Эволюция мифологического сознания относится к числу фундаментальных процессов, сопровождающих становление культуры. Мифология как первооснова хранения и трансляции информации о культурном состоянии общества, а в особенности — поворотные пункты мифогенеза, может рассматриваться как ключ к познанию культурогенеза как совокупности целого ряда процессов становления культуры и ее наиболее фундаментальных параметров[27].

В ранние периоды истории благополучие традиционно связывалось с конем, который играл первостепенную роль в жизни человека с момента своего одомашнивания, т. е. с раннего бронзового века[28]. Первые коневоды жили в середине IV тыс. до н. э. Культовое почитание коня оформляется в ту же эпоху: первый документированный факт существования культа коня у племен, населявших Восточную Европу, относится к концу IV тыс. до н. э. или к рубежу III тыс. до н. э.[29]

И тогда, и в более позднее время отношение к этому животному не было однозначным: культ имел дуалистический характер, в котором просматривались героическая солярная и погребальная хтоническая сущности. Конь как символ заходящего и восходящего солнца, смерти и воскресения солнечного божества, был самым тесным образом связан с неразрывным циклом «смерть — возрождение — бессмертие», где он чаще всего сопровождал героя в его подвигах, смерти, воскресении и апофеозе.

В изучении собственно культа коня оформилось четыре подхода[30]. Тотемические представления, в соответствии с которыми сопогребение человека с конем есть отголоски верований в их тотемное родство, не получили подтверждения. Согласно хтоническому подходу, конь олицетворял божество потустороннего мира. При рассмотрении роли коня с утилитарно-практической стороны обыкновенно выделяются его функции как погребального инвентаря, транспортного средства (отвечающего за доставку умершего к месту погребения и на тот свет, а затем служение покойному на том свете) и пищи для покойного и/или его души. Согласно наиболее распространенной культово-ритуальной теории, конь имеет некое ритуальное значение, но является не объектом, а атрибутом культа[31]. Представления о том, что герой подчиняет своей воле одно из наиболее сакрализованных животных, были устойчивы и в мировой, и в русской мифологии.

Получив самостоятельное символическое значение, образ всадника стал воплощением сакрального статуса героя. История и иконография почитания всадника восходят к «темным векам» Античности, когда в святилищах появляются первые скульптурные изображения Heros Equitans. «Идеальный всадник» изображен на фризе Парфенона[32]. Впоследствии выделяются иконографические образы конного воина-святого и конного царя-триумфатора, первый из которых восходил к позднеантичному культу мучеников, а второй — к триумфальной культуре императорского Рима; оба образа были развиты в Византии.

Античные корни диады «всадник — конь» прослеживаются и в славянской, и в древнерусской мифологии, где конь — спутник воина или героя — был постоянным мотивом эпоса. Триумфальная колесница Гелиоса считалась символом власти старшей ветви Рюриковичей и затем великокняжеской власти вплоть до второй половины XV в.

В русской культуре развитие образа всадника продолжалось в контексте трех основных «конных парадигм», тесно связанных и взаимовлияющих: царской или имперской (т. е. парадигмы власти), религиозно-мифологической и фольклорной[33]. Чаще всего конь выступал как парадно-сакральное существо[34] и семантически связывался с властителем: согласно мифологической генеалогии, древнерусские князья считались потомками Дажьбога, при котором был установлен институт княжеской власти.

Отечественная иконография всадника появляется в начале XII в. на фресках киевской Св. Софии и в ювелирном искусстве Новгорода (змеевик с изображением св. Георгия-змееборца)[35]. К концу XII в. относятся всадники с резных белокаменных фасадов Дмитровского собора во Владимире, к XIII в. — с княжеских печатей Мстислава Мстиславича Удалого и внуков Всеволода Большое Гнездо — Всеволода Юрьевича и Александра Ярославича (Невского). В это же время были сделаны каменная иконка св. Георгия и костяная статуэтка коня из Новгорода[36].

Широкое распространение образа всадника в сфрагистических (а позднее и нумизматических) памятниках Древней Руси свидетельствует о его значении для русской великокняжеской культуры. При Александре Невском известно уже несколько типов изображений: скачущий воин с копьем наперевес, скачущий всадник с вертикальным копьем, едущий всадник с вертикальным копьем и всадник, скачущий с мечом к плечу (все перечисленные типы имели нимб[37]; последний тип имел наибольшее распространение) и скачущий всадник с мечом (без нимба)[38].

Еще одним устойчивым иконографическим сюжетом был «змееборец» (также «драконоборец») — всадник-воин, поражающий врага, зверя или человека. Его изображение обнаруживает внешнее сходство с образом Траяна, копьем или дротиком поражающего поверженного под копыта его коня противника, но отличается от него по смыслу. Первоначально на русских печатях изображался не сам князь, а покровительствующий ему святой — союзник и спаситель, оберегающий от бедствий[39]. Наиболее прочно на монетах и печатях утвердились образы св. Димитрия (Солунского) и особенно св. Георгия[40], который позднее стал гербовой фигурой.

В сфрагистике образ небесного покровителя заменяется более или менее условным символическим «портретом» (часто не имеющим буквального портретного сходства), начиная со времен Александра Невского, а в нумизматике — с Ивана Грозного. Соединение в одной фигуре святого черт правителя и его патрона было данью византийской традиции паралеллизма монарха и Бога; прочно связывались они и в русском средневековом сознании. Общая символика образа не нарушалась в силу идеи о божественном происхождении царя и царской власти. Но царь приобретал сакральность не сам по себе, а лишь по исполнении своей миссии, главной составляющей которой считалась защита отечества[41].

Первоначально святые защитники изображались пешими, а их образы заимствовались из Византии[42], что подчеркивало преемственность культур. Переход от образа пешего к образу всадника не был случайным. Хронологически он совпадает с тем временем, когда на Руси складывается всадническая субкультура[43]. Меч и конь были атрибутами воина уже в дохристианское время[44], а появление профессионального конного воина происходит в период с середины XI до XIII в. Об этом свидетельствует качественный скачок во всадническом снаряжении[45] и сопутствовавшая ему высокая степень освоения коня.

С началом этого процесса можно связать и первое упоминание об участии русских всадников в конном сражении. Это битва под Сновском 1069 г., где Святослав Ярославич с дружиной разгромил половцев «удариша в конь»[46]. Это время оформления структуры русского войска, главную силу которого составляла конница[47]. Власть принадлежала тому, кто стоял в ее главе: правитель «воинниками силен и славен»[48], предводительствовал ими.

Появление обширной воинской иконографии совпадает с этим периодом: образ, ставший массовым, не был случайным. Так древнерусское искусство пополнилось бессчетным количеством изображений святых воинов-всадников, покровителей монарха, его военачальников и армии, сменивших одеяние и крест мученика[49] на доспехи, оружие и коня. В деяниях святых акцент переносится с мученичества на «чудеса», где главным героем выступает физически развитый, облаченный в доспехи и вооруженный всадник-победитель. В святцы вписываются сотни имен воинов, известных как по личным, так и по коллективным подвигам. К единичным, двойным и парным изображениям святых воинов добавляются и групповые «портреты», представленные в виде кавалькады всадников: кроме упомянутых выше св. Георгия и Димитрия, чаще прочих здесь выступают св. Феодор Тирон, Феодор Стратилат, Прокопий, Меркурий, Евстафий, Нестор, Артемий[50].

Апофеоз русского всадничества запечатлен в огромной[51] хроникальной иконе «Благословенно воинство небесного царя» («Церковь воинствующая»), написанной для Успенского собора Московского Кремля. Икона изображает возвращение в Москву русского войска после победоносного Казанского похода 1552 г. Здесь под предводительством архангела Михаила и Ивана Грозного[52] идут нескончаемые пешие и конные полки. В составе торжественного шествия проходят те, кто был ранен во время войны, но остался в живых (согласно посланию митрополита Макария, им обещано от бога отпущение грехов, здоровье и долголетие). Здесь же изображены павшие на войне, которым будут даны венцы мучеников и место в небесном Иерусалиме, т. е. в раю: «А иже случится кому ныне от православных крестиян на том вашем царском ополчении не токмо кровь свою пролияти, но и до смерти пострадати за святыя церкви и за православную веру крестиянскую и за множество народа людей православных <…> той по реченному господню словеси второе мученическое крещение восприимет пролитием своея крови и очистятся и омывает от душа скверну своих согрешений и добре очистят свою душу от грех и восприимет от господа бога в тленных место нетленна и небесная и в труда место вхождение вышняго града Иерусалима наследие. И за оружие, и за благострадание телесное вечных благ восприяти, а за мечное усечение и копейное прободение с мученики, и со ангелы радость неизреченную, по божественному апостолу реченное восприимут, их же око не виде и ухо не слыша и на сердце человеку не взыде, яжеуготова бог любящим его в день от мъздовоздателя праведного судьи господа бога терпения венец восприимут и потом и вечъныя жизни в безсконечныя веки. Аминь»[53].

Именно с этого времени[54] образ всадника в русской культуре получил устойчивые апокалиптические и эсхатологические коннотации. Смена парадигмы подчеркивалась новым знаменем русского войска. Главными героями «Великого стяга» Ивана Грозного, созданного после Казанского похода, были избраны Спаситель на белом коне и небесное конное воинство под предводительством архангела Михаила на золотом крылатом коне, в правой руке которого был меч, а в левой — крест.

Культ Михаила Архангела, который в образе всадника на крылатом коне выступает как предводитель небесного воинства, был традиционным для Руси дружинным культом[55]. В московской традиции его образ также связывался с великокняжеской и царской властью[56].

Покровителем великих князей был св. Георгий: он традиционно изображался на белом коне, что означало светлое начало и борьбу с враждебными силами. Этот образ древнерусской культуры[57] восходит к дохристианскому символизму священного всадника на белом коне, когда «понятия светлого, благого божества и святости неразлучны, и последнее — прямой вывод из первого»[58]. На белом длинногривом коне бог богов Святовит выезжал на войну; его конь был главным символом культа и главным жертвенным животным, помещенным на вершину ритуальной иерархии[59].

На Руси св. Георгия рассматривали как собирательный образ и преемника Перуна, Дажьбога или солнечного конного бога Хорса. Его культ, как и культ Михаила Архангела, был занесен из Византии, для обозначения родства великого князя киевского Ярослава с византийским василевсом. Здесь культ не только сохранил характер кастовой исключительности, но и приобрел новые черты: святой всадник не только был небесным покровителем земных правителей и их защитником в ратных делах, но, кроме того, даровал победу.

Введение новых черт культа и отказ от византийского образца означали оформление национальной мифологии, национальной истории и понимание истории Отечества как самоценной[60]. Частью этой идеологии стала концепция «Москва — Третий Рим», где Россия занимает место Византии, а русский великий князь — место византийского василевса. Происходит расцвет воинской житийной иконографии, связывающей воедино образ и легенду. Конный воин, побеждающий силы зла с оружием в руках, превращается в символ героизма и победы над смертью. Святой уступил место эпическому образу, который стал одним из культурных символов русской истории.

Так на основе древнего архетипа «конь и всадник» оформился универсальный героизированный образ всадника-воина; находясь в тесной связи с царской властью, он получил выраженные сакральные функции. Бытование образа всадника-воина в пространстве русской культуры было связано не только с величием воинского подвига, но и с апокалиптическими и эсхатологическими представлениями, связанными с особой царской миссией.

В годы активного формирования русского государства иностранцы много размышляли о специфике русской культуры[119]. Одним из представителей этого широкого ряда был венецианский писатель Франческо Тьеполо. В 1560 г. он оценил современную ему Московию выражением «adversi, aversi, perversi», что понималось как своеволие и недружелюбность, которые совмещались с хитростью, переходящей в коварство[120]. Эти качества московитов сочетались с обычаем представлять себя в самом выгодном свете, что было хорошо известно их ближним и дальним соседям.

В XVI–XVII вв. Москва поддерживала постоянные отношения с шестнадцатью иностранными государствами Европы и Азии[121]. Знакомство с русской культурой обыкновенно происходило через посредство путешественников, коммерсантов и посланников этих шестнадцати стран. Характер отношений во многом зависел от степени их значимости «соседей» для московского двора. К концу XVI — началу XVII в. лидирующее положение занимали Польша, Швеция и Османская империя[122]. В середине столетия внешнеполитическая расстановка сил изменилась: согласно новым приоритетам Московии, Священная римская империя и Дания заняли последнее место, а Турция и Персия — первое[123].

Конь стал неотъемлемой частью московского обычая: «на встрече б с приставы было детей боярских много, а были б нарядны и конны», — повелел Иван IV по случаю встречи литовского посольства[124]. Незыблемым было правило, что и встречающим, и встречаемым полагалось только самое лучшее из того, что имелось в царском хозяйстве и соответствовало статусу участников встречи. «А царевичевым бояром и чиновным людем лошади з государевы ж конюшни с седлы и с узды с чистыми наряды по посольскому обычаю», — отмечали современники[125]. Так, «свиту двух Послов, назначенных к Королю Польскому [в 1553 г.], составляли 1500 всадников, одетых большей частью в золотые и шелковые одежды; о дорогих уборах лошадей, блестящих золотом и серебром, расшитых весьма искусно шелком, и говорить нечего. У них было 100 превосходных запасных белых иноходцев»[126].

Кони здесь выступали как один из атрибутов царской власти, которую московиты демонстрировали посланникам; однозначно понимаемые как символ царя и царской власти, они могли служить только наиболее почетным гостям. Так, посланников крымского и ногайского ханств в царский дворец вели пешком[127], а грузинским представителям, как не имеющим высокого статуса, коней в качестве царских даров жаловали не всегда[128].

При распределении этих атрибутов соблюдался иерархический порядок: сами послы получали лошадей от царя, его свита — от лица царских «ближних людей». Гостям более низкого ранга лошади направлялись от посольских дьяков. Гонцы, церемония встречи которых была лишена торжественности и проходила без скопления народа, часто въезжали в столицу на собственных лошадях. На своих лошадях путешествовали и представители крымского и (в их бытность), ногайского, казанского и астраханского ханств[129]; согласно сложившемуся обычаю, последнюю, торжественную часть церемонии встречи они часто проделывали пешком.

О существовании этого негласного правила свидетельствует и итальянский коммерсант Р. Барберини, посетивший Москву в 1565 г. По его словам, здесь «несколько назначенных государем придворных отправляются из дворца, в богатых одеждах, верхом на прекрасных конях, в парадных разноцветных сбруях; прибыв в посольский дом, берут послов с собою и везут их, тоже верхом, но на самых скверных и убранных в самую дурную сбрую лошаденках, во дворец; тут шагов за тридцать или за сорок от дворца и заставляют их, из чванства, слезать со своих кляч и идти пешком»[130].

Предоставление иноземным гостям лошадей с царских конюшен — обычай, который в посольских книгах отмечается не ранее второй половины XVI в. Первоначально лошади присылались только тем, кто не имел собственных, прибыв морем (отметим, что способы транспортировки лошадей по воде были известны издавна), либо тем, чьи животные не могли украсить собой торжественную процессию посольской встречи. Тем из гостей, кто имел собственную парадную лошадь, но которым полагались царские лошади по регламенту, использование своих лошадей воспрещалось[131].

От предложенной лошади, как и от конского убранства, отказываться было не принято; этот обычай доставлял европейским гостям, не привыкшим к русским седлам-арчакам, некоторые неудобства; но царские предложения отклонялись лишь в единичных случаях. Так, в 1583 г. посланник Елизаветы I Дж. Баус не принял приготовленного специально для него прекрасного жеребца в богатом убранстве, недовольный тем, что конь был хуже, чем тот, на котором прибыл встречающий его князь Иван Сицкий. Не разрешив конфликт, Баус вошел в Кремль пешком[132].

Это событие не укладывалось в рамки московского дипломатического протокола, где четко оговаривалось и другое правило: послы и их свита всегда въезжали в Кремль только верхом; но строгость этого положения, оформившегося в середине XVI в., постепенно смягчалась. К началу XVII в. оно уже не имело характера догмы. Так, в 1601 г. посланнику Елизаветы I Р. Ли, несмотря на его больные ноги, не разрешили пользоваться ни каретой, ни седлом западноевропейского типа с удобной посадкой: «в возку ехать непригожь», а также «своего седла на лошадь класть непригожь»[133]. Однако немощному представителю Священной Римской империи А. Дону ехать в собственной карете позволили, а присланную Годуновым лошадь вели перед каретой посла: «челом бью, а на аргамаке мне ехати невозможно, потому что есми немощен: в ногах камчуг (т. е. подагра) <…> как-то услышит Царского величества шурин Борис Федорович про его скорбь, и он на него в том гневу не положит. И на аргамака не сел, поехал в возку своем; и конюх Шихман Косаткин велел аргамака вести перед ним, от возка его»[134]. Эти события относятся к посольству 1597 г.

При царе Алексее Михайловиче это правило уже не было нормативным; посланникам разрешалось использование и собственных, и московских карет. Так, в 1660 г. встреча Елены Диасамидзе, матери грузинского царевича Николая Давыдовича проходила по следующему церемониалу: «каптану (колымагу) под царицу послати з государевы конюшни с стремянным конюхом. А сидети у царицы в каптане и за каптаною идти кому государь и государыня царица укажут. А столника князь Федорове жене Хилкова ехати в каптане позади царицыны каптаны. А приехати царице Елене на государев двор в Столовые ворота и приехать к Каменной лестнице, вытти ис каптаны и идти вверх ко государыне царице в комнату»[135]. Кроме карет, в церемониях задействовались возки и сани. Так, упоминается, что при Алексее Михайловиче великий и полномочный посол Польши в Кремль «шел в санех» и происходило это «по посольскому обычаю»[136], который к этому времени сложился в следующих конных формах: встреча в поле, торжественный въезд в Москву, проводы внутри города[137], въезд в Кремль, получение посольских даров и ответное одаривание, и, наконец, ритуал дарования пиршественных кушаний с царского стола. Регламент их был строго определенным, с некоторыми оговорками для дипломатов разных рангов.

Первая встреча посольского поезда проходила за городом, в поле; для этого царем высылались конные отряды из дворян и боярских детей[138]. Обыкновенно для этих целей выделялась одна или две сотни лошадей; число могло быть увеличено соответственно значению посольства за счет резервных трех тысяч голов «добрых береженых лошадей»[139] с царской конюшни, которые не имели определенного целевого назначения. Так, в 1575 г. посольство И. Кобенцеля и Д. фон Бухау к царю Ивану IV было встречено тремя тысячами всадников[140]. Однажды общее число участников конного встречного поезда достигло шестнадцати тысяч человек; об этом событии рассказывает немецкий путешественник и географ А. Олеарий[141]. По мнению современников, многотысячные парадные конные выезды «способствовали велелепию [московского] двора сообщением ему пышных обрядов византийского»[142].

Особые ритуалы разрабатывались для встречи лиц, чей приезд в Московию имел особое внешнеполитическое значение. И без того пышная церемония въезда чужеземцев в город, в общих чертах неизменная, в этом случае, согласно важности момента, могла быть дополнительно усилена эффектными деталями.

Так, особо высокоторжественным был ритуал встречи царской невесты Марины Мнишек. «Впереди ехала тысяча бояр, вооруженных луками и стрелами: они провожали Марину от самой границы; за ними следовали 200 Польских гусар, служивших воеводе Сендомирскому, в полном наряде, с белыми и красными значками на пиках; далее знатнейшие дворяне, также сын, зять и брат воеводы, все в богатых одеждах, на красивых конях турецких, коих сбруя была украшена золотом, серебром и драгоценными каменьями; воевода ехал, подле кареты своей дочери, на превосходном аргамаке, в багряно-парчовом кафтане, подбитом собольим мехом; шпоры и стремена были из литого золота с бирюзовыми накладками; невеста сидела в карете, обитой зеленою парчою; кучер был в зеленом кафтане шелковом; ее везли 8 белых Турецких коней, выкрашенных от копыт до половины тела красною краскою: сбруя была на них красная, бархатная, с серебряными вызолоченными застежками; за невестою в 4 каретах ехали ее женщины в богатых нарядах; а по сторонам шли 300 гайдуков, очень красиво одетых в голубые суконные платья с длинными белыми перьями на венгерках или шапках», — было отмечено в дневнике царской невесты[143].

Кроме того, в знак уважения ей была прислана карета, «запряженная десятью конями с черными пятнами („в яблоках“. — Б. Ш.), в богатой раззолоченной сбруе из красного бархата; каждого коня вел особенный конюх, колесница была вызолочена внутри и снаружи и обита червленою материей»[144]. По другим данным, карета была запряжена дюжиной белоснежных лошадей, и еще столько же верховых лошадей вели перед каретой в качестве заводных. Верховые лошади были убраны дорогими попонами, седла были покрыты шкурами рысей и леопардов, а оголовья и стремена позолочены[145]. Карета была украшена по бокам серебром и царскими гербами; каретных лошадей вели слуги, держа поводья в руках. Именно в этой карете Мнишек и въехала в Москву в мае 1606 г. Торжественность момента подчеркивалась продолжением встречи в черте города, когда, как вспоминает очевидец этого события голландский посланник И. Масса, «все князья, бояре, дьяки, дворяне и дети боярские, купцы и все прочие нарядились в самые богатые одежды и оставили всякую работу и торговлю, ибо надлежит встретить царицу. И всем, у кого были лошади, было велено выехать верхом в два часа утра, что и было все исполнено»[146].

С течением времени пышность парадных посольских встреч все возрастала, достигнув максимума в правление царя Алексея Михайловича, когда конные церемониальные выезды, по словам английского посланника Ч. Карлейля, «добавляли света к свету дня»[147]. Так, с конца первой трети XVII в. перед въездом в Москву выстраивались конные отряды регулярных войск. Особенно эффектным и запоминающимся был выезд конников жилецкой сотни, одетых в «одноцветные красные длинные одежды; они сидели все на белых лошадях; за плечами и над головами их были прикреплены красиво раскрашенные крылья; они держали длинные копья, к остриям коих были приделаны позолоченные изображения летящего дракона, которые вертелись по ветру»[148]. Об этом пишет английский поэт и политик Дж. Мильтон в своей «A Brief History of Moscovia»[149].

В процессии также участвовали конные латники, отряды тяжелой конницы, легкоконный отряд дворцовых великокняжеских телохранителей и конные дружины, состоящие из высшего дворянства и придворных[150]. Ближайшее окружение посланников составляли три сотни всадников-дворян, ведомые «встречником посольским» — знатным дворянином из приближенных царя[151]. Все здесь имело одну смысловую нагрузку — демонстрацию могущественности Московского государства — и статность коней, и изящество вооружения, и разноцветие одежд участников церемонии[152].

Первая встреча в глазах обеих сторон имела решающее значение. Представители иноземной культуры отмечали, что русские «очень остерегаются сходить с лошадей, пока не увидят, что и послы готовы сделать то же, тогда и слезают, если же случится, что послы, которые совсем не смотрят на эту чванливость, дотронутся ногами до земли прежде, чем слезут вожатые, эти подумают, что „наша-де взяла, добились мы больше почета“»[153], для чего они «все наблюдают свой почет и становятся справа, а все названные по именам в верющей грамоте едут между ними и посреди них»[154].

В этой системе особую роль играло спешивание с лошади, в результате чего действо довольно часто приобретало анекдотический оттенок. Как пишет В. О. Ключевский, «сошедшись, обе стороны прежде, чем начать объяснение, должны были сойти с лошадей или экипажей, о чем послу делалось внушение заранее; отговориться от этого нельзя было ни усталостью, ни болезнью, потому что — объясняли встречавшие — ни говорить, ни слушать, что говорят от имени государя, нельзя иначе, как стоя. При этом, оберегая честь своего государя, московский большой человек тщательно наблюдал, чтобы не сойти с лошади первым, от чего часто происходили важные недоразумения и споры с иностранным послом»[155].

По окончании речей обе стороны садились в свои экипажи или на лошадей; здесь ловкость московских и иноземных дипломатов была направлена на то, чтобы проделать это первыми. Чтобы преуспеть в этом, московиты не гнушались всевозможными уловками. Так, по словам Олеария, в 1634 г. при встрече турецкого посла ему нарочно подали разгоряченную лошадь, на которую невозможно было сесть[156].

Встречая иностранных гостей в поле, конные отряды провожали их до границ города, въезжая вместе в Москву и затем в Кремль. Многие очевидцы посольских встреч отмечают, что конный поезд встречников «горел, как жар, своим светлым убранством»[157], «серебром и золотом»[158]; это неудивительно, учитывая, что «вся сбруя <…> была золотая; стремена и разные украшения, слитые из чистого золота, весили 10 000 червонцев»[159]. Убранство царских коней впечатляло современников не только искусным исполнением, но и стоимостью. Так, коня в парадном уборе и одежду князя И. М. Глинского англичанин Дж. Горсей оценил в 100 тысяч марок стерлингов, а одно только церемониальное убранство лошади царя Федора Иоанновича, расшитое жемчугом и драгоценными камнями, — в три раза больше[160].

По пути следования посольский поезд шел через коридор, образованный отрядом из нескольких тысяч вооруженных стрельцов, стоявших по обе стороны дороги. Стрельцов для охраны всего маршрута иногда не доставало, и тогда «применялась известная хитрость: после того, как послы проезжали мимо, за спиной у них стрельцы боковыми улицами незаметно забегали вперед и снова строились в ряды. Неторопливо движущаяся процессия по нескольку раз проезжала вдоль одних и тех же людей»[161].

Место и время спешивания всадника с лошади по приезде во дворец определялось статусом и уровнем почета, который гость был готов оказать русскому царю. Как и в поле, «гонцы спешивались раньше, чем посланники и послы, а свита — раньше, чем члены посольства. Последним сходил с коня глава миссии. Одновременно с ним спешивался „болший“ пристав, а остальные приставы — вместе со свитскими дворянами»[162]. Место, определенное для спешивания, обыкновенно несколько отстояло от входа в царские палаты: подъехать верхом к крыльцу в русской культуре считалось бесчестьем. При этом расстояние, которое гость проходил пешком по двору, было прямо пропорционально оказанному этим действием почету[163].

Посольские проводы также были строго регламентированы: в русской средневековой придворной культуре церемония и ритуал являлись важнейшими средствами сакрализации царской власти, и красоте церемонии придавалось большое значение, в том числе и политическое. Уже сформированный в общих чертах церемониал царского конного выезда представляет собой зримую часть русской придворной культуры. Дорогие породистые кони и их драгоценное убранство как главные атрибуты этого церемониала служат выстраиванию иерархии власти и играют существенную роль в формировании образа могущественного властителя в глазах представителей иноземной культуры.

Обмен дарами, которыми сопровождались визиты иноземных гонцов, купцов и посланников, был важным инструментом средневековой дипломатии. Традицию дарения «поминков», т. е. подарков, иностранным гостям поддерживали не все страны, но в Московии этот обычай считался если не обязательным, то крайне желательным.

Принимать государевы дары отказывались лишь в исключительных случаях; поводом могли быть недовольство поведением второй стороны или «легкие» поминки (т. е. их малая стоимость). Так, в 1570 г. польский посол М. Талваш заявил, что отдарки Ивана IV, данные взамен подаренной лошади, малоценны: «Миколай запросил цену, что тот мерин не судит», — утверждали русские дипломаты[164]. Царь, разгневанный упреком в скупости, недостойной главы государства, приказал зарубить лошадь в присутствии посла.

Со временем принцип, по которому формировались отдарки, изменялся. Если в XVII в. соответствие стоимости посольских подношений и ответных даров строго выверялось[165], то для XVI в. общим правилом был принцип, согласно которому царские отдарки были щедрее посольских даров в три раза и более (известны случаи соотношения ценности даров и отдарков 1:30)[166].

Лошади, драгоценная конская сбруя и кареты были в числе самых ценных даров[167]. Так, в числе подарков, поднесенных Б. Годунову в 1600 г. главой посольства Великого княжества Литовского Л. Сапегой, были шесть гнедых и шесть итальянских половых (изжелта-белых) лошадей. Итальянские кони были убраны пунцовой бархатной сбруей, оправленной в серебро; они были запряжены в носилки, «сверху покрытые красным бархатом, а в средине обложенные парчою на меху в серебряной оправе»[168]. Гнедые лошади были турецкие, дунайские, испанские, цекельские и русские; все в красных бархатных уборах, отличавшихся богатством золотосеребряной и жемчужной отделки. Часть убранства была изготовлена по-гусарски, часть — по-казацки.

Его сыну, князю Федору Борисовичу, Л. Сапега назначил в дар восемь лошадей, среди которых были пять аргамаков гнедой, сивой и каштановой масти. Часть лошадей была подарена вместе с оружием и со сбруей: «с гусарским седлом, на нем узоры серебряные; и у седла — меч с серебряным эфесом» и «с бархатным красного цвета седлом, оправленным в серебро; стремена серебряные позолоченные; узда серебряная позолоченная, и такая же при ней цепь или повод»[169].

Богатыми дарами были пожалованы иностранные придворные доктора Годунова. По словам К. Буссова, «каждому было положено годовое жалованье 200 рублей и ежемесячные корма… Царь пожаловал каждому доктору пять хороших коней из своей конюшни, кроме того, каждый получил еще одного хорошего коня, чтобы летом каждое утро ездить верхом во дворец и в аптеку, одного коня особо для упряжки в сани зимой, затем двух лошадей для кареты жены, чтобы ездить ей на богослужение, затем одну рабочую лошадь — возить воду»[170]. Весьма щедро был одарен английский доктор Р. Стендиш (Стандиш): прибывший в Москву в 1557 г. для лечения семьи Ивана IV: он получил 10 рублей, коня и шубу на соболях, покрытую узорным бархатом)[171]. Ценность награды была соразмерна значимости награждаемых для московского двора[172].

Согласно традиции, дарами могли выступать не только лошади, в том числе и одетые в драгоценный убор, но и богатое конское убранство само по себе[173]. Так, дарами шаха Сефи царю Алексею Михайловичу при посольстве 1640–1643 гг. стала золотая оголовь, изготовленная в придворных мастерских Исфахана. Роскошное убранство было передано русскому царю в 1644 г. шахом Аббасом II. В 1656 г. дарами шведского посольства короля Карла X под предводительством Г. Бьелке стал парадный чепрак, расшитый золотом и унизанный жемчугом. Необычайно богатыми дарами, среди которых были лошади в ценном уборе и кареты, запомнилось московитам голландское посольство Кунрада фан Кленка 1676 г.[174]

Встречались случаи, когда кони дарились не только со всем убранством, но и с обслугой. Известно, что в 1603 г. князь Адам Вишневецкий подарил Лжедмитрию «запряженную карету, шесть верховых лошадей, со всем убором, седлами, палашами, пистолетами, со всеми находившимися при них людьми, и просил его величество принять сию безделку»[175].

Передача коней как даров специфических проходила особым образом. По обыкновению, о тех дарах, что было сложно поместить во внутренние дворцовые покои, только объявляли, называя содержание дара и имя дарителя, в то время как сами дары передавались на дворе. Из этого правила бывали и исключения. Об одном таком случае рассказывает глава Великого голландского посольства в 1675–1676 гг. Б. Койэтт: однажды главе посольства Конраду ван Кленку привели подаренную ему лошадь в столовую «через 18 крутых ступенек и опять по ним же назад»[176].

Церемония передачи дареных лошадей русскому царю начиналась на посольском дворе, где стрельцы принимали дары в очередности, указанной в списке. Далее процессия выстраивалась по порядку и шествовала в Кремль; здесь же ехали посольские кареты и верховые дворяне и офицеры от каждой из сторон, сопровождающие процедуру передачи. Коней в качестве подношения вели в начале шествия, перед посольской каретой или санями[177]; конское убранство могло украшаться символическими знаками, указывающими на их особое происхождение. Так, дарами Великого голландского посольства 1675–1676 гг. были 8 лошадей в попонах, на которых выткали гербы принца Оранского. «Таким образом подвигалось шествие, при постоянных звуках труб и литавр <…> Стрельцы… все время играли на своих флейтах и свирелях и били в барабаны. Весь путь был так битком набит народом, что даже на крышах домов и на галереях башен все было заполнено. Действительно, ведь и было на что посмотреть», — вспоминает Б. Койэтт[178]. По прибытии в Кремль лошади, в зависимости от породности, поступали в одну из царских конюшен.

Царские отдарки можно оценить на примере предназначавшихся для датского принца герцога Иоганна (жениха царевны Ксении, единственной дочери Б. Годунова), который посетил Москву в 1602 г.; их великолепие, согласно обычаю, соответствовало статусу церемонии.

Для встречи герцога в Нарве была отправлена великокняжеская свита, состоявшая из 2000 конников и 500 человек пехоты. Для путешествия герцогу была предоставлена коляска, которую постоянно сопровождали 500 конников. У Старицы герцога ожидали еще 4000 вооруженных конников в парадной одежде. Здесь его ждали богатые подарки, в том числе «от великого князя и царя всея Руси три прекрасные лошади. Между ними одна белая с черными, очень частыми пятнами, точно рысь. На каждой лошади серебряная сбруя, на русскую стать седло, обитое бархатом, серебром и золотом, и все это прекрасной работы»[179].

Поблизости от Москвы герцога встречали 1500 конников из числа московской придворной знати; как и прочие, они были одеты в самые лучшие кафтаны из золотой и серебряной парчи. Вызолоченное убранство их лошадей не уступало этим одеждам по своему богатству. Общее количество конных встречников, по подсчету посланников, достигало десяти тысяч[180].

Торжественное действо сопровождалось музыкой: били барабаны и литавры, которые при непосредственном въезде в город сменились на звон кремлевских колоколов. Здесь герцогу был подарен «от имени царя прекрасный, серый в яблоках конь, в серебряном, вызолоченном седле и в чепраке из золотой парчи; нашейник у коня был серебряный, позолоченный, также и уздечка, по русскому обычаю, двойная»[181]. Богато убранными конями были одарены и другие участники посольства, по их словам, и «большие и малые»[182]; на них они и въехали в Москву[183].

На другой день после приезда герцогу был прислан царский стол из 99 (по другим сведениям — из сотни) кушаний на блюдах из чистого золота и восемь разного рода напитков в ендовах[184]. Церемония торжественной передачи послам кушаний с царского стола также происходила торжественным порядком, причем А. Олеарий в 1634 г. отмечал, что в раннее время иноземные послы обедали у царя, теперь же еда присылается гостям на подворье[185]. Соответственно сказанному, церемония торжественной передачи послам кушаний с царского стола встречалась в XVII в. чаще, чем прежде.

Царский стол, если он посылался единой подачей, включал в себя колоссальное количество еды и питья, столовых приборов и принадлежностей. «Когда великий князь праздновал день своего рождения, — вспоминает Георг Тектандер, посланник Священной Римской империи, — нам, как и раньше, прислали из дворца 200 человек, которые несли каждый по блюду с разными рыбами, ибо это был постный день у московитов. Впереди же всего несли голые хлебы — каждый хлеб по два человека. Сперва поднесли один господину Послу, а потом и остальным, по старшинству чина, с теми же словами… что Великий Князь, дескать, нас ими жалует»[186]. Иностранцы, побывавшие при русском дворе, отмечали, что получать кушанья, отведанные царем, считалось высшей честью, на которую только могли рассчитывать посланники[187]. Центром внимания и в этой церемонии был всадник в богатом уборе — распорядитель, призванный объявить послам царскую милость[188].

Таким образом, диада «конь — всадник» в русской позднесредневековой культуре, когда славянские верования еще сохранялись, а животные наделялись мифо-ритуальными функциями, находится прежде всего в пространстве взаимосвязанных мифологической и царской парадигм. Универсальный героизированный образ всадника, помещенный в пространство царской власти, трансформируется в образ царя-всадника, сохраняя все базовые характеристики, изначально присущие образу. Будучи помещенным в пространство московского обычая, конь наделяется особой ролью бинарного характера. Эта дихотомичность рассматривалась современниками как важный аспект русской культуры.

Убранство коня — одного из наиболее мифологизированных животных в русской культуре, активно формирующих сакральное пространство, — исторически имело глубоко символическую основу. Особое место в этой системе принадлежит коню царскому, парадное убранство которого составляло фон для восприятия образа государя[189].

Главными по смыслу были покровцы для покрывания седел заводных лошадей, идущих перед царской каретой[190]. Покровцы лошадей, находившихся под царственными всадниками, несли перед ними или за ними[191]. Одним из самых ценных покровцов в царской Конюшенной казне считался «покровец с царствы» начала второй четверти XVII в.[192], вышитый по лазоревому атласу «пряденым золотом, серебром и разноцветными шелками; в середине на красном фоне вышит герб Московского государства — двуглавый орел с Георгием Победоносцем на коне в центре; конь вынизан мелким жемчугом. В кайме покровца — десять кругов из белого атласа с вышитыми золотом, серебром, разноцветными шелками и жемчугом гербами областей Московского государства: Казанской, Сибирской, Новгородской, Тверской, Рязанской, Болгарской, Пермской, Вятской и Нижегородской; круги обведены рельефно вышитыми золотом и серебром обводками с жемчужным низаньем; жемчуг обильно украшает все шитье покровца. По краю — серебряная бахрома, подкладка — желтой камки»[193]. В описи Бутурлина (описи Конюшенной казны, составленной стольником Ф. Бутурлиным в 1706–1707 гг.) этот покровец указан первым среди всех царских покровцов.

Как покровец был декоративным дополнением седла, так и расшитый рельефными золотными узорами конский плат был частью убранства русского арчака. При седловке седла и платы подбирались по принципу внешнего сходства, в том числе сходства орнаментации. Платы расшивались по бархату, по сукну, атласу[194] и по алтабасу: так, в царской казне имелся «плат алтабас серебрян; по нем травы шиты золотом волоченым, в травках вшит бархат червчат, да зелен; круживо плетеное с городы, золото с серебром»[195]. В подобной трудоемкой, но эффектной технике украшались и другие парадные конские вещи, такие как седла, попоны и чепраки.

Золотосеребряное шитье дополнялось металлическим кружевом и жемчужными работами (низаньем и саженьем): эти техники были важнейшими для декорирования светских и культово-ритуальных предметов. На протяжении столетий именно жемчуг выступал основным украшением предметов царского наряда и обихода. Золотосеребряное кружево с включением жемчуга украшало церемониальные вещи (например, завесы к тронам царей Петра и Ивана[196]), религиозные облачения, свадебные платы (ширинки) и парадное конское убранство (конские попоны, чалдары[197] и чепраки). Текстиль, украшенный жемчугом, традиционно служил наиболее эффектным дополнением золота; в русской культуре он ассоциировался с вещественным выражением высокого статуса.

До настоящего времени сохранилось не так много образцов русской жемчужной работы. Лучшие экземпляры в большинстве своем выполнены в Царицыной мастерской палате и других мастерских Московского Кремля (для сложных работ в технике низания привлекались мастера Серебряной палаты). В основном это вещи, издавна хранившиеся в составе царской казны и патриаршей ризницы[198]. Большинство из них датируется второй половиной XVII в.: этот период стал временем расцвета русских работ с жемчугом; от прочих их отличает композиционное совершенство, сложность техники и разнообразие применяемых материалов.

Одним из таких шедевров является жемчужный чепрак, изготовленный в Царицыной мастерской палате во второй половине XVII в. Это подседельный покров из червчатого бархата, закрывающий спину, бока, бедра и частично голени царской лошади[199]. Он «бархатный, червчатый, низанный жемчугом, угловатым и круглым, в виде развода из цветов, с коймою и с обводкою вокруг узора из волоченого золота, в виде веревочки; у цветов в срединах, равно и по некоторым лепесткам вставки золотые, чеканные с припаянными гнездами, в которых посажены изумруды и красные яхонтики; с трех сторон чепрака, вместо бахромы, пришиты к золотой тесемочке так называемые ряски или ниточки жемчужные длиною примерно около полутора вершка с закрепами в виде русских пуговок из серебряной позолоченной проволоки. Подкладка под чепраком зеленая канвовая. На чепраке вставок в виде цветков сорок две. На середине репей, в котором посажен красный яхонт, граненый россыпью и кругом его на шести листках посажены через один три лалика и три изумрудца. Во всем же чепраке: яхонтов — 75, изумрудов — 65, жемчуга — 130 золотников»[200]. Декоративным оформлением служит сетка из золотого шнурка с включением жемчуга. По манере исполнения она схожа с декором, который в XVII столетии носил название «гривы»: с «гривой конской», т. е. с «плетеной из пряденого золота или серебра сеткой, которою покрывали гриву лошади для украшения»[201], и с «гривой одеяльной»[202].

Частью удивительного по красоте конского убранства были «персидские ковры, для лошадей, удивительно вытканные серебром и золотом»[203]; каждый из которых несли два человека, а также тигровые и леопардовые покровы, серебряные удила, повода из золотного шелка и красный штофный чепрак, украшенный финифтью и кованым золотом. Драгоценный ковер исполнял роль попоны для коня митрополита и в «шествии на осляти»[204], символизировавшем Вход Господень в Иерусалим. Шествие было «особой церемонией: митрополит садится на коня, покрытого ковром, которого за повод ведет князь, и если не он, то его сын или самый знатный боярин, — вспоминал итальянец-иезуит П. Кампани. — В… сопровождении толпы народа они торжественно продвигаются к церкви, где совершается богослужение»[205].

«Наметные барсы» — парадные конские попоны из шкур экзотических зверей, сделанные на красном текстиле, задействовались в самом роскошном убранстве, где они выступали заменой привычным текстильным покровам[206]. Выглядели они эффектно: «послам [шлезвиг-голштинского герцога Фридриха III] для въезда были подведены две большие белые лошади, покрытые вышитыми немецкими седлами и украшенные разными уборами… За лошадьми шли русские слуги и несли попоны, сделанные из барсовых шкур, парчи и красного сукна»[207]. Отмечает дюжину лошадей «в богатых чепраках и седлах, под дорогими покрывалами из мехов рысьих и барсовых» и свидетель торжественного въезда в Москву конного поезда Марины Мнишек[208].

Также на седла накидывались шкуры рысей и леопардов, не сшитые в попоны[209]. «Для нашего въезда царь прислал нам 200 экипажей, запряженных каждый в одну лошадь, очень рослую, — писал персидский дипломат Орудж-бек, — кучера, экипажи и лошади были покрыты львиными и тигровыми шкурами, отчасти для большей пышности, отчасти для защиты от холода»[210]. В описях царской казны такие покровы упоминаются как «барсы, бабры и ирбасы»[211]. Стоит добавить, что в «Расходных книгах товарам и вещам для царского обихода» также фигурирует «покровец попугайной желт», небольшой коврик, сшитый из шкурок полутысячи попугаев[212].

В церемониях с участием царских лошадей вышеописанные вещи были представлены с большей или меньшей полнотой, разной для верховой и упряжной лошади. Особой роскошью отличалось убранство «выводных» лошадей, сотенные ряды которых вели слуги, предваряя появление царской лошади или царской кареты. Так, в 1600 г. торжественно доставляли в Троице-Сергиев монастырь полиелейный колокол и драгоценную ризу на икону. «Сначала, в течение всего утра, выходили из города различные конные отряды и размещались для встречи царя при его выезде из городских ворот. Около полудня царь отправил вперед свою гвардию, которая была вся конная, числом в 500 человек… За гвардией двадцать человек вели двадцать прекрасных коней с двадцатью очень богатыми и искусно отделанными седлами, и еще десять для царского сына и наследника… За ними вели, таким же образом, двадцать прекрасных белых лошадей для царицыных карет; на этих лошадях были только красивые попоны, а на голове узда из красного бархата», — вспоминал англичанин В. Парри[213].

Следом за каретными лошадьми шествовали монахи и горожане, а «позади них вели царского коня <…> а также коня царевича; седло и прочая сбруя царского коня были в изобилии осыпаны драгоценными, прекраснейшими каменьями»[214]. Далее следовали церковные иерархи, царь, ведший за руку сына, и царица в сопровождении придворных дам. Позади ехали три роскошные огромные кареты, запряженные, соответственно, десятью, восемью и шестью прекрасными лошадьми. За ними шли придворные, и уже затем везли ризу и колокол, сопровождение которых составляло в общей сложности 4000 человек. Убранство коней, роскошь карет и парадных одежд участников процессии поражали воображение очевидцев.

Наиболее многочисленной группой среди всего парадного убранства царской лошади являются гербовые седла XVII в., включая «седло детское, луки и извести окованы золоченым, расчеканенным травами серебром; на передней луке вычеканены лев и единорог, на задней — двуглавый под короною орел»[215]. Эти предметы изготавливались для церемониальных нужд двора — не только царской семьи, но ее телохранителей, военачальников и «сотенных людей» Государева полка[216]. Гербовым декором седел и арчаков были следующие сюжеты: «на задней луке двуглавый орел»; «на задней луке двуглавый под короною орел»; «на задней луке двуглавый орел, лев и единорог»; «на задней луке двуглавый под короною орел, между львом и единорогом»; «на передней луке в травах лев и гриф, на задней двуглавый, под тремя коронами, орел»; «луки и извести с… меж трав львом, единорогом и соколами»; «на задней луке и известях всадник, поражающий дракона, соколы в травах, единорог и лев»; «на задней луке двуглавый под тремя коронами орел, на передней единорог и Самсон, раздирающий пасть льва»; и особенный по богатству содержания «меж трав на передней и задней луках двуглавые орлы; на передней орел под короною со скипетром и державою; по сторонам орла: единорог, лев и крылатые грифы; ближе к известям, вооруженные саблями и копьями, всадники и пешие стрелки»[217].

Изображение герба на оправе обоих лук седла наиболее характерно для второй половины XVII в.[218] Самое раннее седло, украшенное текстилем с гербовым сюжетом, выполнено в Царицыной мастерской палате в годы правления Ивана IV; покрытое вишневым бархатом с вышитыми пряденым золотом и серебром двуглавыми орлами, травами и «инорогами», возможно, оно принадлежало лично царю[219].

Другие элементы седельного сбора украшались аналогично. Царские стремена имели гравировку в виде двуглавого орла, которая располагалась в центре круглого подножия[220]. Сохранились легкие дугообразные стремена из золоченого серебра, выполненные в мастерских московского Кремля для царя Алексея Михайловича: они имеют резное изображение двуглавого орла в картуше[221], расположенное традиционно, в центре круглого подножия.

В седельный сбор входили пистолетные ольстры[222], оформление которых в парадном убранстве было очень эффектным: «бархатные, шитые травами, золотой канителью, и блестками, с двумя жемчужными двуглавыми орлами на отворотах, украшенными местами изумрудами и красными яхонтами… У орлов: головы, шеи, туловища, и часть крыльев из мелкого жемчуга; вместо глаз две яхонтовые искры, а на срединах туловищ, где обыкновенно бывает Московский герб, по одному треугольному изумруду, в золотых гнездах. В коронах над орлами двадцать четыре яхонта. Три короны, крышки над патронами, обнизь вокруг бархата, подле герба, равно каймы по краю отворотов и средины в шестидесяти четырех травах вышитых на самых ольстрах, низаны по местам одинаковым с орлами жемчугом, местами с обводкой золотым трунцалом и канителью»[223].

Гербовыми изображениями украшались и прочие детали конского убранства. Под седло подкладывали покровы различных типов — чалдар, чепрак, попону — которые в парадном варианте также имели символический декор[224]. Сверху седло покрывалось роскошными, пышно декорированными наметами, покровцами и платами. Обыкновенно все части седельно-сбруйного комплекта представляли комплекс, выдержанный в едином художественном стиле. В едином стиле выдерживалось убранство не только верховых, но и упряжных лошадей, участвующих в парадных церемониях. Так, в число деталей убранства, украшенного гербовыми сюжетами, входили и шорные кровли (часть упряжи на цуг)[225].

Одними из наиболее необычных и эффектных украшений царской лошади были цепи (чепи) «из серебра, или вызолоченные, [которые] разделялись на поводные и гремячие; первые были из колец, и висели от удил до передней седельной луки, в виде поводьев, а вторые из нескольких, скрепленных между собою, дутых погремушек, прицеплялись у той же луки и висели иногда ниже живота лошади»[226]. Цепи входили в число символов царской власти, являясь главной деталью так называемого Большого конского наряда[227]. Современники отмечают, что эта деталь очень украшала лошадей, производя много «странного шума и сильного звона»[228].

Очевидцы вспоминали, как, по случаю пасхальных торжеств, «царь сидел на большом красивом сером коне, увешанном большими цепями из тяжелых золотых или позолоченных серебряных звеньев. Между звеньями кое-где висели прикованные к ним образы орла и святого Георгия»[229]. Символическим декором цепей были львы, одноглавые орлы с распущенными крыльями, двуглавые орлы и двуглавые орлы «у коих крылья распущены, а в когтях каждого по скипетру и державе», расположенные на восьмиугольных золоченых прорезных звездах[230].

Ноги коней также богато украшались: наколенками и подковами «тоже производившими звук от привешенных к ним серебряных цепочек»[231], и особыми украшениями у копыт под названием «остроги, в виде шпор, с бубенцами»[232]. Размещались гербовые символы и на оголови, в том числе на решмах и на «плащах» из набора наузольников[233].

Сюжеты декора имели вполне конкретно понимаемую современниками символическую основу. Традиционными для украшения парадного убранства царской лошади были не только изображения ездеца, но и фигуры четырех гербовых животных — грифона, орла, единорога и льва. Система государственной символики с их участием оформляется с 3 февраля 1561 г., когда «царь и великий князь печать старую меньшую… переменил, а учинил печать новую складную: орел двоеглавной, а середи его человек на коне, а на другой стороне орел же двоеглавной, а середи его инърог»[234]. Реформа царской печати и государственной символики была напрямую связана с новым царским статусом Московского государя. С принятием Иваном IV царского титула, вероятно, следует связывать появление на голове ездеца короны[235].

Единорог вошел в систему российских государственных символов с февраля 1561 г.; в течение следующего столетия он периодически из нее выходил и вновь возвращался. Семантика ездеца и единорога в этот период была равнозначна. Часто единорог изображался в паре со львом; сочетание имеет древние корни, но в русской геральдике эта парная эмблема получает наибольшее распространение со времен правления первых Романовых[236]. В конском церемониальном убранстве чаще всего встречались две композиции: первая — из противостоящих льва и единорога, а другая — из таких же фигур, расположенных по сторонам от орла. Чеканными накладками с одиночными изображениями львов были украшены бархатные тебеньки седла царя Михаила Федоровича. Это седло, входившее в полный наряд царской лошади, было выполнено в 1637–1638 гг. в мастерских Московского Кремля теми же мастерами, которые чуть ранее изготовили царские регалии: венец, державу, скипетр и саадак[237].

Четвертым символом был грифон, или, как его называли на Руси, гриф. Его изображения также служили для обозначения наиболее статусных вещей. Так, в царской Конюшенной казне имелся «покровец изорбатной золотной; по нем травы разных шолков. В средине четыре грифа, кругом бахрома золотная. Подложен тафтою зеленою»[238]. Особое значение покровца подчеркивается материалом, выбранным для его изготовления. Это изорбаф (изорбат, зарбаф) — золотный иранский шелк, одна из наиболее статусных тканей, чье название в буквальном переводе означало «золотая ткань»[239].

Эти четыре фигуры (грифон, единорог, орел, лев) в сочетании с ездецом следует рассматривать в качестве единой российской государственной символической системы[240], чья аллегорическая образность превращала узкоприкладное[241] в ритуально значимое.

Очевидно, что парадное конское убранство, искусно выполненное из драгоценных материалов, какими были золото, золотные ткани, драгоценные камни и жемчуг, представляло не только часть художественно-эстетической и материальной культуры, характеризующей уровень развития общества. Отмеченное государственной символикой, парадное убранство царской лошади приобретало особый статус. Со временем изменяясь в деталях, такое убранство неизменно составляло фон, подчеркивающий значение фигуры правителя. Великолепие церемонии усиливало величие царского образа, а символические сюжеты церемониального убранства, насыщенные гербовыми и геральдическими фигурами, наполняли его новым смыслом.

Одежда — один из самых ярких элементов в системе вещных атрибутов царской власти, сложившейся в русской средневековой культуре[313]. «В отношении выбора нарядов цари не были равнодушны к той мысли, чтобы показаться народу в царственном достоинстве, богато и красиво, а красота, по тогдашним понятиям, заключалась в цветности платья, в блеске серебра и золота, жемчуга, дорогих камней, — отмечал И. Е. Забелин, — поэтому при выходах и выездах за город, т. е. за Земляной вал или дальше, государь всегда одевался в так называемое ездовое платье, самое богатое после наряда Большой Казны или собственно царского наряда»[314]. Именно одежды для царских выездов (ездовые одежды) являли собой наиболее презентабельные формы мужского костюма[315].

Понимание важности и признание особого статуса всадника произошло в середине XVI в.[316], когда пеший царский выход уступил место конному выезду. В XVII в. преимущество царского верхового выезда перед пешим шествием закрепилось. Торжественные конные процессии стали одними из самых грандиозных зрелищ этого времени. «Мы ждали увидеть что-нибудь необыкновенное, и не обманулись», — сообщал А. Лизек, очевидец царского Троицкого поезда 1675 г.[317]

Итак, наиболее эффектный и выразительный образ сильного мира сего представлялся конным, а подходящий костюм помогал завершить этот образ. Перечень мужских ездовых одежд XVI–XVII вв. довольно обширный. Они различались по множеству признаков: назначению, покрою, типу материи, количеству декора. Современники разделяли одежду на исподнюю, среднюю и верхнюю, летнюю и зимнюю, теплую и холодную, светлую и черную и т. д.

Царские ездовые одежды состояли из нарядов, т. е. комплектов, или костюмных комплексов. Одежды, входившие в «наряд», составляли полный костюм; судя по имеющимся описям, русские цари располагали сотнями комплектов одежды. Кроме того, царский гардероб содержал «занаряды», под которыми, вероятно, понимались отдельные некомплектные вещи.

Далее одежды разделялись сообразно сезону и колориту; так, в Описях царской казны указываются «государевы летние ездовые занаряды» и «государевы зимние ездовые занаряды», а среди них выделяются «занаряды светлые» и «занаряды черные». Последние также носили название «смирные» и «панахидные», поскольку предназначались, соответственно, для ношения во время длительного траура и панихид (поминок). Многообразие «черных» ездовых одежд соответствовало многообразию одежд «светлых»[318].

Основу царского ездового костюмного комплекса на начало XVI столетия составляли терлик и тегиляй; оба представляли вариации кафтана[319].

Терлик известен с XV в., когда он встречается в документах дважды. Первое упоминание мы встречаем в Никоновской летописи под 1412 г., когда князь В. М. Кашинский «преже всех погна на кони в одном терлике»[320]. В это время терлик представляет собой узкий длинный кафтан, еще не имеющий самостоятельного значения, на что и указывает летописное свидетельство. Второй раз он появляется в духовной грамоте князя верейского и белозерского Михаила Андреевича, составленной около 1486 г. Согласно грамоте, зятю князя, О. А. Дорогобужскому, отошло весьма ценное имущество: икона и цепь из золота, аксамитная и соболья шубы и прочее; в числе богатого наследства был и терлик «камка голуба с пугвицами»[321].

Как и другие верховые одежды этого времени, терлик попал в Московию с Востока, где этим словом обозначали халат, верхнюю одежду, или одежду с короткими рукавами, открытую спереди[322]. Терлик XVI в., как и ранее, узкий и длинный, доходящий до стопы. В последний раз одежды такого типа мы видим на рындах, сопровождающих участников обручения Дмитрия Самозванца с Мариной Мнишек в 1606 г.[323]

Позднее, в первый же год правления царя Михаила Федоровича, когда на должность государевой стражи заступили юные боярские дети, терлик стал намного короче. В августе 1613 г. были закуплены материалы для изготовления одежд по новой моде: «Шапки песцовые белые, камка белая на кафтаны, серебро волоченое на нашивки к кафтанам и на завязки и кисти к завязкам к ферезям, белая мешина на сапоги, горностайная опушка на терлики, кошачьи исподы под песцовые шапки, 4 меха заячьи под кафтаны, камка белая немецкая на терлики, шелк белый на завязки к рындиным ферезям»[324]. В итоге «платье рындово» представляло собой следующий комплекс (из расчета на четверых[325], по Описи царской казны 1640 г.):

1) терлики: «4 терлика камчаты белыя, камка индейская… исподы черева песцовы белыя, опушка кругом и ожерелья горностайные, на терлике по пяти гнезд, нашивки с кистми серебро с белым шолком»; «4 терлика отлас гвоздичной, подкладки киндячные, опушка поверх отласу около ожерелья собольи, нашивка по пяти гнезд шолк вишнев, а на иных гвоздичен»; «4 терлика на зайцах комчатые белые», последние упомянуты дважды;

2) кушаки: «4 кушака кизылбашских полосы золоты с шелки розных цветов, 4 кушака кизылбашских полушолковых полосатых, 4 кушака тафтяных вишневых, четыре кушака тафтяных гвоздичных»;

3) шапки: «4 шапки рысьих, 4 шапки песцовых белых»;

4) сапоги: «трои сапоги сафьянные чорные», «четверы сапоги лазоревые сафьянные» и «десетеры сапоги сафьянные белые», последние упомянуты дважды;

5) шубы: «4 шубы горностаиныя под камкою под белою под куфтерем, опушены горностаими ж. У шубы по осии завязок с кистми серебро з белым шолком»; «4 шубы на горностаех»; «4 шубы пупики сабольи под черным отласом, около по краем и на рукавах опушка соболья ж, у шубы по осми завязок шолк черн с кистьми»; «4 верха отласных гвоздичной цвет а шиты были по государеву указу на рындовы шубы»[326].

Терлик XVII в., кроме несколько большего объема и новой длины, приобрел и иной покрой: он стал отрезным в талии, со сборами на юбке и с рукавами особого узнаваемого силуэта — баллонообразными у оката с сужением к кисти. «Платье рындово» на основе терлика обзавелось еще и особым нагрудником-клапаном. Такое платье дополнялось опушкой из белого горностая по полам и по подолу. «Холодные» летние рындовы терлики, атласные на киндячной подкладке, тоже окаймлялись горностаем[327].

В качестве царского наряда в это время терлик выходит из моды, переместившись в область придворной униформы. Терлики и одежды на основе терлика носили не только царские телохранители, но и другие государевы слуги — сокольничьи, ухабничьи, возничьи, а также царская «конная гвардия» — жильцы. Все те, чьим служилым платьем были терлики и одежды на основе терлика — белые, гвоздичные, вишневые, малиновые, — объединялись в понятие «терлишники»[328]; это были люди знатных родов. Так, чашник и князь А. В. Лобанов-Ростовский, один из тех, кто подписал грамоту об избрании Романовых в 1613 г., получил щедрые царские подарки, в том числе «бархатный терлик на соболях, с нашивкой из пряденого золота»[329].

До наших дней сохранились пять кафтанов типа терлика, одинаковых по покрою, ткани и отделке. В описи Оружейной палаты они названы сокольничьими[330]. Известны (только по письменным источникам) и другие серии одинаковых терликов. Пятнадцать терликов «с ожерельи сабольими, полы и зады подложены по пояс, рукова и окола все опушены сабольми ж… деланы к государьской радости»[331] фигурируют в Описи царской казны 1640 г. Они, вероятно, принадлежали царским возничьим или ухабничьим, так как перечисляются в одном ряду с конским убранством. Эта нарядная одежда может рассматриваться как первая униформа дворцового персонала[332]: несомненно, пышно одетая свита способствовала торжественности выезда, а вышитая золотом на одежде государственная символика обозначала принадлежность ее носителей к царской власти.

Известно, что эффект, произведенный царским сопровождением, напрямую связывали с численностью этого сопровождения, вследствие чего «теснота людская»[333] вокруг царской персоны со временем только увеличивалась в размерах. В 1549 г., при походе на Казань, личную свиту царя составляли 49 человек[334]; в 1563 г. «за государем ездити» и «быти всегды… при государе безотступно»[335] было назначено 53 человека, а в том же году при походе на Полоцк — 92 человека[336]. Однако есть неофициальные свидетельства о сопровождении Ивана IV в 1564 г. свитой в 800 человек. Из них в униформу — горлатные шапки из белого бархата с жемчугом и серебром, опушенные большим рысьим мехом, одежды из серебристой ткани, с большими серебряными пуговицами, подбитые горностаями, и белые сапоги с подковами — были одеты четверо ближайших к царю телохранителей[337]. Создание в последующие годы «конной гвардии» опричников позволило увеличить эту цифру сначала до тысячи, а потом и до 6 тысяч человек, что ясно выражало стремление придать максимально возможный блеск и значение не только монарху, но и пространству вокруг него.

Английский посланник приор Джерио рассказал о выезде Ивана IV, свидетелем которого ему довелось побывать. Процессия состояла из трех тысяч стрельцов («trè mila Archibugieri»), за которыми ехал шут верхом на быке и следом еще один в золотых одеждах («poi seguitava il Suo buffone a cavallo à un bove, et un altro vestito di oro»), после которых следовал сам государь; выезд завершался группой из чуть менее чем четырех тысяч верховых опричников («circa guattro mila cavalla»)[338].

О ездовой одежде шутов этого царского поезда, как и других выездов XVI в., ничего не известно. Имеются свидетельства более поздние. Согласно Расходным кроильным книгам платью и церковным облачениям за 1621–1622 гг., «карле Ваське Григорьеву скроен кафтан ездной в сукне в аглинском в зеленом (по Расходной книге товарам № 207 — в червчатом сукне)… Да нашивка… шолк зелен с полузолотьем… да на подпушку… киндяку зеленого»[339]. Одежды для этой категории «государевых слуг» изготавливались из простой материи и декорировались по тому же принципу «полузолотьем», то есть мишурой, «муширной» отделкой из золоченой меди[340].

Что касается бытования в этой среде специальных верховых одежд, то, судя по имеющимся материалам[341], «ездной» или «проезжий»[342] кафтан для карлика был изготовлен только единожды. Кроме того, в Расходных книгах упоминаются «немецкие кафтаны на карл»[343]; учитывая, что ездовые вещи изредка назывались немецкими[344], можно причислить и их к этой категории.

Поскольку известного образца ездового кафтана такого типа, судя по всему, не было выработано, можно предположить, что «кафтан ездной» Григорьева представлял собой терлик, конструктивно приближенный к полноразмерным одеждам, что позволяло визуально обозначить право шута на присутствие в царской кавалькаде. Эта версия косвенно подтверждается документальными свидетельствами об изготовлении царским карлам единообразных одежд[345]. Кроме того, известно, что в 1680 г. придворные шуты участвовали в Троицком походе наравне с прочими всадниками. Они ехали в бархатных кафтанах, среди четырех сотен конных стрельцов в алых кафтанах с золотыми и серебряными нашивками, и двадцати человек Конюшенного приказа; последние следовали около государя в объяринных золотных и серебряных и объяринных гладких терликах[346].

Интересно, что свита, одетая в терлики, согласно придворной моде, сопровождала и лиц, не имеющих царского сана. «Два терлика людцких, сукно коришневое, на собольих лапах, переды опушены огонками, по вороту по шти гнезд нашивки золотной длинной, пугвицы обшивныя, а в рукавах испод белей черевей, поношены» и «два ж терлика, ветхи, сукно красное, на лисьих лапах, по вороту на одном 14 гнезд, нашивки золото с серебром, длинной, пугвицы обшиты; а на другом терлике 12 гнезд, по передам опушен огонками, на прорезах у обоих нашивки такие ж по гнезду» отмечены в описи имущества князей Голицыных[347]. В «пожитках» конюшего и ближнего боярина Б. Ф. Годунова, согласно описи 1588 г., отмечены три «людских» терлика: один из бархата и два из сукна[348].

