революционеров десятки тысяч и они не соблюдают закон — закупают оружие, делают бомбы и применяют, не задумываясь о последствиях. Полиция и жандармерия обязаны действовать в рамках закона. Арестовывать только при наличии оснований — оружие применяли, распространяли листовки, призывающие к свержению режима или призывающие громить купеческие лавки. За соблюдением законов и прокуратура бдит, и вездесущие акулы пера, и адвокаты задержанных.

В противовес кадетам, большевикам, эсерам и прочим партиям появились крайне правые партии — Русская монархическая, Союз русского народа, Союз Михаила Архангела, Русское собрание, Белый двуглавый орёл, Чёрная сотня и более мелкие. Крайне правые выступали за монархизм, антисемитизм и великодержавный шовинизм. Не представляли целостного движения. Особенно активны были в период 1905–1914 годов. С началом Первой мировой войны многие сторонники Чёрной сотни пошли добровольцами в армию, движение потеряло активность, а после Октябрьского переворота 1917 года большевики устроили массовые аресты и репрессии, расстрелы черносотенцев. Вражда шла ещё с 1905 года, когда идеолог большевистского движения В. И. Ульянов писал в Россию членам РСДРП:

«Отряды революционеров должны изучить, кем, когда и как составляются чёрные сотни, а затем выступить вооружённой силой, избивая и убивая их, взрывая их штаб-квартиры».

Боевики большевистского крыла РСДРП так и поступали. Например, напали на Петербургскую чайную «Тверь», где по вечерам собирались рабочие Невского судостроительного завода, состоящие членами Союза русского народа. Боевики бросили в помещение чайной две бомбы, занялся пожар. Боевики стали стрелять из револьверов по выбегавшим рабочим, убив двоих и ранив пятнадцать человек.

Эсеры тоже считали черносотенцев своими политическими противниками и убили двух видных лидеров монархического движения — Луженовского и Богдановича.

Некоторые, особо активные партии монархического толка — Союз русского народа, Союз Михаила Архангела, Чёрная сотня, поддерживались из секретного фонда Министерства внутренних дел.

Мера вынужденная, надо было противопоставить ответ эсерам и большевикам, анархистам, ведущим себя наиболее агрессивно, дестабилизирующим ситуацию в стране.

В Охранном отделении все нюансы движений и отношений между партиями знали от информаторов, да и сами использовали анализ ситуации. На одном из совещаний Матвей высказал мысль — помочь черносотенцам.

— Господин штабс-капитан! А вы представляете, что начнётся, если об этом узнают газетчики? — округлил глаза полковник.

— Зачем же афишировать помощь? Давать деньги на закупку оружия, а уже приобретают пусть сами, за границей. И деньги из рук в руки, без свидетелей. А ещё — предоставлять информацию, полученную от секретных агентов, — адреса руководителей или особо активных боевиках партий, складах. Чёрной сотне в помощь будет, а жандармы в стороне. Так сказать — межпартийные разборки.

— Хм! Сами придумали?

— Жар лучше всего загребать чужими руками.

— Здравое зерно в вашем предложении есть. Надо обдумать, посовещаться с руководством.

В России уже повелось — кто инициативу проявил, тот её исполняет. Вот и сейчас Матвей получил задание — наладить контакт с Союзом русского народа. В немалой степени из-за того, что Союз имел боевую дружину, то есть обладал реальной силой, а не как Мартов. Те больше поговорить, поагитировать. Но силу может сломить только другая сила.

Матвей через информаторов начал подыскивать людей из верхушки Союза. Выйти на главного, основателя Союза, не представлялось возможным. Основателем Союза был Александр Иванович Дубровин. Уроженец Пермской губернии, родился в семье полицейского офицера, с успехом закончил Военно-медицинскую академию, отслужил в армии. Выйдя в отставку, защитил докторскую диссертацию и трудился детским врачом.

В 1906–1907 годах Союз русского народа организовал убийство двух евреев, депутатов Государственной Думы от партии кадетов — Михаила Герценштейна и Григория Йоллоса, покушения на убийство премьер-министра Сергея Витте.

В связи с подозрением в организации убийств, Дубровин скрылся от следствия и покинул Петербург. Позже, в 1909 году, царь Николай II помиловал Дубровина Высочайшим указом, и доктор вернулся в столицу.

Правда, после убийства депутатов на самого Дубровина было осуществлено покушение. За Александром Ивановичем следили, знали его обычный маршрут. Дубровин ехал на наёмной пролётке возле казарм Измайловского полка, когда к возку подбежал мужчина и произвёл несколько выстрелов в главу Союза. И все выстрелы мимо, в кожаный верх пролётки. Неизвестный тут же сбежал.

После Октябрьского переворота большевики признали все партии «Чёрной сотни» контрреволюционными. Дубровина, проживавшего тогда в Москве, арестовала ВЧК 21 октября 1920 года, а уже 29 декабря этого же года коллегией ВЧК он был приговорён к расстрелу.

Удалось Матвею отыскать через информаторов человека из руководства Союза, адрес узнать. В Союзе состояли все, кто разделял взгляды монархистов — чиновники, купцы, промышленники, рабочие, учителя, извозчики.

Федотов, на которого Матвей вышел, имел типографию, был не заместителем Дубровина, а во втором десятке. Но из нескольких кандидатур на контакт Матвей выбрал его. Спокойный, умный, рассудительный. Наверняка сразу не отвергнет предложение Матвея. Жандарм повод придумал — отпечатать визитки, которые в моду вошли. Заявился в типографию. Мастер в цеху, услышав о заказе, сам проводил его в кабинет хозяина.

— Присаживайтесь, — пыхнул трубкой Федотов.

Матвей сразу оценил хороший вкус хозяина. Трубочный табак явно английский, дым слегка отдавал ароматом дуба, мёда. Кроме вкуса для регулярного потребления такого табака ещё требовались деньги. Качественный продукт или вещь дёшево стоить не могут. И второй аспект сразу понятен стал — Федотова деньгами не соблазнить. Вернее — их не хватит. Больших денег жандармерия не даст, их просто нет, а малые хозяин типографии с презрением отвергнет. Стало быть, разговор не о материальной выгоде должен идти, а об имидже Союза, о возможности черносотенцам навредить своим противникам.

Без лишних разговоров Матвей вытащил жетон, показал. Федотов отреагировал необычно.

— Можно взглянуть?

Матвей протянул. А в нём застрявшая пуля. Матвей её так и не удалил. Опасался, что при извлечении пули погнётся или вовсе треснет сам жетон. Федотов жетон рассмотрел, вернул.

— Уважаю, сразу видно — не кабинетный сотрудник. Чем могу?

— Предлагаю взаимовыгодное сотрудничество, — сразу перешёл к конкретике Матвей.

Брови Федотова удивлённо вскинулись.

— Предлагаете сотрудничать на равных типографии?

— Фи! Анатолий Петрович, неужели вы такое предположить могли? Меня даже не интересует, где скрывается Дубровин.

— Вы меня заинтриговали. Внимательно слушаю.

— Я даю вам данные о боевиках эсеров, большевиков, анархистов, а вы принимаете меры.

— На чужом горбу в рай хотите въехать? — улыбнулся Федотов.

— Неужели не хотите отомстить большевикам или монархистам за смерть или ранения своих товарищей?

— Не пойму, в чём ваша выгода?

— В империи спокойнее станет.

— Если вы знаете адреса и фамилии смутьянов, кто не даёт арестовать?

— Что на суде им предъявить? Членство в партии? Это не запрещено! Револьвер в кармане? Тоже не запрещён законопослушному гражданину.

Это было в самом деле так. Если человек имел российское подданство, вёл оседлый образ жизни, не был судим и характеризовался положительно, полиция выдавала разрешение на покупку. А уж что покупал гражданин, его дело. Дробовик для охоты, винтовку для спортивной или развлекательной стрельбы или револьвер для самообороны.

Если гражданин не задержан на месте теракта, на экспроприации с бомбой, то ушлые адвокаты, вроде Плевако, докажут, что человек просто шёл мимо и его схватили по ошибке. Так и случалось на практике.

Федотов раздумывал. А Матвей ещё один аргумент.

— Раненым членам организации при нападении на «Тверь» помогли?

Уголок рта у Федотова дёрнулся. За эту акцию большевиков черносотенцы ещё не отомстили. А прощать было не в их правилах.

— Вы знаете тех, кто это сделал? — наклонился вперёд хозяин типографии.

— Почти всех. Вот список.

Матвей протянул лист бумаги. Федотов впился взглядом.

— Можно забрать?

— Я не сомневался, что мы договоримся.

Матвей поднялся со стула, приподнял шляпу, прощаясь. В типографию он приходил в цивильной одежде. Ни к чему сотрудникам знать, что к хозяину жандарм приходит. Уже у двери Матвей спросил:

— Могу я навестить вас ещё?

— Всегда к вашим услугам.

Расстались, довольные друг другом. Кстати, список Матвей печатал на пишущей машинке. В России такие диковины не выпускались. Первые отечественные станут выпускаться в Казани с 1928 года. Но учреждениями и частными лицами закупались. Успехом пользовались две марки — «Ундервуд» и «Ремингтон». Печатную машинку в числе первых приобрёл Лев Толстой. Матвей начал осваивать машинку не для развлечения или идя за модой. У каждого человека почерк индивидуален, как и отпечатки пальцев. По напечатанному тексту определить автора сложнее.

Прошла неделя, другая, третья. Матвей каждый день ожидал события громкого, а его всё не было. Он уже стал разочаровываться в своей задумке. Не захотели черносотенцы действовать по подсказке, а может, и струсили. Хоть и говорят, что на миру смерть красна, а мало найдётся фанатиков, желающих умереть за идеалы партии. За семью, детей, страну — обязательно найдутся тысячи. А идеалы так — эфемерны. Но зря он недооценивал Союз русского народа. Действовали согласно поговорке — «русские долго запрягают, но быстро ездят». Ночью вспыхнул деревянный дом на окраине города. Брандмейстеры затушили уже головешки. На пожарище обнаружили три обугленных тела. Полиция причиной смерти установила термическое воздействие. Когда Матвей прочитал в утренней сводке, сначала не придал значения. Мало ли деревянных домов в городе или стране горит? Отопление во многих домах печное, выпал уголёк из печи на пол, не усмотрел хозяин. Но когда фамилии погибших прочитал, понял — все из его списка.

А через два дня на берегу Охты труп утопленника обнаружили. Полиции личность удалось установить без труда, по документам в кармане пиджака. Выпил гражданин, силы не рассчитал, упал в воду и захлебнулся. Беда какая — плавать не умел.

Матвей вычеркнул ещё одного фигуранта из списка. Отныне каждое утро сводку городских происшествий изучал внимательно. Раньше криминальные новости мельком просматривал. А сейчас фамилии выискивал, осталось шестеро. Но уже и не сомневался, что и эти помрут вскоре. Причём, надо отдать должное Федотову, все смерти были похожи на гибель от естественных причин. Кроме последней. Фракция большевиков, их боевая дружина, не дураки были, сразу поняли, что смерти их товарищей не случайность. Собрались на совещание — мозговым штурмом определить — чьих рук дело и что предпринять. Собирались в частном доме, чтобы свидетелей не было, никто подслушать не мог.

Вдруг звон стекла, камень влетел. А уже в разбитое окно бомба. Взрыв! Опрокинувшийся большой обеденный стол спас от смерти двоих боевиков, но контузил. Из носа и ушей кровь течёт, ничего не соображают. В окно влетела бутылка с зажигательной смесью. В такие бутылки заливали керосин, добавляли треть по объёму крахмала в качестве загустителя. Сбоку привязывали спичку для розжига каминов — большую, в половину локтя, горела ярко и погасить даже ветром непросто. Случился пожар. Уцелевшие при взрыве получили сильные ожоги и до больницы не дожили. Полиция, найдя осколки бутылки, решила — выпили, подрались, учинил пожар. Небось, выпив — курили. Неосторожное обращение с огнём, бывает.

А Матвей начал готовить новый листок с фамилиями и адресами. С товарищами по Охранному отделению поговорил, в сводках происшествий за последний год порылся. Ещё обидчики черносотенцев нашлись. Информаторы здорово выручили, в специальных журналах записи о доносах. Почти по каждому происшествию — даты, исполнители. Не только фамилии, но зачастую адреса, какую роль играл. Были убийства черносотенцев жестокие, просто потрясающие. Несколько эсеров ворвались на небольшую фабрику, активиста-черносотенца избили, затолкали в котёл и сварили заживо. Полиция и жандармы улик против убийц не имели и арестовать не смогли. Но Матвей педантично всё напечатал — кто и что сотворил, адрес.

И снова в типографию. На этот раз Федотов встретил его, как старого приятеля. Пыхая трубкой, достал две рюмки, разлил коньяк, причём шустовский, из дорогих.

— За сотрудничество!

Выпили. Анатолий Петрович Матвея спросил:

— Одного в толк взять не могу. В чём ваша выгода?

— Попробуйте определиться сами. Можно вслух. Хочется проследить ход ваших мыслей.

— Извольте. Правда, могу немного ошибиться. Союз русского народа, как и другие партии монархического толка, нужны режиму, как противовес революционным движениям, которые хотят монархию свергнуть.

— Похоже на правду.

— Тогда почему бы вам всю эту шваль самим не прихлопнуть? В один прекрасный день арестовать известных деятелей, допросить с пристрастием, выдадут ещё кого-то. И этих повязать.

— А дальше?

— Казематы Петропавловской крепости. А лучше вывезти на барже в море, да и утопить. Прости меня, Господи!

И перекрестился.

— Экий вы кровожадный!

— Мы же хотим сохранить православие, самодержавие, народность. Союз русского народа — единственная реальная сила, которая поможет сохранить статус-кво.

Заявление смелое, поскольку черносотенцы считали тремя главными врагами интеллигенцию, инакомыслящих и инородцев. Хотя в числе членов Союза интеллигентов полно, а крестьян практически нет. Хотя были и благие намерения, например — борьба с пьянством. Союз создавал общества трезвости, организовывал чайные и пивные, где водку и вино не продавали. Однако врагов себе среди левых и прочих движений нажили много.

Матвей большевиков не любил, и нелюбовь эта передавалась от отца. Спрашивал как-то папеньку, чем большевики хуже кадетов или эсеров.

— Тем, что много обещают, привлекая в свои сторонники рабочих и крестьян. Но попомни мои слова — обманут. Мало того, зальют страну кровью. Да что о них говорить? Безбожники и есть!

А поскольку черносотенцы имели врагами большевиков, то пока Матвею было с ними по пути. По поговорке — враг моего врага — мой друг.

Императору бы поддержать монархистов, хотя бы на словах. Однако — слаб оказался царь, поддался на мнение царедворцев, дескать — махровые приверженцы старых устоев, враги всего прогрессивного. Портят имидж страны в глазах просвещённой Европы. Николай II полагался на министров, они должны знать ситуацию. Но большинство из них имело свои личные интересы и в тяжёлый момент отвернулись от государя, а генералы фактически вынудили подписать отречение от престола.

Матвей опять передал список революционеров, физически уничтоживших черносотенцев. Фамилии, адреса проживания, возможные контакты в партии. Причём в списке были не только большевики, но и эсеры. Эсеров было всего двое, но Матвей так сделал специально. Клюнет Федотов — отлично! Матвей членство в партиях указанных лиц не скрывал. В делах тайных с возможными союзниками надо играть честно, должно быть доверие. Иначе не только сотрудничество прекратят, но и пулю можно получить. Указание на членство в партии необходимо, потому как у эсеров самая многочисленная и активная боевая организация. Решатся ли черносотенцы бросить вызов эсерам, решать только руководству Союза русского народа.

Анатолий Петрович указание на членство в партиях оценил. Уже хорошо, не ошибся Матвей в человеке — умён, способен к анализу информации.

— Предлагаете войну с эсерами?

— Она фактически уже идёт. Наверняка вам из провинции поступают доносы от руководителей на местах о наглости эсеров, их притязаниях на лидерство. Решать вам.

— Хорошо, надо посовещаться. Радует, что вы не играете краплёными картами.

— Как можно? Мы же солидные люди! И должны доверять друг другу.

Попрощались уже более тепло, чем в первый раз.

Через неделю Матвей сделал жест, ещё больше укрепивший доверие к нему со стороны Чёрной сотни.

Бомбист Чёрной сотни, действуя в одиночку, швырнул бомбу в полуподвал дома, где проводили сходку члены большевистской фракции РСДРП.

Двенадцать раненых и выбило стёкла в оконцах. Если бы бомбу начинили поражающими элементами — шариками от подшипников, гвоздями, кусками арматуры и прочими железяками, было бы двенадцать трупов. Бомбиста схватили прохожие, сдали в полицию, те передали по принадлежности в Охранное отделение. Дежурным офицером был Матвей.

Сразу выяснилось — принадлежит бомбист к черносотенцам. Матвей это понял сразу, как только прочитал в протоколе адрес, где рвануло. Именно он был первым в списке.

Бомбист сразу возьми и сознайся. Всё же народ в большинстве своём честным был, лгать считалось зазорным.

— Был и бомбу в окно бросил, так и пишите.

— Зачем?

— На почве идеологической неприязни.

— Дурак ты, братец. Суд будет, и я даже знаю приговор — виселица!

Бомбист непроизвольно рукой потёр шею.

— Да-да, пеньковый галстук ожидает! Похитрее надо быть. Вот повесят тебя, да другого-третьего, что тогда будет? Враги твои будут радоваться, а Чёрная сотня исчезнет. Кому лучше будет?

Видимо — проняло парня. Из деревни в город приехал, заведённые устои в столице страны считал ниспосланными свыше. Потому примкнул к Союзу русского народа.

— Вот что сделаем. Ты говори — бомбу в руках не держал никогда, ни в какие партии или общества не входил. На месте взрыва оказался случайно, шёл мимо. Как бабахнуло, я от испуга на тротуар упал, испугался. Меня схватили, приняли за бомбиста. Понял?

— Как не понять? Да что с того?

— Я в протокол запишу, с твоих слов под роспись. И отпущу. Ты своему старшему всё обскажи, как есть, и лучше из города уезжай. В Москву или другой город, если в деревне прокормиться не можешь. В общем — исчезни на время. Поищут тебя, да через полгодика-год и забудут. Всё лучше, чем на виселице болтаться.

— Спасибо, ваше благородие! Век доброты вашей не забуду.

Матвей так и сделал. Протокол написал, бомбист подписался, причём чужим именем, ибо документов при себе не имел. Какие документы у селянина, когда при Советской власти они появились у колхозников в семидесятых годах? Матвей протокол прочёл.

— Всё, свободен, но больше не попадайся.

Бомбист Фёдор поклонился земным поклоном, проявляя уважение. Земным — когда рукой земли касаешься или пола. Есть ещё поклон поясной, в пояс. А можно и головой кивнуть, тоже разновидность поклона. Все поклоны на Руси имели градацию.

Как бомбист ушёл, Матвей полицейский протокол и показания свидетелей изорвал и сжёг в пепельнице. Не для Федьки старался, хотя и жаль деревенского простодушного паренька. Выгоды для, не себе, а делу полицейского сыска.

Действия не остались незамеченными. При следующей встрече Федотов встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу, руку пожал, являя уважение.

— За Фёдора спасибо. Вы знаете, о ком я. В Киев он отправился. Из него может получиться отличный дружинник.

— Если раньше не арестуют и не повесят.

— Вашими молитвами.

Активность боевиков, что эсеровских, что большевиков, в столице снизилась. Потому как регулярно какие-то силы целенаправленно взрывали бомбы в местах массовых собраний или стреляли в руководителей разного уровня. Боевики стали опасаться за свою жизнь. Одно дело провести теракт, взорвав возок с чиновником, когда окружающих жертв много, о котором пишут и говорят. На миру и смерть красна! И другое дело, когда в тёмной парадной неизвестный стреляет в спину или бьёт кастетом по голове, так что мозги на стены разлетаются. Тут уж никакого почёта и уважения товарищей по партии. Для боевиков это важно, знать, что голову сложил не зря, а в борьбе с ненавистным самодержавием.

На одном из совещаний начальник Охранного отделения даже заметил:

— Что-то боевики притихли. Не перед бурей ли? Что информаторы говорят?

— Межпартийная борьба. Вы же, господин полковник, сами дали добро, чтобы боевиков разных партий лбами столкнуть. Пусть друг другу кровь пускают.

— Тогда отлично! С монархистами кто на связи?

— Штабс-капитан Кулишников!

— Поздравляю, видны результаты правильной работы. Сегодня подпишу приказ выдать денежную премию.

— Благодарю, господин полковник.

Премию и в самом деле Матвей получил на следующий день, двести рублей. Деньги не промотал в ресторане с сослуживцами, а обновил гардероб. Всё же в цивильной одежде приходилось быть чаще, чем в жандармской форме. И одежду надо было иметь на все случаи жизни. Приличную, для встречи с такими, как владелец типографии Федотов, либо попроще, какую разночинцы носят — картуз, пиджак кургузый, рубашка-косоворотка, мятые брюки и сапоги.

Вот одежды простолюдина не было. Всё равно никто бы не поверил, что коротко постриженный, с офицерской выправкой молодой мужчина с чистыми руками слесарь на заводе. У людей, связанных с техникой, мазут намертво въедается под ногти, в складки кожи на кистях рук.

И говор выдаёт. Не акцент, какой бывает у тверских или нижегородских, а отсутствие слов, употребляемых простолюдинами. Образовательный уровень по речи всегда заметен. И человек наблюдательный по одежде, манере поведения, речи, всегда может определить, в каких кругах вращается человек, уровень образования.

Как оказалось, одежда разночинца вскоре пригодилась в обстоятельствах неожиданных для Матвея. Неделя уже шла к концу и он предвкушал заслуженный отдых. И вдруг вызов к начальнику Охранного отделения Герасимову. Такие вызовы всегда напрягают — не допустил ли упущение по службе? Не для разноса ли хотят видеть?

— Слушаю, Александр Васильевич! Вызывали?

Полковник любил, когда его называли по имени-отчеству. А по званию на мероприятиях парадных или в присутствии вышестоящего начальства.

— Мы не солдафоны, — сказал он как-то. — Наше дело тонкое, деликатное — заниматься политической борьбой с врагами империи. Быть умнее их, предугадывать их действия и уничтожать, как бешеных собак!

Правда, опережать на шаг или полшага не всегда получалось. Разных революционных движений, течений и кружков образовывалось много и действия они порой совершали непредсказуемые. Если в их среде не было информаторов, то и упреждающие меры предпринять было невозможно, ибо деятельность свою революционеры не афишировали.

— Присаживайтесь, Матвей Павлович, — предложил Герасимов.

Потом он взял со стола какой-то документ, стал смотреть то на Матвея, то в бумагу.

— Да, похоже, полюбуйтесь.

И подвинул к Матвею по столу документ. Бумага оказалась паспортом, позволявшим въехать на территорию Великого княжества Финляндского. Генерал-губернаторство имело столицей Гельсингфорс (современный Хельсинки). Столица находилась в трёхстах верстах от Санкт-Петербурга и связывала их железная дорога через Выборг, открытая в 1870 году. Население в три миллиона составляли в основном финны, 15 % шведов, 3 % немцев и 0,2 % русских. Законы местные, которые издавал Сейм. Деньги — финские марки, которые стоили четверть российского рубля. Герб и флаг Великое княжество имело российские. Управлял княжеством с 1905 года по 1908-й действительный тайный советник Герард Николай Николаевич. Что для Матвея существенно, так это полиция подчинялась Сенату княжества, а жандармерия подчинена первому петербургскому жандармскому округу. Из границ с Российской империей только таможенная, но для въезда в Россию финским гражданам требовался специальный паспорт, выдаваемый Финской паспортной экспедицией.

Едва взяв паспорт в руки и присмотревшись, Матвей обнаружил, что фотография переклеена. Причём, к немалому его изумлению, на фото человек, очень похожий на него, только волосы подлиннее, да виден ворот рубашки-косоворотки.

— Подделка! — без колебаний произнёс Матвей.

— Это без сомнений. А как вам фото?

— Очень похож. Только у меня такой шевелюры не было никогда.

— На фото большевистский курьер, нами сегодня задержанный. Начальник штаба Отдельного корпуса жандармов, как увидел подделку, сразу про вас вспомнил.

— Вместо курьера меня хотите куда-то послать?

— Скорее внедрить в круги большевиков. На допросе фигурант заявил, что должен ехать до Куоккала, доставить деньги и чистые бланки российских паспортов. Полагаю — бланки печатались в подпольной типографии. Но речь сейчас не о них. Как вам сама идея?

— В первую очередь — где фигурант? Если он выйдет на свободу или сбежит, жить мне останется недолго.

— Он в одиночной камере Шлиссельбургской крепости. Оттуда ещё ни один человек не сбежал.

Матвей задумался. Внедрение в большевистское подполье — затея рискованная. Селение Куоккала (современное Репино) — дачный посёлок на берегу Финского залива, на линии железной дороги, в нижнем течении реки Сестры, от столицы рядом. Местность красивая — море, песок, сосны. Столичный народ, кто при деньгах, покупали в Куоккала дома или участки земли и строили дачи по собственной прихоти. Куоккала — уже финская территория и законы там финские. У большевиков в селении своя дача «Ваза». С таким названием в Финляндии и селения есть, и корабли. Наследие шведского владычества. Тогда главное судно шведского короля называлось «Ваза».

— Ещё вопрос. А если курьера знают? Бывал он там или в столице встречался с кем-то из революционеров?

— С его слов — в Финляндском княжестве не был никогда. А в Петербурге, конечно же, контактировал, но мельком. Он из Малороссии, киевлянин.

— О как!

— Главная загвоздка в том, что на подготовку нет времени. Уже завтра надо выехать. Со слов арестованного, в Куоккала знают о курьере и ждут.

Риск велик, очень велик. Если большевики на даче заподозрят подделку, то даже труп Матвея не найдут. В плане конспирации большевистская фракция превосходила остальных революционеров. У эсеров сильна боевая фракция, все проблемы решают силой. Кадеты и мартовцы только болтали.

— Хорошо, господин полковник, я согласен. Мне нужно время на подготовку. Для начала внешность привести в соответствие с фотографией. Можно ли мне забрать документы?

Времени, чтобы максимально привести себя к оригиналу, немного. Плохо, что Матвей не видел курьера. Рост, манера говорить и двигаться, какие-то привычки. Может — он курит или завзятый матерщинник? Или через слово вставляет в речь слова-паразиты? Подготовка к серьёзному действию внедрения уж слишком скорая. Стремление начальства получить информацию из первых рук понятно. Но Матвею своя голова на плечах и важна и нужна. Мёртвому ни слова, ни деньги непотребны.

В коридоре Охранного отделения присмотрелся к фото. Шатен, волосы до средины ушей, такие за ночь не отрастить. И выход один — либо в гримёрную какого-нибудь театра, либо в постижёрную мастерскую, там обычно бывают готовые парики. Всё же направился в театр. Как-то говорил папенька, что в своё время при необходимости пришлось обращаться, так загримировали до неузнаваемости.

В гримёрной мастерской показал фото на документе, закрыв бумажкой текст.

— Мне надо быть максимально похожим. Служба требует.

— Сделаем в лучшем виде.

Подобрали парик, предупредив, что мыться в душе или ванной в нём нельзя. А ещё дали в небольшой плоской баночке сажи с вазелином. С виду — как гуталин для чистки сапог. Матвей удивился:

— Это зачем?

— На фото лицо имеет землистый оттенок. Намажьте мазь на лицо, немного, тогда кожа будет ближе к оригиналу.

Матвей поблагодарил, отдал деньги. А дома набрал пепел в печи, смешал с маслом, натёр руки, причём тщательно, под ногти смесь затолкал. А потом вымыл с мылом. Эффект просто замечательный. В складках кожи, в порах, под ногтями — чернота, одним словом — руки рабочего человека. В зеркало на себя посмотрел — изменился. Похож на человека с фотографии. Зазубрил данные с документа, чтобы отвечать на вопросы без запинки, если придётся. А спросить может таможенник на границе или революционеры, чтоб им пусто было. Для Матвея Россия — его страна, он здесь родился, учился, присягу на верность государю давал и потому защищать её будет до последнего вздоха, до последней капли крови. Иначе какой он мужчина, офицер?

Утром в Охранное отделение явился, к Герасимову. А дежурный жандарм у входа Матвея не признал. В парике, в цивильной одежде. Вход в отделение заступил.

— Вы к кому сударь?

— Болдырев, ты меня не признал?

Нижний чин присмотрелся, ахнул:

— Звиняйте, ваш-бродь!

И в сторону отошёл.

— Только по голосу и опознал!

Это хорошо. Уж если люди, видевшие его не раз, не узнали, то возможность случайного опознания мала. Полностью исключить нельзя. Почти все боевые отряды разных партий устраивали слежку и настоящую охоту за жандармами. Поэтому Охранное отделение имело три входа. Причём один из них выходил в парадную жилого дома по-соседству, для скрытного ухода — прихода. О нём знали только офицеры, имели ключи. А у входа главного жандарм при входе, как цербер.

Герасимов уже в кабинете. На столе потёртый саквояж. Увидев подчинённого, замер на месте.

— Ба! Матвей Павлович! Вы ли это?

— Обижаете, господин полковник! Обознались! Я отродясь Яцук Андрей Тихонович, со Жмеринки.

— Стоп! А вот разговор у него другой, помягче. Знаете, как малороссы говорят?

— Гуторят, — сразу поправился Матвей.

Малороссы букву «г» выговаривают не так, как русские, скорее как «х».

— Во! В самую точку!

Полковник был на допросе арестованного и слышал, как тот говорит.

— Ещё бы помедленнее. Яцук не торопясь гуторит.

Матвей кивнул.

— Забирайте саквояж. Там деньги — пятьдесят тысяч рублей и сто франков. И три чистых бланка паспортов, причём с печатями. Их бы лучше в карман определить, вдруг таможенник очень дотошный окажется, и саквояж пожелает досмотреть. Конфуз случится. Билет на поезд и адрес.

Полковник протянул картонный билет и бумажку с адресом. Матвей прочитал, закрыл глаза, повторил и бумагу порвал. Билет в нагрудный карман сунул. Свой жетон он оставил дома, как и казённый револьвер. А для самообороны в кармане брюк «браунинг» из числа изъятых у революционеров. Денег в саквояже много и с оружием как-то поспокойнее.

— Присядем на дорожку!

Посидели минутку.

— Выходи через чёрный ход и до вокзала добирайся сам.

— Спасибо, я так и планировал.

Надел кепку, взял саквояж, фальшиво запел — заныл, как это делали уголовники или приговорённые к каторге на Сибирском тракте:

По этапу, по Бутырской дороге…

Полковник покачал головой.

— Вот артист!

Когда Матвей добрался до Финляндского вокзала, поезд уже стоял у платформы. Ветка малонагруженная, публики немного, одеты прилично, сразу видно — не бедные. У Матвея билет в последний вагон, общий. Впереди, в голове эшелона пара вагонов мягких, за ними купейные, потом плацкартные, последним общий, в единственном числе. Чего работягам или разночинцам в княжестве делать? Ну, если на квалифицированную работу — телефонистом, механиком.