Возвращаясь к конструктивным особенностям терлика, выделим среди одежд XVI в. «терлик безрукав»[349], сходный назначением с европейским камзолом. У такого терлика, так же как и у камзола, могли подшиваться временные рукава, в том числе и из другой материи[350]. Один такой «терлик без рукав с спорка Царевичевской Иванова, камка кизылбашская на голуби розные шолки мужики и птицы» принадлежал Ивану IV[351].

В это же время встречаются упоминания о терликах, простеганных полностью или частично. Так, «терлик отласен багров плечи стеганы» и «терлик камка зелена стеган» упоминаются в духовной Г. Д. Русинова (1521–1522). «Терлик хандрячен стеган» упоминается в числе воинского снаряжения в духовной З. Ф. Катунина (1519)[352], а «терлик хандрячен стеган в частую стеж» стал частью богатого вклада И. М. Вороного в Троице-Сергиев монастырь (1541). «Терлик камка голуба, стеган» числится в составе вклада в этот же монастырь, сделанного князем Дмитрием Пронским (1517); и здесь терлик соседствует с другими ценными вещами, например с дымчатой атласной шубой на соболях[353]. Ногайские мурзы включили «терлик стеган»[354] в список запросных поминков, которые им следовало получить от московского государя (1534); здесь стеганый терлик однозначно рассматривается как статусная одежда и противопоставляется прежним «мельким» подаркам.

Область бытования терлика была широка, о чем свидетельствует значительный разброс тканей, из которых он выполнялся. В царском гардеробе, согласно описи 1640 г., был замечен «терлик олтабасной»[355]. В то же время были известны более чем демократичные «терлик крашенин» и «терлик безинен» (бязинен)[356]. Последние, судя по упомянутым выше духовным Русинова и Катунина, были частью воинского снаряжения. Особенно выразителен текст последней: «Дал есми сыну своему Степану… терлик хандрячен стеган да пансырь… Да сыну своему Петру… терлик тафта голуба, да шолом и наручи с ымянем…»[357] Знали военные терлики и при дворе: в Описи царской казны от 1640 г. числились «терлики походные»[358].

Терлик также использовался в качестве свадебной одежды жениха и его окружения; они выполнялись из цветных и золотных материй[359]. В ярких терликах, подбитых соболями, шествовали перед невестой стольники в роли свечников, коровайников и фонарников на свадьбах царей Михаила Федоровича в 1626 г. и Алексея Михайловича в 1648 г., когда «и за столы сажалися в терликах»[360]. Терлик был своеобразной униформой для посольских приемов, когда «бояре… сидели в саженых шубах… стояли княжата и дети боярские в терликах в саженых, а иные в кожусех и в шубах»[361].

В последний раз в Московии терлики встречаются в марте 1692 г.: так были одеты 60 жильцов, несших караул на Красном крыльце и в Грановитых сенях при приеме персидского посла[362].

Другая мужская ездовая одежда, тегиляй, отличался от прочих форм мужской одежды множеством пуговиц[363]: известны варианты, рассчитанные на 46, 48, 56 и 68 штук[364]. Наиболее роскошные из известных нам тегиляев принадлежали Ивану IV: «тегиляй бархат венедицкой шелк червчат да зелен с золотом и с петлями, на нем 46 пуговиц золоты сенчаты резаны на проем с жемчуги», «тегиляй бархат венедитцкой лазорев листки золоты, на нем 48 пуговиц золоты чешуйчаты с чернью», «тегиляй бархат венедитцкой ценинен с золотом и с петлями, на нем 56 пуговиц золоты продолговаты сенчаты с жемчуги» и «тегиляй бархат венедитцкой на бели чубар с розными шолки, а на нем 68 пугвиц золоты, травки резаны с чернью»[365].

«Венедицкий», т. е. венецианский бархат, из которого были сделаны царские тегиляи, считался самой респектабельной материей из всех известных; благодаря своему исключительному качеству и высоким художественным достоинствам, он был хорошо известен монархам и нобилям Европы, России и Востока. Отличительной особенностью венецианских (и в целом итальянских) золотных бархатов нужно назвать исключительное качество тончайших нитей золота и продуманные композиционные построения авторства художников Пизанелло, Беллини, Боттичелли и др.[366] Орнаментом выступали геральдические изображения — орлы, грифоны, короны, выполненные необыкновенно крупно[367].

Колористическое решение тканей было скупым: узор выполнялся в одну-две краски, но обильно подчеркивался металлическими нитями. Декоративность тканей не связывалась с полихромностью по причине специфического качества местных красителей и дороговизны, а иногда и недоступности, красителей привозных. Недостаток красок возмещался сложной и богатой фактурой ткани и неизвестной другим школам ткачества «добротой» работы. Эти особенности итальянского текстиля — благородство цвета, торжественность крупного рисунка — как нельзя лучше отвечали требованиям московского придворного церемониала.

Первое упоминание о тегиляе относится к 1489 г.[368] Известно, что эта одежда имела монгольское происхождение; она попала в Московию от тюркских огузов через посредничество крымчаков и ногайцев[369]. Пик моды на тегиляи, судя по количеству упоминаний в письменных источниках, пришелся на 1550–1570‐е гг., после чего их популярность затухает; в последний раз тегиляи упоминаются в 1598 г.[370] как парадная одежда.

В таком качестве тегиляи характеризуют прежде всего статусное потребление. Так, в ездовом гардеробе Ивана IV, который, по словам современников, «одевался богато, выше всякой меры»[371] и по «Описи домашнему имуществу…», где сведены данные за 1582–1584 гг., имелось не менее четырех тегиляев из роскошного венецианского бархата. У царевича Ивана Ивановича было не менее девяти тегиляев[372], в том числе и с горностаевой отделкой[373]. «Тегиляишко камчато желто да тегиляишко камчато сине» фигурируют в качестве вклада царя Федора Ивановича в Симонов монастырь в ноябре 1586 г.[374]

Камчатые ткани (камка) для пошива тегиляев были известны самой разнообразной выработки и различного происхождения. При московском дворе встречалась иранская «камка на золоте тяжелая»[375]; известны были индийские «камочки золотные с посконью, на атласный образчик, а золочено по траве или по бересту»[376]. Итальянская камчатая материя — крупноузорная, ярко выраженного ренессансного или барочного стиля. Из камки изготавливали парадные одежды для царей и царедворцев, где красота крупного рисунка хорошо сочеталась с отсутствием мелких деталей кроя. Лучшей называли камку куфтерь: «добрая куфтерь не линяет большой узор; а коя толста, та и добра»[377].

Тегиляи также встречаются в царском ближайшем окружении. Два бархатных тегиляя, «червчат кармазин» и «червчат, около ево круживо медяно, а в кружеве шолк червчат да зелен» упоминаются в составе людской одежды в описи имущества Бориса Годунова от 1588 г.[378] Бытовали они и вне придворной среды: наравне с терликами они входят в список имущества некоего Василия Уского (Есипова), жившего на Волоке в начале XVI в. Известно, что семья Уских в это время владела «достаточным богатством, чтобы ссуживать волоцких князей и их бояр»[379].

Тегиляи и «тегиляи толстые» числились и в служебном наряде «коломнич князей и детей боярских» в 1577 г.[380] Очевидно, что здесь они представляли собой вид «платья, употреблявшегося такими ратниками, которые, по бедности, не были в состоянии явиться на службу в доспехе»[381].

Как воинская одежда тегиляи носились весьма разнообразно: как самостоятельная защита и как поддоспешник; тегиляи из дорогих тканей надевались поверх доспеха (пансыря)[382]. Эта вариативность считалась существенной характеристикой тегиляя. В качестве мягкого доспеха или заменителя полноценного доспеха он подкладывался металлом, кольчужным полотном, пенькой, очесами или деревенским сукном, после чего простегивался[383].

Бытовало три типа тегиляев: толстые, стандартные и тонкие[384]; кроме толщины внутреннего слоя, они различались качеством материи и богатством отделки. Зимние тегиляи подбивались и/или окаймлялись мехом; меха подбирались соответствующие уровню одежды, но легкие, «пупки» и «черева», не затрудняющие весом движений всадника и воина. Это правило выполнялось при подборе материалов и для других верховых одежд.

Более детальная история тегиляя пока остается terra incognita, изучение которой осложняется отсутствием археологического материала и не слишком обширным иллюстративным материалом. Это:

1) картина неизвестного автора круга Лукаса Кранаха Старшего, изображающая битву под Оршей в сентябре 1514 г. (создана 1524–1530)[385];

2) рисунки, сделанные со слов С. Герберштейна А. Хиршфогелем (1544–1547) и опубликованные в «Записках о Московии» (1549) и в базельском издании (1556)[386];

3) всадники А. де Брюна (1577) (рис. 1, 3)[387];

4) «eqves moscoviticus» Й. Аммана (1577) (рис. 2)[388];

5) «moscovita soldato а cavallo» Ч. Вечеллио (1590)[389].

Авторы рисунков трех последних источников были хорошо знакомы с «Записками», поскольку обнаруживают ряд общих моментов. Судя по этим немногим материалам, можно сделать вывод, что под тегиляем в XVI столетии понимали кафтан, длинные, ниже колен, полы которого были снабжены разрезами; кафтан имел короткие рукава и высокий плотный воротник, защищавший шею и частично голову всадника.

В XVII в. тегиляй не встречается.

Схожий с тегиляем покрой — удлиненные полы с боковыми разрезами, высокий воротник и короткие рукава — имела и чуга, еще одна разновидность одежды, предназначенной для верховой езды и ратной битвы. Однако, в отличие от тегиляя, у нее не было плотной простежки и в целом она была схожа с ездовым кафтаном, узким, с перехватом в талии[390].

Застегивалась чуга на особые пуговицы — кляпыши, «кляпыши турские»[391] и «кляпыши обделаны золотом волоченым»[392]. Пуговичные петли, завязки и кисти к ним делались в цвет нашивок[393]; на самых дорогих одеждах они унизывались жемчугом, как, например, на чугах Бориса Годунова[394], который «мало воевал, но имел прекрасное вооружение»[395].

Чуга чаще прочих ездовых одежд выделялась дорогими тканями и богатыми уборами. Ее пышное декоративное убранство отличает сложность техники и бесконечное разнообразие применяемых материалов. Одежды, украшенные жемчугом, золотом, канителью, бляшками, блестками и самоцветами, надевались по самым торжественным случаям, а в остальное время хранились в царских сокровищницах. Они были одной из самых ярких составляющих парадной жизни царской семьи и ее ближайшего круга.

В виде декора чуги выступали мужские съемные ожерелья различной дороговизны; у князя В. В. Голицына было ожерелье из 25 звеньев с алмазом на каждом, соединенных «малыми итальянскими зернами»[396], а среди имущества новгородского воеводы М. И. Татищева значилось «ожерелье пристежное жемчюжное мужское, 5 шахматов снизано по отласу по червчату, у него 3 зерна»[397].

Другим украшением ездовых одежд были металлические бляхи «аламы», крепившиеся на груди, плечах и спине. Так, царю Михаилу Федоровичу принадлежал «кафтан ездовой бархат червчат, с исподи космат; аламы в четырех местах, низаны жемчугом орлы: у орлов в грудех по изумруду, с канителью. Промеж аламов чепи низаны по бархату ж червчатому, с канителью»[398]. Аламы сочетались с круглыми или квадратными нашивками с жемчужным низаньем и шитьем канителью, которые также могли выступать самостоятельным декором[399].

Именно жемчуг служил наиболее эффектным дополнением золота и традиционно выступал основным материалом для декорирования самых роскошных одежд; в русской культуре он традиционно ассоциировался с вещественным выражением высокого статуса. Декоративность жемчужных украшений, сама по себе немалая, еще более повышалась применением «живых репьев» — маленьких металлических зубчатых чашечек-«гнезд», в которые вставлялись жемчужные зерна или драгоценные камни. Репьи, закрепленные «на спнях», т. е. подвижно на миниатюрных золотых или серебряных стерженьках, от движения «качались, дрожали и тем производили еще больше блеску во всем уборе»[400].

Среди драгоценных камней, которые использовались для отделки, встречались полудрагоценные, а также стекло и подделки под именем «простых камней» или «смазней» (наличие стекла — неблагородного, по современным меркам, материала — объясняется его высоким статусом в XVII столетии). Однако чаще всего задействовались рубины (под именем червчатых яхонтов), лалы (красные камни с окраской бледнее рубинов), изумруды («искры изумрудные») и сапфиры («яхонты лазоревые»)[401].

Другим средством декорирования было золотное кружево, призванное усилить сияние одежд царей и царедворцев, и без того уже покрытых золотом, жемчугом и самоцветами. Стоит отметить, что кружево этого времени не столько плетеное (хотя оно встречается тоже), сколько тканое и кованое. В царских мастерских изготавливали необычайно эффектное кружево «низано жемчугом, орлы и звери по червчатому бархату» («звери» здесь — инроги, т. е. единороги); согласимся с коллегами, что это было «одно из искуснейших произведений мастериц Царицыной Мастерской палаты, замечательное по красоте композиции, по передаче форм и движений фигур животных. Моделировка деталей достигнута применением и тщательным подбором жемчуга разных размеров — от крупных горошин до крошечных зерен»[402].

Особое место в сложной программе декора царских одежд принадлежит сюжетам гербового и геральдического характера, которые имели вполне конкретно понимаемую современниками символическую основу[403]. Это придавало ездовым одеждам особый статус, выделяя их из массы вещей, предназначенных для повседневного обихода царей и царедворцев.

Вот как выглядели такие сверхбогато украшенные чуги: «объярь по рудожелтой земле травы золоты, кружево и орлы и круги и на рукавах цепи низаны жемчугом»[404] или «отлас золотной по червчатой земле, оксамичен; подпушка отлас по серебряной земле травы золоты; подкладка тафта зелена; круживо и чепи низаны жемчугом с канителью по вишневому бархаты; да на той же чюге на грудях и на плечах нашито четыре круга: в том числе два круга, в них низаны кресты и коруны с яхонты червчатыми и с изумруды; два ж круга, в них низаны орлы, в орлах в грудях по яхонтику червчатому в золотых гнездах, да под передним кругом две пугвицы обнизаны жемчугом»[405].

Первая принадлежала царевичу Федору Алексеевичу, вторая — царю Алексею Михайловичу, который держал абсолютное первенство по количеству чуг в гардеробе и по роскоши их убранства. Так, в «Выходах государей царей…» за ним отмечено 40 простых чуг, две холодных и две теплые чуги, все сделанные из богатейших привозных материй. Большинство из них украшено канителью, «финифты», «каменьем» и жемчугом.

Стоит отметить, что в официальных церемониях среди царского гербового или геральдического наряда задействовались не только чуги, поскольку они были всего лишь «нарядом средним»: надевались на зипун и сверху покрывались ферезью или ферезеей. Эти верхние одежды также украшались символическими изображениями. Именно такие наряды были избраны царем Алексеем Михайловичем для военного смотра на Девичьем поле в 1653 г. (перед Русско-польской войной). Это: «чюга бархат червчат двоеморх с орлы»; «чюга, бархат зелен двоеморх с орлы»; «ферези ездовые, зуфь сизовая, подпушка атлас золотный, образцы низаны жемчугом львы да грифы, завязки золото с серебром»; «ферези ездовые, зуфь сизовая, образцы львы да грифы низаны жемчугом с канителью»; «ферези ездовые, зуфь брусничная, образцы львы да грифы низаны жемчугом»[406].

В самых парадных случаях ездовые одежды дополнялись аксессуарами с аналогичными изображениями. Так, частью царского военного костюма, показанного на Девичьем поле, были «шапка бархат зелен двоеморх, окол соболий с запоны (в запоне орел)» и «рукавицы ролдужные, в запястье львы да грифы низано жемчугом по червчатому атласу, бахрома золотная со звездками, подложено тафтой двоеличной, шелк ал да бел»[407]. Военный смотр запомнился современникам прежде всего роскошью царских одежд, когда «подавалось платье одно утром до обеда и другое вечером после обеда. И то и другое блистало всем богатством и всею красотою, которыми в этом случае окружал себя молодой государь»[408]. Справедливо, что эти царские одежды заслуженно считаются апогеем костюмной роскоши XVII в.

Другим событием, к которому также полагались самые презентабельные одежды, был ежегодный Троицкий поход. Здесь даже царь Федор Алексеевич, который «не любил пышности ни в платье, ни в столе, ни в уборах»[409], надевал чугу «объярь золотная по рудожелтой земле травы золотые с серебром, кружево низано жемчугом мелким (да на той же чуге на грудях и назади и на плечах нашиты 4 круги, по них низаны орлы жемчугом мелким, да в кругу ж в орлах по изумруду), испод пупчатый соболий»[410].

К концу правления Федора Алексеевича гербовая расшивка ездовых одежд выходит из моды. Ей на смену приходят другие, более лаконичные формы декора. Но символические сюжеты не выходят из обращения: на протяжении всего XVII в. парадные царские одежды выполняются из тканей, где основными мотивами остаются орлы, грифоны и короны. Чаще всего это были золотные итальянские бархаты, «виницейские» или «флоренские».

Ездовые одежды, а среди них прежде всего чуги, выполненные из золотных тканей, были необыкновенным платьем, подчеркивающим особый статус владельца: не случайно «чюги турецкие золотные» упоминаются в описях не только личного имущества богатейших частных лиц, но и в описях государственной казны. Так, в Описи царской казны 1640 г. чуги перемежаются с платнами — не столько одеждами, сколько царскими регалиями, которые, составляя часть Большого наряда, символизировали царскую власть. Это турецкие (турские) чуги из золотного атласа разных цветов, преимущественно темно-красного, лазоревого и белого[411].

Эффектные блестящие турецкие атласы поставлялись к московскому двору в довольно значительных объемах: здесь они высоко ценились благодаря яркой декоративности золотого фона и ярких чистых тонов крупного узора. Как уже отмечалось, такие ткани специально отбирались для изготовления царского парадного платья[412]. Торжественность парадных одеяний подчеркивалась плоскостностью и условностью орнаментации ткани, а также его специфической цветовой гаммой, состоящей преимущественно из оттенков красного, зеленого и желтого на золоте.

Особое место занимал турецкий текстиль с «хрущатым» узором из трех кругов или шаров, соединенных волнистыми полосками: он имел особенную семантику, несмотря на кажущуюся простоту. В Турции он символизировал власть и воинскую доблесть; этот смысл сохранялся и в Московии[413].

Возвращаясь к чугам Романовых, стоит отметить чугу «з долгими рукавы», которая встречается среди ездовых одежд довольно редко, поскольку для чуги был более характерен укороченный рукав. Такова была, например, чуга «турская, с долгими рукавами, отлас золотной по лазоревой земле, обвода около золота серебряна; подпушка кутня жолта; подкладка кутня полосата», что упоминается в числе одежд царевича Алексея Михайловича[414].

Именно в силу этих конструктивных особенностей дополнительными украшениями, характерными только для ездового костюмного комплекса, включающего в себя чугу, выступали рукава нижней одежды, зипуна, которые были хорошо видимы под широкими и короткими по локоть рукавами чуги. Так, у царя Алексея Михайловича, при котором пышность ездовых одежд достигла своего предела, был зипун «объярь серебрена травки золоты, старого дела, подкладка тафтяна светлозелена, подпушка камка червчата травная, пуговки обнизаны жемчюгом, у него обнизь бархат червчат двоеморх обнизано жемчюгом большим гурмыцким с изумруды, морхи обнизаны скатным жемчюгом мелким»[415]. Этот зипун был частью нарядов, выбранных царем для военного смотра на Девичьем поле летом 1653 г.

Именно для чуги изготавливались зипуны с рукавами из более богатой материи, нежели основная ткань; так, в гардеробе царя Алексея Михайловича был зипун со станом из алой тафты и с рукавами из серебряной объяри[416].

В XVI столетии чуге предшествовал «кафтан с короткими рукавы». Так, «кафтан с короткими рукавы 30 пуговиц» числится в описи имущества Ивана IV[417]. «Кафтанец короткий», покроем схожий с чугой, в XVI в. «в ездовом платье занимает свое место постоянно»[418]. Так, 10 коротких бархатных кафтанцев «с золотом и с петлями» имелись в гардеробе Ивана IV[419]. Вероятно, оба названия обозначали одну и ту же одежду, судя по описи одного из таких кафтанцев: «Кафтан сделати с короткими рукавы, бархат венедитцкой зелен клетчат, круживо широко золото и серебро делано на проем. Пуговицы на него золоты с царевичевы Ивановы шубы, бархат бурской червчат да зелен с золотом и с серебром, круги к тому приделати, всего нашиты тритцеть»[420].

Появление собственно чуги на Руси связывают с женитьбой Ивана IV на «черкас пятигорских девице»[421] Марии Темрюковне в 1561 г. Вместе с княжной в Московию прибыли северокавказские щеголи, чьи традиционные чохи и послужили прототипом новой ездовой одежды[422]. Родство чуги и чохи подтверждается этимологически, как и их тюркское происхождение[423].

Ранее высказывалась версия о происхождении чуги с Запада через польское посредничество[424], что косвенно подтверждалось наличием чуг в гардеробе боярина Н. И. Романова — человека, известного предпочтением западноевропейской культуры всем прочим. Ему принадлежали четыре бархатные, одна суконная и одна камчатая чуга[425]. Но такое же или примерно такое же количество находилось в гардеробах и других влиятельных лиц государства. Шесть чуг было у царя Михаила Федоровича в 1630–1633 гг.[426] Пять чуг числятся среди пожалованного царицей Евдокией Лукьяновной платья своему сыну царевичу Алексею Михайловичу[427].

Интересно, что некоторое количество чуг имелось даже у малолетнего царевича Ивана Михайловича, умершего в возрасте пяти лет. Он владел обширным для своего возраста ездовым гардеробом, приспособленным к различным обстоятельствам и временам года: ему принадлежали чуги обычные, теплые и холодные, ездовой панахидный кафтан, ездовые ферези и ездовые шубы. Возможно, это изобилие было связано с тем, что царевича готовили к обряду «посажения на конь». После его смерти в 1639 г. детский ездовой гардероб бережно сохранялся; летом 1655 г. он был передан царевичу Алексею Алексеевичу, которому не исполнилось и полутора лет[428].

Чуга из объяри[429] «по серебреной земле, по ней травы золоты с серебром» принадлежала, согласно (посмертной?) описи его утвари и платья от 1682 г., царю-лошаднику Федору Алексеевичу; чуга была украшена серебряным же плетеным кружевом[430]. Известно, что царь Федор отличался более тонким вкусом, чем его предшественники, о чем свидетельствует и это платье, выполненное в деликатном, но весьма эффектном художественном стиле «серебром и золотом по серебру». Любителем объяри был царь Алексей Михайлович, которому принадлежали десятки объяринных одежд[431].

При выборе одежд предпочтение отдавалось тканям, где золото выгодно подчеркивалось сочными густыми оттенками красного (прежде всего) и зеленого[432]. Такое цветовое сочетание придавало ткани парадный торжественный вид, как нельзя лучше отвечавший требованиям придворного церемониала. Так, из всех 36 золотных шуб царя Алексея Михайловича, только одну «шубу объярь зелена струи и травы золотые» он надевал на официальные выходы так часто, как только было возможно[433].

Красно-зелено-золотая цветовая гамма была любима на Руси издавна. Так, в летописном свидетельстве под 1252 г. рассказывается о встрече князя Даниила Галицкого и его западных соседей: «…Беша бо кони в личинах и в хоярех (т. е. в попонах. — Б. Ш.) кожаных, и людье во ярыцех (в латах. — Б. Ш.), и бе полков его светлость велика от оружья блистающася; сам же еха подле короля, по обычаю Руску, и бе конь под ним дивлению подобен и седло от злата жьжена и стрелы и сабля златом украшена иными хитростьми, яко же дивитися, кожюх же оловира Грецького и круживы златыми плоскоми ошит и сапози зеленого хъза шити золотом»[434].

«Оловиры грецкие», т. е. византийские пурпурные шелка, были известны в княжеско-боярской среде с еще более ранних времен[435]. Красный цвет бытовал в древнерусской одежде во множестве оттенков[436]. При этом существовала определенная избирательность красок: первым после золота выбирали червчатый (темно-красный), затем алый (светло-красный) и только после всех красных шел зеленый.

Высокая стоимость привозного текстиля, который даже в царском быту понимался как значительная ценность, стала причиной его долговременного и многократного использования, в том числе посредством так называемого «второго кроя» вещей обветшалых или вышедших из употребления. Второпокройные одежды, сделанные из драгоценных привозных тканей, встречались довольно часто[437]. Так, в 1634 г. и в 1637 г. чуги царя Михаила Федоровича «участок по зеленой земле» и «бархат золотной червчат» переделывались в платна[438], а его же опашень «отлас турской золотной по червчатой земле с розными шолки» был сделан из турского платна[439]. У царя Алексея Михайловича был «опошень объярь по рудожелтой земле травы золоты и серебряны»[440], перекроенный из его же шубы. Царь выезжал на военный смотр в нарядной чуге «атлас червчат, нашивка жемчужная широкая»[441], украшенной пуговицами, снятыми с его атласной шубы. Царь Иван IV велел сделать себе «кафтан с короткими рукавы»[442], снабдив его золотыми пуговицами, снятыми с шубы царевича Ивана Ивановича.

Случалось, что поводом для переделки становилась смерть прежнего владельца. Так, после кончины Михаила Федоровича в сентябре 1646 г. из его ездовых кафтанов были сделаны чуги для нового царя[443]. Эта практика не была особенностью XVII в.; сохранилось указание изготовить для Ивана IV одежду «из Царевичевского Иванова спорка бархат Венедицкой на бели шолк лазорев рыт, шити и оксамитити золотом и серебром от летнего от 21‐го наряду»[444].

Кроме того, одежды, выполненные из дорогих тканей, передавались в монастыри в качестве заупокойного вклада в поминовение души новопреставленного раба Божия. Практика вкладов по душе была обыкновенной, для чего из имущества покойного выделялась его часть на помин. Ездовые одежды, находясь среди таких вкладов, почти неизменно дополнялись верховыми или, реже, упряжными лошадьми. Ездовые одежды также были частью вкладов, которые образно можно назвать «воинскими»[445].

Отметим, что в дарах и вкладах XVII в. чуга сменила терлик, так как он вышел из круга статусного потребления. Сама чуга, пробыв при московском дворе более столетия, выходит из моды во время правления царя Федора Алексеевича; ей на смену пришли другие, более удобные формы.

Все перечисленные виды одежды — терлик, тегиляй, чуга и кафтан — относились к разряду среднего платья[446]. Поверх них надевали верхние ездовые одежды, которыми были чаще всего ездовые ферязи (ферези), представляющие более объемную разновидность ездового кафтана[447]. Главное отличие ездовой ферязи от простой состояло в ее богатом уборе, поскольку одежды, предназначенные для выезда, всегда украшались более богато. Нам известны прежде всего ездовые ферязи Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, в чьем гардеробе их было достаточно; при Федоре Алексеевиче ездовые ферязи вышли из употребления.

Постепенная трансформация ездовой ферязи в сторону увеличения в объеме и, особенно, в ширине подола, необходимая для свободы движения в многослойной одежде, привела к выделению на основе ферязи ее особой формы, которая получила название ферезеи. Объемная и пышно украшенная, она надевалась поверх всех прочих одежд. Ее появление относят ко времени правления царя Алексея Михайловича, когда она получила значение очередной придворной униформы. В 1648 г. ферезея известна как одежда для стольников; в кроильных книгах она появляется с октября 1654 г., в «Выходах государей царей…» — с сентября 1659 г.[448]

Мода на ферезею продержалась не одно десятилетие: даже у Федора Алексеевича насчитывалось 27 обычных ферезей, 9 теплых и 10 холодных ферезей[449]. Самой эффектной, очевидно, была ферезея из золотного венецианского бархата, затканного изображениями орлов[450].

«Все, что было наиболее ценного и изысканного в области ткацкого производства Запада и Востока, можно найти в описях царского платья», — подводит итог М. Н. Левинсон-Нечаева, анализируя одежду и текстиль позднего русского средневековья[451]. Особенности одежды, выполненной из золотного текстиля, — благородство цвета, торжественность крупного геральдического рисунка — как нельзя лучше отвечали требованиям царского парадного конного выезда. Драгоценные, как в прямом, так и в переносном смысле, одежды царя и его свиты, служили одним из наиважнейших средств демонстрации силы государства и его правителя, способствовали выстраиванию иерархии власти, выступая как еще одна форма ее представления в вещном мире.

Многие обычаи московского двора позднего русского средневековья относятся к числу вопросов, где реальные события в той или иной степени искажены мифологизированным толкованием. Одним из таких моментов русской средневековой истории является женский конный конвой, бытовавший при московском дворе[452].

Женская верховая езда в мужском седле была характерной приметой повседневности второй половины XVI столетия: об этом сообщают источники 1557–1558 гг.[453] и 1568–1569 гг.[454] Иностранцы, побывавшие в России в первой половине XVII в., отмечали, что в это время при московском дворе появляется своеобразная конная стража, состоящая исключительно из женщин. Эти «амазонки» числом от 24 до 100 сопровождали только женскую половину царской семьи «для их береженья»[455]. Исследователи разных лет усматривали в этом как приверженность к старине, к обычаям XVI в.[456], так и попытки придать больше пышности государственному церемониалу[457].

Действительно, царские выезды этого времени были внушительны, и выезды царицы превосходили выезды царя по многочисленности и разнообразию свиты. Здесь добавлялись особенные составляющие, боярыни и прислужницы, в числе которых была и женская конная стража. Как правило, такое сложносоставное окружение сопутствовало царице только при особо торжественных, дальних поездках. Обыкновенные выезды в пределах города и ближайшего пригорода совершались упрощенным порядком: в этом случае царицу сопровождали только мужчины ее ближайшего круга, дворяне и боярские дети. Свидетелем такого «малого» выезда в 1585 г. был гданьский монах-путешественник Мартин Груневег[458]. Придворные «амазонки» в таких выездах не участвовали.

Самыми пышными царскими выездами были годовые (ежегодные) богомолья; в царской семье они одновременно исполняли роль главных годовых парадных женских выездов и совместных семейных. Выезжали, главным образом, к Троице (в Троице-Сергиев монастырь)[459], царь и царица каждый собственным конным поездом. В сложной системе государственного церемониала именно эти выезды имели смысл «торжественного свидетельства Царского благочестия»[460], что служило к оформлению не только сакрального образа монарха, но и сакрального пространства вокруг него.

Конная женская стража стала неотъемлемой частью впечатляющей процессии, ежегодно тянувшейся к Троице, о чем сохранились множественные свидетельства современников. Самые ранние относятся к рубежу XVI–XVII вв. 1600 годом датируется рассказ английского дипломата В. Парри; он свидетельствует о наличии в штате царицы Марии Годуновой прислужниц, одетых для верховой езды[461]. Выезд с их участием описан очевидцами Троицкого поезда Бориса Годунова и его супруги 6 октября 1602 г. Богомолье было приурочено к предстоящей свадьбе их дочери с датским принцем, «да благословит Небо союз Ксении с Иоанном»[462]. Иностранцы, зафиксировавшие и передавшие обстоятельства этого выезда, представляли датское посольство, сопровождавшее жениха Ксении Годуновой. Говорили, что этот выезд был одним из самых богатых богомольных выездов столетия. Приведем описание этой исключительной по своему блеску процессии[463].

Появление царя предварялось шестью сотнями вооруженных всадников; за ними вели в поводу 25 роскошно убранных заводных лошадей, часть их которых была покрыта леопардовыми шкурами. Позади шествовали рыжие лошади, убранные алым бархатом; лошади в таком же уборе, но светло-серые, везли царскую вызолоченную карету, ехавшую следом. За царской каретой ехал верхом тринадцатилетний царевич Федор, одетый в парчу; его окружала плотная толпа из бояр и дворян. За толпой тянулись десятки повозок, где размещались придворные и царское имущество. Далее ехали многочисленные конные дворяне и стрельцы; последние вели в поводу еще 40 заводных серых в яблоках лошадей. Следом, на серых лошадях в алом бархате, ехали бояре. Наконец, «…следовала царица в золоченой повозке с небом из алого бархата, и против нее в повозке сидели две боярыни. Повозка ее была запряжена десятью очень красивыми серыми лошадьми. За нею следовала царевна [Ксения], ехавшая также в золоченой повозке с небом из оранжевого бархата… Повозка ее была запряжена восемью красивыми серыми лошадьми. Как кругом царицыной, так и кругом царевниной повозки бежала большая толпа бояр. За повозкою царевны ехало верхом 36 боярынь, все замужние, одетые в красное, все в белых войлочных шляпах с широкими полями и красными повязками вокруг шляпы и с белою [фатою, закрывавшей] рот. Сидели они на лошадях по-мужски. За ними следовало большое множество повозок…»[464]

Присутствие женского отряда, ехавшего попарно «верхами на иноходцах»[465], отмечают и другие свидетели этого выезда: «все горничные женщины ехали верхом, как мужчины: на головах у них были белоснежные шапки, подбитые телесного цвета тафтой, с желтыми шелковыми лентами, на них золотые пуговки, к которым придеты были кисти, падавшие на плеча. Лица у женщин закрывались белыми покрывалами до самого рта, а одеты они были в длинные платья и желтые сапоги. Каждая ехала на белой лошади, а всех таких ехавших, одна возле другой, женщин было 24»[466].

О выезде Марины Мнишек, состоявшемся, очевидно, в мае 1606 г., пишет французский наемник на русской службе капитан Жак Маржерет: «изрядное число женщин следует за ее каретой, сидя верхом по-мужски»[467]. Вероятно, таким же порядком выезжала и Мария Шуйская: в ее гардеробе отмечены особенные головные уборы, предназначенные только для дальней дороги[468]. Судя по всему, это были последние выезды с «амазонками», и последующие политические события надолго приостановили бытование чина торжественного выезда царицы.

Достоверных сведений о женской верховой езде в мужском седле в XVI–XVII вв. ничтожно мало. Очень немногое мы можем узнать, сопоставляя официальные документы и исторический нарратив. Иллюстративный материал ограничен двумя изображениями. Первое — миниатюра из Лаптевского тома Лицевого летописного свода, изображающая конную свиту вдовы Юрия Долгорукого с детьми при поездке в Константинополь[469]. Миниатюра выполнена придворными художниками Ивана IV[470]. Всадница на миниатюре выделяется специфической широкополой шляпой[471], надетой на убрус. Аналогичный головной убор представлен на поясном изображении женщины, которое было опубликовано И. Е. Забелиным как шляпа для защиты от солнца и дождя, известная в древнерусском женском костюме с XVI в.[472]

Свидетельства современников позволяют очертить особенности такой шляпы довольно полно. Она имела широкие круглые поля и круглую тулью; цвет ее всегда был белым, а материалом для изготовления был войлок[473]. Шляпа называлась «походная»[474], или «земская»[475]; несмотря на прозаическое название, она убиралась роскошным декором. Отличительной ее чертой были висящие длинные кисти[476]. Эти кисти сравнивались с украшениями венцов: «венец с кистьми низан жемчугом, что бывает у боярынь на походных шляпах»[477]. Думается, что они могут быть охарактеризованы как рясна[478].

Шляпа снабжалась длинными шнурами из цветного яркого материала[479]. Эффектным дополнением головного убора была белая фата, висевшая как «шелковая повязка вокруг шеи»[480]. В походе она закрывала нижнюю часть лица[481], защищая его от загара и дорожной пыли, поднимаемой копытами лошадей поезда. Эта деталь была необходимой частью экипировки, поскольку белые румяные лица считались своеобразной «визитной карточкой» московских амазонок. Так, Олеарий сообщал о группе из «36 нарумяненных девиц, которые ехали на лошади по-мужски»[482], ему вторят и другие современники[483]. Говорили, что «в Москве не считается зазорным румянить и белить лица, и самые знатные — и мужчины, и женщины — раскрашиваются, и даже сам Великий князь»[484]. Эта особенность воспринималась как национальный обычай[485]. Подтверждение того, что косметика входила в число предметов первой необходимости, мы находим в письме царицы Евдокии Лукьяновны, написанном вскоре после свадьбы. Здесь перечисляются подарки, сделанные молодой царицей сестре; среди обыкновенных для женщин ее круга шелков, серебра и золота, одежд и украшений указаны два фунта белил[486].

Возвращаясь к походным шляпам, отметим, что современники однозначно связывали их с одеждами особого сопровождения царицы: «шла царица… Ее сопровождали до шестидесяти очень красивых женщин… Вся их одежда была обильно унизана жемчугом, искусно обделанным; на голове они имели белые шляпы, с большими лентами кругом, унизанными жемчугом. Мы никогда не видывали, чтобы женщины в этой стране носили шляпы, кроме только этих дам», — отмечали очевидцы[487].

Именно такие шляпы появляются в гардеробе царской невесты Евдокии Стрешневой 4 февраля 1626 г., за день до свадьбы: «шляпочному мастеру Оське Жукову от царицыных осьми шляп за дело, рубль 26 алтын 5 деньги»[488]. Другой источник сообщает о семи шляпах[489]. Шнуры к этим шляпам были весьма примечательны: «по отласу по червчатому низан жемчугом большим с канителью, в нем запоны золотые с алмазы и с яхонты и с изумруды; промеж запон, и сверху и с исподи, в гнездах каменье яхонты и лалы и изумруды»; «по отласу по червчатому низан жемчугом большим с канителью, а в нем запоны золоты, в запонах каменье алмазы и яхонты и изумруды и бирюзы; промеж запон, и сверх и с исподи, в гнездах яхонты и изумруды»; «по цке серебряной золоченой низан жемчугом, в нем 4 запоны золоты с финифты и с каменьи с алмазы и с яхонты и с изумруды; меж запан три изумруда»[490].

Царице Марии Шуйской принадлежали «шестеры снуры с кистьми шиты золотом и серебром с шолки; 4 снуры шиты по белой тафте розными шолки, на концех кисти шолк червчат. Снур шляпочной делан картунелью и трунцалы с жемчуги, подложен тафтою зеленою, 4 кружива снурных, 2 низаны жемчугом, а 2 шиты золотом и серебром, 2 фуника от снур низаны жемчугом»[491].

Особого платья, приспособленного для верховой езды, московские женщины не знали. Специализированная женская одежда для верховой езды в это время только начинает свое формирование: одним из первых примеров стало черное атласное платье для конной охоты королевы-консорта Англии Елизаветы Йоркской (1502). Немногие образцы середины XVI в. представляли собой адаптированное дорожное платье[492]. Уже тогда этот вид одежды оформлялся в мужском стиле; самые смелые дополняли юбку бриджами. Под названием «калесоны» они, по легенде, были введены в женский обиход Екатериной Медичи[493].

Эта мода была поддержана не всеми. Так, Елизавета I Тюдор до самых преклонных лет выезжала в парадном придворном одеянии[494]. Мы можем только предположить, что ее платья могли быть несколько упрощены для большей свободы движения. Именно в таком ключе было решено «охотничье» платье Изабеллы Португальской: сохраняя все признаки актуальной моды, оно имело облегченные рукава, укороченную длину и минимум декора[495].

С 1630–1640‐х гг., с ростом популярности конной охоты, специально приспособленная для этого занятия женская одежда встречается все чаще, и в женском гардеробе появляется понятие «костюм для верховой езды» (riding habit). Еще более частые упоминания относятся ко второй половине XVII в.[496] Эта одежда представляла собой модное платье с заимствованиями из мужского военного и охотничьего гардероба. В частности, с 1660‐х гг. активно задействуется модная новинка — мужской редингот[497]. Прекрасные охотницы переняли у кавалеров парики и головные уборы — широкополые шляпы, а позднее — треуголки, декорированные галуном и плюмажем[498]. С конца XVII в. при конной езде женщины эпизодически пользуются не только отдельными деталями, но и полным мужским гардеробом[499].

Очевидно, что эта мода еще не была (да и не могла быть) принята на Руси, и русские всадницы пользовались своими обыкновенными одеждами, долгополыми и широкими в подоле[500], как поступали в это время и на Востоке.

Стоит отметить, что в восточных культурах женский конный конвой как часть придворного церемониала был известен с гораздо более раннего времени. Так, имеются свидетельства о выездах золотоордынских цариц во время правления хана Узбека (1312–1341): «Тайтуглы царица и самая любимая из всех жена <…> царица между хатунями уходит; затем уходят и прочие из них и провожают ее до ее ставки, а по входе ее в нее каждая на арбе своей уезжает в свою ставку. При всякой [из них] около 50 девушек, верхами на конях. Перед арбой до 20 старых женщин, верхами на конях, между отроками и арбою, а позади всех около 100 невольников из молодежи. Перед отроками около 100 старших невольников верховых и столько же пеших, с палками в руках своих и с мечами, прикрепленными к поясам их; они [идут] между конными и отроками. Таков порядок следования каждой хатуни их при уходе ее и приходе ее», — сообщал арабский путешественник Ибн-Баттута[501].

Обычай сохранился и в позднее время; так, в Алеппо в 1553 г.[502], по свидетельству английского купца Антона Дженкинсона, «за великим Турком следовали шесть молодых женщин верхом на белых лошадях… с небольшими луками в руках; около каждой по сторонам было по 2 евнуха»[503]. И. Е. Забелин предположил заимствование этого красивого обычая московским двором[504].

Одежды московских придворных «амазонок», как уже говорилось, в целом были подобны мужским, но отличались несколько большей шириной[505]. Цветом их верхнего платья был избран красный[506]. Учитывая свидетельства о бытовании при московском дворе женских терликов[507], а также то, что царские «терлишники» (те, кто осуществлял личную охрану царя) носили чаще всего единообразные красные терлики, можно предположить, что и одежды женского конного конвоя были выполнены в едином «форменном» стиле, а возможно, и в виде женских терликов.

Обувью придворных всадниц были сапоги двух типов — с мягкой и жесткой подошвой. В царском кругу преобладала жесткая обувь. В распоряжении царицы и ее окружения были и чоботы — сапоги с мягкими голенищами; они могли быть полные и полуполные, укороченные, что встречалось чаще[508]. Чоботы на жесткой подошве, скроенные на разные ноги, назывались «кривыми». Женские варианты мужской обуви носили название «на мужское дело»; они встречались даже в гардеробе царицы. Так, в Троицкий вешний поход 1628 г. царица Евдокия Лукьяновна взяла «чоботы отлас червчат, кривые. Чоботы отлас бел, на мужское дело, кривые. Чоботы сафьянные белые, на мужское же дело, кривые»[509].

Обувь первой трети XVII в., первых царских «амазонок», отличалась заостренным и приподнятым кверху носком головки[510]. Именно она была престижной и богато украшенной, густо расшивалась самоцветами и жемчугом, а каблуки подбивались серебряными скобами[511]. Обувь придворных всадниц была подобна мужской[512], но, как и одежда, не была полностью тождественна ей. Среди отличий были более вычурный декор и более высокий каблук, высота которого составляла в среднем 6–7 см[513].

свидетельствовал секретарь английского посольства поэт Дж. Турбервилль[514].

Общее впечатление о придворной женской обуви можно составить по материалам Оружейной палаты, в описи которой отмечен «сапог женский красный, бархатный, на высоком каблуке, при короткой подошве с широким подъемом и таким же проходом в голенище. Верх вырезан козырем, по краям его уцелел кусок снурка зеленого с золотом. Сапог был некогда низан жемчугом, о чем свидетельствуют разводы, прошитые белым шелком и обшитые золотым снуром, начиная от концов носка и задника до половины голенища. Подкладка красного атласа сохранилась только в подъеме, в остальных местах видна лишь парусина, служившая для подшивки и закрепления узоров на бархате. Носок полукруглый; подошва цельная, переходит и на деревянный каблук. Мера, спереди от носка до верхней части козыря, пятнадцать вершков, сзади от конца каблука до верху одиннадцать вершков, длина подошвы с каблуком пять вершков две осьмых»[515].

Известно, что московские всадницы ездили со стременами, которые, вероятно, были укорочены в восточной манере, как и у мужчин[516]. Стремена подбирались с прямым подножием, подходящие к обуви с жесткой подошвой. Стоит отметить, что парадные стремена были не только функциональной частью снаряжения, обеспечивающей прочную посадку и контакт всадника и лошади, но и изысканным аристократическим аксессуаром.

К шпорам, как отмечалось выше, русские прибегали нечасто: «сапоги они носят красные и очень короткие, так что они не доходят до колен, а подошвы у них подбиты железными гвоздиками. На носке и на пятке подошва чуть выступает вверх и тоже подбита, чем они пользуются вместо шпор», — отмечал создатель знаменитых «Записок о Московии» историк С. Герберштейн[517]. Кроме того, частичной заменой шпорам служили стремена турецкого типа с острыми боковыми ступицами.

При сборе седла московиты стремились к эстетической цельности, выбирая стремена «одного дела с оправою на луках»[518], т. е. такие, чья художественная отделка соответствовала отделке седла.

Данных о специфике женского седла для езды по-мужски в XVI–XVII вв. не выявлено; вероятно, различий с мужскими седлами не существовало. Однако, согласно «Расходу деньгам царицы Евдокии Лукьяновны 135 года» (т. е. 1627 г.), имеются сведения, что седла для государевых выездов выделялись из общей массы, хранились отдельно и использовались только в этих походах[519].

Все известные на настоящий момент свидетельства говорят о том, что московские придворные «амазонки» ездили в мужских седлах, что не означает того, что они не знали седел с боковой посадкой. Едва ли не единственной отправной точкой для размышлений в этом направлении становится сообщение, сделанное в 1848 г. этнографом А. В. Терещенко: «[русские] женщины [XVI века] не ходили далее ворот: они ездили верхом, садясь на седла, сделанные наподобие шотландских стульев, которые делались гладкими из березового дерева»[520]. На первый взгляд кажется очевидным, что этнограф описывает женское боковое седло, хорошо известное к тому времени в Европе[521]. Однако источником этого заключения послужили стихотворные памфлеты англичанина Дж. Турбервилля, где, несомненно, речь идет об особенностях мужской езды:

Но все же специальные женские седла в Московском государстве имелись, о чем свидетельствует опись «Древних русских доспехов неопределенных времен, до империи» Оружейной палаты, где среди 119 седел, «окованных золотом, серебром и украшенных драгоценными камнями, жемчугом, финифтью, московской работы и присланных в дар» отмечены «в том числе старинные женские»[523].

Более подробное изучение вопроса затруднено недостатком достоверных источников. Может быть атрибутировано как женское седло, изображенное на фресках Толчковской паперти церкви Иоанна Предтечи в Ярославле, чьи росписи включают более двух десятков сюжетов о коне и всаднике из реального и воображаемых миров. Церковный интерьер расписывался в 1694–1695 гг. артелью Дмитрия Плеханова, который не раз выполнял заказы московского двора[524] и был хорошо знаком с царским бытом.

Как правило, московские «амазонки» выезжали на светло-серых, почти белых иноходцах. Эти лошади передвигались быстрым, но мягким, особо удобным для всадника аллюром, при котором одновременно выносятся обе правые или обе левые ноги: «обе ноги правую переднюю и правую заднею подымают и ставят вдруг…»[525]. Иппологи допускают, что часть из них бежала проиноходью (аллюром, близким к иноходи) или ходой — аллюром, при котором задние ноги опускаются с некоторым запозданием относительно передних[526]. Такие аллюры, не в четыре, как обычно, а в два темпа, были быстрыми, но мягкими и спокойными, удобными для всадников со слабой физической подготовкой. Так, для Троицкого вешнего похода в мае — июне 1628 г. было выделено «под верхи 26 иноходцев, постельницам и мастерицам»[527].

И документы, и очевидцы свидетельствуют, что конное сопровождение царицы набиралось из числа ее придворной прислуги: «А когда царице лучитца куды ехать, и в то время с нею в коретах, или в колымагах и в каптанах, и с царевичами меншими и с царевнами, сидят боярыни; а кореты, или каптаны, бывают закрыты камкою Персицкою, как едут Москвою, или селами и деревнями; а мастерицы, и постелницы, и мовницы ездят верхами на иноходцах, а сидят на лошадях не против того, как в ыных государствах ездят женской пол, таким же обычаем, как и мужской пол: а будет тех мастериц, и постелниц, и мовниц со 100 человек, кроме девиц мастериц и которые живут в Верху; а всех будет их блиско 300 человек»[528].

В Троицком осеннем походе 1632 г. «с царицей Евдокией Лукьяновной быти в походе: постельниц 49 ч., мастериц 30 ч., портомой 5 ч., комнатных 2 ч., карлов, карлиц 2 ч. И всего постельниц и мастериц и портомой и комнатных и карлов и карлиц 88 ч. И в том числе постельницам и мастерицам ехать за государыней царицей верхи 40 ч., а под ними 40 иноходцов с седлы и с уздами. По лошеди у человека»[529]. Судя по крайне низкому размеру годового жалованья[530], все эти «верховые мастерицы и ученицы, мовницы, портомои или прачки»[531], а также все те, «которым указывали быть [за Государыней Царицей] в походе по списку»[532], не имели особого положения при дворе, несмотря на фактическую близость к царице.

Имеются немногочисленные косвенные свидетельства о том, что верхами выезжали и боярыни: так, согласно расходной книге царицы Евдокии Лукьяновны, в июне 1627 г. перед Троицким походом она «пожаловала боярынь да кормилицу шляпами». Тогда же царица оплатила «мастерам… для Троецкого походу… за шляпу чорную простую 3 алт. 2 ден. куплена дурке Маньке… За 4 шляпы белых 37 алт. взяты в царицыны хоромы, а царица ими жаловала боярынь»[533]. Как уже упоминалось, карлицы тоже принимали участие в верховом выезде. Очевидно, что столь обширное окружение предназначалось не столько для физической охраны царицы, а больше для «тесноты людской», и московиты «всего больше гордятся белыми лошадьми и множеством слуг и невольников, которые идут впереди и сзади»[534].

Стоит отметить, что наиболее полно описаны выезды царицы Евдокии Лукьяновны, непременным атрибутом которых являлись московские «амазонки»: источники различного характера описывают события 1628, 1630, 1632, 1634 и 1636 гг.[535]

О бытовании «амазонок» при дворе Алексея Михайловича рассказывает чиновник Посольского приказа Г. Котошихин[536], чьи сообщения охватывают 1645–1664 гг., с начала этого правления до эмиграции рассказчика летом 1664 г. Точку в этой истории ставит С. Коллинс, врач, проведший при дворе Алексея Михайловича девять лет в период 1658–1666 гг. Он сообщает следующее: «недавно вывелось между женщинами обыкновение ездить верхом в белых шляпах с шелковой повязкой на шее, и садиться на лошадь по-мужски»[537]. Сопоставляя исторический нарратив и документальные свидетельства, можно согласиться с Н. И. Костомаровым, что женская конная стража как часть придворного церемониала упраздняется в середине XVII в.[538]

Проанализированные материалы 1660–1670‐х гг. не противоречат высказанной версии: нет упоминаний о царских «амазонках» в довольно подробных описаниях придворного быта 1661 г., 1663–1664 гг., 1670–1673 гг., 1675 г. Нет их и в подробных росписях царских поездов 1669 и 1674 гг.[539] Нет их и после 1675 г., с началом правления царя Федора Алексеевича, когда придворный церемониал еще более упрощается. Вероятно, последней, кто имел подобное сопровождение, была первая супруга царя Алексея Михайловича М. И. Милославская. После ее смерти в 1669 г., согласно «Описи казне и платью царицы Марии Ильиничны», принадлежащие царице «шляпы и снуры шляпочные» были переданы ее преемнице — Наталье Кирилловне Нарышкиной, которая уже не пользовалась ими[540].

Таким образом, эволюция женской верховой езды на рубеже XVI–XVII вв. отмечена значительными изменениями, связанными с ее перемещением из повседневного быта в область придворного церемониала. При московском дворе мода на сотенный конвой из «амазонок» в ярко-красных одеждах, выезжавших верхами на белоснежных иноходцах, держалась на протяжении всей первой половины XVII в. В это время она пережила два подъема. Первый пик приходится на первые годы столетия; а именно на выезды Марии и Ксении Годуновых, Марины Мнишек и Марии Шуйской. Второй начинается с замужеством Евдокии Стрешневой и заканчивается в середине столетия при Марии Милославской, незадолго до ее смерти.

С тех пор как конь и конный выезд приобрели значение атрибутов правителя, его воинской доблести и верховной власти, конское убранство, снаряжение всадника и его ездовые одежды приобрели смысл вещественного выражения этих качеств. Выполненные из золота и золотных тканей, они ассоциировались прежде всего с царской конной культурой: именно этот драгоценный металл в глазах московитов символически выражал сакральные основания царской власти. Особое место в этом ряду принадлежит предметам, отмеченным государственной символикой. Имеющие ярко выраженный репрезентативный характер, они являли собой одну из наиболее эффектных форм демонстрации царского достоинства, выражая главенствующую идею сильной центральной власти.

Взаимоотношения человека и лошади в силу их тесной связи веками представляли собой один из важнейших элементов мировой культуры. Каждая отдельная культура привносила в эту взаимосвязь свои новшества, так как «у разных народов разные лошади. Они соответствуют характеру, темпераменту, физическим данным, образу жизни, традициям и эстетическим пристрастиям населения страны. Верховая лошадь со всем ее снаряжением — это своего рода образ эпохи и страны… Тип лошади отражает потребности в определенной спецификации в ее использовании, т. е. выявляет род занятий и образ жизни людей, а отношение к коню и его место в иерархии ценностей в известной мере характеризует духовную культуру»[541].

Предыстория царской лошади в России начинается в конце XV в., во время переустройства великокняжеского двора Ивана III по европейскому образцу. Частью нового обустройства стал Хорошевский завод — первые в Московии государевы конюшни[542]. Сведений о заводском поголовье этого времени до нас не дошло, но, судя по многоконным царским выездам, их число должно было быть значительным.

Тогда же оформляется ведомство, подчиненное конюшему (конюшему боярину) — одному из главных дворцовых чинов, первому по старшинству в Боярской думе[543]. Оно занималось управлением придворными конюшнями, разведением лошадей для царского двора и отчасти для военных нужд государства. Целью разведения было получение так называемых «выкормков» или боярских лошадей — улучшенных русских лошадей крупного роста[544]. Лошади такого типа пользовались устойчивым спросом[545]: образцовой считалась лошадь тучная, массивная, сильная[546], которая могла нести на себе тяжеловооруженного всадника. Рослых лошадей получали в отечественных конных заводах уже с начала XVI в.[547]; они были настолько крупными, что садиться на них приходилось с «пристýпа» — особой скамеечки, обитой алым бархатом или сукном, которой прежде в Москве не знали. Этот аксессуар стабильно наблюдается только с начала XVI в.[548]

Обязанность носить за царем пристýп возлагалась не на стремянного, которому по должности полагалось быть «у стремяни государьского» «как станет государь на лошадь садится, конюшего повинность за стремя держати, так же как и ссадиться станет»[549], а на задворного конюха: «Задворные конюхи; чин их таков… раздают всякую казну, и овес и сено… и ходят за царем в походы, и посылаются по приказом же на конские площадки, и надсматривать лугов и сена царского и лошадей, и носят на Москве, как ездит царь по монастырем и по церквам, покровец, чем лошади покрывают, и приступ деревянной обит бархатом, с чего царь садится на лошадь и сходит с лошади. А будет их в том чину человек с 40»[550].

Резвость пока еще не считалась качеством, обязательным для царской лошади. Согласно традиции, бытовавшей вплоть до правления Петра I, скорость выезда была обратна знатности всадника; поэтому выезжали на боярских лошадях шагом, а в поводу их вели пешие слуги[551].

Продукция отечественного коннозаводства пользовалась недурной репутацией. «У Московитов все лошади высокие и стройные. Они любят коней арабских и альтенбургских, но и в самой Московии родятся лошади весьма замечательные по своей быстроте», — свидетельствовал побывавший в Москве И. Корб[552]. Уже в конце XV — начале XVI в. поступают запросы на лошадей (запросные поминки). Так, согласно челобитью от 1519 г. крымского княжича Тахталдыя, он просил в Москве «лошадь русскую… которая бы борза, да и рожаем пригожа, а и ездом бы была добра, чтобы яз межи другов и недругов хвалился, что меня государь пожаловал князь великий»[553].

Объемы отечественного заводского разведения поначалу были невелики, и основная масса лошадей для московских нужд, в том числе и для царских конюшен, поставлялась «из Казани и из Астрахани ногайские и татарские»[554]. Под этим общим названием понимали и монгольских лошадей, и потомков «половецких скоков»[555], а также каймакских и кипчакских лошадей. По свидетельству современников, это были животные грубой конституции: низкорослые, неказистые, «узкобрюхие с тяжелой головой, с короткой шеей»[556], самых неблагородных мастей: каурой, чалой, буланой и пегой. Однако эти степные лошадки, неприхотливые и удобные в обиходе, были хорошо приспособлены к труду, бескормице и холоду[557]. «В Московии встречается также множество лошадей, которые вообще росту небольшого, что, впрочем, нисколько не мешает им быть крепкими и нести хорошую службу»[558], — высоко оценивались современниками их рабочие качества.

Годовой столичный оборот конской торговли составлял 20–50 тысяч голов[559]. Ежегодно приказчики Конюшенного приказа объезжали торговые конские площадки, напрямую отбирая выдающиеся экземпляры «про царский обиход»[560]. Табуны также ставились у Симонова монастыря, где производился главный московский конский торг. Лошади премиального качества на него не попадали. Исключительным был случай, когда боярин князь Д. М. Пожарский приобрел на торгу роскошного аргамачьего жеребца карей масти[561].

Лошадей верховых пород в Московском государстве было немного. Малая часть их поступала через Великий Новгород из Европы, в частности из Великого княжества Литовского; это были известные на Руси с XIV в. крепко сбитые литовские жмудки и ливонские клепперы[562]. Ценными верховыми конями считались коренастые польские бахматы, быстрые и неутомимые[563]; их качества наилучшим образом проявлялись в бою. Среди особо ценных экземпляров встречались лошади венгерские, которых называли фарями, и лошади испано-неаполитанского типа под названием дзянет[564]; последние использовались для торжественных церемониальных выездов. Знали в Москве и родственных им богемских лошадей. С XVII в. здесь появились лошади ольденбургской породы, эффектные и статные, которые также подходили для оформления официальных торжеств[565].

Другая часть московского конского хозяйства, более значительная, имела азиатское происхождение. Еще с 1470–1480‐х гг. к царскому двору доставляли рослых и грациозных турухменских (туркменских)[566] и турецких[567] аргамаков. «Все, что было на Востоке лучшего из конского богатства, очутилось [в Москве] после покорения Иваном IV Грозным Казани», — отмечали иппологи[568]. После победы над крымским ханом Девлет Гиреем Московское государство стало богаче на 60 000 лошадей; в том числе более 200 аргамаков, большая часть которых получила заводское назначение[569].

Аргамаки — по словам понимавшего толк в лошадях Ивана IV, «жеребцы добрые»[570] — были универсальными по своим свойствам, за что ценились особо. В памятниках русской письменности аргамак упоминается и как конь боевой: «быти ему на службе на оргамаке въ кольчуге», и как конь экипажный: «ездила к нимъ Морозова <…> на колеснице <…> устроенной сребромъ и златомъ, и аргамаки многи»[571]. Самые дорогие экземпляры были верховыми, т. е. употреблялись исключительно «под седло».

Немаловажную черту дворцового конюшенного быта составляла арабская лошадь, знаменитая своей исключительной пропорциональностью телосложения и изяществом форм. На Востоке она известна с VII в., в Европе — с XIII в.; в отечественном разведении арабская лошадь появилась на рубеже XVI–XVII вв.[572] Также современники отмечали, что «знатные люди не имеют недостатка в персидских лошадях»[573]. Так, прибывшие в Москву в 1625 г. посланники передали царю Михаилу Федоровичу в качестве дара персидского шаха 9 аргамаков: 6 жеребцов и 3 кобылиц, от себя еще 10 аргамаков, и еще столько же передали царю купцы, прибывшие с посольством. По 6 аргамаков было в дарах от калмыцких мурз в 1621 и в 1626 гг. Знали московиты и грузинских лошадей, которые не считались редкостью[574]. Белые верховые кони восточного происхождения обозначались понятием актаз[575]. С XVI в. приобрели популярность иноходцы.

По качеству коня делали вывод об успешности придворного — его владельца[576]. В результате «московский двор, боярство и войско поражали красотой и великолепием своих коней, их численностью и их породностью, пышностью и блеском выездов, подбором коней в конных отрядах дворян и жильцов и в „Государевом конном полку“»[577].

Специально для военных действий выделялось 10 000 государевых лошадей, содержащихся непосредственно в московских царских конюшнях[578]. Они входили в те 40 000 голов (по другим данным — 50 000[579]), среди которых были «средние и всякие лошади, на которых ездят за царем в походах дворовые и конюшенного чину люди, и сокольники, и стрельцы», поскольку царь, по словам современников, «не выходит без того, чтобы при нем не было восемнадцати-двадцати тысяч всадников, ибо все, кто подчинен двору, садятся на коня… Когда Император выезжает за город, пусть даже на шесть-семь верст от города, бóльшая их часть отправляются с ним, получая лошадей из конюшен Императора»[580].

На царских конюшнях содержались и те лошади, что «ходят во всякой работе на Москве и в городах и в селах»[581]. Основная масса животных из этой части царской конюшни была малоросла, вынослива и отлично приспособлена к голоду, работе и холоду; была быстроходна по снегу[582].

Для царских верховых выездов употреблялись другие, изящные и легкие скакуны[583]. Среди лошадей «государева седла» особенно ценилась красивая масть без отметин — прежде всего вороная или светло-серая (почти белая, которая выглядит белой и упоминается и в источниках, и в этом тексте, как белая), затем серая в яблоках, темно-гнедая, караковая, бурая. Эти великолепные породные лошади, кованые на серебряные подковы[584], блестели как зеркала, поскольку, по свидетельству очевидцев, «ежедневно обмываются зимою теплою, а летом холодною водою, с мылом»[585]. К ним применялись и другие особые приемы ухода; большинство их касалось ухода за гривой. У верховых лошадей ее расчесывали и укладывали на левую сторону; у экипажных гриву подседельной лошади приучали лежать на левую, а подручной — на правую стороны. У цуговых лошадей гриву укладывали с той стороны, с которой ее впрягали. Чтобы приучить гриву ложиться на нужную сторону, ее смачивали и заплетали в косы, привешивая гирьки-утяжелители[586].

Ухоженные должным образом и наряженные лошади являлись предметом гордости придворного конного хозяйства и служили достойным оформлением царского выезда: «да как наденут на них самую нарядную сбрую и выедут на какое-нибудь общественное торжество, то и сами тогда бывают загляденье»[587]. Так, военный и дипломат Михаил Обухович, бывший в Московском государстве в 1650–1660‐х гг., пишет, что «лошадиные головы убирались страусовыми перьями, их спины и дуги саней были покрыты красным бархатом; сами сани были накрыты золотной парчой»[588]. Для наибольшей торжественности лошади подбирались похожие одна на другую.

Лошади назначались в работу по росписи: «вели царского коня, назначенного на этот день»[589], а другой свидетель повседневной жизни дворцовой конюшни продолжает: «а для всякого царского выходу и походу, в который день бывает выход и выезд, лошади, и сани, и кареты, и колымаги, и каптаны про царицу и царевен, готовят и наряжают по росписи, в котором году и в которой день что было какого наряду, или и вновь что прикажут»[590]. Так, царевичу Федору I Ивановичу при выездах с отцом отводилось «платье чистое каково пригож; седло обычное, иноходец по приказу»[591].

Основная часть государевых лошадей размещалась у Новодевичьего монастыря, на Остоженном дворе. «Аргамаки резвы»[592], т. е. заводские породные лошади, стояли на Аргамачьих конюшнях в Конюшенном государевом дворце у Боровицких ворот Кремля, на конюшнях Варварки в Китай-городе и на конюшнях Белого города. В Конюшенном государевом дворце также располагалась санниковая и колымажная конюшня, где стояли упряжные лошади. Запасные конюшни размещались в Земляном городе[593]. Имелись государевы конюшни и в дворцовых селах Коломенское[594] и Измайлово[595].

Табуны выпасались на Остоженских лугах и вдоль поймы Москвы-реки от Лужников до Пресни. Неподалеку располагались слободы обслуживающего персонала, что сказалось на топонимике города[596]. По мере разрастания дворцового конюшенного хозяйства взамен Аргамачьей и Большой конюшен («старой государевой конюшни» при Колымажном дворе в Чертолье) было выстроено обширное здание «Аргамачий двор». Это произошло в царствование Федора Алексеевича, когда поголовье всех 16 государевых конюшен за период с 1677 г. по 1681 г. выросло с 4426 до 5163 лошадей (верховых и упряжных)[597].

Точные цифры конского состава, который находился собственно под «государевым седлом», от года к году несколько разнятся, но общее представление о размерах царских конюшен составить можно. По одним данным, царю Алексею Михайловичу лично принадлежало 150 лошадей, и еще 50 лошадей обслуживало нужды цариц и царевен; вся эта масса делилась на несколько разрядов, основными из которых были верховые, разъездные и экипажные. По другому принципу подсчета, царь владел 75 верховыми лошадьми и двумя сотнями экипажных[598].

Экипажные, или рысистые, лошади делились на санников, которые запрягались только в сани, и колымажных возников[599], или каретных лошадей[600]. Породные упряжные лошади имели свои отличительные черты: это были крупные, рослые животные большой физической силы и выносливости. Именно такими были царские возники и санники, которые упоминаются в нарративных источниках как очень дорогие и особо желанные подарки. Спрос на них активизируется со второй половины XVI–XVII в., вместе с распространением экипажей[601]. Выше прочих ценились экземпляры, приученные к запряжке квадригой или «рядом», «гусем» и «цугом»[602].

Вся масса царских экипажных лошадей разделялась на дюжины[603], подобранные по масти. Стоит отметить, что в русской культуре лошади, белые «как снег», ценились намного выше прочих[604]. «Белые дюжины» учитывались особо; они запрягались чаще в высокоторжественных случаях: «кареты, в которых ездят царские супруги, обиты красным сукном и везут их большею частью восемь белых, как снег, лошадей, украшенных нагрудниками и нахвостниками из красного шелка, а по бокам идет ряд телохранителей», — восхищались современники[605]. Кроме того, белые лошади запрягались в царицыных конных поездах, которые обыкновенно обставлялись еще более презентабельно, чем совместные выезды царской семьи, поскольку, как уже отмечалось, в культуре русского средневековья «понятия светлого, благого божества и святости неразлучны»[606].

Соотнесение образа царицы, как спутницы государя, со светом и святостью было еще одной составляющей его образа. Царицу московскую, как и ее супруга, также уподобляли Солнечному божеству, «если случится увидать запряженную многими[607] белыми лошадьми карету Царицы, подражающую Юпитеру или Солнцу»[608]. Именно в выездах царицы задействовались самые богато украшенные экипажи и самые лучшие лошади: «зимою тщеславятся санями, на которые поставлены кареты со стеклянными окнами, покрытые до земли алым или розовым сукном; летом же они величаются большими каретами. Всего больше они гордятся белыми лошадьми и множеством слуг и невольников, которые идут впереди и сзади», — свидетельствовал лично наблюдавший московские обычаи архидиакон Павел Алеппский[609].

Белые лошади использовались и для других целей, когда требовалось подчеркнуть торжественность ситуации (например, для церемонии водосвятия, когда лошади везли царские сани с освященной водой[610]). Самые эффектные запряжки включали шестнадцать белых лошадей[611].

В парадных процессиях также участвовали гнедые и серые в яблоках лошади; для единообразия масти не брезговали их подкрашиванием. «[Карету] тянули 12 серых с яблоками лошадей, из коих одни были такими от природы, другие подкрашены», — вспоминал очевидец появление свадебного поезда М. Мнишек[612]. При высокоторжественных выездах лошади частично выкрашивались в красный цвет. Так, при описании все того же поезда Мнишек один из очевидцев говорит о карете царской невесты, запряженной восьмеркой серых в яблоках коней, с красными хвостами и гривами. Сведения отчасти дублируются вторым свидетелем, который утверждает, что ее везли 8 белых турецких коней, выкрашенных красной краской от копыт до половины тела[613].

Таким образом, на протяжении столетий московское конное хозяйство, трансформируясь под восточным и под западноевропейским влияниями, вырабатывало собственные традиции, обычаи и ценности. Породная лошадь, как уникальное бесценное сокровище, помещалась московитами в особое пространство, связанное прежде всего с царским, придворным бытом.

В последнюю четверть XVII в., в эпоху беспрерывных войн, европеские монархи-военачальники стремились развивать «кавалерийский дух и распространять конные знания, связанные с войной»[614]. В войнах этого периода от конницы в целом и от каждого конкретного всадника требовались прежде всего выучка и техничное маневрирование. Основой обучения всадника становится манеж, где отрабатываются приемы конного боя.

Уровень задает французская школа, прежде всего знаменитый Salle du Manège, существующая с 1594 г. Академия верховой езды в Тюильри; на волне популярности манежной езды ее мощностей становится недостаточно. С 1674 г. вновь открывается академия верховой езды в Сомюре. После ее угасания в 1680 г. открывается школа неподалеку, в Анже[615].

В 1679–1683 гг. в Версале строятся Великие конюшни, объединяющие академию верховой езды, Большие и Малые Конюшни[616]. В 1682 г. при Версальской академии открывается École des Pages — Школа пажей, дворянских недорослей, которых обучали верховой езде и действию оружием[617]. Здесь преподавал великий Дюплесси, которому Людовик XIV доверил конное образование дофина[618]. Версальский комплекс стал знаковым для своего времени, превратившись в ведущий культурный центр.

Еще одним признанным центром манежной подготовки была Вена[619]; в 1680–1681 гг. здесь коренным образом перестраивается, расширяясь, манеж в Хофбурге — зимней и основной резиденции Габсбургов. Эти два центра выездки, Вена и Версаль, оказывали самое существенное влияние на обучение всадников всей Европы; имели они вес и в России[620].

Относительно существования московских школ подготовки всадника и его лошади сведения противоречивые. С одной стороны, по свидетельству иностранцев, побывавших при московском дворе, лошади у московитов были недоездки, т. е. не обученные до конца, или вовсе «не учены ни в упряжь, ни подверх»[621], или «выезжены дурно»[622]. Говорили, что в Москве «нет [даже у знатных людей] учителей верховой езды (берейторов), и красивая, или искусная, поступь не известна ни лошади, ни кому-либо из всадников»[623] и поэтому для всадников достоинства лошади заключались в том, чтобы они «больше играли и ржали»[624]. Но все же московиты любили верховую езду, особенно быструю[625], и всегда ездили «очень шибко, всегда во всю прыть, как только можно»[626].

Как считалось, большой популярности верховой езды у московитов способствовали русские кони, поскольку «в самой Московии родятся лошади, весьма замечательные по быстроте»[627] и особое конское убранство, такое как «маленькие барабаны, прикрепленные у луки седла; от их звука лошади бегут скорее»[628]. Московские всадники, «сидя верхом, гарцевали и красовались тем, что, ударяя в литавры, заставляли лошадь делать внезапный прыжок, и при этом кольца, цепочки и колокольчики на ногах лошади издавали звуки»[629], поскольку считали «всего для себя славнее вдруг погонять лошадей во всю прыть или заставлять их делать безобразные и вовсе неискусные скачки, чтобы тряслись и бренчали от их движения серебряные из больших колец цепочки, украшающие их в виде других уздечек»[630]. Любопытным кажется применение заимствованных у скандинавов звучащих плетей, где к верхнему кольцу крепилась обойма для бича и шумящие подвески[631]: лошадь была приучена реагировать не на удар, а на взмах.

В отсутствие берейторов царским лошадям, участвующим в процессиях, «по чрезмерной их дикости им приходилось связывать на известном расстоянии самые ноги»[632]: эти животные, «под персидскими, богато убранными сапфирами и дорогими камнями седлами [следовали резвясь и играя]… хотя и спутанные веревкою по ногам и ведомые кроме того конюхами, обращали однако на себя особенное внимание зрителей благородной и величавой статью»[633].

Эти сведения опровергаются другим очевидцем, который сообщает, что и московиты, и их лошади были хорошо знакомы с некоторыми элементами европейской Высшей школы верховой езды, например такими, как левада и испанский шаг[634]. Упряжные лошади обучались «ходить тихо и торжественно»[635], т. е. каретному шагу, нужному в церемониальных процессиях: «карету везли 6 фрисландских лошадей в золотой же сбруе, с султанами из белых перьев на голове; они выступали горделиво, придавая процессии много торжественности и, испуская благородное ржание, казалось, точно реяли по воздуху»[636].

Также московитам был известен тренинг молодняка. Знали они и манежную «работу в руках» (обучение без всадника. — Б. Ш.)[637], и вываживание, о чем современниками упоминалось неоднократно: «а как государь похочет куды ехать, прикажет конюшей яселничему, а яселничей прикажет стремянным конюхам оседлати под государя по повеленью, и оседлав, объездят перво стремянные конюхи, потом яселничей сам, а перед царьским седаньем конюшей»[638]. А также: «для приготовления к въезду в город… чистили всех лошадей, особенно фрисландских, и водили их по двору нашего подворья для того, чтобы они явились в приличном виде и выступали мирным шагом (при торжественном въезде на них особенно рассчитывали)»[639]. Лучшими для обучения признавались испано-неаполитанские лошади. Судя по времени появления в расходных документах царской казны сумм, выделенных на «конское учение», выездка как наука утвердилась в Москве к рубежу XVII–XVIII вв.[640]

Испытанным способом проверки возможностей лошади были конные ристания — поединки, военные игры, соревнования всадника и его коня в силе и быстроте, где «сила испытывается трудом, а быстрота сравнением»[641]. К одному из самых ранних описаний таких поединков относится рассказ венецианца А. Контарини, наблюдавшего за развлечениями московитов на льду Москвы-реки зимой 1476/77 гг. В число ледовых забав входили «конские бега и другие увеселения; случается, что при этом люди ломают себе шею»[642], — вспоминал путешественник. Современники отмечали, что у московитов «вся молодежь упражняется в разнообразных играх и притом близких к воинскому делу, состязается в беге, борется и участвует в конском ристании»[643], при этом «в каждой игре есть своя награда»[644].

Знали следующие виды конных поединков: скачки на скорость (к сожалению, источники не дают возможности обозначить принятое сегодня разделение на гладкие и барьерные скачки), гонки упряжек, противоборства всадников и стрельба в цель на полном скаку[645]. Конные лучники ездили, несколько поджав ноги, на коротких стременах[646]: эта манера сообщала им определенные преимущества при стрельбе с коня. Возможно, привычка была перенесена из военного времени[647].

Поединки, как «всякое играние», запрещались правилами № 50 и 51 «О еллинском бесновании» Святого вселенского шестого собора VII в. Запрет был обновлен решением Стоглавого собора в 1551 г.[648] «Коньная уристания» порицалась сразу тремя различными списками Кормчей XII–XIII вв., поскольку «не подобаеть на оуристание коньное въсходити, еже есть игрище», «да инъ людьскыи позор да не сътваряеться»[649].

Категорически против поединков выступал и Домострой XVI в., однозначно относя к богомерзким делам «коньские уристания» наряду с блудом, нечистотой, сквернословием и срамословием, бесовскими песнями, плясками, гудением, игрой на музыкальных инструментах, вождением медведя, охотой с ловчими собаками и птицами, ибо «все вкупе будут во аде, а здесь прокляты»[650]. Наказанием для участников поединков было отлучение от церкви, а убитым «в примерных схватках» обещалось, что «к сим иерей не ходит и службы за них не творит»[651]. При этом церковью не одобрялось не только участие в ристаниях, но даже наблюдение за ними[652].

Стоит отметить, что ристания бытовали и как наследие славянской погребально-поминальной тризны[653], так называемого «бойования»[654], состоящего из военных сцен, где главное место принадлежало конским состязаниям. Традиция проведения военных поединков в честь умершего на месте его захоронения продолжалась и в первые столетия после принятия христианства[655]. Затем обычай трансформировался и, в новом варианте, бытовавшем до XVI в. включительно[656], потерял привязку к месту погребения.

Традиция проведения конных соревнований, несмотря на запреты и трансформацию культурных норм, не прекращалась, обнаруживая всеобщую склонность московитов к верховой езде.

Что же представлял собой русский всадник, который не покидал дома иначе, как верхом, «каков бы путь ни был»[657]? «Если русский имеет хоть какие-нибудь средства, он никогда не выходит из дому пешком, но зимой выезжает на санях, а летом верхом»[658], — свидетельствовал современник. «Ни один знатный человек из тех, что побогаче, не пойдет пешком»[659], «зажиточные и богатые люди всегда ездят верхом, куда им приведется, в Кремль ли, на торг, в церковь или в гости, для посещения друг друга, и считают большим стыдом и бесчестьем ходит пешком»[660], а посему они «все хорошие наездники, ибо они с детства до самой смерти ездят верхом; в Москве каждый <…> держит лошадей, и из одной улицы в другую переезжает верхом»[661], при этом «они очень долго могут ездить верхом»[662], — подтверждали другие.

По выражению современника, размышлявшего о специфике московской культуры, Eques ruthenus[663], т. е. русские всадники «…все хорошие наездники, ибо они с детства до самой смерти ездят верхом»[664]. Воспитание ребенка как человека конного поддерживалось традициями, среди которых наиважнейшим был обряд военно-возрастной инициации «посажения на конь». Он проводился торжественным постриганием волос; постригаемый препоясывался мечом, на него возлагали колчан стрел и сажали на седло; атрибуты обряда символизировали мужскую сферу деятельности[665].

Надевание новой одежды составляло значимую часть обряда, а ритуальное переодевание символизировало возрождение посвящаемых в новом качестве[666]. По обычаю[667], ко времени «посажения на конь» ребенок обзаводился полным мужским гардеробом, где воинские атрибуты занимали первое место. Так, Алексею Михайловичу в 4–5 лет были скованы латы, а сын Ивана IV царевич Иван Иванович получил свой первый настоящий стальной шлем в три с небольшим года[668].

Обряд пострига[669] представлял собой отголосок архаического действа сажания ребенка на живого коня, что означало его посвящение в ратный чин[670]. Как и в других обрядах перехода, конь был важной частью инициации, поскольку он выступал не только атрибутом мужчины и воина, но и транспортным средством, посредником между миром живых и мертвых, и, шире, как сила, обеспечивающая иницианту возрождение в новом мире[671].

Очевидно, что обе формы обряда — и архаическая, и более поздняя — имели особую важность для воспитания царских сыновей в среде, где слово «князь» по народной этимологии означало «конный человек» — Homo Eques, а конь входил в число первостепенных атрибутов княжеской власти[672].

Символическая значимость фигуры ребенка верхом на коне, юного князя или княжича отмечалась еще в языческий период русской истории. Так, согласно летописным материалам, княжение малолетнего Святослава началось с битвы русского войска с древлянами, когда, сидя на коне, «суну копьемъ Святославъ [на] деревляны, и копье лете сквозе уши коневи, удари в ноги коневи, бе бо детескъ. И рече Свенелдъ и Асмолдъ: „Князь уже почалъ, потягнете, дружина, по князе“»[673].

Обряд проводили по достижении мальчиком четырех- или пяти-, иногда семилетнего возраста; после чего царевич переходил с женской половины терема на попечение дядьки, уже в качестве не младенца, но отрока. Еще до совершения обряда малолетний царевич знакомился с «потешной» лошадкой — традиционной деревянной игрушкой, проверенной опытом поколений. Внешний вид потешной лошадки был максимально приближен к натуральному; она была оклеена тканью или жеребячьей кожей, имела гриву и хвост из настоящей «кониной гривы и хвоста», при этом была соразмерна ребенку, имея «вышину в аршин, длину по размеру»[674].

Знакомство детей с конным миром начиналось в форме игры, в годовалом возрасте или чуть ранее — как указывает И. Е. Забелин, ко времени пробуждения «возрастного смысла»[675]. Так, царевич Алексей Михайлович обрел свою первую лошадь — «коня деревянного потешного» в полном уборе — в возрасте десяти месяцев. Это была игрушка «немецкого дела, делана на столице на деревянном; на коне седло и войлуки оболочены бархатом червчатым рытым; узда и паперсть и пахви и ременье объяринные — оковано медью луженою; стремяна меденые ж лужены, покровец на седле камка двоелична мелкотравна немецкая»[676].

Царевич Петр Алексеевич получил свою потешную лошадку с полным нарядом накануне своих первых именин летом 1673 г. Обтянутая белой жеребячьей кожей, она была убрана красным сафьяновым седлом с подпругой, пристругами и позолоченными стременами, уздой из черненого серебра и паперстью, украшенной самоцветами, а также чепраком в цвет седла[677].

Была своя потешная лошадка — деревянная, украшенная «простыми каменьями» (стеклами. — Б. Ш.), сусальным золотом, серебром и красками и у его младшего единокровного брата царевича Федора, самого известного конника Московского царства. Лошадка была оседлана и взнуздана на железное мундштучное оголовье; ее черную тесьмяную узду украшали морхи в виде бахромы из черного сученого шелка[678]. Обыкновенно потешные кони оставались в числе игрушек царевичей до их «полного возраста». Деревянная лошадка Федора Алексеевича стояла в его хоромах вплоть до его одиннадцатилетия, когда состоялось «всенародное объявление» царевича[679]: в русском средневековье оно связывалось с совершеннолетием, после которого сын мог выезжать вместе с отцом в качестве наследника.

Досуг царевичей до «объявления» не предполагал публичных выходов[680], а состоял, наравне с обыкновенными детскими играми, из ежедневных упражнений в верховой езде, стрельбе из лука и из других подвижных занятий. Такой подход, вполне осознанный и тщательно продуманный, был причиной того, что при московском дворе детская физическая активность приобрела характер культивируемого спорта[681].

Иностранцы, бывавшие при Московском дворе, связывали вынужденное детское затворничество с русскими традициями. «Дети царские, — размышлял Я. Рейтенфельс, — воспитываются весьма тщательно, но совершенно особенным образом, по Русским обычаям. Они удалены от всякой пышности и содержатся в таком уединении, что их не может никто посещать, кроме тех, кому вверен надзор за ними. Выезжают очень редко; народу показывается один только Наследник Престола <…> а прочие сыновья, равно как и дочери, живут обыкновенно в монашеском уединении. От сидячей жизни они слабы и подвержены многим болезням. Лекаря думают, что и старший царевич (Алексей Алексеевич) умер от недостатка деятельности и движения, составляющих необходимость Природы. С некоторого времени уже больше обращают на это внимания, и Царские дети упражняются каждый день в определенные часы в разных играх, конной езде и метании стрел из лука; зимою делают для них небольшие возвышения из дерева и покрывают снегом, отчего образуется гора: с вершины ее они спускаются на саночках или на лубке, управляя палкою. Танцы и другие занятия, у нас обыкновенные, при русском дворе не употребляются <…> Долг справедливости требует сказать, что этот скромный и по-видимому простой образ воспитания Царских детей в России дает им прекрасное направление»[682]. В результате такого подхода конная культура органично и естественно входила в русскую повседневность.

Другим средством приобщения царевичей к конному миру были книги. Царские книжные собрания — еще одна особая страница в истории русской культуры, которая не менее прочих зримо свидетельствует о ее динамике. Интересна трансформация царских библиотек на пороге Нового времени, когда они изменяются и количественно, и содержательно.

Библиотека царя Михаила Федоровича, согласно описям 1634 г. и 1642 г., за 8 лет расширилась от 11 книг, хранящихся «в государеве в большой шкатуле»[683], до 29 книг. Это были издания преимущественно духовно-религиозные, с единичными включениями литературы поучительной («Измарагд»), исторической («Троицкое сидение») и философской («Книга Аристотелева»)[684].

Довольно объемная библиотека духовных, исторических и учительных книг, печатных и рукописных, принадлежала сыну Михаила Федоровича царевичу Ивану Михайловичу, умершему в малолетнем возрасте 5 лет[685]. В XVII столетии широкое включение книг в число детских забав было обычной практикой воспитания детей царского круга. Источники тех лет свидетельствуют об отношении к детским книгам как к некоторой разновидности игрушек; результатом было частое их поновление. Так, щедро украшенный рисунками сборник житий из библиотеки царевича Федора Алексеевича, изготовленный в 1663 г., за два года активной эксплуатации настолько потерял вид, что был временно изъят из хором четырехлетнего царевича и передан на реставрацию[686].

Четырнадцати- или пятнадцатилетняя дочь Михаила Федоровича царевна Ирина Михайловна, судя по описи, составленной около 1642 г., владела скромным собранием из 5 псалтырей и 2 часовников[687]. Книжное собрание царевича Алексея Михайловича также было невелико. Его библиотека насчитывала 15 изданий, но стоит отметить, что светских книг, прежде всего поучительных и учительных («Азбука», «Грамматика», «Лексикон», и популярнейшая в то время «Космография»), здесь было уже больше, чем в собрании его отца[688].

Собственными, так называемыми «хоромными», книжными собраниями располагали и дети царя Алексея Михайловича: известны отдельные собрания царевен Софьи и Натальи, царевичей Петра, Алексея и Федора[689]. Библиотеки старших сыновей Алексея Михайловича уже были значительно более обширны, чем книжные собрания первых Романовых. Собрание Алексея Алексеевича (старшего сына Алексея Михайловича, умершего в 1670 г. в пятнадцатилетнем возрасте) насчитывало 192 книги, среди которых было 64 русских и 128 иностранных на «иноземных» языках; по другим данным, ему принадлежало 215 книг, в том числе 78 русских и 137 иностранных[690]. Библиотека царевича отличалась от библиотеки его отца не только количественно; главной особенностью этого собрания называют его разноплановость. Так, в нем хранилась живописная детская энциклопедия, составленная для царевича в 1664 г. Среди прочих иллюстраций в ней были помещены изображения «людей на конях русских»[691].

Однако одним из самых полных и оригинальных книжных собраний позднего русского средневековья была библиотека его младшего брата Федора Алексеевича[692]. О ее специфике мы можем судить по двум описям, составленным в 1682 г. после его смерти: первая, под названием «Опись библиотеки царя Федора Алексеевича», содержит указание на 137 книг на польском, русском и латинском языках, оставшихся во дворце. Вторая, озаглавленная «Книги, которые по указы блаженные памяти… царя… Федора Алексеевича… приняты из его великого государя комнаты книгохранительницы в его государеву Мастерскую палату… в нынешнем в 191 году апреля в 12 день», включает описание 143 книг.

Это собрание значительно превосходило все более ранние библиотеки Романовых не только по объему. Треть содержания обеих описей составляют светские издания[693]. Среди уже привычной «духовной книжности», агиографической, исторической и поучительной литературы здесь имелись и издания, прежде не характерные для царских библиотек.

Одним из таких раритетов был русскоязычный перевод сочинения наставника Людовика XIII А. де Плювинеля «Maneige royal». Оригинальное издание увидело свет только спустя некоторое время после смерти автора (Плювинель умер в 1620 г.), но впоследствии, признанное классическим, оно выдержало несколько переизданий. Впервые труд был напечатан в Париже в 1623 г., затем, там же, в 1627, 1640 и 1660 гг.; в Амстердаме в 1666 г., во Франкфурте-на-Майне в 1640 г. и в Брауншвейге в 1653 г.[694] Русскоязычный перевод был сделан в 1670 г. с брауншвейгского издания, где одновременно приводился французский и немецкий текст; перевод «с глаголами в конце предложений и с полонизмами, тяжелый, хотя и понятный»[695] был сделан с немецкого. Он получил название «Книга лошадиного учения» (Королевская ездная школа господина А. де Плувинелла).

Книга была выполнена рукописным способом, полууставом[696]. Ее формат — большой «в десть», т. е. увеличенный «большой фолио»[697], специально предназначенный для особенно роскошных изданий; объем — 216 листов. Альбом был проиллюстрирован гравированным портретом Людовика XIII от 1626 г., заглавным листом и гравюрами оригинала[698] в виде изображений породных лошадей. Эти последние были гравированы с оригиналов работы художника Яна ван дер Страта (Страдануса); они, в свою очередь, были заимствованы из опубликованной в 1578 г. книги «Equile Joannis Austriaci Caroli V Imp. F»[699]. Оформлением списка стал переплет с позолотой[700].

Судя по всему, роскошно оформленная «Книга лошадиного учения» была в числе «взнесенных в Верх»[701], т. е. подаренных девятилетнему царевичу Федору Алексеевичу, который с детских лет не только увлекался верховой ездой, но и отдавал должное красоте породных коней.

И перевод, и оформление рукописи были выполнены силами Посольского приказа, чья художественная мастерская была ближайшим конкурентом Печатного двора по производству эксклюзивных рукописных изданий. Большая часть изданных Посольским приказом книг была светского содержания. Значительная группа изданий, выпущенных Посольским приказом во второй половине XVII в., предназначалась для обучения царских детей, преимущественно царевичей[702]. Так, сопровождалась аннотацией о значении сочинения «к выстроению подлинного рыцеря» и «Книга лошадиного учения» Плювинеля, подаренная царевичу Федору.

Полный текст аннотации имеет следующее содержание: «Королевская ездная школа господина Плувинелла королевского величества вышшего конюшева. В которой видети мочно и как деется о обыкновениях, каким способом кони к езде добре выучить, и все иные, которые к выстроению подлинного рыцеря надобны суть, все по обыкновению его школы»[703]. В Посольском приказе издавалась и другая переводная литература, популяризирующая западноевропейскую рыцарскую культуру. Это были серии рыцарских романов, которые в XVII столетии были весьма популярны и распространялись довольно широко[704].

Наиболее эффектные, богато иллюстрированные издания, предназначенные преимущественно для нужд царского двора, выпускались Посольским приказом в 1670–1690‐х гг. В это время там работали самые искусные златописцы[705], писцы, иконописцы, переводчики и переплетчики.

Книги «строились» в одном или в двух экземплярах; второй экземпляр, иногда оформленный несколько проще первого, поступал на хранение в приказную библиотеку. Таким образом копировались и те книги, что были изготовлены в качестве царских подарков; как и прочие, они переписывались и распространялись во множестве списков. По всей видимости, именно так появился «Вестеросский» список (из рукописного собрания гимназии шведского города Вестерос) с царской «Книги лошадиного учения». Список объемом в 128 страниц открывает объемный сборник[706]; текстологический анализ указывает на сходство этих двух списков.

Позднее книжное собрание Федора Алексеевича пополнилось еще одной русскоязычной версией сочинения Плювинеля[707]. Издание 1677 г. получило название «Учение како объезжати лошадей, се есть художество о яждении, умершаго господина Антониа де Плувинелла, королевскаго величества французскаго начальнаго конюшего, думнаго статскаго коморника и под-губернатора»[708]. Как и в 1670 г., оно было выполнено специалистами Посольского приказа специально для передачи в царскую библиотеку (как подносная царю). Заказ на ее изготовление исходил уже от самого царя Федора Алексеевича[709]. В XVII столетии пополнение книжных собраний путем переписки было традиционным; к нему прибегали все владельцы частных библиотек, поскольку книгопечатание не удовлетворяло спроса на книгу. Крупнейшим заказчиком рукописных книг был царский двор.

Над переводом основного текста в 1677 г. работали Ефим (Табис) Мейснер, Леонтий Гросс и Андрей Виниус. Перевод был сделан с немецкого языка; язык перевода — русский с церковнославянизмами. Семен Лаврецкий выполнил перевод с латинских стихотворных подписей под иллюстрациями (частично в стихах, частично прозой)[710].

Перевод был оформлен в рукописную книгу объемом в 287 листов размером в десть, с золотом на месте киновари: «А переводов писал тое книгу уставом на меньшой александрийской бумаге в дестовую тетрадь на странице по 30 строк мелким уставом книгописец Лазарь Лазарев и написал тое книги 20 тетратей. Да он же писал в тое книгу клейма и заставицы золотом и краски, да болшие прописные слова фряские и меж статей прописные ж слова и речи прописывал золотом, да вкруг всего писма обводил линейками золотом»[711]. Как и в 1670 г., в издание 1677 г. были вклеены заглавный лист и гравюры оригинала из «Equile Joannis…» с подлинников Страдануса); вклейки размещались после основного текста. Переплет был бумажный с позолотой[712].

Работа над книгой, которая задумывалась как подносная царю Федору Алексеевичу, велась между 9 марта и 11 ноября 1677 г.; первоначально предполагалось завершить ее создание к Троице — дню, особо почитаемому «лошадниками». Известно, что книгописец и переводчики получили за работу двойное награждение — в ноябре 1677 г. и в марте 1678 г.[713], что, возможно, свидетельствует о выполнении ими копийного экземпляра для библиотеки Посольского приказа[714].

Два рассмотренных перевода Плювинеля, 1670 и 1677 гг., открыли мир русскоязычной иппологической литературы.

Книжное собрание царственного лошадника после его смерти в 1682 г. было передано в библиотеки Софьи Алексеевны (откуда они вскоре поступили в Государеву Мастерскую палату) и Петра Алексеевича[715]. Но традиция собирательства книг, посвященных рыцарству, искусству верховой езды и коннозаводству, не прервалась, а развилась, приобретя новые формы.

В 1685 г. московская иппологическая библиотека пополнилась рукописным переводом польского издания 1647 г. «Hippika albo nauka о konjach» Кшиштофа Дорогостайского. Русскоязычный вариант «Гиппики» был выполнен «переводником» Посольского приказа С. Годзаловским (Гадзалонским). Текст под заголовком «О конех» сопровождался подзаголовком «ко благосердому воинскому читателю»[716]. В 1687 г. было издано переводное с польского языка руководство по коннозаводству в трех (по другим данным — в четырех) книгах. Среди материалов издания были тексты «о строении конского дому… для пригону и покою конскаго стада», «описание коней чужеземских» и раздел «о аптеке конской»[717].

К концу XVII столетия мода на литературу «лошадиной» тематики вышла за пределы царского двора. «Книга конская» отмечена в библиотеке главы Посольского приказа А. С. Матвеева, владельца обширного и весьма разнопланового собрания. У В. В. Голицына имелся конский лечебник[718], один из множества переводных и отечественных компилятивных сочинений, изданных на волне новой моды. Несомненно, что наиболее интересные иппологические издания принадлежали собранию царя Федора Алексеевича.

Несмотря на некоторые новые черты, присущие придворной культуре XVII столетия, понимание тесной связи всадника и коня, как первого и главного царского слуги, в русском сознании оставалось неизменным. Эта особенность наиболее специфическим образом сказалась в жизненном пути царя Федора Алексеевича — несмотря на череду биографов, одного из самых малоизученных правителей России[719], для которого умение хорошо держаться в седле значило много больше, чем для остальных детей царя Алексея Михайловича. Из-за хронической болезни, которой с юных лет страдал царевич Федор, только «в седле он [был] хорош, легок, молодцеват, [тогда] исчезают вся тяжесть и неуклюжесть его походки, видны лишь юная сила да искусство управлять лошадью»[720].

Сегодня о причинах этой болезни известно только со слов «великого государя ближнего боярина» А. С. Матвеева, записанных по кончине Алексея Михайловича в 1676 г.: «Федор, будучи по тринадцатому году, однажды сбирался в подгороды прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Федор сел на нее, хотя быть возницей у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала в дыбы, сшибла с себя седока и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежавшего на земле Федора и измяли у него грудь, от чего он и теперь чувствует беспрерывную боль в груди и спине»[721]. Других свидетелей этого происшествия не было, и обыватели связали страсть царевича к лошадям с его недугом.

Современные исследователи называют причиной нездоровья царевича Федора не столько эту травму (да и была ли она?), сколько наследственное заболевание в виде хронического неусвоения витамина С, передавшееся сыновьям царя Алексея Михайловича и Марии Ильиничны Милославской[722]. Так или иначе, царевичевы «ношки»[723] утратили подвижность, и теперь верховая езда давалась царевичу Федору много легче, чем ходьба. Предполагают[724], что именно по этой причине он впервые показался своей невесте Агафье Грушецкой именно верхом, «едучи гулять в Воробьево нарочно мимо двора их, снова в окошке чердачном изволил видеть»[725].

Как и прочие царские дети, Федор Алексеевич научился искусству верховой езды при дворе своего отца, где для малолетних царевичей и их лошадок мастерами Конюшенного приказа изготавливалось особое снаряжение под общим названием «недомерки»[726]. Несмотря на то что снаряжение ребенка-всадника и его миниатюрного коня имело и другое название — «потешное», в действительности оно ничем не отличалось от полноразмерных вещей, кроме габаритов. Первоначально такое снаряжение было только импортным и завозилось в Россию как диковинка. Со временем, когда употребление потешных вещей для обучения царских детей верховой езде стало традицией, было налажено и их местное производство[727]. У шестилетнего царевича Федора уже имелось специальное детское седло; сохранилась запись о том, что к седлу были вышиты серебром по бархату седельные тебеньки[728].

Итак, верховая езда с самых ранних лет стала подлинной страстью царевича Федора, не раз оказавшей влияние на ход его жизни. Потешные деревянные лошадки со временем сменились потешными же, но настоящими, только малорослыми, лошадками; так, участник голландского посольства в Москву 1676 г. Б. Койэтт дважды упоминает о наличии на дворцовой конюшне миниатюрных лошадей ростом с английских догов, или чуть больше. «Четыре из [них] были запряжены в карету, карлик сел кучером на козлы, шесть человек сели внутри и, таким образом, несколько раз объехали вокруг двора, причем карлики, в роде парадных лакеев, бежали кругом», — писал он[729]. Лошади миниатюрных пород в Московии в это время уже не были новинкой: Павел Алеппский свидетельствовал, что еще двадцатью годами ранее путешественники «…удивлялись на обычаи их детей, на то, что они с малых лет ездят верхом на маленьких лошадках <…> так мы видели и удостоверились в этом после многих расспросов»[730].

Известно, что уже в 1673 г., т. е. к всенародному объявлению царевича Федора, он владел собственной конюшней, на которой стояло 27 «потешных» лошадей[731]. В 1670–1677 гг., как отмечалось выше, Федор Алексеевич положил начало русскоязычной иппологической библиотеке.

Ему принадлежит еще одно нововведение в русской конной культуре, которое обычно остается без внимания (при довольно хорошо изученной реформе платья 22 октября 1680 г. в целом). Хорошо известно, что в 1680 г. царь Федор запретил ношение традиционного парадного костюма, поскольку «старые одежды были долги, прилично женскому платью, и к служилому и дорожному времени непотребны»[732]. Заменой морально устаревшим одеждам было избрано служилое платье, учитывающее нужды деятельного, прежде всего, ратного человека. Новый костюм должен был как можно меньше сковывать движения, что предопределило его меньшую длину.

Сходным образом изменился и внешний вид ездового кафтана — одежды, предназначенной для дороги, в том числе и для верховых выездов. Основу нового гардероба всадника составил укороченный кафтан с прямыми боковыми клиньями, сделанными «по-иному, чем у всех прочих; они вшиты вверху не в виде угла, а в виде сборок, расположенных по прямой растянутой линии»[733]. Кафтан нового покроя, подчеркивающий талию расходящимися от нее мягкими складками, «придавал фигуре стройность и молодцеватость»[734].

В царском гардеробе было несколько таких кафтанов, обозначенных в документах как «кафтаны ездовые с прямым клиньем»: один из бархата лимонного цвета, другой из рудожелтого сукна и еще два из рудожелтой объяри (первый из простой объяри, второй — из гладкой; кафтан из гладкой объяри имел горностаевый подклад — «испод»). Еще один «кафтан ездовой теплый с прямым клиньем» был построен из сукна светло-брусничного цвета, утеплен собольими «пупками» и украшен запонами[735]. Все перечисленные одежды надевались Федором Алексеевичем в дороге к Троицкому богомолью в сентябре 1679 г.

Новые кафтаны «с прямым клиньем» были более функциональны и удобны, чем близкие им конструктивно кафтаны времен Алексея Михайловича. Декоративное решение верховой одежды в целом также стало более лаконичным: так, самый нарядный ездовой кафтан Федора Алексеевича описывался как «зарбаф золотный по нему кубы серебряные, нашивка образцы жемчужные с алмазы»[736]. Большинство других его ездовых одежд было оформлено намного проще; после изменения покроя и упрощения отделки верховые одежды царя и царского окружения приобрели сходство с аналогичным европейским (польским) костюмом.

Упростился и сам царский выезд. Говорили, что этот царь «величие свое заявляет не как иные монархи, толпою царедворцев, а больше всего роскошью одежд и красотою коней»[737]. Отныне внимание уделялось не только пышному конскому убранству, но и красоте породистых коней. Своим безупречным экстерьером, грациозными и изящными движениями эти благородные животные служили достойным оформлением царского выезда.

Общее восхищение дворцовым конным хозяйством разделяли и иностранцы, бывшие в Москве в годы правления царя Федора Алексеевича. Так, участник польского посольства Б. Таннер, бывший здесь в 1678 г., неоднократно отмечал выдающиеся стати лошадей царя и его свиты. Среди прочего путешественник особо выделял красоту царской лошади в ее полном уборе и конного отряда, высланного для встречи посольства, в том числе и тех «крылатых» всадников, которых он прозвал легионом ангелов[738].

Особенно любопытно свидетельство уже упомянутого голландского посланника Койэтта, обратившего на царскую конюшню самое пристальное внимание. Хорошо известно его воспоминание об эффектном представлении, организованном для участников посольства «конного учения мастером» Т. С. Ростопчиным[739]: «шталмейстер [Ростопчин], — вспоминает Койэтт, — велел привести красивого серого жеребца (таковыми была большая часть их), который… услыхав, что ему стал говорить шталмейстер, начал проделывать разные фокусы, изгибал свое тело в странные дуги и курьезно прыгал то на 4‐х, то на 2‐х ногах. Он привел еще 3‐х других лошадей не менее интересных, чем первая, и, после ряда фокусов, поставил их крестообразно друг против друга; расставленные таким образом оне начали прыгать и скакать, как будто они танцовали и стремились превзойти друг друга в ловкости»[740].

Затем Ростопчин «велел привести к себе белую лошадь средней величины, которая могла делать всевозможные фокусы. Захватив ее за уздцы, он, с острой лозою в руке, велел ей нагнуться. Лошадь так и сделала, и ударила головой об пол по Русскому обычаю; затем она легла на бок, точно спала, с конюхом, лежавшим у нее между ногами и положившим свою голову на ее голову. Коротко говоря, она оборачивалась и лежала, когда приказывал шталмейстер, так спокойно, что последний мог становиться на нее ногами. Она пошла так же, как собака, искать шапку, которую она принесла шталмейстеру. Она на передних ногах приподнялась у стены, и тогда конюх вскочил ей на спину, как мальчишки в известной игре прыгают друг другу на спину. Другой конюх захватил передние ноги этой лошади, положил их себе на плечи и лошадь пошла затем на задних ногах, подобно тому, как иногда мальчики делают с собаками, которых берут за передние ноги, заставляя их идти за ними на задних ногах»[741]. Отмечает посланник и другие трюки, которым были обучены царские лошади: подъем и спуск по ступеням и т. д.[742]

Это описание относится ко времени, когда царские конюшни находились на попечении ясельничего Ф. Я. Вышеславцева; появление значительных успехов в искусстве выучки связывают с деятельностью Вышеславцева как главы Конюшенного приказа (1670–1676). Ранее обучением царских лошадей занимался ясельничий И. А. Желябужский (1664–1668), также преуспевший в этом деле[743].

Были у Федора Алексеевича и другие единомышленники, поскольку, как отмечал В. Н. Татищев, «сей государь до лошадей был великой охотник и не токмо предорогих и дивных лошадей в своей конюшне содержал, разным поступкам оных обучал и великие заводы конские по удобным местам завел, но и шляхетство к тому возбуждал. Чрез что в его время всяк наиболее о том прилежал, и ничем более, как лошедьми хвалился»[744]. В истории, кроме уже названных Вышеславцева, Желябужского и царского конюха Ростопчина (бывшего стремянного конюха боярина И. Д. Милославского, перешедшего на царскую службу[745]), остались имена Т. Е. Поскочина, берейтора государевой конюшни («при конюшне его величества славный берейтор и в великой милости был Тарас Елисеев сын Поскочин»[746]); И. Т. Кондырева, потомственного коневода, в 1676 г. поставленного царем во главе Конюшенного приказа; князя В. Д. Долгорукого, одного из лучших в Московии знатоков лошадей, вложившего свое состояние в конные заводы[747].

Деятельность Долгорукого, не раз поддерживавшего царя Федора Алексеевича в его начинаниях, особенно важна для понимания поступков монарха. Известно, что царь-лошадник с трепетом подходил к подбору «своих великого государя лошадей»[748], отбирая лучшие экземпляры из возможных. Как одержимый коллекционер, несмотря на приложенные усилия, он считал, что государевы конюшни было недостаточно хороши и разнообразны. Не удовлетворяясь покупкой иностранных образцов, понимая необходимость массового улучшения местных лошадей, царь-лощадник устроил на месте уже существующих «кобылячьих конюшен» первые государственные конные заводы, сменив естественное разведение искусственным подбором[749]. Одним из первых стал конезавод в дворцовом селе Броничи (Бронницы), основанный вблизи обширных пойменных лугов «государевой кобылячьей конюшни»[750].

Работу по совершенствованию поголовья и увеличению породного разнообразия «своих великого государя лошадей»[751] царь Федор Алексеевич вел все шесть лет своего правления, применяя всевозможные способы. Так, достоверно известно, что в 1676 г. царь выменял понравившегося ему белого жеребца, принадлежащего послу Генеральных штатов Нидерландов К. ван Кленку[752]. Вероятно, именно на царскую конюшню поступила после конфискации имущества опального А. С. Матвеева в том же 1676 г. верховая лошадь, подаренная боярину годом ранее послами Священной Римской империи[753]. Лошадь была прекрасно выезжена императорскими берейторами и, безусловно, была достойна занять место в конюшне царя-лошадника.

В 1679 г. царь лично поручил шведскому купцу и дипломату Т. Книперу (Книпперу) привезти дюжину немецких лошадей «на Аргамачью конюшню и на запасной двор»[754]. Книпер занимался поставкой европейских лошадей в Московию и позднее; только в феврале 1682 г. он ввез в Россию полсотни голов. Три из них, в том числе два жеребенка по цене 40 р., поступили на царскую конюшню, семь — на царскую запасную конюшню; остальных раскупили приближенные царя.

Апогеем царской «конемании» стал сезон 1680–1681 гг., когда Федор Алексеевич приобрел турского аргамака за немыслимые по ценам того времени 150 р.[755] Чтобы сегодня оценить размах царского «шопинга», можно привести стоимость покупки в 1667 г. гостем С. Гавриловым для конюшни Алексея Михайловича шести роскошных лошадей за 675 р.[756] Первоклассные лошади со сказочно богатой, по словам современников, конюшни И. М. Языкова, первого боярина и царского фаворита, в 1682 г. были проданы по 100 р. каждая. Лучшая лошадь со двора боярина К. П. Нарышкина стоила не более 50 р.[757] Лошади, привезенные Книпером для царедворцев в феврале того же года, стоили:

1) проданные боярину П. М. Салтыкову — семь лошадей общей стоимостью 470 р.,

2) боярину М. Л. Плещееву — две лошади за 116 р.,

3) боярину и князю П. И. Прозоровскому — две за 110 р.,

4) боярину и князю М. А. Черкасскому — одна за 80 р.,

5) боярину и князю П. С. Урусову — три за 200 р.,

6) боярину К. П. Нарышкину и боярину и князю Т. Т. Ромодановскому — два за 150 р. каждому[758].

Еще одну крупную партию из 44 «немецких» лошадей доставил в Московию любекский купец З. Инаверсен в январе 1682 г.; позже Федор Алексеевич послал конюха А. Рукина к Инаверсену для покупки лошадей для царской ахтамачьей конюшни[759]. Уже тогда царь был серьезно болен (что известно, например, по характеру брачной церемонии 15 февраля 1682 г., когда он венчался с Марфой Матвеевной Апраксиной, не поднимаясь из кресла[760]. Царь уже «не мог ездить на… лошадях, но имея великую к ним охоту, непрестанно смотрел и пред очьми имел»[761].

Можно с уверенностью предположить, что поручения 1682 г. стали последними заказами на покупку иноземных породистых лошадей, сделанными во время правления царя Федора Алексеевича. По окончании этого царствования развитие русской конной культуры продолжилось. Безусловно, на ход этого процесса повлияли как личные пристрастия Федора, так и обстоятельства его жизни. Несмотря на это, представленный материал полностью исключает возможность рассмотрения начинаний Федора Алексеевича как ограниченных масштабом его личности, имеющих преимущественно местное (придворное) значение. Напротив, именно они подготовили последующие, хорошо известные, изменения русского быта.

Итак, в русской культуре позднего Средневековья диада «конь — всадник», взятая в национально-государственном контексте, осмысливается прежде всего во взаимосвязанных мифологической и царской парадигмах. Универсальный символический образ конного героя, помещенный в пространство царской власти, трансформируется в культурный символ царя-всадника, сохраняя все базовые характеристики, изначально присущие символическому героизированному образу (прежде всего дуальность).

В Московии XVI–XVII вв. церемониал царского парадного конного выезда уже сформирован; особый язык ритуалов и символов царской власти, используемый в нем, определен и обозначен. Конь, как животное с древней мифо-ритуальной историей, в русской средневековой придворной культуре (где наблюдается крайне сильное смешение двух функций коня — утилитарной и ритуальной) был довольно широко вовлечен в эту сферу. В этих условиях конный выезд становится важнейшим средством выстраивания образов царской власти. Дорогие породистые кони — символические спутники солярного божества — и их драгоценное убранство, с его сложной символической системой декора, способствовали формированию образа русского царя как могущественного богоизбранного властителя.

Единение коня и его царственного всадника подчеркивалось целостностью художественного оформления их парадно-сакрального убранства. Вещный мир всадника был призван подчеркивать своим великолепием величие образа; значение царского выезда предопределило роскошь его убранства. Образ царя-всадника стал значимой составляющей московской культуры «государственного устроения». В итоге в русском средневековом сознании конь связывался с фигурой царя в трех контекстах — трех ипостасях, которые соединялись только в лице могущественного властителя, «повелителя и царя над многими странами»[762]. Конный образ стал символом тесной связи с сакральным, символом сильной державной власти и символом воинской доблести.

К концу Московского царства конница все еще была основой русской армии[763]. В это время она имела весьма самобытные формы, сложившиеся в результате смешения различных культур. Основу войска составляла иррегулярная поместная конница («временное» войско), мобильная и многочисленная. К концу XVII в. ее численность равнялась приблизительно шестидесяти тысячам, составленным из конных сотен дворянской и татарской конницы. Всадники поместной конницы были известны как «добры и конны и оружейны»[764]: по качеству боевой подготовки до определенного момента она была лучшим видом вооруженных сил России.

С 1680‐х гг. поместная конница начала терять боеспособность, а вместе с ней — и свое значение, уступая и пехоте, и войскам иноземного строя. На рубеже XVII–XVIII вв. современник И. Т. Посошков подверг ее резкой критике, приписав ей неимение основных понятий о воинской дисциплине, массу «нетчиков», желание «саблю из ножен не вынимать»[765]. «Клячи худые, сабли тупые», — обвинял он[766].

Так или иначе, неспособность поместной конницы к успешным наступательным действиям не оспаривалась, поскольку ее главной воинской задачей до настоящего момента предполагалась оборона. «Воинское дело первое из мирских дел, яко важнейшее для обороны своего отечества», — соглашался впоследствии и царь Петр I[767]. В западноевропейских войнах XVIII в., где от конников требовались выучка и техничное маневрирование, поместное войско могло выступать только как вспомогательная сила, равно как и другой вид временного ополчения «русского строя» — даточная конница.

Относительно развитый боевой навык имела конница городового войска казаков-помещиков и «стремянных» стрельцов как первый вид русской «непременной», т. е. регулярной конницы. Рейтарские и драгунские полки, состоящие частью из наемников-иностранцев, частью из русских под руководством иностранных офицеров, несколько уступали им, так как были рассчитаны на бой огнестрельным оружием на медленных аллюрах, не требовавших от всадника особой выучки[768].

В общий состав русской конницы к концу XVII в. входили 25 копейно-рейтарских полков драгунского типа, а также поместная дворянская конница и люди за ней, даточные конные, городовые, слободские и донские казаки в числе «нестройных» войск и временных ополчений общим числом свыше 55 тысяч человек, и, кроме того, гарнизонные стрельцы и драгуны (количественных данных по этим видам войска нет). В 1694 г. имелась рота палашников и рота конных гранатчиков[769].

Недостатком такого устройства была прежде всего его многоукладность, каждая из групп была обособлена и имела свою специфику. Ратная повинность отличалась неопределенностью и неравномерностью. Слабыми сторонами «русского строя» также были его архаическая система снабжения и долгая и нестабильная мобилизация, что задерживало выступление на театр войны (так, сосредоточение к Нарвскому сражению 1700 г. заняло более месяца[770], к Крымскому походу 1687 г. — два месяца).

Поместная система не предполагала систематического воинского обучения, что обусловило размытость требований к качеству подготовки всадника и его лошади. Не были определены требования к подготовке офицерского состава: в дворянской коннице командные должности замещались по родовому признаку[771]. «Известно есть всему миру, какова скудность и немощь была воинства российского, когда оное не имело правильного себе учения», — заключил сподвижник Петра I Ф. Прокопович[772].

В царских указах понятие готовности к государевой ратной службе ограничивалось расплывчатым понятием «добрый»: «да у вас же бы и у людей ваших, которые за вами в полках будут, было огненное ружье, фузеи и пистоли добрые, а лошади польские или ногайские или домашние, или иные какие, добрые ж»[773]. Таким образом, одним из главных недостатков русской конницы на конец XVII в. было отсутствие единой системы подготовки.

Ключевым моментом в развитии русской конницы стали петровские реформы, призванные превратить Россию в европейскую державу. Первые шаги по переустройству относятся к 1698 г., когда начинается формирование регулярных драгунских полков. В сентябре этого года генералом А. М. Головиным был набран первый четырехротный драгунский полк, названный Преображенским драгунским (полк иноземца «старого выезда» А. А. Шневенца). «Из того выбираю, чтоб были собою человечные и не глупы…»[774], — докладывал Головин Петру I, отбирая лучших из дворян и дворянских и шляхетных недорослей московских чинов (царедворцев), достигших 15 лет, ростом не менее 151 см (2 аршина 2 вершка). В августе 1700 г. генералом А. А. Вейде сформирован второй драгунский полк (полк Е. А. Гулица). Однако новонабранные драгуны были малознакомы с конной службой и поначалу по своим качествам могли называться только пехотой, посаженной на коней.

Оба полка вместе с наскоро набранной поместной конницей Б. П. Шереметева участвовали в Нарвском сражении в ноябре 1700 г. (1400 драгун, 5250 всадников поместной конницы[775]). Итоги этого сражения хорошо известны. Поместная конница в панике отступила в самом начале боя, бежав с поля сражения к Новгороду; во время переправы через Нарву утонуло около тысячи ее всадников[776]. Потери новых драгун тоже были существенны: полк Шневенца потерял 279 всадников, полк Гулица — 133. Нарвский разгром показал недостатки подготовки и послужил к очередному витку преобразований.

Очевидно, что русская конница as is не могла выполнять тех задач, которые ставились перед русской армией в войнах первых десятилетий XVIII столетия. Согласно замыслу «в Европу прорубить окно», Петру I предстояло прежде всего создать новую боеспособную армию, для чего необходимо было определить такие принципы подготовки всадника, которые позволили бы не только достигнуть общеевропейского уровня, но и превзойти его.

Выбор был сделан в пользу конницы драгунского типа: она не исключала спешивание в бою, что соответствовало современной тактике ведения конного боя. Петр I повелел Б. А. Голицыну набрать в десяти низовых городах 10 драгунских полков и сверх оных в Новгороде два полка. Полки, каждый на 1000 человек, были набраны к середине 1702 г.; кроме того, были сформированы Малолетний драгунский полк, переданный в школу при Посольском приказе, и выборная драгунская рота при Золотой палате и Казанском приказе; все они получили относительно единую организацию. Общие военно-административные распоряжения возлагались на главу Разрядного приказа Т. Н. Стрешнева[777]. Ближняя Канцелярия выдала Золотой палате 100 000 р. «на покупку лошадей для свейской службы»[778]. Обзаведение новосозданных полков лошадьми, по признанию Б. А. Голицына, было больным местом: «…превеликое теснение имею сердцу своему в лошадях», — сообщал он Петру I в апреле 1701 г.[779]

В 1703 г. и в 1707 г. были предприняты попытки создать кирасир и легкую кавалерию. В 1709 г. из драгун были выделены гренадерские роты, временно сведенные в три конногренадерских или драгунских гренадерских полка. Аналогично были переформированы драгунские фузилерные полки[780].

Учреждение новой конницы (по сути, попытки создания регулярной кавалерии) требовало расходов: снабжение одного драгунского полка стоило свыше 23 000 рублей (согласно «Ведомости что в Кавалерии полков и кто в оных командиры и откуда на те полки из приказов жалованье дается» от 1711 г.)[781]; общий расход на содержание армии за 10 лет (1701–1710) удвоился. Для высвобождения средств на военные нужды сократились расходы на содержание двора: со свыше 224 000 р. в царствование Федора Алексеевича до 56 500 р. в 1701 г.[782] Ограничения затронули все сферы дворцовой жизни; не могли они не коснуться и придворного конного хозяйства.

К началу петровского правления на дворцовых конюшнях содержалось свыше 5000 лошадей. В селе Коломне находилась Собственная конюшня, где в разные годы содержалось от 287 до 311 лошадей для личных нужд царя. Численность остального поголовья военного и хозяйственного назначения царь оценивал в 50 000[783].

После начала Северной войны Конюшенный приказ из экономии был передан в ведение Ингерманландской канцелярии Дворцовых дел под управлением А. Д. Меншикова[784]. Часть из государственных конных заводов закрылась (Беседский, Воробьевский, Остожский), другие были переданы людям, имевшим силы, знания и материальные средства для их содержания. Давыдовский завод был отдан боярину Т. Н. Стрешневу, возглавлявшему в конце 1690‐х гг. Конюшенный приказ, Покровский завод — стольнику и ближнему кравчему К. А. Нарышкину, Хатунский — думному дьяку Д. А. Иванову, возглавлявшему Иноземский, Рейтарский и Пушкарский приказы, Юховский (Юхотский) и Уславцевский — генерал-фельдмаршалу графу Б. П. Шереметеву, Великосельский — генералу князю А. И. Репнину, Софьинский — князю М. П. Гагарину, Бронницкий — первому помощнику Петра I в создании регулярной кавалерии и первому русскому генералу от кавалерии А. Д. Меншикову[785]. Два конезавода, Таннинский и Александровский, были подарены Петром I жене Екатерине[786]. Всего было роздано 10 дворцовых конных заводов. Потребности царского двора обеспечивались оставшимися 11 заводами в Московской, Владимирской и Костромской губерниях. Ценой преобразований была утрата старорусской боярской породы лошади. Крепкая, но тяжелая, она не соответствовала новым потребностям[787].

Надо сказать, что реализация царских замыслов требовала значительного количества лошадей, в том числе для ремонта (пополнения), так как убыль конского состава в военное время была весьма значительна (так, в разделе «убитые лошади, раненые и безвестно пропавшие» по «Табели потерь, понесенных Русской драгунской конницей в сражении под Калишем 18 октября 1706 года» значилось 678 единиц[788]; в донесениях отмечали, что «лошади все в нашем войске зело от безкормицы ослабели»[789]). Также требовалась замена лошадям, отслужившим свой срок[790]. «В поход со мной пойдут 9 полков драгунских, да только они безконны», — сообщал Петр I в августе 1703 г. Б. П. Шереметеву[791].

Динамика содержания царских указов о военно-конской повинности («лошадиных наборов») для конницы и конных рекрутов в 1704–1707 гг. и их интенсивность ясно иллюстрируют, по выражениям Б. П. Шереметева, и русской «конницы малолюдство», и ее «малолошадство»[792] в первые годы XVIII в. В 1704–1706 гг. были проведены смотры недорослей, и «которые… явятся собою добры и человечны, и тех писать конной службы»[793], т. е. следует определение их в драгунские полки[794]. С 1706 г. в офицеры и рядовые конной службы набираются «служивые московские и городовые». С 1705 г. главным средством комплектования драгун объявляется набор конных рекрутов — сначала с 80 дворов «по [одному] даточному конному человеку, одежного с лошадью и с ружьем… а лошадям и ружью у тех даточных быть добрыми», в 1706 г. — по 1 человеку с 50 дворов «московских и городовых дворян третьей статьи»[795].

Новоприбранные драгуны подкреплялись пехотой, посаженной на лошадей. Так, в сентябре 1708 г. отряд из 10 драгунских полков под личным начальством Петра I был усилен пятитысячной пехотой, посаженной на коней[796].

Рекрутам, не знакомым с искусством конного боя, предоставлялись мало и неравномерно обученные лошади, полученные от населения по военно-конской повинности (в качестве альтернативного источника пополнения конского состава также выступали реквизиция и трофейный захват; закупки почти не практиковались)[797]. «Лошадиные наборы» вводятся с 1706 г.; первоначально лошади собирались «с полной сбруей и вооружением, на поставленных и непоставленных помещиками рекрут… со 100 дворов по человеку… а буде они тех лошадей к смотру… не приведут и не запишут и на них те лошади и конская сбруя взято будет вдвое»[798]. В следующем году военно-конская повинность распространилась на попов и диаконов «по числу приходских дворов, с московских с 150, а с городских с 200 дворов по одной драгунской лошади… ценой по 12 рублей лошадь, а меньше б той цены не были, в драгунскую службу годных, чтоб были летами меньше десяти лет»[799]. Тогда же «били челом московских сороков священники и диаконы, что им драгунских лошадей вскорости взять стало негде», после чего повинность заменили на денежный сбор по 15 р. за лошадь[800].

С началом русского похода Карла XII летом 1708 г. интенсивность рекрутского и лошадиного набора усилилась. Результатом ужесточения стало увеличение численности русской конницы, но не ее качества. Драгуны и легкая кавалерия снабжались коренастыми ногайскими лошадками (как и в прежние времена) и местными лошадьми крестьянских некрупных пород[801] «только б были крепкие и здоровые»[802]. Так, согласно царской инструкции фельдмаршалу Огилви перед Гродненской операцией в феврале 1706 г., «лошадей из Гродни тутошних жителей, хто они ни есть… из монастырей и домов, и також в чем нужда есть, взять нуждное без крайнего разоренья, а лошадей всех»[803].

Особое положение было в конногренадерских полках, куда подбирались лошади особые, рослые, в основном голштинские жеребцы, приученные к взрывам и выстрелам[804]. От конногренадера требовалось умение вести такую лошадь на различных аллюрах. На первое место встала проблема подготовки всадника и его лошади.

Необходимость обучения «людей к лошадям незаобычных»[805] проявилась сразу же после сформирования первых драгунских полков. Еще в июне 1701 г. Б. П. Шереметев обращал внимание Петра I на то, что в драгунских полках, прибывших в действующую армию, «из начальных людей нет никого кто бы знал строй драгунский»[806], включая полковника драгунского полка, созданного комиссией Голицына, стольника Н. Ф. Мещерского[807].

Обучение приемам западноевропейского конного боя в полках было налажено более чем оперативно. В 1701–1702 гг. были составлены «Учение драгунское» и «Краткое положение с нужнейшими объявлении при учении (конного) драгунского строю, како при том поступати и во осмотрении имети господам вышним офицерам и прочим начальным и урядникам, и учити на конях стройством, как последует»[808]. «Краткое положение…» стало первым русским кавалерийским уставом, где было сформулировано требование, чтобы «кони шли ровно и люди сидели бодро»[809] в плотно сомкнутом строю.

В июле 1703 г. драгуны получили «Статьи во время воинского походу» — уточняющую инструкцию авторства А. Д. Меншикова с царской резолюцией: «Достойное учреждение войску»[810]. Перед Калишской операцией в июле 1706 г. в качестве дополнений им же были составлены и изданы «Артикул краткий» (в 12 главах) и рисунок порядка (стана) кавалерии на отдыхе и в бою[811]. Издания 1703–1706 гг. представляли и поясняли основные положения по строевой и боевой подготовке драгун. Их главным содержанием можно назвать стремительность конной атаки на полных аллюрах и ее основное действие холодным оружием: «коннице отнюдь из ружья не стрелять… но с едиными шпагами наступать на неприятеля»[812]. Необходимость дополнений была вызвана улучшением качества боевой подготовки драгун. «Люди, государь, во оном полку, когда конным учением поисправятца, доволно добры и лошади отпущены добры ж», — сообщал полковник П. М. Апраксин о состоянии своего полка в 1706 г.[813]

Петровское «Учреждение к бою по настоящему времени» от 1708 г. более четко обозначило общее направление подготовки. Ее основами стали:

1) отделение одиночного обучения для новобранцев от совокупного (группового) для старослужащих, уже усвоивших элементы конного и пешего строя;

2) краткость и ясность формулировок, понятных новобранцам;

3) практичность[814].

Обучение драгун было недолгим. Новобранцев спешно отправляли на передовую, где они совершенствовались в ходе сражений[815]. Точное исполнение правил службы гарантировало стабильно высокое качество подготовки, полученное в наикратчайший срок. При этом официально определялись только существенные положения, остальное отдавалось на усмотрение командования: этот подход, резко отличный от западноевропейского, составил характерную особенность петровской тактики.

В том же 1708 г. Петр I разработал новые положения конного боя, которые учитывали изменение качества русской конницы. Документ под названием «Правила сражения» заменял устаревшую атаку колоннами на атаку в развернутом строю: «больше фронта взять велел, чтоб линеями, а не колоннами, как прежде учинено было, атаковать могла»[816].

В помощь русским офицерам для подготовки конницы и управления ею первоначально приглашались иностранцы. Так, обучением драгун заведовал А. М. Головин, а командовали «новыми» драгунскими полками полковники-иноземцы, в том числе Р. Х. Боур (Баур), опытнейший шведский офицер на русской службе, единственный среди генералов, прошедший все ступени воинской карьеры от рядового кавалериста[817]. В качестве образчиков на русскую службу были приняты саксонские кавалеристы[818].

Учебную программу составляли упражнения конного строя (смена аллюра, разворот из походной колонны в шеренгу для атаки, сомкнутый строй «колено в колено» и т. д.), вольтижировка с оружием, искусство рубки и конное фехтование. Приемы западноевропейского конного боя были освоены довольно скоро: первые победы отмечаются уже в конце 1701 г. в ходе Ингерманландской операции[819]. В 1703 г. в сражении на р. Сестре («Драгунское дело Рене» 7 июля 1703 г.) драгуны, владея линейным боевым построением по правилам западноевропейского военного искусства, уже шли «фрунт на фрунт», атакуя на галопе в шеренгах[820].