Дежурный по вокзалу в красной фуражке позвонил в колокол. Провожающие поторопились из вагонов выйти. Паровоз дал гудок, и состав медленно тронулся. В общем вагоне народу мало, едва половина мест занята. Кто-то сидел, другие на жёсткие деревянные полки улеглись. Матвей не ложился, было боязно за саквояж. Деньжищи огромные, не дай бог украдут! Полчаса только и проехали, как поезд остановился, вошёл таможенник в мундире, с ним железнодорожный контролёр. Железнодорожник проверил билеты, клацнул компостером, проделав в картонном билете треугольную дырку. Таможенник вещи пассажиров осматривать не стал.

— Запрещённые к вывозу товары есть?

Контролёр сказал:

— Да откуда им быть в общем вагоне?

И оба сошли на перрон. Матвей заметил — упущение! Таким путём через границу можно перевезти и оружие и деньги, да и проехать может любое нежелательное лицо. Наверняка жандармерия о прорехе в границе знает. Тогда почему ничего не предпринимают? Для интересов службы такая прореха не нужна.

Через полчаса хода уже нужная Матвею станция. Сошёл, осмотрелся. Ощутил волнение. Удастся ли перевоплощение? Примут ли за своего, за настоящего курьера. Могут быть всякие случайности, например давнишний приятель, которого обмануть не получится.

У прохожих спросил, где нужная ему улица и дача. Посёлок небольшой, и уже через четверть часа неспешного хода он на месте. Деревянный дом в два этажа, балкончик. Напряжение и волнение достигли максимума, сохло во рту. Сейчас он не защищён статусом жандарма. И от того, как он сыграет свою роль, зависит — внедрится ли он в организацию большевиков?

Матвей постучал в калитку. Открыл мужчина лет тридцати.

— Добрый день, — поздоровался Матвей.

— Чем обязан? — буркнул мужчина.

— Я по адресу попал? Это дача «Ваза»?

— Именно.

— Э… Я приехал из Петербурга, у меня посылка.

Мужчина выглянул за ворота, посмотрел на улицу, влево-вправо, кивнул.

— Заходи.

Матвей шёл за мужчиной, тот провёл его в дом, предложил сесть. По лестнице со второго этажа спустился господин. Именно так, господин. В отглаженных брюках на подтяжках, жилетке поверх синей рубашки. Молодой, лет тридцати пяти, но шевелюра уже редеющая.

— Игнат, к нам гость?

— Говорит — из столицы.

— Очень кстати! Что привезли, товарищ?

Странно было слышать это слово здесь. В царской России «товарищ» означало заместитель. Товарищ министра вовсе не приятель, а вице-министр.

— Деньги, бланки документов.

— Очень хорошо! Игнат, распорядись пока насчёт чая с баранками.

Видимо — Игнат на даче для охраны, а может комендант — для охраны, хозяйственных функций. Дача могла быть куплена на подставное лицо или арендована, да это Матвея не интересовало. Он поставил саквояж на стул, достал свёрток с деньгами. Деньги были завёрнуты в газету. А пять банковских билетов по двадцать франков достал из карманов. Затем и бланки паспортов выложил на стол.

— Всё.

— Что велено было передать на словах?

— Не говорили. Я так понял — письмо будет или кто-то из руководства приедет. Я человек маленький.

Мужчина, с которым разговаривал Матвей, картавил, и не всегда речь его была разборчивой.

— Вы говорите с акцентом, товарищ, откуда вы?

— Жил в Малороссии, в Петербург переехал год назад, устроился на Путиловский завод.

— Рабочая косточка, значит. По рукам вижу. И как настроение среди пролетариата?

— Кого? — привстал на стуле Матвей.

— Рабочих.

— А! Разочарованы. Митинги, демонстрации ничего не изменили.

— Вот! Надо браться за оружие и свергать самодержавие!

Мужчина стал расхаживать по комнате, разразился горячей речью, как будто перед ним стояла большая группа слушателей, а не один курьер. Похоже, оттачивает ораторское мастерство. Откуда Матвею было знать, что перед ним Ульянов! Брат Дмитрия Ульянова, арестованного отцом много лет назад и казнённого по приговору суда. Воистину — тесен мир! И этот день был редким, когда Ульянов был вблизи России, приезжал для участия в конференции РСДРП в Териоки (ныне Зеленогорск).

Сразу после конференции Ульянов уехал в Берлин, затем в Лондон, Штутгарт.

Ульянов в России бывал редко, буквально считанные дни. С 1905 года и по 16 апреля 1917 года, когда он возвратился в Петроград, провёл на родине 199 дней, причём за последние десять лет до приезда — ни одного дня, ни разу. За эти десять лет страна разительно изменилась, повлияла Первая мировая война, изменилась экономика. Ульянов же к 1917 году ситуацию не знал, только по сообщениям курьеров, руководствовался эмигрантским опытом. Книги и тезисы писал, опираясь на опыт политических баталий между партиями, руководство которых, как и сам Ульянов, постоянно проживало за границей. Он с удовольствием отдыхал у Пешкова (М. Горького) на острове Капри, на берегу Бискайского залива, в горах Швейцарии, в Ницце и Лозанне. А вернувшись в Россию, устроил и возглавил Октябрьский переворот, гражданскую войну, залив страну кровью, руководствуясь теоретическими мировоззрениями о справедливом государстве, где во главе пролетариат. Между тем в правительстве Ленина (этот псевдоним взял себе Ульянов) рабочих как раз и не было, сплошь люди, до того не работавшие, как Ульянов, ни одного дня, не закончившие в большинстве своём полный курс университета, недоучки. И кровожаден был. «Религия — опиум для народа! Попов расстреливать беспощадно!» — писал он. Однако в последующий период, уже после смерти вождя, большевистское руководство постаралось все порочащие Ленина записи уничтожить или спрятать в архивах, доступ к которым был закрыт. И на смену Ульянову пришёл Иосиф Джугашвили, взявший партийный псевдоним Сталин. Недоучившийся семинарист, промышлявший в Закавказье грабежами и бандитизмом, убийствами, прикрываясь лозунгами борьбы с самодержавием, не разбой это был, а экспроприация. Сталин разбойничал, Ленин на эти деньги вёл красивую и спокойную жизнь за границей, вдали от родины.

Всех этих подробностей Матвей не знал, в отличие от Павла, своего отца.

Втроём попили чай с баранками. Ульянов за столом почти единолично говорил. Ему нужны были слушатели, за границей таких не сыскать. Там народ прагматичный, чтобы хорошо жить, надо много работать, а не болтать.

Однако Матвей пользу из встречи для своей службы извлёк. От Ульянова получил тетрадь, исписанную убористым почерком.

— Не сочтите за труд, передайте в Петербурге по этому адресу.

И дал бумажку с адресом.

— Это наброски для газеты, тезисы к грядущей революции. И напомните — бороться с царизмом неустанно и жёстко.

Это уже после Октябрьского переворота большевики, стараясь выставить вождя пролетариата в выгодном свете, уберут и бумаги и указания о расстрелах, о красном терроре, о виновности человека лишь по классовому признаку — принадлежности к дворянству, купечеству, мещанству. Доказательства вины не требовались, если руководствоваться классовым чутьём, как тогда говорили. Сколько миллионов погибло в трудовых лагерях, было расстреляно, установить уже невозможно. Подсчётов репрессированных большевики не вели, а перепись населения была одна, да и то спустя двадцать лет после переворота.

Этим же вечером Матвей вернулся в Петербург и сразу направился на Малую Морскую, которая значилась на бумаге. На завтра откладывать не хотелось, сегодня он был в «маскараде». На стук в дверь открыла девушка. Матвей не имел инструкций — кому отдать, потому спросил — дома ли Федосов? Именно это имя и фамилия значились. Девушка впустила его в прихожую, ушла в квартиру, почти сразу вышел мужчина. Взгляд цепкий, оценивающий, в брючном кармане очертаниями угадывается револьвер.

— Добрый вечер, — поздоровался Матвей. — Мне товарищ Ульянов велел передать тетрадь. Говорит — для газеты какие-то…

Матвей специально запнулся, словечко-то для рабочего непривычное.

— Так вы от Владимира Ильича? — сразу обрадовался мужчина. — Как он?

— Выглядит нормально, чаем с баранками угощал.

— Водится за ним такое. Да ты проходи, товарищ.

В большой комнате за столом девушка, самовар на столе паром исходит. Вазочки с вареньем, сахарная голова, пряники. Настоящее чаепитие. Девушка поставила чашку и блюдце.

— Садитесь, попейте с нами чайку. Проголодались, небось.

— Есть такое дело.

Матвей бы не отказался поесть чего-нибудь существенного. Утром лёгкий завтрак, потом чай с Ульяновым и вечером снова чай. В желудке булькает, а толку мало.

Разговор сначала ни о чём шёл. Погода в Куоккала, цены на продукты, потом о выпуске газеты. «Искру» выпускали меньшевики, у большевиков «Вперёд», которая многажды меняла название. Закроет полиция или жандармерия нелегальную газету, суд редактора оштрафует, а через неделю выходит газета под другим названием. Распространялась она членами большевистской фракции среди рабочих. Крестьянство хоть и числилось в союзниках, но работа там, в сёлах и деревнях почти не велась. В городах населения много, на заводах и фабриках численность велика и тираж газеты расходился быстро. В деревне каждый человек на виду. Только появился агитатор, как староста деревни вызывает полицейского урядника и следует арест.

Потом речь зашла о настроениях рабочих Путиловского завода. Матвей представился рабочим именно этого завода. Работающих на заводе несколько тысяч и даже если кто-то из большевиков там работает или ведёт агитацию, то не факт, что он знает всех в лицо.

Слово за слово, разговорились. Матвей постарался понравиться, сойти за своего парня. Дескать — готов на любое, самое рискованное дело ради блага пролетариата.

Федосов отмяк лицом. Как же, рабочий парень перед ним, необразован и готов на всё. Необразованность — это даже хорошо. Можно вложить в его голову любую идею. Из таких после обработки выходят фанатики, готовые к самопожертвованию. Хозяин квартиры попросил захаживать по-партийному, по-свойски. А ещё дал несколько экземпляров газеты «Звезда», легальной большевистской.

Откуда Матвею было знать, что Федосов по указанию Ульянова подбирает боевиков для задуманной акции — схватить великих князей и использовать их как заложников для торга с царским правительством. План изуверский, не был доведён до конца совсем немного. И за великими князьями следили, и людей для захвата отобрали, и даже помещение для заложников приготовили, но отмашки на исполнение не получили по какой-то причине.

Уже поздно вечером пришёл домой, с наслаждением снял парик. Кожа головы под ним потела и чесалась. Парик уложил в шкаф. Похоже — он ещё пригодится. Вымылся в ванной. Чёрный крем ещё и запах имел специфический, неприятный. Папенька не спал. Старый сыщик переживал за сына. Сам когда-то в парике на задания ходил, да в непотребной одежде.

— Что сын, устал?

И уселся на стул напротив.

— В Финляндии был, с одним революционером встречался.

— Есть старая поговорка — труп врага хорошо пахнет. Это я к тому, что революционеров уничтожать надо без всякой жалости, много бед империи и народу они принесут.

— Папенька, вы прямо как провидец!

— Попомнишь мои слова, да поздно будет. Из всех партий самая злокозненная — это большевики.

Матвей лишь рукой махнул.

— Папенька, не преувеличивайте.

Численность приверженцев большевистской фракции в самом деле невелика была. К исходу 1907 года по всей империи шестьдесят тысяч, да и то часть только числилась номинально. Ходили изредка на маёвки, но активных действий не вели.

Матвей выложил из саквояжа газеты, которые получил от Федосова.

— Вот, полюбуйтесь.

Павел развернул газету. На первой и второй полосе пространная статья Ульянова о неудачах политической борьбы и итогах 1905–1906 годов. Павел посмотрел в конец статьи.

— Ульянов! Это главный идеолог фракции большевиков и главный враг империи. Увидишь — убей!

— Без доказанной вины?

— Когда вина его будет очевидна, будет поздно.

— Папенька, я с ним сегодня встречался. Весь маскарад с париком как раз для этого был.

Павел схватился за голову обеими руками, застонал, как от головной боли.

— Какую возможность упустил!

— Не получал приказа от руководства. А самоуправство наказуемо.

— Если представится шанс, не упусти, очень тебя прошу.

— Прислушаюсь к твоему мнению. А сейчас спать хочу, устал.

Утром первым делом к начальству, доложил в подробностях. Пришёл в цивильной одежде и через чёрный ход.

— Говоришь — Федосов? Нам такой неизвестен был.

— Арестовать? Оружие у него есть, так не запрещено. В выпуске большевистской газеты участвует, это точно. Но в каком качестве — непонятно. Если газета нелегальная, а он издатель…

Матвей не договорил.

— Ещё попробуй доказать, что он издатель, а не корректор или другой технический специалист. Они вольнонаёмные, не привлечёшь. — Герасимов мысли ловил на лету. — Вот что, Матвей Павлович. Денька через три-четыре в маскараде зайди к этому Федосову. Поговори, может быть — проговорится о чём-то конкретном.

— Есть!

К осени 1907 года ситуация в стране стала успокаиваться, активность революционных выступлений упала. Два с лишним года митингов, стачек, перестрелок не дали ощутимого результата и городские жители разочаровались в партиях, а сельские не особенно и участвовали. А ещё и полиция с жандармерией научились противостоять, завербовали информаторов из партийной среды. Вместе с падением активности упали и добровольные взносы в партийные кассы. И для поставок оружия в страну, для прежней безбедной жизни партийного руководства многих партий наступили скудные времена. Ещё в 1906 году руководство большевистской фракции РСДРП втайне от меньшевиков-мартовцев создаст Большевистский центр, во главе которого стояли Ульянов, Богданов и Красин. Задачей центра стало финансирование фракции большевиков. Основная надежда была на экспроприации и некоторое время они оправдывали ожидания. В Закавказье действовал Камо (Петросян), на Урале разбойничали три брата — Эразм, Иван и Михаил Кадомцевы. Большие суммы награбили. Камо — инкассаторские кареты банков, а Кадомцевы даже ухитрились захватить поезд, перестрелять охрану почтового вагона, взять и золото и деньги. Однако Камо был арестован в Берлине по запросу российской полиции, братья ушли в подполье, обложенные со всех сторон, на время притихли. Полновесный денежный поток в большевистскую партию иссяк. Членских взносов едва хватало на выпуск газет.

Ульянов пошёл нетривиальным путём. Через Парвуса — Ганецкого, Христиана Раковского Ульянов обратился к властям Германии и Австро-Венгрии с просьбой помочь. Конечно, руководство пошло навстречу. Ещё бы, сам собой родился план — руками русских революционеров развалить Российскую империю. Она сильный военный и экономический конкурент. Тем более Германии было тесно в её границах, и она жаждала прирасти землями соседей. Россия до Первой мировой войны была пятой экономикой в мире и как-то ослабить её, а ещё лучше развалить, мечтали все европейские страны. Ульянов получил огромные деньги. В точности известно не всё. Но в период 1914–1917 годы, когда уже шла Первая мировая война, большевики получили шестьдесят миллионов марок. Суммы, полученные от Австро-Венгрии, неизвестны, так как архивы были захвачены советскими войсками в 1939–40 годах, после пакта Молотова — Риббентропа, при перекраивании границ и уничтожены.

Немцы не прогадали. Ульянов после прихода к власти большевиков в октябре 1917 года подписал с Германией позорный Брестский мир. По нему в Германию поставляли продовольствие и уголь, а ещё выплатили золотом триста тонн.

Причём Ульянов-Ленин и в 1918 году настаивал, что договор разрывать нельзя. Однако Петроградский Совет силовым решением прекратил поставки. Страна сама голодала и мёрзла. Ленин, по свидетельству самих большевиков, был человеком конфликтным, неуживчивым, только свои идеи считал ценными и настойчиво пытался воплотить их в жизнь любым способом, легко отказывался от соратников.

Кстати, по этим причинам Большевистский центр распался в 1918 году, просуществовав три с небольшим года.

Знакомство с Федосовым принесло Матвею и Охранному отделению ощутимую пользу. Под видом рабочего Матвей получал сначала периодически мелкие задания.

Доверие оправдал и получил от Федосова новое задание. Для начала уволиться с завода и вместе с двумя опытными партийцами доставить очень необходимый груз. Все инструкции получите от старшего группы.

— Артём Сидорович! Никак с завода уйти не можно! — взмолился Матвей. — Кто меня кормить будет? И за угол платить съёмный надо. Мы с товарищем моим на двоих комнатушку снимаем.

— Да что же я, по-твоему, изверг? Это тебе угол оплатить. Заранее деньги хозяйке отдай, чтобы не сомневалась, вещички твои на улицу не выбросила. В дороге руководитель тройки всё оплачивать будет. А приедешь, коли всё удачно пройдёт, деньги получишь за труды. У тебя оружие есть?

— «Браунинг».

— Стрелять-то хоть умеешь?

— Два раза из него палил! Громко, ажно уши закладывает.

— Вот и славно.

Федосов поглядывал на настенные часы с кукушкой. Видимо, кого-то ждал. Вскоре в дверь позвонили, Артём Сидорович пошёл открывать и вернулся с мужчиной лет тридцати.

— Познакомьтесь. Это старший, Виктором звать, а это Андрей, будет помощником. Человек надёжный, проверенный. Детали обговорите самостоятельно, у меня ещё одна встреча назначена.

Матвей с Виктором попрощались с Федосовым, вышли на улицу.

— Сколько времени тебе надо приготовиться? — спросил старший.

— Завтрашний день, не меньше. Заявление, расчёт получить.

— Тогда в шесть вечера будь на Николаевском вокзале. Билеты за мой счёт.

— А куда едем?

— Тебе не всё равно?

Виктор осторожничал, был скрытен. Пожали друг другу руки и разошлись. Матвею нужно было время встретиться с начальством, доложить о предполагаемом отъезде. Вполне может статься, что Герасимов запретит.

Утром в цивильной одежде к начальнику. Доложил слово в слово, что сказал Федосов.

— Что думаешь?

— Не экс, это дело боевиков.

— Похоже — перевозка. Но чего и откуда?

— Перевозка газет — сомнительно. В Санкт-Петербурге свои подпольные типографии есть.

— Деньги из Закавказья?

— Не исключено. А ещё оружие.

Большевики учли все ошибки революционного движения 1905 года, когда остро не хватало оружия для противодействия казакам, полиции и жандармерии. Купить его в России в большом количестве было невозможно. Полицией выдавались разрешения на покупку исключительно гражданам благонадёжным, да и то в количестве небольшом. Так в 1906 году только 1600 разрешений. Большевики, как и эсеры, стали прощупывать заграничные каналы поставок. Стало получаться. Промышленникам Франции, Бельгии, Англии, Италии было всё равно, кому продать смертельное железо. Активную работу развернул Меер Валлах (фамилия по поддельному паспорту, на самом деле М. М. Литвинов. Имел ещё партийный псевдоним «Феликс»). На верфях он купил потрёпанный пароход «Аякс» и там же его переделали, значительно увеличив угольные ямы. Затем переименовали в «Армстронг».

Теперь пароход мог от Британии дойти до Гельсингфорса или Санкт-Петербурга без захода для бункеровки углём в промежуточных портах. А ещё продумали систему разгрузки. Если зайти в порт, груз будут досматривать таможенники и оружие обнаружат. Пароход останавливали в нейтральных водах, к нему подходили небольшие судёнышки, типа рыболовецких шхун, брали на борт небольшую партию. Шхун было много, разгружались в разных прибрежных посёлках. Потеря груза, арестованного полицией или жандармами, с одной шхуны не грозила утратой всей партии. Деньги на покупку вооружения, боеприпасов, взрывчатых веществ использовали из экспроприированных. Так Литвинов закупил в Марселе оружия и патронов на 196 тысяч рублей, награбленных Камо на Кавказе.

По распоряжению Департамента полиции на Балканский полуостров был командирован статский советник А. А. Ратаев для организации там агентуры и противодействия водворения в пределы империи оружия, боеприпасов и динамита.

Морским министром вице-адмиралом Бирилёвым 19 мая 1906 года была утверждена «Инструкция военным судам об осмотре торговых судов». На Чёрном море для этих целей были выделены канонерская лодка «Запорожец» и минный крейсер «Казарский».

— Оружейных заводов три. Сестрорецкий рядом и группу на несколько дней не отправляли. Да и охрана там серьёзная. Скорее всего, о Туле или Ижевске речь, — сказал Герасимов. — Я дам телефонограммы всем жандармским отделениям на железной дороге, чтобы оказали всемерное содействие, если вы обратитесь, Матвей Павлович.

Матвею выдали сто рублей червонцами на служебные расходы. А ещё обговорили пароль для жандармских отделений, поскольку настоящих документов или жандармского жетона брать нельзя, сразу спалишься.

Матвей даже одежду тщательно проверил, чтобы ни одну мелочь не упустить. Дома пообедал хорошо, плотно. Неизвестно, когда ещё удастся покушать.

Точно в шесть вечера был на Николаевском вокзале. У входа Виктор с незнакомцем.

— Добрый вечер. Знакомьтесь — Пётр, Андрей.

У Виктора в руке маленький фанерный чемоданчик, с таким рабочие на работу ходят на заводы, берут из дома обед. У Петра при себе ничего в руках, как и у Матвея. Зубную щётку он во внутренний карман куртки определил, а зубной порошок не брал. Если его использовать, изо рта будет запах. Чистить зубы он привык, а привычка барская, рабочий люд этим пренебрегал. И носовыми платками не пользовались, пальцы для чего?

Поезд уже стоял у перрона, пыхтел паровоз в голове состава. Вагон был общий, самые дешёвые билеты. В билетах места указаны, так что споров не бывает. Поезд тронулся, пассажиры спать улеглись. И вся троица тоже. А утром поезд уже в Москве. Для начала пошли в чайную. Поели плотно — кашу пшённую с маслом, чай с бутербродом. Виктор, видно, этот путь проделывал не раз. Переехали на другой вокзал. Старший купил билеты. Поезд через два часа в Крым, в Симферополь. Матвей в недоумении. Похоже — не за оружием едут. Тогда за чем? Но что попусту себя мыслями загружать?

Лежал на верхней полке, смотрел в окно, слушал разговоры. Виктор с Петром почти весь день играли в карты, в «дурака». Вот уж пустое времяпрепровождение! Впрочем, заняться всё равно нечем. Раздражали частые остановки, через каждые пятьдесят-семьдесят вёрст. Паровоз водой бункеруют, а через двести — двести пятьдесят вёрст ещё и углём. Паровоз отцепляют, он уезжает к угольному складу. В это время пассажиры покидают вагоны, разминаются, прогуливаясь по перрону. По перрону жандарм прогуливается и полицейский. Идут навстречу друг другу, перед вокзалом встречаются. Виктор и Пётр наблюдали за ними со злобой.

— У, сатрапы! Ничего, кончится ваше время, кровями умоетесь, — процедил Виктор.

Вагон был почти пуст. Одни пассажиры пошли набрать кипятку, на каждой станции обязательно в торце вокзального здания были два крана — с холодной водой и кипятком. Другие, особенно из небогатых, к торговцам. Продавали всё, что надо пассажирам — пирожки, мочёные яблоки, солёные огурцы, вяленую рыбу, из-под полы водку или самогон. Легально торговать спиртным могли только уполномоченные магазины, платившие налог.

По коридору шёл мужичок, местный торговец. Раньше таких называли офенями. За спиной плетёный короб с товарами, в руках вязаные вещи — носки, варежки, шапочка.

— А вот вещи тёплые, вязаны из козьего пуха, на любом морозе замёрзнуть не дадут! — рекламировал товар.

А только не понравился торговец Матвею.

Торговец обычно на лица людей смотрит, на одежду. Вещи быстрее купит женщина, причём среднего достатка. А у торговца глаза бегают, как у вора-карманника. Сколько уже их Матвей повидал за время службы. Увлечённые картёжной игрой Виктор и Пётр на торговца внимания не обратили. Но Матвей заметил, как вроде бы неловко торговец повернулся, покачнулся, опёрся о стенку, одновременно по толстовке Виктора рукой прошёлся. Толстовка на вешалке висела. Торговец мимо прошёл, Матвей к Виктору обратился:

— Старшой, ты бы карманы проверил. Не нравится мне торговец.

Старший к Петру обратился:

— Подай толстовку.

Проверил карманы, а кошелька-то и нет. Матвей даже удивился, одна секунда, а лапотник хозяина сменил.

Виктор вскочил, скомандовал:

— Пётр — за мной, Андрей — остаёшься.

И за торговцем. Он ещё не успел из вагона выйти, но уже в конце коридора. Матвей наклонился, головой в коридор. Всё же любопытно посмотреть, как будут действовать боевики. В том, что он в группе боевиков, сомнений не было, иначе зачем бы им оружие при себе иметь?

Виктор догнал торговца, похлопал по плечу.

— Сударь, по-моему, вы лишнее прихватили. Верните моё!

— Я не брал ничего.

Но голос дрогнул.

— Пётр, проверь карманы.

Тут же вступили сердобольные защитники. В любой ситуации находятся такие. Даже не зная сути происшедшего, сразу подают голос в защиту «сирого и убогого».

— Дядька, что ты к нему прицепился? Видишь — на жизнь зарабатывает копеечку человек. Не хочешь ничего покупать, так отойди в сторону.

Это женский голос. Говорившую Матвей не видел. Пётр на голос заступницы не реагировал. Живо обшарил карманы, выудил на свет божий два портмоне. Один сразу Виктор признал:

— Мой! Ах ты, зараза!

И без затей двинул торговца в глаз. Началась потасовка в тесном пространстве. Услышав о краже, из другого купе, в середине вагона закричала женщина:

— Обокрали! Кошель пропал!

Выбежала в коридор, кинулась к дерущимся и вцепилась в лицо торговцу ногтями. Тот взвыл по-дурному и рванулся к выходу. Оба украденных портмоне были отобраны, и преследовать торговца и вора не стали. На потасовку у вагона быстро прибежал бы полицейский, задержал, доставил в участок при вокзале. Пока допрос, да протокол, поезд и уйдёт, у него расписание. Отстать никому не хотелось. Воришка такое решение предполагал, видимо, уже бывал схвачен и бит.

Виктор и Пётр вернулись. В вагоне только и разговоров, что о воришке. Люди свои вещи проверять стали — не исчезло ли чего? Виктор, усевшись на своё место, проверил содержимое кошелька, деньги оказались на месте. Стоило вору выйти из вагона, деньги бы он вытащил, а кошельки выбросил, это улика. И тогда он чист. Деньги его, ни у кого ничего не брал, попробуйте доказать!

Виктор сразу доверием к Матвею проникся.

— Молодчина! Глаз острый и наблюдательность имеется! Не ты, так без денег бы остались.

— Ты старший, не моё дело советы давать, а только деньги нельзя держать в одном месте. По разным карманам распредели.

— Совет разумный.

Виктор так и сделал. Матвей заметил, что денег много, судя по цвету купюр — все почти по сто и пятьсот рублей. Прикинул по толщине — не меньше десяти тысяч. Деньги огромнейшие, зачем ему столько? Дом в Крыму купить? Или рассчитаться за товар?

Больше инцидентов не было, и поезд через трое суток прибыл в Симферополь. Первым делом отправились в харчевню, где поели татарской кухни — люля-кебаб, горячих чебуреков. Потом Виктор ушёл, наказав сидеть на лавочке на улице, и вернулся на пролётке.

— Садитесь!

Втроём на сиденье тесновато. Но ехали с комфортом, сиденье мягкое, на улице тепло. От Симферополя к вечеру добрались до Саки, где и заночевали. Утром, после завтрака, снова в путь. За три дня добрались до Ярылгачской бухты, где и сошли с пролётки. По поведению Виктора Матвей понял — старший группы здесь бывал и не раз. У берега стояла рыбацкая посудина, к ней Виктор, а за ним и двое его людей направились.

— Постойте здесь, морским воздухом подышите.

— Зачем стоять, если можно полежать?

И правда, осень выдалась тёплая. Всё же Крым — не холодный, ветреный и дождливый Санкт-Петербург. Виктор по трапу взбежал на судёнышко и исчез в рубке. Вскоре показался и махнул призывно рукой. От посудины с поржавевшими бортами изрядно пахло рыбой. Только поднялись на борт, как на палубу втащили трап и судно отчалило. Что удивило Матвея, судёнышко шло под двигателем. Обычно рыболовецкие шхуны пользовались парусами. Даже паровых машин Матвей на них не видел. И шхуны обычно деревянные. А на этой — железный корпус, мотор. Тарахтит, дымком воняет, хотя рыбный запах всё забивает. Подумалось Матвею о контрабандистах. Парус не требует топлива, но если ветра нет, то и судно стоит на месте. А двигатель позволяет двигаться в любую погоду.

Отошли мористее и севернее, застопорили ход. Матвей услышал разговор двух рыбаков. Говорили на турецком, которого он не знал. Довольно скоро стемнело. К судну подошли три больших баркаса, вот эти под парусом. Пришвартовались к «турку», как для себя назвал судно Матвей. Началась перегрузка. Команда судна вытаскивала из трюма ящики, передавала на баркасы. Виктор и его товарищи стояли на палубе и считали ящики. Работали споро, но всё равно часа два с лишним на перегрузку ушло. Повезло, что море спокойное. Виктор посчитал итог — сто шестнадцать ящиков, кивнул. Потом при свете керосинового фонаря отсчитал капитану судна деньги. Ударили по рукам, разошлись. По указанию Виктора сели на баркасы. На них вся команда три человека, из которых один на корме, на руле.

Вокруг вода, видимость три десятка аршин. Баркасы шли один за другим. Ящики были довольно тяжёлыми. Ещё при перегрузке Матвей приподнял один. Ого! Пуда на два, как не больше, потянет. Очень похоже на контрабанду оружия или боеприпасов. Из Европы через Турцию в Россию. И явно не без ведома турецких властей, за взятку, ибо иначе через пролив Босфор не пройти. Груз большой и вреда империи может принести много. Была бы взрывчатка! Утопить бы баркасы с оружием и людьми!

Пока плыли к невидимому берегу, Матвей подумал, что без помощников, без предварительной большой работы не обошлось. Турецкое судно пряталось в заливе от военных кораблей явно не впервые, точка встречи известна в море была. Кто-то рыбацкие баркасы нанял, и можно ручаться, что на берегу их встретит целый обоз подвод. Куда-то эти ящики ещё доставить для хранения надо и перевезти в крупный город — Ростов, Самару, Москву, Петербург. Уж слишком хорошо отлажена доставка, как часы швейцарские.

В утренних сумерках пристали к берегу, а там подводы, как и предполагал Матвей. Над разгрузкой баркасов трудились и рыбаки, и возчики подвод. Час, пока солнце поднялось, и пустые баркасы уже отчалили от берега. Быстрота прямо сказочная. Скорее всего, в этом залог успеха. Слаженность и скорость. В каком месте побережья Чёрного моря он находится, не понял. Ни указателей никаких, ни тем более карты. Вот только говорили возчики на малороссийской мове.