К 1705 г. были достигнуты более чем серьезные успехи. К этому времени были положены прочные начала русской регулярной кавалерии, которые в дальнейшем только совершенствовались, о чем, например, свидетельствует разгром шведского корпуса Мардефельта драгунами Меншикова под Калишем в октябре 1706 г. К этому времени кадровый состав конницы изменился: офицеры-иноземцы были почти полностью вытеснены русскими дворянами[821].

Первыми крупными боевыми успехами стали победы при Лесной осенью 1708 г.[822] и под Полтавой летом 1709 г.[823], где были развиты основы военного искусства, впервые продемонстрированные в сражении на р. Сестре. Русской конницей были полностью освоены начала современного западноевропейского конного боя.

С началом преобразований потребность в квалифицированных кадрах возросла многократно. Для новых полков требовалось около 100 000 штаб-офицеров, более 1100 обер-офицеров и около 2300 унтер-офицеров[824]. Петровской армии «нужны были люди, и людей брали отовсюду»[825], однако светское общее образование в России тех лет не давало знаний, достаточных для военной службы.

Известно, что Петр I придавал получению образования большое значение[826]: ученики получали за учебу жалованье, аналогичное жалованью за государеву службу. Набор на учебу по своей значимости приравнивался к рекрутскому набору с четко обозначенной ответственностью за уклонение[827]. Государь лично проводил смотры детей для определения в полки и в школы[828].

Первоначально русские юноши обучались в Европе. Согласно царским указам от конца 1696 г., первая партия выехала из Москвы «для наук за море» уже в начале 1697 г.[829]; отправки повторялись регулярно[830]. Молодежь постигала не только морские науки; царем был задуман общеобразовательный проект[831] с военным уклоном, о чем среди прочего свидетельствует отчет одного из учеников: «Я ныне со всяким прилежанием учусь еще французскому языку, також фортификации, математике, гистории, на лошадях ездить и на шпагах биться», — докладывал из Парижа И. Арсеньев[832].

С 1701 г. русские юноши могли получать военное образование и в Москве; в это время она еще сохраняет позиции военного центра. Именно здесь проводились военные смотры[833], здесь формировались многие из новых драгунских полков[834]. Здесь же проходили первичное обучение новобранцы[835]. Первой московской школой, где на регулярной основе преподавались военные науки, стала Школа математических и навигацких наук. Она работала с января 1701 г. в замоскворецком Кадашёве, а с июня того же года в «Сретенской по Земляному городу»[836] (впоследствии Сухаревой) башне. Курс состоял из трех ступеней: начальной русской школы, цифирной школы и высшей навигацкой школы; это были самостоятельные школы, объединенные территориально[837].

Главной целью школы называлось изучение «математических и навигацких» наук; фактически она была универсальной, откуда выпускались «во все роды службы, военной и гражданской, которые требовали некоторых научных сведений или даже одного знания русской грамоты»[838]. К обучению принимали детей «дворянских, дьяческих и подьяческих, из домов боярских и других чинов»[839]. Возрастной ценз приема в 1701–1710 гг. был ограничен 12–17 годами (на деле в школе обучались «дети» до 33 лет включительно[840]), с января 1710 г. предельный возраст поступающих был увеличен до 20 лет. Самому молодому воспитаннику на момент поступления было 11 лет[841].

Учебная программа была заимствована у Королевской математической школы при госпитале Церкви Христовой в Лондоне[842], а первыми учителями стали английские специалисты, приглашенные Петром I во время Великого посольства. «Воинское обучение с мушкетами» и «на рапирах»[843], бывшее обязательной частью программы, судя по всему, преподавали присланные из Преображенского и Семеновского гвардейских полков младшие офицеры[844].

К июню 1702 г. в школу были записаны 180 человек «всяких чинов людей», к июлю того же года был достигнут план в 200 человек[845], к январю 1703 г. обучалось 300 человек, в 1711 г. — 500 человек[846]. Время окончания как всей школы, так и ее отдельных курсов для них не было строго определено; обучение завершалось с освоением полного курса наук[847]. В условиях тяжелой и длительной Северной войны и нехватки на фронтах людей со специальным военным образованием практиковались ускоренные выпуски. Наиболее способные учились чуть более двух лет[848]. Выпускники привлекались к делу немедленно[849] и совершенствовались в воинском искусстве на поле боя. Особенно это касалось выпускающихся в кавалерию, поскольку специально кавалерийским искусством в школе не занимались: лошади и конская сбруя в ее документах упоминаются только как принадлежность учительского быта[850].

Такой подход был вынужденным, обусловленным недостаточным финансированием школы. Так, в 1702 и 1705 гг. были значительно сокращены и без того небольшие размеры кормовых денег, положенных школьникам[851]. «Особливо доношу и прошу указу о математической школе, понеже тоя ученики не толико с себя, за недачею чрез 5 месяцев кормовых денег, проели кафтаны, но истинно босыми ногами ходя, просят милостыни у окон», — докладывал адмиралтейский комиссар А. А. Беляев генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину, надзирающему за школой. Кафтаны «по французской моде» должны были придавать ученикам Навигацкой школы особый статус, отличая их от мастеровых и простых горожан, носивших немецкое платье. Полный комплект школьного обмундирования — кафтан, камзол, штаны, рубашка, чулки, башмаки и шляпа — имел немалую по тем временам стоимость в 15 р. 25 к.[852] Школьникам полагалась и специальная зимняя одежда: теплые венгерские кафтаны, сапоги и рукавицы[853].

Щедрое содержание, по замыслу, должно было стимулировать юношество к получению образования. На практике безденежье школяров приводило к тому, что «школ математико-навигацких учеников по приказу князя И. Б. Троекурова часто задерживают в градских воротах, у которых нет платья французского, — как сообщал руководитель школы, дьяк Оружейной палаты А. А. Курбатов генерал-адмиралу Ф. А. Головину, — а кому выкупить нечем, у тех лежат на караулах кафтаны многие дни»[854]. Так или иначе, несмотря на все сложности, к 1715 г. Школа математических и навигацких наук стала крупнейшей в Европе[855]; здесь было подготовлено около 1200 выпускников, составивших военно-интеллектуальную элиту новой России.

Для другой московской образовательной модели, создававшейся в те же годы, культурным ориентиром были избраны немецкие рыцарские академии, где столетиями гармонично сочетались черты общего и военного образования. В первые годы XVIII в. они уже тяготели не столько к придворной культуре, сколько к военной[856], переживая пик популярности. Стандартная схема обучения включала в себя элементарные науки, математику, фортификацию, верховую езду; многое постигалось на практике после выпуска.

Петр I познакомился с этой системой во время Великого посольства[857]; он интересовался ею и впоследствии: «конницу и пехоту, после цесарской войны, не обучают ли европским обычаем [при дворе салтанова величества] ныне, или намеряются впредь?» — желал знать государь[858]. Московиты учились у немцев еще с первых лет XVII в., как в лютеранских церковно-приходских школах, так и частным образом. Как уже отмечалось, с началом военных реформ обучением новобранцев занимались саксонские кавалеристы, принятые на русскую службу.

На волне интереса к немецкой образовательной системе в самом начале 1705 г. царским именным указом для «бояр и околничих и думных и ближных и всякого служилого и купецкого чина детей их»[859] в доме боярина В. Ф. Нарышкина на Покровке была открыта еще одна немецкая школа «для общия всенародные пользы»[860]. Руководил школой лифляндский пастор И. Э. Глюк — переводчик, книжник и просветитель, близкий к царю[861]. Плененный при взятии русскими войсками Мариенбурга в августе 1702 г., первоначально он был направлен в Посольский приказ «для государева дела»[862]. С января 1703 г. Глюк числился на русской службе и получал жалованье. В феврале того же года ему были переданы ученики немецкой профессиональной языковой школы, существовавшей при Посольском приказе, где обучали «русских детей европским языкам»[863] для государственной службы.

С передачей школы Глюку ее концепция была изменена, и учебная программа расширилась за счет общеобразовательных и общеразвивающих дисциплин. Целью стала не узкая прикладная подготовка, а разностороннее светское образование. «Заведены школы разных языков учиться, и просто назвать академия, и кавалерских наук на лошадях, и на шпагах, и бандире[864], и музыке, и инженерству»[865], — отметил в своем дневнике появление первой отечественной гражданской школы царский сподвижник Б. И. Куракин.

По указу от 7 марта 1705 г. в школу принимали недорослей «всякого состояния» возрастом от 12 лет. Ученики делились по возрастам на 3 группы. Кавалерийское искусство изучали все без исключения; курс верховой езды и дрессировки лошадей «Рыцарская конная езда и берейторское обучение лошадей» преподавал военный инструктор Иоганн Штурмевель (Johann Sturmwell)[866]. «Конский учитель, охотников от первых детей научает кавалиерским чином ехати, и лошадей во всяких школах и манерах умудрити»[867], — гласило «Приглашение к российским юношам аки мягкой и к всяческому изображению угодной глине», рекламный проспект, составленный пастором к открытию школы. «Приглашение» сопровождалось приложением «каталога учителей и наук».

О действительном положении дел мы знаем немного. Не сохранилось документа, который подтверждал бы объявленные программу и преподавательский состав. Сам «конский учитель» не упоминается ни в расписании уроков, ни в школьной платежной ведомости[868]. Можно только предположить, что учитель-немец преподавал по методам, принятым в рыцарских академиях его отечества[869], а качество обучения было достаточным для невысокого по европейским меркам московского уровня. Минимальная программа обучения в первые годы XVIII в. включала в себя подъем в галоп по сигналу трубача, смену аллюра, разворот из походной колонны в шеренгу для атаки, сомкнутый строй «колено в колено», вольтижировку с оружием, искусство рубки и конное фехтование[870].

Достоверно известно, что школа располагала собственной конюшней и в ее бытность на Покровке, и позднее, когда после пожара в сентябре 1707 г. она была переведена на Новгородское подворье на Ильинке. Упоминаний о наличии в школе собственного манежа нет, в том числе и среди подробного описания ее благоустройства[871], но известно, что имелся обширный двор, где вполне мог разместиться плац для занятий.

Собственных лошадей «для всяких повозок»[872] школа получила в 1706 г., когда ей были выделены из дворцовой канцелярии две лошади. К началу 1706 г. относится прошение школы иметь «шесть лошадей общих» и «конюшню деревянную взамен каменной»[873]. В марте 1706 г. по царскому указу было велено купить четыре лошади «учителям для их нужд», в том числе две по 10 р. и две по 8 р. (стоимость лошади для рекрута в те годы равнялась 12 р.[874]), «а также и строение»; но в июле того же года «четырех лошадей велено взять из Дворцовой канцелярии, которые в той канцелярии по вышеписанной цене есть… а буде в той канцелярии и конские кормы, сено и овес, есть, и тех лошадей прислать и с кормами, по скольку иным таким же лошадям тех кормов дают»[875].

Если предположить, что дворцовые лошади были задействованы и для хозяйственных нужд, и для обучения школьников (количество которых в 1706–1708 гг. доходило до сотни)[876], становится очевидным, что для качественной работы их было явно недостаточно. Но, как уже отмечалось, именно эти годы были для русского государства самыми безлошадными[877], и наличие в школе собственных лошадей, пусть не специальных «доброезжих» (спокойных, подходящих для новичков), было много лучшим, чем полное их отсутствие.

Основное место в школьной программе отдавалось языковой подготовке; на все прочие дисциплины суммарно отводилось не более 2–3 часов в день[878]. Такое распределение учебных часов было еще одной причиной, почему ученики немецкой школы занимались верховой ездой нечасто. В списках их достижений кавалерийское искусство не упоминается; косвенные свидетельства говорят о невысоком качестве верховой подготовки.

Можно предполагать, что именно неудовлетворительное материальное обеспечение школы и характерный для петровского времени интерес к сугубо практическому обучению послужили к тому, что при преемниках Глюка (пастор умер в мае 1705 г.) школа начала утрачивать общеобразовательный профиль, постепенно трансформируясь сначала в четыре, а затем в две отдельные языковые школы, «оставив по себе смутную память как об академии разных языков и кавалерских наук на лошадях, на шпагах»[879]. Инструктор Штурмевель вернулся к службе в армии[880].

Обе школы, и немецкая, и навигацкая, прекратили свою деятельность с развитием новой столицы, куда были переведены учителя-иноземцы[881]. Вместе с ними отправились и ученики «молодые добрые и умные, которые б могли науку восприять… летами от 15 до 20»[882]. Некоторые были направлены для продолжения обучения в Европу[883]. Лучшие выпускники Навигацкой школы по царскому указу направлялись в крупнейшие города России для учительской работы, распространяя европейскую образовательную модель, а вместе с ней — и европейскую культуру. В 1716 г. были открыты аналогичные школы в 12 городах, к 1722 г. — в 42 городах[884].

В 1715 г. в Петербург были переведены и старшие (морские) классы Навигацкой школы[885], а оставшиеся в Москве элементарные классы получили статус подготовительного отделения. Чуть раньше (в 1712 г.) отделились специальные инженерная (на 100–150 учеников) и артиллерийская (на 20 учеников) школы. Судя по немногим имеющимся документам, обучение в них велось по образцу Навигацкой школы[886].

Эти школы продолжали свою деятельность в Москве до 1719–1721 гг., после чего также были переведены в Петербург[887]. Там обучение продолжилось в формах, сложившихся в Москве: кавалерийское искусство составило часть универсального европейского образования. Можно предполагать, что физическая активность осталась в русле приоритетных направлений. Об этом косвенно свидетельствует «План всенародного обучения» сторонника европейской образовательной системы боярина Ф. С. Салтыкова, представленный в том же 1712 г.: согласно ему, образованные русские юноши должны были уметь «на лошадях ездить, на шпагах биться, танцовать для обороны собственной и изящества»[888].

Очевидно, эти первые московские школы не могли дать петровской кавалерии ни стабильной поставки новых кадров, ни их качественной подготовки. Тем не менее их деятельность сложно переоценить: обе они послужили к формированию новой российской военно-придворной элиты и одновременно к усвоению западноевропейской культуры.

К концу Московского царства Россия была страной с весьма неоднородной культурой; вещный мир подчеркивал этнические различия множества населяющих ее народов. Общероссийского костюма как категории еще не существовало: на рубеже XVII–XVIII вв. он не осознавался совсем, либо понимался как совокупность национальных одежд различных этнических русских групп[889]. Здесь был хорошо известен и европейский, и азиатский костюм. Иноземные путешественники, дипломаты, купцы, военные, врачи и зодчие бывали на Руси с давних времен. Их одежды зачастую становились основой новых форм, которые впоследствии считались русскими.

«Немецкое», т. е. европейское платье было известно в допетровской России как ездовое (выездное, парадное)[890] и как неформальное. Юпы, курты, кабаты, гусарские шубы, немецкие шляпы и башмаки были в числе снаряжения придворных потешников, царевичевых стольников, а затем и самих царевичей с 1630‐х гг.[891] И. Е. Забелин приходит к выводу, что «малолетние сыновья царя Михаила и почти весь их штат одеты были в немецкое платье»[892]. Известно пристрастие к европейской одежде, тканям, конскому убору, оружию и другим предметам домашнего обихода боярина Н. И. Романова[893]. Отдельные предметы европейской одежды имелись у царей, сановного дворянства и придворных низкого ранга, чей костюм представлял причудливое смешение относительно самостоятельных и заимствованных элементов. Во второй половине XVII в. интерес к чужеземной культуре стал настолько велик, что в августе 1675 г. последовал указ царя Алексея Михайловича «О неношении платья и нестрижении волос по иноземскому обычаю чтоб… тако ж и платья, кафтанов и шапок, с иноземских образцов не носили, и людям своим потому ж носить не велели»[894]. Этот указ, разграничивший разрешенную «русскую» и запрещенную «иноземную» одежду, относился к последним месяцам правления Алексея Михайловича.

Его преемник царь Федор Алексеевич не был сторонником «многодельных» и многослойных, долгополых одежд; им на смену пришли другие, более удобные формы. Образцом послужило современное царю польское платье. Неофициальным дополнением новой моды стало брадобритие[895]. Эта программа по преобразованию внешнего облика была довольно прогрессивной, но, рассчитанная на узкий круг придворных, не могла послужить основой создания общероссийской моды[896].

Ключевым моментом в развитии русского вещного мира как универсальной категории стали петровские реформы — одно из переломных для страны событий. Именно в это время ее население принудительно вовлекается в европейский культурный ареал: европейская мода вводится как императив сначала среди придворных, а затем и в самом широком кругу[897].

Радикальные изменения начались с единоличным правлением Петра I (1696). Знаковым стало возвращение царя из Великого посольства в конце августа 1698 г., сразу после чего «на торжественном приеме боярства в Преображенском он начал резать боярские бороды и окорачивать кафтаны»[898]. Та же сцена повторилась через несколько дней на пиру у генералиссимуса А. С. Шеина[899]. Новый облик подданных[900] стал частью культурных реформ, призванных превратить Россию в европейскую державу.

После указа о бритье бород была начата разработка статута первого российского ордена — ордена Св. апостола Андрея Первозванного, который почитался как покровитель России[901]. Оба начинания были задуманы Петром во время его пребывания в Англии: там был сделан эскиз будущего ордена, там же были наняты два «балбера» (брадобрея)[902].

На настоящий момент выявлено более 40 «костюмных» и «околокостюмных» Высочайших указов и постановлений Св. Синода с Высочайшей резолюцией, изданных за время правления Петра I. Их можно условно разделить на несколько блоков:

1) о европейском внешнем виде подданных;

2) о военной и гражданской униформе;

3) о наградной системе и знаках отличия;

4) об ограничении роскоши;

5) о поддержке отечественного производства одежды, аксессуаров и тканей по европейским образцам.

Не осталась в стороне от петровских преобразований и русская армия, основой которой была драгунская кавалерия. Ее вовлечение в пространство европейской культуры проходило весьма динамично.

Первым из царских указов, особо значимых в этом контексте, стал указ от последних дней декабря 1701 г. Он жестко регламентировал вещный мир русского всадника, и гражданского, и военного («О ношении всякого чина людям Немецкого платья и обуви, и об употреблении в верховой езде немецких седел… всяких чинов людям носить платье Немецкое верхнее Саксонския и Французския, а исподнее камзолы и штаны и сапоги и башмаки и шапки Немецкия, и ездить на Немецких седлах; а женскому полу всех чинов… и детям носить платье и шапки и кунтуши, а исподнее бостроги и юпки и башмаки Немецкие же, а Русского платья и Черкесских кафтанов и тулупов и азямов и штанов и сапогов и башмаков и шапок отнюдь никому не носить, и на русских седлах не ездить, и мастеровым людям не делать и в рядах не торговать…»[903]).

На этом, как известно, реформы не закончились. Учреждая драгунскую кавалерию по европейскому образцу, Петр I создает для нее и европейский мундир, а для драгунских лошадей — европейский конский убор[904].

Понятие «мундир» было введено еще в 1700 г.[905]; он включал в себя «полную дачу»: не только одежду, но и головные уборы, обувь, галантерею и нательное белье и прочее[906]. С осени 1698 г. и до конца 1702 г. драгунский мундир имел своим образцом так называемое «венгерское платье» (венгерский кафтан)[907]. В первые годы реформ мундир (в том числе амуниция, снаряжение и вооружение) и конский убор не соответствовали установленной норме, о чем свидетельствуют многочисленные доклады Петру I генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева[908]. Мундиры были произвольной формы: драгунам первых полков выдали по 4 р. каждому на покупку красных кушака и шапки и темно-зеленого кафтана[909]. Разница между мундирами разных чинов состояла преимущественно «в превосходстве доброты сукон»[910] и в качестве и количестве отделки[911]. В отсутствие «прогрессивных» немецких седел лошади все еще седлались запрещенными царским указом от 1701 г. седлами старого русского типа — громоздкими, подбитыми войлоком, с высокой крышкой и переметными сумами[912].

Попытки выправить положение дел были сделаны почти сразу же: новый «европейский» внешний вид был частью царского замысла по реформированию армии. С 1703 г. отмечены первые централизованные закупки сукна на мундирные кафтаны[913]; начато изготовление немецких седел и мундштучного оголовья для драгунских полков[914]. В именном указе от 8 апреля 1704 г. в качестве требуемой амуниции уже указываются «немецкие седла с войлоки и с пахвы, узды с мундштуки и с наперстьми»[915]; в этом же году драгуны в «уборе немецкой конницы»[916] присутствуют на торжественной встрече турецкого посланника в Москве.

1703–1705 гг. представляли переходный период[917], когда европейские мундир и конский убор постепенно замещали все более ранние формы (в то время материальное обеспечение было крайне разнообразно даже в одном полку). Именно на этот период приходятся первые победы русской кавалерии.

С 1706 г. как часть драгунского обмундирования упоминаются зеленые кафтаны и штаны из оленьих и лосиных кож. В качестве «образцовых» фигурируют кафтаны с бархатными обшлагами и ворониками (для выборного драгунского шквадрона князя А. Д. Меншикова)[918]. Эффектный внешне мундир был призван подчеркнуть престиж военной службы.

В качестве образцовых также могли служить мундиры рейтар Любовицкого, взятых в плен в Калишской операции, после чего присягнувших на службу России. «Доношу вашей милости, что… люди зело изрядные и убраны по-немецки, а особливо мундир на них зело добр: кафтаны темно-зеленые и всем убраны, как Немцы, что ежели велит Бог, сам изволишь увидеть», — докладывал А. Д. Меншиков Петру I 23 сентября 1706 г.[919]

С того же 1706 г. русской армией использовались преимущественного немецкие седла: «Уже на мой полк немецких седел пять сот в готовности есть отпущено ко мне с Москвы и ныне в пути…» — докладывал А. Д. Меншикову полковник драгун Г. И. Волконский в ожидании выступления из Тулы (30 июля 1706 г.)[920]. Положение постепенно налаживалось; к 1706 г. полкам были доданы амуничные вещи, не полученные ранее из‐за недостаточного снабжения. Так, Ингерманландскому драгунскому полку наконец-то были даны шпоры, недоуздки и попоны, задержанные при первичном сформировании в 1704 г.[921]

К этому времени в организации русской регулярной кавалерии были достигнуты более чем серьезные успехи; параллельно оформлялся и структурировался ее вещный мир. В 1708 г. для заготовки мундира и снаряжения была устроена общеармейская Мундирная канцелярия; в скором времени снабжение драгун было передано новосозданной Мундирной канцелярии от кавалерии[922]. С этого года прекратилось снабжение пехоты новыми камзолами: из‐за нехватки средств на обмундирование их предполагалось изготавливать из старых кафтанов и епанчей. Драгуны, как имевшие более высокий статус, получали кожаные камзолы[923].

В 1709 г. были определены цвета драгунского мундира: кафтаны темно-зеленые или белые, а епанчи — красные. В итоге «среднестатистический» драгунский мундир к концу первого десятилетия реформ включал в себя шляпу или, реже, карпуз; черный или красный триповый галстук; зеленый, белый или синий кафтан с красным прикладом и медными пуговицами; камзол козлиной кожи; штаны козлиной кожи; «конные» сапоги со штюльпами, кожаными подвоями или фальшвадами, на высоком каблуке, со съемными (на ремнях) шпорами; чулки; башмаки; портупею, перевязь и лядуночный ремень из яловичной кожи, с медным или железным полуженым прибором[924]. Конский убор включал в себя немецкое седло (его прототипом было седло европейской рыцарской кавалерии) с паперстью, пахвями и железными стременами, мундштучное оголовье, чепрак и чушки (чехлы на пистолетные ольстры), переметные сумы, попону[925].

Так выглядели русские драгуны во время первых крупных боевых успехов — при Лесной осенью 1708 г. и под Полтавой летом 1709 г., когда Россия, по словам В. Г. Белинского, «громами Полтавской битвы возвестила миру о своем приобщении к европейской жизни, о своем вступлении на поприще всемирно-исторического существования»[926]. Европейский военный мундир стал одним из вещественных символов петровских реформ и петровской эпохи в целом.

Следующий виток реформ пришелся на 1711 г., когда были установлены первые штаты русской армии[927] и законодательно закреплено единообразие мундира и конского убора драгун[928]. В конце 1712 г. кавалерия получила новый мундирный регламент (его исполнение было затруднено, особенно в дальних гарнизонах). Расхождение между проектным и реальным мундиром отчасти объяснялось тем, что вещевые подряды не всегда охватывали все обмундирование разом. На этом этапе требуемое единообразие выдерживалось, по возможности, хотя бы внутри полка.

Единообразие мундира и конского убора достигалось прежде всего централизованным, преимущественно отечественным изготовлением (указ от 18 марта 1718 г. «О делании в Москве на армейские полки мундиров полковыми портными»[929] и т. п.); местное производство, кроме того, давало и некоторую экономию средств. В 1720 г. были утверждены новые штаты, табели, а вместе в ними и новые мундирные образцы[930]. Началась унификация офицерского мундира.

Итогом преобразований стало распространение во всей Российской империи общероссийского мундира, полностью соответствовавшего требованиям современной европейской культуры. Разрыв с традициями и переход от «венгерского» кафтана к мундиру по европейской моде стал еще одним «шагом в комплексе мероприятий по созданию армии как социального института, оторванного от населения и служащего опорой престолу <…> где солдат становился нижним звеном в управляющей вертикали»[931].

Результат реформ был изложен в январе 1722 г. в «Табели о рангах…» в следующей формулировке: «Понеже такожде знатность и достоинство чина какой особы часто тем умаляется, когда убор и прочий поступок тем не сходствует… того ради напоминаем мы милостиво, чтоб каждый такой наряд… имел, как чин и характер его требует»[932]. Нарушители новых порядков наказывались штрафами и ссылкой на каторгу[933]. Побочным эффектом жесткой регламентации стало почти полное вытеснение традиционного костюма из ареала имперской культуры[934].

Одним из последних петровских нововведений стал указ 4 декабря 1724 г., прямо запрещающий изготовление партикулярной одежды, схожей с военным мундиром («О неношении форменных цветов и обшлагов, с какими делаются драгунские и солдатские мундиры, людям неслужащим в сих командах… и чтоб неведением кто не отговаривался, того ради объявляется, что в армию строятся кафтаны из сукон разных цветов, а именно: из зеленых с красными, да из синих с белыми обшлагами»[935]).

Очевидно, что в системе реформ Петр Великий отводил европейскому мундиру роль конкретно понимаемого современниками визуального кода, указывающего на положение личности в новой имперской иерархии. Петровский военный мундир стал определенным социальным цензом, маркером принадлежности к новому миру силы и власти. Благодаря громкой победе петровские начинания получили легитимное измерение[936]; успех развития милитаристского сценария открывал пути для дальнейшего оформления новой национально-государственной культуры.

Еще в Полтавском сражении Петр I обратил внимание на то, что шведы сидели на лошадях «заводской крови»[937]. Сравнение шведских и русских лошадей оказалось не в пользу последних. Часть этих эффектных лошадей была захвачена[938] и отправлена в качестве племенного материала на Коломенскую государеву конюшню как «образец для русской конницы»[939]. С этого момента началось восстановление упраздненного в первые годы столетия отечественного коневодства, конечной целью которого было названо полное обеспечение не нужд дворца, как ранее, а русской армии[940].

Одними из наиболее подходящих для кавалерии в то время признавались шлезвиг-голштинские лошади, быстрые, выносливые, крепкие, но при том гармоничные. В январе 1712 г. была сделана попытка завести эту породу и в России: издается указ «завести конские заводы, а именно: в Казанской, Азовской и Киевской губерниях; а для заводу кобыл и жеребцов купить в Шлезии и в Пруссах»[941]. В ожидании результатов по обеспечению армии конским составом были приняты меры по поддержке торговли лошадьми[942].

Продолжались «лошадиные наборы» и наборы конных рекрут[943]. К 1711 г., согласно первым Штатам русской армии, регулярная кавалерия была представлена 33 драгунскими полками на 33 тысячи лошадей[944]. На армейские нужды был изъят почти весь племенной состав дворцовых конских заводов и конюшен[945]. Прекратило существование большинство частных конных заводов, не получив освобождения от наборов[946]. В военных переходах 1710 г. своих любимых лошадей потерял вельможа, военачальник и коннозаводчик Б. П. Шереметев, после чего изливал свое горе Я. В. Брюсу: «Где мои цуги, где мои лучшие лошади: чубарые и чалые и гнедые цуги? Всех марш истратил: лучший мерин, светло-серый, пал»[947].

Промежуточные результаты преобразований были закреплены в Воинском уставе от 30 марта 1716 г., составленном при непосредственном участии Петра I на основе шведского военного законодательства[948]. Устав включал в себя нескольких частей: «Устав воинский», «Артикул воинский с кратким толкованием», «Краткое изображение процессов» и «Экзерциции»[949]. Он имел систематическое построение; много внимания — уже традиционно — уделялось приемам обучения. «Каждый полк по списку пересмотреть и при том гораздо примечать каждого офицера и драгуна, в совершенном ли они порядке обретаются… как их должность по воинским регламентам требует, и имеет ли надлежащую чистоту… в воинской арматуре, ружье и во всякой амуниции и в мундире, також лошади драгунские и подъемные, и конская сбруя… в добром ли присмотрении и чистоте обретается, и во всем ли такой порядок содержится как Воинский Устав повелевает и должность офицерская требует… Не меньше всего того вышепомянутого надлежит стараться, дабы добрая и благо искусная экзерциция была… как храброй и благообученной кавалерии принадлежит», — предписывалось инструкцией «Об осмотре кавалерийских полков и о принятии оных в команду», созданной на основе Устава[950].

В 1720 г. вышла «Инструкция» А. Д. Меншикова, в которой отмечалась необходимость дважды в неделю обучать кавалеристов экзерцициям на лошадях и давались подробные указания по конному обучению[951].

Все сохранившиеся конные заводы были собраны в ведении Большого Приказа. В 1721–1723 гг. в дворцовых заводах насчитывалось 2578 «всяких статей лошадей»[952] улучшенного качества. Астраханский губернатор А. П. Волынский получил распоряжение «завесть в Астрахане чистых лошадей от Персидских жеребцов и Черкесских кобыл»[953]. Этот указ, как и указ по коннозаводству от 1712 г., не был выполнен (один — из‐за неудачного окончания Русско-турецкой войны 1710–1713 гг., другой — из‐за начавшейся вскоре войны с Персией). Незавершенность реформы конского хозяйства затрудняла и замедляла ход военных реформ.

Таким образом, к образованию империи 22 октября 1721 г. реорганизация русской конницы была в целом завершена[954]. Главным источником и импульсом (внутренней пружиной) преобразований явились итоги «жестокой трехвременной школы» Северной войны (1700–1721). Война, завершившаяся 30 августа 1721 г. Ништадтским миром, показала качественное изменение русской конницы, подготовленной в боевых условиях. Оставаясь численно близкой к дореформенной[955], архаичная конница была преобразована в боеспособную регулярную кавалерию, чей уровень не только отвечал тактическим требованиям западноевропейского военного искусства рубежа XVII–XVIII вв., но и превосходил их. При этом накопленный поколениями опыт и национальные черты, свойственные русской коннице в допетровское время, — смелость и решительность атаки на быстрых аллюрах — не были забыты[956]; напротив, они были положены в основу обучения, и, развитые на более высоком уровне, составили специфику русской кавалерийской школы. Результатом петровских преобразований стал качественный прорыв, который заложил основы военного могущества Российской империи. Русская культура была выведена из Средневековья в парадигму Нового времени. С этого времени образ всадника в русской культуре неразрывно связан с имперской идеей.

Петровские реформы вывели женщин русского двора из культурной изоляции, и они, наравне с мужчинами, стали воплощением европеизированного дворянства[957], где женщины в случае необходимости[958] пользовались не только отдельными деталями мужского костюма, но и полным мужским гардеробом — прежде всего военной формой. Такие примеры хорошо известны[959]. Уже в Азовском походе 1694–1695 гг. и в Белоруссии в 1705 г. красавица Дарья Арсеньева, будущая супруга А. Д. Меншикова, «гарцевала верхом на европейский лад, к соблазну знатных боярынь»[960]. Характерно, что Арсеньева при этом находилась в составе свиты царевны Натальи Алексеевны, сестры Петра I, которая разделяла увлечение брата западной культурой.

Екатерина I, находясь со своим царственным супругом в действующей армии во время Персидского (Каспийского) похода 1722–1723 гг., носила мужской головной убор на налысо обритой голове. Войсковые смотры первая русская императрица встречала в мужских военных мундирах[961].

Известна склонность к мужскому платью Елизаветы Петровны, которое она носила на полковых праздниках, на балах-маскарадах и на охоте. Екатерина Алексеевна в первые годы замужества также отправлялась на охоту «с ног до головы в мужском платье»[962]. Чаще прочих мест великокняжеская охота проходила в Ораниенбауме[963], где «каждый Божий день бывали на охоте и иногда проводили по тринадцати часов на лошади»[964]. Среди прочих и Екатерина «была целый день на лошади и, за исключением воскресений, не носила другого костюма, кроме мужского»[965].

На охотах и прогулках мужская одежда логичным образом дополнялась верховой ездой по-мужски, что было понято не всеми современниками. «Придрались, — вспоминала Екатерина II впоследствии, — особенно к тому, что я всегда была одета в костюм для верховой езды и что я езжу по-мужски. Когда мы однажды приехали в Петергоф на куртаг, императрица сказала Чоглоковой, что моя манера ездить верхом… и что мой костюм совсем неприличен; что когда она сама ездила верхом в мужском костюме, то, как только сходила с лошади, тотчас же меняла платье»[966].

Этот период истории женского придворного костюма может быть проиллюстрирован конными портретами Екатерины I[967] и Елизаветы Петровны с арапчонком[968], где обе императрицы представлены в офицерских мундирах Лейб-гвардии Преображенского полка. Не менее известен портрет Екатерины II, где императрица изображена в мундире подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка А. Ф. Талызина: в него она была одета во время событий 28 июня 1762 г.[969] «…Государыня предложила двинуться в голове войска в Петергоф и пригласила меня сопутствовать ей. С этой целью, желая переодеться в гвардейский мундир, она взяла его у капитана Талызина, а я, следуя примеру ее, достала себе от лейтенанта Пушкина, — двух молодых офицеров нашего роста <…> Таким образом я была затянута в мундир, с алой лентой через плечо, без звезды, со шпорой на одном сапоге, и с видом пятнадцатилетнего мальчика», — впоследствии вспоминала сподвижница императрицы Е. Р. Дашкова[970].

Очевидно, что монархине требовался корректный и при этом удобный придворно-представительский костюм, визуально выражающий силу ее власти. Неудивительно, что первоначально такой одеждой стала амазонка — платье, название которого восходит к сказаниям о женщинах-воительницах, не уступающих мужчинам в искусстве верховой езды и проводящих дни в конных битвах[971]. Это платье, специально предназначенное для верховой езды, было первым из множества женских «спортивных» костюмов. Поскольку амазонка не только была одеждой более удобной, чем обычное модное платье, но и придавала своей обладательнице респектабельность и элегантность, она надевалась не только для конной прогулки или охоты, но также и в других случаях, когда требовалась одежда достойная.

Так, именно в амазонке выезжала первая русская императрица в тех случаях, когда партикулярное женское платье не соответствовало значительности исполняемой ею роли: «14‐го [апреля]. Ее императорское величество [Екатерина I]… изволила поехать из Двора Своего в коляске, в амазонском платье, имея в руке жезл правления, на Адмиралтейский луг, где поставлен был в строю Преображенский полк… вышед из коляски, изволила идти к знаменам; и пришед ко оным, изволила надеть на Его Королевское высочество Герцога Голштейно-Готторпского подполковничий знак и шарф и дать ему протазан, и объявила его Подполковником от гвардии»[972]. Царствование женщины без мужа было для России «новым, необычным делом»[973]; необычным был и наряд самодержицы.

Екатерина надевала амазонку также по случаю Московского маскарада 1722 г., устроенного на масленицу по случаю победы в Северной войне (подписания Ништадтского мира). Во время маскарадного шествия «императрица… несколько раз меняла свой костюм, являясь то голландкой, то амазонкой, то в красном бархатном платье, то в голубом, с разными камзолами и другими принадлежностями»[974]. Дополнениями амазонки были вещественные выражения высокого статуса ее обладательницы: «[Екатерина] имела на боку осыпанную брильянтами шпагу, а через плечо екатерининскую ленту с прекрасною брильянтовою звездою; в руках у нея было копье, а на голове белокурый парик и шляпа с белым пером»[975].

Поначалу амазонки представляли собой комбинацию женского модного платья, мужского военного мундира и мужского костюма для верховой езды; эти формы сложились уже к началу XVIII в.[976] С началом петровских реформ русский военный мундир вступил в свой первый звездный час. Как известно, в русской культуре всякая униформа исторически имела приоритет перед партикулярной одеждой, а военный мундир, имевший репутацию «единственной возможности для русского щеголя проявить себя, не уронив в общественном мнении»[977], был наиболее привлекательной ее разновидностью. Символические коды, используемые при оформлении мундира, — прежде всего золото и серебро металлического прибора — ясно указывали на силу и власть[978]. Мундир выступал определенным социальным цензом, маркером принадлежности к элитарной культуре, отделяющим «своих» от «чужих». Широко известный феномен мундира в русской культуре закладывается именно в XVIII столетии, когда он стал модным ориентиром не только для мужчин, но и для женщин.

Факт присутствия женщин в русском «мире мундира» впервые был зафиксирован петровским Воинским уставом 1716 г.[979] Мундирные документы, т. е. форменные регламенты (описания образцовых вещей, правила ношения и пригонки обмундирования и амуниции) появились только во второй половине 1720‐х гг., однако они никак не затрагивали вопросы женского внешнего облика[980]. Амазонки, как первые женские мундиры, еще не получили какой-либо официальной или неофициальной регламентации и поэтому выполнялись в произвольных материях и покроях.

Так, на Богоявленском параде 6 января 1727 г. Екатерина I предстала в коляске о восьми лошадях «в амазонском тканом из серебра платье, в белом парике и в шляпе… при пребогато украшенной бриллиантами шпаге, имея в правой руке повелительный жезл»[981]. Эта парчовая амазонка императрицы представляла собой уникальный пример сочетания двух принципиально различных видов женской придворной униформы: амазонки как квазимужской одежды, основная характеристика которой — подражание мужскому костюму, и феминизированной — в данном случае придворного платья Robe de Cour, которое только начало свое оформление при русском дворе. Основные характеристики такого платья были даны еще в 1728 г. при описании церемониала погребения цесаревны Анны Петровны: «…серебряное глазетовое платье с длинным шлейфом, вокруг обшитое золотым флером»[982]. Такие Robe de Cour, выполненные из парчовой (глазетовой) ткани были приняты для придворных официальных торжеств: коронаций, венчаний и погребений женщин императорской семьи.

При русском дворе амазонки задействовались очень широко, что позволило им стать привычным атрибутом дворцовой повседневности. Это следует в том числе и из дневника Берхгольца, где в описании годовщины свадьбы Петра I в феврале 1723 г. сказано: «На ее величестве был великолепный амазонский костюм, и все ее дамы имели также амазонские платья одинакового цвета и из одинаковой материи»[983]. На это указывает и августовская заметка в «Санктпетербургских ведомостях» за август 1734 г., где отмечалось, что за Анной Иоанновной следовал «весь придворный стат… в равноцветном богатом платье, в котором поныне на куртаги в Петергоф ездили… а Дамское платье зделано Амазонским обыкновением»[984].

Не были забыты амазонки и в правление Елизаветы Петровны: доказательствами служат «Реестр платью старинной казенной», где среди прочего указаны «амазонских шубок с юпками на булочки[985] — 6 пар; амазонских карсетов с юпками — 2 пары… 1747 года»[986] и две «Надписи на конное литое из меди изображение ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Петровны в амазонском уборе», сделанные М. В. Ломоносовым между 1751 и 1757 гг.[987]

К этому же периоду относится и роспись предметов женских нарядов для разных случаев жизни, образцы которых прислал из Англии в Петербург русский посол в Лондоне П. Г. Чернышев в сентябре 1751 г. Роспись имеет раздел «В каком ездят верхом и бывают в дорогах», включающий в себя следующий перечень: «Кафтан камлотовой с камзолом, надевающейся на ординарное шнурованье. Юпка такова ж цвету камлотовая. Рубашка муская с манжетами, которая надевается сверх шнурованья. Парик круглой. Карпус[988] черной бархатной. Башмаки кожаные черные с сталными пряжками. Рукавицы муские. Хлыстик. Сюртук красной ратиновой. Шляпа черная гродетуровая, носящая вместо карпуза во время холоду и дождя»[989]. В середине — начале второй половины XVIII в. именно амазонка и ее производные были основной женской придворной одеждой для активного образа жизни, и портные «едва поспевали их шить»[990]. Однако применение одежд такого типа до мундирных реформ Екатерины II еще не имело характера императива.

Появление в России мундирного платья — униформы, адаптированной к нуждам монархини, — сегодня связывают с правлением Елизаветы Петровны, а точнее — с возрастными изменениями ее тела за время правления[991]. Известно, что Елизавета Петровна «была заядлой охотницей, хорошо держалась в седле, неплохо стреляла[992] и в сороковые годы любила гоняться за дичью в мужском костюме: фигура это еще позволяла»[993].

По свидетельству современников, «до 1754 г. Елисавета Петровна являлась за стол лб. — компанцев, яко той роты капитан… в гренадерском офицерском уборе, но с этого года — в дамском униформе, как в полковые праздники»[994]. Доподлинно известно о существовании в ее гардеробе еще как минимум одного предшественника мундирного платья — по форме Лейб-гвардии Конного полка: «дамский кафтан, который цветом на подобие Конной Гвардии мундира» отмечен в камер-фурьерском журнале за март 1755 г.[995]

«Дамский униформ», который также назывался «длинным мундиром»[996] и «длинным кафтаном», изготавливался по подобию мужского мундира: кафтана либо пары «кафтан + камзол». Во времена Елизаветы Петровны и молодой Екатерины Алексеевны он обыкновенно надевался с подходящей по цвету и смыслу юбкой. Такой принцип формирования женского костюма в России второй половины 1750‐х гг. считался вполне допустимым, и к концу правления Елизаветы Петровны в «дамский униформ» облачилась не только она сама, но и женская часть ее свиты[997].

«Дамский униформ» Елизаветы Петровны и ее придворных дам не сохранился (по смерти императрицы осталось около 15 000 платьев[998], которые при ее преемниках послужили материалом для изготовления церковных облачений и маскарадных костюмов). Тем более интересен документ из собрания РГИВИА, который позволяет чуть более подробно представить прототипы известных сегодня мундирных платьев. Это рапорт Д. А. Мерлина в Военную коллегию об изготовлении образцовых мундиров «большого, среднего и меньшего ростов» (т. е. на мужчину ростом в 2 аршина 8,5 вершка, 2 аршина 6 вершков и 2 аршина 5 вершков — 180, 169 и 164,5 см соответственно)[999]. Приведенное в нем детальное описание кавалерийского кафтана для Лейб-гвардии Кирасирского полка с некоторыми оговорками может послужить и для описания конногвардейского мундирного платья императрицы: исходя, во-первых, из того положения, что «дамский мундир» этого времени в целом повторял мужской мундирный кафтан, во-вторых, из‐за известной схожести кирасирского и конногвардейского мундира и, в-третьих, из того, что реформа мундира 1756 г. не затронула покроя кавалерийского кафтана.

Самое раннее из дошедших до нас мундирных платьев датируется не ранее 1763 г. Это платье Екатерины II по форме Лейб-гвардии Преображенского полка из ГЭ[1000]. Позже в гардеробе императрицы появляются мундирные платья по форме Кавалергардии (1766) Лейб-гвардии Конного полка (несколько экземпляров от 1773 г., 1770‐е, 1776, 1770–1780 гг.), армейской (1772, 1784) и гвардейской пехоты — Лейб-гвардии Измайловского полка (1766), Лейб-гвардии Семеновского (1770–1780‐е) и Лейб-гвардии Преображенского полка (1782) и др. Последнее мундирное платье Екатерины II, сшитое в 1796 г., — по форме Морского флота. Кирасирское платье, упомянутое в «Реестре мундирам государыни императрицы Екатерины II», составленном при передаче мундирных платьев в 1826 г. из Эрмитажа в Арсенал, утрачено[1001].

На настоящий момент выявлено более десятка принадлежащих ей полнокомплектных мундирных платьев разных полков[1002]. Все они относятся к одному из трех типов: первый представляет собой комплект из пышной юбки на фижмах и верхнего платья с длинными рукавами, полочки которого имитировали камзол. Второй тип — цельнокроеное платье с длинными рукавами или лиф и юбка и верхнее распашное платье с небольшим шлейфом, открытыми проймами и откидными рукавами, так называемый «казакин». Третий тип аналогичен второму, но казакин притален и имеет баску[1003].

Основой для создания екатерининского мундирного платья вновь послужила амазонка. «В день нашего полкового праздника, 25 марта, все гг. офицеры собирались в Зимний дворец к обедне, у которой присутствовала императрица [Екатерина II], будучи одета в полковой мундир, отороченный золотым кружевом и сшитый на фасон амазонки, т. е. женского платья для верховой езды», — отмечали современники сходство новой униформы и ее прототипа[1004]. От мужского мундира его отличала прежде всего тонкая шелковая материя, что позволяло сделать мундирное платье более «женским», Т. е. легким и изящным; это было скорее вольное переложение официального военного мундира, пока еще не подверженное регламентам[1005].

Известно, что Екатерина II отдавала мундирным платьям явное предпочтение, надевая их не только в дни полковых праздников. В «дамском униформе» ее видели и в высокоторжественные дни, празднование которых проходило в Георгиевском зале, названном в честь высшей военной награды Российской империи. Об этом свидетельствуют воспоминания Н. Брусилова, состоявшего в Пажеском корпусе: «В высокоторжественные дни и кавалерские праздники столы бывали в Георгиевской зале, тогда государыня кушала на троне, в малой короне, ей прислуживали первые чины двора. Иногда государыня имела на себе платье гвардейского полка, то есть дамское платье светло-зеленого сукна, обложенное золотым галуном»[1006].

Мундирные платья сопутствовали императрице и на военных маневрах, где она принимала самое деятельное участие. «Летом 1765 г. в первый раз были собраны войска лагерем в Красном селе. Все три дивизии, назначенные в лагерь, расположились у подошвы Дудергофской горы, причем палатка императрицы стояла впереди всего лагеря, — сообщает очевидец. — Конная гвардия была расположена около ставки Ее Величества. Лагерь и маневры продолжались две недели, причем наш полк составлял конвой императрицы, которая все эти дни была в конногвардейском мундире»[1007].

Удобство покроя такого платья, допускавшего большую, чем обычно, свободу движения, позволяло использовать его весьма широко[1008]. «Нет одеяния почетнее и дороже мундира», — заключала императрица[1009].

Стоит отметить, что царствование Екатерины II было отмечено появлением первого в русской истории официально утвержденного женского военного мундира. Этой чести удостоилось единственное женское военное формирование того времени — сотенная рота амазонок Балаклавского греческого на русской службе полка, действовавшая в марте и апреле 1787 г.[1010] Их мундир состоял из широких колокольных юбок малинового бархата и коротких изумрудных курток-спенсеров; юбки и куртки были оторочены золотым галуном и бахромой. Головным убором был белый тюрбан с золотыми блестками и со страусовым пером. Вооружение крымских «амазонок» составляли небольшие сабли и ружья, к которым было выдано по три патрона[1011]. Амазонки были обучены не только стрельбе, но также фехтованию и верховой езде: рота умела держать конный строй и перестраиваться.

Очевидно, что серьезные трансформации, происходившие в русском придворном обществе XVIII столетия в череду «женских правлений»[1012], закономерно нашли отражение не только в ее событийной истории, но также в военно-придворной и в придворно-представительской моде.

В женском костюме наблюдалась постепенная, но уверенная легитимизация элементов мужского костюма: это явление, без сомнения, можно назвать одним из главных событий в истории русской придворно-представительской культуры XVIII в. Платье для верховой езды «амазонка», став первой разновидностью такой униформы, открыло возможности для формирования целого ряда модификаций внутри нового направления — квазимужской одежды. Этот вид одежды обладал необычными для своего времени гендерными характеристиками и более прочих указывал на принадлежность к институту власти, и поэтому был доступен только немногим избранным.

Одна из известных теорий элиты связывает изменение взглядов на нормативную маскулинность с развитием придворной культуры Франции в период галантного века[1013], когда феминизация содержания и, в обязательном порядке, формы, составляла особую примету времени[1014]. Действительно, во французской культуре времен правления Людовика XIV (1643–1715) и Людовика XV (1715–1774) наблюдается пик активности гендерно-перевернутых образов и коннотаций, имеющих отношение к истории костюма. В это время Франция была в авангарде моды, особенно мужской; желанным ориентиром для всей Европы стал версальский костюм[1015].

В первый период господства версальских мод (1643–1660) мужская мода расцвела особенно ярко. Из-за специфического покроя верхней одежды, максимально укороченной, а позднее и/или зауженной, центром композиции и важнейшей частью мужского костюма стала рубашка. Спереди такая мужская рубашка почти вся открыта; широкие рукава, собранные на кружевные манжеты, видны почти полностью. Верх рубашки покрывался объемным воротником или густыми оборками жабо, которые в придворном костюме также выполнялись из кружева.

Во второй период версальских мод (1661–1685) такие кружевные рубашки дополнялись изысканными галстуками или шейными платками[1016].

Пик великолепия мужского костюма версальского типа в европейской моде пришелся на третий период версальских мод (1685–1715). Эскалация роскоши в это время достигла максимума; щегольство в мужском костюме, в том числе страсть к изысканному белью, приобрело характер мании. Так, в июле 1711 г. один из обозревателей модного журнала подчеркивал, что несколько пуговиц верхней одежды непременно должны оставаться расстегнутыми: это позволит щегольнуть белоснежным плоеным бельем[1017].

В европейском мужском костюме все больше ценилась утонченность. Говорили, что «модельеры и модистки сбивались с ног, выдумывая каждый день новые туалеты»[1018], каждая новая мода была роскошнее предыдущей, «потому что те, кто создает моды при дворе, бросают их тотчас же, чтобы следовать другим»[1019]. На одежду тратились огромные суммы, и «часто гардероб составлял почти равный капитал с прочим достатком какого-нибудь придворного и щеголя»[1020]. «Дворянство носит свои доходы на плечах»[1021], — говорили современники. Большинство новых нарядов были исключительно декоративны, отображая богатство и статус владельца.

Основным потребителем модных новинок стал мужчина, о достоинстве которого теперь «…судят по ширине… кружев на его белье, и уважение к нему возрастает в зависимости от их ценности, по ступеням — от понтиньяка до генуэзских»[1022]. Современники отмечали версальские моды как «странную пору, когда мужчины внешне стремились походить на женщин»[1023]. В это время цари и царедворцы — сановники, вельможи и военачальники — носили «длинные завитые волосы, посыпанные пудрой и надушенные духами, пряжки и на башмаках и коленях заменены для удобства шелковыми бантами. Шпага надевается как можно реже. На руки надевают перчатки, зубы не только чистят, но и белят, лицо румянят. Не желая ни в чем отставать от женщин…[модник] употребляет тонкое полотно и кружева, обвешивает себя часами, надевает на пальцы перстни, а карманы наполняет безделушками»[1024]. Эти детали кардинально изменили облик «идеального» мужчины конца XVII — начала XVIII в., вполне легитимно придавая ему феминный кукольно-неестественный вид.

Новый вид был частью образа «политичного кавалера»[1025], занесенного в Россию с Запада. Кружевная версальская мода была известна уже в допетровской Москве: так, царь Алексей Михайлович заказывал англичанину Ивану Гебдону, через которого в середине XVII в. в Россию поступали «королевские… узорочные товары» на суммы в десятки тысяч рублей[1026], купить «кружев, в каких ходят шпанской и францейской король и цесар»[1027].

Его преемник царь Федор, как уже отмечалось, был приверженцем не русской традиционной, но польской одежды; неофициальным дополнением новой моды стало брадобритие и ношение париков[1028], что укладывалось в общеевропейский модный контекст последней четверти XVII в. Но в допетровской России мода на изящную французскую галантерею не получила массового подражателя, ограничившись только ближайшим окружением царя.

Российский двор максимально близко познакомился с актуальной западноевропейской модой в последние годы XVII в., когда участникам Великого посольства была приготовлена специальная одежда, в том числе «накладные волосы кавалерские», т. е. парики[1029]. Широкую популярность одежда такого типа получила с 1700 г., как известно, сперва принудительно, по приказу Петра I, а затем из подражания: известно, что русская аристократия, несмотря на личное пристрастие монарха к голландской и немецкой культуре, ориентировалась именно на французский образец.

Вопреки последовательной политике против роскоши, Петр не препятствовал щегольству царедворцев: сам он открыто пренебрегал внешними атрибутами статуса, но любил блестящее окружение «для славы и красоты государства»[1030]. «Чтоб каждый такой наряд, экипаж и ливрею имел, как чин и характер его требует», — прямо указывалось в петровской «Табели о рангах…»[1031]. В новой государственной системе костюм стал определенным кодом, визуально обозначающим принадлежность его носителя к «большому свету» и указывающим на положение личности в социальной иерархии[1032].

Значимость «чужевластья мод» для царедворца испытал на себе брауншвейгский резидент Ф. Вебер, посетивший Петербург в 1714 г. «Сейчас по приезде [я] получил приглашение на пир от адмирала Апраксина и явился туда в скромном платье без всяких украшений и знаков своего посольского достоинства. Когда я подошел к офицеру, стоявшему на страже у входа в залу, с просьбою пропустить меня, то он отказал мне в грубых выражениях и погрозил бердышем; когда же я сослался на мое право и на приглашение, то меня пренагло вытолкали вниз по лестнице. Злополучный резидент успел попасть в дом Апраксина только при посредстве одного из своих друзей-дипломатов, который при этом в виде наставления сказал ему, что он в своем простом хотя и опрятном кафтане может подвергнуться еще большим неприятностям и даже опасностям, если не прикажет обшить его по всем швам серебром или золотом»[1033].

В авангарде моды в петровское правление выступали Ф. Я. Лефорт, А. М. Черкасский, Ф. М. Апраксин, братья Трубецкие. Целое состояние стоили роскошные парчовые костюмы коменданта Москвы и сибирского губернатора М. П. Гагарина, украшенные крупными алмазными и золотыми пуговицами и кружевами. Поражали воображение интерьерные вещи, дополняющие образ придворного галанта — кружевные простыни «адмиралтейца» А. В. Кикина[1034].

Роскошью гардероба среди прочих выделялся фаворит царя А. Д. Меншиков — самый могущественный среди некоронованных персон в Европе[1035] — красавец в яркой и богатой одежде[1036], бриллиантах и белом объемном парике «львиная грива»[1037]. Талантливый управленец и полководец-универсал, знавший пехотное, кавалерийское, артиллерийское дело[1038], совместно с Петром Великим создавший новую Россию, он отдавал щедрую дань внешним проявлениям галантной культуры. Так, по описи 1728 г., светлейшему князю принадлежали 147 рубах без манжет и с кружевными манжетами и около 50 кружевных галстуков, 55 пар кружевных и шелковых чулок, 25 париков, парчовые домашняя одежда и туфли[1039], по менее известной описи 1732 г. — еще и соболья муфта[1040].

Среди имущества Никона Волкова, свояка княжны Марьи Вяземской, близкой к кругу Натальи Алексеевны (сестры Петра I, умершей в 1716 г.), отмечены книжка о брадобритии, а также «бумашки с мушками»[1041], косметическими средствами, которые по праву можно назвать аксессуаром — «лицом эпохи».

Буквально утопал в пене кружев князь С. П. Долгоруков, в гардеробе которого отмечены многочисленные кружевные домашние уборы, а также тонкие полотняные сорочки с кружевными манжетами и кружевные галстуки, в числе которых «один с кистьми жемчужными»[1042]. Согласно моде, жемчужные концы таких галстуков намеренно выпускали поверх камзола на всеобщее обозрение. По новой моде камзол даже военного мундира застегивался минимально, чтобы продемонстрировать изысканную рубашку из тонкого полотна; случалось, что и камзол, и кафтан носили нараспашку. Любовь к мужскому красивому белью перешла все разумные границы.

Именно в петровское правление влияние мундира на становление форм партикулярного костюма максимально велико. Появляются первые форменные регламенты — описания образцовых вещей, правила ношения и пригонки обмундирования и амуниции. Мундир получает значение актуальной мужской одежды, эстетика которой наилучшим образом соответствует как военным регламентам, так и придворному этикету.

Придворный в мундире сочетал в себе две самые эффектные ипостаси столетия — галанта и воина. В результате главным потребителем товаров, которые прежде предназначались для усиления женской привлекательности, — тонких тканей нежных и ярких оттенков, кружева, накладных волос и других специфических аксессуаров — становится военная знать.

Феминная манера одеваться, смесь любви к изысканному с «обыденной реакцией на грубую реальность войны»[1043] стала образцом для мужской моды XVIII в., времени, насыщенного «войнами в кружевах», как никакое другое. Говорили, что согласно этикету периода «Великих войн», обыденными были «кружевные перемирия» — с тем, чтобы воюющие стороны могли привести в порядок свой гардероб: «постирать свои кружевные воротники и манжеты, а потом просушить их, развесив на прикладах мушкетов»[1044].

Оформление нового типа придворного наблюдается уже при дворе Екатерины I. Характерная фигура этого времени — галант императрицы В. И. Монс — брат фаворитки Петра I, «генеральс-адъютант от кавалерии», герой Северной войны (сражения при Лесной, Полтавская битва), бывший с двадцати лет на военной службе. Военные успехи не препятствовали карьере галанта; в этом качестве Монс владел обширным изящным и весьма оригинальным гардеробом, уделял много внимания своему внешнему виду и светским манерам. Этот «бело-розовый… женственно-красивый камергер… знаменовал собой появление в России нового культурно-исторического типа военного-придворного, — отмечал исследователь русской куртуазной культуры XVIII в. Л. И. Бердников. — Его повышенный интерес к дамам, внимание к собственной внешности, изысканные манеры и куртуазное поведение… станут характерными чертами щеголя-петиметра, укоренившегося у нас к середине XVIII века»[1045].

Весьма красноречива опись имущества В. И. Монса от 1723–1724 гг. Согласно этому документу, ему принадлежали разнообразные, но всякий раз изысканные камзолы и кафтаны (штучные, т. е. отдельные предметы, а также пары «кафтан + камзол» и полные комплекты, включающие штаны), в том числе роскошный «кафтан кофейный галанской фондишпании»[1046].

Интересно внимание, которое отдавал Монс той традиционно мужской сфере деятельности, где дорогие породистые кони и их драгоценное убранство выступали как атрибуты власти, а «в умении управлять конем видели способность властвовать»[1047]. Судя по описи имущества, одежда этого «бело-розового херувима»[1048] в лучших традициях русской всаднической культуры составляла комплект с конским убранством: конское убранство соответствовало убранству и достоинству ездока[1049], подчеркивая их единство.

Так, составляют идеальную пару «кафтан красный насыпной, камзол и на кафтане обшлага штофные серебряные по зеленой земле» из гардероба Монса и «чепрак и чушки красные с серебряным позументом и с кистями»; текстильное конское убранство, расшитое серебром, дополнялось серебряными же снастями «мундштук да уздечка с набором серебряным… цепочка серебряная под персидский мундштук»[1050]. Кроме того, отмечены:

— гарусные и шелковые чулки разных цветов (2 дюжины), преимущественно красные (6 пар) и пунцовые (8 пар), украшенные серебряной и золотой расшивкой и отдельные нашивки, приготовленные для отделки таких чулок;

— золотые и серебряные пряжки и подвязки с такими пряжками для чулок;

— белые волосы для париков;

— несколько десятков алмазных (50 шт.) и золотых (4 портища) пуговиц;

— шелковые рубашки и кружевные манжеты к ним;

— кружево, предназначенное для отделки шляп[1051].

Здесь также числились туфли с изображением Христа, жемчуга, синий и фиалковый парики[1052].

Идеи Монса относительно актуальных направлений в мужской придворной моде были поддержаны другими фаворитами императрицы — П. И. Сапегой и А. М. Девиером.

В правление Петра II вектор развития моды оставался прежним. Тональность задавал император, который сам имел сильную склонность к франтовству: в его гардеробе находились многочисленные парчовые и бархатные расшитые золотом кафтаны, роскошная домашняя одежда, шелковые чулки с золотыми и серебряными стрелками и неизменный Point d’ Espagne[1053]. «Визитной карточкой» императора Петра II называли «французские» обшлага[1054]. Другим его «достижением» в этой области можно считать введение моды на мужские косы и пудру, что определило направление развития мужской куафюры вплоть до конца столетия.

При Анне Иоанновне придворная мода приняла несколько новый вид: теперь щегольство насаждалось сверху, порой принимая чудовищные формы. Так, известно настойчивое желание императрицы видеть своих придворных всякий раз в новом платье[1055]. Именно в это время западноевропейская мода оформилась как самоценное явление[1056] и феномен русской культуры, впервые зафиксированный в русском языке и печатном слове в словаре Э. Вейсмана (1731)[1057].

Известными модниками аннинского двора считались Э. И. Бирон, Б. К. Миних и Р. Г. Левенвольде; последний «настаивал на том, что одежда мужчины должна быть обшита чистым золотом»[1058]; одежда дополнялась шляпой с золотым кружевом, едва покрывавшей высокий напудренный тупей, и башмаками на высоких красных каблуках. Другую точку зрения на моду представлял Бирон: согласно ему, костюм вельможи выполнялся в нежных пастельных тонах. Сам Бирон «пять или шесть лет сряду ходил в испещренных женских штофах»[1059], желая утонченности и изысканности, в чем ему помогал не только особый гардероб, но и «многочисленные туалетные принадлежности: изысканные столики, наборы ножниц, щеточек, гребенок, зеркал; герцогские зубочистки были из чистого золота»[1060].

В итоге именно Левенвольде пользовался репутацией законодателя мод; остальные пытались подражать первым щеголям двора, присоединяясь к той или иной позиции. Среди эпигонов Левенвольде прежде всего нужно назвать сына полководца П. Б. Шереметева, чьи одежды, по словам современников, «наносили ему тягость от злата и серебра, и ослепляли блистанием очи»[1061].

Роскошью платья неизменно выделялся клан Долгоруких: Юрий Владимирович, с его кружевными простынями, шелковыми чулками, расшитыми золотыми и серебряными стрелками, парчовыми кафтанами и дюжиной «галздруков», и Василий Лукич, который, по описи 1730 г., имел в своем гардеробе не только множество золотного «княжего платья» и сорочек с кружевными манжетами, но также и полностью кружевные сорочки, и галстук с бисерными кистями, и 178 аршин кружева из «гардеробного запаса». Чего стоит одно только требование Василия Лукича предоставить в Пензенскую вотчину село Знаменское Керенского уезда, куда опальный сановник был сослан «лишенный чинов и кавалерий», шелковые чулки, кружевную сорочку и бисерный галстук (!)[1062].

Эффектные галстуки были в центре новой моды. Так, среди галантереи сановника А. П. Волынского обнаруживается 70 таких предметов, в том числе «галстук низаной в 3 нитки персидским мелким жемчугом». Также здесь отмечены 34 пары шелковых чулок, 25 пар лайковых перчаток, 14 рубах голландского полотна с кружевными манжетами[1063] и штаны серебряной парчи, после публичных торгов перешедшие к охочему до блеска лейб-медику А. Лестоку[1064].