На подводах трясло изрядно и пыль. До полудня ехали, пока не добрались до какого-то полустанка. В тупике грузовой вагон. К нему по очереди подгоняли подводы и разгружали. Два часа и подводы опустели, зато вагон более чем наполовину полон. Виктор ушёл к дежурному на полустанок. Пётр зевнул.

— Жрать охота, аж переночевать негде.

— Я бы тоже не отказался.

— Пойду пошукаю у местных. А ты ни шагу от вагона.

Пётр ушёл, а Матвей сразу откинул защёлку на ближайшем ящике. Точно, как он и предполагал. Винтовки. Взял в руки, прочитал надпись на латинице «Брешия Пибоди». Да, слышал про такую область в Италии и про винтовку «Пибоди — Мартини». Устарела уже, но судя по состоянию винтовок, в армии не находилась, лежала на складах хранения. Сделка с большевиками выгодная. Избавились от морально устаревшего оружия, а революционеры купили партию оружия по дешёвке. И ничего, что оружие старовато, не войну с ним вести, а уличные бои с режимом.

Матвей уложил винтовку в ящик, закрыл на защёлки. Открыл ещё ящик, другого размера. В нём патроны в пачках, обёрнуты вощёной бумагой, чтобы от влаги предохранить.

Значит, большевики завозят большие партии оружия, готовятся к боям, к революции. И этот канал, южный, не единственный. Граница с Финляндским княжеством условная, контрабандисты везут нелегальные, а то и запрещённые товары через Ладогу. Вероятно, существуют и другие пути. И это только одна партия. А есть ещё эсеры, они самые активные и численность их больше.

Перед ним сразу встал вопрос — что делать? Сопровождать груз до столицы? Один из каналов поставки оружия до столицы засветился и теперь его можно перекрыть. Проедет он сопровождающим, но к месту хранения, к складу, не подпустят. Скорее всего, склад не один, во избежание утраты всего оружия в случае захвата полицией или жандармами. Хранители склада в активной деятельности партии обычно не участвуют, чтобы не засветиться. И эти люди — особо доверенные члены партии. Если позволить партии оружия дойти до пункта назначения, оружие бесследно растворится, а в острый, кризисный момент всплывёт, причём в руках бунтовщиков и обращено будет против власти и закона.

Матвей, как офицер жандармерии, понимал всю опасность. Десяток людей, умеющих обращаться с оружием, внезапно могут захватить любое учреждение, скажем — почту, телеграф, склад, а то и стратегически важную точку в городе, тот же мост, фактически блокировав район города.

Мыслил быстро, просчитывал возможные варианты. Начальства нет, и решение надо принимать самому. Решил уничтожить Виктора и Петра, а на крупной станции отцепить вагон и сдать жандармерии. Если состояние оружия хорошее, оно пойдёт на склад. Винтовки не штатные, в армию их не поставят. Случись война — раздадут ополчению, либо передадут в военизированные команды — охрану железнодорожных мостов, сопровождение ценных грузов, да много найдётся мест, где оружие потребно. В армии всё оружие должно быть однотипно, проще обучить солдат, легче снабжать боеприпасами и запасными частями.

Вернулся первым Пётр. Физиономия довольная. В руках узелок тряпичный. Развернул, а там большой ломоть ржаного каравая, кусок солёного сала и несколько луковиц. Скоро нарезали, поделили на три равных части.

— Будем Виктора ждать или заморим червячка?

— Лучше подхарчиться.

Только захрустели луком, как Виктор появился. В руках плетёная корзина, которую поставил на ящик вместо стола.

— Налетай!

В корзине два кольца копчёной колбасы, несколько солёных огурцов, буханка пшеничного хлеба и десяток яиц.

— Яйца варёные, — предупредил Виктор.

— А соль?

Виктор по лбу себя хлопнул, но нашёлся.

— А ты с солёным огурчиком, в самый раз будет.

Успели перекусить. Что для трёх мужичков такая закуска? Хотелось горячего супчика, каши, чая, а приходилось всухомятку есть. Но насытились. Часа через два подошёл поезд, остановился на разъезде. Паровоз отцепился, поманеврировал, одинокий вагон прицепил к хвосту эшелона, потом встал в голове, состав тронулся.

— Можете отдыхать, — предупредил Виктор. — На станциях отходить от вагона только по одному, харчей купить. Сами понимаете — груз ценный и для партии важный.

Прикрыли дверь, улеглись на пол вагона. Жёстко, из щелей поддувает, но уснули сразу, сказалась бессонная ночь. Поезд грузовой, следует медленно. На некоторых станциях стоит, пропуская поезд пассажирский. К исходу вторых суток доехали до Харькова. Город крупный и станция большая. На станции вагоны сортировать начали по направлениям. Маневровый паровоз туда-сюда по путям вагоны тасовал. Никто из троицы вагон не покидал, можно потом и не найти, если только по номеру.

Всё же к вечеру эшелон тронулся. Хотелось есть, а купить на станции провизии не успели, опасаясь уйти из вагона. Грузовые поезда от вокзала, где толкаются торговки снедью, далеко.

Матвей решил — пора. Встал, вытащил пистолет из кармана, затвор передёрнул, придерживая рукой, чтобы не клацнул. Вроде ничего плохого парни лично ему не сделали, даже привык. Но они враги империи, идейные. Выстрелил Виктору в голову. От выстрела Пётр проснулся.

— А? Что?

Но вскочить не успел, вторым выстрелом — в лоб, Матвей и его убил. Тщательно обыскал Виктора, забрал всё, что было в карманах — револьвер, деньги, документы. Так же и с Петром. При покойнике в одежде ничего быть не должно. Подтащил обоих к дверям, приоткрыл. Встречный ветер сразу слезу выдавил. Матвей ждал большой реки, моста. Стоит сбросить трупы, как их течением унесёт далеко. Если рыбы или раки не обглодают, так унесёт в море и концы в воду.

Ждать пришлось долго, около получаса. Впереди показались фермы железного моста через крупную реку. Ещё подумать успел — что за река? Днепр? Но вспоминать географию некогда. Ещё повезло, состав медленно шёл. Первым сбросил тело Петра. Потом Виктора. Проследил за телом, убедился, что упало в воду, подняв фонтан брызг. Успел увидеть, как тела поплыли по течению вниз. Через полчаса наступит ночь, плывущие по реке трупы никто не заметит, а до утра они могут и под воду уйти. Угрызений совести не испытывал. Революционеры всех мастей с царскими чиновниками, полицейскими, да даже с почтовыми служащими не церемонились. Стреляли, бросали в них динамит, кололи ножами. И никакого раскаяния, наоборот — авторитет у соратников зарабатывали, хотя по сути — убийцы. В чём-то они похожи с жандармами. За Матвеем тоже несколько погубленных душ, но исключительно врагов империи, да ещё противостоявших с оружием в руках.

Жандармы не на каждой станции, только на крупных. Состав несколько раз останавливался, паровоз заправляли водой. Матвей тем временем осмотрел несколько ящиков. Содержимое однотипное — винтовки и патроны к ним. Винтовки морально устаревшие, однозарядные, патроны с тупоголовой пулей, хотя почти все страны уже производят пули остроконечные.

Поезд грузовой, сборный и потому шёл ломаным маршрутом. Памятуя географию, Матвей полагал, что следующая крупная станция Белгород, а эшелон пришёл в Воронеж.

Матвей закрыл дверь, жаль — нет замка, запереть. Но на грузовых путях железнодорожники — составители поездов, смазчики, ремонтники и постороннего сразу заметят, а ежели тот по вагонам лазать будет, то и задержат, передадут полиции.

Матвей отправился на станцию, нашёл на вокзале жандармерию. Дежурный сидел за столом, зевал. Время предутреннее, когда спать хочется сильнее всего.

— Чего тебе? — охрипшим голосом спросил он.

— Доброй ночи. Я штабс-капитан Охранного отделения Санкт-Петербурга Отдельного корпуса жандармов Кулишников.

Жандарм зевать перестал, встал.

— Ваш жетон?

— Я исполняю тайную миссию, жетона или документов при себе не имею. В грузовом парке, в одном из вагонов большая партия винтовок и патронов, приобретённая революционерами из партии РСДРП, если название о чём-то вам говорит. Надо вагон отцепить, оружие вывезти на склад.

— Ну это не мне решать, а начальству.

— Вызывайте.

— Так ночь ещё.

— А если вагон сейчас уедет со станции? Мало того, что тебя уволят, так ещё под трибунал попадёшь.

Жандарма проняло, начал крутить ручку телефона.

— Алло, барышня, мне квартиру…

Матвей слушать не стал, подошёл к чайнику на плите, налил чашку, не спеша выпил мелкими глотками. Кипяток пустой, заварки нет, пить хотелось. Поесть в вагоне удавалось, на станциях кое-что из снеди покупали, а с водой хуже.

— Ваше благородие, скоро начальство будет. Мне приказано отцепить вагон. Вам придётся пройти, указать.

Жандарм запер дежурку на ключ. Это хорошо, что Матвей предусмотрительно считал пути, когда к вокзалу шёл, иначе долго вагон пришлось бы искать. Внешне-то они как близнецы, только по номеру на стенке найти.

Матвей отодвинул створку. Жандарм залез, открыл крышку одного из ящиков, подсветил керосиновым фонарём, выругался.

— И чего людям неймётся? Ваше благородие, попрошу вас остаться в вагоне. Как же можно? Полно оружия, а охраны нет. Я побегу к составителям, надо вагон отцепить и перегнать в тупик.

Жандарм из старослужащих, на погонах одна широкая лычка, фельдфебель, службу знает. Чертыхаясь, побежал, тяжело топая, к будке составителей. И уже через полчаса к вагону подкатил небольшой маневровый танк-паровоз. Название получил, потому что тендера не имел, по бокам от парового котла танки (ёмкости) для воды. На подножке паровоза чумазый составитель. Соскочил, в пару минут раскрутил вагонную стяжку, рассоединил шланги воздушной тормозной магистрали. Лёгкий толчок, громыхание буферов и вагон покатился. Назад-вперёд по путям, пока не загнали вагон в тупик, к пакгаузам. И вскоре к вагону подошёл фельдфебель, а с ним штабс-капитан и вахмистр. Поздоровались. Штабс-капитан сам ящики осмотрел. Потом фельдфебель в дежурку ушёл, вахмистр заступил на охрану. Штабс-капитан воронежский попросил Матвея рассказать, каким образом он оказался в вагоне и откуда взялось оружие?

— Это операция столичного Охранного отделения. Я его сотрудник, штабс-капитан Кулишников. Как вы понимаете — внедрён. Двоих сопровождавших груз пришлось ликвидировать. А уж груз достался вам. Надеюсь, вы знаете, что предпринять?

— Пересчитать, составить акт, сдать на склады. Один экземпляр акта передать вам.

— Отлично! Где я могу переждать? Сами понимаете, у меня при себе документов нет, устроиться в гостиницу сложно.

— У меня конспиративная квартира недалеко от вокзала, все удобства. Вот только провизии никакой.

— Рядом есть чайная?

В ресторан в таком виде — в мятой одежде, небритым, неделю немытым, пожалуй, и не пустят.

— Обязательно, я покажу.

За всеми перипетиями уже рассвело. По пути жандарм показал чайную, ещё закрытую. Чайная — заведение для простолюдинов. Но подают там не только чай, можно недорого перекусить, без изысков, но сытно. Конспиративная квартира в квартале от вокзала, на втором этаже доходного дома. Внутри по-казённому аскетично, как на всех подобных квартирах. Жандарм отдал ключ.

— Как только акт готов будет, я принесу. Однако вы понимаете, что пересчитать быстро не получится, у меня на станции всего четыре подчинённых, один должен постоянно в дежурном помещении находиться. Вдруг телефонировать с важным сообщением будут? Желаю отдохнуть!

Матвей дверь за ним запер, разделся, с удовольствием растянулся на кровати. Проснулся ближе к вечеру, ополоснул лицо, запер квартиру и в чайную. Есть хотелось сильно, больше суток ничего не кушал. По вечернему времени в чайной народу полно. Заказал уху, пшённую кашу с мясом под названием кулеш, чаю с булочкой. К удивлению, все блюда оказались вкусными и свежими, а ещё дешёвыми. В Санкт-Петербурге так кормили на Обжорном рынке, который после Октябрьского переворота назвали благозвучно Сытным рынком.

А поев, отправился в тупик, к пакгаузу. Оказалось — кипит работа. Штабс-капитан Барсуков на ящике восседает, на колене тетрадь, карандашом записывает то, что фельдфебели диктуют. Винтовки уже посчитали, с патронами медленнее. Кабы в каждом ящике их одинаковое количество было. Матвею всё равно было — напишут сто тысяч или восемьдесят. Главное — оружие и боеприпасы изъяты, не будут обращены против власти и законопослушного народа. О чём и сказал Барсукову.

— Давно бы так! Всё, пересчитывать прекращаем! Один остаётся на охране вагона, я в отдел. Потом попробую определить вагон на склад.

На склад — это не так просто. Надо распоряжение начальника гарнизона. А уже вечер и сомнительно, что он окажется на месте.

В отделе подвели итог. Восемьсот винтовок и шестьдесят тысяч патронов. Ими два полнокровных батальона и ещё пехотную роту вооружить можно.

Борисов написал акт в трёх экземплярах, Матвей тоже свою подпись поставил. Один экземпляр себе забрал, для отчёта начальству. Любит начальство, чтобы цифры были, свою работу показать, своего подразделения.

— С билетами помочь? Или посидим, отметим.

— Тогда покупаем билет до Москвы на завтра, а сегодняшний вечер наш!

— Славно.

Воронеж по тем временам город небольшой, хоть и центр губернии, всего восемьдесят одна тысяча жителей. В Харькове 174 тысячи, в Москве один миллион и тридцать девять тысяч, а в столице, Санкт-Петербурге один миллион двести шестьдесят пять тысяч.

Штабс-капитан привёл Матвея в ресторан, но только с заднего входа, там была отдельная комната для особых гостей. Например — городского начальства, дабы не видели жители пьяного городского главу. Либо купцы кутили с прелестницами, прячась от жён и досужих разговоров.

Посидели славно. Выпили коньяку под приличную закуску — котлеты по-пожарски, да солёные грузди, да новомодный салат оливье. Оба офицера одного возраста, равны по званию, похожие служебные интересы. Общих тем для разговоров много. И чем дольше разговаривали, тем больше Барсуков Матвею нравился. Такого и в Охранное отделение перевести желательно.

— Ты женат ли?

После первой рюмки отличного шустовского коньяка офицеры на «ты» перешли.

— Не удосужился пока.

— А из каких краёв?

— Пермяк. После пехотного училища два года в Таганроге служил, потом перебрался в Воронеж, в жандармерию.

— Нравится?

— На железной дороге — нет. Суетно и дела мелочные.

— В столицу не хочешь перевестись?

— Кто меня туда звал? Нужно подгадать на вакансию.

— Оставь-ка свой адрес. Ничего не обещаю, но постараюсь.

— Буду благодарен.

До полуночи посидели, потом разошлись на сон. Утром Матвей уже на поезд. Ключ от конспиративной квартиры в дежурной части на вокзале оставил. Дежурил тот же фельдфебель, к которому Матвей с эшелона попал.

— А что, старый служака, как тебе начальник?

— Плохого сказать не могу. Службу знает, строг, но справедлив. Пьяным на службе не видел никогда.

— Тогда не хворай.

И снова за окнами вагона природа российская проплывает. Сердцу куда как милее берёзы и косогоры, чем море. Воду — реки, озёра, тем более море — Матвей не любил. И на морской службе себя не мыслил. Чувствовал себя неуверенно на зыбкой палубе. Перед стихией человек слаб, песчинка. Тем более в столице частые наводнения с жертвами, не все жители воду любили. Хотя и военно-морское училище было, и кораблестроительные заводы.

Наводнения случались если не каждый год, то через год и не по одному разу. Так в 1905 году первое наводнение было девятого сентября, когда вода поднялась выше ординара на 162 см, а одиннадцатого сентября до 211 см. И люди утонули, и домашний скот, и даже лошади. А уж мусора на улицах и грязи были целые горы.

В Москве переехал на трамвае на другой вокзал и снова вагон. В столице, уже сойдя на перрон Николаевского вокзала, вдохнув питерского воздуха, осознал — дома!

Поскольку время уже вечернее, отправился домой. Мама руками всплеснула.

— Сын! На кого ты похож? Настоящий бурлак! Тебя не видели соседи?

— Мама, успокойся, меня никто не видел.

— Немедленно выкинь эти лохматы и в ванную. Просто ужас! Я никогда не видела твоего отца в таком неподобающем офицеру виде.

Матвей был вынужден признать правоту мамы. Одежду выбрасывать не стал, как и парик, уложил их в саквояж. Туда же отправил оружие боевиков и деньги, найденные в карманах Виктора. Собственно, деньги не Виктора, а экспроприированные боевиками у частных банков или государственных структур, вроде почты. Постоял пару минут, размышляя — сдать их завтра начальству? Или пустить на дело — на подкуп и вербовку агентов из революционной среды? Решил — на подкуп. Ну, вернёт он деньги в казну, пойдут они неизвестно куда. А у него на важное дело. Не на рестораны, покупку жеребцов для скачек, к лошадям равнодушен был, поскольку понимал — век их подходит к концу, грядут иные времена, предвестники которых уже есть — автомобиль, граммофон, телефон, фотоаппарат, трамвай вместо конки, да много чего ещё. Но не вещи главное, меняются отношения между людьми, уклад жизни. Скажи кому десять лет назад, что в массовом количестве появятся революционеры, желающие изменить государственный строй, свергнуть самодержавие, никто бы не поверил. Цари в России властвуют сотни лет. Да, сначала именовались князьями, но по сути — верховные правители. Потом цари, а с приходом Петра императорами величать стали.

Матвей не раз задавался вопросом, а что будет, если революционерам улыбнётся удача? Чисто гипотетически — кто встанет во главе? Дума? Одни говоруны, парламентская республика в России не жизнеспособна. Управитель — деспот, вроде Наполеона Бонапарта? Чем тогда он будет лучше Николая II? Триумвират правителей? Каждый будет тянуть одеяло на себя. Передерутся, а хуже того — поднимут своих сторонников на настоящую борьбу с приверженцами другого правителя. Вот и получится не дворцовый переворот, а гражданская война. Смуту на Руси уже видели в 1612 году, когда пришли поляки и сидели в Кремле. Сам народ не выдержал и восстал. Матвею не хотелось повторения. В России что ни столетие, так или масштабная война, либо переворот. И всё время кровь. Озлобился народ, жизнь человеческая — копейка в базарный день. Не такого хотел Матвей, потому как историю Отечества знал, был умён и способен к анализу событий и выводам.

Выспался, утром привёл себя в порядок, с наслаждением побрился, освежился туалетной водой, надел мундир. С удовольствием осмотрел себя в зеркале. Уж всяко лучше, чем в парике и небритой физиономией. Впечатление, что помолодел на пару лет.

Дежурный офицер в Охранном отделении привстал со стула.

— Ты ли это, Матвей? Что-то я тебя давно не видел. В отпуске был?

— С чего ты взял?

— Вроде как отдохнувшим выглядишь.

— Тебе бы такой отдых. Начальство уже у себя?

— У себя и даже в добром настроении.

Постучавшись, Матвей вошёл. Герасимов с видимым удовольствием оглядел молодцеватого офицера.

— Мне уже телефонировали из Воронежа. Поздравляю с успехом!

— Спасибо, господин полковник!

— Садись. Слушаю.

Матвей сразу выложил на стол акт. Александр Васильевич быстро пробежал его глазами.

— А теперь подробности.

Матвей стал рассказывать, а начальник делал карандашом отметки в блокноте.

— И какие выводы, господин штабс-капитан?

— Усилить морскую границу в Чёрном море. Полагаю — аналогично на Балтике. Морской канал транспортировок — важнейший.

— Верно.

— Учитывая спад революционного движения и закупки оружия, мыслю — готовятся к вооружённым бунтам. Сделали в партиях анализ и выводы, учли ошибки. И, чтобы нам не совершить трагических ошибок, жёстко перекрыть границы. И морские и сухопутные с Великим княжеством Финляндским.

— Правильный вывод, Матвей Павлович, вы делаете успехи!

— Благодарю вас.

— Даю два, нет — три дня отдыха. Заслужили. А Федосова сегодня же арестуем. Иначе он может случайно вас встретить в мундире и поймёт, почему произошёл провал. Чтобы реабилитироваться, обязательно устроит покушение.

— Боевики могут устроить покушение на любого. Жандарм для них, как красная тряпка для быка.

— Допросим, глядишь — будет виден масштаб.

— Сомневаюсь, что расскажет. Не тот это человек. Надо бы морально его подавить.

— Ваше предложение?

— Разрешите подумать?

— Разрешаю. Три дня.

— Есть! Разрешите идти?

Такие, как Федосов, мужики упёртые. На физические пытки не сдадутся, хотя никто в Охранном отделении их не применял. Адвокаты вой поднимут, на суде всплывёт. Но была одна мыслишка у Матвея. Опорочить Федосова перед соратниками. Как — это другой вопрос, над ним ещё думать надо. И обязательно сделать так, чтобы Федосов узнал, что его считают предателем свои же партийцы.

Дома уединился с папенькой в кабинете, рассказал о задуманном. Кое в каких деталях отец его поправил.

— Так будет достовернее.

Даже удалось найти стукача из большевистской фракции. Матвей пообещал, что подсадит его в камеру следственной тюрьмы всего на несколько часов и заплатит сто рублей. Сумма изрядная, трёх-четырёх месячная зарплата рабочего высокой квалификации — токаря, гравёра, кузнеца паровых молотов. Секретный агент согласился.

Предварительная работа проведена, требовалось согласие руководства. На первый же день после трёхдневного отпуска с утра сразу к Герасимову. Подробно, с нюансами, доложил о задуманном. Александр Васильевич задумался. Федосов уже арестован, но кроме фамилии и адреса ничего жандармам не сказал, даже источника дохода, на который живёт. Это уже повод для подозрений — в контрабанде, в воровстве, карточной игре, в общем — заработке незаконном. И если удастся разговорить, это будет удачей. Федосов — не рядовой боевик, знает про тайные операции боевиков, связан с вышестоящим руководством. В общем, если удастся получить кое-какие сведения, можно сильно проредить ряды большевиков, сбить активность.

— Федосов в отдельной камере?

— Пока да.

— Мы ничем не рискуем, если подсадим нашего осведомителя.

— А если раскусит и придушит?

— Не успеет, надзиратели наготове будут. Да если и придушит, на каторгу за убийство пойдёт, всё одно для большевиков ущерб.

— Ну да, руководителем, пусть и маленького масштаба, не каждый способен быть.

Позже, уже после Октябрьского переворота, Ульянов, взявший псевдоним Ленин, утверждал обратное. «Каждая кухарка способна управлять государством!» Вождь сам никогда не работал и не управлял ни одним предприятием, даже небольшой мастерской. Языком работать одно, а реально зарабатывать деньги — иное. Нужно знать всю цепочку, от поставщика сырья до оптового покупателя продукции или продавцов, если товар мелкосерийный.

— Добро! Подсаживайте! Но за операцию отвечаете сами.

В некоторых камерах следственной тюрьмы, что во дворе жандармского управления, изначально были сделаны слуховые ходы. Из соседнего помещения можно было слышать всё, о чём говорили подследственные. Иногда полученная таким путём информация была очень ценной. Конечно, в протокол её не внесёшь, но произвести аресты можно.

Старшему надзирателю Матвей сказал, что Мартынова, как звали информатора, надо передержать в камере до вечера. И строго следить за порядком в камере, чтобы без драк. Сам же занял место в соседнем помещении. Было интересно, сработает ли его план? В камеру завели секретного агента. Кстати, он припомнил, что когда-то встречался с Федосовым, только он носил другую фамилию.

Войдя, Мартынов поздоровался, потом помедлил.

— Кажется, мы когда-то встречались? Или я ошибаюсь?

Матвей даже восхитился. В стукаче пропадает актёр. Интонации подобраны правильно, и пауза выдержана, якобы для узнавания. Стукач продолжил:

— Я Тарланов. Не на маёвке в прошлом году за Стеклянным городком?

Да, для маёвок место удобное. Недалеко от столицы и в то же время есть лес, река. Слобода получила название от стеклозавода. И устраивали там встречи рабочих и агитаторов и большевики, и эсеры, как и другие партии. На маёвках никаких драк, стрельбы. Разговоры, раздача листовок, бесплатное для рабочих угощение — пирогов, чая, пива. И упомнить всех, кто там был — невозможно. Сопоставив, Матвей удивился, насколько точно информатором просчитано место и время. В прошлом году, а когда точно?

Как человек воспитанный, наслышанный о порядках в тюрьмах от сотоварищей, Федосов назвался:

— Федосов Артём Сидорович.

— Федосов, Федосов… — забормотал агент. — Что-то я про вас слышал. Должен сказать — нелицеприятное.

Раздались шаги. Стукач расхаживал по узкой камере, вроде как в волнении.

— Вспомнил! Боже! Это просто чудовищно! Находиться в узилище с негодяем, предателем!

— Позвольте!

— Не позволю! Сейчас потребую от надзирателей перевести меня в другую камеру.

Мартынов в самом деле забарабанил в дверь кулаками. Надзиратель откинул «кормушку», маленькое оконце в двери, через которое передавали миску с тюремной похлёбкой.

— Чего надо?

— Требую перевести меня в другую камеру!

— Местов нет! А будешь ещё стучать, определю в карцер, на хлеб и воду.

Надзиратель «кормушку» с грохотом закрыл, лязгнул запор. Пока стукач ведёт себя правильно. Импровизирует, но идёт к назначенной теме, причём окольным путём.

Федосов встал в позу.

— Извольте объясниться, в чём дело? Почему вы обозвали меня предателем?

— Слышал разговор, что из-за вас жандармы захватили на Ладоге баркас с грузом оружия.

— Нет в том моей вины! На баркас абсолютно случайно наткнулся катер пограничной стражи.

Случай реальный, Матвей видел материалы дела, но допросы вёл не он. А фактом информатора снабдил, для достоверности. Очень вовремя Мартынов фактик в разговор вставил. Из княжества Финляндского контрабанда, в том числе оружия, шла зачастую водным путём. Но уже хорошо, что Федосов оправдываться начал.

— Надо бы старшим товарищам по партии подсказать, пусть повнимательнее присмотрятся к некоторым.

— Я сам старший, — не выдержал Федосов.

— Поглавнее есть, например товарищ Красин.

Красин был одним из трёх руководителей Большевистского центра.

Наступило молчание. Федосов переваривал услышанное. Матвей не знал, знаком ли Федосов с Красиным, как не знал и стукач. Ох, авантюрный малый этот Мартынов! Но и способный, плетёт интригу на мельком услышанных фамилиях и фактах. Но со стороны послушать, так глубоко в теме, осведомлён, на уровне не меньше руководителя тройки или пятёрки.

Федосов размышлял недолго, решил поставить точки над «i».

— Вы от кого слышали про Ладогу?

— Не припомню уже конкретно. А только разговор такой был.

— Ложь!

То ли фигу показал, то ли другой неприличный жест, а раздались звуки ударов, пыхтение, возня. Из обоих кулачные бойцы слабые. Но всё же Мартынову могут тумаков навешать, он похлипче выглядит, чем Федосов.

Матвей вышел из комнаты для прослушки, сделал знак надзирателю, который подошёл.

— Выведи моего человека, погрубее — за шиворот. А второму тумаков навешай и в карцер.

Матвей это прошептал в ухо, чтобы в камере случайно не услышали. Чтобы не увидели, снова в комнате скрылся. Надзиратель загремел ключами, открыл дверь. Из камеры уже вопли несутся, оба мужчины в раж вошли, лупят друг друга куда ни попадя. Вроде кулачного боя у деревенских мужиков на Масленицу. Только там соблюдают правила — лежачего не бить, да ещё ежели кровь носом пошла или зуб выбит, не трогать. Эти двое уже по полу катаются. Надзиратель — человек физически сильный, а других в тюрьме и не держат. Схватил обоих за вороты и поднял.

— Стоять! Почему правила нарушаем? Обоих в карцер!

Первым выволок стукача, нарочно грубо и повёл по коридору, не забыв запереть дверь камеры. Мартынова заключил в железную клетку в дежурной комнате. Потом вернулся за Федосовым, повёл его в карцер, по дороге ударив его пару раз по рёбрам. В карцере холодно, окно не имеет стёкол, железная койка замком пристёгнута к стене, на каменном полу лежать — себе дороже, лихоманку заработать можно, да и запрещено. Для Федосова шок. Сначала какой-то ненормальный кричал, что он предал товарищей, по его наводке задержали баркас. А сейчас и вовсе в карцер заперли. Рассказывали ему те, кто уже хлебнул тюремной баланды в карцере. Темно, холодно и голодно, через пару недель даже сильные духом сломаться могут. Слишком резким был переход от неспокойной, но сытной жизни к тяготам узилища. Да ещё ночью горел керосиновый фонарь в нише высоко над дверью.

Для тюрьмы важно выбить из заключённого привычные условия, напугать, сломать морально. Натуры впечатлительные, психически неустойчивые, не привычные к тяготам жизни — ломались быстро.

В карцере Федосов провёл трое суток. Причём его не вызывали на допрос, не объясняли причину задержания. Он-то знал, что не безгрешен, и законы империи нарушал и не раз и всерьёз. Понимал, что его арест не ошибка и жандармы против него что-то имеют. Но должны же предъявить обвинение? Тогда он сможет как-то подготовиться. А ещё нанять адвоката. У всех партий были свои, прикормленные, можно сказать — штатные. Только никто не знает, что он в тюрьме, под следствием.

Неожиданно, к исходу третьих суток, загремел замок двери и надзиратель приказал выходить.

— Куда меня? На допрос?

Артём Сидорович даже обрадовался. Сейчас он узнает причину ареста. Но ему в дежурном отделении выдали изъятые вещи — брючный ремень, шнурки от ботинок, кошелёк с деньгами.

— Вы свободны.

— То есть как? Могу идти домой?

— Можете.

Федосов даже не поверил. Вдруг ошибка? Но его никто не остановил, и он вышел на улицу. Шёл домой и оглядывался. Не хитрость ли Охранки? Вдруг пустили следом за ним филёров? Никого не приметил. Да и не было их. А была задуманная разработка Матвея. За то время, что Федосов провёл в тюрьме, стукач Мартынов времени не терял. За свой спектакль в тюрьме получил при выходе сто рублей, да ещё штабс-капитан пообещал столько же, если он распространит слухи о предательстве Федосова. Могут и не поверить. Понятно будет. Будут подозревать — дыма без огня не бывает. По принципу — то ли он украл, то ли у него украли?