Придворный мужской костюм этого времени по своей роскоши мог соперничать с женским и зачастую даже превосходил его. Заботясь о внешности, щеголи обратились к активному использованию косметических средств — парфюма, пудры, румян и помады. В качестве примера убежденного сторонника мужской косметики прежде всего должен быть назван фаворит Анны Леопольдовны польско-саксонский посланник граф М.‐К. Линар, «высокого роста, хорошо сложен, рыжевато-белокурый, с нежным, как у женщины, цветом лица… Он так ухаживал за своей кожей, что каждый день перед сном покрывал лицо и руки помадой и спал в перчатках и маске»[1065]. Внешностью он «походил на самого настоящего фата… у него не было другого платья, кроме самых светлых цветов, как например, голубого, абрикосового, сиреневого, тельного цвета и проч., хотя в то время на мужчинах еще редко можно было видеть такие светлые цвета»[1066].

В итоге к началу следующего правления общество было подготовлено к появлению петиметра — особого типа придворного щеголя, представителя франкофонной элитарной культуры на русской почве.

Основной сутью носителей новой идеологии было желание нравиться, что достигалось безусловным следованием моде. Для «пленников моды» пудра, румяна, шелковые чулки и кружева означали много больше, чем предметы роскоши, составляя смысл жизни. Современники отмечали, что петиметр «сидит перед зеркалом несколько часов, подобно женщинам, белится, румянится и налепливает мушки»[1067]. Он занимается этим с одинаковым, если не с большим, энтузиазмом, чем женщина. Так в середине столетия упомянутые выше «тонкие ткани нежных и ярких оттенков, кружева, накладные волосы и другие специфические аксессуары» приобрели значение гендерно-усредненных, «условно женских», а сам петиметр, наделяясь феминностью, назывался не иначе как «мужчина-женщина»[1068].

В погоне за модой уровень потребления предметов роскоши с самого начала правления Елизаветы Петровны сравнился с версальским или даже превзошел его. Следствием стал Указ против роскоши от 11 декабря 1742 г., текст которого гласил: «так отныне никому богатых платьев отнюдь никому не делать… а носить платье суконное»[1069].

Отдельного упоминания удостоилось кружево как самый аттрактивный декор елизаветинской моды. «…Отныне и кружева кроме пяти классов отнюдь никому не носить, а тем пяти классам кружева носить не свыше трех пальцев, а со старыми кружевными уборами поступать по вышеописанному, как и о платье повелено (т. е. сдавать генерал-полицмейстеру для клеймения). А понеже на кружева сургучных печатей класть нельзя, и для того, дабы под видом старого новое кружево употребляемо не было, вместо сургучевых печатей класть черные печати таких чернил, чтобы оные вымыться не могли»[1070]. Фактически указ не касался двора, и он продолжал утопать в роскоши. Во времена «веселой императрицы» действовали другие законы — законы изящества, роскоши и великолепия: «щеголяя сама, императрица Елизавета любила видеть и свой двор роскошно одетым»[1071].

Тон задавали петиметры Н. А. Бекетов, один из богатейших людей страны К. Г. Разумовский (младший брат галанта «прекрасной Елисавет» А. Г. Разумовского) и, немного позднее, фаворит императрицы И. И. Шувалов. В кружевных нарядах красовался «веселый щеголь»[1072] лейб-кирасир князь К. И. Дашков, получивший изысканные наряды в приданое за дочерью графа Р. И. Воронцова Екатериной («той самой» Дашковой). Частью богатого приданого были две дюжины голландских мужских сорочек стоимостью в 200 р. и шесть пар мужских кружевных манжет к ним на такую же сумму[1073]. «В награждение» за брак с камер-фрейлиной Елизаветы Петровны А. Д. Разумовской камер-юнкеру графу А. А. Бестужеву-Рюмину, гуляке и жуиру, полагались «четыре дюжины мужских рубах, из которых одна дюжина с брабантскими кружевными манжетами» и девять спальных шапочек, также отделанных брабантским кружевом[1074]. Известная манера ношения кафтана и камзола нараспашку дополняется «ощипанностью их покроев»[1075], которая позволяет еще более полно продемонстрировать роскошное белье.

Предпочтения двора распространялись на его окружение. Так, Лейб-компания Елизаветы Петровны — по сути, телохранители императрицы — была обмундирована кафтанами «зеленого сукна, с воротником, обшлагами и подбоем красными, с золотым, в один ряд, зубчатым галуном, и двумя на плечах помочами (т. е. эполетами) из витого золотого шнура; камзол и штаны красные, с таким же галуном, пуговицы вызолоченные, манжеты и галстух белые, кисейные, с кружевами, штиблеты вседневные из черного сукна, а в парад из белого полотна, с вызолоченными пуговицами; при черных штиблетах штибель-манжеты из белого полотна; шапка по образцу гвардейской гренадерской, но обтянутая красным сукном, и украшенная перьями, с правой стороны красными, с левой белыми; епанча темно-зеленая»[1076]. Прочное положение изящной (в прежние времена дамской) галантереи в военно-придворном костюме галантного века признавалось даже мундирными регламентами, что свидетельствует о трансформации границ гендерных стандартов, если не о намеренном их стирании.

Смену концепции нормативной маскулинности, которая сопровождалась изменениями не только во внешней атрибутике, но и во внутренних ощущениях ее границ, иллюстрирует работа придворного живописца Г. К. Преннера «Конный портрет императрицы Елизаветы Петровны со свитой» (1750–1755)[1077]. Вельможи здесь изображены в мундирах, женщины — в рыцарских латах; все персонажи, включая женщин, вооружены шпагами. Стоит отметить, что латы здесь присутствуют не в качестве реальной одежды, но, скорее, как традиционный элемент парадного портрета столетия. Впрочем, латы в костюме галантного века все еще сохраняются, но теперь их украшают отделанные кружевом перевязи и портупеи, надетые поверх металлических доспехов; эта эстетика вполне соответствовала и военным регламентам, и придворному этикету. Главным потребителем изящной галантереи в период «великих войн» становится воин.

Очередное изменение мундирной идеологии наблюдалось в недолгое царствование Петра III. Вот что пишет один из ведущих исследователей русской униформы «осьмнадцатого столетия» В. И. Егоров: «…равняясь по новейшей европейской моде… мундир следовало укоротить, обузить и придать ему декоративности, в первую очередь за счет расцветки. Монотонная гамма армейского обмундирования вдруг преобразилась до неузнаваемости. Пехотный кафтан из темного стал светло-зеленым, кавалерийский — из темно-синего белым. Красные камзолы сменились белыми, палевыми, лимонно-желтыми и померанцевыми… Весна 1762 г. буквально расцвела яркой палитрой красок»[1078], ранее немыслимой для русского военного мундира.

Начало правления Екатерины II было отмечено следованием идеям и идеалам предыдущего правления, но постепенно ценность приобретают новые идеалы. Ими становятся комфорт и удобство, которые предлагала английская мода в последней трети XVIII столетия и которые были более привычны для традиционной маскулинности.

Оглядка на версальскую моду еще не забыта: так, приверженцем изящно-изощренной моды выступал Г. А. Потемкин, который «имел на себе… алый фрак и епанчу из черных кружев, стоющую нескольких тысяч рублей. Всюду, где только на мужском одеянии можно было употребить брилиянты, оные блистали. Шляпа его была оными столько обременена, что трудно стало ему держать иную в руке. Один из адъютантов его должен был сию шляпу за ним носить»[1079]. Не отставал и «бриллиантовый князь» сановник А. Б. Куракин, который носил «глазетовый кафтан, звезды и кресты на шее из крупных солитеров, жемчужный эполет через правое плечо, ажурные кружева на груди и рукавах»[1080] по книге «вроде альбома, где находились образчики материй, из которых были сшиты его великолепные костюмы, и образцы платья; при каждом платье были особенная шпага, пряжки, перстень, табакерка»[1081].

Последние отголоски гендерно-перевернутой моды наблюдались в 1780–1790‐х гг. и сошли на нет к концу столетия. Так, когда «…в 1795 году командир Козловского пехотного полка Иван Бибиков дал своему полку узкие шаровары, полусапожки со шнурками, короткие куртки, вышитые жабо и галстуки с черно-белыми бантами», это воспринималось с иронией и рассматривалось не иначе, как сумасбродство, карикатура[1082].

С началом правления Павла I, «гонителя на всякую роскошь, [который] отменно любил простоту»[1083], личные пристрастия императора в одночасье стали причиной преображения роскошного прежде двора. Петиметры окончательно ушли в прошлое, выступая исключительно как объект сатиры. Основой мужского придворного костюма стала английская модель с ее тяготением к упрощению и минимализму, что выражалось прежде всего сдержанностью в цветовом и декорационном решении. Преимущество окончательно было отдано практичному сукну темных и неярких тонов, зачастую серому во всем его многообразии.

Так версальские моды подготовили особое понимание гендерных границ в культуре XVIII в. Затяжные войны привели к закономерной реакции, которая в мужском придворно-военном костюме проявилась в явном предпочтении условно-женских ярких тонких материй, ажурных отделок, легкомысленных аксессуаров, парфюмерии и грима. Оформление соответствующей идеологии происходит во второй трети столетия. В это время остромодные «гендерно-перевернутые» элементы костюма приобретают роль еще одного визуального кода, указывающего на статус их носителя в придворной иерархии.

Издавна царское конское убранство было призвано подчеркивать своим великолепием величие государя; значение царского выезда предопределяло роскошь его убранства. Художественное оформление царских седельно-сбруйных комплектов соответствовало оформлению царских одежд; взятые вместе, они составляли единый комплекс, представляющий собой визуальный и смысловой код — систему понятий, образов и связанных с ними моделей поведения, раскрывающих не только внешнюю, но и скрытую динамику развития имперской культуры.

Сохранилось описание конного выезда по случаю свадьбы царского шута Ф. Шанского, сыгранной в 1702 г. еще по старомосковскому обряду: «Царь впереди всех ехал на величавом черном коне. Платье на нем было из золотой парчи, самой великолепной… Конь его, в богатейшей упряжи, покрыт был прекрасным золотым чепраком… Величавый вид Государя, чрезвычайно красиво сидевшего на лошади, составлял немалое украшение всего зрелища: всадник поистине был царственный», — восхищался очевидец старорусской эстетикой[1084].

Вместе с петровскими культурными реформами старинные драгоценные ткани с высоким содержанием золота и серебра, прежде всего алтабас и аксамит, выходят из царского и придворного обихода; выходят они и из конского убранства[1085]. Дольше прочих здесь бытовала объярь, которая в допетровское время была одной из самых популярных и престижных тканей. Так, объяринным был чалдар лошади царевича Алексея Петровича «с золотыми и серебряными травами по малиновой земле, обшит кружевом и бахромой из золота и серебра, бахрома подпушена малиновым атласом»[1086].

Заменой старинным тканям в конском убранстве стали технологически близкая объяри парча и ее разновидность глазет (облегченная гладкая парча, сплошь затканная пряденой или плоской золотной уточной нитью). Эти новые ткани, будучи несколько менее эффектными, чем их прототипы, в парадных вещах для большего блеска покрывались эффектным декором: золотным шитьем, расшивкой из металлических бляшек и драгоценных камней. Не только церковное[1087], но и светское шитье становится монументальным и рельефным, напоминающим высокую чеканку.

Показная роскошь в это время полностью соответствовала эстетике времени, когда великолепие одежд многократно умножалось блеском золотосеребряного шитья и позументов, алмазных и золотых перстней, пуговиц и пряжек, изяществом кружевных манжет и галстуков. Роскошь двора выражалась формулой «положение обязывает»; она была не столько знаком безудержного потребления, сколько символом государственной необходимости, подчеркивающим величие власти[1088].

На первое место в декорировании убранства царской лошади выходят золото, алмазы и другие драгоценные камни. Так, для украшения седельного комплекта шведского короля и полководца Карла XII[1089] (личный трофей фельдмаршала Б. П. Шереметева) было использовано больше полутора килограммов серебра, свыше полусотни гранатов и несколько рубинов. Седло, чепрак и чушки были густо расшиты позолоченным серебром, а чепрак и чехлы для ольстров, кроме расшивки, украшены позолоченными серебряными накладками с гранатами и рубинами[1090].

Анне Иоанновне принадлежала конская сбруя, где зеленая материя была покрыта крупными изумрудами в золоте[1091]. Множество богатейшего конского убранства в ее царствование хранилось «за замками и печатью в пристойных палатах и в сундуках, или в шкафах с надлежащими нумерами»[1092] в придворном манеже «на [Дворцовом] лугу против Зимняго дому»[1093]. Среди прочих встречались и алмазные вещи: «седло турецкое с яхонтами и изумрудами, при нем серебряные вызолоченные стремена с алмазами и яхонтовыми искрами, удило серебряное, мундштучное, оголовь и паперсть с золотым с алмазами набором, решма серебряная, вызолоченная, с алмазами, чендарь глазетовый, шитый серебром»[1094].

Два «алмазных» конских убора принадлежали Екатерине II (уборы были подарены императрице в связи с окончанием русско-турецких войн в 1775 и 1793 гг.[1095]). В состав первого убора входил чалдар из серебряной парчи «убранный местами серебряными бусами, большими и мелкими, Lapis lazurica, красными половинчатыми корольками и тремя яшмовыми накладками, из которых две прорезные звездами, а средняя зеленая глухая; во всех трех накладках каменьев между золотой насечки в золотых гнездах: алмазов 12, изумрудов 32, яхонтов красных 31, да сверх того в трех закрепках круглых корольковых по алмазу. Чалдар обшит кругом золотой с шелком тесьмой, к которой пришиты кисточки розового шелка с серебром, вделанные в серебряные грушки, сверху коих через один по корольку и Lapis lazurica, кистей 380»[1096]. Комплект также включал седло с обтянутыми малиновым бархатом подушкой и крыльцами, вышитыми по углам серебром и золотом, и малиновый суконный намет на седло, также шитый золотом и серебром, подбитый того же цвета атласом. Шитье намета образует крупный растительный узор.

Второй комплект включал чалдар, «шитый золотом по серебряному глазету, с серебряными бляхами, украшенными алмазами и яхонтами. На нем 169 блях или репьев, в каждом репье по 4 алмаза и по 3 яхонта»[1097], седло розовой парчи с серебром, круглый намет из красного сукна, шитый золотом и подложенный атласом, и серебряные тесьмяные поводья[1098]. Текстиль предельно обогащен драгоценным металлом — в виде парчовой нити, расшивки декоративными бляхами и объемной золотосеребряной вышивки, схожей с чеканным драгоценным металлом.

Альтернативу парче и глазету в царских конских уборах составлял бархат, чаще всего шелковый, гладкий (безузорный одноцветный), глубоких сочных тонов. В русской придворной культуре XVIII в. наблюдается явное предпочтение определенной цветовой гаммы; так, часто встречаются насыщенные оттенки красного: темно-красный, бордовый (немецкий седельно-сбруйный комплект Екатерины II), алый (седельно-сбруйный комплект Екатерины II 1760–1780‐х гг. и турецкое седло), густой кроваво-красный (парадный чепрак 1730–1750‐х гг.), а также малиновый или рубиновый (парадный чепрак 1730–1760‐х гг.), вишневый и некоторые оттенки зеленого: светлый или средний зеленый (аравийский седельно-сбруйный комплект середины XVIII в.), темно-зеленый (получепрак к седлу на лошадь Петра I[1099],), яркий хвойно-зеленый, изумрудный (парадный чепрак 1720–1750‐х гг.), зелено-синий (седельно-сбруйный комплект Лейб-гвардии Кирасирского полка, принадлежавший Екатерине II)[1100].

Весьма декоративен императорский седельно-сбруйный комплект (седло, вальтрап, чушки, уздечка, повод, стремена и пахви) из алого бархата и парчи, хранящийся в «Особой кладовой» в Петергофе[1101]. Комплект изготовлен в 1760–1765 гг.; именно он изображен на парадном конном портрете Екатерины II из Тронного зала Большого Петергофского дворца. Бархат, как тяжелая и плотная материя, в царских конских уборах использовался в качестве основы для декорирования изысканным «высоким» шитьем золотосеребряной нитью. Именно в такой технике выполнена отделка этого комплекта. Дополнением «высокого» шитья выступали бисер, блестки, цветные стекла, поделочные камни и тесьмяные декоративные розетки[1102].

Все составляющие седельно-сбруйных комплектов представляют собой единые комплексы, выдержанные в художественном стиле, соответствующем времени[1103]. Лаконичный декор петровского барокко сменяется пышными формами высокого рококо, которые, в свою очередь, уступают место строгим и монументальным формам классицизма. Так, полностью соответствует консерватизму Павла I художественное решение чепрака его личной лошади — скупые стилизованные растительные узоры по строгому синему фону[1104].

С развитием классицизма окантовка растительных форм сначала дополняется простым геометрическим рисунком, а затем полностью им вытесняется. Роскошные бархат и парча все чаще заменяются гладким сукном (два парадных чепрака, красный и черный, рубежа XVIII–XIX вв. из собрания ГЭ). Соответственно новой эстетике изменяется и одежда к такому убранству. Так, Екатерина II дополняла английское седло английской же амазонкой «из очень дорогой материи, отделанную хрустальными пуговицами… и черная шапочка моя была окружена шнурком из бриллиантов»[1105].

К концу столетия наблюдается окончательный отказ от тяжелых помпезных уборов, перегруженных расшивкой золотом и драгоценными камнями. Государственная и воинская символика фактически становится почти единственным допустимым сюжетом декора конского убранства; в царском убранстве такая символика обыкновенно сочеталась с личным гербом или вензелем правителя[1106]. Можно выделить два принципа, благодаря которым это достигалось технически:

1) в церемониале было на равных задействовано и убранство с государственным гербом, и убранство с личным гербом правителя. Так, в погребении Петра Великого принимали участие три лошади: первая сопровождала адмиралтейский штандарт, вторая — знамя с государственным гербом, третья — цветное знамя с личной эмблемой императора. Оформление конского убранства соответствовало оформлению знамени[1107];

2) государственный герб и личный герб или вензель правителя сливались в одной вещи воедино; личная эмблематика замещала изображение ездеца на груди орла. Так, к царствованию Павла I относятся «попона шелковая, с гарусом, той же фабрики; на груди двуглавого орла мальтийский крест и вензель Императора Павла, по углам два шифра» и «попон гарусных две; построены в 1799 году, в Императорской Шпалерной Мануфактуре, с двуглавыми по средине орлами» из Конюшенной казны[1108].

Таким образом, в XVIII столетии состав церемониального убора царской лошади претерпел некоторые изменения, связанные с переориентацией русского общества на западноевропейскую культуру. Однако само конское убранство, продолжая традиции России допетровской, все так же способствует выстраиванию иерархии власти и играет существенную роль в формировании образа могущественного властителя. Отмеченное государственной символикой, оно несло определенные смысловые нагрузки, приобретая особый статус. Так акцентируется значимость этого убранства, а само оно помещается в круг важнейших церемониальных предметов, в очередной раз подчеркивая значение визуальной презентации власти.

Конные театрализованные представления известны с конца XVI в.: первоначально они получили развитие в рамках рыцарских турниров, которые в то время уверенно лидировали в ряду самых эффектных зрелищ ренессансной куртуазной культуры[1109]. К этому времени турниры представляли собой либо спортивные состязания Hastiludia pacifica, либо праздничные турниры-спектакли Pas d’ Armes[1110], где благородные всадники демонстрировали свое умение владеть лошадью и оружием под музыку, хоровое и сольное пение и декламацию.

На конных балетах специализировались прежде всего придворные театры Италии, Франции и Австрии. До настоящего времени сохранились отдельные сведения о постановках «Балет четырех стихий» (Париж, 1606), «Турнир ветров» (также «Король ветров», музыка Дж. Пери; Тоскана, 1608), «Победа любви над войной» (Савойя, 1615), «Битва красоты» (либретто А. Сальвадори, музыка Дж. Пери, П. Франчесино; Флоренция, 1616), «Эол, король ветров» (Флоренция, 1628), «Меркурий и Марс» (текст Т. Тассо, музыка К. Монтеверди; Парма, 1628). Одним из последних конных балетов стал «Победитель кентавров, нимф и диких зверей» И. Г. Шмельцера, показанный в австрийском Шенбрунне в 1674 г.[1111]

Кульминацией такого конного балета было сражение «аббатименто», по своей масштабности схожее с балетным дивертисментом. В «Балете четырех стихий» аббатименто состояло из сражения четырех дюжин всадников со свитой, «сначала один на один, затем по двое, по трое, а под конец сошлись вместе, угрожающе потрясая копьями, словно готовясь сбросить противников наземь, и громко звеня ими, когда сближались на расстояние длины древка… После всех этих упражнений, после того как были переломаны копья, тесаки, секиры, пики, стрелы и щиты, кадрили смешались, заставляя танцевать коней в весьма приятной манере»[1112].

Конные представления такого типа, пышные и эффектные, задали направление развитию придворной культуры на столетия вперед.

Европейский опыт организации театрализованных придворных празднеств был хорошо известен в царствование Елизаветы Петровны, так как церемониалы в качестве образцовых выписывались из Парижа и Дрездена[1113].

Первое конное представление в России было показано 22 апреля 1742 г., в полдень, в ходе специальной церемонии объявления манифеста о предстоящей спустя три дня коронации императрицы. Местом был избран двор «пред покои» Елизаветы Петровны в московском Доме на Яузе — «новом» Анненгофе, выстроенном к коронации взамен сгоревшего деревянного дворца Анны Иоанновны[1114].

Сюда была доставлена команда в составе придворного камергера и московского генерал-губернатора А. Б. Бутурлина и прибывших из Санкт-Петербурга обер-церемониймейстеров коронации генерал-майора князя П. Б. Черкасского и действительного статского советника Ф. А. Лопухина, двух герольдмейстеров и четырех церемониймейстеров. Команду сопровождал оркестр[1115] из дюжины трубачей и двух литаврщиков верхами[1116]. Литавренный бой, по мнению современников, «весьма приличествует паче до верховой езды», т. е. был важной деталью конного строя[1117]. Говорили, что «для конных балетов используют трубы, поскольку лошади любят воинственные звуки»[1118], но на деле «бедный на первый взгляд состав кавалерийских оркестров… был обусловлен тем, что музыканты-кавалеристы должны были в строю в левой руке держать конские поводья, а в правой — инструмент и в таком положении играть»[1119].

Для участия в церемонии также прибыл Лейб-гвардии Конный полк в составе восьми офицеров и сотни рейтаров с унтер-офицерами и капралами[1120] — краса и гордость русской армии. Гвардейцы своим присутствием должны были способствовать увеличению блеска императорского Дома.

Конному представлению предшествовало шествие его участников к месту проведения. В контексте праздничной культуры барокко уличное шествие можно и нужно рассматривать как значимую часть зрелища, когда каждому типу праздника соответствовали особые компоненты: движение, звук и цвет[1121]. Порядок торжественного шествия участников конного балета описан при их следовании от Анненгофа по Мясницкой улице к Ивановской площади Кремля. Здесь, на площади перед Спасской башней, было сделано еще одно объявление о коронации, сопровождаемое конным представлением. Часть всадников демонстрировала фигуры Haute École (левады, баллотады, лансады и каприоли) и аллюры, которые менялись синхронно в зависимости от мелодии. Музыка подчеркивала «искусство перемещающихся группировок, игры линий и фигур»[1122]. Другая группа, с поднятыми палашами, демонстрировала движение в шеренгах, сомкнутых «на хвост», т. е. также на минимальной дистанции. Этот ключевой момент изображен на гравюре Г. А. Качалова («Церемония публикации перед коронацией» из коронационного альбома Елизаветы Петровны[1123]).

«Сия команда от дома Ее Императорского Величества по улицам следовала нижеписанным порядком, — сообщал очевидец, —

1) заводные лошади корнетных две, подпоручицких две, поручицких две, ротмистерских четыре, итого десять.

2) церемониймейстерских четыре, герольдмейстерских две, обер-церемониймейстерских четыре, генерала кригскомиссара две; итого двенадцать лошадей, все пребогато убраны и накрыты пребогатыми попонами, а при всех оных конюхи были в богатых ливреях.

3) один ротмистр [Репнин], а за ним один корнет [Колычев]. Двенадцать человек рейтар по три рядом. За ними один вахмистр. Двенадцать человек рейтар. Один унтер-офицер. Один подпоручик [князь Голицын]. Штандарт, везенный от корнета. Двенадцать человек рейтар. Один унтер-офицер. Двенадцать человек рейтар. Два унтер-офицера рядом. Один поручик [фон Бринк].

4) двенадцать трубачей по три рядом. Два литаврщика, оба рядом.

5) четыре церемониймейстера по два рядом.

6) два герольдмейстера рядом.

7) два обер-церемониймейстера рядом.

8) генерал кригс комиссар и за ним

9) секретари [которые читали публикацию] оба рядом. Потом

10) один поручик [Конной гвардии Алымов]. Двенадцать человек рейтар. Один унтер-офицер. Двенадцать человек рейтар. Один поручик [Конной гвардии подпоручик Давыдов]. Паки штандарт везен от корнета. За ним двенадцать человек рейтар. Один унтер-офицер. Шестнадцать человек рейтар, которые все как и первые, следовали по три рядом, а в последней шеренге четверо рядом. Один корнет [Черкасский]. Марш заключал 1 ротмистр [секунд-ротмистр Салтыков]»[1124]. Конная гвардия шла церемониальным шагом с обнаженными палашами[1125].

После объявления манифеста на Ивановской площади участники церемонии, разделясь на две группы, разъехались по Москве для объявления в слободах.

Все действующие лица были в парадных мундирах и ливреях, а их лошади убраны в богатые попоны с вензелями императрицы (у офицеров такие «вензеловые имена» были выложены из золотого шнура по красному бархату, у рейтар — из желтого шерстяного шнура по красному сукну). Кроме того, офицерские лошади имели золотые уздечки, пряжки и бляхи сбруи; в их гривы были вплетены богатые золотые шнуры с кистями[1126]. У заводных лошадей парадные попоны были из василькового сукна, окаймленные золотым галуном, с богато вышитыми на углах Императорскими вензелями, а посредине двуглавым орлом. У капралов, унтер-офицеров и офицеров медный прибор на оружейных и амуничных вещах был вызолочен; у офицеров портупеи были покрыты красным бархатом с обшивкой из золотого галуна.

Парадные кафтаны гвардейцев были длинные, красные, с воротником, обшлагами и подбоем васильковыми; камзол и штаны красные; галстук белый; тупоносые сапоги с штибель-манжетами, раструбами и шпорами; перчатки с обшлагами; шляпа с золотым галуном, с двумя золотыми кистями и белым бантом. Капралы отличались позолотой пуговиц; офицеры — нашивкой из золотого галуна на кафтане и камзоле, золотого галуна с бахромой на обшлагах перчаток, белым плюмажем на шляпах, золотым шарфом-кушаком и позолотой серебряных шпор.

Особо выделялись богато расшитая золотым галуном придворная ливрея музыкантов и серебряные литавры в расшитых золотом и убранными золотными кистями завесах[1127]. Украшением действа служили и сами дворцовые лошади; известно, что на придворной конюшне в правление Елизаветы Петровны стояло 1200 лошадей[1128] самых разных мастей и отмастков — соловые, буланые, розовые, чубарые, пегие, моренкопфы (чалые с черными головами), изабелловые и т. д., пышные гривы и хвосты которых в эстетике барокко ценились больше, чем все другие их достоинства[1129]. Лошади трубачей, которых выбирали из придворных цуговых, с 1737 г. традиционно были серыми.

Стоит учесть, что хорошо известный отбор в полки по шерстям (т. е. по мастям), введенный при Анне Иоанновне, в те годы был временно отменен. В марте 1741 г., уже в правление Ивана VI, был отдан следующий приказ: «хотя в прошлых годах по определению бывших Штапов Л[ейб]-Гв[ардии] в Конном полку, штаб и обер-офицерам велено было, дабы собственные свои верховые парадные лошади, были бы шерстьми вороные и карие, или за неимением таких шерстей — гнедые; а ныне, по штабному рассмотрению… велено вышеписанным чинам заводных парадных лошадей, кроме тех, на которых сами будут, иметь разных шерстей, токмо бы были всеконечно добрые, хорошие и достаточные; а не так как прежде сего в парадах присмотрено, и при смотрах бывали, под богатыми попонами худые лошади»[1130]. Но все же в эти и в последующие годы в Конной гвардии преимущество отдавалось лошадям чистой вороной масти, а при невозможности иметь в полку лошадей одной масти они подбирались по мастям в шеренги[1131].

И люди, и лошади Конной гвардии были привычны к парадам. Требования к выучке лошади в это время были довольно высоки: «надо, чтобы все лошади были хорошо выезжены, а всадники ловки и умелы, так как очень сложно соблюсти в точности схему езды и вести всех лошадей на одном движении и в одинаковой каденции», — утверждал мэтр Haute École Ф. Гериньер[1132]. Безупречное подчинение лошади достигалось не иначе, как через ежедневную скрупулезную манежную работу, и тяжелая гвардия «упражнялась воинскими ученьями почти ежедневно, с семи до девятого часа утра»[1133]. Обучение проходило под началом высококлассных берейторов Кадетского корпуса. Главнейшей целью обучения всадников было получение ими прочного навыка «лошадей во власти своей иметь»[1134].

Можно предположить, что в ходе «коронационного» конного балета, рейтарами демонстрировались, кроме манежных фигур Haute École, и упражнения (эволюции) из конной экзерциции, чьи геометрические построения легко могли быть трансформированы в фигуры «танца».

Известно, что 11 января 1742 г., вскоре по восшествии на престол, Елизавета Петровна опубликовала указ «О чинении в полках экзерциции как было при жизни Императора Петра Великого»[1135], недвусмысленно заявив о себе как о его «дщери». Для кавалерии этот указ означал возврат к петровскому Уставу 1716 г.

Могли ли всадники за три месяца, оставшиеся до начала коронационных торжеств, разучить новые движения по стандарту четвертьвековой давности? Более вероятно, что в ходе апрельских коронационных празднеств рейтарами демонстрировались твердо усвоенные ими фигуры и эволюции из переводной «прусской» конной экзерциции, введенной Минихом для тяжелой кавалерии в 1731 г., тем более что именно по ней велось обучение в Кадетском корпусе.

Согласно этой экзерциции, основным был строй, развернутый в три шеренги. Дистанция между шеренгами была в три шага; интервалов в шеренге не было, всадники сидели на лошадях сомкнутыми рядами «голень в голень». Построения сомкнутого строя в точности соответствовали общеевропейским требованиям. Они заключались в следующем:

1) повороты по четыре в два и в четыре оборота, налево и направо;

2) сдваивание налево и направо (одна из рот в эскадроне осаживала назад, а затем примыканием становилась к роте, оставшейся на месте);

3) перестроение из трехшереножного строя в двухшереножный;

4) заезды поротно (в 20 рядов) и поэскадронно (в 40 рядов), в два и в четыре оборота;

5) движение вперед колонной по четыре;

6) контрмарш;

7) атака с обнаженными палашами, развернутым фронтом, малой рысцой[1136].

Эти движения и легли в основу первого русского конного балета.

Конные эволюции отрабатывались под музыку еще со времен знаменитого берейтора из Феррары Ч. Фьяски, т. е. как минимум с середины XVI в.[1137] Под звуки оркестра из гобоистов, флейтщиков и барабанщиков отрабатывали приемы и в Кадетском корпусе[1138]. Кони, приученные к манежным движениям под звуки музыки, не противились и обучению балетным танцам, тем более что для сопровождения конного балета, как правило, выбирались мелодии «гордые и воинственные. Военный мотив предваряет выезд каждой квадрильи, он взбадривает всадников, объявляет их появление, их въезд на площадь и их состязание»[1139].

На настоящий момент известны основные схемы движения в конном балете (это различные эволюции «в воздухе» и «на земле», определенные для дюжины или полудюжины всадников — пассажи, курбеты, каприоли, вольты и полувольты и т. п.[1140]).

Сохранилось описание одной из разновидностей конного балета под названием котильон, опубликованное мэтром Гериньером в его «Конной библии» (1733). «Надо расположить вдоль стен или вдоль двух барьеров манежа по четыре всадника с каждой стороны, на расстоянии примерно двенадцати шагов друг от друга, причем расстояние может быть больше или меньше в зависимости от величины манежа. Всадники располагаются напротив друг друга, так что одни будут двигаться налево, а другие направо. Еще трех всадников следует расположить на средней линии манежа: один занимает центр, а два других всадника отдаляются от среднего на равное расстояние. Эти одиннадцать всадников должны быть расставлены по трем линиям, а головы их лошадей должны при этом смотреть в один из концов манежа. Восемь всадников, распределенных по боковым линиям манежа, по четыре на каждую сторону, выполняют полувольту, постоянно меняя руку и оставаясь при этом на своем участке манежа. Из трех всадников, занимающих среднюю линию, тот, кто в центре, выполняет пируэты, а два крайних всадника ведут своих лошадей по вольтам: один налево, а другой направо. Все всадники должны одновременно начинать движение по сигналу распорядителя карусели и одновременно останавливаться, заканчивая репризу курбетами или другими фигурами, которые умеют исполнять их лошади»[1141].

Такой танец называли одной из самых эффектных частей конного состязания-празднества, получившего название карусели. Одной из самых запоминающихся каруселей начала 1740‐х гг. стала так называемая «Дамская карусель», состоявшаяся 2 января 1743 г. в честь вступления Марии-Терезии в освобожденную от французов Прагу. Австрийская эрцгерцогиня сама вела первую кадриль в Зимней школе верховой езды Хофбурга; празднество продолжилось на дворцовой площади[1142]. Австрия и Россия в елизаветинское правление были соединены союзом, а правительницы этих стран — тесной дружбой[1143], но карусели, эти столь популярные в Европе куртуазные развлечения, в России пока еще были в новинку[1144].

Известно, что в двадцатилетие царствования Елизаветы Петровны официальные торжества представляли собой многодневные празднования и сопровождались триумфальными шествиями и военными парадами, дипломатическими приемами, куртагами, обедами, балами, маскарадами и аллегориями, фейерверками и иллюминациями, французской и итальянской оперой и музыкальными концертами, по подобию самых блестящих европейских дворов XVI и XVII вв. В этом обширном ряду аристократических забав конный балет был представлен весьма достойно; так, именно это зрелище открывало московские коронационные празднования 1742 г., которые продолжались «с разными радостными забавы» целую неделю[1145].

Несмотря на то что впервые в России конный балет был показан в «старой» Москве, нет никакого сомнения, что во второй трети XVIII столетия культурные новшества попадали в древнюю столицу из Санкт-Петербурга — новоявленного русского «парадиза»[1146], созданного гением Великого Петра. Здесь, благодаря стремлению «веселой царицы Елисавет»[1147] утвердить себя не только «дщерью Петровой», но и российский двор — ровней самым могущественным государствам Европы, аккумулировались актуальные западные культурные тенденции и уже с их учетом определялась российская культурная политика. При этом заимствованное, по замыслу императрицы, должно было органично сочетаться с национальными чертами, трансформируясь под их воздействием.

Так была заимствована из Западной Европы идея конного балета как развлекательного действа, вполне отвечающая вкусам русского двора. В своем главном торжестве Елизавета Петровна предстала равной западным монархам[1148]. Но в России с ее особым восприятием ренессансной и барочной праздничной европейской культуры придворные торжества облекались в новые формы, зачастую получая новое содержание. Конный балет впервые за более чем полтора столетия своего бытования был помещен в пространство не театральной, а военно-придворной культуры. Здесь конные представления впервые получили столь ярко выраженный военно-прикладной характер, став основой нового церемониала, где они обозначали продолжение императрицей Елизаветой петровских культурных реформ, их обогащение и дальнейшее развитие России в контексте европеизации.

Таким образом, конные сюжеты и образы входили в число активно формирующих пространство российской культурной истории нового светского века, начало которому положили петровские реформы. Военная реформа и военно-придворная культура заняли одно из важнейших мест в этой системе[1149]. Визуальные коды милитаристского сценария не только максимально ясно очертили культурные контуры новой России, но и недвусмысленно обозначили ее принадлежность к «большому свету».

Известно, что гений Петра Великого дал России боеспособную регулярную кавалерию, уровень которой не только отвечал всем тактическим требованиям западноевропейского военного искусства конца XVII — начала XVIII в., но и превосходил их. Однако незавершенность реформ стала причиной того, что вопрос о подготовке кадров для кавалерии не только не был решен, но даже и не был поставлен. К концу петровского правления вопрос был более чем актуален: именно в это время существенно изменялась тактика ведения конного боя, что повлекло за собой изменения в системе подготовки дворянства к военной службе.

Главный идеолог классической школы верховой езды Haute École мэтр Ф. Гериньер, берейтор при дворе Людовика XIV и директор манежа в Тюильри, напрямую связывал манежное обучение с приемами современного огневого конного боя. «Военное искусство и искусство верховой езды должны взаимно дополнять друг друга, — утверждал Гериньер. — Пассаж… сообщает приподнятость и благородство движениям лошади, идущей в голове строя. Обучая лошадь боковым движениям, ее обучают четко держать строй как в голове, так и в середине эскадрона… [что] позволяет легко смыкать строй… С помощью вольтов заходят к противнику в спину. Пассады служат для внезапного разворота навстречу неприятелю и внезапной контратаки. Пируэты и полупируэты дают легкость быстрым разворотам в бою. Фигуры над землей не представляют, с военной точки зрения, непосредственного интереса, но придают лошади легкость, в которой она нуждается, для преодоления различных канав и завалов на поле боя, что нужно для безопасности и спасения жизни всадника. Наконец, можно принять за аксиому тот факт, что успех большинства боевых действий зависит от слитности движений всего строя, слаженность которого идет исключительно от качества обучения» (раздел «О военных лошадях» учения Гериньера «Школа верховой езды», 1733)[1150]. Книга Гериньера дала не только понимание того, зачем военному необходимо уверенное владение лошадью, но и каким именно образом оно достигается. Неудивительно, что эта книга, простая и понятная, сразу же после выхода в свет получила широкий ряд почитателей и статус «конной библии»; знали ее и в России.

Основные постулаты французской школы оформились еще во времена Людовика XII и были отмечены в трактате «Природа и достоинство лошадей» (1499–1515)[1151]. В это же время складывалась и другая европейская школа — итальянская: в ее основе лежало искусство неаполитанских берейторов, выученных на византийском примере. Они обучали дворян, желающих служить в кавалерии, реализуя право и обязанность аристократии воевать в седле. Основы учения были изложены первым мастером неаполитанской школы Ф. Гризоне в бестселлере «Правила верховой езды» (1551)[1152]: он обращается к наследию Ксенофонта, к той его части, что была написана к сыну Гриллу, служившему в афинской коннице[1153]. Здесь же была сделана попытка применить достижения античного искусства верховой езды к популярным в XVI столетии массивным, но быстрым неаполитанским лошадям. Этот труд открыл целую волну ипполитературы: так, П. Караккиоло пишет свою «Славу лошади» (1566)[1154], как и многие другие, именно под влиянием Гризоне.

Параллельно с Гризоне теорию верховой езды разрабатывал его современник Ч. Фьяски в своем «Трактате о взнуздывании и манежной езде» (1556)[1155]. Фьяски принадлежал к феррарской школе — известному центру рыцарской культуры.

Идеи Гризоне были продолжены его учеником Дж. Пиньятелли; именно он свел воедино разрозненные приемы византийской, итальянской и французской школ[1156]. В качестве прогрессивного метода обучения снова названа манежная езда, а античные традиции пересмотрены применительно к современному военному искусству. «Что бы ни говорил Хрисанф у Ксенофонта, — писал М. Монтень в главе „О боевых конях“ своих „Опытов“ (1580), — вы всегда связываете доблесть свою и судьбу с судьбою и доблестью вашего коня; его ранение или смерть влекут за собой и вашу гибель, его испуг или его ярость делают вас трусом или храбрецом; если он плохо слушается узды или шпор, вам приходится отвечать за это своей честью»[1157].

В свою очередь, достижения учеников Пиньятелли, прежде всего А. де Плювинеля[1158], наставника молодого Людовика XIII и С. де ла Бру легли в основу Haute École — Высшей школы верховой езды. Идеи, позволившие вывести эту школу в число ведущих, были опубликованы в прекрасно иллюстрированных сочинениях Плювинеля «Королевский манеж» (1623)[1159] и «Наставление королю в искусстве верховой езды» (1625)[1160] и в трактатах де ла Бру «Французская верховая езда» (1593 и 1608)[1161].

Достижения итальянского и французского военного искусства были осмыслены в трактате современника Плювинеля П. де ла Ну «Французская и итальянская кавалерия или искусство выездки лошадей по заветам этих двух наций» (1620)[1162]. Сравнение проводилось в контексте подготовки не столько нобиля, сколько военного. С этого времени связь искусства верховой езды и военного искусства становится еще более тесной.

В 1728 г. Гериньером-старшим была основана военная кавалерийская школа в Кане, слава которой вышла далеко за пределы Франции: в условиях почти беспрерывных войн в Европе второй трети XVIII в. она явно выигрывала у аристократической анжерской академии[1163]. В списках студентов-иностранцев (ирландцев, шотландцев, швейцарцев, немцев, датчан, голландцев, неаполитанцев, фламандцев, богемцев, поляков, американцев и т. д.) встречаются и русские фамилии[1164]. Но не только французский опыт стал той основой, из которой выросла отечественная кавалерийская школа.

Еще одна школа, основанная на итальянском наследии, была сформирована австро-испанскими Габсбургами с центром в Венском Хофбурге — зимней и основной резиденции двора. Здесь обучение велось на испанских (андалузских) лошадях, лучшими из всех европейских. Мода на неаполитанских лошадей и неаполитанских мастеров уходила в прошлое, вместе с переходом Неаполитанского королевства к испанской короне. В 1570 г. открылись Королевские конюшни и манеж в Кордове, в 1572 г. — первая Высшая школа верховой езды — Испанская школа верховой езды в Вене.

К концу первой трети XVIII в. венская школа приобрела настолько большое значение, что для ее расширения был перестроен дворец Хофбург. Главным результатом преобразований и гордостью дворца стал Испанский манеж, или Зимняя школа, а в ней — так называемый «Белый зал»: полный света просторный партер, окруженный высоко поднятой галереей с местами для зрителей. Украшением манежа служил выгравированный девиз: «По приказу императора Карла VI Школа обучает молодых дворян и лошадей искусству верховой езды и военному искусству»[1165].

Австрийское военное искусство в это время было образцовым для молодой Российской империи. Еще в последние годы жизни Петр I применял австрийский опыт при реорганизации своей кавалерии. Австрийский образец лежал в основе конной экзерциции для Украинского корпуса М. Голицына от 1723 г.; был тщательно изучен боевой порядок австрийского войска[1166].

Замыслы Петра были продолжены его преемниками. Под влиянием Б. К. Миниха[1167] в царствование Екатерины I было предписано вести обучение русской кавалерии по австрийскому образцу[1168].

Новые грандиозные задачи ставятся в царствование Анны Иоанновны и решаются при ее деятельном участии. Императрица стремилась создать двор, не уступающий в пышности и великолепии европейским. Согласно замыслам, одновременно с перестройкой Зимнего дворца (по австрийскому примеру) «на [Дворцовом] лугу против Зимняго дому»[1169] гранд-мастер русского барокко обер-архитектор Б.-Ф. Растрелли воздвиг огромный манеж, роскошно убранный снаружи и внутри (1732). Это был «очень красивый манеж, — сообщал английский дипломат Ф. Дэшвуд, — я думаю, [он] является самой прекрасной достопримечательностью Петербурга»[1170]. Конюшенный штат состоял из 393 служителей и 379 лошадей, содержание которых обходилось казне в 58 000 рублей ежегодно[1171]. Одних только седел хранилось 212 штук.

При участии увлеченного лошадьми Э. И. Бирона в манеже с 6 ноября 1732 г. была открыта «Конская школа» — первая в России школа верховой езды. Спустя неделю Анна Иоанновна, разделявшая увлечения своего фаворита, посетила «построенный для конной езды дом», наблюдала там за конными экзерцициями, и «искусство ездящих и изрядные лошади возбудили у Ея Императорского Величества великое удовольствие»[1172]. С подачи Бирона императрица полюбила верховую езду и к 1733 г., несмотря на свои сорок лет и полноту, выучилась ездить верхом, так что «могла по-дамски с одной стороны на лошади сидеть и летом по саду в Петергофе проезжаться»[1173].

Все в том же ноябре 1733 г. Анна Иоанновна осматривала конюшни кирасирского полка Миниха, только что выстроенные у Литейного двора, и пять сотен лошадей, закупленных в Германии специально для тяжелой кавалерии[1174]. Не менее охотно она наблюдала за военными смотрами, в программу которых были включены конные упражнения: «пополудни на лугу против Летнего дому имелась экзерциция Лейб-гвардии Конного полку при присутствии Ее императорского величества», — свидетельствуют записи в Журнале Придворной конторы от 25 июня и 4 октября 1734 г.[1175]

В декабре 1732 г. Анна Иоанновна присутствовала на первом смотре сборной роты нового Кадетского корпуса. Смотр, приуроченный ко дню рождения племянницы императрицы принцессы Анны, проходил в том самом манеже. Результаты смотра порадовали императрицу: в знак высочайшего расположения Корпусу было объявлено: «сей такой корпус есть, из которого Ее Величеству впредь свою армию искусными офицерами наполнить можно будет»[1176] и пожаловано белое атласное знамя с российским гербом и императорским вензелем. Вторично императрица побывала на смотре кадетов в 1737 г. и снова осталась довольна их «великой исправностью в учении»[1177].

Решение об открытии Кадетского корпуса принималось на волне постепенного смещения внимания русского двора с австрийского на немецкий, прежде всего на прусский военный опыт и опыт создания кадетских школ как кузницы кадров для монархии[1178]. Первой европейской кадетской школой была «Рыцарская академия» в прусском Кольберге, открытая в 1653 г. для подготовки дворянских детей к воинской службе. С 1682 г. во Франции были созданы особые кадетские роты, чтобы изолировать будущих офицеров от солдатского общества[1179]. В дворянских академиях XVII–XVIII вв., в том числе и в кадетских, была распространена именно «рыцарская» модель образования. Известная школа в Сорё на острове Зеланд (Дания) функционировала как элитарная рыцарская академия. Основу подготовки составляла триада «танец — фехтование — верховая езда». Преподавались и другие военные (фортификация, черчение, рисунок, картография) и классические науки (история, география, право, языки). При этом каждая из школ имела специфику: лионская академия специализировалась на модной новинке — ипповетеринарии; стены академии были покрыты фресками с изображениями лошадей, в том числе и анатомическими, чтобы передать ученикам понятие о красоте лошади, ее идеальных пропорциях и строении[1180].

С начала XVIII в. центры подготовки военной элиты перемещаются из дворянских классических академий в профильные военные школы. В 1713 г. закрылась берлинская Королевская академия, где обучались представители высшего дворянства и наследные принцы[1181]. Академия в Кольберге также преобразована согласно новым идеям: с 1703 г. она открылась под названием кадетской школы. Эта школа, как и две другие, организованные курфюрстом (в Брауншвейге и в Бранденбурге), в 1716–1717 гг. были сведены воедино в Королевский прусский кадетский корпус на 110 человек; в корпус вошли и полковые кадеты — дети дворян-кальвинистов. Королевский корпус разместился по месту пребывания двора в Берлине. Учебный курс был ориентирован на классическое «рыцарское» образование. По берлинскому примеру были реформированы уже существующие кадетские школы в Магдебурге (1709) и Дрездене (1725)[1182].

Берлинский опыт активно использовался при создании Петербургского кадетского корпуса. Другим примером послужил кадетский корпус Копенгагена — еще одного признанного центра военного образования[1183]. У истоков создания Корпуса стояли президент Военной коллегии Б. К. Миних и дипломат П. И. Ягужинский, выполнявший государственные поручения в Берлине, Копенгагене и Вене, осведомленный о состоянии военного образования в Европе[1184]. Практическая реализация возлагалась на Миниха; в помощь ему были откомандированы два офицера берлинского корпуса.

Открытие Корпуса под названием «Рыцарской академии» состоялось 17 февраля 1732 г. «Хотя… Государь Петр Великий, император, неусыпными своими трудами воинское дело в такое уже совершенное состояние привел, что оружие Российское действия свои всему свету храбростью и искусством показало… однакож… весьма нужно, дабы шляхетство от младых лет к тому в теории обучены, а потом и в практику годны были; того ради указали Мы: учредить Корпус Кадетов, состоящий из… шляхетских детей, от 13 до 18 лет… которых обучать Арифметике, Геометрии, Рисованию, Фортификации, Артиллерии, шпажному действу, на лошадях ездить и прочим к воинскому искусству потребным наукам», — гласил императорский указ[1185]. «Всякие молодому человеку пристойные экзерциции яко рисование, танцование, на шпагах биться, на лошадях ездить, вольтижирование, солдатские экзерциции и прочая, чрез всех классов, как кто к чему диспозицию, склонность и охоту имеет, кадетам чрез искусных мастеров показываются», — сообщал Устав корпуса, утвержденный 18 ноября 1731 г.[1186]

Целевой аудиторией предполагались титулованные недоросли. Первым в корпус поступил сын сенатора А. В. Новосильцев (зачислен с 17 февраля 1732 г.[1187]). Среди детей самых почтенных фамилий в первом наборе находилась и назначенная императрицей дюжина праздных пажей ее младшей сестры Прасковьи Иоанновны и первой супруги Петра I царицы Евдокии Федоровны (обе умерли в конце 1731 г.). Число желающих поступить в корпус оказалось столь велико, что штат был увеличен с планируемых 200 до 282, а затем и до 360 человек. Среди кадетов первого набора числилось 223 человека из российских дворян, 27 эстляндских, 16 лифляндских и 16 детей офицеров иноземцев на русской службе[1188]. Обучение было доступно и для великовозрастных: несмотря на указ, возраст значительной части кадетов первых наборов на момент поступления превышал 20 лет. Это вполне согласовывалось с европейскими тенденциями[1189].

За благородством происхождения учащихся следили более строго: «понеже в кадетской корпус желающих кадетов определено более трехсот человек, а все ль оные из шляхетства… (хотя оные сами о себе то и объявили) подлинно неизвестно, того ради… извольте о том рассмотреть накрепко — все ли оные из шляхетства», — указывал Миних[1190].

Под размещение корпуса передали бывший дворец Меншикова на Васильевском острове. Учебную программу составили по примеру рыцарских академий; она представляла классическое для элитарного военного образования начала XVIII в. сочетание гуманитарных и специальных дисциплин, дополненных геральдикой и генеалогией. Особую группу составляли «шляхетские искусства» — фехтование, танцы и верховая езда.

Для занятий верховой ездой отводились часть дворцового парка и расположенные между дворцом и зданием Двенадцати коллегий казенные каменные конюшни, строительство которых было начато при Петре II. «Извольте приказать для обучения кадетов на немецких лошадях близ кадетского дому, в пристойном месте сделать рейтбан немедленно… И сделать чертеж, каким образом имеет рейтгауз построен быть», — распоряжался Миних в мае 1732 г.[1191] Отсутствие экзерциргауза — крытого теплого помещения для занятий в непогоду — вынуждало идти на хитрости: «берейтору обучать кадетов верховой езде в неделю по 4 дня: понедельник, вторник, четверток, пятницу. А ежели в те дни обучать за дождем будет невозможно, то вместо тех дней обучать по средам и по субботам, дабы всегда в неделю четыре дня были на рейтбане», — гласил приказ по корпусу от 19 июля 1732 г.[1192] Собственный манеж (рейтгаузманеж) при корпусе был выстроен только в 1734 г.[1193]

Распорядок дня был выстроен по берлинскому образцу[1194]. Строевые занятия, или воинская экзерциция, относились к основным, обязательным для всех учащихся дисциплинам: ими занимались летом ежедневно, зимой — 4 раза в неделю. Только в 1737 г. был издан указ об «обучении кадетов воинской экзерциции один день в неделю, дабы не отвлекать их от прочих наук… ежели бы которые вновь определены были, или определяемы будут и воинской экзерциции не обучились и не довольно знают, таких особливо позволяется обучать по 2 дни в неделе покамест обучатся»[1195]. Занятия верховой ездой поначалу не были обязательными; так, в первом наборе их посещало только по 4 человека из роты, то есть всего 12, а затем 24 человека.

Реформы начались в конце 1733 г., когда Миних создал отдельную рейтарскую конную роту из 16 кадетов: «кроме школьной езды военным конным экзерцициям совершенно обучаться, и тогда сочинять рейтарскую роту… а лошадей разобрать шерстями по шеренгам»[1196]. Роту возглавил прусский капитан К. де Бодан[1197]. Впоследствии численность рейтар возросла до 90 человек. Размеры прежнего каменного манежа были недостаточными, и занятия проводились в новом большом деревянном манеже.

Преподавателями «лошадиного учения» были иностранцы: берейтор вице-адмирала Ф. А. Головина К. Ф. фон Фробен в должности обер-берейтора, берейтор Людвиг, шталмейтер фон Траубниц и А. Я. Генгейн, который обучал вольтижировке. При учении также состояли конюшенный писарь, лошадиный кузнец, его помощник и два ученика, шпормахер для изготовления и починки «мундштуков, тренцов и прочего, что в ежедневной школе при лошадях сломается»[1198], его помощник и 2 ученика, 8 пикерных и 20 обыкновенных конюхов. С начала 1733 г. были введены практические занятия по уходу за лошадьми на конюшне, куда ежедневно командировались по 2 кадета.

Можно предположить, что в основе «конской экзерциции» лежала введенная Минихом в 1731 г. для тяжелой кавалерии переводная прусская «Экзерциция конная», или «Кирасирская». Основой подготовки выступала строгая муштровка, педантичное исполнение уставных пунктов. Вместо действия холодным оружием узаконивалась «ружистика». Работа с лошадью ограничивалась приучением к выстрелам и к виду конного строя противника. Аллюры свыше рыси не употреблялись. Важной деталью был литавренный бой как ориентир темпа. Нововведения в точности соответствовали общеевропейским тенденциям ведения конного боя и обучения ему.

Для конной экзерциции в корпусе имелось 60 верховых лошадей (по другим данным — 12[1199]). «Извольте… иметь старание о покупке на Кадетский корпус лошадей, также седел и прочего, что подлежит при школе лошадиной езды быть», — указывал Миних подчиненному ему И. Л. Люберасу в мае 1732 г.[1200]

Проблема с конским составом стояла очень остро: петровские войны поглотили почти все племенные ресурсы, и в 1720–1730‐х гг. «качественная лошадь… была важнейшим элементом тогдашних вооруженных сил, но явно была в дефиците в России»[1201]. Первоначально для кадетских экзерциций были назначены «от шталмейтера [Траубница] такие лошади, которые весьма быть не надобны за упорством или упрямством и неповоротливые, а некоторые весьма бешеные и норовистые, что ни по которому образцу в шеренге не удержать и в поворотах поворотить не можно, отчего и другим замешательство делается, — докладывал капитан Вартенберг, — того ради оных надлежит… обер-офицерам, которые при той роте учреждены, чтобы лошади даваны были лучшие и поворотливые, дабы в показании кадетам лучше ускорить в чем можно было»[1202].

Обучение в придворном манеже проводилось на личных лошадях Бирона, который имел завидную личную конюшню: в ней стояли «семьдесят прекрасных лошадей, по нескольку из всех стран»[1203]. Бирон же поспособствовал в доставке подходящих для кадетов немецких лошадей.

Каждому типу лошади, в зависимости от физической конституции и способностей, было суждено сыграть определенную роль в истории. Общим сложившимся требованиям к качеству лошади в начале второй трети XVIII столетия наилучшим образом отвечал германский тип лошади с «бараньей» головой, представляющий так называемых «лошадей барокко»[1204]. Немецкие лошади (голштинские, ганноверские, шлезвигские, ольденбургские, тракенские и т. д.), эффектные внешне, пышных форм, тяжелые и рослые, обладали не только особой конституцией, но и огромной силой, которая позволяла им легко и подвижно выполнять манежные элементы. Другой тип лошади барокко, испано-неаполитанский, был оставлен для парадных упряжек, но не для конного боя. В качестве новых школьных лошадей были выбраны именно немецкие лошади, идеальные для манежа и лучшие из возможных в России (о чем красноречиво свидетельствует их цена: за 9 немецких лошадей, выбранных лично Бироном, было уплачено 1600 рублей[1205], в среднем 178 р. за лошадь; при этом для штаб- и обер-офицеров закупались лошади от 100 до 200 р.). Одновременно Военным ведомством были куплены новые школьные седла взамен прежних строевых седел, «на которых кадеты удержаться не могут»[1206], не подходящих для начального обучения. Перемены, как и то, что ключевая роль в обучении была отдана профессиональному берейтору, сказались положительно. Корпус закономерно получил статус первого в России центра подготовки кадров для кавалерии.

Проверка «в какое совершенство [учители] привели кадетов в оных экзерцициях»[1207] проводилась дважды в год посредством системы частных и публичных экзаменов и смотров. Верховая езда вошла в программу первого экзамена наряду с танцами, ферхованием и рисованием. Правила экзаменовки разрабатывались при участии президента петербургской Академии наук И.‐А. Корфа, а также А. Остермана и А. Черкасского[1208]. Обучение завершалось получением аттестатов с указанием успехов в науках.

Так, «Дмитрий Яхонтов, вступил в Корпус 1732 года февраля 17, а выпущен 1740 года апреля 14 в армию в подпоручики с нижеследующим аттестатом: геометрию и практику окончил, в верховой езде имеет изрядную позитуру, фортификацию знает с атакой, во французском языке экспликует и переводит с немецкого на французский, немецкие письма сочиняет хорошо». «Отто Эссен, вступил в Корпус 1732 года апреля 4, а выпущен 1736 года ноября 4 в армию в подпоручики с нижеследующим аттестатом: имеет в плагеометрии начало, говорит, пишет и переводит хорошо по-российски, в верховой езде других гораздо искуснее, умеет нарочито танцовать и фехтовать; а притом и доброго поведения»; «Павел Яковлев сын Протасов, вступил в корпус 1732 года маия 23, выпущен 1740 апреля 14 в армию в прапорщики с нижеследующим аттестатом: переводит с немецкого на российский язык легких авторов, по немецки пишет посредственно, рисует ландшафты красками, фехтует в контру и вольтижирует, искусен в верховой езде, обучается регулярной фортификации с профильми»[1209]. «Верховой езде обучается в позитуру изрядно, ездит рысь и скачет», — дополнительно сообщал о достоинствах кадета Протасова другой источник[1210]. Выпущенные кирасиры были обучены «фехтовать в контру», «волтожировать», «ездить шпорами и стременами», «обучать и дрезировать лошадей»[1211].

Всего за годы пребывания Миниха на посту Генерал-директора Корпуса (с 1732 по 1741 г.) европейское образование в его стенах получили более 400 молодых дворян[1212]. Рыцарство было избрано военным политиком в качестве идеи, объединяющей времена и культуры. Создание корпуса стало одной из важнейших государственных мер по формированию военной российской элиты и одновременно по усвоению страной западноевропейской культуры.

Восемнадцатый век в истории русской лошади можно с полным правом назвать эпохальным периодом. Именно в это время она переживала наиболее драматические моменты своего существования. Как уже отмечалось, петровские войны почти полностью поглотили племенные конские ресурсы России. Необходимость их возрождения осознавалась, но в первой трети столетия какие-либо серьезные реформы в этой области не проводились.

С первых лет царствования Анны Иоанновны 33 драгунских полка, сформированные еще при Петре I[1213], были усилены тяжелой кавалерией (конной гвардией в 1730 г. и кирасирами в 1733 г.) «как то при Римских цесарских войсках имеется»[1214]. Полки комплектовались рослыми и сильными людьми, которые могли бы вынести тяжесть форменных железных лат; их предполагалось посадить на крупных лошадей возрастом от 3 до 6 лет, подобранных под стать всадникам[1215], по примеру прусских кирасир, которых называли «колоссами верхом на слонах»[1216]. С учреждением тяжелой кавалерии вопросы снабжения армии строевыми лошадьми, в том числе и тяжелыми верховыми немецкого типа, и восстановления фактически упраздненного Петром I коннозаводства стали еще более острыми.

Первоочередной задачей было названо устройство полковых конных заводов, «понеже известно всем, коим образом до сего времени при нашей кавалерии употребляемые лошади по породе своей к стрельбе и порядочному строю весьма неспособны, и такожде за малостию в нужных случаях такую службу показать не могут, какой от порядочной и доброконной кавалерии ожидать надлежит; а таких рослых и добрых лошадей из чужих краев доставать великое иждивение и труд требуется и не всегда возможно… Того ради… в нашем государстве в пристойных местах учредить и завесть новые конные заводы, чтоб впредь кавалерию нашу возможно было без покупки чужестранных лошадей своими добрыми лошадьми удовольствовать и следовательно и нашу кавалерию в доброе и к военной службе потребное и полезное состояние привесть»[1217].

Решение вопроса было поручено известным лошадникам обер-шталмейстеру гвардии полковнику К.-Г. фон Левенвольде и военному инспектору Миниха сановнику А. П. Волынскому[1218]. Свою карьеру он начинал рядовым кавалерии, в силу чего хорошо понимал специфику строевой лошади. Позднее, во время дипломатических поездок, он близко познакомился с коннозаводством Польши, Турции, Персии и с кочевым коневодством татар и калмыков. Волынский и сам был крупным коннозаводчиком: после его казни (1740) в государственную казну было взято 362 его собственные лошади. Неаполитанские, турецкие, грузинские, прусские и аргамачьи жеребцы, кобылы и жеребята были переданы в дворцовые конюшенные заводы (171 голова), прочие 175 голов ростом не менее 2 аршина и 2 вершка (т. е. выше 151 см) — в драгунские заводы; оставшиеся получили другое назначение[1219].

Волынский интересовался не только практикой коннозаводства, но и его теорией: владел обширной для своего времени иппологической библиотекой[1220] и сам писал на тему иппологии. Известна «Регула о лошадях» Волынского (1725)[1221]. Однако его главным трудом считается «Регламент, или Устав конюшенный» (1733) — первый документ, определяющий как политику Российской империи в области коннозаводства в целом, так и порядок выполнения конкретных задач на всех уровнях[1222].

С конца 1731 г. Волынский возглавил Конюшенную комиссию и Конюшенную канцелярию[1223]. В его ведении были все 12 дворцовых конных заводов (где стояли 231 жеребец и 1018 кобыл), а также организация новых заводов при кавалерийских полках. Предполагалось создать 105 новых заводов на 36 000 голов; на практике в 1735 г. было решено ограничиться намного меньшим числом (840 жеребцов и 7000 кобыл). В 1739 г. были созданы еще 10 новых заводов[1224].

Главное направление работы к концу 1730‐х гг. — выбраковка особей с нежелательными качествами и подбор оставшихся по мастям и отмасткам. Надлежит осмотреть «все конские заводы, — гласил императорский указ, — и оные разобрать по доброте и по шерстям… а именно: выбрав рослых статных лошадей, и чтоб в них природных пороков не было… а шерстьми прибрать годных к заводам вороных, карих, гнедых, бурых, вороночалых, карочалых и буланых. А прочих шерстей в заводах не держать… и которые кобылы выбраны годные к заводам будут, оных разобрать по шерстям, дабы одна шерсть с другой в заводе не мешалась»[1225]. Преимущество в разведении отдавалось «немецким, датским и прочих пород чужестранным лошадям»[1226].