Остаток дня и вечер Федосов на квартире провёл. Отъедался, спал, приводил нервы в порядок, выпив для этого припасённые несколько шкаликов водки. Помогло мало, тяжёлые мысли мучили. Особенно — почему отпустили? Не хватило доказательств вины? Или помог неведомый покровитель? Жандармы вербовали в партиях осведомителей, но и партии пытались получать информацию из спецслужб — полиции, жандармерии. И методы вербовки похожие — скомпрометировать, поймать на деньги, на женщину. Ничего в мире не ново ещё со времён древнего Рима.

Плохим слухам верят сразу и безоговорочно. И когда Федосов, отдохнув, пришёл к своим партийцам, встретил более чем прохладное отношение, недоверчивые взгляды. Подумалось ему — дело временное, из-за ареста. Пройдёт неделя-две и всё восстановится. Но слухи множились, обрастали деталями. И вскоре Федосов почувствовал себя изгоем. Завидев его, старые знакомые переходили на другую сторону улицы, а приходил домой — отказывали, ссылаясь на недомогание. Вокруг него образовался вакуум. Центр новых заданий не давал, деньгами не снабжал. Хуже того, стали задавать вопросы — где груз оружия, за которое отданы деньги? Где партийцы из боевиков, которые за ним уехали? А Федосов не в курсе. За переживаниями о своём аресте, изменившемся отношении однопартийцев, он как-то подзабыл, что нелегальный груз должен был прибыть уж две недели как.

А через несколько дней к нему на квартиру заявились двое боевиков по поручению Большевистского центра. Вопросы задавали короткие, жёсткие.

— Где груз оружия?

— Не могу знать, сам в неведении.

— Люди в группе были надёжные?

— Неоднократно проверенные делами.

— Тогда где они? И Центр интересует — куда делись деньги? Сумма большая и возникают обоснованные подозрения.

— Подозрения в чём? Что я их прикарманил?

— Именно. Отправка людей за грузом оружия вполне может быть выдуманной. А деньги, может, лежат на счету в банке.

Артёма Сидоровича пробил холодный пот. За кражу денег можно поплатиться жизнью. Причём не потребуется участие адвокатов.

— Подозрения не обоснованны. Ни копейки не потрачены на личные нужды, я клянусь.

— Значит так. Даём две недели. Или груз оружия, либо деньги.

Артёму Сидоровичу плохо стало. Боевики ушли, а он без сил плюхнулся на стул. Надо срочно ехать самому в Крым, выяснять, что случилось.

Собрал всю наличность, что была, и следующим днём выехал. Филёры об отъезде большевика доложили Матвею в тот же день. Пока все события развивались в русле предполагаемого плана. Единственное, что могло его сорвать, так это бегство Федосова. В стране много мест, где можно спрятаться на долгое время. Например — Пермская губерния или Сибирь. В глухих деревнях можно и без паспорта всю жизнь прожить. А ещё, имея деньги и связи, можно уехать за границу. Коли кораблик с грузом смог пройти без досмотра, то уж один человек и подавно. Другой вопрос — захочет ли Федосов? Если исчезнет, значит, в самом деле виновен, тогда будут искать, деньги в контрабанду оружия были вложены большие, почти четверть миллиона рублей. Одиночка, каким сейчас оказался Федосов, шансов против организации, какой являлась большевистская фракция, не имел никаких. Ему отмыться от подозрений надо, и он будет землю рыть, чтобы пройти по следу партии оружия и установить причину и злодея. Конечно, злодея в его, Федосова, понятии.

Матвей прикинул. Получалось — раньше двух недель Федосов не вернётся. Жандарм не знал, что такой же срок дали Федосову боевики.

Артём Сидорович маршрут, коим ехали его порученцы, знал. Это был уже не первый завоз оружия. Доехал до Крыма, на нанятой фелюке добрался до турецкого берега, разыскал капитана судна. Тот поклялся, что груз перегрузили на баркасы. И подробно описал личности троих мужчин. Описание в точности совпадало. Да и зачем капитану лгать? Груз на судне, деньги он получит, когда оружие попадёт к заказчику. Федосов потратил ещё два дня, разыскал контрабандистов, владельцев баркасов. И они подтвердили перевоз и перегрузку на телеги биндюжников. Артём Сидорович на пролётке добрался до разъезда. Его начальник даже показал копию накладной, где был номер грузового вагона. А дальше большая морока. Ехал от станции к станции, выяснял, проходил ли вагон с таким номером? Получив ответ, ехал дальше. С вагоном могло произойти всё, что угодно. Сошёл с рельсов и перевернулся, его по ошибке могли загнать в тупик. Но почему тогда с ним не связался по телефону или телеграфу Виктор? Нехорошее предчувствие появилось, что все трое мертвы, а груз исчез. Оружие не испарилось, а попало в чужие загребущие руки. Не дело ли это извечных соперников на политической арене — боевой организации эсеров? Если так, у них ничего выяснить не удастся. Ни подкупом, ни силой. На данный момент они многочисленнее, лучше организованы, и без колебаний пускают в ход оружие, если им что-то не нравится.

И вдруг удача. Вагон с таким номером в Воронеж прибыл, но через несколько дней ушёл с грузом зерна на Москву. Артём Сидорович боялся поверить своей удаче. Где-то здесь разгадка. Начал расспрашивать работников станции, денег не жалел. Один из составителей поездов вспомнил, что отцепляли вагон, но номер он не помнит. Вагон перегнали в тупик. А что за груз был и куда делся, он про то не знает. Составитель даже тупик показал. Но времени уже прошло много и вагона не было. Кинулся к грузовому диспетчеру, денежку сунул.

— Начальство распорядилось. А в чём причина, не могу знать.

В общем, до начальника станции добрался. Представился торговым агентом, назвал номер грузового вагона. Чтобы память начальника работала лучше, положил под папку двадцать пять рублей, покрутив её сначала перед собой, чтобы начальник разглядел достоинство.

— Э, что-то припоминаю. Знаешь, каждый день вагоны, номера. Тяжело упомнить.

Федосов намёк понял, добавил ещё столько же.

— По приказу жандармерии вагон отогнали. Что-то с ним неладное было. Вроде как груз есть, а сопровождающих нет, а по документам должны быть.

— Как нет? — растерялся Федосов.

— Не могу знать. Может быть — отстали от поезда, а может — пропили или продали часть груза, а то и весь, да с денежками и сбежали.

Федосов растерялся. О таком варианте он и подумать не мог. Людей он отправил надёжных, а Виктор так уж не в первый раз сопровождал нелегальный груз.

Раскланялся с начальником, вышел из кабинета. Идти в жандармерию? Глупо. Если сопровождающие в самом деле пропали, а груз нашли в вагоне, его сразу арестуют. Знать о содержимом ящиков мог только владелец или его доверенное лицо. Может — на это и был расчёт? Жандармы хитры и коварны, вполне могли просчитать, что владелец может начать искать пропавший товар.

Решил искать Виктора, представившись его родственником. Для начала направился в городскую тюрьму, узнав у прохожих адрес. В помещении, где принимают передачи для арестованных список заключённых. Прочитал один раз, ни одной фамилии из пропавшей тройки боевиков. Прочитал ещё раз, с тем же результатом. Спросил у усатого стражника — нет ли других тюрем в городе?

— Да что же у нас, столица, что ли? Одна тюрьма и есть. И политические здесь, и уголовные, только в разных камерах, как положено.

Никаких зацепок, ухватить бы только конец ниточки, а дальше распутать клубок он уже смог бы. А отпущенные ему две недели срока уже истекали. Мысль покинуть империю мелькнула, но нет заграничного паспорта и денег на житьё. А работать, так и специальности нет, не идти же дворником? К тому же языков не знает. Сбежать в Сибирь? Подальше в глушь? Можно, только это будет добровольная каторга, к тому же бессрочная. Суды за преступления присуждают срок — десять, двадцать лет. А сколько ему тогда прятаться? Велика Россия, а выбора нет. Или добровольное и пожизненное заключение, либо смерть от однопартийцев. Но мелькнула ещё мысль. А если переметнуться к эсерам? У них организация мощная, помогут. Их боевиков откровенно боятся большевики и, когда случается стычка интересов, уступают. Решив так, воспрял духом, сел на поезд и отправился в столицу. По приезду, на радостях отправился сразу к себе на квартиру. А от вокзала его уже вели филёры. Но кроме жандармских «топтунов», за квартирой приглядывал человек из боевой организации большевиков. И при появлении Федосова сразу отправился докладывать.

Обе стороны — жандармы и большевики сработали оперативно. Матвей направил на квартиру трёх жандармов из нижних чинов, задержать Федосова и доставить для допроса. А тройка боевиков из боевой организации отправилась узнать, где партия оружия? Или стрясти с Федосова деньги. А коли не будет внятного ответа, вывезти его за город и допросить с пристрастием. Если Федосов куда-то ездил и отсутствовал две недели, стало быть, решал какие-то вопросы, связанные с оружием. Боевики подъехали на пролётке первыми, поднялись в квартиру. На стук в дверь Федосов затаился, дверь не открыл. Тогда один из боевиков, что покрупнее был, выбил дверь плечом.

Федосов, трясясь от страха, сказал, что проследил весь путь нелегального груза, но в Воронеже оружие и сопровождающая его тройка пропали. Никаких следов оружия, а ведь тяжёлых ящиков много и перевезти незаметно их невозможно, потребуется небольшой обоз. И денег у него тоже нет, поскольку за оружие уже заплачено.

— Собирайся, сказки свои лошади расскажешь!

«Лошадь» была одним из псевдонимов Красина.

Федосова трясло от страха. Но оделся, взял паспорт. Зачем? Сам не знал. С сожалением посмотрел на выломанный замок двери. Нехорошо уходить, когда дверь замкнуть нельзя.

Вышли в парадное. В это же время в парадное входили жандармы, начали подниматься. Почти столкнулись между вторым и третьим этажом. И разминулись бы мирно, нижние чины в лицо Федосова не знали, шли по указанному адресу. Но боевики решили — по их душу. Один выхватил пистолет, пальнул, промазал. Нижним чинам подготовки не занимать. Служили в армии, в жандармерии занятия периодические, да и условия службы такие, что испытывают на прочность. То стачки, то демонстрации, а то экспроприации — со стрельбой, взрывами. Жандармы выхватили штатные револьверы и без колебаний пустили в ход. Те из боевиков, кто успел достать оружие, сразу были убиты. Фактически один только Федосов и остался невредим, но испугался до икоты. Трясся, икал, потел.

Один из жандармов обыскал Федосова, оружия не нашёл. Другой собрал у боевиков револьверы. Посмотрел одному пристально в лицо.

— Этого видел. На прошлогодней маёвке в урядника Финошкина стрелял. Убёг!

— Зато ты его сейчас прищучил.

Двое жандармов повели Федосова в Охранное отделение, один остался охранять место происшествия до появления следователя и судебного врача. Конечно, все жильцы испуганы стрельбой были. Выстрелы в пустой парадной громыхали сильно, как пушки. Жильцы робко выглядывали, спрашивали друг друга, что случилось?

Вид жандарма у трупов успокаивал.

Федосова привели в Охранное отделение, старший из жандармов, фельдфебель в годах, доложил Матвею:

— Господин штабс-капитан! Задержанный по вашему приказу доставлен. Сопровождавшие его революционеры открыли стрельбу. Пришлось открыть ответный огонь. Все трое нападавших убиты, среди наряда жандармов раненых и убитых нет.

— Благодарю за службу. Ведите задержанного в кабинет.

А сам в это время телефонировал дежурному офицеру, чтобы выслал на происшествие следователя, судебного врача и подводу для транспортировки тел в морг.

Жандарм ввёл в кабинет Федосова. Увидев Матвея, Артём Сидорович изменился в лице. Вроде штабс-капитан напоминает ему патлатого Андрея Яцука из Жмеринки. Но тот волосат, на лице вечная щетина трёхдневная. А офицер чисто выбрит, лощёный, пахнет хорошей туалетной водой. Что похож немного, так бывает.

Матвей начал допрос. Ответы записывал в бланк допроса. Потом спросил:

— Кто эти люди, которые стреляли в задержавших вас жандармов?

— Понятия не имею.

— Артём Сидорович! — укорил его Матвей. — От того, будете ли вы сотрудничать с нами, зависит ваша судьба, даже жизнь.

— На испуг взять хотите?

— Я запишу в протокол, что вы являетесь руководителем тройки боевиков-революционеров. Ими был открыт огонь по жандармам, ответным огнём они были убиты. И передам дело в трибунал. В лучшем случае получите пожизненную каторгу на каменоломни в Сибири, в худшем обещаю пеньковый галстук в Шлиссельбургской крепости. Причём довольно скоро, скажу по опыту — недельки через три.

Артём Сидорович непроизвольно расстегнул верхнюю пуговицу на косоворотке. Он сейчас осознал, что от этого офицера зависит судьба и жизнь.

— А если всё расскажу?

— Будем сотрудничать. Могу даже отпустить, если подпишете документ о сотрудничестве. Старший из жандармов доложил, что оружия при вас не обнаружили.

— Истинно — так и было. На расправу меня вели.

— За что?

— Заподозрили в краже денег.

— Положа руку на сердце — крали?

— У своих товарищей? Упаси Бог!

— Какие они вам товарищи, если на расправу вели. Итак, даю пять минут. Либо добровольно пишете обо всех, кого знаете — фамилии, клички, адреса, какую роль играют в партии, что натворили? Либо я пишу протокол, и обратного хода не будет.

Матвей демонстративно вытащил карманные часы, посмотрел на циферблат, положил на стол.

Федосову жить хотелось. Если подписать согласие, можно выйти на свободу. Две недели назад он уже был в карцере и очень не хотел вернуться.

Пока Матвей говорил, Артём Сидорович уже решил для себя, что подпишет согласие на сотрудничество. Для приличия, чтобы соблюсти лицо, подождал. Когда офицер взял в руку часы, кивнул.

— Я согласен, ваша взяла.

Зачем ему однопартийцы, когда за ним домой пришли боевики и повели неизвестно куда. Боевики законы не соблюдают и за исчезнувший груз спросят жёстко. Хорошо, если после такого разговора живым останешься. В какой-то мере даже хорошо, что в Охранку попал, выручили его жандармы. С большевиками ему теперь не по пути, надо сдать их всех.

Матвей пододвинул к нему лист с текстом.

— Впишите паспортные данные, подпись и дату внизу.

Вверху на листе надпись — «Согласие на добровольное сотрудничество с департаментом внутренних дел». Написал и подписал.

Офицер подписал.

— Замечательно. Вот вам ещё бумага, пишите с самого начала. Как вступили в партию, кого знаете, где они живут. Как внешне выглядят.

— Это долго.

— Я не тороплюсь. Как говорится — солдат спит, служба идёт.

Пока Артём Сидорович писал, Матвей по телефону пригласил штатного фотографа. Федосов запаниковал.

— Что? Зачем это? Я не хочу!

— Хотелки кончились, — жёстко сказал жандарм. — С этого дня вы внештатный сотрудник Охранного отделения и будете исполнять наши внутренние требования.

Настроение Федосова сразу изменилось. Когда ты член мощной государственной организации, маленький винтик огромной машины, можешь чувствовать себя под защитой закона. Членство в партии большевиков такого осознания не давало. Федосов даже воспрял духом. Ещё не всё потеряно, и прятаться в глухом уголке Сибири не надо, столица всё же привлекательнее.

Вот теперь его как прорвало. Исписывал один лист, брался за другой с каким-то мстительным наслаждением. Ещё утром был убеждённым большевиком, а вечером — уже идейным противником РСДРП. Впрочем, немного позже от Ульянова-Ленина отшатнутся все старые партийцы — Каменев, Зиновьев, Рыков и многие другие. Авторитарен Ульянов, признавал только своё мнение, считал его единственно правильным. Но партия — это союз единомышленников, а не армия, где единоначалие. А после Октябрьского переворота от Ульянова отвернулись и другие — Красин, Фрунзе. Леонид Красин эмигрировал в Англию, где скончался в ноябре 1926 года. Фрунзе умер в октябре 1925 года после операции в Москве. Красин долгое время был казначеем партии, знал то, что знала только руководящая верхушка, только очень узкий круг лиц. Как написали в заключении — скончался от паралича сердца. Был кремирован, и урна с его прахом была помещена в некрополь Кремлёвской стены.

Федосов писал долго, пока он исписывал один лист, Матвей читал уже законченный. Память у Артёма оказалась отменной. Он описывал, что потратил не сто рублей, а сто рублей и шестнадцать копеек, хотя такой точности Матвей не требовал. По каждому эпизоду — фамилии, псевдонимы, места работы, если они были, адреса, семейное положение. Большинство холостых, большевики к браку относились, как к устаревшей, изжившей себя форме отношений. И в первые годы после Октябрьского переворота лозунги были соответствующие — «Долой стыд!», «Да здравствует свободная любовь!». В роли любовниц у большевиков выступали женщины-партийцы. А ещё члены большевистской фракции отрицали Бога и религии, причём все — христианство, иудаизм, мусульманство и прочие.

Матвей по мере считывания написанного сразу отмечал наиболее интересные места цветными карандашами. Федосов выдохся часа через два. Матвей вручил ему сто рублей и посоветовал арендовать другую квартиру. На прежнюю сходить дозволил, забрать личные вещи. Для Федосова это закончилось трагически. Когда он собирал личные вещи в чемодан, в квартиру вошли два боевика. Конечно, они обратили внимание на выломанный замок, незапертую дверь. Прямо от порога стали задавать неудобные вопросы, вроде — где их товарищи, почему замок сломан? Федосов растерялся. Столько событий за один день, что голова кругом шла. Боевики переглянулись, один из них подошёл, выхватил нож и всадил его в грудь предателю. Так же тихо боевики вышли. Убитого обнаружили через неделю соседи, когда из двери квартиры стало дурно попахивать.

Матвей же на следующий день докладывал Александру Васильевичу Герасимову, начальнику Охранного отделения о вербовке информатора из большевистской среды и данным показанием.

Информация была объёмной. Доклад шёл долго, около получаса. Некоторое время начальник размышлял.

— Так-с! Выбрать тех, на ком кровь — взрывы, экспроприации, грабежи и арестовать. Доказательная база должна быть и в полиции и у нас. Задействовать для арестов нижние чины, к допросам — всех офицеров. Пройдёмся железной метлой по бунтарям, проредим их ряды! Благодарю за службу!

Матвей вскочил со стула.

— Служу царю и Отечеству!

Были отданы необходимые приказы. Матвей писал адреса и фамилии на листах, отдавал старшим каждой команды. Для арестов сформировали группы из трёх человек, задействовали городские пролётки. До конца дня было арестовано двадцать два человека из наиболее активных. Другие, прознав про аресты, тут же покинули город. Конечно — не все, ибо Федосов не мог знать всех членов большевистской фракции в городе. Город велик и руководящей верхушки он не знал. Многих руководителей троек и пятёрок, рядовых членов.

Офицеры Охранного отделения вели допросы почти двое суток с краткими перерывами. В следственной внутренней тюрьме были заняты все камеры. Причём в одну камеру, по внутреннему порядку, сажать членов одного сообщества или партии было нельзя. Кое-кто раскалывался, выдавал товарищей под угрозой каторги, надеясь на помилование. Другие упорствовали.

По вновь открывшимся обстоятельствам шли новые аресты, причём не только членов РСДРП, но и других партий, особенно эсеров. Иногда пути членов разных партий пересекались. А бывали случаи перехода из одной партии в другую.

Матвей принимал в допросах самое активное участие, с утра до поздней ночи. Как только появлялись новые фамилии и адреса, тут же шли аресты.

Начальство заметило, что де-факто руководил серьёзной операцией именно Матвей. Герасимов подал в Департамент внутренних дел ходатайство о досрочном присвоении звания штабс-капитану Кулишникову.

Чиновный аппарат работал медленно, со скрипом. Но уже через четыре месяца Департамент издал приказ о присвоении звания ротмистра штабс-капитану Кулишникову Охранного отделения Отдельного корпуса жандармов.

Конечно, любому человеку приятно, когда его усердие и успехи в службе замечены начальством и отмечены. Но зачастую успехи эти не одного человека, а и других сотрудников. По срокам Матвею ещё было ходить в штабс-капитанах три года.

Отец порадовался искренне, пожелал, чтобы Матвей дослужился минимум до полковника, а лучше и до генерала. По его мнению — сыновья должны быть успешнее отцов.

Матвей отмечал повышение в звании в ресторане, пригласив своих сотрудников. Была такая традиция. Всё, как положено — звёздочки в стакан водки, выпив, поймать зубами и прикрепить на погоны. Отныне Матвей — ротмистр.

Однако жандармский ротмистр звёздочек на погонах не имел, а был идущий вдоль погона один голубой просвет, в цвет мундира. И звание соответствовало не пехотному капитану, а гвардейскому кавалергарду. А в гвардейской коннице звания капитан нет, но ротмистр. Должность у Матвея осталась прежней — старший группы. Но численность группы увеличили на одного человека. Штатная единица была вакантной, и Матвей сразу вспомнил о штабс-капитане Барсукове из железнодорожной жандармерии Воронежа. Толковый офицер, таких продвигать надо, дела для. Что ему в Воронеже делать, если город, хоть и губернский, а по переписи 1902 года там всего 81 тысяча населения. А в Санкт-Петербурге один миллион двести шестьдесят пять тысяч. Масштабы несравнимые.

Подошёл к Герасимову, объяснил ситуацию.

— А чего раньше молчал?

— Вакансий не было.

— Подай на моё имя прошение, я дам ход по инстанциям.

То ли удача была на стороне Барсукова, то ли звёзды так сошлись, а уже через полтора месяца Герасимов представил офицерам нового сотрудника, коим был штабс-капитан.

После представления обнялись по-дружески, разговорились.

— Ты где остановился?

— Пока в гостинице.

Матвей принял, как старожил, деятельное участие в судьбе нового сотрудника. Помог снять недалеко от службы квартиру, тем более что ведомство оплачивало квартирные. Потом проехались на пролётке по городу. Матвей показал знаковые места — Зимний дворец, проспекты, а также злачные места — рынки, пивные. С первого раза запомнить трудно, город велик и после Воронежа ошеломляет обширностью территории, многолюдьем, обилием рек и каналов. Матвей посоветовал для начала изучить в свободное от службы время карту города, чтобы свободно ориентироваться мог. Сам-то Матвей урождённый петербуржец и город знал, как свои пять пальцев, до проходных дворов и проходных подъездов. Застройка города разительно отличалась от московской. По населению Москва немного уступала столице, имела один миллион тридцать девять тысяч. Но в Петербурге дома по улице шли сплошной стеной, без разрывов между ними. Дворы зачастую квадратные, колодцы. А в домах сделаны арки, через которые можно пройти с одной улицы на другую. Кроме того, из некоторых подъездов есть два выхода — на улицу и во двор, со двора через такой же чёрный ход на другую улицу. Знают арки, переходы и прочие подробности обычно люди местные, зачастую уголовники, чтобы можно было быстро скрыться. И ещё боевики из местных. Но не хуже их эти существенные детали знали филёры и сотрудники спецслужб — полиции, Охранного отделения.

Карта, которую Матвей дал Барсукову, имела обозначения — арки, переходы.

Матвей осознавал, что Василию сложно — новое место службы, другие условия, незнакомый и огромный город. За незначительные просчёты не ругал, подсказывал. Его и самого в своё время так же вели, да ещё и отец дельные советы давал. В каждой профессии своя специфика, без толкового учителя опыта наберёшься, набив шишек, сделав кучу ошибок. А ошибка в охранном деле чревата чьими-то жизнями.

Служба шла по накатанному. Всякого рода революционеры попритихли, потерпев неудачи. Народ в массе своей за ними не пошёл. Кровь своих соотечественников проливать — не богоугодное дело. У священника Гапона последователей в церкви не нашлось. А идти против государя, да когда ещё нет на то благословения церкви — преступно. Народ в подавляющем большинстве верующий. Ни одна религия, будь она христианской или мусульманской, свергать правителя не велит. Революционеры, будь то большевики, эсеры или другие, за исключением монархистов, в Бога не верили, крестик не носили. Не зря же даже поговорка появилась — «Креста на тебе нет!». Это когда человек не соблюдает государственных законов или моральных заповедей, коих десяток — не прелюбодействуй, не укради, не убий и прочих.

Вроде бы служба ровно пошла, как новое потрясение для офицеров Охранного отделения столицы. Начальник отделения Александр Васильевич Герасимов 25 октября был снят с должности, произведён из полковников в генерал-майоры и назначен генералом для поручений при министре внутренних дел на должности шефа Отдельного корпуса жандармов. Несомненное повышение и офицеры поздравили Герасимова. Во многом повышение было связано с правильно поставленной работой с агентами-информаторами. Особенно с Е. Азефом, предупредившим о готовящихся терактах на государя Николая II, великого князя Николая Николаевича, министра И. Г. Щегловатого, премьер-министра Столыпина. Жаль, что дальнейшая судьба способного офицера сложилась неудачно. Во время февральской революции 1917 года он был арестован как гонитель революционеров, душитель свободы и сатрап. Брошен в Петропавловскую крепость. Однако политическая ситуация в стране была неустойчивой и после Октябрьского переворота в крепость ворвались матросы с красными бантами на бушлатах, сбили замки и освободили без разбора всех узников. Дабы не искушать судьбу, ибо к власти дорвались большевики, Герасимов с семьёй выехал в эмиграцию, жил в Берлине. За службу богатств не нажил, служил честно. Пансион царским чиновникам большевики платить не собирались, и семья осталась без средств. Супруга открыла мастерскую по пошиву дамского платья, а Александр Васильевич стал вести бухгалтерию мастерской. Тем и перебивались. Умер Герасимов в Берлине второго февраля 1944 года в возрасте восьмидесяти двух лет и был упокоен на православном кладбище Тегель.

На смену ему в Охранное отделение поставили приказом министра внутренних дел полковника Сергея Георгиевича Карпова, 44 лет от роду.

Закончил он Александровское пехотное училище, довольно скоро перешёл в жандармерию, где делал успехи. В Охранное отделение столицы был переведён с должности начальника Охранного отделения города Ростова-на-Дону. Конечно, по численности населения города несравнимые. На тот момент в Ростове числилось сто девятнадцать тысяч.

В это же время члены боевой организации эсеров Б. Савинков и Герман Лопатин разрабатывали план убийства начальника Охранки. Сначала следили за Герасимовым, а с приходом на должность Карпова, переключились на него. Им был нужен не конкретный человек, как говорится — ничего личного. Они хотели убить человека на определённой должности, что должно было произвести оглушительный эффект. Уж коли начальник Охранного отделения не способен защитить даже себя, он не сможет уберечь государя.

Своего рода вызов властям. Карпов и жандармом и начальником оказался толковым и прослужи он долго, деятельность Охранного отделения явно улучшилась. Но не случилось, удалось новому начальнику прослужить всего полгода. Савинков уличил одного из членов партии эсеров в предательстве, работе на Охранное отделение. Предателем оказался А. А. Петров. Ему поставили условие — подготовить покушение и убить Карпова. Готовились тщательно. Петров под именем Михаила Воскресенского снял квартиру на втором этаже на Астраханской улице в доме номер двадцать пять по Выборгской стороне. Под видом ремонта провели проводку на стену дома рядом с дверью парадного. Проводку подключили к адской машинке к новинке — электродетонатору. Квартиру использовали для встреч агента-информатора Петрова с начальником Охранного отделения. Причём Савинков и Лопатин, чтобы повысить ценность сведений информатора, даже «сдали» несколько реально планировавшихся экспроприаций. Жандармам удалось в последний момент предотвратить взрывы и грабежи, были арестованы члены партии, захваченные на месте преступления, причём из новичков, ценности для эсеров не представлявших. Зато Карпов уверился в надёжности информатора и доверял ему. Когда всё для покушения было приготовлено, Петров телефонировал Карпову о важных и срочных сведениях, намекая на подготовку покушения на самого государя.

Конечно, Сергей Георгиевич выехал на встречу, несмотря на позднее время. Встреча произошла, под благовидным предлогом Петров вышел на минуточку. Спустившись вниз, нажал кнопку звонка. Раздался сильный взрыв. Рамы и окна в квартире были выбиты, пол проломлен так, что образовалась большая дыра на первый этаж. Карпову оторвало обе ноги и размозжило голову. От болевого шока и массивного кровотечения смерть почти мгновенная.

Когда прогремел взрыв, Петров бросился бежать к Финляндскому проезду. Времени было двенадцать часов ночи, и бегущий человек сразу после взрыва обратил на себя внимание. За ним бросился дворник. Догнал, повалил, стал подавать свистком сигнал о помощи полиции. Ночью городовые несли службу бдительно, тут же прибежали на помощь. Убийство произошло восьмого декабря. Панихида состоялась девятого, на которой были видные чиновники, в том числе министр внутренних дел и шеф жандармов, экс начальник Охранного отделения Герасимов.

Похороны состоялись 12 декабря на Никольском кладбище. Суд над злодеем Петровым, выходцем из Вятской губернии, состоялся в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Ожидаемо Петров был приговорён к смертной казни и повешен на Лисьем носу 12 января.

Следующим начальником стал Михаил Фридрихович фон Коттен, обрусевший швед. Управлял непростым подразделением четыре года и тоже был убит в ходе февральской революции 1917 года, четвёртого марта. Слишком многим партиям и революционерам мешало Охранное отделение, хотелось боевикам поквитаться. И лучшего времени, чем неразбериха и практическое безвластие и беззаконие в ходе революции, не было. Правда, убили Коттена пьяные матросы.

Конечно, любая смена руководителя, тем более не тупого служаки, а мыслящего и толкового специалиста, всегда нарушает работу возглавляемого им подразделения. Новому человеку надо время, чтобы войти в курс дела. Тем более все дела, которые вело Охранное отделение, были секретные. Если бездушно махать шашкой, то можно случайно «сдать» информатора однопартийцам. Шаг возможный, но грозящий тем, что другие, возможные агенты, доверять Охранному отделению не будут.

Коттен был прирождённым сыщиком. В 1914 году товарищем министра внутренних дел стал Владимир Джунковский. С Коттеном он не сработался и начальник петербургской охранки в 1914 году подал рапорт на увольнение, который был сразу подписан. В своё время Коттен окончил Павловское военное училище, затем Николаевскую академию Генштаба. С началом Первой мировой войны был в секретной командировке в Германии, Австро-Венгрии. Он руководил резидентурой российской военной разведки «организация № 31», действовавшей в Австро-Венгрии с территории Швейцарии, под псевдонимом Викторов. За успешную работу был награждён орденом Святого Станислава II степени.

После возвращения в Россию служил начальником штаба Кронштадтской крепости, где и получил звание генерал-майора. Видимо — золотые погоны и красные лампасы были для матросов как красная тряпка для быка. Толпа, да ещё пьяных, разграбивших винные склады, неуправляема.

Но это будет после. Месяца через три после занятия должности полковник вызвал Матвея к себе. Сначала разговор на общие темы — как служится, какая ситуация в городе, что доносят информаторы? Фон Коттен попыхивал трубочкой, но Матвей ждал, когда начальник перейдёт к главному вопросу. Не для того же он вызвал ротмистра, чтобы слушать малозначащие сведения. Полковник перестал расхаживать, уселся в кресло за стол, положил трубку в пепельницу.