Волынский работал под руководством еще одного страстного лошадника — Э. И. Бирона; говорили, что «Волынский въехал в доверие к Бирону буквально верхом на лошади»[1227]. Их совместная почти десятилетняя деятельность имела несомненные положительные результаты. На 1 января 1740 г. конское поголовье дворцовых заводов состояло из 1685 племенных лошадей не менее 12 иностранных пород (в том числе немецких — 713, неаполитанских — 478, английских — 70, испанских — 44, фрисландских — 38, датских — 17, ломбардских — 3, персидских — 46, турецких — 21, арабских — 10, берберийских — 5, черкесских горских — 11, кубанских — 229 головы). Только в старейшем Хорошевском заводе на 1739 г. стояло 14 неаполитанских, 2 английских, 2 немецких, 1 ломбардский и 1 русский жеребец и 93 неаполитанские кобылы[1228].

Началось создание казенных военных заводов. Был зафиксирован не только подъем государственного, но и некоторый рост частного коннозаводства. Итогом коннозаводческой деятельности Волынского были неплохие количественные результаты: «сим лучший порядок при заводах учрежден, и с 1734 года повелись в государстве лучшие лошади», — отмечал его современник В. А. Нащокин[1229].

Однако вопросы качества строевой лошади аннинским правительством не поднимались и, соответственно, не решались. К 1740 г. разница между кирасирскими (более массивными) и драгунскими (универсальными) лошадьми была сведена к минимуму; ввиду полного отсутствия в стране качественного конского состава, отечественных лошадей для тяжелой кавалерии достать было невозможно. Вновь говорится о негодности имеющихся строевых лошадей «не токмо для гвардии, но и для драгун»[1230].

Крайне невысокие требования к строевой лошади, сформулированные к концу петровского — началу аннинского правлений, к 1740 г. были еще более понижены. Так, указная мера (основной промер, показывающий высоту лошади в холке) при Петре I составляла 146,5 см. Затем мера была понижена до 137,5 см, а к 1736–1738 гг. и до 133–134 см: в те годы было предписано набирать по военно-конской повинности лошадей отечественных пород «мерою и летами хотя и не по штату, но, смотря на доброту и крепость, однако ж не менее как в 2 аршина без одного, а по нужде и без 2 вершков, летами от 5 до 10 и в 10 лет»[1231]. Итогом государственной политики в областях коннозаводства и конского ремонта (т. е. снабжения армии), которая в аннинское правление проводилась под непосредственным немецким влиянием, стало неудовлетворительное качество строевой лошади, упавшее до критических показателей.

При вступлении на царство Елизаветы Петровны проблема нехватки в армии качественных строевых лошадей осознавалась правительством как первоочередная. Причинами неудовлетворительного конского состава были названы недостаточная закупочная цена на строевую лошадь и сама система конского ремонта. Однако первые годы этого царствования не отмечены какими-либо реформами в указанных областях.

Основные недостатки выявил Рейнский поход В. А. Репнина (весна 1748). К 1755 г. Воинская комиссия при Военной коллегии, созданная для ликвидации выявленных недостатков, сформулировала основные направления реформ, «дабы привести Российскую конницу в такое надежное состояние, дабы она со всеми другими Европейскими кавалериями не только сражаться, но и превосходить могла»[1232]. Стараниями П. И. Шувалова был подготовлен новый кавалерийский Устав, где главным боевым свойством русской кавалерии назывался «жестокий удар через сильную скачку»[1233]. Верховая езда теперь представляла «наивящую и необходимо нужнейшую должность», за «неисправность» в которой следовал «особый гнев» императрицы[1234]. Отныне к качеству строевой лошади предъявляются строгие требования.

Другим направлением реформ было названо фактическое, а не мнимое наращивание численности кавалерии: к началу Семилетней войны в 1756 г. русская кавалерия имела 31 штатный полк (1 гвардейский, 6 армейских кирасирских, 6 конно-гренадерских и 18 драгунских, по другим данным — 20 драгунских) общим числом около 40 000 сабель; в действительности численность штатной кавалерии едва достигала 7000[1235].

Усиленный спрос на качественную верховую лошадь, вызванный наращиванием кавалерии, был сформирован в условиях исключительной бедности страны на лошадей нужных армии свойств и качеств. Понимая, что коннозаводство является для России делом государственной важности, Елизавета Петровна приняла меры по его поддержке. Ставка делается на частное коннозаводство. Императрица обратилась к русским помещикам, приглашая их «…приложить старания к воспитанию кирасирских и других лошадей для войска»[1236]. Для поддержки частного коннозаводства был отменен принудительный конский набор; ремонт армейского конского состава предполагался через вольную покупку.

Именным императорским указом от 3 мая 1756 г. были установлены твердые закупочные цены на качественную строевую лошадь: «в Нашей кавалерии лошадей иметь против прежних лучшего состояния… летами от четырех, не выше шести лет, ручных и не диких, от природы Европейских, помешанных с русскими и другими породами; ростом… Кирасирских не менее 2 аршин 2 вершков, Гренадерских и Драгунских 2 аршин одного с четвертью, а по нужде в 2 аршина в 1 вершок, ценой Кирасирских в 60 рублей, Драгунских в 30 рублей… покупать внутри России»[1237].

В результате последовательной государственной политики в отношении коннозаводства к концу царствования Елизаветы Петровны многие ранее закрытые частные заводы возобновили свою работу; наблюдался быстрый рост новых заводов. Однако в силу своей неразвитости они не могли пока дать русской армии качественной — рослой, крепкой и быстрой — строевой лошади.

Царствование Екатерины II было беспрецедентным по уровню военной активности: в это время Россия вела 8 внешних войн, и каждая из них способствовала эволюции военного дела[1238]. Заметное улучшение конского состава наблюдалось в результате пополнения трофейными лошадьми[1239]. Завоевание Кагула (1770), раздел Речи Посполитой (1772), ликвидация Запорожья (1775), завоевание Крыма (1783), победы при Рымнике (1789) и Измаиле (1790) дали двору Екатерины II колоссальное конское богатство преимущественно восточных пород, равного которому ни в континентальной Европе, ни в России не было ни по количеству, ни по качеству[1240].

В 1767 г. сподвижнику Екатерины II А. Г. Орлову по ее указу были пожалованы на выбор 20 отборных кобыл из дворцовых заводов[1241] и ценнейшие жеребцы Шах и Дракон, полученные императрицей в подарок от персидского шаха. Часть арабских и турецких лошадей были выведены Орловым самостоятельно из Аравии и из стран Ближнего Востока (на правах захвата военной добычи, покупки или получения в дар)[1242]. Так, по окончании первой Русско-турецкой войны в 1774 г. были приведены 12 жеребцов и 9 кобыл из Аравии и Турции (еще 18 жеребцов были переданы Орловым в дворцовые заводы), среди которых были и родоначальники орловских пород Салтан и Сметанка. Последний был куплен Орловым в Аравии за 60 000 р.[1243] (для сравнения, годовое содержание 700 лошадей дворцовой конюшни в 1766 г. требовало 100 000 р., годовой бюджет государственного коннозаводства в 1774 г. составлял около 25 000 р.[1244]). Невероятной была история путешествия Сметанки на российскую землю: его не решились отправить морем вместе с другими лошадьми. «Сие животное было на твердую землю выведено из Императорского фрегата и чрез Польшу препровождено в Россию», — пишет современник[1245]. В сопровождении конвоя, с охранной грамотой турецкого правительства Сметанку вели в Россию сухим путем через Турцию, Венгрию и Польшу; дорога заняла около двух лет.

Орлов также приобретал лучших выставочных западноевропейских лошадей. В итоге в его подмосковном имении «Остров» стояли арабские, персидские, турецкие, бухарские, армянские, кавказские, кизлярские, донские, английские, голландские, датские, мекленбургские, неапольские, испанские, польские и так называемые «низовые» («из низменных мест») лошади[1246]. Все они составили основу орловского конезавода.

Свое положение при дворе и более чем пятилетнее пребывание за границей Орлов использовал не только для приобретения лошадей, но и для обогащения зоотехническими знаниями, пользуясь личными консультациями ведущих зоотехников (прежде всего англичанина Бэквелла). Служащие орловского завода, в том числе тренеры и жокеи, учились и практиковались в Англии. Но все же главным был коннозаводческий талант Орлова, опередивший свое время, по бытующему мнению[1247], на сто и более лет.

Для екатерининского правления характерна следующая динамика численности кавалерии и развития ее типов:

1) 42 полка к 1767 г., т. е. к началу первой польской и первой турецкой войн (1 гвардейский полк, 6 кирасирских, 19 карабинерных, 9 гусарских и 7 драгунских);

2) 49 полков к 1786 г. после реформ, связанных с назначением в 1775 г. командующим легкой и иррегулярной конницей Г. А. Потемкина, а регулярной кавалерией — П. А. Румянцева (гвардейский полк, 5 кирасирских, 19 карабинерных, 8 драгунских, 1 гусарский и 15 легкоконных полков);

3) 56 полков по Штатам 1795 г.: в результате еще одного витка реформ Потемкина число регулярной кавалерии составило свыше 70 000, иррегулярной — свыше 24 000 (гвардейский полк, 5 кирасирских полков, затем карабинеры, драгуны, легкоконные полки, конные егеря, конногренадеры и гусары — 50 полков.

В результате появилось четыре новых вида кавалерии: легкоконный, конно-егерский, регулярный и иррегулярный казачий. Общее число казачьих войск увеличилось с фиктивных 35 000 при Елизавете Петровне до свыше 75 000, реально несущих службу. Общее число кавалерии, вместе с гарнизонными войсками и запасными эскадронами, было доведено до 500 000[1248].

В этих условиях создание отечественной верховой строевой лошади приобрело значение государственного социального заказа. Согласно замыслам, в ней должны были соединиться такие качества, как крупный размер при правильных статях; красивая голова и шея, правильный постав головы; резвость и легкие аллюры; сила, способность легко носить большой вес; добронравие, понятливость и послушание; крепкое здоровье, неприхотливость, приспособленность к суровому российскому климату[1249].

Не в последнюю очередь работа «подогревалась» требованиями кавалерийских уставов: значимость качественной строевой лошади становилась все более очевидной (например, в «Инструкции конного полка полковнику», 1766[1250]). Многократно возросли требования к быстроте развертывания фронта, маневренности, стремительности атаки и длительности преследования[1251]. Подчеркивалась ударная роль кавалерии: ее сила «состоит в стычке… чего ради… старание приложено чтоб набрать мочных и рослых лошадей» («Короткие правила для легких войск», 1764)[1252].

Придавая важнейшее значение стремительной атаке и действиям с коня, предписывалось «лошадь строевую… любить, беречь, чистить, кормить и прибирать ее и обходясь с нею ласково… внушая притом, что кавалериста как исправность службы, так и собственное сохранение живота зависит от соблюдения в добром состоянии лошади своей»[1253]. Требование подкреплялось рассуждениями полководца и военного теоретика П. А. Румянцева. В «Обряде службы» (1770) им еще раз подчеркивается ценность качественной строевой лошади: «наказывать и толковать тому, кто по невежеству не понимает, колико много с исправностью вещей и лошадей в военное время самая жизнь его сопряжена»[1254], почему и надлежит «офицерам строжайше наблюдать за целостью конского состава…»[1255]. И организатор русской кавалерии Г. А. Потемкин, и великий стратег А. В. Суворов настаивали на том, чтобы ей «ходить вихрем»[1256]. «Конных полков господам командирам обучать оные быстроте», «Атака должна производиться никак иначе, чем в полный карьер», — гласили приказы Суворова[1257]. Натиск и быстрота есть основы воинского искусства, — заключал Суворов в своей «Науке побеждать»[1258].

Так Орловым было начато создание новой лошади — не существующего прежде универсального типа, одинаково пригодного для парада, похода, боя и манежа (который понимался Орловым — опытным кавалеристом — в первую очередь как курс боевой подготовки всадника и его лошади). В последней четверти XVIII в. этим условиям частично соответствовала английская чистокровная лошадь (в те времена известная под названием английская скаковая)[1259]. У себя на родине эта порода, выведенная во второй половине XVII — начале XVIII в. для колониальной кавалерии (где наличие качественной лошади было вопросом выживания), зарождающегося конного спорта и охоты[1260], называлась thoroughbred, что было производным от «совершенный, безупречный»[1261]. Действительно, по ряду названных качеств она являлась таковой. Резвейшая в мире, она представляла последнее коннозаводское достижение мирового значения; по достоинству ее оценили и в России. На рубеж XVIII–XIX вв. объем ежегодных поставок английских чистокровных лошадей в Санкт-Петербург составлял от 200 до 300 голов[1262].

Английской чистокровной, при использовании ее в качестве верховой, были присущи и некоторые недостатки: смещенный центр тяжести, сухие ноги и недобрый нрав. Эти недостатки объяснялись тем, что порода изначально выводилась как скаковая. Они считались преодолимыми прилитием восточных и европейских кровей, и вследствие этого малосущественными, поскольку английская чистокровная неизменно передавала потомкам свои главные достоинства: высокий рост, статность и резвость.

Орлов стал пионером разведения такой лошади в России. Первые английские лошади были у него уже во второй половине 1760‐х гг. В 1770‐х гг. он уже владел изрядным их количеством[1263]. С 1785 г., с назначением С. Р. Воронцова послом в Англии, тот оказывал Орлову посреднические услуги в подборе высококлассных лошадей. Далее на основе английской лошади Орлов начал работу по созданию новой верховой лошади.

Богатые вельможи начинают подражать Орлову. В 1780–1790‐х гг. возник ряд частных отечественных конезаводов (братьев Мосоловых, П. С. Муравьева-Апостола, Д. М. Полторацкого, С. А. Всеволожского, П. А. Чемоданова и др.), работающих на английском материале[1264]. Из Англии привозят детей знаменитого Эклипса (производитель в 1771–1789 гг.) — жеребца, который «не знал хлыста, не знал шпор и не знал проигрыша»[1265].

Дворянское общество охватило своего рода «иппомания»: к началу правления Екатерины II насчитывалось два десятка частных конных заводов, а к концу ее правления — тысячи[1266]. В это время русское частное коннозаводство более чем успешно работает для снабжения кавалерии. Свой вклад в решение проблемы начинают вносить и военно-конские заведения (казенные военные конные заводы).

Так начатые Петром Великим преобразования кавалерии продолжались и при его преемниках. Основными направлениями развития были избраны наращивание численности и усложнение ее структуры, но состояние отечественного коннозаводства в первой трети XVIII в. и политика принудительного конского набора не позволяли реализовать задуманное. К середине столетия кризис был очевиден; вопрос приобрел государственное значение. Проблема получила решение только к концу екатерининского правления, когда А. Г. Орлову удалось успешно вывести[1267] орловскую верховую лошадь — новую породу, которая более других отвечала актуальным потребностям эпохи.

В последние годы нового светского века были определены те основы, на которых национальное кавалерийское искусство развивалось и в начале XIX столетия. «Под Аустерлицем мы сражались так же, как маневрировали под Гатчиной», — резюмировал полковник П. А. Иванов, автор масштабного «Обозрения состава и устройства регулярной русской кавалерии…», подводя итоги истории русской кавалерии XVIII в.[1386] «Без Гатчины не было бы и Парижа», — вторил ему военный журналист ротмистр А. Л. Марков[1387].

Дело императора Павла I было продолжено его сыновьями[1388]. При вступлении на престол Александра I полевые войска состояли из 215 батальонов пехоты и 41 полка кавалерии. К началу 1807 г. состав армии возрос до 436 пехотных батальонов и 62 кавалерийских полков. Наращивание численности планировалось произвести главным образом за счет увеличения числа офицеров[1389]. Вследствие этого ощущался недостаток в офицерском составе; он усиливался убылью в действующей армии, которая во время военных действий 1805–1807 гг. была довольно значительной.

Офицеров сухопутных войск в это время готовили четыре школы: 1‐й и 2‐й кадетские корпуса, Гродненский (Шкловский) кадетский корпус и Дворянское отделение Императорского Военно-сиротского дома. В кавалерию выпускали из 1‐го Кадетского корпуса, где часть воспитанников обучалась манежной верховой езде и конной экзерциции еще со времен директорства Б. К. Миниха (и по тем же правилам). С 1778 г. начато обучение кавалерийскому искусству воспитанников старших классов Шкловского кадетского корпуса; обучение проводилось по инструкции для Лейб-гвардии Конного полка[1390]. Воспитанники Пажеского корпуса, где также обучали верховой езде и кавалерийскому строю, выпускались преимущественно в Свиту. Сложившаяся в XVIII столетии система не удовлетворяла основным потребностям армии в новом веке.

Все перечисленные школы не давали требуемого армии количества офицеров. При почти полном отсутствии специализированных кавалерийских школ штаб-, обер-офицеры и нижние чины кавалерии (в том числе и конно-артиллерийская рота) ежегодно прикомандировывались к Конной гвардии «для узнания кавалерийской службы» в полковых условиях[1391].

Для восполнения потребности армии в офицерах со специальным образованием требовалось решить следующие первоочередные задачи:

1) расширить количество или объем подготовительных и/или учебных офицерских школ;

2) ускорить подготовку офицеров в уже существующих школах;

3) поскольку недостаток офицеров более всего чувствовался в кавалерии, развивать преимущественно кавалерийские школы;

4) усилить подготовку в кавалерийских школах в соответствии с догмой: «кавалерия, не умеющая ездить по правилам, не может принести никакой пользы и есть только одно бремя для своего государства»[1392].

Первым переустройству подвергся Пажеский корпус: в 1802 г. он был преобразован из придворного в закрытое привилегированное учебно-воспитательное заведение. Главным направлением обучения было избрано военное. По окончании курса пажи выпускались офицерами в полки старой гвардии по своему выбору. Кавалерийскому искусству пажи обучались, по традиции, сложившейся еще в XVIII столетии, в придворном манеже при Зимнем дворце, где им выделялись особые дни и особое время[1393].

Основой обучения кавалерии все еще был павловский устав 1796 г.: он сохранял свою силу до 1812 г., представляя близкую копию военно-административных документов Фридриха II. Недостатком устава был слабый отдел одиночного обучения: он не содержал указаний на усложнение элементарной программы, следствием чего на местах было крайнее разнообразие в подготовке как всадника, так и его лошади.

Эти недостатки были отчасти ликвидированы в 1805 г. в «Опыте наставлений, касающихся до экзерциций и маневров кавалерийского полка». Это практическое руководство, до недавнего времени приписываемое эскадронным командирам Кирасирского Военного Ордена полка[1394], представляло собой переложение французского кавалерийского устава 1801 г. В русскоязычном издании подробно рассматривалось пешее и конное учение (одиночное, эскадронное и полковое); были предложены описание и рисунок правильной посадки на коне, посадки с палашом и методика рубки с коня[1395]. Многие понятия и положения «Опыта» затем вошли в официальный устав.

В 1807 г. по Высочайшему повелению был издан «Опыт начальной тактики» — перевод с французского с добавлением самостоятельного материала по осмыслению национального военного опыта предыдущих лет[1396]. Некоторые положения «Опыта» были идентичны текстам уставов Фридриха II, так как подготовленная им прусская кавалерия все еще имела репутацию одной из самых сильных в Европе; к ее безусловным достоинствам относили блестящую выучку и неукоснительное следование уставным тонкостям (а к недостаткам — излишний педантизм и явное предпочтение учебных целей боевым). В итоге русская кавалерия получила руководство, соответствующее реалиям своего времени.

Начало следующего периода было ознаменовано открытием Учебного кавалерийского эскадрона (1809). Первоначально целью его создания была подготовка унтер-офицеров и музыкантов (из кантонистов) для кавалерийских полков по назначению великого князя Константина Павловича как генерал-инспектора кавалерии[1397]. Воспитанники были прикомандированы к Конной гвардии, несли службу наравне с конногвардейцами, размещались в казармах полка и занимались в его манеже под ежедневным наблюдением командира полка — все того же Константина Павловича, лично разъяснявшего эскадронным командирам приемы обучения[1398].

Константиновская система обучения новобранцев была жесткой. Такой подход был установлен еще при Павле I (и заимствован у легендарного Зейдлица): «без седла и без стремян… с первого же дня рысью на корде, и с усилением хода каждый раз, когда всадник начинает терять посадку»[1399]. Стоит учесть, что в те годы была установлена введенная лично Константином Павловичем посадка на лошади: плечо, колено и носок располагались по одной отвесной линии[1400]. Всадник, овладевший этой наукой, выглядел весьма презентабельно, но она была крайне сложна для неопытных[1401].

В 1810 г., с началом подготовки к войне с Наполеоном Бонапартом, стал очевиден недостаток специализированной подготовки выпускавшихся в кавалерию. В 1811 г. открылось кавалерийское отделение при Дворянском полку — эскадрон на 110 дворян. Им были даны «доброезжие» лошади с амуницией от гвардейских полков, конюшни, манеж 2‐го кадетского корпуса и наставники из числа ведущих офицеров гвардии[1402].

К началу боевых действий 1812 г. кадетские корпуса, Пажеский корпус и Дворянский полк подготовили во все рода войск более тысячи офицеров «храброго воинства, от которого, — согласно Высочайшему рескрипту на имя князя Кутузова, — Россия ожидала славы своей, а вся Европа — своего спокойствия»[1403]. Состав регулярной кавалерии был увеличен с 2000 человек гвардейской и 47 000 армейской кавалерии в 1805 г. до 5000 гвардейской и 65 000 армейской кавалерии. В конце 1812 г. во всех кавалерийских частях было увеличено число эскадронов; теперь все кавалерийские полки состояли из шести действующих и одного запасного эскадрона. С этой реформой численность кавалерии увеличивалась на треть; соответственно возросла потребность в офицерском составе[1404].

Это было время, когда дворянская молодежь спешила вступать в войска, откинув «презренный… фрак канцеляриста и помещичий халат»[1405]. По словам военного историка А. А. Керсновского, «все, что было в России горячего сердцем и чистого душой, [на]дело мундир в Великий Двенадцатый год, и большинство не собиралось с этим мундиром расставаться по окончании военной грозы»[1406]. Число желающих поступить в корпус стало так велико, что к середине 1813 г. в Дворянском эскадроне числилось 236 воспитанников[1407]. Тогда же в эскадрон вошли юнкера, прикомандированные от кавалерийских полков для строевого обучения[1408].

«Дабы приуготовить юного воина в полном смысле слова к службе», было опубликовано «Послание к юным защитникам отечества в апреле месяце 1812 года» с посвящением юному великому князю Михаилу Павловичу. Среди прочего «Послание» разъясняло главные обязанности кавалериста: он «обязан иметь большое попечение о вверенной ему государевой строевой лошади, он должен ее кормить, поить и чистить прилежно, сберегать, где только можно, ибо она ему первый друг, бережет его здоровье и жизнь, делает его победителем над неприятелем и исправным солдатом — жить и умереть на одной доброй лошади есть лучшее правило»[1409].

В 1812 г. вышел кавалерийский устав «Предварительное постановление о строевой кавалерийской службе». Его особенностью были сложные конные эволюции, отразившие переход на новый уровень мастерства.

В Заграничных походах 1813–1814 гг. русские кавалеристы могли «лично познакомиться с принципами боевой подготовки и службы прусской, австрийской и французской конницы, посетить школы верховой езды в Берлине, Вене, Версале и Сомюре. Необыкновенная тонкость и точность работы с лошадью сочетались здесь с выполнением сложных и сверхсложных элементов верховой езды… и когда русская армия вернулась домой, то военная администрация точно определила главное направление работы в кавалерии: заложить основание систематического, планомерного и всеобщего обучения солдат и офицеров манежной верховой езде»[1410]. Идеи Павла I и Фридриха II стали осознаваться как ушедшие в прошлое. Русская кавалерия вступила в новую эпоху.

Знаковым для дальнейшего развития кавалерийского искусства в России был 1816 г. (и не только в России: именно тогда был открыт военный институт верховой езды в Берлине). Известно, что массовое знакомство русских кавалеристов с берейторским искусством и с манежной ездой произошло при Екатерине II, когда берейторы были введены в полковые штаты. Однако фактическое состояние дела на местах было таково, что знакомство состоялось больше понаслышке. Только с 1816 г. эти ключевые для грамотного обучения составляющие стали вводиться в полках в обязательном порядке[1411].

Этому предшествовало издание «Прибавления к Предварительному постановлению о строевой кавалерийской службе, содержащее школу кавалерийского солдата на лошади по одиночке или искусство верховой езды для солдата» (1815), где одиночное учение называлось «главным основанием усовершенствования войска»[1412]. Подробно излагались правила обучения «науке манежа», «чтоб он знал, как управлять лошадью и как действовать оною во всех случаях… давая лошади должные способы исполнять волю седока с точностью, ловкостью и красотой»[1413]. Предлагались приемы обучения езде шагом, рысью, галопом с переменой ноги, карьером, поворотам, вольтам, траверсу, прыжкам через препятствия и т. д.; переход к новым уровням сложности предполагался только после освоения предыдущих. Еще раз объяснялась правильная посадка на лошади (позитура): «ноги от колена должны висеть прямо по отвесу так, чтобы подпруги были оными закрыты, носки кверху, пяты книзу и вывернуты немного к лошади, наблюдая никак не дотрогивать лошади шпорами; подошвы нимало не подымать и не выказывать…»[1414] В конце 1815 г. «Школу» разослали в войска.

В 1816 г. вышел первый печатный «Эскадронный устав», в 1818 г. — «Воинский устав о кавалерийской строевой службе» (по сути редакция устава 1812 г.); в следующем году — устав «О полковом конном учении» (также основанный на уставе 1812 г.); в 1820 г. вышла последняя часть устава под заголовком «О линейном конном учении». Тексты готовились при деятельном участии Константина Павловича; в значительной мере на них повлиял прусский устав, но уже не Фридриха II, а Фридриха-Вильгельма III, изданный после Тильзитского мира, простой и строгий[1415].

В 1816 г. в программу обучения было введено повиновение лошади на шагу и на рыси, в 1817–1818 гг. перешли к боковым движениям и галопу с соблюдением дистанций; к 1819 г. русскими всадниками были освоены правильные аллюры и посадка. Наибольшие успехи были достигнуты Учебным эскадроном, что доказал смотр этого же года.

Еще в 1816 г. началась повсеместная постройка эскадронных манежей[1416], где кавалеристы с большим энтузиазмом принялись за выездку лошадей — пока без знания этой малоизвестной в России науки, но с горячим желанием освоить ее. В 1817 г. к пятилетию победы в Отечественной войне был выстроен самый большой манеж Москвы — городской Экзерциргауз. В 1820 г. завершилось строительство манежа для Дворянского кавалерийского эскадрона[1417]. Парадоксально, но этот манеж, один из обширнейших петербургских манежей, остался маловостребованным. Число дворян, желающих поступить в эскадрон, стало незначительным (ежегодно до 40 человек). При наводнении 7 ноября 1824 г. (самом разрушительном за всю историю Петербурга) пострадали здания конюшен эскадрона: они не подлежали восстановлению, угрожая разрушением[1418]; погибла часть учебных лошадей. Был поставлен вопрос об упразднении эскадрона, поскольку «малое число дворян в него вступающих не вознаграждает издержек»[1419]. Исход вопроса был очевиден, поскольку горячим сторонником упразднения был Николай Павлович[1420].

Высвободившиеся средства великий князь планировал перенаправить на реорганизацию основанной в 1823 г. Школы гвардейских подпрапорщиков для юнкеров и нижних чинов. Школа, предназначенная для «готовящихся впоследствии украсить и подкрепить собою славную российскую гвардию»[1421], была создана по его замыслу и состояла под его надзором; он же разработал проект школы и инструкцию для внутреннего управления. Августейший покровитель посещал школу ежедневно и лично наблюдал за ходом строевых и классных занятий. Преподавателями были офицеры гвардейского генштаба. Общими стараниями школа быстро развивалась.

Нужно отметить и открытие в этом же, знаковом для русской кавалерии году, военной кафедры (военного отделения) Царскосельского лицея. Выпускники отделения получали права окончивших Пажеский корпус и возможность поступить не на государственную, а на военную службу. Преподавание верховой езды было начато здесь в том же 1816 г.[1422], но дисциплина не входила в военный курс[1423] и была обязательна для всех лицеистов без исключения; курс длился весь срок обучения. Ею занимались в Царскосельском придворном манеже 3 раза в неделю, посменно, на лошадях расквартированного рядом Лейб-гусарского полка и под руководством его офицеров, которые на тот момент были одними из наиболее искушенных в кавалерийском искусстве[1424]. «Мы стали ходить… в гусарский манеж, где, на лошадях запасного эскадрона учились у полковника Кнабенау, под главным руководством генерала Левашова», — вспоминал И. И. Пущин[1425]. По мере взросления ученика передавали в обучение профессиональному берейтору.

В 1816 г. была введена кавалерийская подготовка и на периферии империи — в Финляндском топографическом кадетском корпусе, открытом с 1812 г., после присоединения Финляндии к Российской империи, в местечке Гаапаньеми на базе шведского Кадетского корпуса. Здесь кадеты обучались верховой езде и вольтижировке на лошадях собственного завода еще со 2‐й половины XVIII в. Верховая езда была строго обязательна к изучению, так как корпус готовил не только военных топографов; отсюда выпускались во все роды оружия и в Свиту[1426]. В 1823 г. корпус был переведен в г. Фридрихсгам и переименован в Финляндский кадетский корпус.

В 1816 г. из Дворянского полка выпущены первые 12 воспитанников-казаков. Примерно в это же время (не ранее 1816–1817 гг.) налаживается работа с лошадью в первом казачьем военно-учебном заведении — омском Войсковом казачьем училище (открыто с 1813 г. для подготовки офицеров Сибирского казачьего войска из казачьих детей). Первоначально обучение проходило без материальной базы; занятия по фронтовой части состояли лишь в прохождении рекрутской школы (строевой подготовки); с 1814–1816 гг. воспитанникам были доступны лишь старые казачьи сабли и деревянные ружья-макеты. Затем для воспитанников выпускного класса ввели уроки фехтования и верховой езды под наблюдением урядников, для чего предоставлялись строевые казачьи или артиллерийские лошади[1427]. Берейтор в штате отсутствовал, как и преподаватели узких специальностей[1428]; вместо них преподавали отставные офицеры и казаки.

С 1819 г. обязательное обучение манежной верховой езде введено и в полках Сибирского казачьего войска: «В Омске был построен каменный манеж на 3 вольта, в форпостах и редутах манежи сооружались из плетня, обмазанного глиной. Возросли требования к строевой подготовке…»[1429] С 1821 г. урядники Войска получили возможность продолжить обучение в петербургской Берейторской школе.

Нехватка преподавателей и берейторов была острой. Для их подготовки в 1817 г. были учреждены сразу две кавалерийские школы, в Петербурге (под наблюдением упоминавшегося выше выдающегося кавалериста, командира Лейб-гвардии Гусарского полка генерал-адъютанта В. В. Левашова) и в Варшаве (под наблюдением лично Константина Павловича), куда командировались офицеры из разных полков. Пробыв некоторое время при школе, они возвращались к полкам, передавая полученные знания.

В 1819 г. для подготовки наставников в кавалерийские школы при Штабе Отдельного гвардейского корпуса в Петербурге была учреждена Гвардейская Берейторская школа. Ежегодный набор составлял 30 унтер-офицеров из кавалерийских и конно-артиллерийских полков с допуском вольноопределяющихся (по другим сведениям — 70 унтер-офицеров и 30 кантонистов). Школа имела сотню собственных лошадей и отличный манеж. Она стабильно выпускала — впервые в истории — в кавалерийские полки берейторов отечественной подготовки. Кроме этого, она давала правильно выезженных офицерских строевых лошадей, что было необычным для России, где знали только любительскую выездку[1430].

С 1819 г. действовала кавалерийская школа для юнкеров и нижних чинов при 2‐й драгунской дивизии. Кроме строевых и специально-кавалерийских дисциплин здесь преподавались и военные науки. Школа была открыта по инициативе командующего дивизией генерал-майора от кавалерии Ф. В. Ридигера; она давала хорошо подготовленных офицеров и отличных ездоков. Ее деятельность, как и деятельность других эскадронных школ, была недолгой; она прекратилась в 1823 г. с новым назначением командующего[1431]. В последнее десятилетие царствования Александра I войсковые школы были, пожалуй, единственным элементом, заимствованным из опыта предыдущих лет.

В 1820 г. открылась Школа для офицеров при главной квартире 1‐й армии; кавалерийская подготовка здесь была обязательна и преподавалась в течение всего курса[1432]. Тогда же было открыто Артиллерийское училище, где кавалерийскому искусству обучалась конная артиллерия[1433]. В 1823 г. была открыта Школа гвардейских подпрапорщиков, о которой сказано выше.

Таким образом, к концу царствования Александра I в создании национальной кавалерии были достигнуты значительные успехи. Менее чем за четверть века (по сути, за несколько лет, последовавших после Заграничных походов) было положено начало русской кавалерийской школе, известной своими достижениями. «Школа» была успешно перенесена в армию.

Однако только начавшая свое оформление система закономерно имела и слабые места. Ими были:

1) некомплект преподавателей — узких специалистов, учебных программ и пособий, лошадей и манежей;

2) недостаточная проработка модели «центр — периферия», что особенно касалось подготовки лошади;

3) слабое знакомство с методиками обучения, уже успешно применявшимися в Европе (например, специальная гимнастика).

Для стабильного развития не было условий во всех смыслах. Достигнутые позиции были неустойчивыми.

Устранение недостатков и дальнейшее развитие русской кавалерийской школы было продолжено в царствование Николая I[1434]. С первых же дней своего воцарения он обратился к реформированию системы образования, сперва гражданского, а затем и военного. Требовалось «сличить и уравнить все уставы учебных заведений Империи, а также рассмотреть и подробно определить… все курсы учений»[1435]. Так был выявлен главнейший на тот момент недостаток российского военного образования — отсутствие в нем единообразия, поскольку «постановка курсов зависела лишь от начальников заведений, а еще более от самих преподавателей. Нигде не было полной гармонии между разными отделами военных наук»[1436].

Реорганизация кавалерийских школ началась с 1826 г., когда были упразднены московское училище колонновожатых и Дворянский кавалерийский эскадрон. По замыслу Николая I, в том же году на материальные средства Дворянского кавалерийского эскадрона учреждался новый эскадрон юнкеров гвардейской кавалерии при Школе подпрапорщиков. Она получила не только новую структуру, но и новое название: «Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров», которое отражало произошедшие изменения. Управление было передано великому князю Михаилу Павловичу.

Первоначально состав эскадрона был определен в 99 юнкеров (по 14 от каждого из 7 гвардейских полков, расквартированных в Петербурге и его окрестностях; 99‐м числился так называемый «земной бог» — старший вахмистр). Для обучения принимались недоросли из потомственных дворян и пажи, желавшие служить в гвардии. Также здесь продолжали образование выпускники губернских кадетских корпусов[1437].

Двухлетняя учебная программа разрабатывалась применительно к нуждам кавалерии. В занятия по тактике для низшего класса были включены основы ветеринарии, «признаки лет и качеств лошадей» и краткое знакомство с основами ипповетеринарии.

Существенной проблемой являлось отсутствие материальной базы для занятий. В первое время, за неимением собственных лошадей, конюшен и манежа, эскадрон занимался только пешей выправкой. Затем из Образцового кавалерийского полка были присланы первые 16 (по другим данным — 14) лошадей: они стояли при Измайловском полку, в конюшне Лейб-гвардии Конно-Пионерного эскадрона. Это не способствовало сохранению здоровья юнкеров, «страдавших от частых переходов в зимнее время из помещения школы в Измайловские казармы»[1438].

В 1826–1828 гг., в ожидании выпуска, воспитанники были вынуждены брать уроки в частном манеже Моргенштерна. Езда без надзора сказалась отрицательно. Первый смотр прошел неудачно, и к производству в офицеры были допущены только юнкера кирасирских полков. Строительство собственных конюшен и манежа завершилось в конце 1828 г.[1439]

В 1838 г. школа была реорганизована в четырехклассное военное училище. В эскадроне предполагалось 108 юнкеров. Часть вакансий предоставлялась Пажескому корпусу. В низших классах обучались по программе для кадетских корпусов, в высших — по специальной программе. Манежное обучение сменялось лагерными сборами, совместными для военно-учебных заведений и армии. Курс заканчивался публичными строевыми экзаменами в высочайшем присутствии[1440].

Обучение верховой езде проводилось по возрастающей сложности, согласно действующему Александровскому кавалерийскому уставу (от 1812 г. и более поздним «прибавлениям» от 1815–1820 гг.). По традиции, начинали на простом оголовье без стремян, затем со стременами, затем оголовье дополнялось мундштуком. Наконец, юнкера ездили в полной амуниции на седлах с полным вьюком. Отрабатывались элементы для смотров и разводов[1441]. Основные затруднения вызывало обучение 13-летних юнкеров, «не всегда способных к этому по молодости и физическому сложению»[1442].

На эскадрон полагалось 113 строевых гнедых лошадей стоимостью от 30 до 700 р. Разброс цен объяснялся тем, что для обучения 13-летних мальчиков требовались смирные, хорошо выезженные лошади, которых получали из брака гвардейских полков; для юнкеров-ординарцев, являвшихся на смотр к государю, покупали кровных дорогих лошадей. Кавалерийскому искусству обучали и гвардейских подпрапорщиков, готовящихся к карьере адъютантов, полковых жалонеров и младших штаб-офицеров. Для этого годились разномастные лошади[1443]. Для выездки лошадей при школе состоял берейтор.

Снабжение лошадьми производилось профессиональным ремонтером Кирасирского Его Императорского Величества полка. Школа имела тесную связь с кирасирами: так, для практического применения устава и навыка к строю незадолго до производства в офицеры юнкера прикомандировывались к полкам 1‐й кирасирской бригады, с которой выезжали на конные учения.

В 1839 г. школа получила новое, специально приспособленное здание, на месте плац-парада Измайловского полка и Кондукторской школы, в надворных строениях которой расположились школьные конюшни. В 1840 г. юнкера школы впервые удостоились чести быть конными ординарцами императора. С 1841 г., когда вырос уровень массовой подготовки, эскадрон кавалерийских юнкеров вновь начал принимать участие в высочайших смотрах и парадах (впервые взвод от школы участвовал в разводе в 1828 г. по случаю победы в Ахалцихском сражении И. Ф. Паскевича-Эриванского[1444]).

Причиной успешного развития школы прежде всего называли блестящий состав преподавателей, таких как герой турецкой кампании 1828–1829 гг. штаб-ротмистр Лейб-гвардии Уланского полка И. С. Клерон, по словам современников, «центавр русской кавалерии»[1445]. Юнкерская молодежь видела в нем идеал кавалериста.

В 1842 г. состоялся долгожданный первый выпуск[1446]. В 1851 г. открылся оборудованный иппологический кабинет, где преподавал выдающийся ипполог академик А. Ф. Миддендорф (в 1851–1855 гг.). Кабинет получил широкую известность, в числе посетителей были великие князья Романовы[1447].

В конечном счете Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров приобрела репутацию серьезной строевой школы, которая давала стране отлично подготовленных кавалеристов.

В один год со Школой гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров был учрежден Образцовый кавалерийский полк, расквартированный в Павловске. Целью учреждения было введение в армейской кавалерии «однообразных правил… а также обмундирования, амуниции, седлания и ковки лошадей и для подготовки учителей по всем предметам… кавалерийского образования»[1448]. Полк не был военно-учебным заведением, но фактически представлял собой еще одну кавалерийскую школу.

Штат полка в составе 4 эскадронов был утвержден в 1829 г.[1449] Полк формировался из 15 кавалерийских дивизий, каждая дивизия давала взвод. Взводы сводились в команды по родам кавалерии: кирасирской, драгунской, конно-егерской, гусарской и уланской (личный состав созданного в 1826 г. для наблюдения за внутренним порядком Отдельного корпуса жандармов для обучения кавалерийской службе прикомандировывался не к Образцовому полку, а к состоящему при гвардейском корпусе Лейб-гвардии полевому жандармскому эскадрону, сформированному из нижних чинов гвардейской кавалерии)[1450]. Численность постоянных кадров полка составляла 209 нижних чинов, переменных — 465.

В 1834 г. к полку был присоединен Учебный эскадрон. С этого же года сюда на полгода перед производством в офицеры кавалерии прикомандировывались юнкера кадетских (в том числе губернских) корпусов и Дворянского полка, для ознакомления с правилами кавалерийской службы и обучения верховой езде[1451]. Им назначались учебные «доброезжие» лошади.

В Дворянском полку, который продолжил выпуск в кавалерию и после упразднения эскадрона[1452], с 1829 г. обучались горцы сформированного годом ранее Лейб-гвардии Кавказско-Горского полуэскадрона Собственного Его Императорского Величества конвоя. В 1830 г. в Дворянский полк, Александровский, Павловский и 2‐й кадетский корпуса для обучения прибыло 40 горцев, в 1834 г. — еще 70; в дальнейшем количество воспитанников из кавказских (а с 1835 г. и закавказских) народов возрастало. Юнкера-горцы, за исключением определяющихся в Кавказско-Горский полуэскадрон, зачислялись по кавалерии[1453].

На время лагерных сборов из горцев составлялся особый взвод под Петергофом (в отсутствие собственных, на придворных разгонных лошадях). Лагерные учения они проводили «на свой манер» — с лихой ездой, лавой (особым порядком атаки) и джигитовкой «с пальбой из ружей и пистолетов»[1454], т. е. стрельбой с коня. Юнкера Кавказско-Горского полуэскадрона непродолжительное время были в составе конных ординарцев императора; затем эта практика была отменена, так как они не имели собственных лошадей и оружия[1455].

Казаки отрабатывали на учениях еще и шашечные приемы[1456]. В казачьих заведениях материальная база также оставляла желать лучшего: так, при омском училище с 1826 г. состоял собственный берейтор, но лошади все еще предоставлялись из полков. Из учебных пособий в конце 1830‐х гг. здесь были только перевод с французского «Карманной книжки о службе легкой кавалерии в поле» П. Х. Граббе (1833), журнальная статья «Об организации конной кавалерии» и записки из Школы гвардейских подпрапорщиков[1457].

Не было собственных учебных лошадей и у петербургского Артиллерийского училища: его юнкера прикомандировывались к петербургской Гвардейской берейторской школе. С 1832 г. обучение юнкеров-артиллеристов у берейторов прекратилось, и занятия проводились на лошадях учебной бригады, в ее же манеже (училище было отделено от артиллерийской учебной бригады с 1834 г.) или в манеже Инженерного замка; постепенно училище обзавелось собственным манежем, лошадьми и берейтором[1458].

Сама Гвардейская берейторская школа в это время переживала период преобразований. В 1827 г. она поступила в заведование талантливого кавалериста В. В. Левашова, понимавшего все значение правильной школы; он сразу же приступил к реорганизации. Кроме практических занятий, воспитанникам преподавалась теория верховой езды и теория иппологии: она была введена для развития навыка самостоятельной оценки способностей лошади к выездке, ее сложения и недостатков, что являлось неотъемлемой частью берейторского искусства. Ежегодный набор составлял 50 вольноопределяющихся. С 1829 г. абитуриенты ограничивались возрастом от 16 лет до 21 года, как наиболее восприимчивого к наукам.

В 1844 г. программа занятий была еще раз пересмотрена. Число воспитанников уменьшили до 40 при сотне школьных лошадей, что позволило усилить манежные занятия. Тогда же было издано полезное «Наставление о выездке ремонтных лошадей» сподвижника Левашова, генерала от кавалерии Ф. П. Оффенберга[1459].

С 1850 г. школа работала на новых основаниях. Были введены:

1) освидетельствование абитуриентов командиром школы, обер-берейтором и врачом; особое внимание обращалось на способности к верховой езде;

2) испытательный срок 6 месяцев для зачисленных;

3) шестилетний курс, разделенный на старший и младший классы;

4) «записки», т. е. конспекты лекций, выдаваемые воспитанникам.

Особое внимание обращалось на теорию верховой езды и иппологию, для чего школа приобрела коллекцию анатомических моделей и макетов (пособия были закуплены в Париже: при Николае I военно-учебные заведения могли беспошлинно получать из‐за границы учебные пособия всех видов[1460]).

Классным занятиям отдавалось не более двух часов ежедневно; практика занимала шесть часов. Первые два с половиной года уходили на то, чтобы довести воспитанника до «степени ездока»[1461], что означало способность крепко сидеть в седле и умело управлять выезженной лошадью. Остальные три с половиной года воспитанники под руководством опытных берейторов обучались искусству выездки молодых лошадей. Покупка школьных лошадей производилась комиссией гвардейской кавалерии (по высоким ценам, до 286 р. серебром); лошади принимались после освидетельствования на способность к высшей школе верховой езды (манежной езде).

Таким образом, школа давала все условия для стабильного массового выпуска в полки первоклассных берейторов. В 1829–1852 гг. из Гвардейской берейторской школы было выпущено 120 берейторов, в том числе 10 лучших, принятых ко двору. Время Левашова и его сподвижников — Ф. П. и И. Н. Оффенбергов, Д. Е. Остен-Сакена[1462] стало началом процветания школы, которая по праву приобрела репутацию одной из лучших в Европе.

Высшую ступень образования предоставляла Императорская военная академия, образованная в 1832 г. по проекту Николая I и генерал-адъютанта Г. Жомини[1463] «для вящего распространения знаний в армии»[1464]. Прототипом академии, и по назначению, и по учебному плану, можно считать офицерскую школу при главной квартире 1‐й армии и оба училища колонновожатых[1465]. Правом поступления в академию пользовались обер-офицеры до чина штабс-капитана гвардии, артиллерии и до капитана армии. Могли быть представлены к зачислению отлично аттестованные офицеры из выпусков военно-учебных заведений не моложе 18 лет; в классе предполагалось до 30 офицеров.

Учебная программа представляла двухлетний курс; младший — теоретический, старший — практический. Поскольку «практическое знание фронтовой службы должно почитать важнейшим предметом для офицера»[1466], для ознакомления с обязанностями субалтерн-офицера каждого рода войск (рода оружия) причисленные к академии на первый год обучения прикомандировывались к пехоте, на второй — к артиллерии и кавалерии. Обучение кавалерийскому искусству было обязательным в течение всего курса. Предполагались занятия трижды в неделю в манеже Гвардейской берейторской школы; дополнительно занимались в частных манежах[1467].

В 1854 г. академия была присоединена к Ведомству военно-учебных заведений, после чего заняла центральное место в системе военного образования. С открытием Академии преподавание военных наук было выведено из учебных программ университетов: в 1831 г. «положенную уставом Императорского Дерптского университета кафедру военных наук [закрыли] как излишнюю»[1468], а с 1832 г. «преподавание военных наук в университетах и гимназиях [уничтожено] повсеместно»[1469].

Тремя годами ранее состоялся последний выпуск в военную службу в Царскосельском лицее. Отсюда в военную службу было произведено 5 выпусков: в 1817, 1820, 1823, 1826 и 1829 гг.[1470]

В учебных заведениях, не выпускающих в кавалерию, верховая езда преподавалась для общего ознакомления в последнем выпускном классе, один раз в неделю. Лошади и инструкторы брались от ближайшего полка, в том числе из запасных кавалерийских частей. Юнкера и кадеты, желавшие получить сколько-нибудь прочные знания, брали уроки в частных манежах.

С 1836 г. обучение кавалерийскому искусству распространилось и на кантонистов: из них (возрастом от 14 лет и старше) были созданы эскадроны по 120 и батареи по 136 человек для комплектования унтер-офицерами поселенных полков и батарей 1-го, 2‐го и 3‐го резервных кавалерийских корпусов и 5‐й легкой кавалерийской дивизии. В марте 1840 г. были сформированы эскадроны кантонистов для комплектования 1‐й кавалерийской дивизии, по одному эскадрону для каждого полка[1471].

Двухлетняя учебная программа здесь состояла из фронтовых и классных занятий. Фронтовые занятия заключались в «правильной выправке, маршировке, знании рекрутской школы, фланкировании и рубке саблями, аванпостной службе, сигналах, а также учении пешему по конному, эскадронному и полковому. Кантонисты эскадронов обучаются и верховой езде, сообразно их силам и возрасту»[1472], для чего в эскадроне полагалось по 15 строевых лошадей с амуницией. В первом классе преподавалась рекрутская школа, сборка-разборка ружья и гимнастика; во втором — гимнастика и фехтование (в кавалерии — ружьем, саблей и палашом). Изучали краткое наставление об обязанностях кавалерийского унтер-офицера и солдата[1473].

Порядок рекрутской школы был уточнен в 1843–1845 гг. в 1‐й части нового кавалерийского устава. Согласно ей, «начальное образование [рекрут] должно продолжаться девять месяцев. Первый месяц надо обращать внимание на их нравственные качества, давая им в то же время осмотреться, свыкнуться как с окружающей обстановкой, так и с важнейшими требованиями, предъявляемыми военной службой. В следующий месяц обучают рекрута обращению с лошадью и т. д., постепенно усложняя обучение… Таким образом, в рекрутской школе рекомендуется сперва манежное учение, а затем уже шереножное учение; об употреблении оружия говорится только в 3 отделении школы рекрутской. Манежную езду должно ограничить существенными потребностями службы и природными способностями лошади, согласно с этим требовать от унтер-офицеров… более, нежели от рядовых, назначая первым способнейших к езде лошадей… Однообразие правил манежной езды, ясность толкования, внушение солдатам уверенности в важности и необходимости этого предмета… вот средства, ведущие к достижению желаемой цели при обучении рекрутов»[1474].

Гимнастика «не в виде забавы но в виде науки в полном развитии»[1475], т. е. как обязательный предмет, вошла в учебные программы военно-учебных заведений с 1834 г.[1476] К тому времени этот вид спорта уже получил некоторое военно-прикладное значение: впервые в отечественной практике «военная» гимнастика была дана в суворовском «Полковом учреждении». Наиболее важными для кавалерии были занятия на деревянном «коне» («кобыле») и на укороченном «козле»; оба использовались для обучения вольтижировке[1477].

Не только гимнастика, но и спорт в целом получил прочное место в николаевской кавалерии. Одним из важнейших пунктов подготовки стал «русский стипль-чез» — ежегодные Императорские Царскосельские скачки, с 1841 г. открытые для «господ офицеров, на лошадях служащих»[1478]. С этого момента конный спорт получает широкое распространение, а качественная кавалерийская подготовка становится все более востребованной.

Царствование Николая I можно назвать значительным этапом в развитии военного образования. Военно-учебные заведения были приведены в единую систему, получив продуманную иерархическую структуру. Военно-специальное образование все более профилировалось и усложнялось. Система специального кавалерийского образования, получившая начальное оформление в предыдущее царствование, была усовершенствована. На местах проводилась начальная подготовка, которая довершалась в столице. В итоге к середине XIX в. в столице Российской империи оформились ведущие кавалерийские школы, с качественной материальной базой, грамотными учебными программами и талантливыми наставниками — истинными «русскими центаврами».

«Ты мне представил семьсот берейторов», — так император выразил свое одобрение эскадронному командиру Ф. П. Оффенбергу на одном из смотров, пропуская полк справа по одному с переменой аллюра[1479]. «Школа» была успешно перенесена в армию. Главной формой отчетности здесь, еще со времен Павла I, был плац-парад, и впервые в истории он был объектом неотрывного внимания не капрала, а монарха[1480].

Одержимость парадом Павла I передалась и великим князьям Павловичам. Вахт-парады, начавшиеся уже со следующего дня восшествия на престол Александра I, в его царствование проводились ежедневно, без исключения для праздничных или военных дней; новый император самолично вникал в «науку фрунта»[1481] и мундира. Несмотря на слова, сказанные в начале своего царствования: «все будет, как при бабушке… по законам и по сердцу бабки нашей, государыни императрицы Екатерины Великой»[1482], именно теперь фрунтомания «восторжествовала окончательно и стала господствовать безраздельно, с течением времени все больше приближаясь к идеалу, начертанному императором Павлом и даже во многом превосходя его»[1483].

Муштра и шагистика горячо поддерживалась в военной среде: «Что сказать нам, генералам дивизий, когда фельдмаршал свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадер», — с горечью вопрошал И. Ф. Паскевич[1484]. «Удивительно ли, — продолжал военачальник и военный историк А. А. Свечин, — что при ничтожных средствах для обучения, при отсутствии казарм, хороших стрельбищ, учебников, внимания к тактической подготовке, малограмотном командном составе, все усилия сосредоточились на парадной стороне дела?»[1485]

В александровской философии парада его величественность означала совершенство подготовки армии, ее слаженность — и жесткую дисциплину, которая позволяла достичь желаемого[1486]. К укреплению русской парадомании много послужило окончание многолетнего противостояния Александра I и Наполеона Бонапарта[1487]: в мирное время ничто не мешало увлечению внешней формой военной культуры, а не ее содержанием.

Зримым воплощением военного триумфа «первой в свете» армии[1488] стал парад при Вертю, проведенный в последние дни августа 1815 г. Аналогичного по размаху не встречалось не только во всем XIX в., но и во всей мировой истории парада.

На необозримой равнине у горы Монт-Эме в Шампани собралось около 150 000 участников: победоносная русская армия презентовала себя союзным монархам и европейским военачальникам. Для маневра было собрано 132 батальона пехоты, 168 эскадронов кавалерии (около 29 000), 35 рот пешей и 10 рот конной артиллерии. В строю находилось 87 генералов, более 4000 офицеров (433 штаб-офицера и 3980 обер-офицеров) и свыше 146 000 нижних чинов при 540 орудиях. Русская армия расположилась на протяжении нескольких километров; парад длился более шести часов[1489]. По воспоминаниям участников и очевидцев, «точность, с которой выполнялись приемы и построения, опрятность и щеголеватость одежды, блеск оружия были поразительны и превзошли самые смелые ожидания»[1490]. По мнению Александра I, день парада у Вертю «был прекраснейшим днем [в его] жизни»[1491]. «Я вижу, что моя армия первая в свете, — утверждал император, — для нее нет ничего невозможного, и по самому наружному ее виду никакие войска не могут с нею сравняться»[1492].

Царствование Николая I принесло русской военной культуре новую эру триумфов, отмеченную еще более помпезными военизированными зрелищами. Первым среди самых грандиозных был парад по случаю разгрома польского восстания 1830–1831 гг.[1493]; далее последовала череда парадов, сопровождавших открытие Александровской колонны (1834), свидание Николая I с австрийским императором и прусским королем в Калише (1835), 25-я годовщина войны с Наполеоном в Вознесенске (1837)[1494] и открытие монумента на Бородинском поле (1839).

Для более полного понимания этого невероятного зрелища, которое современники называли «парадом-балетом»[1495], обратимся к описанию гвардейского Майского парада — крупнейшего войскового смотра года. Итак, «начало мая в столичном Петербурге ознаменовывалось торжественным парадом войск столичного гарнизона[1496]. Происходили эти традиционные майские парады на Марсовом поле… После объезда воинских построений император верхом на белом коне останавливался впереди царской ложи <…> Открывали парад казачьи сотни из собственного его величества конвоя, проносившиеся в алых чекменях. Затем, печатая шаг, проходили воспитанники военных училищ, преображенцы, семеновцы, измайловцы, егеря, Павловский полк с ружьями наперевес. За пехотой следовала гвардейская артиллерия с запряжками из рослых, откормленных коней. В центре поля был оркестр-хор Преображенского полка. Звучали воодушевляющие марши.

Затем наступала минутная пауза, во время которой перед царской ложей выстраивался на серых лошадях хор трубачей Кавалергардского полка. Приближался самый эффектный момент парада. Со стороны Инженерного замка появлялась блиставшая на солнце золотая конная масса тяжелой кавалерии. Могучие ганноверские лошади, двухметровые всадники в рыцарских кирасах и касках, с посеребренными или позолоченными двуглавыми орлами на них, палаши, гремящие в стальных ножнах, — все это создавало впечатление силы, способной на своем пути разметать любое сопротивление. Первая гвардейская кирасирская дивизия проходила спокойным шагом. Она шла в строю развернутых эскадронов, на эскадронных дистанциях. Серебристые линии кавалергардов на гнедых конях сменялись золотистыми линиями конной гвардии на рослых вороных… Потом были чубатые донские казаки, драгуны (конногренадеры) с конскими хвостами на касках, уланы с пестрыми значками. Лихо пролетали одетые в красные доломаны царскосельские гусары с белыми ментиками на плечах.

Все эти столь разные — и по происхождению, и по цвету мундиров — кавалерийские полки после прохождения перед царем выстраивались на противоположной стороне Марсова поля, занимая всю его длину. Генерал-инспектор кавалерии (великий князь) выезжал вперед перед этой конной массой. По его команде над головами всадников взметались сабли, шашки, палаши. По следующему сигналу весь этот многотысячный конный строй сорвавшейся лавиной устремлялся к Летнему саду. Земля дрожала под копытами многих тысяч лошадей. Казалось, что ничто не может остановить эту стихию. Но в десяти шагах от императора все замирало — шашки, сабли и палаши склонялись к ногам самодержавного повелителя. Так заканчивался… парад, представлявший во всей силе и красе императорскую гвардию»[1497].

Среди всей гвардейской кавалерии — главного участника парадов — особо выделялся первый по старшинству Конный полк, любимец императоров: «моя старуха Конная гвардия», — говаривал Николай I[1498]. Он представлял собой образец для всей кавалерии в отношении «наружного блеска».

Частью эффектной наружности была модная короткая английская стрижка (гвардия обстригла косы «под гребенку» в конце 1806–1807 гг., а букли еще раньше; тогда же было отменено повседневное употребление пудры)[1499]. Короткая стрижка, которая противопоставлялась павловской косе, лежащей строго по шву, и романтическим «кудрям черным до плеч»[1500], дополнялась бритым лицом (в те же годы офицерам и унтер-офицерам из дворян запрещено было носить усы, что также было английским влиянием[1501]).

Эффектный вид гвардейцев подчеркивался их щегольскими мундирами. Так, к 1815 г. вся русская гвардия была одета в новые мундиры английского сукна, купленного императором на собственные средства[1502]. В Конном полку таких мундиров удостоились даже нижние чины (обыкновенные их мундиры делались из дешевого польского «шленского» сукна)[1503].

Если англомания проявлялась, прежде всего, на частном уровне[1504], то официальное оформление русской военной культуры в целом было ориентировано на французский стиль, в подражание Наполеону Бонапарту, превратившему, по словам известного исследователя русской придворной культуры Р. С. Уортмана, свою армию в эстетический объект. «Все на французский образец: шитье у генералов, эполеты у офицеров, портупея вместо пояса у солдат, музыка на французский лад, марши французские, ученье французское», — так описывал военный Петербург французский посланник А. Коленкур[1505].

Внешний блеск сделал военного образцом стиля: известно, что в глазах обывателей «дней Александровых» любая униформа имела приоритет перед партикулярной одеждой, а военный мундир был наиболее привлекательной ее разновидностью[1506]. Престиж мундира поддерживался представлением о военной, прежде всего гвардейской, среде как об элитарной части дворянства. «Офицеры гвардии состоят из всего, что есть наизнатнейшего и богатейшего в России среди высшего дворянства», — констатировал шеф Ряжских мушкетеров генерал-лейтенант Александр Ланжерон[1507].

Для Российской империи был характерен особый эстетический характер воинских церемоний, когда «плац-парад демонстрировал не просто военную силу, но также цивилизованный вкус и культуру»[1508]. Эта эстетичность наилучшим образом сочеталась с характерным для великих князей Павловичей пониманием армии, которое обозначало ее высшее предназначение не столько для боя, сколько для парада. «Атакующий фронт должен идти на неприятеля сколь можно осанисто… ибо от сего наиболее зависит успех в атаке», — подчеркивалось в «Воинском уставе о кавалерийской строевой службе» от 1823 г.[1509] Зрелищность оказалась основой военного дела; явное предпочтение показной его стороны дало знаменитые «плывущие стены»[1510] и «александровские колонны»[1511].

В гвардейской кавалерии внешняя «краса полка» поддерживалась указанием «чтобы полки имели наилучших и статных лошадей»[1512]. «Краса» понималась как избыток массы, и лучшие полки «старались иметь лошадей жирными, для сохранения тела избегали быстрых движений, мало ездили, нежили»[1513], тем более что «жолоб на спине и огромное брюхо было по тогдашним понятиям совершенством в содержании лошадей»[1514].

Была сформулирована сумма требований к экстерьеру парадной лошади: «парадная лошадь также может быть выбираема из облагороженного класса; поелику с именем сей лошади соединено бывает наименование какого-либо важного случая, например, предводительство полка, эскадрона и других достопамятных происшествий, то само по себе явствует, что такая лошадь должна иметь возможнейшее прекрасное образование и быть способной к благородно гордым позициям, если у нее недостает некоторых необходимых для офицерской лошади качеств, то сии недостатки не так легко примечаются у парадной лошади, если только вид ее весьма приятен; если прекрасная шерсть, густая грива и прекрасный хвост пленяют глаза, если возвышенный акт ног сходствует с понятием о такой лошади. Подбарабанная лошадь должна быть велика, хорошо образована, полномочна и притом смирна. Поелику она употребляется только при полковых парадах и других великолепных случаях, то и должна непременно иметь особенную легкость в движениях»[1515]. Эти рассуждения были зафиксированы немцем Науманом в главе «О избирании лошадей в рассуждении различного их предназначения» его «Руководства к познанию наружности лошадей» (1814).

В 1819 г. повальное увлечение красотой, единообразием и качеством кавалерийского строя было подкреплено личным указом императора. Отныне тяжелая кавалерия, предназначенная для удара и натиска, должна была иметь лошадей исключительно рослых, а следовательно, заводских[1516]. Для «красы полка» официально введены казенные офицерские лошади стоимостью от 600–700 р.[1517]

В гвардию чаще прочих поставлялись английские чистокровные лошади[1518]. Порода имела почитателей и в «большом» свете; ее известными поклонниками были великие князья Павловичи[1519]. В большой моде были лошади англизированные, улучшенные прилитием английской чистокровной[1520]. Были популярны изящные англо-арабские лошади[1521].

Предпочтения императора, Большого и Малых дворов распространялись и на многочисленную свиту, в том числе и на гвардию. Английская лошадь (как и ее производные) стала олицетворением роскоши и престижа. Так, подпоручик Лейб-гвардии Финляндского полка декабрист Андрей Розен признавался, что когда «[полковой командир генерал В. Н.] Шеншин предложил мне быть его полковым адъютантом, предложил мне верхового коня и экипаж; я отказался единственно по той причине, что не имел англизированного верхового коня и экипажа»[1522].

С 1822 г. на английских или англизированных лошадей пересела почти вся российская гвардейская, а затем и армейская кавалерия[1523], что отметил в своем путевом памфлете от 1832 г. Адам Мицкевич:

Так английская лошадь стала живым символом русского имперского парада первой половины XIX в., и — шире — русской военно-придворной культуры этого периода. Но на этом процесс символизации завершен не был. С 1823 г. был введен одношерстный состав лошадей не только гвардейской, но и армейской кавалерии[1525]. Конная гвардия, как и при своем основании, получила вороных лошадей. Кавалергардия была посажена на коней с разделением по эскадронам (первый — на светло-гнедых без отметин, второй — на гнедых с отметинами, третий — на гнедых без отметин, четвертый — на темно-гнедых без отметин. Кони лейб-кирасир Его императорского величества распределялись по эскадронам следующим порядком: в первый — караковые, вороные — во второй, караковые лысые[1526] и белоногие — в третий, караковые, гнедые и бурые — в четвертый; лейб-кирасир Ее величества — в первый золотисто-рыжие, во второй — рыжие белоногие, в третий — рыжие со звездами, в четвертый — темно-рыжие и бурые. Лейб-казакам Его величества полагались гнедые кони, и т. д. Лейб-драгунский полк, сформированный из георгиевских кавалеров, был на серых конях, подходящих к цвету ордена.

В стремлении к единообразию полки укомплектовывались личным составом одного типа внешности: кавалергарды — безбородыми блондинами, серо- или голубоглазыми; конная гвардия — брюнетами с маленькими усами (в четвертом эскадроне носили бороды); лейб-кирасиры Его императорского величества — рыжими длинноносыми, Ее величества — смуглыми брюнетами. Лейб-казаки Его величества набирались из бородатых широкоплечих шатенов и брюнетов, и т. д.[1527] «Все блистало красотой и выправкой: люди, лошади, обмундировка, сбруя, все казалось вылитым по одному образцу», — вспоминал Николай I удивительный в своей слаженности парад в Вознесенске[1528].

Единообразие становится в очередной раз переосмысленной ценностью имперской военной культуры, символизирующей единство Романовых и армии. «Мои однокорытники», — подчеркивал император Николай I эту связь[1529]. Не случайно памятник Николаю I, установленный его преемником (работы велись в 1856–1859 гг.), изображал императора в конногвардейском мундире. Так правящий дом и вооруженные силы, взятые вместе, олицетворяли нацию. Ставка была сделана не только на армию, но на народ в целом[1530]. В новых условиях парадный мундир и парадная лошадь приобретают во много раз большее значение, нежели их строевые аналоги[1531]. «В этих мундирах я всегда в мире с самим собой», — утверждал Николай I[1532].

В отдельных случаях предпочтение парадной культуры доводится до абсурда. Так, один из корпусных командиров «связывал успех парадов с надлежащей пригонкой киверов к солдатским головам; поэтому он требовал изучения ротными командирами антропологии, так как начальник, не сведущий в круглых и удлиненных формах человеческого черепа, не сумеет надлежащим образом пригнать кивера и провалится на параде»[1533]. Доходило до того, что «русские солдаты не завинчивали до конца ни одной гайки на своих ружьях: с разболтанными шурупами команда „к ноге“ выполнялась особенно гулко и красиво»[1534].

Логичным продолжением господства формалистики стало развитие манежной, а не боевой кавалерийской подготовки[1535]. Были введены короткие аллюры (короткий галоп и собранная рысь, которые, по словам генерала Броневского, дошли до того, что «добрая пехота могла обогнать галопирующую кавалерию»), а также «крутой» сбор[1536]. Армейские маневры обратились в близкое парадированию действо, где требовался внешний блеск, совершенство формы, линий, а более ничего. «Война только портит солдата», — заключал великий князь Михаил Павлович[1537].

Так павловские идеи, которые первоначально способствовали развитию русской кавалерии, в эпоху великих князей Павловичей привели к ее стагнации. Ритуально-парадная ремилитаризация не вела к победам, но имперский парад стал новым идеологическим символом, обогатив предметно-смысловое пространство русской имперской культуры.

Столетиями западноевропейская военно-придворная аристократия развивалась под знаком рыцарства (от немецкого Ritter — всадник), обозначая свое право и обязанность воевать в седле. В России рыцарство стало той культурной универсалией, которая позволила русскому дворянству в поисках актуальных идеологических символов опосредовать образ благородного героя и воина. Пик русской «рыцаремании» пришелся на первую половину XIX в., когда «державная идентичность России и Русских впервые за весь послепетровский период оказалась ущемленной и поколебленной. И впервые же обнаружилась необходимость дополнения ее идеологическими символами допетровской эпохи»[1538].

Титулованная знать зачитывалась рыцарскими романами, увлекалась «рыцарской» музыкой, развлекалась рыцарскими турнирами. Во дворцах и в усадьбах собирались средневековые оружейные коллекции[1539], поскольку исторически вещественные свидетельства, а именно «меч, конь и тяжелое вооружение оказываются… главными критериями принадлежности к рыцарству»[1540].

Но насколько глубоким было это увлечение?

Первые шаги к осмыслению концепции рыцарства в России были сделаны уже в позднем Средневековье; больше внимания отдавалось внешней, материальной стороне этого культурного института. К концу третьей четверти XVII столетия в царской сокровищнице хранилось множество разрозненных рыцарских доспехов и десять экземпляров полной корпусной брони. В их число входил полный доспех для коня и всадника, присланный царю Федору Иоанновичу польским королем Стефаном Баторием в 1584 г., доспехи, принадлежавшие князю И. А. Воротынскому, доспех Н. И. Романова и юношеский доспех, принадлежавший детям Алексея Михайловича[1541]. Практического применения в те годы эти вещи не получили[1542].

В России XVIII в., преображенной культурными реформами Петра I, рыцарство было избрано как идея, объединяющая времена и культуры. В качестве эффектных придворных увеселений возрождаются рыцарские турниры, снаряжение для которых заимствуется из Оружейной палаты — древней царской сокровищницы[1543]. Однако собирательство рыцарских вещей еще долго не будет пользоваться популярностью: вплоть до Александра I (включительно) внимание коллекционеров отдается современным предметам[1544]. Немногими исключениями могут служить приобретенные в Семилетнюю войну тевтонские доспехи, для хранения которых при Достопамятном зале была создана специальная «Рыцарская комната»[1545], и фигурки латников из миниатюрного прусского кабинета Ф. В. Ростопчина, подаренного Павлу I в 1792 г.[1546]

К концу XVIII в., как уже отмечалось, рыцарская культура приобрела особый вес. К коронации Павла I на новых началах формируется личная охрана императора — кавалергардия. Ей присваивается парадное обмундирование в виде полных рыцарских лат: серебряные кирасы и серебряные же шишаки со страусовыми перьями. Вот как описывал очевидец эту картину: «за Государем и Императрицей шла… блестящая свита, в которой военные были в большинстве, потом рота телохранителей (лейб-гвардейцев), покрытых с головы до ног вооружением: кирасами, кольчугами, в касках с развевающимися перьями, как у древних рыцарей — все из массивного серебра, сверкавшего и сиявшего на солнце. Во главе этой роты шел в такой же одежде старый воин»[1547].

С гибелью императора Павла I эпоха российского рыцарства не закончилась, как можно было бы предположить. Известно, что Александр I аннулировал российские мальтийские приорства; было объявлено, что с 1817 г. «российская ветвь державного ордена Св. Иоанна Иерусалимского больше не существует»[1548]. Однако Михайловский замок уже приобрел прочную репутацию замка рыцарского. В александровскую эпоху — время освободительной войны — рыцарская тема снова играет свою роль; в дворянской среде она воспринимается как знак яркой, благородной и трагедийной жизни[1549]. Это первые годы романтизма, пробудившего интерес к истории[1550].

Своеобразным символом русской романтической дворянской культуры и одной из ярких страниц ее истории стала рыцарская карусель, возрожденная с 1803 г. после некоторого забвения[1551]; поначалу в Москве. В 1811 г. местом проведения избрана площадка напротив Нескучного сада, где был выстроен специальный амфитеатр на 5000 зрителей. Правила проведения разрабатывались по историческим сведениям о каруселях Людовика XIV[1552].

Романтизация рыцарской культуры в российском обществе в это время была практически синхронна общеевропейской: в 1818 г. публикуется статья В. Скотта «Рыцарство» (Essay on Chivalry[1553]), в следующем году издается его «Айвенго», а его же «Рассказы крестоносцев» (1825) выходят почти одновременно с «Одами и балладами» В. Гюго (1826) и «Замком Нейгаузен» А. А. Бестужева-Марлинского (1824).

В поисках наиболее выразительных символических образов обращались не только к литературным и музыкальным образам, но и к вещному миру (архитектуре и интерьеру, текстилю и костюму и т. д.). Именно тогда было положено начало царскосельскому собранию оружия Николая I, которое впоследствии заняло место одного из крупнейших в мире «рыцарских» собраний. Его первым предметом стала трофейная турецкая сабля: герой Рущукского сражения генерал А. Ф. Ланжерон преподнес ее будущему императору Николаю Павловичу[1554]. Сражение состоялось 22 июня 1811 г., и уже через несколько дней сабля стала подарком к 15-летию юного Романова.

Николай Павлович, отдававший должное памяти своего отца, «романтического императора»[1555], закономерно продолжил традицию увлечения рыцарской культурой и традицию коллекционирования оружия, гармонично сосуществующих при императорском дворе. Первоначально его собрание располагалось в Гатчинском дворце, по месту пребывания августейшего коллекционера; с 1817 г. оно было перемещено в Аничков дворец. С июня 1827 г., вскоре после вступления Николая Павловича на престол, большая часть оружейного собрания была перевезена в его летнюю резиденцию — царскосельский Александровский дворец. Коллекция быстро прирастала новыми экспонатами, и в 1834 г. для ее размещения было приспособлено отдельное здание — двухэтажный павильон Арсенал[1556].

Собрание включало свыше 5000 единиц хранения, разделенных на 18 категорий[1557], в том числе свыше 670 рыцарских вещей. Среди них полные и разрозненные доспехи, конская броня, холодное и огнестрельное оружие, в том числе 30 копий, участвовавших в известной карусели 1766 г.[1558] По словам хранителя коллекции Ф. Жиля, «что касается до конской брони, она в изящной красоте своей может только уступать подобным броням, принадлежавшим дому Мартиненго, и хранящимся ныне в королевском арсенале в Турине»[1559]. Гордостью коллекции были:

1) «старинные полные доспехи (жолобоватые), принадлежавшие Иоахиму Мюрату, королю неаполитанскому»;

2) «старинные немецкие полные доспехи, принадлежавшие, как уверяют, герцогу фридландскому Валленштейну»;

3) «старинные доспехи, фиолетовые, из полированной стали с золотыми полосами. Доспехи сии… принадлежавшие члену фамилии Медичи, состоят из лат, шишака и щита»;

4) «старинные доспехи отличной работы с золотыми выемками. Прекрасные доспехи сии, состоящие из лат, шишака и щита… принадлежали некогда Николаю Верацани, славному вождю (Condottieri), служившему Франции во время войн Карла V с Франциском I»;

5) «доспехи Фердинанда Альвареса Толедского, герцога Альбы и Гуески… умершего в 1582 г.»;

6) «полный доспех французского рыцаря XVI в., с копьем, броней для лошади, седлом[1560], чепраком и уздой»;

7) «полные доспехи из полированного железа, украшенные фигурами и арабесками… весьма древние. Судя по предметам украшений… принадлежали рыцарю крестоносцу»;

8) «немецкие доспехи для турниров XVI в., железные полированные с гравированными полосами. К ним принадлежит седло с гербом неизвестной фамилии и конская головная нашейная и нагрудная броня, также железная полированная, и с гравированными полосами превосходной работы»;

9) «немецкие доспехи для турниров, начала XVI в., железные полированные с полосами, покрытыми гравировкой и золотой насечкой. Эти доспехи примечательны по тому, что по устройству своему могли служить вместе в турнирах и в сражении; для последнего употребления при них сверх обыкновенных частей двойное забрало, большой щит (manteaux d’ armes) и левый нарукавник, которые прилаживаются к ним посредством прочных винтов»;

10) «пара шпор, принадлежавших славному полководцу, графу Тилли. При них находится следующая записка[1561] на пергаменте: Эти шпоры из посеребренного железа с золотыми цветами носил в последние годы жизни своей высокославный генерал Тилли. Быв смертельно ранен, он подарил их мне на память, когда я проводил его из лагеря при Райне в Ингольштадт, где он вскоре испустил дух. Старший сын мой и потомки его должны сохранять их и оставить при них сию записку. Патерборн 7 апреля, лета по рождестве Господа нашего 1638 года. Германн фон-Зальца, гауптманн»;

11) «прекрасные старинные рыцарские доспехи с броней для лошади. Доспехи сии полны за исключением одной недостающей рукавицы; сделаны из закаленного железа с выпуклыми горизонтальными и вертикальными полосами, украшенными резными светло-выполированными арабесками. Предметы украшений весьма разнообразны и представляют трофеи, травли, птиц, зверей, цветы и пр. Судя по чистоте отделки, они должны быть работы флорентийского мастера. В королевском артиллерийском музеуме в Париже хранятся доспехи пешего воина, принадлежавшие, как уверяют, Вольфгангу фон-Нейбург, умершему в 1653 г. Металл, расположение украшений и работа этих доспехов до такой степени сходствуют с описываемыми здесь доспехами, что и те, и другие должно почесть произведениями одного мастера. Сходство тем разительнее, что на обоих находится герб сего рыцаря: лев с раздвоившимся хвостом. Одно уже это обстоятельство доказывает, что и описываемые здесь доспехи принадлежали самому Вольфгангу фон-Нейбург или кому-то из его рода. Директор королевского музеума Г. Сервуа, с своей стороны, нисколько не сомневается в истине сего предположения»[1562].

Часть экспонатов была приобретена Николаем Павловичем во время европейских вояжей 1833 и 1837–1838 гг.; некоторые вещи были внесены в коллекцию супругой императора Александрой Федоровной, матерью Марией Федоровной и старшей сестрой Марией Павловной, поддерживающими собирательскую страсть своего августейшего родственника[1563].

Рыцарские вещи располагались в зале нижнего этажа, восьмиугольном «зале Рыцарей» второго этажа (будучи экспозиционным центром Арсенала, он также носил название «Большого зала») и на соединяющей их лестнице. Главным украшением Зала Рыцарей были фигуры семи конных рыцарей в полном вооружении[1564].

Само здание Арсенала, выполненное в виде живописного четырехбашенного средневекового замка, стало не только одной из самых эффектных построек среди русской «готической» архитектуры. Его появление завершило оформление царскосельского архитектурно-паркового ансамбля, как полностью сложившейся романтическо-готической среды (в первой половине 1820‐х гг. в неоготическом стиле был выстроен Ламский павильон, во второй половине 1820‐х гг. — комплекс Белой башни, искусственная руина «Шапель» и Пенсионерная конюшня)[1565].

Именно здесь состоялась самая знаменитая карусель XIX в.: она была проведена в мае 1842 г. в Царском Селе в честь 25-летия бракосочетания Николая Павловича и Александры Федоровны[1566]. В карусели, которая состояла из кадрили и других эволюций в конном строю, принимали участие 16 конных пар. В центре внимания находилась августейшая чета — император в подлинном максимилиановском доспехе из собственного Арсенала и его супруга в бархатном «средневековом» платье. Горячая поклонница рыцарской культуры, она еще в отрочестве получила сеньяль (т. е. псевдоним, вымышленное имя) «Белая роза», заимствованный из французского рыцарского романа XII в. «Флуар и Бланшефлер», а позже, уже в бытность русской императрицей — герб (венок из белых роз на лазоревом щите, пронзаемый мечом) и девиз авторства В. А. Жуковского «За веру, царя и Отечество!»[1567].

«Белая роза» (как и ее ближайшие фрейлины А. А. Оленина, А. О. Смирнова-Россет и С. А. Урусова) пользовалась репутацией ловкой амазонки[1568]. Императрица обожала рыцарские забавы: для нее была устроена карусель на 16 пар верхами в Петербургском Михайловском манеже в апреле 1828 г., когда она, по воспоминанию Жуковского, выступила лучше всех[1569]. Необыкновенно пышным был рыцарский турнир-карусель 1 июля 1829 г. в Потсдаме, устроенный в честь дня рождения Александры Федоровны. Стоит сказать, что частью празднования была презентация только что завершенной готической Александрии в Петергофе, построенной и названной в честь императрицы[1570].

Возвращаясь к самой известной карусели XIX в., отметим, что в числе ее участников, облаченных в подлинные доспехи XVI в. из императорской коллекции, был и 24-летний цесаревич Александр Николаевич. Император и цесаревич были в максимилиановских рифлированных доспехах, взятых из комнаты императрицы нижнего этажа Арсенала; в максимилиановском доспехе был и граф Ф. В. Орлов-Денисов (его доспех происходил из Зала нижнего этажа). Немецкие доспехи XVI в. с узорной насечкой, ранее принадлежавшие герцогу Валленштейну, достались генерал-адъютанту графу С. Ф. Апраксину (взятые также из Зала нижнего этажа). Вооружение эрцгерцога Карла Гратцкого (из Зала рыцарей) на время карусели было отдано мужу старшей дочери Николая I герцогу М. Лейхтенбергскому (Богарне). На известном кавалеристе генерал-адъютанте Е. Ф. Мейендорфе была надета полная немецкая броня XVI в. (также из Зала Рыцарей).

Интересно, что историческими конскими доспехами на этой карусели не воспользовались, поскольку «железные доспехи и шлемы с опущенными забралами и, в особенности, конские брони до того пугали непривычных животных, что многие из них вырвались из рук и разбежались по парку», — сообщал хранитель коллекции Ф. Жиль. В итоге украшением турнирных лошадей стало легкое штофное убранство[1571].

Фоном для карусели были как нельзя лучше подходящие для этой цели готические «декорации» Царскосельского архитектурно-паркового комплекса. Рыцарский поезд, предшествуемый музыкой и герольдами, двигался от Арсенала к площадке перед Александровским дворцом, где и состоялась майская карусель 1842 г.[1572]

Так культивировавшееся в николаевскую эпоху обращение к легендарным страницам военной истории было призвано укрепить русскую военно-придворную аристократию в период ее идейных и духовных исканий. Этот путь ни в коей мере не противоречил знаменитой формуле министра народного просвещения С. С. Уварова «православие, самодержавие, народность»: она была нацелена на «утверждение отечественной религиозно-культурной самобытности внутри Европы, а не вне ее»[1573].

Но был ли Николай I последним «рыцарем» на русском престоле[1574]?

После смерти императора рыцарская традиция еще теплилась в делах его старшего сына и преемника. Арсенал перешел от своего первого владельца к Александру II практически в полном объеме, и тот пополнял ее в течение всей своей жизни[1575]. Оружейная коллекция разрослась настолько, что часть ее была перемещена в нижний этаж Зубовского флигеля Большого Екатерининского дворца в Царском селе — в личных покоях Александра Николаевича, где он жил почти постоянно с 1841 г. (т. е. со своей женитьбы). Личные покои представляли собой ряд небольших комнат, декор которых по преимуществу отличался простотой: превалировала мелкая пластика, живопись и графика военной тематики, знамена и мундиры. Кабинет украшали бронзовые парные канделябры на 6 свечей с фигурами рыцарей[1576].

Главным украшением покоев Александра Николаевича, подлинного знатока и ценителя оружия, было его обширное оружейное собрание. Оружие располагалось прежде всего в Азиатской комнате — под оружейную ее переделали в 1851 г. из Малиновой гостиной[1577]. Здесь экспонировалось около 450 вещей, преимущественно восточных[1578], и европейское оружие, конские вещи. 257 предметов были сгруппированы в 13 композиций-«трофеев». Небольшая часть коллекции, в том числе и рыцарские вещи, помещалась в небольшой Гардеробной личных покоев[1579].

Рыцарские карусели при дворе Александра II проводились нечасто. Последняя рыцарская карусель для «Белой розы» — в те годы вдовствующей императрицы — была устроена в 1859 г., незадолго до ее смерти. Карусель проходила под окнами ее апартаментов в Александровском дворце (т. е. на том же месте же, где и «та самая» карусель 1842 г.).

После смерти Александра II рыцарская традиция при русском дворе окончательно вышла из круга актуальных: на смену ей пришли другие культурные ориентиры. Вещи из коллекций усопшего императора были розданы семье, близким и подшефным полкам[1580]. Основная часть царскосельского собрания, по решению Александра III, равнодушного к рыцарской культуре, была передана в Императорский Эрмитаж. Рыцарство в России окончательно перешло в статус «исторически снятой»[1581] культуры; перед империей стояли новые задачи, и внимание сильных мира сего отдавалось другим ценностям и идеалам.

«Ни одно искусство не требует таких подробных объяснений, как верховая езда, в которой два живые существа соединяются теснейшим образом. Мы считаем совершенно лишним доказывать кавалеристу важность верховой езды… Задача кавалерийского офицера состоит в том, чтобы достигнуть вышесказанной цели как можно скорее и притом самым простым образом, соответствующим нравственной и физической способности часто весьма различных индивидуумов», — этими словами открывается книга капитана фон Кюне (Кене) «Кавалерист и его лошадь»[1582], подводящая итоги развития кавалерийского искусства первой половины XIX столетия. Проанализировав итоги его развития в Российской империи за этот период, можно утверждать, что сыновья императора Павла I не только продолжили дело своего отца, но и развили идеи, заложенные его великим прадедом — «архитектором российской истории»[1583] Петром I. Вверенная великим князьям Павловичам, имперская кавалерия была развита до неизвестного ранее масштаба. Было положено прочное начало русской кавалерийской школы.

Однако развитие символического образа русского всадника в этот период было ориентировано на внешнюю, формальную сторону военно-придворной культуры. Именно в это время пространством для главного воплощения образа избраны отвлеченные, оторванные от конкретных реалий концепты (рыцарские турниры или парады-балеты). Актуализация боевой подготовки имела лишь второстепенное значение, итогом чего стала стагнация русского военного искусства, заметная к середине XIX столетия. В свою очередь, это стало причиной противоречивости коннотаций, присваиваемых образу в последующие десятилетия.

Середина XIX столетия стала переломным моментом в русской военной истории. Поражение в Крымской войне (1853–1856), несмотря на, казалось бы, блестящее состояние армии[1584] и усилия командования, показала кризис русской военной школы. Ему способствовали, прежде всего, социальная и техническая отсталость армии[1585]. Еще одной очевидной причиной поражения русской армии была непомерная раздутость ее штатов. «Иррегулярные части по штатам военного времени должны были представлять 245 000 человек и 180 000 коней; фактически в Восточную войну они были мобилизованы в гораздо большем составе и представляли массу в 407 000 человек и 369 000 коней[1586]… При таком изобилии легкой иррегулярной конницы, мы содержали еще свыше 80 000 регулярной кавалерии», — сообщал А. А. Свечин[1587]. Численность всей армии по штатам военного времени достигала 1 400 000 человек[1588]; содержание громадной людской и конской массы было тяжелым финансовым бременем, «огромные человеческие и материальные затраты, связанные с этой войной, перешли все границы допустимого»[1589].

Повсеместное введение нарезного оружия, утроившего дальность выстрела и увеличившего его меткость, поставило вопрос о современных целях и задачах кавалерии. Высказываются — пока еще одиночные — мнения о том, что роль кавалерии на театре войны окончена[1590]. Начинается сокращение кавалерии. Первые шаги в этом отношении были сделаны еще Николаем I[1591], во время царствования которого ее численность колебалась в пределах от 14 до 20 кавалерийских дивизий[1592].

Александр II, не дожидаясь решения вопроса о возможных путях развития кавалерии, начал ее сокращение. Кирасирские полки переформируются в драгунские, и кирасиры, по воспоминаниям современников, «со слезами на глазах продавали с аукциона крупных коней чтобы заменить их легкими драгунскими»[1593]. Поначалу расформировывались целые полки; следующим шагом стало сокращение полковых штатов[1594].

Одновременно со спешной реорганизацией армии началась ее столь же стремительная техническая модернизация, сопряженная с развитием военного дела и военной науки. Армии требовались специалисты в новых областях военно-профессиональной деятельности. Возросли требования к боевой и научной подготовке личного состава[1595], прежде всего офицерских кадров, — одновременно с сокращением их численности. Для кавалерии это означало, что в основе подготовки должна была встать «современность», которой называли твердость посадки, понимание лошади и принципов управления ею; манежная езда должна была остаться в прошлом. «Манеж выучит управлению, лихость же уничтожит», — говорили в те годы[1596].

Очевидно, что требовалась реформа николаевской системы военного образования, преодоление ее косности и рутины. Это было крайне важным, так как к началу 1860‐х гг. треть офицерского состава РИА комплектовалась из военно-учебных заведений.

Первые шаги были сделаны уже во второй половине 1850‐х гг. В качестве простого и доступного средства, способствующего улучшению подготовки личного состава, был назван спорт, прежде всего гимнастика. С конца 1855 г. вводятся вольные и военно-прикладные гимнастические упражнения в гвардейском и гренадерском корпусе, а затем и в остальных частях[1597]. Для кавалерии были введены упражнения со снарядами, известными с Античности: «конем» и «козлом» (укороченным конем)[1598].

В полках были образованы гимнастические, фехтовальные и вольтижировочные команды (впоследствии слитые воедино), кроме того, при гвардейском корпусе учреждалась особая фехтовально-вольтижировочная команда для обучения нижних чинов рубке палашами, фланкированию пиками, гимнастике и вольтижировке. Продолжала свое развитие джигитовка.

В 1857 г. была издана первая русскоязычная «Метода берейторского искусства, основанная на новых началах» версальского мастера выездки Ф. Боше, написанная им в 1847 г. За следующие 15 лет Боше, посвятивший свой труд «всем господам кавалеристам, охотникам до верховой езды»[1599], приобрел множество почитателей и последователей. Его учение, простое и понятное, получило название «бошеризма», а его труд — «Библии бошеризма». Десять ее переизданий разошлись в более чем 40 000 экземпляров в переводе, кроме русского, на немецкий, английский, испанский, итальянский и голландский языки. Основная мысль «Методы» — сведенная до минимума роль лошади; всаднику и его навыкам отдавалось главное значение.

В 1857 г. были изданы правила испытаний офицерских лошадей по выездке; в следующем — «Иппология для офицера» Кюне, а еще через год — «Кавалерист и его лошадь» того же автора[1600]. Начинается формирование военно-иппологических библиотек. В 1861 г. библиотеки были пополнены двухтомным «Трудом о коневодстве» Кюне (один экземпляр, в кожаном переплете с золотым тиснением и обрезом, хранился в «Коллекции русского кавалериста» библиотеки Зимнего дворца)[1601].

В январе 1862 г. военный министр Д. А. Милютин представил известный Всеподданнейший доклад, послуживший началом больших реформ. Со следующего года началось обновление системы военного образования. Основные изменения затрагивали состав учебного плана и распределение дисциплин внутри него; они были согласованы с новыми требованиями военной службы. Стоит отметить, что Александр II в течение шести лет до восшествия на престол исполнял обязанности главного начальника военно-учебных заведений и хорошо представлял себе положение дел в этой сфере[1602].

Пажеский корпус получил сближение организации его специальных классов с организацией военных училищ. Общие классы были реорганизованы по принципу военных гимназий. Аналогичное переустройство получила бывшая Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, которая еще в 1859 г. (по упразднению звания подпрапорщиков) в память своего основателя была переименована в Николаевское училище гвардейских юнкеров. Стоит отметить давнюю связь этих учебных заведений: камер-пажи и пажи, выдержавшие экзамен для производства в офицеры и изъявившие желание служить в кавалерии, на время лагеря прикомандировывались для ознакомления с предстоящей службой к кавалерийским юнкерам[1603]. Выпускники Пажеского корпуса и Школы составляли основу гвардейской кавалерии[1604].

В 1864 г. Николаевское училище гвардейских юнкеров было преобразовано в Николаевское кавалерийское училище (НКУ). В результате изменений оно получило статус специально-кавалерийского, новый штат (утвержден в 1867 г., вместе с Положением об НКУ) и табель. По новому штату училищу полагалось 11 офицерских строевых лошадей, 220 юнкерских с ремонтными (на 200 юнкеров) и 5 трубаческих[1605]. Пажам-кандидатам пажеского корпуса было отдано 10 казенных вакансий.

Учебную программу НКУ, после реформ значительно усиленную, составляли науки «сугубые» (общеобразовательные), военные и специально-кавалерийские. В специально-кавалерийскую программу входили верховая езда, учение «пешее по конному» (для практического ознакомления с уставами), теоретическое изучение уставов, теория верховой езды (которая дополнялась основами выездки молодых лошадей), шашечные приемы и рубка с коня, вольтижировка, стрельба в цель, седловка и уборка лошадей, практические занятия в ветеринарном лазарете. Особо стоит отметить углубленное преподавание иппологии, для чего был оборудован иппологический кабинет и приглашен профессор с мировой известностью И. И. Равич. Еще одной сильной стороной было теоретическое и практическое обучение ковке при специальной кузнице НКУ. Также в программе были пеший строй, ружейные приемы (они считались основой молодцеватой выправки, обязательной для кавалериста), фехтование, фланкировка, гимнастика, танцы[1606]. Школа полностью удовлетворяла требованиям к подготовке кавалерийского офицера, предлагая прочную базу.

С 1863 г. в кавалерию выпускались из Александровского военного училища[1607], чьи старшие юнкера занимались манежной ездой раз в неделю. По мере развития военно-специального образования выпуск из непрофильных заведений сокращался. Общим местом стала узкая профилизация.

В 1865 г. занятия верховой ездой включены в число обязательных в Николаевской академии Генерального штаба. Для контроля была установлена строгая отчетность посещений и периодические смотры, производимые самим начальником академии. Спустя два года, чтобы побудить офицеров к еще более тщательному изучению кавалерийского искусства, было решено применить административные меры: «которые после двухлетнего пребывания в Академии окажутся слабыми в езде по собственному нерадению, не допускать к переводу на службу в генеральный штаб»[1608].

В 1865–1869 гг. были открыты кавалерийские военно-учебные заведения на периферии (в Елисаветграде и Твери — кавалерийские юнкерские училища, в Оренбурге и Новочеркасске — казачьи юнкерские училища и казачий отдел в Варшавском юнкерском училище). На протяжении всего курса обучения юнкера занимались фронтовым учением, гимнастикой, фехтованием, стрельбой, вольтижировкой и иппологией[1609].

Волна реорганизации дошла и до Образцового кавалерийского полка. С 1860 г. он, будучи сокращенным до одного эскадрона[1610], получил название Образцового кавалерийского эскадрона; с 1863 г. — Учебного кавалерийского эскадрона (УКЭ)[1611]. Учебная программа была сходна с курсом НКУ; одними из важнейших считались военно-научная иппология[1612] и теория ковки — одно из новых направлений военной иппологии[1613]. Для практического познания этой науки в эскадрон целенаправленно покупались лошади различных заводов и пород «отличных статей и достоинств»[1614].

В 1865 г. был уточнен профиль подготовки в УКЭ: его задачей стала подготовка офицеров и нижних чинов кавалерии в верховой езде, а также практическая и теоретическая подготовка кавалерийских офицеров к должности командира эскадрона и подготовка офицеров-инструкторов и инструкторов нижних чинов, прошедших курс ковки[1615].

Продолжают развитие иппологические библиотеки. «Журнал охоты и коннозаводства»[1616], публикующий официальные документы по Управлению государственного коннозаводства, а также переводные и оригинальные материалы, в конце 1860‐х гг. выходит каждые две недели — в два раза чаще, чем обычно. На государственном уровне поощряется коннозаводство (а вместе с ним и конская торговля) для нужд армии. Возможным средством преодоления кризиса в кавалерии называется линейная тактика, где одним из главных требований была еще более высокая скорость кавалерийского наскока[1617] и, соответственно, еще более качественная лошадь.

Одной из мер поддержки коннозаводства и конской торговли становятся всероссийские конские выставки. На первой из них, в 1866 г., Александр II публично обязался «ездить только на русских лошадях»[1618]. Отечественная лошадь вывозится и на всемирные выставки, где дебютирует весьма успешно: так, на Всемирной конской выставке 1867 г. в Париже были представлены 24 лошади из России, в четырех классах: верховые (преимущественно англо-арабские), рысистые (две из них призовые), тяжелоупряжные породы и разное (для заграничной публики наиболее интересными стали донские казачьи лошади, небольшие, полностью отвечающие нуждам иррегулярной кавалерии)[1619]. По словам Наполеона III, в те годы Россия имела потенциал для того, чтобы стать поставщиком кавалерийской лошади для всей Европы[1620].

Получил распространение новый взгляд на требования к кавалерийской лошади: нарядному экстерьеру придавалось второстепенное значение, первое место отдавалось силе и выносливости. Предпочтение все чаще отдается степным, особенно донским лошадям. Для отбора лучших экземпляров с 1860‐х гг. использовался конный спорт, который в этот период в России имел сугубо военно-прикладное значение[1621]. Для повышения уровня подготовки юнкеров и офицеров использовались и традиционные конные турниры — карусели, проводившиеся в манеже в зимнее время. Программа каруселей была в это время расширена и включала в том числе и вольтижировку[1622]. Часто турниры проходили в Высочайшем присутствии.

Дом Романовых поддерживал начинания личным примером. Активным участником конских скачек был великий князь Михаил Николаевич[1623]. Трудно переоценить вклад в развитие кавалерии в период ее кризиса Николая Николаевича старшего, генерал-инспектора кавалерии с 1864 г.

Реформы 1870‐х гг. представляют развитие идей предыдущего периода, скорректированных военным опытом, прежде всего Франко-прусской (1870–1871)[1624], которая, по словам политического деятеля, писателя и публициста М. С. Чайковского, «доказала значение хорошей, а главное усовершенствованной конницы»[1625] и Русско-турецкой (1877–1878) войн.

Особое внимание уделяется казачьей коннице: так, «совершенным образцом»[1626] называет ее известнейший военный теоретик второй половины XIX в. М. И. Драгомиров. «Лучшими и первейшими мастерами конного искусства» назвал донских казаков М. С. Чайковский (в своей записке на пятидесяти листах, поднесенной Александру II в 1873 г. с целью обратить внимание военной элиты на проблемное состояние русской кавалерии)[1627]. Главная мысль записки — именно кавалерия является главной военной силой, несмотря на прогресс огнестрельного оружия[1628]. Однако в своем настоящем состоянии она не может быть ведущим видом вооруженных сил империи.

На волне внимания к казачьей коннице полки в очередной раз переформировываются, теперь уже с присоединением казачьей конницы к регулярным дивизиям. Открываются Ставропольское юнкерское казачье училище (1870) и казачьи отделы при Елисаветградском, Иркутском и Виленском юнкерских училищах (1874–1876).

К этому моменту было признано, что учебные программы специально-кавалерийских заведений оказались слишком обширны, что получило незамедлительную критику, поскольку учебное заведение «…есть прежде всего учреждение специально-военное, а не кузнечная школа и даже не берейторская; следовательно, главная его задача — познакомить офицера с военным искусством»[1629]. Уместно вспомнить, что Д. А. Милютин предостерегал реформаторов системы военного образования от «впадания в энциклопедизм» еще в 1840‐х гг.[1630] Из-за опасения «наплодить коновально-ветеринарных-берейторских школ»[1631] и в стремлении «ограничиться необходимым, отбросить все, что составляет предмет роскоши»[1632] и не соответствует современным требованиям, учебные курсы кавалерийских школ сокращаются; убирается перегруженность и дублирование.

Научным базисом специально-кавалерийского образования оставалась военная иппология, которая получила свое развитие как комплекс сведений о лошади, дающий наиболее рациональное ее использование[1633]. В 1876 г. вышел курс иппологии магистра ветеринарных наук (1864) Ф. Ф. Фишера[1634], специально рассчитанный на кавалерийские училища[1635]. Этот труд основывался на двухтомном «Полном курсе иппологии» профессора И. И. Равича, в 1866 г. положившего начало научной иппологической литературе.

Получил развитие конный спорт. В июле 1872 г. состоялась первая четырехверстная скачка (стипль-чез) в Красном селе; к участию допускались офицеры кавалерии и конной артиллерии[1636] и строевые лошади не моложе 4 лет, рожденные в России. Здесь же проводились скачки нижним чинам на строевых лошадях и состязания на призы в выездке молодых лошадей[1637].

Введение с 1874 г. всеобщей воинской повинности и усиленный спрос на подготовленных офицеров во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. послужили к еще одному пересмотру системы специально-кавалерийской подготовки. Все сделанное ранее еще раз пересматривается с точки зрения приспособленности к боевым условиям и ценности для армии.

Зимой 1880–1881 гг. были переработаны все кавалерийские уставы (предыдущие были изданы в начале 1860‐х гг., затем выпускались только исправления и дополнения; накопившись во множестве, они затрудняли использование[1638]). Наконец-то было приспособлено к современной дальности ружейного огня расстояние для перехода из одного аллюра в другой при атаке[1639]. Тогда же Военное министерство предложило описание стандартов верховой строевой лошади[1640]. Общество готово к тому, что впервые ставка делается не на английскую, а на отечественную лошадь (развернувшаяся в печати дискуссия по поводу публикации кавалериста, адъютанта великого князя Николая Николаевича старшего и коннозаводчика А. П. Струкова «Чистокровная лошадь в строю и походе» (1879)[1641].

Вводится новое прикладное средство подготовки к бою — конкур-иппик (concours hippique)[1642], зарекомендовавший себя в Европе и впоследствии получивший олимпийское значение. Начинает работу Комиссия по усовершенствованию офицерского кавалерийского образования[1643].

Таким образом, за более чем четверть века царствования Александра II русская кавалерия претерпела целый ряд реформ, серьезно улучшивших ее состояние. Поражение в Крымской войне открыло один из самых сложных и тяжелых периодов истории русской кавалерии. Быстрое развитие технической стороны военного дела, переориентация на новую тактику, реформированная система военного образования, усиление материальной и научной базы, появление военной иппологии и военно-прикладных видов конного спорта, спортивного коннозаводства, и, наконец, введение всеобщей воинской повинности делали многое из привычного отжившим и ненужным.

«Ломить неприятеля фронтом» — главного требования к кавалерии в предыдущие времена — в новых условиях было недостаточно. Обязательными стали рассыпной строй и большая подвижность: «теперь для солдата мало быть молодцом в строю, ему нужно быть таким же молодцом и в одиночку: в рубке, на разведках, скача с донесением или приказанием»[1644]. Ориентиром для развития была названа казачья конница, которая одна была в состоянии «подобно птице перелетной, быстро переноситься с одного места на другое, иногда и за сотню верст в сутки, орлом низвергаться на добычу и поселять страх и смятение там, где ее не ждут»[1645]. Старая «манежная» система не могла в полной мере отвечать вызовам времени, снова нуждаясь в реформировании.

При масштабных реорганизациях русской кавалерии, какой она подвергалась в ходе всего XIX столетия, вопрос о кадровой смене не мог оставаться в числе второстепенных. Концепции формирования «человека военного», как и тесно связанного с ним «человека конного», как отмечалось выше, в русской военно-придворной культуре исторически были представлены весьма достойно[1646]. Среди этого обширного массива идей выделяется «колоссальный пласт культуры, который создало человечество, — воспитание принцев»[1647].

Один из периодов активного осмысления методов военного воспитания в России пришелся на конец XVIII — первую половину XIX в.; пик активности был напрямую связан с личными склонностями императора Павла I и его августейших сыновей, прежде всего Николая I. «[Человек] должен быть военный в душе, без чего он будет потерян в нашем веке»[1648], — был убежден Николай Павлович, с детства предпочитавший военную культуру всем прочим. В результате им была сформирована собственная концепция, отразившая наметившееся усложнение военно-придворной культуры.

Известно, что сам Николай Павлович был зачислен в Лейб-гвардии Конный полк в четырехмесячном возрасте, и с тех пор его детские костюмчики выполнялись в цветах, присвоенных Конной гвардии. В неполные три года (в апреле 1799 г.) он получил свой первый военный мундир — малиновый мундир Конной гвардии. В три года великий князь получил 3‐й гвардейский полк, что, по его собственном словам, «оставило в памяти моей живой след»[1649]; в пять лет — зеленый с золотыми петлицами мундир по форме Измайловского полка; в 16 лет, к совершеннолетию и присяге, — первый генеральский мундир. Первыми его игрушками были деревянное ружье, детские литавры и шпаги, а сверстниками в играх — пажи лейб-гвардии Дворянской роты, созданной в 1810–1814 гг. для военного обучения Николая и Михаила Павловичей[1650].

Оригинальное развитие этой схемы мы можем наблюдать на примере четырех сыновей императора — цесаревича Александра (1818 г. р.), Константина (1827 г. р.), Николая (1831 г. р.) и Михаила (1832 г. р.) Николаевичей. Общая концепция воспитания великих князей Николаевичей, как известно, принадлежала В. А. Жуковскому. В основу разработанного им плана были положены две известнейшие педагогические системы — французского просветителя Ж.-Ж. Руссо и швейцарского педагога И. Г. Песталоцци. Сходные в общей идее, они различались в выборе основных трансляторов культуры. Руссо придавал первостепенное значение общению ребенка с воспитателями, Песталоцци видел залог успеха в крепкой семье[1651].

Формирование ценностно-ориентированного мира личности начиналось с первого года жизни. Еще при рождении великие князья зачислялись в полки и назначались в полковые шефы, получая право ношения мундира. Детскими подарками становились прежде всего вещи военной тематики: так, рождественскими подарками цесаревича Александра Николаевича стали ящик с пистолетами, ружье, турецкая сабля, кавалергардский вицмундир и столовый сервиз с рисунками из русской военной истории[1652].

Уже тогда уточнялось направление будущей военной стези великих князей: Константин Николаевич был назначен генерал-адмиралом и шефом Гвардейского экипажа в неполные четыре года, получив домашнее прозвище «маленький генерал-адмирал»[1653].

Ранние годы великих князей проходили под присмотром лично отца-императора: сыновья сопровождали его в выездах, смотрах и разводах, присутствовали на кадетских и гвардейских учениях, маневрах[1654]. Известен случай, когда два младших сына-погодка Николая I в возрасте пяти и четырех лет во время учения кадет в Георгиевском зале Зимнего дворца находились в строю, обозначая линию равнения.

Великих князей воспитывали, стараясь не отделять друг от друга; они много времени проводили вместе, ежедневно играя в военные игры, — брали приступом игрушечные крепости, устроенные в Царскосельском Александровском парке по чертежам Николая I[1655], запускали «маленький флот»[1656] в игрушечной гавани Царскосельского пруда, который, по словам Жуковского, для императорских детей «легко можно было обратить в океан всемирный, [где] две маленькие яхты могут в один день совершить путешествие вокруг света»[1657]. Правила таких игр мы можем видеть в небольшом документе из ГАРФ под названием «Законы нашей войны»[1658].

С шести-семи лет к великим князьям назначались воспитатели, согласно Жуковскому, авторитетные военные, которые могли бы «из игрушки сделать наставление полезное и умели бы забавою действовать на душу, пробуждая в ней спящие высокие качества… Наставник должен понимать, что здесь в забаве детской таится героизм Мужа. Он должен быть не только знаком с механическими подробностями службы военной, но и с высоким идеалом воина, извлеченным из всемирной истории… При выборе такого наставника надобно смотреть не на одни знания военные, но и вообще на просвещение и характер нравственный, дабы наставляя, он мог и воспламенять душу ко всему великому и героическому… сим способом он может или навсегда получить ложные и вредные понятия об обязанности воина… или быть образован для истинного героизма, для чести своего века, для твердого быта России»[1659].

Наставники находились при великих князьях до их совершеннолетия. Ими были избраны:

1) К. К. Мердер (воспитатель цесаревича Александра Николаевича в 1824–1834 гг., георгиевский кавалер, боевой полковник, затем генерал-майор и генерал-адъютант);

2) А. А. Кавелин (воспитатель цесаревича с 1834 г., георгиевский кавалер, генерал-адъютант и генерал-лейтенант);

3) С. А. Юрьевич (помощник воспитателя цесаревича с 1826 г., преподаватель военных наук в Первом кадетском корпусе, полковник, затем флигель-адъютант);

4) Ф. П. Литке (воспитатель Константина Николаевича в 1832–1848 гг., георгиевский кавалер, капитан 1 ранга, впоследствии контр- и вице-адмирал, генерал-адъютант, известный своими кругосветными и полярными экспедициями);

5) Ф. С. Лутковский (помощник воспитателя Константина Николаевича в 1839–1848 гг., георгиевский кавалер, участник двух кругосветных экспедиций и Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., капитан-лейтенант);

6) А. И. Философов (воспитатель Николая и Михаила Николаевичей в 1838–1852 гг., георгиевский кавалер, боевой генерал-майор, впоследствии генерал-адъютант и генерал-лейтенант)[1660].

Тогда же, задолго до официального зачисления в кадетские ряды, великие князья начинали знакомство с кадетским бытом. В восьмилетнем возрасте (цесаревич Александр в 1827 г., Константин — в 1837 г., Николай — в 1839 г. и Михаил в 1840 г.[1661]) великие князья поступали в ряды Первого кадетского корпуса для продолжения обучения; где, наравне с остальными, участвовали в разводах, строевых занятиях, маневрах. «Великий князь был бы в толпе людей, имел бы товарищей, наравне с другими нес бы тягость долга и службы: все это самым благодетельным образом могло бы действовать на его ум и сердце, развернуло бы в нем все чистое, человеческое», — отмечал ценность общения со сверстниками В. А. Жуковский[1662].

Именно кадеты были товарищами игр великих князей. Для этого от каждого кадетского корпуса (включая школу подпрапорщиков и пажеский корпус) выбирались по два-три человека «малого возраста»[1663], лучших по поведению и учению, «благовоспитанных, говоривших по-французски юношей»[1664]. Кадеты (обычно 30–40 человек, иногда менее, иногда и до сотни[1665]) приглашались по воскресеньям, зимой — в Зимний дворец, летом — по месту пребывания, в загородные дворцовые резиденции.

В шумных играх с кадетами, проходивших в простой обстановке, при свободном обращении к великим князьям на «ты», «стиравших все различия»[1666], нередко участвовал сам Николай I. Более прочих участникам запомнилась военная игра, заключавшаяся во взятии Петергофского Большого каскада. Император «вышел пред кадетский лагерь, взял всех кадет и спустясь с ними к низу большого фонтана Самсона, приказал всем лезть вверх по уступному фонтану; все бросились, закричав ура! Мигом очутились на террасе грота; великий князь барахтался в воде, как и все прочие, и был из первых у цели», — вспоминал воспитатель цесаревича К. К. Мердер[1667]. Взятие фонтанов, столь полюбившееся его участникам, впоследствии вошло в число традиционных кадетских развлечений.

Воскресные военные игры продолжались во дворцах — там великие князья «бегали с своими товарищами в больших залах, где представляли парад и конных ординарцев»[1668], а чаще делали артиллерийские учения «при маленьких пушках, из которых мы дымили немилосердно по всем залам дворца нарочно для этого заготовленными холостыми зарядами-хлопушками, — вспоминал А. В. Олсуфьев, один из детских товарищей великих князей Николая и Михаила Николаевичей. — Эти ученья проводились под наблюдением генерал-адъютанта А. И. Философова; ему помогал присяжный унтер-офицер при комнатах их высочеств»[1669].

Артиллерийские учения дополнялись конноартиллерийскими[1670], которые проводились армиями игрушечных солдатиков.

Игра в солдатики в первой половине XIX столетия была одной из самых модных забав для детей и взрослых. Ее истинным поклонником был Николай I, обладатель весьма объемной и постоянно пополнявшейся коллекции солдатиков — не только оловянных, но и свинцовых, фарфоровых. Чаще всего это были фигурки немецкого производства — с высокой степенью детализации, верной и точной раскраской (в коллекции Романовых также были солдатики французского, шведского, отечественного производства[1671]). Одним из самых частых сюжетов в играх была Отечественная война 1812 г.

Общие правила игры, как и сами солдатики, прибывали в Россию из Германии. К николаевскому времени установилась традиция игры «кригшпиль» с расстановкой оловянной армии на топографических картах. Окончательно определилась и численность игрушечных воинских частей: пехотный полк обозначался двадцатью или двадцатью пятью фигурками солдатиков, кавалерийский — десятью[1672]. Армии составлялись из десятков тысяч фигур, и прибывшее из игрушечного магазина пополнение вызывало у великих князей бурные чувства[1673]. Места для такой игры требовалось много (так, воспроизведение одного только боя за батарею Раевского — одного из ключевых событий Бородинской битвы — требовало 16 кв. м.[1674] Так оловянная армия служила не столько детской игре, сколько освоению военной науки и военной истории, согласно словам великого русского полководца А. В. Суворова: «без светильника истории, — говорил он, — тактика потемки»[1675].

Игрушечные сражения были полны драматизма. Так, однажды один из сверстников цесаревича «послал свою артиллерию чрез дефиле без прикрытия, неприятельская кавалерия бросилась на нее, изрубила артиллеристов и взяла два орудия»[1676]. Часто они проходили при активном участии отца-императора, который внимательно следил за ходом игры, указывая маленьким полководцам «дурные следствия плохо соображенных маневров»[1677]. Здесь, как уже было замечено, «следует обратить внимание на то, что впервые в истории русской императорской семьи отец уделял такое количество времени сыновьям»[1678]. Необычным было и то, что Николай I играл вместе с детьми, принимая на себя подчиненную штабную роль; обычной была картина, когда «Государь император, придя в комнаты великого князя, чтобы присутствовать при сражении, приказал бросить жребий, чтобы решить, при ком из наших господ его величеству быть начальником штаба»[1679]. Детали такой игры мы можем видеть в документе из ГАРФ под названием «Рапорты оловянной армии», где император упоминается под именем генерал-лейтенанта Николая, а остальные игроки — под прозвищами полковника Рубаки, полковника Легкобегова, генерал-майора Грозного, генерал-майора Удалого и т. п.[1680]

Маленькие великие князья играли в солдатиков почти ежедневно: летом в саду, там же, где строили свои редуты и крепости, в зимнее время или в плохую погоду — в комнатах, расставляя оловянные полки в боевые порядки на столах. «Павловск. Пятница. Дождь шел в продолжение целого дня… Александр Николаевич играл у себя в комнатах, маневрировал оловянными солдатами, строил крепости, окружал оные и брал штурмом. Все это делается с лицом весьма серьезным», — вспоминал воспитатель цесаревича К. К. Мердер[1681]. В другой день цесаревич и его наставник «по причине дурной погоды остались дома и в кабинете императрицы разбирали вновь присланных из Берлина оловянных солдат»[1682]. Игры в солдатики продолжались почти до совершеннолетия великих князей, когда завершалось их военное воспитание.

Завершающим штрихом введения нового поколения в военную культуру служило потешное войско из будущих соратников и сподвижников молодых Романовых. «Петр Великий имел свой потешный полк: он находил в нем одну забаву, но эта забава, быть может, образовала Полтавского героя и Создателя русской армии», — замечал Жуковский[1683]. Так в начале 1840‐х гг. в Зимнем дворце был сформирован Преображенский «потешный взвод» для Николая и Михаила Николаевичей из детей близкого им дворянского круга и придворных чинов[1684], с добавлением около дюжины кадетов Первого кадетского корпуса (из числа приглашаемых к великим князьям по воскресеньям). Взвод действовал на протяжении нескольких зим, с ноября по май; он получил полную парадную зимнюю форму, включая тяжелые кивера с высокими султанами, амуницию (без ранцев), тесаки и кремневые ружья кадетского образца. Занятия проходили каждое воскресенье; Николай I лично участвовал в них, исполняя обязанности инструктора, фельдфебеля и барабанщика: «сам проверил ранжир, стойку каждого, сделал расчет на шеренги и отделения, и затем начал ружейные приемы»[1685].

Господствующий в николаевское время интерес к военной культуре усилил героизацию военной истории и ее вещного мира. Военно-игровая атрибутика и символика, получившая в этих условиях первостепенное значение, представляла своего рода пробный материал, последовательно раскрывающий неофитам содержание военной культуры.

Изменение военной системы в первой половине XIX столетия, на новом этапе ее исторического развития, закономерно повлекло за собой и изменение системы «вращивания» в пространство военной культуры. Развитие военной науки и более глубокая профессионализация армии сделали закономерным усложнение культурализации. Процесс присваивания военной культуры, как и раньше, начинался в младшем возрасте; все еще сохранялись отголоски древнего обряда «перехода»[1686], но процессы шли более интенсивно.

Главным принципом стало целенаправленное содействие индивидуализации — развитию не только типичных, но и индивидуальных черт великих князей как носителей определенных культурных ценностей (культурный антропоцентризм). Процесс трансляции не заканчивался совершеннолетием; ведущими институциями были избраны семья, образовательная система и система профессиональной коммуникации.

Имя одного из четырех великих князей, чья детская история была рассмотрена выше, — генерал-фельдмаршала, главнокомандующего русской армией во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и, главное, убежденного и страстного лошадника Николая Николаевича старшего (1831–1891) — по странному стечению обстоятельств, относится к числу почти забытых современным конным миром.

Хронологическая канва его биографии известна[1687]. Великий князь, третий сын императора Николая I и Александры Федоровны, он родился 27 июля 1831 г. При рождении назначен Шефом Лейб-гвардии Уланского полка и зачислен в списки Лейб-гвардии Саперного батальона. В 1834 г. зачислен в Лейб-гвардии Семеновский полк. В 1846 г. получил первый офицерский чин — подпоручика гвардии. В 1851 г. начал действительную военную службу командиром дивизиона Лейб-гвардии Конного полка. С 1852 г. командир 1‐й бригады 1‐й легкой гвардейской кавалерийской дивизии. Во время Крымской войны находился в действующей армии (с осени 1854 г.); за сражение на Инкерманских высотах награжден орденом Св. Георгия 4‐й степени (1854).

В 1856 г. назначен генерал-адъютантом, и, по случаю коронации Александра II, генерал-лейтенантом и начальником бывшей 1‐й легкой Гвардейской кавалерийской дивизии, с оставлением генерал-адъютантом и членом Государственного совета. С 1857 г. — член Комитета о способе ремонтирования армии. Назначен командующим Гвардейским кавалерийским корпусом с оставлением в прежних должностях и званиях (1859). Утвержден командиром Гвардейского резервного кавалерийского корпуса (1860), командиром отдельного Гвардейского корпуса, с зачислением в Лейб-гвардии Конный полк (1862). Награжден орденом Св. Владимира 1‐й степени (1863).

В сентябре 1864 г. назначен командующим войсками Гвардии и Петербургского военного Корпуса и генерал-инспектором кавалерии[1688]. Состоит в Главном Комитете по устройству и образованию войск; председатель Комиссии по разъяснению вопроса о перевооружении армии.

Назначен главнокомандующим войсками Гвардии и Петербургского военного округа (1867). В ноябре 1876 г. назначен главнокомандующим действующей армией (Дунайской армией на Балканском театре военных действий в Русско-турецкой войне), с оставлением в прежних должностях и званиях[1689]. За переправу через р. Дунай награжден орденом Св. Георгия 2‐й степени. За переход через Балканы награжден золотой саблей с бриллиантами «За храбрость» (1877). В тот же год за пленение армии Османа Нури-паши и взятие Плевны награжден орденом Св. Георгия 1‐й степени (последний в истории кавалер ордена Св. Георгия 1‐й степени).

Произведен в генерал-фельдмаршалы в ознаменование заслуг, оказанных Отечеству в войне с Турцией, с одновременным увольнением по болезни от должности главнокомандующего действующей армией (согласно прошению самого Николая Николаевича) с оставлением во всех прочих занимаемых должностях и званиях (1878). В 1880 г., также согласно прошению великого князя, по болезни уволен с должности Главнокомандующего войсками Гвардии и Петербургского военного округа, с оставлением во всех прочих должностях и званиях. С вступлением на престол Александра III (1881) возвращен к службе. Состоял в Особой комиссии, занимавшейся военным управлением, и в Комиссии о переустройстве кавалерии. В должности генерал-инспектора кавалерии находился вплоть до своей смерти 13 апреля 1891 г.[1690]

Военная служба и лошади увлекали Николая Николаевича с детства; обе страсти он унаследовал от отца. На формирование личности великого князя в самые ранние его годы оказал влияние воспитатель цесаревича К. К. Мердер[1691] (отец шталмейстера И. К. Мердера, автора многочисленных трудов по истории лошади и коннозаводству). Первые шесть лет жизни великий князь провел в Петергофе, в близком общении с отцом-императором. С малых лет был приучен к простому образу жизни, физическим упражнениям и спорту.

Николая Николаевича целенаправленно готовили к военной службе, в отличие от его старшего брата-цесаревича, которого воспитывали более как просвещенного монарха, нежели полководца. Но в основе подготовки младших сыновей Николая I лежал все тот же «План воспитания» Жуковского.

Подготовка к высокому служению была начата 19 марта 1838 г., когда, согласно Высочайшему приказу, воспитателем шестилетнего Николая Николаевича и его младшего брата-погодки Михаила Николаевича был назначен боевой генерал-майор А. И. Философов, выдающийся и по образованию, и по своим душевным качествам[1692]. Весь следующий 1839 г. был целиком посвящен занятиям по «Плану воспитания» Жуковского. В том же году, в неполных восемь лет, Николай Николаевич вступил в 1‐й кадетский корпус для обучения воинским наукам и практического ознакомления с военной службой. Наравне с прочими кадетами корпуса великий князь участвовал в разводах, строевых занятиях, маневрах.

С двенадцати лет (1843) он начал осваивать искусство верховой езды и, по свидетельству «потешного преображенца» Алексея Олсуфьева, одногодки и товарища детства Николая Николаевича, в скором времени дошел в этом деле до совершенства[1693]. Занятия верховой ездой проходили в манеже Аничкова дворца, еженедельно, раз или два в неделю, в присутствии Николая I и под руководством вольтижера Виоля, обучавшего этому искусству и гвардейский кавалерийский корпус[1694].

Программу занятий можно предположить, исходя из описания аналогичных уроков в манеже цесаревича Александра Александровича (с учетом того, что описание относится к середине — второй половине 1860‐х гг.). «Зимой два раза в неделю мы собирались в манеже цесаревича и упражнялись гимнастикой под руководством гимнастов и клоунов из цирка Ренца, — вспоминал адъютант Николая Николаевича Д. А. Скалон, долгое время занимавший должность начальника Канцелярии генерал-инспектора кавалерии[1695]. — Упражнения заключались в прыгании через лошадь, что называлось „voltiges académiques“, в вольтижировании на неоседланной лошади и езде стоя на седле. В этих упражнениях мы достигали большого искусства»[1696]. Так именно в юношеские годы великий князь получил тот уровень подготовки, который позволил ему пользоваться репутацией отличного всадника на протяжении всей жизни.

Карьера юного великого князя развивается быстро. В 14-летнем возрасте (в начале 1846 г.) Николай Николаевич был произведен в унтер-офицеры, 1 июля того же 1846 г. — в подпоручики (произведен в офицеры), 13 октября 1847 г. — в поручики, 30 августа 1848 г. — в капитаны. В 1849 г. он занимается с кавалерийскими юнкерами, в 1849–1850 гг. — командует сводной ротой гвардейских подпрапорщиков и Пажеского корпуса Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в лагере Военно-учебных заведений. В апреле 1850 г. назначен флигель-адъютантом, 13 октября 1850 г. произведен в полковники. Летом 1851 г. в лагере командует батальоном 1‐го Кадетского корпуса; за смотры, парады и маневры корпуса в Высочайшем присутствии великому князю объявлено монаршее благоволение[1697].

Рубежной датой можно назвать 27 июля 1851 г. — двадцатилетие и совершеннолетие Николая Николаевича. Днем принесения присяги на верность государю и государству избран день кавалерского праздника св. Георгия 26 ноября 1851 г. Присяга сопровождалась словами Высочайшего манифеста: «да будет он… утешением нашим и всего императорского дома нашего, да будет твердою, надежною опорой престола, честью и славой любезного отечества нашего»[1698].

После присяги начинается кавалерийская служба Николая Николаевича. С 28 ноября 1851 г. он прикомандирован «для узнания порядка службы Л. Гв. к Конному полку с тем, чтобы командовать дивизионом», — гласит запись в послужном списке. Спустя год Николай Николаевич получает командование 1-й бригадой 1-й Легкой гвардейской кавалерийской дивизии (одновременно с назначением генерал-инспектором по инженерной части)[1699].

Роль А. И. Философова как воспитателя великого князя закончилась в октябре 1852 г.[1700]; с этого времени генерал состоял при нем в должности попечителя. Постижение кавалерийской службы происходило под руководством одного из лучших кавалерийских генералов, бывшего командира Кавалергардского полка генерал-адъютанта Р. Е. Гринвальда.

К началу действительной военной службы Николая Николаевича было приурочено начало строительства его собственного дворца — Николаевского дворца на Благовещенской площади (ныне площадь Труда). Архитектором был избран А. И. Штакеншнейдер, много работавший для высочайшей фамилии (так, в 1856 г. он выполнил отделку покоев для апартаментов великого князя в первом этаже Зимнего дворца[1701].

Строительство приостанавливалось из‐за Крымской войны; в итоге оно заняло десятилетие (1851–1861). Дворцовые служебные помещения занимали целый квартал. В их числе был Конюшенный корпус, включающий главные и дежурные конюшни на 20 лошадей и небольшой на 9 окон манеж, декорированный в арабском стиле (постройки сохранились, но в бытность дворца Ксенинским институтом конюшня была переоборудована в столовую, а манеж — в спальню для воспитанниц. Декор манежа утрачен. Аналогичный — предположительно — декор в арабском стиле сохранился в Мавританской комнате Петра Николаевича, второго сына великого князя[1702]).

Стараниями великого князя конюшня была оборудована наилучшим образом — специальными «зимними» стеклами, «израсчатыми очагами с медными котлами и кранами», мраморными кормовыми ящиками и английским станком для ковки лошадей[1703]. Выход в манеж для удобства частых занятий был оборудован непосредственно из его личных покоев (через подвальный этаж), занимавших восточную часть бельэтажа дворца[1704]. «На прошлой неделе обедал у вел. кн. Николая Николаевича по-семейному внизу в покоях великого князя Николая Николаевича младшего… Разговор, особенно после обеда, исключительно лошадный», — вспоминал посещение дворца сановник П. А. Валуев[1705]. Подробности «лошадных разговоров» ясны из воспоминаний Д. А. Скалона. «Бесконечные разговоры о достоинствах и недостатках лошадей, — писал он, — во время пребывания на заводах обыкновенно за завтраками и обедами между любителями и коневодами шли оживленные разговоры, высказывались всевозможные взгляды на подбор лошадей, на содержание, качество породы; обсуждались отдельные только что виденные экземпляры, выводились их породы и проч.»[1706]

При дворцовом манеже была оборудована «зрительная комната» для ежегодных весенних выставок лошадей и других животных (собак, скота). Специальные охотничьи выставки, где экспонировались одновременно и лошади, и собаки, подходящих для той или иной охоты пород, были обычной практикой того времени. Тут же проводился популярный среди ценителей аукцион скота[1707]. Известно, что великий князь был ценителем не только лошадей, но и других породистых животных, и флоры и фауны в целом[1708].

По смерти Николая I (19 февраля 1855 г.) на конюшне Николаевского дворца появились личные лошади отца-императора, назначенные великому князю в наследство: сыновьям Николая I было завещано «поровну и по жребию» разделить меж собой императорскую конюшню (за вычетом верховых лошадей Больших конюшен, назначенных Михаилу Павловичу)[1709]. Известны прекрасные качества лошадей Николая I. С 1844 г. был открыт конкурс породных лошадей «для избрания лучших из числа их под собственное седло и в экипажи его величества»[1710]. Критериями отбора были красота форм и движений; победители получали 2000 р. за верховую лошадь, удостоившуюся седла его величества, и, сверх того, 1500 р., золотую медаль и похвальный лист за лошадь не только красивую, но и правильно выезженную. Конкурс проводился ежегодно, на царскосельских августовских скачках. В итоге конюшни императора удовлетворяли самому взыскательному вкусу.

В 1856 г. во владение Николая Николаевича перешло загородное имение Знаменка (Знаменская дача на Петергофской дороге), также назначенное августейшим отцом в наследство своему третьему сыну[1711]. «Для сына Николая куплена мыза Знаменская, находящаяся в пожизненном владении моей жены; дача сия приобретена на часть капитала, причитавшуюся сыну Николаю. От жены моей зависеть будет, когда дачу угодно будет предоставить в пользу моего сына; я бы желал, чтоб сие последовало тогда, когда вступит он в брак», — говорилось в духовном завещании Николая I[1712]. Нужно отметить, что в ноябре того же 1856 г. у Николая Николаевича родился первенец, его полный тезка; по этому случаю с 27 ноября 1856 г. великий князь стал именоваться Николаем Николаевичем старшим.