— Господин ротмистр! У меня есть сведения от одного из информаторов, что эсеры в курсе многих наших дел. Вам не кажется это странным?

— Кажется. Вы подозреваете меня?

— Упаси бог! Иначе бы я вас не пригласил. Вы правильно подумали — из Охранного отделения есть утечка.

— Позвольте возразить! Я лично сомневаюсь. Почти все офицеры служат по нескольку лет, новичков нет, за исключением вас, господин полковник. И раньше утечек не было. За каждого офицера ручаюсь.

— Тем не менее я поручаю вам внутреннее расследование. Но о том — никому! Надо найти предателя и обезвредить — чтобы не бросить тень на Охранное отделение.

— Мне нужно прочесть отчёт информатора, чтобы знать, насколько обширен объём слитой информации. По нему можно предположить, кто ею мог обладать по службе.

— Разумно, я так и предполагал.

Полковник достал из картонной папки несколько исписанных листков бумаги, протянул. Почерк ровный, почти каллиграфический, читается без затруднений. Листки без подписи, но числа на них разные, все за период три месяца. Прочитал внимательно. Да, такими мог обладать офицер, но не только Охранного отделения, Отдельного корпуса жандармов тоже, как и полиции. И чтобы распутать клубок, потребуются поистине титанические усилия. Матвей даже не знал, с чего начать. Нижние чины? Сомнительно! Их дело проводить аресты, осуществлять захваты боевиков, не могут они знать эту информацию. Но и офицеры давали присягу государю и не должны были её нарушить, ибо честь для офицера не пустой звук. Всех офицеров Матвей знал, за каждого мог ручаться. Но с другой стороны посмотреть на ситуацию — откуда у эсеров секретная информация? Её на рынке не купишь. После размышлений в кабинете Матвей снова пришёл к начальнику отделения.

— Мне необходимы все сообщения, с самых первых.

— Можно, но нежелательно. Все они сохраняются в особой папке на каждого информатора в секретном отделе министерства внутренних дел. Да вы не хуже меня знаете. Вытребовать папку, не имея серьёзных оснований, нельзя. Запросим, а вдруг предатель служит именно там? Тогда предатель узнает, что ведётся следствие, притихнет на время. Как только интерес к делу сойдёт на нет, начнёт действовать вопреки интересам службы снова.

Вести расследование, подозревая всех сослуживцев, тоже невозможно, можно впасть в паранойю. Конечно, было бы отлично проследить всю цепочку с самого конца. От информатора к тому, от кого агент узнаёт данные. А потом этого, пока ещё неизвестного, жёстко обложить филёрами, выявить все контакты. Связь наверняка регулярная, через месяц-два уже точно можно установить предателя. Но филёров потребуется не один и не два, чтобы этот неизвестный их не засёк. В идеале — менять их каждый день. Матвей вздохнул. Мечты, мечты.

В голове мелькнула мыслишка, пока неясная, нечёткая. Матвей закрыл кабинет изнутри, улёгся на диванчик. Лёжа ему всегда думалось лучше. Коли нельзя распутать клубок с одной стороны, можно попробовать с другой. Только как? Для начала определить, из какого подразделения министерства идёт утечка информации. Дураку понятно. Но как конкретно это сделать? Пожалуй, дать в каждое подразделение свою информацию, и посмотреть — какая станет известна эсерам? Только вброс нужно тщательно подготовить, чтобы выглядел серьёзно. И таких вариантов должно быть четыре, каждому подразделению своё, отличное по содержанию для Охранного отделения, Отдельного корпуса жандармов, Полиции и Министерства внутренних дел, в частности — их секретного отдела. Если уж подозревать, так всех. Чем министерство лучше Охранки? Тем более в министерстве чиновниками сидят выходцы из полиции, жандармерии, в меньшей степени из Охранного отделения. Просто потому, что само Охранное отделение по численности значительно меньше полиции или жандармерии.

Один жандармский конный дивизион в два раза превышает штат Охранки.

Причём подложную информацию нужно самому придумать, в деталях. Встал, сел к столу, пододвинул лист бумаги, сверху надписал — Жандармерия. У каждого подразделения своя специфика. Для жандармерии наиболее понятно соблюдение порядка, а в случае волнений — разгон митинга, маёвки, демонстрации. И ложная информация для них самая немудрёная — поступила якобы информация о демонстрации эсеров в ближайшие две недели на Васильевском острове. Причём будет проведена экспроприация в Земельном банке, который там расположен. Что сделают жандармы, получив такую информацию? В указанные дни рассредоточат во дворах близ банка эскадрон, а то и два для разгона демонстрации и охраны банка. Матвей набросал текст, подправил, прочёл, ещё раз исправил все шероховатости и переписал набело. Лист, как обычно и делалось, будет переправлен в запечатанном сургучной печатью пакете с нарочным командиру.

Тот, как обычно, соберёт командиров эскадронов, обсудит предполагаемые действия. И если предатель там, содержимое пакета станет известно эсерам. Но как быстро оно дойдёт до агента Охранки?

Взял второй лист, надписал «Охранное отделение». Раздумывал долго. Всё же решил — пусть задуманное на ближайшем совещании озвучат старшим групп или направлений. Причём вроде бы мельком. Упомянет операцию «Маскарад» о внедрении члена большевистской фракции в партию эсеров. Ни для кого не секрет, что партии соперничают, ревниво наблюдают за успехами конкурентов. Причём, чтобы знать, чем дышат идейные враги, не гнушаются «засланными казачками». Мнимый большевик, конечно же, состоит в секретных агентах, даже псевдоним можно какой-нибудь для правдоподобности озвучить.

Обработал, продумал мелкие детали, пошёл к полковнику. Фон Коттен прочёл текст, кое-что исправил карандашом.

— Принимается. Послезавтра совещание, озвучу.

— Я должен предупредить, что лично сомневаюсь в предательстве кого-либо из офицеров Охранного отделения. Все люди чести, порядочные, верны присяге, данной государю.

— Похвально, господин ротмистр. И я не сомневаюсь. Но коли подозревать, так всех. Все службы должны быть в равных условиях.

— Благодарю за откровенность.

— Держите меня в курсе, что придумаете по полиции и секретному отделу.

— Самое сложное — с секретным. Люди там опытные, аналитически мыслящие. Подвох сразу почувствуют, насторожатся.

— Если поймут, то не сносить нам головы. Снимут и отправят куда-нибудь в Тмутаракань в заштатный отдел, где сидеть нам до отставки.

— Я осознаю.

— Желаю удачи.

Матвей отправился домой. Уже вечер, он устал и мозгового штурма не получится.

Дома, после ужина, прошёл в кабинет отца. Кабинет одновременно библиотекой был, у двух стен стеллажи с книгами, причём большей частью художественными. Стояли справочники, словари, подробные атласы географические Российской империи. Отец уже не служит, но опыт большой. Не называя имен, обрисовал обстановку.

— Говоришь, предатель завёлся? Я бы на твоём месте в первую очередь присмотрелся к Особому отделу. Что знает командир роты жандармского эскадрона? Локальную задачу на ближайшие дни. Что знает офицер Охранного отделения твоего уровня? Нескольких информаторов, разработки боевиков активно действующих партий, в основном эсеры и большевики. Круг больше, чем у командира эскадрона, но всё равно мал. Полицейские? Не смешно, они в политику стараются не лезть, им уголовщины хватает. Свои бы преступления раскрыть. Да и информаторы у них сплошь блатные или босота. Не стоит выеденного яйца.

— Так в Секретном отделе три десятка человек сотрудников.

— А кто сказал, что легко будет? Причём проверить надо даже тех, кто недавно вышел в отставку. Скажем, взять период год-два. У них могут остаться в отделе приятели, случайно проговориться, а может и целенаправленно. Сам знаешь — золото может открыть любые двери или развязать языки.

Матвей только сейчас стал осознавать весь объём предстоящей работы, а ещё её риск. Это как ходить по лезвию ножа. Ошибись — и предатель наведёт на тебя боевиков. Тут уж как ни берегись, а могут убить.

— Спасибо, папенька, вы мне помогли.

— Не за что, сын, мне в твоём возрасте приходилось хуже, некому было подсказать. Конечно, служба под Путилиным много дала, но он полицейский сыщик, в политику не лез. А в Охранке другие масштабы, иные методы работы, выше риски и больше ответственности. Одно дело, когда вор украл даже очень много, и другое — когда покушаются на государя. Случись убийство, и могут пойти бунты, а то и партии попробуют взять власть. Тогда большой крови не избежать. Слишком велика страна.

И буквально через несколько дней, как будто подтверждая слова отца Матвея, пришли известия от заграничных агентов, что некий гражданин Российской империи предлагает за деньги руководителям партий, проживающим за границей, секретные сведения об информаторах, работающих на Охранку и состоящих в рядах партий, иногда на руководящих постах. Причём гражданин этот контактировал с эсерами, бундовцами, обеими фракциями РСДРП, польскими партиями. Тут же шефом жандармов Герасимовым было дано указание — срочно установить личность этого человека, выследить и уничтожить. Как бывший начальник Охранного отделения, Александр Васильевич понимал, что если поступившие сведения верны, информаторам грозит смертельная опасность. Агентам заграничного бюро Охранного отделения быстро удалось установить личность этого человека, им оказался Леонид Петрович Меньщиков, отставной письмоводитель, а затем и старший помощник делопроизводителя Департамента полиции. По службе своей имел доступ в архивы, к секретным данным. Видимо, о предательстве замыслил давно, ибо собирал данные в течение ряда лет. Причём такие, которые можно было выгодно продать и которые не потеряют в цене и через год и через пять. Продал более двух тысяч полноценных копий, разоблачив ценнейших для Охранного отделения информаторов — Е. А. Азефа, С. П. Дегаева, Я. Н. Житомирского.

Когда стал известен предатель и его должность до отставки, Матвей утвердился во мнении — проверять всех, даже самых мелких чиновников, причём в Секретном отделе.

Именно туда стекается вся информация из подразделений. И в который раз он убеждался в правоте мнения отца. Психология предателя проста. Даже на мизерной должности он имеет доступ к совершенно секретным данным. Причём точно понимает, какую ценность они имеют для революционных партий и даже, во сколько в денежном выражении можно оценить несколько листков из папки, в несколько раз больше годового жалованья и тем более пансиона отставника. И плевать предателю было, что его «тридцать серебреников» будут обагрены кровью информаторов. Партии, которые получают сведения об изменниках в своих рядах, с ними жестоко расправляются.

Матвею информаторов особо жаль не было. Но, как офицер Охранного отделения, он понимал, что без них будет трудно пресекать планируемые покушения на чиновников, государя, экспроприации, закупки оружия и взрывчатки. И подтверждалось его убеждение — предателями не были офицеры жандармерии или полиции, они приносили присягу на верность государю и империи. А мелкие сошки, вроде письмоводителей, архивариусов, столоначальников, давали лишь подписку о сохранении служебной тайны.

Постепенно сложилось, что в первую очередь надо искать предателя в Секретном отделе. Меньщиков вышел в отставку в 1904 году, не мог знать докладов информаторов за 1908–1909 годы, а такие были. Стало быть — у Меньщикова остался сообщник или даже несколько. Другой вопрос — связан он с Меньщиковым или действует самостоятельно?

Когда рядом ценнейшая информация, только руку к папке протяни, у лиц с низкой ответственностью, у кого жажда наживы преобладает, могут родиться мысли обратить информацию в золото. Причём личного труда в сбор информации, довольно рискованного, они не вложили и понятия не имели, насколько иной раз это опасно.

Зато у Матвея круг подозреваемых сузился, с нескольких сотен, до двух-трёх десятков. И, пока он разрабатывал операцию, пустил за мелкими чиновниками филёров. Настоящий жандарм, который «на земле» работает, наблюдение за собой усёк бы уже в первый день, насторожился. А наблюдаемые даже подумать не могли, что за ними «хвост» ходит. И уже через несколько дней Матвей имел отчёты филёров, довольно занятные. Один из письмоводителей ежедневно после службы шёл в трактир, выпивал стопку водки, закусывал солёным огурцом и только потом направлялся домой. Причём делал это, видимо, давно. Он только заходил в питейное заведение, а трактирщик уже ставил на стойку водку, наливал стопку, сверху клал огурчик. Письмоводитель выпивал, молча доставал из кармана две копейки, бросал на стойку и уходил. Подозрений такое поведение не вызывало. Ну, хочет человек немного расслабиться после службы, причём недорого, это его дело.

Несколько человек после службы шли сразу домой. Дом — работа, дом — работа, только в воскресенье на заутреннюю службу в церковь. Унылая жизнь, однообразная, но это их выбор. И только поведение одного насторожило. В один из дней зашёл в игорное заведение на Литейном. Там и в биллиард играли, чаще всего в «американку», и в карты. Причём во все игры на деньги. Можно было в заведении выпить, часто подобные заведения посещали купцы, реже промышленники. А что здесь делать столоначальнику? У него не такое большое жалованье, чтобы проигрывать кровные рубли в карты. Ставки начинались с двадцати копеек, быстро доходили до рублей и даже десятков рублей. Редко бывает, чтобы кто-то один всё время выигрывал, чаще удача была переменчивой. Профессиональных шулеров в заведении не привечали, сразу с позором изгоняли. Да и знали уже их в лицо. Заведения старались сохранить лицо. Филёр донёс, что в первое посещение столоначальник выиграл в общей сложности два рубля тридцать копеек, но во второе, в пятницу, проиграл двадцать два рубля. Матвей сразу почуял — неладное творится. У столоначальника жалованье сорок рублей и рисковать половиной месячного заработка он не стал бы, не имея скрытых доходов. Тем более у него семья, двое детей. На безумного он не похож, характеристики в личном деле отменные. Надо присмотреться повнимательнее. Определили за столоначальником филёрское наблюдение из опытных сотрудников. Менялись они ежедневно, чтобы «хвост» обнаружить было трудно. Ещё неделя прошла, и столоначальник побывал в игорном заведении ещё раз, где продулся на восемнадцать рубликов. Не особенно и расстроился, доехав от заведения до дома на извозчике.

Транспорт не самый дешёвый, чиновники самого низкого ранга и жалованья пользовались трамваем, услугами лодочников, чаще ходили пешком.

Появилась уверенность, что Фирсов, какой была фамилия столоначальника, имеет неучтённый доход. И ладно, если бы у него была жена с богатым приданым, либо он имел свечную лавку. Так не был зарегистрирован торговцем, да и не позволялось занимать государственную должность и быть торговцем. Иметь акции и долю в каком-то предприятии не возбранялось.

И вдруг известие филёра о тайной встрече. После посещения церкви в воскресенье шёл столоначальник домой. И вдруг сел в пролетку с закрытым верхом. Пролётка стояла, он её не останавливал. Пробыв в пролётке минут десять, покинул её. Пролётка немедленно тронулась, а Фирсов пошёл домой. Как отметил филёр — «с довольной харей». Филёр был один, проследить, кто находился в пролётке, не смог. Отчего Матвей сделал вывод — в выходной день филёров должно быть два и один на конном ходу. Были в Охранном отделении и автомобили. Но, по причине их редкости на улицах, они обращали на себя внимание. Для службы наблюдения это плохо. Конечно, Фирсов мог встречаться с незнакомым пока Матвею человеком не каждую неделю. И это точно была не любовница. С женщинами встречаются на квартирах, и не десять минут длится встреча. Стало быть, встреча деловая, с мужчиной. Один отдал бумаги, получил деньги, ещё не исключено — конкретное задание и был таков. Наблюдение наружное дало неожиданные результаты, и Матвей был рад. Конечно, фон Коттен требовал результатов, но Матвею нужны были конкретные доказательства. И он решил подбросить ложное сообщение. Причём такое, чтобы потребовалась личная и скорая встреча Фирсова с заказчиком. Это вполне могли быть и не эсеры, а мартовцы или даже представители бунда. Хотя в последнее верилось с трудом. По большей части чиновники были антисемиты.

Что может потребовать срочной встречи? Известие из ряда вон, причём для заказчика важное, он должен предпринять меры. Например — покушение на члена центрального комитета. Если большевики и эсеры были между собой в состоянии вооружённого нейтралитета, то стоило нарушить этот баланс. Когда партии, вернее всего их боевые организации, будут враждовать друг с другом, им будет не до терактов или экспроприаций. Вот и написал Матвей якобы сообщение информатора о предполагаемом покушении анархистов на эсеров. У этих партий как раз трения пошли на идеологической платформе. Да ещё анархисты провели экспроприацию в Земельном банке, которую готовили эсеры. Социалисты-революционеры были на тот момент самой влиятельной и многочисленной партией и были обижены. Кто посмел урвать жирный кусок буквально из-под носа? Анархисты же, нет чтобы повиниться и поделиться добычей, ещё и покушение задумали.

Составив такой донос, Матвей его перечитал, исправил в некоторых местах, переписал с намеренными грамматическими ошибками для правдоподобия. Информаторы редко бывали грамотеями, хорошо, если имели два-три класса церковно-приходской школы, редко когда реальное училище. А уж гимназию или университет и вовсе единицы. И уже вечером отправил, вместе с другими бумагами в Секретный отдел, в архив. На каждого информатора была своя папка, в которую подшивали доносы. Учёт нужен был для выплат. Стукачи редко сотрудничали с полицией или Охранным отделением по идейным соображениям. Не находилось среди них альтруистов, всем хотелось денег. Деньги давали возможность купить новое пальто к зиме или отрез ткани жене в подарок на день ангела.

В Санкт-Петербурге самые большие ячейки анархистов были на Путиловском и Металлическом заводах, Трубочной фабрике. Идейным вдохновителем анархизма, его идеологом, был князь Пётр Алексеевич Кропоткин. В империи анархические ячейки были в 218 населённых пунктах, и насчитывалось в них семь тысяч членов. Целью анархистов было уничтожение капитализма насильственным способом и замена его на анархический коммунизм. А главным методом — вооружённое восстание. Причём под чёрным знаменем анархистов собрались люди боевитые, смелые, дерзкие, как Нестор Махно, член анархической партии с 1906 года. Лично участвовал в убийстве полицейских и чиновников. В 1910 году был схвачен и приговорён к смертной казни. Отсидел в Бутырской тюрьме семь лет в ожидании казни, после революции в феврале 1917 года был освобождён, создал в Гуляй-Поле вооружённый отряд и попортил много крови большевикам, взявшим власть, как и белогвардейцам. Его лозунгом было — «Бей красных, пока не побелеют! Бей белых, пока не покраснеют!»

В столице одними из главных анархистов были братья А. и В. Гордины, проповедующие идеи мирового анархизма.

Похоже, Фирсов успел просмотреть поступающие в отдел бумаги и попался на наживку. Задействовал канал экстренной связи — телефон. Ибо больше возможности связаться другим способом не было. Как доложил филёр, уже через час после прибытия курьера с бумагами Фирсов вышел из отдела, прошёл квартал и сел в пролётку. Встреча длилась недолго. Уже через пять минут Фирсов отправился домой. За пролёткой с неизвестными последовала пролётка Охранного отделения. Однако проследить неизвестных удалось только до Литейного проспекта. Пролётка свернула под арку дома, в проезжий двор. Пролётка филёров за ней, а навстречу ломовой извозчик, на подводе груда кирпичей. Лошади назад с телегой гружёной пятиться не умеют. Пока разъехались, время прошло и преследуемый скрылся. То ли случайность, то ли люди в пролётке опытные были, подстраховались. Но уже понятно стало, что Фирсов предатель.

Результаты наблюдения были незамедлительно доложены Матвею, он их ждал. Не откладывая на завтра, он на пролётке подъехал до телеграфа. В этом же здании располагались телефонистки. Прошёл к старшей, предъявил жетон.

— Мне срочно надо выяснить, на какой номер телефонировали после пяти часов пополудни с номера 54–47!

— Звонков могло быть несколько.

— Тогда все! И обязательно адреса.

Старшая телефонистка хотела сказать, что всё зависит от того, хорошая ли у телефонистки память, уже рот открыла. Но жандарм выглядел столь сердито и свирепо, что воздержалась. В аппаратной шумно. Звонки, переговоры, щелчки аппаратуры.

Первая телефонная станция в Санкт-Петербурге появилась первого июня 1882 года и располагалась на Невском, 26, в доме Ганзена, что на углу. Станция обслуживала всего 128 абонентов, номера были трёхзначными. Развитию станции мешала высокая плата — 250 рублей в год, поставить домой телефон могли люди состоятельные, да учреждения. Телефонистками брали молодых девиц, от 18 до 25 лет, незамужних, с чёткой и грамотной речью и высоких, ибо панель коммутатора была высокой и телефонистка должна была дотянуться штекером до гнезда. Телефонистка работала в наушниках и с микрофоном, оборудование было тяжёлым, за смену приходилось обслуживать до двухсот звонков, выдерживали не все такой ритм.

Тем не менее телефонная сеть развивалась, особенно когда телефонные провода перестали развешивать на столбах, а перешли на подземную укладку в телефонных канализациях.

К 1905 году была построена на Большой Морской улице центральная телефонная станция на сорок тысяч номеров, с запасом на будущее, ведь уже к 1900 году число абонентов превысило четыре тысячи. С открытием новой станции номера стали четырёхзначными, а телефонные аппараты фирмы Белл — тяжёлые, до 8 кг весом и крайне ненадёжные, сменили телефоны Эриксон, значительно легче, элегантнее и надёжнее. Достаточно сказать, что телефоны Белл требовали обслуживания не реже двух недель, а Эриксон один раз в полгода.

Старшая телефонистка пошла по рядам, у одной из телефонисток остановилась, стала разговаривать, потом вернулась.

— Уж не знаю, поможет вам или нет? С означенного телефона был звонок не далее часа назад. Запомните или записать?

— Лучше записать и вместе с адресом.

— Надо искать в журнале регистрации.

В комнате, больше похожей на архив, на полках многие десятки, а то и сотни «гроссбухов», как назывались книги по учёту. Немного времени, старшая отыскала нужную, полистала страницы.

— Вот, извольте взглянуть.

В книге фамилия заявителя, адрес и присвоенный номер, а также копия квитанции на покупку телефона у компании.

У Матвея состояние, как на охоте, когда приближаешься к логову зверя, когда уже неизбежно столкновение с непредсказуемым исходом. Ты одолеешь зверя или он тебя? Телефонистка на листке бумаги карандашом записала номер телефона и адрес.

— Благодарю вас, вы очень помогли! Но о моём посещении и проявленном интересе к данному лицу никому ни полслова!

Выбежал из здания телефонной станции.

— Гони к Охранке!

Кучер свой, штатный. Домчали быстро, да и ехать несколько кварталов. Плохо, что сейчас уже поздний вечер и в отделении только дежурный состав. Следовало немедля арестовать Фирсова, а затем проехать по адресу, данному на телефонной станции. И надо было иметь ещё не менее двух человек. Фирсов, хоть и невелик чином, а всё же сотрудник министерства. Его арест должен санкционировать как минимум товарищ министра. Причём нужно было предъявить веские доказательства. Фирсов мог скрыться. Матвей, как честный служака, верный долгу и присяге, предателей ненавидел всей душой. Они хуже врагов, потому что выстрелят в спину в самый неподходящий, тяжёлый момент. Враг, он враг и есть, его опасаешься, спину не подставляешь.

Во вторую очередь уже можно заняться тем человеком или несколькими, что проживали по полученному от телефонистки адресу. С этим скользко. Что им можно реально предъявить? Получили устные или письменные сведения об анархистах. И что? Это ещё не преступление. Наверняка на квартире есть оружие. Но его продажа гражданам не запрещена, если есть разрешение полиции, да и то на револьверы или пистолеты. Охотничьи дробовики продаются свободно. Другое дело, если на квартире будет взрывчатка, она запрещена. Тогда арестованным трибунал вынесет тюремный срок и ни один адвокат не сможет отстоять подзащитного, а газетчики не поднимут крик.

У дежурного офицера выпросил на час двух жандармов из нижних чинов. Они были нужны, если в городе произойдёт чрезвычайное происшествие, скажем — экспроприация. Высылать жандармский эскадрон нет смысла, это как стрелять из пушки по воробьям.

На пролётку уселись и поехали. У адреса Фирсова Матвей попросил проверить и приготовить оружие. Столоначальник жил в доходном доме почти на углу Кузнечного переулка и Коломенской улицы. Дом в пять этажей, солидный. Матвей даже подосадовал на себя. Ведь был в оперативном деле адрес этого Фирсова. Дом почти в центре города, а потому квартиры в нём дешёвыми быть не могли, не по карману столоначальнику. А раз так, то должны быть другие источники дохода, кроме жалованья на службе. Конечно, Фирсов будет врать — выиграл на скачках на ипподроме, либо в карты куш сорвал. Однако можно проверить. Кассиры крупные выигрыши, как и счастливчиков — помнят.

Поднялись по лестнице на третий этаж, самый престижный. Перила в парадном кованые, не поскупился владелец. На двери ручка-бантик звонка. Надо покрутить. Матвей приказал жандармам встать по обе стороны двери. Это для того, чтобы подозреваемый не открыл огонь прямо через дверь. Сам крутнул ручку и тоже в сторону встал.

— Кто там? — раздался мужской голос.

— Дежурный курьер из министерства, срочно требуют на работу. Экипаж у парадного.

Были срочные вызова на службу или нет, Матвей не знал. Но уловка сработала.

— Сейчас соберусь, — пробурчал Фирсов.

Несколько минут ожидания, потом загремели ключи в замке, и отворилась дверь. На пороге появился Фирсов, увидев двух жандармов в форме и Матвея в штатском, сделал шаг назад. Но уже жандармы накинулись, повалили, завернули за спину руки, ловко связали, потом рывком подняли на ноги, обыскали.

— Оружия нет, ваш-бродь! — доложил фельдфебель.

— Что вы себе позволяете! — закричал пришедший в себя столоначальник.

— Потише, разбудите соседей, — попытался успокоить его Матвей. — Мы вынуждены провести у вас в квартире обыск.

— Где понятые? Это вам даром не пройдёт! Самоуправство в чистом виде! Я сотрудник министерства внутренних дел и пожалуюсь его превосходительству господину министру.

— Ваше право. Только не забудьте упомянуть, с кем сегодня встречались в пролётке.

— С дамой сердца, имею право.

— С дамой имеете, если отношения чисто альковные, в чём я сильно сомневаюсь.

Матвей попросил Фирсова сесть. За задержанным присматривал жандарм. Конечно, обыск положено проводить в присутствии двух понятых, как лиц незаинтересованных. Но уже глубокий вечер и кого искать? Будить соседей? Дом доходный, люди в нём снимают квартиры из зажиточных, завтра пожалуются и он получит по шапке. Впрочем, он и так получит за отсутствие понятых. Обыск ничего не дал, да Фирсов не дурак, чтобы хранить дома компромат на себя. Либо копию с сообщения информатора делал, либо на словах передавал. Если он человек осторожный, так и было. Вину его будет сложно доказать. Тем не менее Фирсова доставили в Охранное отделение, поместили в камеру следственной тюрьмы. Несколько минут Матвей раздумывал — стоит ли ехать по адресу, полученному на телефонной станции? Вдруг там женщина, как сказал Фирсов? Вообще-то он мог и соврать. Но если дама, обыскивать её нельзя. Если обыск по адресу даст какие-то улики, то Матвею простятся все упущения и ошибки, потому как выявить предателя в собственных рядах задача сложная. А если ничего не обнаружится, как у Фирсова? Эдак могут за нарушение законности перевести из Охранного отделения в жандармы на отдалённую железнодорожную или почтовую станцию и надолго забыть, вплоть до пансиона. Ситуация чревата ещё тем, что если вина Фирсова будет доказана, полетят начальственные головы — начальника Секретного отдела, его заместителя. Для начальства проще спустить это дело на «тормозах». Фирсова уволить без пансиона, тогда руководство останется на местах. А вот Матвею, как разворошившему осиное гнездо, будут мстить — задерживать присвоение очередного звания, не отмечать явных успехов и наказывать по верхней планке за промахи малые.

Мысли такие мелькали, и карьерист или осторожный служака бы не торопился, подождал до упора, посоветовался с начальством. А что за это время контактировавший с Фирсовым человек может исчезнуть, так не повезло, с кем не бывает. Тем более и человек этот неизвестен. Мужчина или женщина, внешность, возраст. В пролётке мог быть один, а в квартире другой. Адрес, куда телефонировал Фирсов, находился на Васильевском острове, на углу Среднего проспекта и 17-й линии, рядом с трамвайным парком, Смоленским кладбищем.

На улицах пустынно, редкие прохожие и уж совсем мало конных экипажей. Средина рабочей недели, народ отдыхает.

Подъехав, Матвей сверил номер дома, удостоверился, что номер правильный. Из арки вышли двое — мужчина и женщина, средних лет, одеты прилично, дама в шляпе, мужчина в котелке. Рабочий класс носит картузы, кепки, а женщины косынки. Головной убор сразу указывает на принадлежность к определённому слою общества.

Поднялись на второй этаж, излюбленный для нелегалов-революционеров. В случае опасности можно покинуть квартиру через окно. Позвонили в дверь, постучали, тишина полная. Один из жандармов ухо к двери приложил, к замочной скважине. Все замерли в неподвижности. Минута-две.

— Никого нет! — выпрямился жандарм.

— А не эта ли парочка была, что встретилась нам? — предположил другой жандарм.

Вот незадача!

— Быстро за ними!

Выскочили из парадного, по сторонам осмотрелись. На «Ваське», как петербуржцы называли Васильевский остров, уличное освещение уже электрическое, а не газовое, как было недавно. Но фонари редкие и лампочки слабые, свет тусклый. Однако один из жандармов узнал силуэты в темноте. Впрочем, люди свернули за угол.

— За ними, догнать!

Матвей бежал легко, был сухощав, подтянут. А жандармы постарше офицера, крепкие телом, сапожищами по брусчатке громыхали, как кони.

То ли люди впереди услышали топот, а может, был повод, но спрятались. Жандармы вывернули из-за угла, а улица пустынная. Ветер раскачивал фонари, на стенах домов плясали причудливые тени, а людей нет. И спрятаться негде, нет парадных, дом имел входы во дворе.

— Замри! — скомандовал Матвей.

Стали слышны шаги со стороны трамвайного парка. Причём звук каблучков. У мужчин на туфлях каблук низкий, кожаный, звук при ходьбе мягкий. Каблуки женских туфель зачастую имеют набойки, чтобы быстро не снашивались, потому звук громче и более резкий.

— За мной!

Трамвайный парк — огороженная забором обширная территория, много рельсовых путей, ведущих в многочисленные ворота депо, где стоят трамваи. Неясные силуэты уже в дальнем углу, где есть калитка и выход к кладбищу.

— Бегом!

Если парочка хочет скрыться, кладбище как раз то место. Деревья, ограды, памятники, а то и усыпальницы в виде склепов, небольших каменных домов на несколько родовых погребений. Можно так спрятаться, что нужен полк жандармов, чтобы отыскать.

Выбежали через распахнутую калитку, а со стороны кладбищенской ограды вспышка, выстрел. Пуля со щелком ударила в каменный забор трамвайного парка. Оба жандарма и Матвей выхватили револьверы, открыли ответный огонь. Когда по тебе ведут огонь, лучшее средство для его подавления — ответная стрельба, причём массированная.

Три револьвера в опытных руках результат дали немедленный. Послышался стук, потом вскрик. Надо бы перезарядить оружие, но «наган» в темноте перезарядить непросто. В барабане ещё оставалось по одному-два патрона.

— Вперёд! — скомандовал Матвей и первым побежал.

Если неизвестный ранен, попытается уйти. Он! Прямо перед Матвеем тело мужчины. Рядом валяется револьвер. Мужчина дышит тяжело, хрипит. При каждом вдохе какое-то булькание, всхлипы. Так бывает при ранении в грудную клетку, в лёгкие. Портсигар, бумажник, связка ключей. Оружия или бумаг нет.

— Беги в трамвайное депо, должен же там быть сторож или дежурный. Телефонируй в полицию. Пусть присылают «скорую» и судебного медика.

Жандарм убежал. Второго жандарма Матвей оставил охранять раненого. Он сейчас без сознания, да и по тяжести состояния уйти не сможет. Сам же Матвей побежал за кладбищенскую ограду. Перестрелка длилась считанные минуты, и женщина не могла уйти далеко. Надо отыскать и задержать. Коли мужчина отстреливался, давая женщине уйти, жертвуя собой, то для этого поступка должны быть веские основания. Либо при себе у неё важные документы, либо любил и оберегал. Не часто, но Ромео встречались среди революционеров. Совместный риск сближал, обострял чувства. Кроме того, общность тайного сообщества, одни идеи сближали. Браки не были официальными. Почти все партии церковь не признавали, кроме черносотенцев, потому не венчались. Священники такое сожительство называли блудом. А революционеры считали — семья скоро отомрет, и будут свободные отношения. После Октябрьского переворота семнадцатого года большевики, в самом деле, пытались ввести такие отношения.

Ветер шевелил ветви деревьев на кладбище, они шумели, и услышать звук шагов не удавалось. Кладбище не то место, где женщине понравится находиться ночью. Матвей вернулся к раненому, туда же пришёл жандарм, который ходил в депо.

— Телефонировал, ваше-бродь! Сказали — приедут, так я обсказал, как сподручнее подъехать.

— Молодец. А сейчас иди ко входу. Всех выходящих женщин задерживай.

— Возмущаться будут.

— Откуда женщинам ночью на кладбище взяться? Сообщница раненого, не иначе. И револьвер заряди.

Сам же Матвей направился к центральному входу. Все дорожки из разных уголков ведут туда. Ночью на кладбище могут быть отъявленные пьяницы, вконец опустившиеся бездомные люди. Ворам и грабителям здесь не место, ночью грабить некого. И дамочку могут испугать до икоты. Бездомные имеют привычку ночевать в склепах, укрываясь от непогоды. Одеты в отрепья. Выберется такой, покачивающийся от бражки или бормотухи, так запросто сойдёт за покойника, восставшего из могилы. Уже и прошёл быстрым шагом половину пути, как услышал истошный женский вопль, скорее — визг. Кинулся на звук, из-за поворота к нему тень метнулась. Немного струхнув от неожиданности, Матвей едва не выпалил в неё из «нагана».

— Ой! Там, там!

Женщина рукой показывает назад. Матвей присмотрелся. Да ведь на ней шляпка, какую он сегодня уже видел. Тогда она была со спутником, он сейчас ранен. Как говорится, на ловца и зверь бежит.

— Успокойтесь, сударыня! Вам нечего бояться.

Приобнял Матвей дамочку, потом, вроде невзначай, по правому её боку провёл. Дама в жакете, с обеих сторон карманы. В правом оружия — ножа или пистолета — точно нет.

Весь её испуг может быть игрой. Женщины по натуре актрисы, могут такое представление дать, что мужчины, существа прямолинейные, могут и впрямь поверить. Теперь уже понаглее — по левому боку провёл. В кармане портмоне и ещё что-то. Оружия нет. Матвей взял даму под руку. Со стороны посмотреть — галантный кавалер, на самом деле держал жёстко, не вырваться. Вывел к жандармам. А там, у раненого, уже карета «скорой помощи». Фары освещают раненого, над которым склонился врач. Завидев лежащего на земле, женщина непроизвольно вскрикнула.

— Знакомый? Узнали?

— Н-н-нет, не имею чести.

А сама глаз не сводит. Врёт. Только зачем? Уже при понятых, в качестве которых выступили шофёр «скорой» и доктор, обыскал карманы. Полностью, до нижнего белья, осмотрит женщина-надзиратель в следственной тюрьме. Портмоне после осмотра вернули назад. Но в кармане была ещё бумага, листок, сложенный вчетверо. Матвей поднёс его к автомобильной фаре. Фара ацетиленовая, работала от газа, светила тускло, но прочесть текст можно вполне. Нескольких слов прочесть хватило, чтобы понять, что это рукописная копия текста, созданного самим Матвеем и отосланная с курьером в Секретный отдел.

— Попрошу понятых осмотреть бумагу и подписать протокол.

Матвей написал протокол в салоне машины, понятые расписались. Раненого погрузили в машину и «скорая» уехала.

— Он будет жить? — спросила женщина.

— Он же должен быть вам безразличен. Сами заявили, что не знаете мужчину. Нехорошо-с!

— Не тебе меня упрекать, сатрап!

Женщина в мгновение превратилась в разъярённую фурию.

— Он как раз поступок совершил, как настоящий мужчина, вас остался прикрывать, отстреливался, давал вам время скрыться. А вы от него отреклись.

Дама разразилась ругательствами, причём такими, что не всякий пьяница или амбал знает.

— В тюрьме тебе самое место! — сказал Матвей. — Посажу-ка я тебя в камеру с уголовниками. Они тебя слегка научат, как себя вести.

Дама, как с цепи сорвалась.

— Ты… ты… подонок!

— Трибунал срок добавит за оскорбление при исполнении.

Утром Матвей с докладом к фон Коттену.

— Господин полковник, ваше поручение выполнено.

И подробно, о всех перипетиях, о перестрелке и ранении мужчины и аресте женщины.

— Даже не знаю, телефонировать мне о задержании Фирсова или самому идти к шефу жандармов.

— Может, сразу к товарищу министра?

— Через голову Герасимова? Нехорошо, непорядочно. Он должен первым узнать. Секретный отдел министерское подразделение, потому за прокол по подбору сотрудников целиком на них. Ох, полетят чьи-то головы!

— Может быть, стоило втихую убрать Фирсова?

— Уволить? Или…

— Думаю, или. Кто знает, нет ли у него в отделе сообщников?

Оба прекрасно понимали, что подразумевается под словом «или». Уничтожить предателя. Формально можно инсценировать побег и убийство при его попытке. Тогда и лицо Отдела сохранится, и начальство останется на своих местах. Конечно, купоны стричь будет фон Коттен. Но на службе в Охранном отделении, как и в любой секретной службе, бывают разные скользкие моменты. Ни Охранка, ни ОГПУ, НКВД, КГБ в белых перчатках не работали. Да и у зарубежных спецслужб методы не лучше.

— У Фирсова есть семья?

— Никак нет.

— А любовниц?

— Не могу знать. Так далеко не копали, времени не было и необходимости. Главное было — как можно скорее найти предателя.

Михаил Фридрихович походил по кабинету, раздумывая. Трибунал всё равно приговорит предателя к смертной казни. Правда, это будет по закону.

Предателя службы без всяких угрызений совести застрелит любой жандарм из Охранного отделения. Но ещё остаются раненый эсер и его подруга. С ними тогда что? Сейчас раненый в больнице и по выздоровлению, если повезёт выжить, можно его судить за покушение на жандармов. На что нарывался, то и получил. А женщина? От бумаги с записью она откажется, скажет — раненый попросил сохранить. С неё тогда взятки гладки. Адвокат будет настаивать на невиновности и суд срок не даст, отпустит. Однако жандармерия возьмёт её под негласный надзор. Не она первая, не она последняя. Не сейчас, так позже попадётся обязательно. Дама из тех, кто активно ищет себе приключения.

В общем, Матвей оставил на столе у начальника отработанное дело, фон Коттен попросил пока ничего не предпринимать до его указаний.

Пока фон Коттен был у шефа жандармов, Матвею телефонировали из больницы с известием, что доставленный ночью пациент скончался. Матвей вовсе не расстроился. Каждый получает в жизни по заслугам. Никто усопшего не заставлял вступать в партию эсеров, носить оружие, применять его против жандармов.

Фон Коттен вернулся часа через три, видимо — обсуждение ситуации было непростым. Никакому ведомству не хочется признавать, что проморгали предателя. Упущение крупное, выявись этот постыдный факт и многим грозило бы увольнение со службы, а то и трибунал. Матвей по довольному виду Михаила Фридриховича понял, что неприятность решили замять.

— При попытке к бегству? — первым спросил Матвей.

— Упаси Боже! Разве он был арестован? Прогуливался поздним вечером в тёмном переулке, где-нибудь на окраине, где велик шанс нарваться на подвыпивших люмпенов. Не захотел отдавать кошелёк, его и убили. Хорошо, что лицо не обезобразили, можно опознать.

— М-да, до чего обнаглели! Сотрудника убить! Но неувязка есть. Запись в журнале о принятии арестованного в следственную тюрьму.

Фон Коттен покачал головой.

— Журнал случайно сгорел сегодня. Масляный светильник опрокинулся, горящее масло разлилось.

— Бывает.

— Я уже распорядился выпустить из тюрьмы случайно задержанную на кладбище женщину. Оперативное дело вы не заводили, так что и возвращать нечего. Сами справитесь?

— С пролёткой только неувязка.

— В девять, как стемнеет, будет вам экипаж. Человек надёжнейший, если сами не сможете, он поможет.

— Я понял. Разрешите идти?

— Идите.

У себя в кабинете Матвей стал продумывать, как свершить месть, чтобы она выглядела максимально правдоподобно. Воспользоваться ножом? Фу, как-то недостойно офицера. Задушить удавкой? Случись суд, он приговорил бы Фирсова к повешению. Выстрелить? Шумновато получится, вдруг рядом случайные свидетели окажутся? Ядом бы отравить. Быстро, бесшумно, но только где его взять? Или инсценировать самоубийство? В шкафу есть несколько пистолетов, изъятых у революционеров. Ни по каким учётам они не проходят, полиция обнаружит рядом с убитым. Пожалуй, так лучше.

В кабинете переоделся в штатское, из того, что похуже. Вдруг брызги крови попадут? Так хоть не жалко будет. Выбрал «браунинг», проверил обойму. Несколько раз щёлкнул вхолостую, всё работает. Вставил обойму, загнал патрон в ствол, поставил «браунинг» на предохранитель.

До вечера время есть. Сначала на карте города присмотрел подходящее местечко. Есть такое. Но посмотрел на год выпуска карты — 1905 и решил проверить на месте. Всё же прошло пять лет, многое могло измениться. Вечером, в темноте, будет сложнее.

Выйдя на улицу, остановил первого же свободного извозчика, назвал адрес. Извозчик обернулся к пассажиру.

— Э, господин хороший, не ездили бы вы туда, гиблое место. Не ограбят, так побьют, а то и разденут.

— Так белый день!

— А ночью вообще голову отрезать могут, — стращал извозчик.

Адресочек был не очень далеко, но место мрачноватое. Набережная Обводного канала за Балтийским вокзалом. Тут уже промышленные предприятия, вечером и ночью только немногочисленная охрана. А сам канал впадает в реку Екатерингофку, отделяющую от города Гутуевский остров, практически незаселённый, неосвоенный. Если труп в воду упадёт, его может вынести в Финский залив, если раньше не пойдёт на дно рыбам на прокорм.

— Я ночью туда не собираюсь, — отрезал Матвей.

— Хотелось бы, гражданин хороший, задаток получить, а лучше всю оплату.

— Авансом?

— Чего?

Слова такого извозчик не знал. Но Матвей упрямиться не стал, вытащил рубль, отдал.

Лошадь сытая, экипаж несла быстро. Уже и Обводной канал, Екатерингофка видна.

— Вам куда, господин?

— Налево и остановись. Несколько минут и назад поедем.

— Вы оплачивали только сюда.

Матвей ещё рубль отдал. Прошёлся немного по берегу. Недалеко местечко удобное. Вроде небольшого затона. И место кем-то облюбовано. Старое кострище, порубленный пень рядом.

— Едем! — вскочил в пролётку Матвей.

Вроде бы к казни предателя готов, а всё равно нехорошо на душе, мерзко. Если бы в перестрелке убил, когда оба в равном положении, тогда другое дело. Фирсов безоружный. Однако все чувства, целый океан, перевешивают ненависть к предателю. Сдавал своих же сослуживцев и секретных агентов. Сколько их убито было, кто считал. Исчез, сгинул человек, в сводках полиции о найденных трупах не значился. Может — с полюбовницей сбежал в тёплые края?

В общем, в девять вечера вышел из здания. Недалеко от входа пролётка стоит, извозчик на козлах восседает. Матвей подошёл, узнать хотел — его ли ждут? Как бы ни ошибиться. А извозчик ему:

— Здравия желаю, господин ротмистр!

Вот шельма! Матвей в штатском, а он опознал.

— Добрый вечер, — ответил Матвей.

— Вы один, без сродственника?

— Сейчас приведу.

Матвей в следственную тюрьму, распорядился привести Фирсова и вернуть ему вещи, коли изымались. При помещении в камеру изымался брючный ремень, шнурки с ботинок, если таковые имелись. Это чтобы узник не повесился. А ещё изымались драгоценности — кольца, серьги, цепочки, как и деньги, дабы в карты не играли или не подкупали сокамерников. Ну и конечно ножи, кастеты, спички.

Привели Фирсова. Он провёл в одиночной камере почти сутки, но за это время сильно изменился. Как-то постарел, осунулся и взгляд уже тоскливый.

— На очную ставку едем, Фирсов! Или желаете назвать добровольно тех, кому записку писали?

— Не было такого! — стал упорствовать бывший столоначальник.

Вот же гад! Не хватает духу признаться за мерзость. Предательство хуже убийства, по мнению Матвея, поскольку разрушает в человеке веру в порядочность, надёжность сослуживцев. На рискованной службе без этого нельзя. Ни в армии, ни в гвардии, ни в полиции или жандармерии.

— Руки за спину, выходим! — скомандовал Матвей.

Вывел его Матвей, уселись в пролётку, поехали. Фирсов забеспокоился.

— Куда мы едем?

— В другую тюрьму вас переводят, начальство так распорядилось.

— А почему конвоя нет?

— Бежать думаете? Не получится. Застрелю.

Видимо, что-то заподозрил Фирсов.

Улицы по вечернему времени полупустынные, выбрались в сторону Комендантского аэродрома. Окраина города, никаких построек почти. Матвей знал эти места, впереди озеро Долгое. Не туда ли кучер направляет коня? И почему сюда? Матвей выбрал для расправы другое место. Подумалось — наверное, привозил сюда не раз на расправу. Кто он, этот кучер? Ох, непрост! Уже темнота спустилась, но лошадь идёт уверенно, потом встала. Фирсов с сиденья вскочил.

— Куда вы меня везёте?

Кучер вскочил с облучка, резко обернулся и ударил столоначальника по голове. Как позже оказалось — кастетом. Фирсов рухнул на пол пролётки.

— Вот так-то лучше. А то заладил — куда везёте? Господин ротмистр, попрошу помочь, возьмите за ноги, а то испачкаться кровью можете.

Фирсова вытащили из пролётки. Матвей наклонился, прислушался. Дыхания не слышно.

— Не извольте беспокоиться, господин ротмистр. До сих пор осечек не было. Вас куда отвезти?

— А… Фирсова здесь бросим?

Кучер захихикал.

— Да он уже никуда не уйдёт. Днём вороньё растерзает да собаки.

— Нехорошо как-то, всё же человек.

— Он не человек, а предатель.

Ага, кучер в курсе. Обратно ехали молча. Обратная дорога показалась долгой. Матвей попросил остановить за квартал от дома. Прогулялся, мрачные мысли попытался из головы выкинуть.

Утром на службе к фон Коттену не пошёл, а начальник и не приглашал. Видимо — кучер уже известил полковника. Да он такой же кучер, как из Матвея балерина. Особо доверенный человек для специфических поручений. Явно из нижних чинов умелец, не чурающийся кровавых поручений. Даже мысль закралась — не из палачей ли Шлиссельбургской крепости, судя по возрасту — отставных. А только умение с возрастом никуда не денешь, не пропьёшь.

Месяц прошёл, а то и немного больше, как Матвея вызвали к шефу жандармов Герасимову. Был он начальником Охранного отделения, потом на повышение пошёл. Под шефом жандармов и Охранное отделение, и Отдельный корпус жандармов и жандармские посты на железных дорогах. Матвей Александра Васильевича уважал, опытный специалист, а ныне в генеральском звании. Матвей щёткой мундир почистил, бархатной тряпицей сапоги до зеркального блеска довёл.

Прибыл, вытянулся в струнку, доложил:

— Господин генерал! Ротмистр Охранного отделения Кулишников прибыл!

— Вольно! Присаживайтесь.

И протянул гербовую бумагу.

— Читайте.

А на бумаге высочайший указ, подписанный самим государем, о награждении Матвея орденом Святого Владимира четвёртой степени и жалование титула барона. Неожиданно, но приятно. Только не понятно, почему не в Орденском капитуле вручали, как рассказывал отец, а в рабочей обстановке.

Генерал как будто мысли прочитал.

— Сами понимать должны, за какие заслуги орден. Дело сделали большое, но хвастаться не стоит. Наше упущение, чёрное пятно на нашей службе.

Матвею вручили и орден в коробочке, и муаровую ленту к нему. Герасимов в колокольчик позвонил, явился адъютант, на маленьком подносе бутылка коньяка, рюмочки и бутерброды с чёрной икрой. Бутылка уже открыта. Адъютант поднос на стол поставил, рюмки наполнил и удалился.

— Матвей Павлович, за вас!

Подняли рюмки, выпили, закусили.

— Всегда полагал, что вы по службе успешны будете. Батюшка ваш хорошо государю служил, теперь вы продолжили. Так же и впредь поступайте. Не удивлюсь, если со временем моё место займёте!

Посидели немного, выпили ещё, поговорили о службе, о намечающихся тенденциях среди революционеров.

— Между нами, Матвей Павлович. Полагаю — нас ждут большие потрясения. Был недавно на приёме у государя. Обрисовал обстановку, просил увеличить финансирование, увеличить штаты. И что вы думаете?

— Отказал?

— Именно! Говорит — не видит угрозы. Побузотёрят, выпустят пар и затихнут.

— Может — плохо информирован?

— Ежедневно сводки о происшествиях в папке на стол государя попадают.

Насколько помнил Матвей, численность всех жандармских подразделений в империи была двенадцать тысяч семьсот человек. А империя огромна. Царство Польское, княжество Финляндское, Закавказье и Средняя Азия, Малая и Белая Русь и прочее и прочее. Да только на одну столицу столько жандармов надо, сколько во всей империи, по мнению Матвея. Заговорщиков надо нейтрализовывать в самом зародыше, как только они объединяются в подпольные кружки, секции, партии. Любым путём — на каторгу, в ссылку, в тюрьму или на виселицу. Матвей не был кровожаден и жесток, не был приверженцем смертной казни, но понимал, что страна должна себя защищать. От внешних врагов есть армия и флот, а от внутренних жандармерия.

Как показали дальнейшие события, государю не хватило твёрдости, жёсткости, сильной руки. Сам жизнью поплатился, семью погубил и империя распалась. А уж народа погибло — многие миллионы, только кто их считал? Так что лучше было сослать на каторгу пару тысяч, да казнить три сотни. Неизвестно, какая бы чаша гипотетических весов перевесила. Но история не знает сослагательного наклонения, увы!

На службу в этот день Матвей не пошёл, домой направился. Хотелось похвастаться перед родителями, особенно отцом. В его годы он тоже орден получил, будучи ротмистром. Мама, как орден и указ увидела, руками всплеснула, слезу пустила. И отец растрогался, но доволен был. Как же, сын отлично служит, коли императором за заслуги отмечен. Сразу стол накрыли, отметили.

— По такому-то поводу в ресторан надо, да с сослуживцами, друзьями и приятелями, — посетовал Павел.

И потекла служба прежняя. В звании пока не повысили и должность прежняя, но как-то просочились невнятные слухи о заслугах Матвея. Поскольку у каждого сотрудника секретные операции или мероприятия были, то расспрашивать не стали, но уважения со стороны коллег явно прибавилось.

Через пару месяцев, уже по весне, попал Матвей по службе в гусарский полк. Завершив служебные дела, шёл с провожатым и обратил внимание на нечто непонятное на колёсах.

— Не могу понять, это что?

— Диковина! Бронеавтомобиль князя Накашидзе.

Фамилия знакомая. Род грузинских князей служил русскому царю ещё со времён присоединения Грузии к России. Матвей даже лоб поморщил, пытаясь вспомнить, по какому случаю пересекались. Сопровождающий подсказал:

— Михаил Александрович в нашем полку служил в чине поручика. Умён, изобретателен, а погиб в 1906 году. Помните взрыв на Аптекарском острове на даче Столыпина?

— Вспомнил, князь был одной из жертв.

— Точно.

Князь и в самом деле первым придумал обшивать автомобильные шасси бронёй, устанавливать пулемёт. По его проекту были построены фирмой «Charman» тринадцать броневиков. Испытания не прошли, ибо узкие колёса вязли в грязи. Фактически броневик был пригоден для движения только по дорогам с твёрдым покрытием, скажем — по улицам в городах. Или по сухой грунтовой дороге. Проект князь задумал в 1904 году, броневики французская фирма поставила в 1905-м. После неудачных испытаний интерес военного ведомства к броневикам угас. Конструктор бы исправил недочёты, однако погиб в 1906 году в возрасте 33 лет.

С началом Первой мировой войны многие страны, несмотря на недостатки, стали массово выпускать бронеавтомобили. И какие марки только ни поставлялись в Россию! «Фиаты», «Остины», «Гарфорды» и прочие! За постройку взялись и русские фирмы, вроде «Руссо-Балта». А уж представить себе Октябрьский переворот 1917 года или гражданскую войну без броневиков и вовсе невозможно.

— Хотите осмотреть?

— Было бы занятно.

Корнет открыл дверцу.

— Прошу.

Матвей заглянул. Внутри темно, тесно. Всё же протиснулся назад, покрутил маховик, повернул башню. Пулемёт был снят, но при желании установить его недолго. Перебрался на сиденье шофёра. Именно так называлась должность. Через узкую смотровую щель видно плохо. Рычагом поднял бронещиток. Хм, для жандармерии в крупных городах бронеавтомобиль полезен будет. Плевать, что проходимость по грязи скверная. В городе на улицах покрытие твёрдое и бронеавтомобиль пройдёт вполне. Для разгона демонстраций, подавления бунтов, штурма баррикад лучше не придумать. Зачем рисковать жандармами конных эскадронов или казачьими сотнями, если бронеавтомобиль справится в одиночку. Противопульной брони вполне достаточно. У Матвея сразу тактика действий родилась.

Впереди броневик, либо два, как ледоколы. Пулемётным огнём расчищают улицу. Под их прикрытием уже жандармы, полиция, либо солдаты, в зависимости от обстановки. Если бы такие бронемашины были во время революционных выступлений в городах в 1905–1907 годах, восставших бы удалось быстро подавить и без потерь.

Корнет, видя интерес Матвея, предложил:

— Можете проехать по плацу.

— Спасибо, некогда, в другой раз.

— Когда будет угодно.

Матвею стыдно признаться, что он не умеет водить машину. Как только появились автомобили — тихоходные, чадящие, ему казалось — баловство. Ну на что он способен? Игрушки для состоятельных господ. Но автомобилей становилось больше, они становились крупнее и комфортабельнее — крыша появилась, фары для ночной езды, клаксоны для отпугивания с проезжей части неосторожных пешеходов или животных. Кроме легковых машин появились грузовики, в чьи кузова помещались грузы сразу с десяти — двенадцати ломовых подвод. Причём эволюция происходила быстро, за какие-то пять — шесть лет.

И Матвей решил не отставать от прогресса, научиться водить автомобиль. А ещё подать в штаб Отдельного корпуса жандармов прошение об испытании бронеавтомобилей применительно к подавлению бунтов.

Задуманное никогда не откладывал в долгий ящик. Среди знакомых владельцев автомобилей не было, круг общения не тот. Автомобили в собственности имели люди богатые. У кого есть свой дом, да ещё с гаражом, переделанным из конюшни или каретного сарая. Да ещё надо было содержать и платить жалованье шофёру и механику. Заправок не было, бензин приходилось покупать в аптеках, он продавался в жестяных банках, как и касторовое масло. Поскольку автомобили были ещё ненадёжные, запасные части приходилось выписывать из-за границы, собственного автомобильного производства практически не было.

В 1909 году было создано Управление военных сообщений, которое стало закупать грузовые и легковые автомобили для испытаний, организовали автопробег в тысячу пятьсот вёрст. Испытание российскими дорогами выдержали немногие. Армия оценивала потребность в автотранспорте в три тысячи автомобилей. Как через несколько лет показала мировая война, сильно ошибались, занижали потребность. Автомобиль даёт возможность быстро перебросить резервы, подвезти боеприпасы, эвакуировать раненых в тыл. Кроме того, иной раз играет решающую роль, например в буксировке артиллерии. Без пушек невозможно осуществить наступление, решить другие боевые задачи. А колёса пушек рассчитаны на малые скорости, на буксировку лошадьми. На пушках стояли артиллерийские колёса — железный сплошной обод, поверх него тонкий сплошной слой литой резины. Уже после войны, с учётом боевого опыта, на пушки стали ставить автомобильные колёса, их покрышки амортизировали, позволяли буксировать пушки уже со скоростями в три-четыре раза более высокими.

В 1910 году при девяти железнодорожных батальонах сформировали автомобильные роты. На них возложили обучение и практическую подготовку шоферов и технического персонала, а командованию авторот участвовать в испытаниях и отборе наиболее подходящих автомобилей для армии. Не успели, в войну Россия вступила, имея в составе 214 марок автомобилей. Запасные части разномастные, что затрудняло снабжение. Одних только покрышек требовалось 139 типов разных размеров. С началом войны поставки запасных частей из Германии прекратились, также нарушились пути подвоза через Германию из других стран. Часть автопарка встала на прикол.

Первый российский автомобиль был показан на нижегородской ярмарке в 1896 году. Е. А. Яковлевым и П. А. Фрезе. В 1909 году мелкосерийное производство начали на Русско-Балтийском заводе в Риге, модель С 24/30. Но по-настоящему массовое производство началось в 1924 году на заводе АМО в Москве с модели АМО Ф-15.

Кто ищет, тот всегда найдёт. Матвею удалось договориться об уроках с шофёром генерала Герасимова. Как человек, закончивший артиллерийское училище, он быстро разбирался в новой технике. Главное — понять принцип действия двигателя внутреннего сгорания, сцепления, коробки передач.

А потом первые уроки. Выехали за город, шофёр показал, как пользоваться органами управления. Не всё так просто, когда рычаг ручного тормоза вообще за бортом, рычажок опережения зажигания на руле. И рычажком этим на ходу приходилось подбирать наилучшую тягу. Педаль сцепления в центре, а сам пост управления справа, хоть машина французская, а не английская, где движение левостороннее. Впрочем, в европейских странах добрая половина имела такое движение.

На первых порах совладать с машиной получалось не всегда, особенно тронуться. Сцепление в те времена было не в виде диска, а конуса, обтянутого кожей, изнашивалось быстро, «брало» в разных положениях педали. Приходилось ориентироваться на слух, по оборотам двигателя.

Через несколько занятий на пустыре выехали на улицы города, сначала на окраинные, где движение не такое интенсивное, как на Литейном проспекте или Гороховой улице.

Правил движения никаких, пешеходы перебегали улицу прямо перед капотом. Матвей ругался, кричал «самоубийцы!».

На занятия ходил в штатском, да ещё шлем кожаный на голове и очки-консервы. Даже знакомые опознать бы не смогли. Да не прятался специально, без экипировки ездить затруднительно, ветер слёзы из глаз выжимает. А без краг задувает в рукава и руки мёрзнут по самые плечи, хоть и в драповом полупальто.

Домой приходил довольный, а мама ругалась.

— Сын, от тебя пахнет, как от чернорабочего, бензином и непонятно чем. Ты же офицер!

— Маман, это нужно для дела.

— Тебе жениться давно пора. А как ты девушку найдёшь, если пахнешь, как слесарь.

— Не самая плохая профессия.

Конечно, никаких гражданских автошкол, удостоверений водителя, ещё не было. Однако Матвей считал — знания за плечами не носить. Молодёжь в армии, жандармерии из офицерского корпуса к новинкам тянулась. Тем более технические новшества появлялись быстро. Автомобиль, телефон, аэроплан, радио и телеграф, пулемёт. Тот же «Максим», имевший лафет громоздкий и тяжёлый, как у пушки, приобрёл станок небольшой и лёгкий, который на поле боя мог перетаскивать один боец, конструкции Соколова.

И умения позже выручили Матвея.

Несколько месяцев служба шла по накатанной колее. Проверки подозрительных лиц, о которых сообщали информаторы, обыски в квартирах, где прятали оружие и взрывчатку, конфискация подпольных типографий, где партии печатали прокламации, листовки и воззвания.

Каждое утро Матвей читал сводки о происшествиях в городе, потом сообщения от информаторов, с которыми работали офицеры его группы. Одно сообщение заинтересовало. Некий Пафнутьев сообщал, что фельдцейхмейстер полка после служебного времени остаётся на рабочем месте и пьянствует. На первый взгляд — ничего серьёзного. Выпивает человек, так после службы. Командир по службе претензий не имеет, коли выволочку не устроил, пьянку не прекратил, не понизил в должности. Но настораживает один момент, как раз должность. По-простому говоря — начальник склада военного имущества. Имущество может быть разным. Обмундирование, сапоги, кожаные ремни, подсумки, консервы и сухари. Но с таким же успехом — патроны, взрывчатка, винтовки, полевой телефонный кабель, который с успехом может применяться во взрывном деле при электродетонаторах. Если фельдцейхмейстер пьёт горькую на свои деньги, то пусть его жена вразумляет, это не дело жандармерии. А если продаёт на сторону патроны или оружие? Это уже не простая кража, а снабжение бандитов или революционеров, дело политическое, по ведомству жандармерии. Да и отличить бандитов от революционеров иной раз очень непросто. В вымогательстве, грабежах замечены все партии, особенно имевшие боевые организации — большевики, эсеры, максималисты, анархисты, да несть им числа.

Ситуация усугублялась тем, что в армии, в гвардии, в казачьих частях жандармерии или военной контрразведки не было. Недочёт этот учли большевики после Октябрьского переворота. Как так? У людей оружие, а пригляда со стороны партии за ними нет. Вдруг повернут штыки не туда? И в батальонах и в полках появились комиссары, в полках и дивизиях — представители военной контрразведки. Однако в первые годы Советской власти неразбериха была полнейшая. И дезертировали с оружием, и продавали боеприпасы, обменивали их на продукты.

Информатор Пафнутьев был завербован и контактировал со штабс-капитаном Барсуковым, которого Матвей перетащил в столицу после удачной операции по конфискации большой партии оружия. Матвей вызвал Василия.

— Этому Пафнутьеву доверяешь?

— В определённых пределах.

— Как я понимаю, он служит в одном полку с фельдцейхмейстером?

— Так точно.

— Сам что думаешь по поводу сообщения?

Матвей вернул офицеру листок с записью.

— Последить бы надо. Где пьянка, там надо искать побочные доходы. Если казённые харчи пропивает, либо сапоги, это дело полиции. А ну как винтовки или ещё хуже — тротил?

— В корень смотришь. Сможешь организовать наблюдение за интендантом? Как бишь его фамилия? Авешниковым.

— Чтобы командир полка не знал — сложно.

— Нет, надо, чтобы в курсе был, даже поспособствовал, но вида не подавал. Коли помощь с его стороны будет, ему в плюс. Выявил и обезвредил врага в своих рядах. А если препятствовать будет, сообщи мне.

— Слушаюсь!

А уже к вечеру следующего дня Барсуков явился к Матвею, вид расстроенный. Докладывает, что полковник, выслушав его, попросил предъявить факты. А не было их, только в пьянстве замечен интендант. Тут уж Матвея «заело». Либо командир полка в доле с интендантом и покрывает его, либо тупой солдафон и не понимает, во что это может вылиться.

— Хорошо, с полковником я сам разберусь, ты Пафнутьева напряги, чтобы глаз с интенданта не спускал.

Матвей к фон Коттену пошёл, доложил о возможной проблеме.

— Попробую помочь.

Михаил Фридрихович взялся за телефон, назвал телефонистке номер, переговорил.

— Так я подошлю офицера?

Положив трубку, сказал:

— Пройди в Особый отдел, к Ерёмину. У него приятельские отношения с военным министром, он решит.

А. М. Ерёмин, генерал-майор, был начальником Особого отдела, занимавшего весь четвёртый этаж здания министерства внутренних дел на Фонтанке, 16. Идти из Охранного отделения всего несколько минут. Едва Матвей назвал свою фамилию адъютанту, как его пропустили к генералу. Видимо, Ерёмин не забыл, как «спустили на тормозах» дело столоначальника из его подразделения. Матвей вошёл, прищёлкнул каблуками, руку к козырьку вскинул. Генералы любят выучку строевую у подчинённых.

— Чем могу? — кивнул Ерёмин.

Матвей объяснил ситуацию.

— Я понял, сейчас попробую.

Как понял Матвей, Ерёмин пробовал телефонировать военному министру, но того не оказалось на месте.

— Зайдите ко мне завтра, ротмистр.

Воистину — не имей сто рублей, а имей сто друзей. Уже утром Ерёмин сообщил Матвею, что командир полка отправляется с завтрашнего дня наблюдателем на учения в Киевский военный округ.

— Месяца вам хватит?

— Должно, ваше превосходительство!

— Тогда дерзайте, ротмистр!

Военное министерство занимало дом со львами напротив Исаакиевского собора. Военным министром был В. А. Сухомлинов. А Генштаб располагался в огромном полукруглом здании напротив Зимнего дворца, на Дворцовой площади.

Полки, расположенные в столице, были в основном гвардейские — Семёновский, Измайловский, Егерский, Павловский, Финляндский и прочие. Причём некоторые — в непосредственной близости от Зимнего дворца. Например, Преображенский располагался в казармах на углу Миллионной улицы и Зимней канавки, примыкая к Эрмитажному театру. Павловский полк в казармах на углу Миллионной улицы и Аптекарского переулка. Если бы не это обстоятельство, ещё неизвестно, чем закончилось бы восстание декабристов.

Полки располагались в каменных казармах, выстроенных в большинстве своём при императоре Павле, причём по проектам лучших архитекторов.

Кроме гвардейских полков первой и второй дивизий, квартировали уже на окраинах конно-гвардейские части — гусары, кирасиры. А ещё располагались две обычные пехотные дивизии — 37-я и 50-я, каждая численностью по четыре пехотных полка первого состава. Первый состав — мирного времени, второго состава — увеличенный за счёт резервистов первой очереди во время войны. А всего составов могло быть четыре, как и очередей.

Матвею нужен был 147-й Самарский полк 37-й пехотной дивизии. Казармы попроще из красного кирпича и сам полк на окраине. Матвею на пролётке больше часа пришлось добираться. В полку суета, солдаты на двуколки ящики грузят. В штабе подполковник, врио командира полка. Принял Матвея вежливо, но на часы поглядывал, видно — занят, времени в обрез.

— Простите, господин ротмистр, на стрельбы выезжаем, первые в этом году, новобранцев обучать, времени нет.

— Буду краток.

И в телеграфном стиле Матвей доложил о подозрениях.

— Мои действия? — спросил подполковник.

— Приставьте надёжного человека из нижних чинов к Авешникову. Тем более момент удобный — выезд в полевой лагерь на стрельбы. Со складов боеприпасы и всё прочее, что полагается, вывозить надо. Фельдцейхмейстер один не справится.

— Это можно. Если что-то подозрительное обнаружится, кому сообщить?

— Я сам через неделю объявлюсь. Вы где будете?

— В Сосновке, целый месяц.

— Удачи вам!

Стрельбище в Сосновке давно известно, одно из нескольких. Здесь и из стрелкового оружия — винтовок и пулемётов стреляют и из пушек — трёхдюймовок. Матвей успел немного послужить в армии после артиллерийского училища, знал, насколько суетны такие выезды в полевые лагеря, особенно для командиров. То у походной кухни колёса отвалились, то палатки за время хранения небрежного погнили и протекают. Всем полком передислоцироваться, хоть недалеко, менее суточного перехода, серьёзная задача, сразу все недочёты и недоработки видны. Даже если офицеры опытные и службу знают, случаются накладки. Больших надежд на соглядатая, приставленного подполковником, Матвей не возлагал. Жандармская служба имеет свою специфику, далёкую от армейской. Надо понимать — что и где смотреть, анализировать. Не все люди способны даже наблюдать, упустят важные моменты, на которые обратит пристальное внимание филёр.

Однако, когда Матвей нанёс в полк следующий визит, подполковник выглядел озабоченным.

Поздоровались, и подполковник с ходу заявил:

— Благодарю вас, господин ротмистр. Вы открыли нам глаза.

— В смысле? — удивился Матвей.

— Этот стервец интендант воровал оружие и боеприпасы. Не хватает двух ящиков винтовочных патронов, новых. И десятка револьверов.

Подполковник не зря упомянул «винтовочных новых». В 1908 году вместо прежних тупоконечных пуль в войска начали поставлять патроны с остроконечной пулей. У этой пули другая баллистика и для прицельной стрельбы на винтовках в мастерских меняли прицелы. Дело не быстрое и не дешёвое. Менять надо было на миллионах винтовок и тысячах пулемётов.

Скорее всего интендант мелкий воришка и, сбывая патроны, хотел сбить себе лёгкую деньгу на выпивку. Одно дело — тем же революционерам. И другое дело — военной разведке Германии или Австро-Венгрии, либо той же Британии. Англия хоть и будет в предстоящей войне союзником России по Антанте, но англосаксы всё время работали против России.

Матвей после этих слов подполковника захотел допросить Авешникова. Впереди угроза трибунала и, пытаясь выторговать себе наказание помягче, интендант должен сотрудничать с жандармом. Вдруг зачтётся?

— Что же, поздравляю вас! — искренне поздравил Матвей. — Надеюсь, Авешников находится под замком и караулом, чтобы не сбежал? Мне бы хотелось допросить его, с вашего позволения.

По лицу подполковника пробежала тень, с ответом офицер замешкался. Матвей заподозрил неладное.

— Упустили? Сбежал?

— Кабы! Когда понял, что махинации его раскрыты, застрелился.

— Когда же это произошло?

— Сегодня утром, из табельного револьвера.

Офицерам в гвардии и армии дозволялось покупать себе пистолеты взамен револьверов, но по утверждённому военным министерством списку. Нижним чинам не дозволялось, да и денег таких у них не было.

— Я бы хотел осмотреть тело. Надеюсь, полицейского урядника оповестили?

Если самоубийство, то расследовать дело должна полиция. Военные преступления — дезертирство, сдача в плен противнику, грабёж населения, отступление без приказа командира, расследовались жандармерией. Военной полиции, как и военной прокуратуры, ещё не существовало.

— Оповестить не успели. А тело осмотреть можно. Оно в палатке, где размещается полевой цейхгауз.

Прошли. У огромной брезентовой палатки часовой с винтовкой. Командиру отсалютовал по-ефрейторски.

Труп лежал у походного раскладного стола. Матвей наклонился. На правом виске огнестрельная рана, рядом с кистью правой руки валяется револьвер. На первый взгляд самоубийство. И мотив понятен — командиру стало известно о воровстве военного имущества. Но Матвей сразу понял — не самоубийство, а инсценировка его. Самоубийцы стреляют в голову или сердце, почти прижав оружие к телу или одежде. На коже при выстреле в упор вокруг входного отверстия след от ожога и мелкие вкрапления частичек несгоревшего пороха. Матвей подобрал револьвер с земли, понюхал ствол.

Ха! Убийца работал грубо, надеясь, что тщательно разбираться не будут. Стреляли из другого оружия. Если бы выстрел был из этого револьвера, ствол пах кисловатым, характерным запахом сгоревшего пороха. Матвей откинул дверцу барабана, провернул его. Все патроны целы. При выстреле будет виден накол капсюля на гильзе.

Продемонстрировал полностью заряженный револьвер подполковнику.

— Сколько патронов вы видите?

— Семь!

— Как же тогда произошёл выстрел?

— Не могу знать.

— Стреляли из другого оружия. Это не самоубийство, а убийство. Кто-то хотел скрыть следы. Никому не покидать пределы лагеря, в палатку никого не впускать. Телефон для связи с городом есть?

— В штабе.

— Разрешите воспользоваться?

— Пожалуйста, я вас провожу.

Пока Матвей телефонировал в полицию и прокуратуру, подполковник отдал распоряжение. После телефонных переговоров Матвей спросил:

— У кого из военнослужащих есть револьверы?

— У офицеров табельное оружие — «наганы». Из нижних чинов — у наводчиков орудий и командиров расчётов.

— Никого не забыли? Немедленно собрать и построить всех у штаба.

Штабом служила деревянная изба на две комнаты. Конечно, подполковнику не нравилось, что ему отдаёт приказы ротмистр. Но в полку чрезвычайное происшествие, которое может в дальнейшем помешать продвижению по службе. А ему хотелось получить полковника и командовать полком. Это в гвардейских полках служат дворяне, у которых и продвижение быстрое и жалованье в два раза выше. А подполковник был выходцем из семьи священника из глухой провинции и всего добивался сам.

Собрали перед штабом артиллеристов полковой батареи.

— Предъявить оружие! — скомандовал Матвей.

Сам осмотрел барабаны револьверов, нет ли стреляных гильз? Стволы обнюхал. Всё чисто.

— Разойдись!

Затем построили офицеров. Лишь один майор, остальные — подпрапорщики, прапорщики, поручики, капитаны. И действия у Матвея отработанные. Осмотр барабанов, обнюхивание стволов. Уже почти все осмотрены и вдруг удача. В одной каморе гильза. Причём и гильза и ствол пахнут порохом. Стреляли совсем недавно, не более десяти часов назад.

— Фамилия?

— Прапорщик Шавырин, командир первого взвода второй роты.

— Господин подполковник, попрошу Шавырина поместить под охрану.

Офицеры недоумённо переглядываются. Матвей досмотрел оружие оставшихся.

— Благодарю, господа офицеры! Можно разойтись.

А сам Матвей принялся за допрос Шавырина. Запирался прапорщик недолго. Матвей сразу выложил улики — гильза в барабане револьвера, запах пороха. О том, что произошёл самострел, в полку уже знали. Событие шокировало многих. Но полагали — допился до белой горячки.

К моменту приезда в полк судебного медика, прокурорского следователя и полицейского урядника Матвей допрос почти закончил.

Картина вырисовывалась скверная. Вовсе не личные неприязненные отношения были причиной убийства. Оказывается, Авешников похищал и продавал оружие и боеприпасы не бандитам, а подпольной организации эсеров. От эсеров откололись военные члены партии, образовав «Военно-революционную организацию». Прапорщик знал всего несколько человек, которых назвал. Матвея сведения, сообщённые Шавыриным, шокировали. Заговорщики-военные значительно опаснее, чем боевики. Военные дисциплинированны, знают теорию городского и полевого боя, обучены обращению с оружием, натренированы.

Достоинств много. Десяток офицеров с оружием перебьют или разгонят втрое-вчетверо превосходящие силы боевиков. Главный вопрос — против кого нацелены военные. Эсеры в рядах армии — это плохо. Не должно быть в армии сторонников какой-либо партии, иначе быть беде. Армия должна быть нейтральна в плане политики.

Пошли аресты. Один арестованный сдавал одного-двух сообщников, их арестовывали, допрашивали. Пусть не сразу, но и они выдавали контакты. Круг арестованных ширился, задействованных в арестах и допросах жандармов становилось больше. Столичное Охранное отделение невелико по численности, и через месяц следствия получилось, что весь отдел был задействован на ликвидацию «Военно-революционной организации». Судил их трибунал. Если бы было военное время, всех приговорили к расстрелу. А поскольку время мирное, да ещё не натворили ничего, кроме приобретения оружия и патронов военного образца, то руководители получили разные сроки каторги, рядовые члены организации — ссылки. Но все были с позором уволены из армии и лишены чинов.

Так малозначительный эпизод по пьянству интенданта привёл к ликвидации большой группы заговорщиков.

Дело огласке руководство военного ведомства и внутренних дел старалось не давать. Кое-какие сведения до журналистов доходили, но неясные и отрывочные. Охранное отделение, как обычно, отмалчивалось. Армейские генералы разводили руками и делали удивлённые глаза.

— В полках заговорщики? Помилуй Бог! Чай, не 1825 год на дворе.

Матвей, как инициатор дела, стоявший у истоков его, получил премию в тысячу рублей. Сумма приличная, сроду столько в руках не держал. Вернее — держал, но не свои. То государственные после уничтожения боевиков при экспроприациях, то акционерных банков. Но никогда рубля не присвоил. Другое дело свои. Разные мысли в голову лезли. Положить в банк под проценты? Купить автомобиль? Или добавить ещё своих и замахнуться на квартиру. Решил посоветоваться с отцом.

— А купи-ка ты, сын, дачу. Мы бы с твоей мамой там проживали. Свежий воздух в нашем возрасте полезен. А ты бы на выходные приезжал, крыжовничка поел с куста, либо малины, да просто в шезлонге полежал. После городской суеты, что может быть лучше?

Предложение заманчивое, он без подсказки отца о даче даже не думал. А если ещё на участке дом будет основательный, чтобы можно было и зиму там провести, так вообще замечательно. Начал газеты с объявлениями просматривать. То далеко от города, то домишко убогий, то цена неподъёмная. Чем ближе к городу, либо транспортное сообщение лучше, тем дороже. Дачи на Чёрной речке, в Петергофе, Стрельне — были доступны купцам, промышленникам, знаменитым артистам или писателям.

И вдруг случайно на службе услышал разговор сослуживцев, что продаются две дачи в Ольгино. Местечко это Матвей знал, был как-то по служебным делам. На берегу Невской губы, проезд удобный, либо по Приморскому шоссе, либо по железной дороге. Есть и платформа и небольшой вокзал. Посёлок невелик, но телефонизирован, а ещё есть уличное освещение.

Тут же поинтересовался у офицеров адресом. Штабс-капитан Земсков посетовал:

— Сам бы купил, да денег не хватает. Рекомендую.

И дал адрес. После службы Матвей домой, уговорил отца поглядеть. На пролётку и в путь. Показалось — далековато. Но это на экипаже. Поездом сподручнее и точно быстрее.

Владелец дачу не расхваливал, что Павлу и Матвею понравилось. Участок большой, на земле кустарник — малина, крыжовник. И деревья — ели, берёзы. Воздух напоен ароматами. А из-за забора видна гладь Невской губы, фактически часть Финского залива, только более пресная из-за невских вод, уж больно полноводна река.

— Позвольте полюбопытствовать, почему такую красоту продаём? — спросил Павел.

Дом деревянный, крепкий, в два этажа, на каждом этаже по две просторных комнаты, да ещё мезонин.

— Вдовец я ноне, — вздохнул владелец. — Каждый предмет в доме о моей супружнице напоминает. Тяжело мне здесь. Дети разъехались. Дочь замужем в Москве, сын военный, служит в Киеве. К себе зовёт. Продам дачу и квартиру в городе, да и поеду.

Сговорились о цене, ударили по рукам. Встречу назначили на послезавтра. Надо хозяину документы приготовить, а Матвею деньги.

Оформление покупки времени много не заняло. Купчую заверили в управе посёлка, Матвей деньги отдал. Как-то быстро получилось. Месяц просматривал газеты, а купил случайно.

Следующий день выходной. Уже на правах владельца, на поезде привёз родителей. Для отца уже не удивительно, был и видел. А мама восхищалась.

— Всю жизнь мечтала поближе к природе. Надо же, сбылось. Когда можно переезжать?

— Да хоть завтра. Соберёте вещи, перевезём на пролётке — и живите. Магазин недалеко, да вы видели.

— Я уже с соседкой поговорил. Можно договориться с деревенскими, будут молоко носить, да овощи по мелочи. Редиску, огурцы, картошку, — высказался отец.

Родители не спеша участок обошли, потом дом обследовали. Особенно приглянулся мезонин. С него открывались прямо сказочные виды на песчаный берег, на рощицу, а за ней водную гладь.

Матвей не подозревал, что дача сыграет в его жизни и жизни родителей важную роль. Кажется, не связанные друг с другом события — премия, покупка дачи. Но дача спасла родителей в семнадцатом и восемнадцатом годах, когда ВЧК устроила «красный» террор. По телефонной книге ходили по адресам, брали в заложники хозяев, расстреливали. А потом и грабежи пошли. Пьяные матросы, да пролетариат стали изгонять хозяев на улицу, заселяться сами. В лучшем случае забирали деньги и ценности и шли пропивать-проедать. В худшем выводили во двор и расстреливали именем революции.

А через месяц, приехав навестить родителей, Матвей неожиданно для себя познакомился с прелестной девушкой, дочкой соседки по дачному посёлку, через забор. Матвей в цивильной одежде был, в руке сумка с продуктами, сошёл с поезда. Впереди него девушка. И получилось — куда она, туда следом и он. Девушка раз обернулась, другой. Уже к дачному участку подошли, когда девица остановилась и спросила:

— Вы почему меня преследуете?

— В мыслях не было. К себе на участок шёл, вот он.

И рукой показал. Девушка покраснела.

— Так вы новый сосед? Простите, я плохое подумала.

— Тогда давайте познакомимся. Матвей, столичный житель.

— Александра, очень приятно.

— Насчёт очень приятно — лукавите. Ещё минуту назад вы метали гром и молнию. Ладно, забудем об инциденте.

Взгляд Александры скользнул по левой руке Матвея, нет ли обручального кольца? Матвей усмехнулся. У незамужних девушек и женщин всегда оценивающий взгляд — перспективен ли мужчина в плане замужества.

Через несколько часов зашла соседка, пригласила всех на чай. Почему не составить компанию? Добрый сосед всяко лучше дальнего родственника. Не с пустыми руками пошли. Матвей сумку продуктов привёз. На чаепитие взяли печатные пряники тульские. А у соседки во дворе самовар дымит, стол накрыт, в вазочках варенье разное — малиновое, вишнёвое, крыжовниковое, да баранки с маком. Самовар на отдельном столике, хозяйка греет его шишками еловыми. Они тлеют, поддерживая жар, но и дыма дают много.

Посидели славно, почти до полуночи. Во дворе тепло, лето, компания славная, есть о чём поговорить. Соседка и её дочь начитанными оказались и завзятыми театралами. Ещё бы, жить в столице и не посетить Мариинский театр? Матвей театралом не был, ходил несколько раз. А вот литературу в свободное время читать любил. Тот же Пушкин учился в Царском Селе, в его квартире располагалось Охранное отделение, всё подталкивало читать поэта. И стихи его Матвей многие наизусть знал, а прозу любил. Впрочем, многие офицеры были книгочеями. Русское офицерство всегда отличалось высокой культурой, обширными знаниями, верностью присяге и сбережению чести.

Так случилось, что в воскресенье вышли к станции одновременно.

— Александра, заметьте, я вышел раньше вас и подозреваю вас в слежке. Наверное — хотите напасть и отобрать если не кошелёк, то сердце, — пошутил Матвей.

— Шутите!

Но к станции шли вместе и ехали в одном вагоне и купе. Говорили на разные темы, а когда сошли с поезда уже на вокзале столицы, договорились, когда встретятся снова. Поезда по этому направлению ходили три раза в сутки пригородного направления, а дальние на платформе Ольгино не останавливались.

Совместные поездки на дачу стали регулярными. Потом Матвей осмелился взять адрес съёмной квартиры Сашеньки. И очень вовремя, потому как дальше не каждый выходной смог выбираться.

Революционеры после бурных событий 1905–1907 годов зализали раны, отсиделись, переосмыслили неудачи и вновь подняли голову. Началось с убийства премьер-министра П. А. Столыпина в оперном театре Киева. На представлении в ложе был и сам государь, а Столыпин сидел в партере. К нему подошёл Богров и выстрелил из пистолета несколько раз. Одна из пуль попала в печень, вызвав массивное кровотечение. Террориста-убийцу схватили, он назвался анархистом, противником режима, хотя на самом деле был эсером.

Партии устроили индивидуальный террор — на видных представителей власти. А ещё среди рабочих распространяли воззвания, прокламации, организовывали подпольные кружки, где призывали к массовым неподчинениям. А на первом этапе — выдвижению экономических требований к владельцам заводов и фабрик. В городах были ещё неплохие условия на рабочих местах. В отдалённых местностях, да на приисках — значительно хуже. Хозяева иногда сами провоцировали рабочих. Долго это продолжаться не могло. На Ленских золотых приисках четвёртого апреля 1912 года началась мирная демонстрация. Рабочие пришли к управлению прииска. Хозяин выйти к митингующим отказался, обратился к губернатору, якобы бунтуют рабочие. Тот не разобрался, послал на усмирение войска. Кончилось ожидаемо трагически — было убито 270 человек и 250 ранено. Скрыть такое количество жертв невозможно, да ещё и печать подлила масла в огонь. По всей стране начались стачки, пошли призывы браться за оружие, бросить работу, выйти на баррикады. Стоило на приисках начать переговоры, пойти на уступки хотя бы в наболевших вопросах, обошлось бы без крови. Ленские события получились как запал. По всей стране начались волнения, митинги, стачки.

Матвею свободного времени почти не оставалось, вычисляли, выслеживали зачинщиков, арестовывали. Для того, чтобы подвигнуть рабочих на забастовки или митинги, зачинщики перевирали факты, искажали. Перепроверять никто из рабочих не удосуживался, да и возможностей не было. Зачинщики, подстрекатели — были из разных партий, но все хотели одного — хаоса, массовых беспорядков.

Тогда можно хаос возглавить, перевести в управляемый, в революцию, стремясь свергнуть власть, стать самим властью. Ни одна партия в реальности не стремилась облегчить жизнь или рабочие условия работающим. Захватить власть было самоцелью, стать главным в стране. Но после февральской революции, когда Николай II отрёкся от власти, народу лучше жить не стало. И после Октябрьского переворота, когда правили уже не Гучков или Милюков, а большевики, условия жизни и работы стали хуже. Да что там условия, если сама жизнь не стала стоить ничего. Захват власти большевиками привёл к гражданской войне, миллионам жертв, массовой эмиграции. Страна с пятого места в мире по промышленному производству скатилась на последнее, к военному коммунизму, когда любую мелочь приобрести можно было по разрешению властей — рабкомов, учкомов и прочих комитетов.

Матвей о грядущих событиях не знал, но чувствовал, как нарастает напряжение в обществе.

И офицеры Охранного отделения в разговорах между собой отмечали это. В 1912 году бастовали уже один миллион четыреста шестьдесят три тысячи человек, а в 1913-м более двух миллионов. Правительству бы срочно предпринять меры, чтобы погасить недовольство, например — сократить на час рабочий день или поднять зарплату. Но многие заводы и фабрики не государственные, а частные и их хозяевам правительство не указ.

Но и этот вопрос при желании можно было решить. Матвей не экономист, но понимал — тянуть нельзя, ситуация может кончиться взрывом, вооружённым бунтом. В России он «бессмысленный и беспощадный». Тогда хозяевам предприятий не заводы свои спасать придётся, а саму жизнь, свою и своей семьи. Конечно, возможности у них есть, как и средства жить за границей. Но в отрыве от родины не каждый может и хочет приспособиться. В Европе другой менталитет и россиянину любой национальности, если он не космополит, некомфортно и неуютно, тоска по родине заест. Сколько талантливых людей эмигрировало в годы лихолетья, а успеха в чужедальних странах добились единицы. Деньги разлетаются моментом, на еду и жильё, а потом кто таксистом в Париже, кто редактором в журнале в Нью-Йорке.

Так ведь не только богатые пострадали. У рабочих и членов их семей возможности выехать не было из-за отсутствия денег, да и полагали — зачем? Уж он-то пролетарий, что у него можно отнять, кроме рук? Оказалось — можно отнять жизнь самого гегемона или членов его семьи или родни.

Выпустить злобного джинна терроризма из бутылки можно, а загнать обратно уже затруднительно, только другой силой, более могущественной, но крови прольётся много.

Матвей тоже не всем доволен был, но считал — идеального правления и политического строя не бывает. Во Франции республика, в Британии монархия, в некоторых странах и вовсе деспотия. А разве француз живёт лучше британца?

Уже в конце лета Матвей по службе попал на митинг. Рабочие после первой смены на Металлическом заводе не разошлись по домам, как обычно, а вышли за ворота на небольшую площадь перед заводом. На импровизированную трибуну в виде пустой бочки взобрался агитатор. «Косит» под рабочего — косоворотка, кепка, порыжевшие от долгой носки и не видевшие ваксы сапоги. Но вот незадача — кисти рук белые, не испачканные машинным маслом. Матвей даже не понял, от какой партии «говорун». Вещал про тяжёлую жизнь простого человека. Речь его одобряли криками из толпы.

— Правильно! Режь правду-матку!

— Что делать-то?

— Ты из каких будешь?

Не только Матвей заподозрил, что «казачок» засланный. Некоторые стали выбираться из толпы. Не всем хотелось тратить время на пустые разговоры, сколько уже их было? «Чревовещатель», как назвал его Матвей, иногда слова говорил для рабочих непонятные. Матвею ясно стало — профессиональный агитатор и образование не ниже гимназии, за станком не стоял никогда и рабочей жизни не знает, а живёт на партийные деньги, добытые экспроприациями. Такие ему были особенно противны.

Дождался окончания митинга, решил проследить за «говоруном», пошёл следом. К удовлетворению своему, увидел, как к агитатору присоединились несколько человек, поддерживавших его криками из толпы. Не иначе как подсадные, проплаченные, чтобы завести толпу. Стоит завладеть вниманием толпы, даже приврать для этого, наиболее подверженных чужому влиянию «завести», как толпа перестаёт понимать голос разума и начнёт творить полное безобразие. Войдя в раж, начнут бить витрины магазинов, ломать фонарные столбы. А уж если попадётся на их пути автомобиль — перевернут, а владельца поколотят. Толпа неуправляема, агрессивна.

Потому Матвею хотелось проследить. Вроде и выучка была, не приближался к агитатору и его сподвижникам, однако — засекли «хвост». Троица завернула за угол. Переулки, проезды и тупички в промышленных зонах глухие. Заборы высокие, производственные здания без окон, за стенами которых громыхают станки. Безлюдно, для грабителей удобно, но их здесь не бывает. Что взять с рабочего человека после смены? А огрести можно, заводские народ физически сильный и решительный.

Матвей повернул за троицей, а они поперёк тротуара. У одного в руках складной нож, который моряки применяют. Лезвие кривое и длинное, в полторы ладони, а уж острое, как бритва. У второго на пальцах правой руки кастет. Таким проломить голову и сломать челюсть — в один удар. Сам агитатор за главного, улыбка нагловатая. Дескать — сейчас поплатится любопытный. Однако Матвей к любому повороту событий готов. Выхватил из кармана «браунинг». Чем пистолет хорош — нет выступающих деталей, вроде спицы курка у револьвера или мушки. «Зализан» пистолет, как будто бы специально для ношения в кармане. Для таких ситуаций Матвей его специально брал.

Оружие для скрытного ношения удобное, у револьвера барабан под одеждой выделяется. А, кроме того — оружие не табельное, надо будет выбросить, можно не сожалеть. А за револьвер отвечать надо, номер оружия за Матвеем числится, казённое имущество.

Вид пистолета в руке Матвея боевиков не остановил, кинулись разом оба. Наверное, полагали, что не станет стрелять, убоится. Не на того напали! Бах! Бах! Два выстрела, оба в голову, как и целил Матвей. Пуля «браунинга» калибром 7,65 мм не очень мощная, при попадании в тело обладает небольшим останавливающим действием, и раненый ещё может совершать какие-то действия. При попадании пули в голову ранение смертельное и мгновенное.

На лице агитатора нагловато-насмешливое выражение сменилось гримасой страха. Он повернулся и бросился бежать. Глупец! Пуля всегда быстрее! А живой свидетель Матвею не нужен. Выстрел между лопаток, потом подошёл к упавшему, контрольный выстрел в голову. Перевернул на спину, обыскал. В карманах абсолютно ничего, торричеллиева пустота. У обычного человека так не бывает. Ключи от квартиры, мелочь для оплаты трамвая, расчёска, портсигар или зажигалка, очки в футляре, носовой платок. Всё вместе взятое или по отдельности. Ощущение, что агитатор специально всё оставил на квартире, на случай задержания. И нельзя понять, кто такой убитый. Впрочем, и у его помощников такая же картина. Матвей не стал задерживаться. Не хотелось, чтобы кто-то увидел его рядом с убитыми. Вышел к набережной, остановился, выбросил пистолет в воду. Так спокойнее. Оружие, уже использованное в деле, он не применял дважды, избавлялся. Как говорится — концы в воду.

В Российской империи дактилоскопию негласно использовали с 1903 года, а с 1906 года она введена официально приказом Министерства юстиции. Первое нашумевшее уголовное дело благодаря этому методу было раскрыто в Санкт-Петербурге при убийстве провизора в аптеке Вайсброда, когда убийцу нашли и осудили по отпечатку пальцев на стекле.

Первые судебно-баллистические исследования пуль и гильз с места преступлений стал исследовать киевский профессор В. А. Таранухин в 1918 году, в 1925 году в США Ф. Грейвен, а в Германии А. Брюнинг в 1931 году.

Так что Матвей действовал осознанно. Убитых ему не было жаль. Они сознательно выбрали свой путь врагов существующего строя, противников самодержавия. Выбрали сами, знали о рисках и, подбивая рабочих на бунты, получили по заслугам. И Матвею было всё равно, из какой они партии. Враг должен сидеть в тюрьме, если вина его не столь велика, нет на руках крови. Либо уничтожен, третьего не дано.

Столь же самоотверженно действовали другие офицеры Охранного отделения, жандармерии. Но силы были неравны, жандармы в меньшинстве. Да ещё правительство, его Министерство внутренних дел, действовали как слон в посудной лавке.

Так, мирный митинг рабочих Путиловского завода третьего июля 1914 года владелец завода Путилов проигнорировал, телефонировал губернатору о беспорядках. Тот, не разобравшись, послал войска. Армия обучена одному — стрелять, а не говорить. Рабочих расстреляли. Трагическое событие вызвало волну народного возмущения, почти повсеместно начали сооружать баррикады, устраивали стачки, готовились к массовому неподчинению властям, причём вооружённым способом. Ещё немного и полыхнуло бы в крупных городах. Ситуация резко изменилась через несколько дней, началась Первая мировая война. Гаврила Принцип убил австрийского эрцгерцога Фердинанда. Такого количества противоборствующих стран мир ещё не видел. Участвовало с обеих сторон 38 государств с 62 % мирового населения. Количество жертв исчислялось миллионами. А ещё покалеченные, пропавшие без вести, эмигрировавшие. Для России война переросла в февральскую революцию, потом Октябрьский переворот, гражданскую войну. Около тридцати миллионов эмигрировали из страны, причём люди, составляющие цвет нации — И. Сикорский, Ф. Шаляпин, Н. Бердяев, С. Рахманинов, В. Зворыкин и многие другие.

Война сначала вызвала всплеск патриотизма. Народ откачнулся от партий, стал записываться добровольцами на фронт, желал бить извечного врага-германца. Да и на баррикады не пойдёшь, в стране введено военное положение, массовые стихийные сборища запрещены. Новая напасть. Народ в порыве антигерманских чувств стал собираться и крушить магазины, фабрики и прочие заведения, принадлежавшие немцам. Многие немцы, голландцы и прочие иноземцы приехали в Россию ещё при Петре, за два века их потомки обрусели. Единственно, что отличало их от аборигенов, так вера католическая или протестантская. Ехали при Петре люди не простые, каждый имел либо специальность, востребованную на новой родине — механик, инженер, кораблестроитель, пушечных дел мастер и прочая и прочая. И дети продолжали дело отцов. Из иноземцев вышли знаменитые мореплаватели, полководцы. Но народ не разбирался. Как там фамилия домовладельца? Беллинсгаузен? Громить его! Да ещё и царицы уж полтора века из немецких принцесс. Не иначе предательство русской армии и поражения идут именно из Зимнего дворца, от императрицы. А поражения на полях сражений были связаны с просчётами Генштаба и жадностью фабрикантов.

Например, Госдума обвинила генерал-инспектора артиллерии, великого князя Сергея Михайловича во многих просчётах, что было полным бредом. Генерал был патриотом и за армию радел, особенно за артиллерию, поскольку сам окончил Михайловское артиллерийское училище. Не жалея времени и сил, ездил по гарнизонам и артиллерийским частям, настаивал на обучении офицеров стрельбе из закрытых позиций. То есть наводчики цели не видели. На передовой сидит артиллерийский корректировщик, по телефону передаёт целеуказания. По буссоли на пушке или гаубице выставляют нужный угол возвышения ствола, угловой курс и стреляют. Обычно это одно орудие ведёт пристрелку. При точном попадании огонь открывает вся батарея. До этого стрельба велась с открытых позиций, по видимой цели. Немецкие артиллеристы стреляли так же. И уже в ходе войны стали перенимать передовой опыт противника.

Госдума ставила в вину генералу снарядный голод. В этом было два момента. Генеральный штаб при расчётах резервов просчитался, сильно занизив потребности, причём как в снарядах, так и в винтовках и пулемётах. И второе — заводчики не увеличивали выпуск патронов и снарядов, чтобы не сбивать цену. Сергей Михайлович не имел отношения к определению складских резервов или выпуску боеприпасов, однако — обвинили его. Кто-то же должен был отвечать за промахи. Мало того, подозревали во взяточничестве. Дескать, его гражданская жена, балерина Матильда Кшесинская брала взятки, а великий князь исполнял желания взяткодателей. Абсурд полный! Но была создана комиссия. От Охранного отделения в неё вошёл и Матвей. Всё же Охранное отделение это политическая полиция. Не было ли здесь умысла на измену? Матвей в измену великого князя не верил, как и во взятки. Сам закончивший это же Михайловское артиллерийское училище, он общался с офицерами-артиллеристами, своими однокурсниками. Знал, сколь высок в армии авторитет великого князя. Тем не менее расследование вёл с полным рвением несколько месяцев. Не нашёл ровным счётом ни одной зацепки, о чём и написал подробную записку. Высокий, под два метра, великий князь был казнён большевиками в Алапаевске на следующий день после расстрела царской семьи. Когда их вывели на расстрел, вцепился конвоиру в горло и стал душить. Его убили выстрелом в голову. Остальных дворян сбросили живыми в полуразрушенный ствол заброшенной шахты, а потом забросали гранатами. Так оборвалась жизнь настоящего патриота страны.

С началом войны работы у жандармов и Охранного отделения прибавилось. Наряду с добровольцами появились и дезертиры, и уклонисты от призыва в армию. Хуже того, партии революционеров смекнули, что можно обернуть ситуацию в свою пользу. Стали под видом добровольцев засылать в действующую армию агитаторов. С ними связывались представители партий, передавали листовки, агитируя против войны, за братание с немцами или австрияками.

В тылу революционная активность упала. Во-первых — значительная часть мужчин ушла на фронт, во-вторых — большая часть членов партий тоже угодила в окопы. Но у палки два конца. Свою разлагающую работу партийцы стали вести на фронте. Причём ядовитые семена упали на благодатную почву. Благородный добровольческий порыв побить германца быстро угас. В окопах сыро и холодно, немцы и австрийцы нужды в боеприпасах не знали. Постоянно обстреливали позиции из крупнокалиберной артиллерии, а попытки русских атаковать пресекали интенсивным пулемётным огнём. Потери среди пехоты были велики. На любую армию неудачи действуют морально угнетающе.

Фронт протяжённый, от Балтики до Румынии девятьсот километров. Первоначально был успех русской армии под Гумбинненом, когда наши сильно потрепали немецкую 8-ю армию. Затем немцы под Танненбергом нанесли 2-й армии русских под командованием генерала Самсонова сокрушительное поражение, генерал застрелился. Русская армия была вынуждена оставить западную часть Польши.

В январе 1915 года случился крупный пожар в главном корпусе воздухоплавательного отдела Русско-Балтийского вагонного завода, сгорел задел деталей для лёгких самолётов И. Сикорского.

Матвей узнал о пожаре из утренних сводок и не предполагал, что расследовать придётся ему. Почти сразу его вызвали к начальству.

Фон Коттен поручил Матвею проверить все обстоятельства пожара. Случайность или диверсия? Матвей в помощь себе взял ротмистра Барсукова. Формально военная контрразведка была создана в 1909 году. А фактически ни на фронте, ни тем более в тылу её представителей не было. И все дела о чрезвычайных происшествиях приходилось расследовать жандармам, Охранному отделению. Вдруг злой умысел? И если не найти, не арестовать злодея, произойдёт повтор.

Лёгкие самолёты Сикорского использовались для разведки или корректировки артогня. РБВЗ, его воздухоплавательное отделение, в мае 1915 года переименованное в Русско-Балтийский воздухоплавательный завод, чаще называли Авиа-Болт, продавало армии эти самолёты по 14–15 тысяч рублей за штуку. Задел деталей из фанеры, перкаля, дерева, был на двенадцать аэропланов. Причём дерево специальным образом высушенное, обработанное лаком, чтобы не напитывалось влагой под дождём или в туман.

Василий Барсуков был переведён при помощи и пособничестве Матвея в столицу. В Петербурге и масштаб побольше и опыт нарабатывается быстрее, поскольку есть у кого поучиться, опытных сотрудников хватает. Матвей поручил Барсукову допросить рабочих, нет ли преступной небрежности в работе? Детали сами не возгорятся, нужен источник пламени, искра. На рабочих местах курение воспрещалось, да вдруг нарушил кто-то запрет? Упущение военного ведомства было, часть рабочих забрали по мобилизации, хотя надо было предоставить бронь от призыва. На их место пришли люди неподготовленные. Не вымуштрованные производством, вполне могли нарушить строгие инструкции.

Сам же Матвей стал допрашивать мастеров, начальство. Кирпичные стены и частично крыша цеха уцелели, но на восстановление уйдёт время, выпуск самолётов на три месяца, полгода остановится. Для страны, воюющей с серьёзными противниками — Германией, Австро-Венгрией, это большой ущерб в снабжении. С началом войны продажа германских аэропланов в Россию прекратилась, а французские и английские аэропланы шли морем на кораблях, в северные морские порты, в первую очередь в Архангельск. Потом поездами их надо было доставить ближе к действующей армии, собрать, облетать. Выходило долго.

Допросы руководства Матвею ничего не дали. Все утверждали, что меры безопасности на производстве соблюдались жёстко. А если так, откуда взяться пожару? Когда Матвей взялся за бухгалтерию, его насторожил небольшой факт. Буквально через несколько дней после пожара РБВЗ получил от страховой компании возмещение ущерба. То есть для завода особой потери и не случилось. А потом случайно обмолвился один из инженеров.

— Хорошо, что сохранились детали для «Ильи Муромца», они в пристройке были. Можно сказать — вовремя пожар случился, освободилось место для сборки. Цех расчистим и начнём.

Как узнал в бухгалтерии Матвей, продажа армии одного аэроплана «Илья Муромец» обходилась в 150 тысяч рублей, в десять раз больше, чем лёгкого самолёта, задел деталей которых сгорел. Получалось — заводу пожар выгоден со всех сторон. Подозрения в умышленном поджоге окрепли. Был мотив у руководства завода учинить пожар. Как говорили ещё древние римляне — «ищи, кому выгодно».

Тем не менее месяц кропотливого и упорного труда результатов не дал. Источника возгорания, как и возможного исполнителя, установить не удалось, следственное дело закрыли.

А через два месяца ещё более серьёзное происшествие, 14 апреля прогремел взрыв на Охтинском заводе взрывчатых веществ. Завод постройки 1892 года, расположение неудобное, зажат на узком куске земли между рекой и оврагом, интервалы между деревянными цехами невелики, земляной обваловки не было.

Цехов на заводе несколько — пороховой, капсюльный и тротиловый. Взорвался последний. Капсюльный располагался отдельно, довольно далеко от тротилового, в полутора верстах, потому не пострадал. Были и жертвы среди рабочих. По столице сразу поползли слухи о диверсии. Дескать — пособники немцев устроили подкоп, заложили мину. Для Матвея, которому поручили следствие, такие разговоры просто нелепы. В тех местах грунтовые воды стоят близко от поверхности. На несколько штыков лопатой копнул и уже вода стоит, болотная, ржавая, с запахом. Какой подкоп? Он невозможен в принципе.

Следствие шло больше двух месяцев. Матвей ужаснулся при осмотре и после допросов. Нарушение всех технологических норм и пренебрежение жизнями рабочих просто вопиющее. Даже удивительно, как взрыва не произошло раньше. Участок находился в цеху, где производилась плавка тротила, в печах, похожих формой на груши, перегретым паром. Открытый огонь не допускался категорически. В цеху влажно, душно, жарко. Каждая установка по плавке вмещает пять пудов тротила (80 кг), а таких печей в цеху тринадцать. Цех деревянный, к нему дощатая пристройка, в которой хранилось сырьё — 900 пудов динитробензола, также 800 пудов отходов и 300 пудов готового тротила в шашках.

Сначала произошёл взрыв одной печи, разворотило перегородки между печами, сорвало участок крыши. Один из часовых показал на допросе, что было пламя, искры попали на пристройку, где хранились отходы, сырьё и готовый тротил. Из цеха уже выбегали рабочие, которые уцелели. Были раненые и, увы, погибшие. Последовал второй взрыв, значительно более сильный, который разнёс стены цеха, от него остались лишь фрагменты брёвен да человеческих тел.

Что удивительно, при таком мощном взрыве жертв было полтора десятка, хотя могли погибнуть все семьдесят, работавших в цеху, да ещё находившихся поблизости по службе, те же часовые, которых было три по числу входов в цех.

Расследование шло долго, трудно. Главные свидетели, а среди них и виновники погибли. А начальство, как всегда, выкручивалось. Дескать — все нормы соблюдали, открытого огня не применяли. Кому охота признавать вину в военное время, когда могут привлечь по статье «Саботаж»? Как ни странно, даже фон Коттен не подгонял и, похоже, не испытывал желания найти виноватых. Они были, причём среди инженерного состава. Взрыв произошёл потому, что технологию нарушили. Но фон Коттен посоветовал дело закрыть, а вину списать на погибших рабочих. Завод не работал до 1916 года, в самое тяжёлое для фронта время, когда снарядный и патронный голод. Правда, порох выпускали ещё в Казани и Самаре и в Шлиссельбурге, но только для морского ведомства.

Ещё расследуя дело, Матвей узнал, что представители Артиллерийского комитета военного министерства выехали во Францию, Англию и США для заказов патронов, снарядов, порохов и взрывчатых веществ. Часть заказов, оплаченных золотом, успела поступить до завершения войны. А как только произошёл Октябрьский захват власти большевиками, поставки прекратились. Иностранные фабриканты и правительства выжидали — удержится ли власть?

Однажды в субботу Матвей приехал к родителям на дачу, привёз продуктов. Война шла уже год, промышленность перестроилась на военные рельсы. Там, где раньше шили костюмы, выпускали военную форму. В сельском хозяйстве количество мужчин значительно уменьшилось, их мобилизовали уже по мобилизационным планам второй и первой очереди. Старые запасы зерна, муки и других продуктов уже закончились. В магазинах уже никто не спрашивал рябчиков, ананасы или апельсины. Случайно купить кусок мяса уже было удачей. Как всегда при катаклизмах при любом дефиците начали расти цены. Почти каждую неделю немного, но за месяц уже ощутимо.

Кое-что из провизии родители покупали сами у селян — молоко, яйца, сливочное масло. Сетовали на цены, пока сидели за столом, пили чай с вареньем. После, когда мама вышла отдохнуть, отец сказал:

— Ты чего девке голову дуришь? Нравится — женись. Сам видишь, мужики ныне на фронте. Каждый день мимо нас по железной дороге поезда с ранеными идут. А сколько воинов в землю легло? Нам ещё внуков понянчить хочется. А ты всё никак не решишься. Или не нравится Александра?

— Нравится. Так война же!

— Разве жизнь остановилась? Так что обдумай и делай предложение. Квартира в столице у тебя есть, служба и жалованье тоже.

— Не будет выглядеть, как пир во время чумы?

— А ты без излишеств. Так что готовь сватов и засылай. Сам знаешь — отца у неё нет, маменька на даче. Вот в следующую субботу и приезжай.

— Хорошо.

Если бы не толчок со стороны отца, ещё бы тянул. Матвей, как и отец его, был из тех, для кого служба на первом месте, личное — на потом. Вот только потом может и не наступить. Знал об этом Матвей, служба у него рискованная, в любой момент пулю от революционера можно получить или попасть под взрыв бомбы.

Правда, с началом войны из аптек или магазинов с химикатами пропали вещества, пригодные для производства взрывчатки. Их не хватало на военных заводах. Кроме того, если при обыске по другому поводу находили динамит, заводской или самодельный, трибунал приговаривал к срокам серьёзным. Это до войны гражданские суды, где адвокат и куча добровольных защитников поднимали крик о невиновности, суд мог принять во внимание общественное мнение, дать срок небольшой.

Хотя зачем добропорядочному человеку иметь дома динамит. Ружьё может быть пригодно для охоты, спортивной стрельбы. Револьвер — для самообороны или спорта, а динамит — для уничтожения кого-то или чего-то.

За неделю отец с матушкой организовали сватовство, всё по обычаям. «У нас купец, у вас товар».

А Матвей отправился по приказу начальства в командировку, на фронт, в действующую армию. По меркам мирного времени недалеко, за Варшаву. Но, учитывая, что поезда ходят не по расписанию, отмобилизованы для военных нужд, уже сложно. На станциях — военные патрули. Матвей хоть и в жандармской форме, а патруль к нему подходил и старший патруля, офицер, козырнув, просил предъявить документы. После проверки офицер просил прощения, козырял и патруль отходил. Как заметил Матвей, у нижних чинов досматривали «сидоры», как называли вещевые мешки. Меры необходимые, вынужденные, чтобы на фронт не завезли листовки, прокламации и прочую печатную продукцию, смущавшую умы. А с фронта чтобы не вывозили трофейное оружие и боеприпасы. Конечно, вывозили, всех не досмотришь, особенно когда с фронта идёт военный эшелон. В вагоне или на платформе с боевой техникой небольшой предмет можно спрятать так, что опытный специалист искать будет долго. Времени на долгие поиски не было, потому с фронта в тыл попадали и пистолеты, и награбленные вещи, снятые с убитых, например цепочки и крестики из драгоценных металлов, карманные часы, губные гармошки, даже сапоги, бинокли, ножи и зажигалки.

Матвей ехал в пехотный полк, найти и доставить в Петербург боевика-анархиста. По данным следствия прямо перед войной он провёл две экспроприации, при которых были жертвы. Следствие шло медленно, потому что свидетели, видевшие в лицо боевика, находились на излечении в больницах. Пока они смогли дать показания, да установили личность боевика, его уже мобилизовали. Скорее всего — сам напросился добровольцем, когда почувствовал интерес к себе.

Полагал — армия все его предыдущие грехи смоет. Вычислили, даже фотографию нашли, свидетели на фото его опознали.

Матвей в командировку попал случайно. Не он вёл следственное дело, просто в тот момент оказался свободным. Добрался всё же в полк, с разрешения командира полка предъявил офицерам фотографию. По фамилии искать бесполезно, очень часто у боевиков документы поддельные, да ещё не один комплект. По фото его сразу опознал штабс-капитан.

— В моей роте служит. Замечаний по службе нет. Даже в пластунскую команду напрашивается.

В армии пластуны, это разведчики полковые или дивизионные. У Матвея даже подозрение возникло — не перебежать ли к немцам боевик захотел? В условиях позиционной войны перед немецкими и русскими позициями ряды колючей проволоки, преодолеть которую трудно. Днём нейтральная полоса простреливается с обеих сторон. А ночью пластуны, если был приказ командира взять пленного, режут сапёрными ножницами колючую проволоку, проникают на вражескую территорию. Если нижний чин придумал перейти к врагу, то самый удобный момент.

— Господин штабс-капитан, ведите к Шестакову. И хорошо бы двух старослужащих взять, лучше фельдфебелей. На случай если сопротивляться начнёт. У Шестакова табельное оружие имеется?

— А как же! Трёхлинейка.

Фельдфебели предпочтительнее, у них не винтовки, а «солдатские» револьверы. Те же «наганы», но не имеющие самовзвода, в отличие от «офицерских». Такими вооружались нижние чины, кому на службе винтовка мешает ввиду размеров. Например — расчёты пушек, связисты, экипажи аэростатов и аэропланов и другие.

Пока шли, офицер поинтересовался:

— Что же Шестаков натворил, что за ним из столицы приехали? Служит он добросовестно, замечаний нет.

— Взрыв учинил в одном случае, в другом стрельбу при экспроприации. Семь погибших и восемь раненых, в том числе ребёнок. Его опознали свидетели по фото. Вам его желание перейти в пластунскую команду ни о чём не говорит?

Штабс-капитан даже остановился.

— Вы хотите сказать, что он намеревался перейти к врагу? К немцам бежать?

— Не исключаю.

Пришли в батальон, во вторую роту. Траншеи, воронки от снарядов, окопы, блиндажи, землянки. На нейтральной полосе три ряда колючей проволоки за русскими траншеями. Матвею интересно. В боевых действиях он не участвовал.

— Немцы далеко?

— Немногим более версты. Дерево вон там видите?

И показал рукой.

— Вижу.

— Это уже их позиции. Рядом с деревом пулемётная точка. Постреливают иногда.

Штабс-капитан в роте командир. Как говорится — царь, бог и воинский начальник, солдатам отец. В штабной землянке офицер распорядился:

— Филатова и Тихонова ко мне срочно.

Вестовой убежал и вскоре вернулся с двумя фельдфебелями — усатыми дядьками с обветренными лицами.

— При оружии?

— Так точно.

— Тогда за мной. Надобно Шестакова арестовать.

Промолчали служивые, только переглянулись. Командир роты впереди, за ним Матвей, замыкают шествие фельдфебели. Траншея зигзагом идёт, довольно глубокая, чтобы пригибаться не приходилось.

На ловца и зверь бежит. Только свернули за поворот, как столкнулись с боевиком. Он в солдатской форме, на плече винтовка с примкнутым штыком. Увидев процессию, да с жандармским офицером, Шестаков среагировал мгновенно. Отпрыгнул назад, сорвал с плеча винтовку, сделал выпад, как учили, и ударил штыком командира в грудь. Тот оседать стал. Шестаков сделал шаг назад, другой, передёрнул затвор. А Матвей уже готов к такому повороту событий, когда шёл по траншее, револьвер из кобуры в руку взял. Вскинул «наган», нажал на спусковой крючок. Выстрел! И одновременно Шестаков тоже выстрелил. Левую руку Матвею обожгло, она сразу занемела. А Шестаков упал. Хрипел, конвульсии его били. Матвей ослабел, ноги не держали, шок болевой. Сел на дно траншеи. Его в сторону оттолкнул один из фельдфебелей, вскинул револьвер и в Шестакова выстрелил. Раз, другой, третий. Другой фельдфебель остановил.

— Трофим, уймись! Убит он уже.

— Сука! Командир с нами полгода! В атаку ходил, за солдатскими спинами не прятался. А этот гад его штыком!

На стрельбу в траншее уже солдаты прибежали. Увидев окровавленных офицеров и солдата, закричали:

— Санитара сюда! Глебов!

Прибежал санитар с сумкой. В первую очередь командира роты осмотрел. Перевязал прямо поверх гимнастёрки.

— В лазарет его, срочно!

На шинели двое солдат понесли штабс-капитана. Затем санитар перевязал Матвея.

— Тоже в лазарет!

— Шестаков мёртв?

Санитар подошёл к солдату, осмотрел.

— Мертвее не бывает.

Теперь можно и в лазарет. Его поддерживал санитар, довёл до деревенской избы в тылу, в лощине. Хирург обработал и перевязал рану.

— Повезло вам! Кость цела, а мясо нарастёт.

И написал справку об огнестрельном ранении. С такой бумагой у патрулей и застав не будет вопросов — почему в крови, да в тыл?

На повозке довезли Матвея до вокзала, хирург предлагал остаться в лазарете на несколько дней, но Матвей отказался. В лазарете и без него раненых полно. У кого грудь в бинтах, у кого живот. А он вполне ходячий, вполне до столицы доберётся.

На офицера с забинтованной рукой смотрели уважительно. В поезде уступали нижнюю полку. Сутки и он уже на Варшавском вокзале. В первую очередь в Охранное отделение. Справку фон Коттену показал, доложил о происшествии.

— Убит — туда и дорога. Трибунал всё равно к смерти приговорил бы. По ранению даю две недели отдыха и желаю выздоровления. Обязательно к врачу покажитесь. Всё же перевязки нужны, как бы нагноения не случилось.

Из Охранного отделения в тюремную больницу, там врачи хорошие были, ещё доктора Гааза выучка. Сделал перевязку, получил назначения. Из больницы к белошвейке, как портних называли. Для нижних чинов обмундирование на фабриках шили. Офицеры заказывали мундиры у портных. Впрочем, сапоги тоже делали на заказ.

Матвей китель заказал взамен испорченного. Рукав разодран пулей, в заскорузлых пятнах крови. Отстирать уже невозможно, да и в штопанном на видном месте ходить тоже не хотелось. В первую очередь из-за родителей. Увидят ежели, переживать будут, хотя отец вида не покажет. Мундир сошьют, рана заживёт.

Белошвейка обещала китель за три дня сшить, выкройки по размеру у неё были. Она специализировалась на обмундировании для офицеров армии, жандармерии. И материалы подходящие у неё были, и пуговицы и аксельбанты, даже погоны.

Прежде чем в квартиру подняться, пришлось в Елисеевский магазин зайти, дома ни крошки хлеба. Провизии прикупил, дома попил чаю с бутербродами, спать улёгся. Устал, да ещё кровопотеря сказывалась, утомлялся быстро.

Три дня подряд на перевязки ходил, рана уже затягиваться стала, не сочилась сукровица.

Почувствовал себя сносно, решил родителей навестить. Перед отъездом предупреждал о командировке. Оделся в цивильное и на поезд. Отец сразу внимание обратил.

— Что-то ты похудел, осунулся, да и бледноват. Не приболел?

— Есть немного.

— Проходи, рассказывай, как на фронте.

— Утешительного мало. Немцы «чемоданы» кидают, а нам ответить нечем.

— Это что же такое?

— Так на фронте крупнокалиберные снаряды называют немецкие. От них воронки огромные и разрушения.

О том, о сём переговорили. Потом отец о свадьбе.

— Ходили свататься к соседке. Согласна она. Назначай день и готовься к торжеству. С батюшкой в церкви день заранее обговори, договорись с рестораном. По военному времени, полагаю, гостей многих созывать не стоит. Расценят как пир во время чумы. Самые близкие друзья — товарищи да родители. Приданое за невестой скромное, сам понимаешь, безотцовщина. А мать много ли дать может? Так что рассчитывай на себя. Я про расходы.

— Я же не на деньгах женюсь.

— Оно так, но лучше бы и деньги были, причём не бумажные, а золотые — империалы, полуимпериалы.

— С какой стати?

— Потом расскажу.

Что-то темнит отец. Два дня провёл на даче Матвей, повстречался с Александрой. А потом в столицу — перевязку сделать, да с батюшкой обговорить дату венчания. Церковь разрешала одно бракосочетание на всю жизнь. Повторно, если супруг законный умер.

День обговорили, да чтобы на пост не попал. А уж потом в ресторан, арендовать зал. Хлопот много. Снова вернулся в Ольгино, переговорил с родителями. Затем с Александрой в Гостиный двор, подбирать свадебное платье. Можно и пошить, но в продаже были французские, ещё до войны завезённые. Следующим днём платье купили, фату, туфли. Отвезли на квартиру Матвею и к ювелирам, за обручальными кольцами.

Так что и не отдых по выздоровлении получился, а сплошная суета. А уж сам день венчания, да потом празднество — два дня, запомнил кусками. Поздравления родителей, друзей. Друзья из сослуживцев, поскольку интересы общие. И успели рассказать о бракосочетании в Охранном отделении. Офицеры скинулись и купили подарок — шикарный столовый сервиз работы Императорского фарфорового завода.

Хотя и приглашённых немного и разудалых песен не горланили, а всё равно прохожие косились осуждающе. Дескать — война идёт, в стране военное положение, а у них пьянки-гулянки.

Вторым днём свадьбу играли на даче. Были только родители и близкие родственники. Вот уж не думал Матвей, что даже радостное событие может настолько утомить.

Третьим днём отоспался, благо — на службу не идти. Оно бы хорошо отпуск взять по такому случаю, но в связи с военным положением отпуска военнослужащим отменили, предоставляли только раненым после госпиталей для выздоровления и восстановления.

В секрете ранение Матвей держал. Но от отца, опытного сыщика, разве что-либо скроешь? Матвей в комнатке для молодых был, что на втором этаже, у окна стоял, встав с постели. Молодая жена на первый этаж спустилась, завтрак готовить. Отец вошёл, а Матвей в одних трусах и свежий, ещё толком не заживший рубец на руке во всей красе.

— Это что такое?

Павел ткнул пальцем.

— Ранение, папенька.

— Сам вижу. Где получил, при каких обстоятельствах? Боевики покуражились?

— На фронте, — нехотя признал Матвей.

— Это в командировке когда ты там был?

— За революционером ездил. Крови много на нём, получил приказ арестовать.

— Правильно сделал, что убил его!

— Почему ты так решил? — удивился Матвей.

— Если бы он удачливее был, ты сейчас здесь не стоял. Стало быть, ты в ответ стрелял. Или ошибаюсь?

— Точно сказал.

Матвей надел рубашку, натянул домашние брюки.

— Папенька, ты маме не говори. Зачем её волновать?

— Мог бы и не просить, сам догадался. Садись-ка, сын, поговорить надо.

Матвей подумал, что отец его сейчас отчитает, что утаил о ранении.

А разговор о другом пошёл.

— Сын, времена тяжёлые, неподходящие, но о будущем думать надо. Сможешь ли ты поменять рубли бумажные на золотые?

Удивился Матвей. За неделю отец второй раз заводит разговор о золоте. Сведения имеет из каких-то источников или интуиция? Во время войн и прочих катаклизмов бывает инфляция, иногда большая. Это каждый разумный человек знает. Но государство-то устоит и деньги тоже.

— Не задавался целью, не знаю. Если про меня, так на свадьбу расходы большие. Хорошо, если тысяча осталась на счету.

— Вот её и обменяй. А ещё моих с матушкой семь тыщ.

— Хм, полагаешь — войну проиграем? Вот не думал, что ты пессимист.

— Пессимист — это хорошо информированный оптимист, сын. Сделай, как я сказал. Потом ни один раз благодарить будешь.

— Да намекни хоть, к чему готовиться.

— Революции грядут, сын. Государь от престола отречётся, распадётся империя, бумажные деньги в бумагу цветную превратятся, в фантики. А золото позволит выжить и тебе с женой и нам.

— Предполагаешь — как скоро?

Матвей не думал, что у отца паника или необоснованные страхи. У него знакомые во многих сферах и наверняка что-то слышал.

— Думаю, года полтора-два в запасе есть. И уж совсем славно будет, если за золото купишь квартиру или дом во Франции или Италии, только не в Германии.

— Эмиграция?

— Любая революция, сын, это большая кровь. Да ты не хуже меня знаешь, на что способны боевики. Но о том — никому. А пока — обдумывай.

Отец вышел, Матвей уселся на стул, обхватил голову руками. Отец всегда был точен в прогнозах. Видимо — они стояли на пороге больших перемен. Как не вовремя! Только женился, по службе всё идёт хорошо, опыта набрался, группой руководит — и всё насмарку?

Деньги-то поменяет, но с боевиками и прочими смутьянами биться будет до последней капли крови, до последнего патрона! Без пощады!