В 1857–1859 гг. великокняжеский дворец в Знаменке, ранее оформленный А. И. Штакеншнейдером, полностью перестраивается Г. А. Боссе, одним из самых известных столичных архитекторов. По его же проекту в Знаменке был выстроен обширный Конюшенный корпус на 90 лошадей, в виде гигантского каре, в четырех углах которого размещались служебные двухэтажные корпуса — жилые помещения для обслуживающего персонала[1713]. Также были построены манеж, кузницы и лазарет. Для декора был избран арабско-готический стиль (так называемый стиль мудехар), о чем свидетельствуют сохранившиеся в западной части каре нервюрные своды на тонких столбах-опорах. Пристрастие Николая Николаевича к арабскому и арабско-готическому стилям вполне объяснимо: основной гордостью великокняжеских конюшен были именно арабские и англо-арабские лошади.

Арабская лошадь в это время переживает пик популярности, отчасти затмевая английскую чистокровную. Они, «может быть, уступая на скачках, конечно, не уступят в силе и энергии английским чистокровным, а в других отношениях преимущество несомненно на их стороне», — оценивали знатоки приспособленность арабов к военным условиям и к кавалерийской службе[1714]. При этом «чистого араба [который в состоянии удовлетворить требованиям самого взыскательного седока] достать трудно всюду в Европе, и большинство наших арабоманов довольствуются тем, что у их лошадей арабская голова и хороший отдел хвоста», — констатировал автор знаменитой «Книги о лошади» ипполог К. Г. Врангель[1715]. В итоге выбор был сделан в пользу сколько возможно качественной арабской и англо-арабской лошади отечественного разведения и, возможно, донской лошади[1716].

Почти одновременно со Знаменкой в распоряжение Николая Николаевича старшего поступил конный завод в селе Чесменка Бобровского уезда Воронежской губернии. Завод, специализировавшийся на разведении английской чистокровной верховой лошади, был основан ведущим российским коннозаводчиком А. Г. Орловым-Чесменским. В 1845 г.[1717] завод был продан государству его наследниками (вместе с расположенным в том же уезде Хреновским конным заводом, любимым детищем Орлова). В 1857 г. Чесменский завод, где еще сохранялись постройки времен Алексея Орлова, перешел во владение Николая Николаевича старшего[1718]. Целью создания завода, по определению самого великого князя, было «составить рассадник различных пород лошадей: верхового — кавалерийского и охотничьего сортов для Собственного Его Императорского Высочества употребления, а также упряжных: экипажного городского, экипажного разгонного и рабочего земледельческого сортов, для хозяйственных надобностей»[1719]. Для нужд завода было получено специальное тавро с начальными буквами имени Николая Николаевича и его короной[1720].

В 1858 г. верховой отдел Чесменского завода включал отделения:

1) арабское (включая лошадей из Сирии и Египта);

2) азиатское (где, кроме арабских, были лошади с персидской, горской, кавказской, кабардинской кровью);

3) англо-арабское;

4) англо-азиатское;

5) смешанное (арабская, азиатская, английская, орловская и другие).

Итого 52 верховые лошади, а всего 98 (на начало 1860 г.)[1721].

Этот эпизод отражен в записках Д. А. Скалона: «Николай Николаевич старший только что устраивал свой конный завод, основанием которому послужил подарок короля Виртембергского из его чистокровного арабского рассадника, — вспоминал Скалон. — Его высочество увлекался верховым сортом лошадей, рысистые же выводились только для собственной конюшни и были на втором плане»[1722].

В 1862 г., т. е. примерно в те же годы, от египетского паши в подарок великому князю была прислана арабская кобыла Шарракия[1723] (бронзовый скульптурный портрет Шарракии с жеребенком Медже работы Е. А. Лансере хранится в Научно-художественном музее коневодства МСХА им. К. А. Тимирязева). С 1865 г. великокняжеские владения обогатились Донскими заводами Николаевского Зимовника Киевской губернии.

Говорили, что в конюшнях Николая Николаевича старшего содержались лошади всех наиболее известных пород в мире, однако в разведении, как уже отмечалось, он отдавал преимущество арабской и англо-арабской лошади. Великий князь занимался в основном верховым разведением, целью которого было создание качественной строевой лошади. Соответственно этому назначению он выделял наиболее важные качества лошади: быстроту в сочетании с выносливостью и силой. Культивирование одной быстроты в ущерб остальным качествам великий князь считал глубоко ошибочным[1724].

Верховое разведение в России 1850–1860‐х гг. переживало глубокий кризис. Результаты Крымской войны поставили вопрос о немедленной выработке новой тактики кавалерийского боя. Началось сокращение численности кавалерии и, следовательно, объемов ежегодного конского ремонта. «После сокращения нашей кавалерии в 1862 г. с 80 000 до 36 000 отечественное верховое коннозаводство сразу было подорвано», — констатировал Д. А. Скалон, состоявший при Николае Николаевиче во время осмотра конезаводов и конюшен для военно-конского ремонта[1725]. Тысячи частных конезаводов были закрыты. Состояние частного верхового коннозаводства было обусловлено последствиями крестьянской реформы 1861 г. Многие заводы стали убыточными, что привело к сокращению племенного состава или к закрытию заводов. Положение о государственном коннозаводстве 1864 г. свидетельствовало о глубине упадка отрасли.

Одной из мер по поддержке коннозаводства стали конские выставки. Первая всероссийская конская выставка открылась в Москве 1 сентября 1866 г. Чистокровный отдел представлял «лошадей мощных по формам, капитальных по объему и красивых по наружности; так что многие из них прямо просились под седло, и могли составить изящную верховую лошадь для блестящих гвардейских парадов»[1726]; были представлены среди прочих и лошади Николая Николаевича[1727]. Украшением верхового отдела стал получивший медаль англо-араб «Мирза, прекрасный белый жеребец великого князя Николая Николаевича старшего. Мирза замечателен тем, что он сохранил совершенно весь тип арабского коня с его округленными благородными формами, но с тем вместе годен и под всадника большого роста, ибо в нем 2 аршина 3½ вершка»[1728]. Еще крупнее «был Великого же князя вороной Магомет — 2 аршина 4½ вершка, т. е. более 162 см в холке! Впрочем, Великому князю, как человеку весьма высокому, и не годились другие лошади»[1729]. Магомет обращал на себя всеобщее внимание как «очень красивая, нарядная и с тем вместе рослая верховая лошадь»[1730].

До наших дней сохранилась копия родословной Мирзы и заметка, подписанная генерал-адъютантом [Р. Е.] Гринвальдом и письмоводителем Чесменского завода Сониным: «Ваше Императорское Высочество, имею счастье известить, что любимый Ваш Мирза назывался у нас Мурза, родился он в 1849 году, а родословная у него нижеследующая…»[1731]: покоривший всех Мирза происходил от известного и непобедимого Мидлетона английской чистокровной верховой породы.

Так же убедительно лошади Николая Николаевича старшего были представлены на Второй всероссийской конской выставке, прошедшей в Москве в сентябре 1869 г. Ее отличием стал исключительный по своему наполнению отдел верховых лошадей, демонстрирующий «беспримерное коннозаводское богатство России»[1732]. «Мы были поражены прекрасным светло-серым жеребцом Гунибом на отличных ногах, принадлежащим Николаю Николаевичу старшему», — отмечал корреспондент[1733]. В верховом отделе великий князь получил похвальные листы за жеребца Гуниба от Грызуна и Караимки, за кобылу Газеллу от Грызуна и Антилопки, за жеребца Бурну от Булата и Акуш[1734]. Также был отмечен его «превосходный чубарый жеребец Агаляр, настоящий образец легкой кавалерийской лошади, замечательный мощностью своих членов и широтой крестца, способного нести на себе значительную тяжесть»[1735].

Шестнадцать лошадей Николая Николаевича приняли участие во Всемирной выставке 1878 г. в Париже, где «прекрасные головы, отличный постав шей, благородство, энергия и вместе с тем необыкновенная покорность человеку изумляли посетителей»[1736]. Здесь всеобщее внимание привлек серый жеребец Рущук (восьми лет, ростом 2 аршина 4 вершка, рожденный от Рая и Мекки), удостоенный первой премии по отделу чистокровных арабских лошадей (золотая медаль и 1200 франков). Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Рущук служил под седлом Николая Николаевича младшего, состоявшего для особых поручений при отце-главнокомандующем.

Первую премию по отделу англо-арабских лошадей (также золотая медаль и 1200 франков) получил караковый жеребец Друз (одиннадцати лет, ростом 2 аршина 5 вершков, от Джана и Бабуры). Во время Русско-турецкой войны Друз служил под седлом самого главнокомандующего. Оба жеребца прекрасно показали себя на сильно пересеченной местности Балкан: по словам полковника М. А. Газенкампфа, состоявшего при главнокомандующем для ведения журнала военных действий, там наша кавалерия двигалась с колоссальными затруднениями, когда «каждый шаг вперед [требовалось] расчищать от снега и гололедицы»[1737], и люди больше надеялись на цепкость ног лошади, чем на свои собственные ноги[1738].

Третьей премии по отделу англо-арабских лошадей был удостоен жеребец Абрикос; премиями были отмечены чистокровные арабы, гнедой жеребец Аладин и рыжий жеребец Баскак[1739]. Все лошади Николая Николаевича, отмеченные высшими наградами и премиями, родились в Чесменке, которая к тому времени стала образцовым заводом, предметом гордости и славы его августейшего владельца.

Работа по созданию лошади, удовлетворяющей всем современным требованиям, велась великим князем Николаем Николаевичем старшим прежде всего в интересах кавалерийского дела. С этой же целью он поддерживал военно-учебные кавалерийские заведения: Берейторскую школу (покупкой лучших выставочных лошадей в ее пользу[1740]), Учебный кавалерийский эскадрон (преобразованием применительно к новым требованиям современного кавалерийского боя) и, конечно же, созданную в 1882 г. на базе Берейторской школы и Учебного эскадрона Офицерскую кавалерийскую школу (ОКШ), которую неизменно называл «дорогим своим детищем»[1741].

Задумав самое широкое развитие ОКШ (по оценке ее начальника в 1886–1898 гг., генерала от кавалерии и военного министра В. А. Сухомлинова), великий князь лично руководил занятиями, бывая в школе почти ежедневно. Отдельное внимание уделял военно-научной подготовке; с большим интересом следил за результатами езды и выездки[1742]. В распоряжении ОКШ были лучшие лошади собственного завода Николая Николаевича, здесь был его рабочий кабинет, здесь хранилась его верховая одежда.

Над открытием ОКШ — офицерской школы нового типа, готовящей командование кавалерии, еще с 1879 г. работала комиссия генерал-лейтенанта В. В. Нотбека; она закончила работу «Положением об ОКШ» (утверждено 14 марта 1882 г.). Согласно документу, УКЭ был переформирован в ОКШ; тогда же при ОКШ была создана школа инструкторов взамен одновременно расформированной Гвардейской Берейторской школы[1743].

ОКШ состояла из отдела эскадронных и сотенных командиров (где обучались офицеры — кандидаты в командование драгунскими и казачьими полками), инструкторского отдела (здесь готовили инструкторов верховой езды и выездки строевых лошадей; отдел, составленный из офицеров и унтер-берейторов, работал только до 1891 г.) и эскадрона (разделенного на унтер-офицеров и ефрейторов, учебную команду, нижние чины и трубачей). Целью ее работы называли прежде всего практическое испытание и исследование всех усовершенствований, вновь вводимых в русской и зарубежной кавалерии, а также развитие кавалерийского дела в целом[1744].

В основе обучения лежали обязательные для всех отделов дисциплины: гимнастика, седловка, верховая езда и выводка лошадей. В отделе эскадронных и сотенных командиров, кроме того, изучали тактику, историю кавалерии, воинские уставы, правила военной езды, внутренней службы и ухода за лошадьми, военно-научную иппологию, занимались конным кадровым учением, выправкой, рубкой и стрельбой с коня, джигитовкой, фехтованием, приемами владения различным оружием, ипповетеринарией, ездили карусель, играли в конное поло.

Обучение инструкторов было направлено на практику кавалерийской службы. Здесь изучали правила внутренней службы и ухода за лошадьми, выправку, вольтижировку, правила военной езды, езду трудных, скаковых и других сложных лошадей, работу на развязке, ковку, конский лазарет, иппологию.

Эскадрон занимался началами кавалерийской подготовки — пешим строем, вольтижировкой, верховой ездой в манеже и в поле, вьючением и мундштучным учением, обучался владению холодным и огнестрельным оружием, стрельбой, а также изучал воинский устав, устройство войск, уголовно-военное законодательство, топографию, арифметику, Закон Божий, чтение и письмо[1745], готовились к ординарческой службе[1746].

Конский состав школы был представлен казенными строевыми лошадьми для всех строевых чинов (постоянного и переменного состава); отдельно поставлялись лошади для вольтижировки и молодые лошади из кадров гвардейского кавалерийского запаса для предоставления офицерам и наездникам практики в выездке[1747]. Великий князь установил новые, более строгие правила учета и ремонта строевых лошадей, контроля за их породными данными. Лично выезжал для инспектирования войск, осмотра государственных и частных конских заводов и конюшен, привлеченных к поставкам строевых лошадей[1748]. «Мы часто на конях мокли до костей и затем на солнце и ветру просыхали», — вспоминал Д. А. Скалон[1749].

Таким образом, главным направлением кавалерийского образования предполагалась глубокая профилизация. Основным требованием было высокое качество подготовки при ее простоте: учебная программа ОКШ была довольно обширна, но не перегружена, и содержала лишь необходимый minimum minimorum теоретических и практических занятий.

Конечной целью обучения называли исключительно боевую подготовку. «С постепенным введением сокращенных сроков службы, является настоятельная необходимость ограничить обучение войск только предметами, имеющими непосредственное отношение к боевой их деятельности, — говорилось в рапорте, поданном военному министру из Главного комитета по устройству и образованию войск. — Низводить до возможно малых размеров, все то, что не имеет существенного значения в деле подготовки войск к бою, или составляет только потребность службы их в мирное время. На том основании… имеется в виду установить точное распределение занятий, дабы… ни один день не пропадал даром и дабы каждому виду занятий было отведено подобающее ему место, в общем объеме воинского образования. Но если приведенные соображения справедливы относительно всех родов войск, то едва ли не наибольшее значение имеют они в кавалерии, где люди должны быть обучены частью тому, чему учится пехота, и кроме того, еще езде и твердому знанию полевой службы, поэтому выделение их предметов образования кавалерии всего того, что не составляет действительной потребности для ее специального назначения, должны быть предметом особой заботливости…»[1750]

Как одно из самых действенных средств подготовки кавалериста (и офицерского состава, и нижних чинов) Николай Николаевич старший широко задействовал конный спорт, считая, что он помогает выявить предельную силу и стойкость лошади и человека, развивает и совершенствует их способности. Для поддержки спорта великий князь предоставлял офицерам ОКШ собственных лошадей. Поощрял офицеров к приобретению лучших лошадей, для чего ввел новые правила о скачках. С Высочайшего разрешения организовал четырехверстные скачки на призы Императорской фамилии с призовой суммой в 24 500 р.; нижние чины получали призы за выездку[1751].

Стоит отметить, что Николай Николаевич осуждал господствующую в РИА со времен императора Павла I плац-парадную выездку[1752]. Он «занял свой пост [генерал-инспектора кавалерии], когда наша кавалерия работала в духе манежных требований, когда щеголяла лошадьми в теле, красивыми, выхоленными, хотя бы и слишком откормленными, а потому неповоротливыми, невыносливыми и к полевой службе мало способными, когда аллюры были медленны и укорочены, когда коней берегли настолько, что переходы совершались только шагом, а коней водили при этом в поводу», — отмечал биограф великого князя В. В. Жерве[1753]. Очевидно, что требования, предъявляемые Николаем Николаевичем к кавалерии в целом и к кавалерийской подготовке в частности, несколько опережали свое время.

Реформы по кавалерии Николай Николаевич начал с 1857 г.: в первых же приказах предъявлялись систематические и последовательные требования по ее подготовке к усиленным и продолжительным походным движениям. Также великий князь занимался вопросами усиленной подготовки командного состава, работал с кадрами кавалерийского запаса.

В 1874 г. он инициировал открытый конкурс на издание труда по всемирной истории кавалерии (первой премии в 5000 р. был удостоен начальник гвардейской кавалерии при генерал-губернаторе Канады подполковник Дж. Денисон). Также он участвовал в обсуждении единой методики составления истории полков РИА (1879)[1754], «для того чтобы боевой опыт, приобретенный войсками, давал плоды и в будущем»[1755].

Особое внимание Николай Николаевич старший уделял улучшению конского состава, для чего подготовил и издал «Инструкцию для воспитания и объездки молодых лошадей» и «Наставление для выездки ремонтной кавалерийской лошади» (1889)[1756]. Главной целью подготовки им было названо «обучать тому, что составляет главное достоинство боевого коня»[1757]. Несмотря на многие новые начинания, основным сценарием развития была тотальная милитаризация.

Великие князья Николаевичи закономерно продолжили традицию увлечения военной культурой и военного коллекционирования, существовавших при русском дворе. В личных собраниях четырех сыновей Николая I военное коллекционирование приобрело различные формы, обусловленные спецификой жизненного пути великих князей и их личными склонностями. Увлечения Николая Николаевича старшего в полной мере проявились в его личных коллекциях. Собрание предметов, связанных с коннозаводческой деятельностью великого князя, включало в себя:

1) зубы лошадей и их подковы (вероятно, призовых или лучших лошадей). Как уже отмечалось, с 1860‐х гг. теория ковки стала новым направлением военно-научной иппологии, сообразно с принципом «нет копыта — нет лошади»[1758]. Выставки подков вошли в повседневную жизнь коннозаводчиков[1759];

2) фотоальбомы и отдельные фотопортреты лошадей заводов великого князя, в том числе фотопортреты выставочных лошадей[1760];

3) коннозаводскую карту и коннозаводские книги (великий князь собственноручно вел студ-буки Чесменского конезавода и Собственного коневодства на Дону; также он самостоятельно вывел родословные таблицы лошадей А. Г. Орлова)[1761];

4) обширную иппологическую и коневодческую библиотеку[1762].

Это имущество после смерти великого князя было распределено между Главным управлением государственного коннозаводства и ОКШ.

В коллекцию также входила иппическая живопись, графика и скульптура из Личных покоев Николая Николаевича старшего в Николаевском дворце[1763] и из дворца в Чесменском имении. Покои и манеж украшали портреты лошадей, написанные по специальному заказу великого князя академиком живописи А. П. Швабе, одним из известнейших анималистов и мастеров иппического жанра середины XIX в.[1764]

Часть имущества великого князя и его коллекции, согласно оставленному завещанию, впоследствии перешла к его сыновьям[1765] и к племяннику Дмитрию Константиновичу, кавалеристу, также серьезно увлекавшемуся коннозаводством[1766]; тот разместил предметы иппического искусства в небольшом дворце при принадлежавшем ему Дубровском конном заводе Полтавской губернии. «В столовой висели гравюры и небольшие картины, изображавшие лошадей. На одной из них был изображен граф Орлов в небольших санках, правящий своим легендарным арабом — производителем Сметанкой. Дяденька говорил мне, что эти картины принадлежали раньше великому князю Николаю Николаевичу старшему и висели на его Чесменском конном заводе», — вспоминал племянник Д. К. Романова великий князь Гавриил Константинович[1767].

Часть коллекции предметов искусства, составлявших Музеум великого князя, была завещана Ольге Николаевне Николаевой, старшей дочери Николая Николаевича от его связи с артисткой балета Е. Г. Числовой-Николаевой[1768].

Свою страсть к кавалерии и лошадям великий князь передал двум своим сыновьям, Николаю и Петру.

Старший сын великого князя, Николай Николаевич младший (1856–1929), генерал-лейтенант (1893), генерал от кавалерии (1900), в 1895–1905 гг. сменил отца на посту генерал-инспектора кавалерии[1769]. Кавалерийскую службу начал в УКЭ. Русско-турецкую войну, как было сказано выше, прошел в свите отца-главнокомандующего; за отличия был награжден орденом Св. Георгия 4‐й степени и золотой саблей (1877). После войны служил в Лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку; командовал полком, затем 2‐й Гвардейской кавалерийской дивизией. Затем был Главнокомандующим войсками Гвардии и Санкт-Петербургского военного округа и председателем Совета государственной обороны; дважды Верховным главнокомандующим — в начале Первой мировой войны и в марте 1917 г.[1770]

Военная, прежде всего кавалерийская, культура с детства была в числе его увлечений. С ранних лет находился при отце, в том числе, по воспоминаниям его адъютанта, на маневрах и учениях. «К нам приезжает иногда на учение Василий Данилович Скалон с маленьким великим князем Николаем Николаевичем младшим, которого это крайне забавляет и который рад и счастлив провести время с отцом», — вспоминал Д. А. Скалон[1771].

«Гвардеец с ног до головы, гвардеец до мозга костей»[1772], он получил прекрасное военно-профессиональное образование. Как и отец, пользовался заслуженной репутацией подлинного кавалериста, знатока манежной и полевой езды[1773], и, по словам современников, выглядел «на коне весьма эффектно. Несмотря на то что он обладал огромнейшим ростом и чрезмерно длинными ногами, у него была та идеальная, несколько кокетливая „николаевская“ посадка кавалериста старой школы, посадка, которая так красила всадника, сливая его с конем в одно нераздельное и гармоничное целое»[1774].

В 1887 г. великий князь организовал крупнейшую великокняжескую охоту в собственном имении Першино Алексинского уезда Тульской губернии: здесь поля чередовались с участками леса, представляя идеальную для псовой охоты местность. Сам выступал главным распорядителем охоты. В России Першинская охота была единственной, развернутой в таком широком масштабе при грамотной организации и безупречном качестве; имела репутацию образцовой «Охотничьей академии»[1775]. Для охоты и для личного пользования разводил полукровных английских верховых лошадей и лошадей восточных кровей (киргизских и кабардинских)[1776].

Для улучшения кавалерийской подготовки ввел учения на сильно пересеченной местности[1777], а в 1897 г. с той же целью организовал в ОКШ парфорсные конные охоты, которые, по словам кавалериста М. А. Свечина, способствуя «лихости и находчивости в скачке по незнакомой местности», в конечном счете способствовали лихости кавалерийского наскока[1778].

Младший сын великого князя Николая Николаевича старшего, Петр Николаевич (1864–1931), генерал-лейтенант (1908), генерал-инспектор по инженерной части (1904), состоял по гвардейской кавалерии. Как и его августейший отец, был на коне с юных лет: во «вседневном журнале великого князя Петра Николаевича» с 1875 г., т. е. с его одиннадцати лет, наиболее часто упоминаются занятия именно верховой ездой[1779]. Петр Николаевич унаследовал Знаменский и Чесменский конезаводы[1780] и право пользования Донскими заводами Николаевского Зимовника. Состоял в Главном управлении Совета государственного коннозаводства. Так сыновья Николая Николаевича старшего успешно продолжили дело отца, каждый на своем поприще.

Многолетняя деятельность Николая Николаевича старшего на благо Отечества высоко оценивалась его современниками. В рескрипте императора Александра III от 15 августа 1889 г. были отмечены заботы великого князя об улучшении кавалерии в целом и ее конского состава, об обучении кавалерии и подготовке конского состава к строевой службе, что приумножило боевую конную силу Российской императорской армии[1781].

Ровно год спустя, на волынских маневрах в августе — сентябре 1890 г. бывший главнокомандующий, уже тяжело больной, в последний раз появился перед рядами своей армии[1782], после чего незамедлительно отбыл на лечение. В апреле 1891 г. великий князь скончался.

Памяти Николая Николаевича старшего был посвящен перевод на русский язык двухтомной «Истории конницы» Дж. Денисона, изданный под редакцией В. А. Сухомлинова (1897)[1783]. Имя Николая Николаевича старшего получила школа солдатских детей, открытая стараниями великого князя при ОКШ в 1888 г.[1784]

В 1910 г. началась работа Особого комитета по сооружению в Санкт-Петербурге памятника Николаю Николаевичу старшему. Сбор средств на его создание — 330 тысяч рублей — проходил через всенародную подписку[1785]. В поддержку кампании, по поручению Комитета в 1911 г., полковник В. В. Жерве подготовил к печати биографическое исследование, посвященное великому князю[1786].

Памятник Николаю Николаевичу старшему — бронзовый скульптурный верховой портрет великого князя-главнокомандующего в походной форме — был установлен в сквере около Михайловского манежа 12 января 1914 г. Его автором был скульптор П. Каноника, много работавший для дома Романовых. Скульптура помещалась на гранитном постаменте, четыре стороны которого были украшены горельефами с изображениями важнейших эпизодов Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и сподвижников великого князя[1787]. Открытие монумента сопровождалось военным парадом в Высочайшем присутствии[1788].

История великого князя Николая Николаевича старшего представляет собой редкий по своей полноте и сбалансированности взаимосвязей опыт. Своей жизнью и деятельностью он в полной мере оправдал слова отца-императора, сказанные при присяге. Казарма, конюшня и манеж составили главный смысл его жизни. Привязанность к лошади он воспринял от отца-императора, блестяще развил это качество и передал своим сыновьям — продолжателям культурных традиций.

Результаты многолетних, продуманных и систематических трудов, подготовившие русскую кавалерию к переходу на качественно новый технический уровень, делают великих князей Николаевичей — прежде всего Николая Николаевича старшего и его преемника Николая Николаевича младшего — заметными фигурами если не русской военной истории второй половины XIX в. в целом, то истории русской кавалерии этого периода и в особенности культурной истории русского всадника.

Многие недостатки, присущие русской кавалерии в середине — начале второй половины XIX в., главными из которых были техническая и социальная незрелость, за время царствования Александра II были устранены. К началу 1880‐х гг. основным результатом развития национальной кавалерии стало осознание того, что «ломить неприятеля фронтом» в новых современных условиях было недостаточно[1789].

Вступление на престол Александра III ознаменовало начало новой эпохи. С этого момента национальная внутренняя политика основывалась прежде всего на планомерной и последовательной русификации, которая имела как отрицательные (жесткость проводимых реформ), так и положительные (расцвет русской национальной идеи, культуры и искусства, во многих областях которого наблюдался подлинный апофеоз национальных художественных начал) стороны. Начались перемены и в армии: здесь поиск национального своеобразия проходил на фоне пристального внимания к уже сложившимся (казачьим, кавказским, французским, немецким, североамериканским и др.) конным практикам.

Первые реформы в отечественных вооруженных силах были проведены уже в 1881–1882 гг.; наибольшие изменения пришлись на кавалерию. Так, в результате «американской» реформы профессора Николаевской академии Генштаба Н. Н. Сухотина[1790], все армейские уланские и гусарские полки были преобразованы в драгунские (приказ от 13 июля 1882 г.); армейские кирасиры, как известно, были подрагунены (переформированы в драгуны) еще в 1860 г. Таким образом, к середине 1882 г. была унифицирована вся армейская кавалерия[1791]. «На лошадь стали смотреть не как на первое и главное оружие кавалериста, а только как на средство передвижения», — подвел итоги драгунской реформе Сухотина военный историк А. А. Керсновский[1792].

В октябре того же года, согласно реформе военного министра П. С. Ванновского, драгуны получили новый упрощенный мундир: запашные «беспуговичные» полукафтаны («армяки»), цветные кушаки, широкие серо-синие шаровары, мягкие низкие сапоги, невысокую «крестьянскую» барашковую шапку и темно-зеленую фуражку. Сабли заменили шашками[1793], кавалерийские пики (драгунские, уланские и казачьи) практически упразднили, оставив их лишь для первых шеренг казачьих полков[1794]. Драгуны, которых в русской армии называли «ездящей пехотой», получили «слишком пехотный», мешковатый мундир. Различия во внешнем виде армейского кавалериста и пехотинца стали минимальны и наблюдались лишь в длине мундира и в форме головного убора.

Одновременно были отменены традиционные осенние и весенние парады, разводы; царские смотры стали устраиваться все реже[1795] (проводились лишь зимние парады на Дворцовой площади[1796]). Основное внимание было сосредоточено не на блеске «военной мишуры» (по словам военачальника А. А. Брусилова[1797]), а на усилении военной мощи страны.

Однако в войсках александровский драгунский мундир, напоминавший русскую крестьянскую одежду, получил неофициально-неодобрительное название «мужицкого»; говорили, что реформа Ванновского «сравняла воина с трамвайным кондуктором»[1798]. Набирало популярность мнение, согласно которому реформы Сухотина и Ванновского обезличивали кавалерийские полки, обесценивали их историю, традиции, мундир. Пренебрежение исторически культивируемым в кавалерии внешним лоском, даже щегольством, получившим особое понятие «тонность»[1799], недвусмысленно высказанное на самом высоком уровне, негативно сказалось на воинском духе. Начался отток офицеров из армии. Так, в отставку подали все офицеры ведущего свое старшинство с 1668 г. Киевского гусарского полка, после его переименования в драгунский 27‐й[1800]. Распространенной формой протеста стали «похороны мундира»[1801]. По словам современников, в это время прошлое русской кавалерии было «туманно и неопределенно»[1802]; неопределенно стало и ее будущее, осложненное не только падением воинского духа, но и стремительностью технической модернизации армии.

Численность регулярной кавалерии после реформ была увеличена более чем в полтора раза; с 1883 г. полки были развернуты в 6-эскадронный состав (вместо прежнего 4-эскадронного)[1803], в том числе посредством набора «офицеров, которых привлекала только красивая форма обмундирования, но которые, в сущности, не любили и не знали лошади; офицеры эти садились в седло редко только по необходимости и притом крайне неохотно»[1804].

Одновременно, согласно современным требованиям, были усложнены требования к подготовке кавалериста. В этих условиях меры по восстановлению морального духа кавалерии и усовершенствованию ее подготовки приобрели особый вес, тем более значимый, что 1880‐е гг. были временем «крайнего упадка, можно сказать, даже маразма всей русской кавалерии… Старая школа императора Николая I крепко держалась в русской коннице, со всей ее рутиной, — сокрушался генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего Николая Николаевича младшего Ю. Н. Данилов. — Зимой ездили только в манеже — рысью или укороченным галопом, доводя скорость последнего едва ли не до скорости пехотного шага. Обращали внимание только на оттягивание каблука вниз и колена назад. Летом, хотя и оставляли манеж, но на открытом воздухе выбирали совершенно ровное поле, где занимались только плац-парадными учениями. Высшим искусством считалось умение провести учение „на пятачке“, а пределом лихости считалось движение карьером, однако на расстояние не свыше 100–150 шагов. Командиры эскадронов, покровительствуемые сверху, больше всего берегли тела лошадей. Шаг на походе и рысь при перестроении считались нормальными аллюрами, и, при малейшем усилии конной части лошади… задыхались. Личный состав кавалерии… не отсеивался; при отсутствии тренировки он… терял свои знания и ко времени получения высших должностей оказывался вполне непригодным, как для понимания современных требований, так и тем более для проведения их в жизнь»[1805]. С учетом вышесказанного, особое внимание в постреформенный период планировалось отдать именно офицерской подготовке.

Ведущая роль отдавалась ОКШ, или, как ее называли современники, «лошадиной академии»[1806]: она получила неофициальное значение русского аналога знаменитой Королевской кавалерийской школы в Сомюре (Франция). Акцент в работе здесь был сделан на военной езде, а затем и на военно-спортивной; на тех же началах развивался и «Русский Сомюр» — ОКШ[1807]. Обе школы — каждая в своем Отечестве — стали значимой частью национальной военной культуры и предметом национальной гордости[1808].

Как и в Сомюре, в ОКШ обучалась политическая и военная элита. В разные годы ее курс окончили великие князья Петр Николаевич и Дмитрий Константинович, Дмитрий Павлович, Николай Николаевич младший. Некоторое время школу посещал цесаревич Николай Александрович[1809]. Одним из первых, еще до официального сформирования школы, в ОКШ был зачислен будущий полководец и генерал от кавалерии А. А. Брусилов, талантливый кавалерист, чья роль в развитии русской кавалерии оценивается весьма высоко[1810]. В стенах ОКШ Брусилов провел более четверти века (1881–1906):

1) командирован в Санкт-Петербург в учебный кавалерийский эскадрон 07.10.1881 г.;

2) зачислен в штатное число офицеров переменного состава проектируемой ОКШ 17.10.1881 г.;

3) окончил с отличием курс наук отдела эскадронных и сотенных командиров ОКШ 12.08.1883 г.;

4) переведен в постоянный состав ОКШ 05.09.1883 г.;

5) назначен адъютантом ОКШ 12.11.1883 г.;

6) назначен исполняющим должность старшего учителя верховой езды и выездки лошадей 29.11.1889 г.; утвержден в должности 09.02.1890 г.;

7) назначен помощником начальника отдела верховой езды и выездки лошадей 21.08.1890 г.;

8) за болезнью начальника отдела езды временно заведовал им (дважды в октябре — декабре 1890) г.;

9) назначен штаб-офицером, заведующим обучающимися офицерами в отделе эскадронных командиров 12.08.1891 г.;

10) исполнял обязанности начальника отдела эскадронных и сотенных командиров в августе — сентябре 1891 г.;

11) принял отдел эскадронных и сотенных командиров 04.09.1891 г.;

12) за упразднением отдела эскадронных и сотенных командиров назначен начальником драгунского отдела 01.01.1893 г.;

13) исполнял обязанности начальника ОКШ на маневрах в июле — августе 1893 г.[1811];

14) исполнял обязанности начальника ОКШ в июне — августе и в октябре 1898 г.;

15) назначен помощником начальника ОКШ 10.11.1898 г.;

16) исполнял обязанности начальника ОКШ в августе — октябре 1899 г.;

17) назначен начальником ОКШ 10.02.1902 г.[1812];

18) сдал ОКШ 29.04.1906 г.[1813]

Пик карьеры Брусилова в ОКШ пришелся на начало XX в., но к нововведениям в ее устройстве он приступил сразу по назначении в 1891 г. начальником офицерского отдела школы. Именно тогда, по словам самого Брусилова, его «жизнь наполнилась весьма интересовавшими [его] опытами кавалерийского дела»[1814]. Одним из его значимых достижений было введение в учебную программу парфорсных охот[1815], которые заменили для русского дворянства почти забытую к тому времени конную псовую охоту.

Обобщив известный опыт, Брусилов смог создать уникальную систему обучения кавалерийскому искусству, где основное внимание отдавалось актуальной в новых условиях ведения войны полевой езде[1816]. В эпоху, когда «жирные тела [лошадей] становились главной заботой кавалерийских начальников, следствием [чего] явились черепашьи аллюры на ровной местности»[1817], основным современным средством развития кавалериста считал он спорт, и сам, с самых первых лет пребывания в ОКШ, получил известность как выдающийся ездок[1818].

С началом александровских реформ конный спорт получал все большее признание — не только как средство усовершенствования кавалерийской подготовки, но и как обстоятельство, способствующее популяризации русской культуры. «Есть… фактор, с котором предстоит считаться как России, так и Европе. Это все усиливающаяся идея панславизма. Она… естественно вытекает из самого духа нашего времени, лозунгом которого с 1859 года сделалось объединение племен. Эта идея требует осуществления в жизни, и она вовлечет своих многочисленных сторонников в ужасную войну, если не найдено будет мирного средства для проведения Ея в жизнь. Таким средством явилось бы то чувство внутреннего удовлетворения, которое ощутили бы славянские народности, увидев С-Петербург столицею мирового общения в всемирной выставке <…> Только [Россия], составляя… посредствующее звено между востоком и западом, может соединить под эгидой славянской идеи производительность Европы и Азии <…> Очень вероятно, что через небольшое число лет [имена] Красного села, Царского села или С-Петербург будут столь же употребительными в мире конского спорта, как Аскот, Нью Маркет, или Шантильи», — писал некий парижанин Гримм на Высочайшее имя, представляя проект устройства в Петербурге Всемирной выставки и международного состязания рысаков, «имеющего целью поставить Россию в деле конского спорта в уровень с некоторыми государствами Европы»[1819].

Заметное участие в становлении военно-прикладного конного спорта приняла 13-я кавалерийская дивизия, где было учреждено офицерское скаковое общество. Особо выделялся 39‐й Нарвский армейский драгунский полк (бывший 13‐й гусарский Нарвский великого князя Константина Николаевича[1820]) и его первое в России военно-скаковое общество «Кавалерийский спорт», известное с 1888 г. Главная заслуга в развитии спортивного духа здесь принадлежала командующему полком в 1885–1894 гг. О. А. Стемпелю (Штемпелю). Приняв полк, он «привил в нем любовь и знание лошади. С его помощью появились отличные ездоки и была основана знаменитая Скаковая конюшня 39‐го драгунского Нарвского полка, за успехом которой следила вся наша кавалерия и все любители спорта», — вспоминал Э. И. Гримм, однофамилец автора проекта Всемирной выставки, сам прекрасный ездок и кавалерист[1821].

Лучшими ездоками 39‐го Нарвского полка были офицеры полка В. Н. Ростовцев, А. З. Чавчавадзе и В. Н. Ренне. Были три лучших «центавра» и у 13‐го драгунского Каргопольского полка: так называли трех братьев Екимовых — Федора, Василия и Михаила, «за исключительную любовь к лошади и езду»[1822].

В 1890‐х гг. великий князь Владимир Александрович, командующий войсками гвардии и Петербургского округа, основал престижные скачки на кубок гвардейской кавалерии, для участия в которых приобретались специальные лошади. Свои скачки, конкур и пробеги были и у гвардейской конной артиллерии[1823].

Конные пробеги, стоверстные и дальние, как и переходы, стали новым средством проверки предельных возможностей человека и лошади[1824]. Одним из первых, и одним из самых известных, стал одиночный конный переход от Благовещенска до Петербурга, совершенный в 1889–1890 гг. сотником 1‐го Конного полка Амурского казачьего войска Д. Н. Пешковым на азиатской лошади («монголке»), которые обыкновенно использовались забайкальскими и амурскими казаками. Переход занял 193 дня (1169 активных часов), за которые было пройдено 8283 версты. К эксперименту сотника подтолкнули известие о тридцатидневном конном пробеге «о двуконь» корнета 26‐го драгунского Бугского полка М. В. Асеева из Полтавской губернии в Париж на Всемирную выставку, а также желание доказать превосходные качества казачьей лошади и проверить собственные силы и возможности. Наградой ему стал орден Св. Анны 3‐й степени и зачисление в ОКШ, которую Пешков закончил по отделу эскадронных и сотенных начальников[1825].

Растет интерес к казачьей лошади — сухой, костистой, пропорционально широкой, с легкой головой, высоко поставленной шеей, полной грудью, широкой и крепкой спиной, правильно поставленными устойчивыми сухими ногами и хорошими движениями[1826].

Казачья конница, как известно, была названа ориентиром для дальнейшего развития русской кавалерии еще в царствование Александра II. Было увеличено число казачьих полков и казачьих офицеров. Принимается решение поднять уровень казачьего образования: помимо уже работающего казачьего отдела в ОКШ, с 1890 г. в Николаевском кавалерийском училище открывается казачья сотня на 120 юнкеров для приготовления их к офицерской службе в конных казачьих частях[1827].

Зимой 1891/92 г. силами ОКШ под руководством ее начальника (в 1886–1897 гг.) В. А. Сухомлинова и при участии А. А. Брусилова был совершен экспериментальный пробег от Петербурга до Новгорода; были задействованы арабская, англо-арабская, чистокровная, донская, кабардинские, рысистые, уральские и полукровные лошади. Задачи эксперимента были следующие:

1) выяснить степень выносливости лошадей различных пород, заводов и типов, в том числе с некоторыми часто встречающимися пороками;

2) определить нормальную и максимальную скорость движения и максимальную дальность переходов обыкновенной строевой лошади при условии сохранения конского состава для дальнейшей службы;

3) выявить влияние увеличения скорости движения на конский состав;

4) определить порядок восстановления сил конского состава после пробега;

5) провести сравнительный анализ физических возможностей кровных лошадей и лошадей простых пород[1828].

Результаты пробега на практике подтвердили уже известную точку зрения, согласно которой и кровные лошади, и лошади простых пород, имея свои достоинства и недостатки, при условии осмысленного учета этой специфики могут и должны использоваться в модернизированной кавалерии.

Все большую значимость приобретает верховое коннозаводство, в том числе производство строевой и особенно военно-спортивной лошади. Стоит учесть, что верховой «признавалась лошадь не по породной принадлежности, а по годности к… строевому седлу… далеко не достаточно оседлать лошадь, чтобы сделать ее верховой», — констатировал ипполог К. Г. Врангель[1829].

В целях поощрения коннозаводства вводятся специальные скаковые призы: приз государственного коннозаводства для трехлеток, приз для трехлеток чистокровной верховой породы, рожденных в России (Всероссийское дерби), частные призы (Долгоруковский, Мосоловский, им. И. И. Воронцова-Дашкова, Весенний и т. д.). С середины 1880‐х гг. скачки проводились на 15 ипподромах[1830]. В итоге, пусть и крайне медленно, «русская кавалерия постепенно вооружалась дальнобойным и скорострельным конем»[1831]. Это дало возможность при обновлении кавалерийских уставов в 1893 г. включить в них главу о полевой езде и понятие полевого галопа[1832], что знаменовало завершение очередного серьезного этапа модернизации.

Итоги развития русской кавалерии в царствование Александра III и планы по ее дальнейшему усовершенствованию излагались в «Записке о кавалерии» генерал-майора, генерала от кавалерии А. А. Бильдерлинга (начальника НКУ в 1878–1890 гг., автора «Пособия для военных разведчиков», «Вооруженные силы Германии», «Иппологического атласа»)[1833]. Согласно этому документу, «современная армия в бою и при маневрировании требует обширного пространства, вследствие чего нынешняя кавалерия должна обладать особой силой и быстротой. Сила и скорость лошадей напрямую зависят от качества самой лошади, поэтому… необходимо улучшить конский состав кавалерии»[1834]. Особое внимание предполагалось обратить на развитие военно-спортивной сферы, в том числе конного спорта и спортивного коннозаводства, которые в это время почти полностью принадлежали пространству военной культуры. «Всякий иппический спорт, скачки с препятствиями, охота и другие военные упражнения в поле — одни способны развить во всаднике и в лошади необходимые для кавалерийской службы навыки и качества. На аванпостах, в разъезде, на разведке и перед фронтом эскадрона для атаки нужны лихие наездники», — заключал Бильдерлинг[1835].

Одним из главных результатов развития русской кавалерии в царствование Александра III можно считать ее модернизацию до того уровня, который дал всеобщую уверенность в том, что «преимущества кавалерии не являются исторически исчерпанными и могут быть с большим успехом востребованы в грядущих военных кампаниях»[1836]. Интерес к национальной культуре, характерный для этого периода русской истории, послужил к тому, что составной частью модернизации кавалерии стала ее жесткая русификация. Идиллическая, лубочная русская конница перестала существовать.

Известное равнодушие к военной культуре Александра III[1837] в какой-то мере компенсировалось увлечениями и личными склонностями его августейшей супруги Марии Федоровны. Основные ритуалы имперского милитаристского сценария стали в том числе и женской сферой деятельности[1838]. Одним из таких ритуалов было Высочайшее полковое шефство, тесно связывающее Романовых и вооруженные силы империи[1839].

Звание шефа полка при дворе воспринималось как почетная должность, накладывающая определенные обязанности и в духовной, и в материальной сфере. Отношение августейшего шефа к своим подопечным, основанное на блестящем знании истории полка[1840], как правило, не было формальным, о чем свидетельствуют обширная делопроизводственная документация[1841], переписка[1842], подкрепленные сведениями полковых «летописей». Еще одним свидетельством являются мемориальные вещи[1843].

Свидетельством теплых отношений шефа и подопечных были не только официальные дары, но и трогательные женские безделушки, которые преподносились Романовым наряду с «серьезными» подносными вещами. Так, шеф кавалергардов императрица Мария Федоровна хранила в Туалетной комнате Гатчинского дворца парфюмерный флакон в виде каски кавалергарда[1844]. Кроме того, среди ее украшений была брошь в виде миниатюрного кавалерийского палаша. Она была поднесена ее величеству вместе с букетом в ознаменование особых отношений между императрицей и подшефным полком на полковом празднике 6 сентября 1882 г.[1845] Это был первый полковой праздник после назначения Марии Федоровны шефом полка[1846]. Развернутое описание этого значимого для обеих сторон события было размещено в петербургской газете «Голос» от 8 сентября 1882 г.[1847]

С 1826 г. (с того самого года, когда кавалергардам был присвоен данный образец палаша) полковым маршем была избрана мелодия из оперы Ф. А. Буальдье «Белая дама». Однако на гвардейском сленге название произведения означало еще и холодное оружие, с которым гвардия, в соответствии с негласным этикетом, не расставалась никогда и даже венчалась, вопреки церковным правилам, не снимая оружия[1848]. Известно, что Мария Федоровна высоко оценила подарок и надевала брошь при посещениях кавалергардии. Именно она украшала наряд августейшего шефа 30 января 1884 г. при осмотре казарм, манежа, лошадей и конюшен полка[1849]. Традиция полковых подношений, вопреки «не раз повторенным приказам по военному времени о воспрещении всяких подписок и складчин между офицерами»[1850], заняла важное место в полковой жизни, способствуя выстраиванию теплых отношений между августейшим шефом и подопечными полками.

Еще одним из таких предметов является простой на вид красный веер[1851]: единственным украшением лицевой стороны гладкого атласного экрана-плие является надпись «Карусель Кавалергардского Ея Величества полка 1886»[1852]. Более внимательный взгляд увидит правую лицевую пластину, украшенную серебряной императорской короной, левую пластину с эмалевым полковым знаком в виде Мальтийского креста, полудужку (кольцо для кисти) в виде шпоры — «лучшего украшения кавалериста»[1853], и саму кисть в виде офицерского темляка, собранную на конце и повязанную по-кавалерийски. Веер принадлежал Марии Федоровне; он происходит из Аничкова дворца, который служил ее основным петербургским местопребыванием.

Художественное решение веера более чем символично. Экран выполнен из атласной алой ткани — прикладного цвета Кавалергардского Ее Величества полка и цвета супервеста, который полагался офицерам полка в особо торжественных случаях. Надпись и серебряная отделка веера повторяли цвет полкового приборного металла[1854]. Известно, что веер был поднесен императрице как шефу кавалергардии по случаю ежегодной карусели, устроенной в день полкового праздника в 1886 г.

Сохранилось описание аналогичной кавалергардской карусели, проходившей спустя год, 11 (23) марта 1887 г. «Каждый год в манеже, где офицеры упражняются зимой, они устраивают карусель, в которой занято двенадцать или четырнадцать дам и джентльменов, — рассказывала очевидица, супруга посланника США в России А. Лотроп — Манеж был изящно декорирован шлемами, кирасами, флагами, растениями и т. д., но самым прекрасным был ковер. По краям огромного открытого пространства — земляной бордюр шириной, пожалуй, десять футов; все остальное было покрыто чем-то, производившим впечатление индийского ковра с широкой каймой. Один угол казался загнутым, и, хотя я знала, из чего был сделан ковер, я с трудом осознавала, что он не настоящий. Говорят, он был сделан из цветных опилок, но они должны были быть смешаны с чем-то скрепляющим вместе, в противном случае композиция не сохранила бы свои четкие контуры. Земля в центре была коричневато-желтой, но фигуры были разноцветными, как и бордюры. Конечно, он был сразу же испорчен копытами»[1855]. Существует фотоснимок этого прекрасного ковра «из цветных опилок для офицерской карусели с дамами», сделанный офицером Кавалергардского Ее Величества полка М. А. Серебряковым; он был помещен в юбилейной «Истории кавалергардов» С. А. Панчулидзева[1856].

«Присутствовало, я полагаю, две-три сотни приглашенных, — продолжала А. Лотроп, — императрица и императорская семья занимали балкон в конце здания. Когда все собрались, и прибыла императорская семья, двери в противоположном конце манежа, ведущие к конюшням, открылись и выехали два трубача на белых конях. Вообще полковые лошади гнедые и очень красивые. Затем появились четыре офицера в великолепной алой с серебром форме в медных касках с огромными орлами наверху. Затем выехали всадники — дамы, конечно, в костюмах для верховой езды и шелковых шляпах, офицеры в белой с серебром форме на алых чепраках. Они проехали полпути, когда протрубили трубы. По приближении к императорской семье половина всадников направилась в одну сторону, другая — в другую; дамы кланялись императрице, офицеры обнажали в салюте свои шпаги. Вслед за тем оркестр заиграл полонез, который был исполнен всадниками; затем трубачи и четыре офицера удалились. Передвижения выполнялись под очень красивую музыку. Танцевали кадрили и разные другие танцы, которые были весьма грациозны и прелестны. Выступления продолжались почти два часа»[1857].

Императрица с удовольствием посещала популярные в высшем свете карусели ее подшефного полка. «20 марта [1914 г.]. В 9 часов вечера я и Мария отправились на caroussel, устроенную кавалергардами. Все также прошло прекрасно и невероятно весело», — записала Мария Федоровна в своем дневнике[1858]. Это была последняя карусель, устроенная кавалергардами для своего августейшего шефа[1859].

Исторически кавалергардия представляла собой самую приближенную к императрице воинскую часть, более принадлежащую к двору, нежели к военному ведомству. Эта особенность была обусловлена в равной степени обстоятельствами ее создания и ее задачами. Главной службой при учреждении кавалергардии была названа почетная охрана особы императрицы, а звание капитана корпуса (кавалергардия стала полком только в правление Павла I) принял сам Петр I[1860].

Позднее обязанности почетного шефства для кавалергардии исполняли Екатерина I, Петр II, Анна Иоанновна (в чине капитана), Елизавета Петровна (в чине капитана Лейб-компании, куда кавалергардия вошла составной частью), Александра Федоровна, супруга Николая I, Александр II, Мария Федоровна (в чине шефа) и ее августейший супруг Александр III (в чине второго шефа)[1861]. Высочайшее шефство было наградой кавалергардии и обозначением ее особого положения.

Мария Федоровна стала последним из августейших шефов кавалергардов. Текст Высочайшего приказа гласил: «Его императорское величество изволит оставаться шефом во всех тех полках гвардии и армии и военно-учебных заведений, в коих числился первым Шефом в Бозе почивший государь император Александр Николаевич, кроме Кавалергардского полка, Шефом которого назначается Ее Императорское Величество Государыня Императрица»[1862]. Приказ был получен 2 марта 1881 г., на другой день после вступления Александра III на престол.

Своему новому шефу кавалергарды во главе с полковником Н. Н. Шиповым[1863] представлялись 23 марта в Аничковском дворце в присутствии великого князя Владимира Александровича, главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. По свидетельству очевидцев, «Ее величество выразила… полное удовольствие быть шефом кавалергардов»[1864].

Здесь же, в Аничковом дворце, почти два года спустя, 18 февраля 1884 г., Мария Федоровна лично награждала офицеров кавалергардии, охранявших ступени трона при коронации их величеств. В коронации 15 мая 1883 г. участвовали четыре взвода, первый из которых открывал шествие в Успенский собор, второй сопровождал императорские регалии, и еще два замыкали шествие. Командующий кавалергардами Н. Н. Шипов находился в алтаре у престола, два старших кавалергардских офицера стояли на пятой ступени трона, и два младших охраняли его седьмую ступень в самые торжественные минуты церемонии, когда монархи «вместе с возложением на главу свою венца царского возлагают на себя бремя государственного правления»[1865].

В Большом Кремлевском дворце кавалергарды разместились так: два взвода в главном парадном зале — Андреевском, и по одному взводу в Екатерининском зале и в Святых сенях Грановитой палаты. На следующий день кавалергарды служили при парадном обеде в Грановитой палате[1866].

С тех пор Мария Федоровна принимала живое участие в полковой жизни кавалергардов. По случаю столетия полка она впервые появилась в мундирном платье по кавалергардской форме[1867]. Это произошло на церковном параде 11 января 1899 г. в Михайловском манеже. «Невиданное зрелище представлял… манеж… Блестящее обмундирование и снаряжение кавалергардов в конном строю, роскошь мундиров придворных и членов дипломатического корпуса, нарядные туалеты дам, все это представляло редкую по красоте картину… Подъезжая к фронту полка, Государыня откинула боа, скрывавший воротник и галун на мундире, и полк увидел в первый раз своего Шефа в кавалергардском колете, — вспоминали очевидцы — участники парада. — Мы имели счастье впервые видеть нашего Августейшего Шефа в форме нашего полка. Восторженно забились сердца кавалергардов при виде такого высокого знака внимания, оказанного кавалергардскому мундиру»[1868].

С 31 мая 1880 г. Мария Федоровна также исполняла обязанности почетного Шефа «синих» гатчинских кирасир[1869]. Участие императрицы в судьбе полка продолжалось вплоть до ее кончины в 1928 г., в том числе и после 1917 г., после перемещения полка за пределы России[1870]. По словам современников, августейшее шефство «составляло для полка эпоху»[1871] и оценивалось «драгоценнее всех милостей»[1872].

Мария Федоровна была шефом еще нескольких подразделений РИА: Гвардейского экипажа, 11‐го уланского Чугуевского Ее Имени полка, 2‐го Лейб-Драгунского Псковского Ее Имени полка, 15‐го драгунского Переяславского Императора Александра III полка и 11‐го Восточно-Сибирского Стрелкового Ее Имени полка[1873]. Участие в военных парадах и смотрах подшефных полков доставляло императрице истинное удовольствие: «25 марта [1914 г.]. Сегодня отправилась на Гвардейский конный парад, на котором я так давно не была. Погода прекрасная», — писала она в своем дневнике[1874]. «Апофеозом смотра была бешеная атака в сомкнутом строю, производимая прямо на шатер императрицы под громовое „ура“, — вспоминал кирасир В. С. Трубецкой. — Зрелище, захватывающее своим стремительным порывом. В десяти шагах от шатра центр атакующей линии с полного хода круто останавливался, вызывая самые восторженные похвалы императрицы, которая, еще раз всех поблагодарив, отпускала полк»[1875].

Зрелище конного смотра было волнующим для всех его участников — Мария Федоровна, согласно общему мнению, была прекрасной всадницей; ее близкие неизменно отмечали, что она обожала лошадей. «Императрицу Марию Федоровну я знал еще, когда она была супругою моего командира гвардейского корпуса, наследника цесаревича Александра Александровича, — вспоминал начальник ОКШ генерал от кавалерии В. А. Сухомлинов, — императрица же была прекрасной наездницей и к верховой езде относилась с любовью. Во время лагерного сбора под Красным селом, когда я был начальником офицерской кавалерийской школы, мне часто приходилось встречать Марию Федоровну на прекрасной кровной лошади с одним только рейткнехтом (нижним чином, солдатом, ухаживающим за офицерскими лошадями. — Б. Ш.), в окрестностях Дудергофа, Тайц и других пунктах, в значительном расстоянии от дворца»[1876].

По словам С. Д. Шереметева, она «наслаждалась верхом, скакала через рвы и канавы, брала препятствия, с трудом за нею угонялись»[1877]. Это подтверждала и свита: рассказывали, что «во время кавалерийского учения на Военном поле Цесаревна, желая переехать через поле к Государю Императору, очутилась уже на половине пространства, когда скомандовали „марш, марш в атаку“. Вся кавалерия массою поскакала по направлению к Цесаревне. Для того чтобы не быть раздавленною и в то же время успеть подъехать к Государю, Ее Высочество сильными ударами хлыстом заставила лошадь скакать наискось поля, но быстрее кавалерии и под конец ловким движением повернула лошадь и как вкопанная встала возле Его Величества. Очевидцы говорили мне, что они с трудом удержались от восторженного „ура“»[1878].

В искусстве верховой езды Мария Федоровна намного превосходила всю прочую женскую часть последних Романовых, среди которых было немало прекрасных всадниц: у каждого из детей Александра III, не только мальчиков, но и девочек, был свой инструктор верховой езды — гвардейский офицер[1879]. Хорошей всадницей была великая княгиня Мария Павловна — младшая: известно, что она была единственной дамой, осмелившейся сопровождать шведского короля Густава V на лосиной охоте[1880]. Неплохой всадницей[1881] была и великая княгиня Мария Павловна — старшая, шеф нескольких полков, в том числе иностранных[1882]. Как и многие другие Романовы, она предпочитала верховую езду прочим развлечениям. «19 марта [1914 г.], среда. В 10 с четвертью отправилась в Царское [село] на манеж, где должен был состояться парад гвардейских драгунов, чьим шефом является теперь М[ария] П[авловна]. На ней была военная униформа, и вся она прямо-таки сияла от удовольствия, что играет первую скрипку», — отмечала Мария Федоровна в дневнике[1883]. «Помню, как она скакала галопом с кавалеристами, а мы изо всех сил старались не отставать на наших маленьких пони», — вспоминал великий князь Кирилл Владимирович[1884].

Довольно уверенно ездили верхом и дочери Николая II, которые, как и прочие августейшие шефы[1885], могли продемонстрировать свои умения на полковых смотрах. Великая княжна Ольга Николаевна была шефом 3‐го гусарского Елисаветградского полка. Она носила это почетное звание с 11 июля 1909 г., когда император «в виде особой милости, высоко оценив самоотверженную службу… в 1905–1906 годах (участие в Русско-японской войне и охрана правопорядка в Прибалтийском крае. — Б. Ш.), назначил свою старшую дочь Ольгу (14-летнюю. — Б. Ш.) Шефом Полка… Шефу были поднесены депутацией полное обмундирование и снаряжение полка, песня Елисаветградцев, вложенная в папку, и букет белых роз»[1886].

В 1911 г. по случаю совершеннолетия шефа полку были вновь присвоены их знаменитые белые ментики, которых он был лишен в 1855 г. (были оставлены лишь для командования)[1887]; более 20 000 р. на изготовление ментиков были выданы из личных средств Ольги Николаевны[1888].

Наиболее полно достижения старших дочерей Николая II как полковых шефов были продемонстрированы на смотре 5 августа 1913 г.[1889] В этот памятный день Елисаветградский полк вместе с 8‐м Уланским Вознесенским великой княжны Татьяны Николаевны полком участвовал в конном параде в Новом Петергофе: «В конном строю, в зимней парадной форме, построились… на заднем плацу полки… Красивую картину представляла собой эта Сводная бригада: желтые лацканы и флюгера с желтыми полосами Вознесенцев хорошо гармонировали с темно-синим оттенком уланок; еще красивее была линия Елисаветградских гусар в голубых доломанах и краповых чакчирах, с белыми ментиками и красивыми гусарскими шапками с белым шлыком… Сперва появилась верхом на коне, в уланской форме и в сопровождении Великого князя Николая Николаевича, Великая княжна Татьяна Николаевна. Она поздоровалась со своим полком, проехала вдоль фронта и стала на правом фланге. Затем, также в сопровождении Великого князя Николая Николаевича, появилась в нашей полковой форме и в краповой амазонке Великая княжна Ольга Николаевна. Она также поздоровалась с полком, проехала вдоль фронта и стала на правом фланге»[1890]. По воспоминаниям Николая II, «Вознесенские уланы и Елисаветградские гусары представились щеголевато и прекрасно в зимней парадной форме. Оба шефа молодцами прошли во главе своих полков и отлично сделали заезд. Завтракали с офицерами и дамами во дворце и затем снимались группой»[1891]. Император назвал этот день особо памятным.

Однако первой кавалеристкой среди почетных шефов-женщин дома Романовых называли именно Марию Федоровну[1892]. В искусстве верховой езды она превосходила и своего августейшего супруга, не вполне одобрявшего это ее увлечение[1893].

Интересно, что Мария Федоровна, не довольствуясь собственными конюшнями[1894], обращалась и к офицерским лошадям. Секретарь Ф. А. Оом описал один такой случай. Она «была замечательно смелая и вообще отличная наездница. Однажды при осмотре… конюшни Цесаревича ей понравилась особенно киргизская лошадь… Но на ней мог ездить один только берейтор, — рассказывал он, — [Мария Федоровна] хотела непременно попробовать лошадь и, несмотря на уверения, что этакая проба опасна, ее высочество приказала ее оседлать и села на нее. И что же? Лошадь повиновалась и под легкою и умелою ручкою ее выделывала все требуемые аллюры»[1895].

Случай был далеко не единичным, что можно проиллюстрировать верховым фотопортретом Марии Федоровны, сделанным в 1890‐х гг. в польском городе Спала[1896]. В 4-томной «Истории кавалергардов» военного историка, ротмистра кавалергардии в отставке С. А. Панчулидзева снимок получил название «Государыня Императрица Мария Федоровна на „Волтижере“ скаковой конюшни кавалергардских офицеров»[1897]. Стоит добавить, что труд был написан к столетию полка, а императрица в качестве шефа принимала живое участие в его обсуждении в полковой юбилейной комиссии и в последующем его издании[1898].

Очевидно, что одной из характерных черт милитаристского сценария в Российской империи рубежа XIX–XX вв. можно назвать его стремительную феминизацию. Образ, объединяющий монархию с миром, получил новое — гендерное — выражение.

Время правления царя-миротворца было для России не только эпохой национального культурного подъема. Для определенных кругов планомерная и последовательная русификация имела нерадостные последствия. От Николая II, его преемника, ожидали если не начала новой эры[1899], то, во всяком случае, перемен к лучшему. Безотлагательного вмешательства требовала армия, прежде всего, кавалерия: одним из главных результатов развития русской кавалерии в царствование Александра III можно считать относительно успешную модернизацию, но ее воинский дух, поколебленный реформами Сухотина и Ванновского, оставлял желать лучшего[1900].

В 1895 г., в самом начале нового царствования, была восстановлена должность генерал-инспектора кавалерии; на это место был назначен «кавалерист Божьей милостью»[1901] великий князь Николай Николаевич младший, любимый в армии. Тогда же была восстановлена традиция проведения пышных парадов и смотров, прежде всего так называемого Майского парада, отмененного Александром III, — грандиозного зрелища, завершающего зимний сезон Петербургского гарнизона. В том же году приступили к обсуждению грядущего празднования столетнего юбилея Кавалергардского полка (его с размахом отметили в 1899 г.); Конная гвардия позирует для масштабных батальных полотен в Императорской Академии художеств[1902].

Характерной приметой парадных мероприятий этого времени стало тяготение к большим формам. Одним из самых масштабных в истории русского парада и зримым воплощением мощи русской армии стал грандиозный парад, проведенный 5 сентября 1902 г. в рамках Больших Курских маневров: его участниками стали более 90 000 военнослужащих Московского, Киевского, Одесского и Виленского военных округов[1903]. В качестве аналогов могут быть названы лишь два события первой половины XIX в.: парад при Вертю в августе 1815 г., когда победоносная русская армия в 150 000 человек презентовала себя союзным монархам и европейским военачальникам, и стотысячный парад, сопровождавший открытие Александровской колонны в августе 1834 г.

На рубеже XIX–XX вв. гигантомания русского парада вновь обозначила совершенство подготовки армии. Масштабными военными парадами отметили 200-летие Санкт-Петербурга в 1903 г., в 1909 г. — 200-летие Полтавской битвы[1904]. Высочайшим приказом было изменено старшинство Лейб-гвардии Конного полка с 7 марта 1721 г. на 16 июня 1706 г., с тем, чтобы помпезно отметить и это двухсотлетие[1905].

Майские дни 1910 г. были наполнены парадами и конными празднествами по случаю 100-летнего юбилея Офицерской кавалерийской школы (далее — ОКШ)[1906]. С размахом отпраздновали великое событие русской военной истории — 100-летие Отечественной войны 1812 г. Войска и воспитанники военно-учебных заведений 26 августа 1912 г. прошли церемониальным маршем перед Александровской колонной; в тот же день состоялся парад на Бородинском поле, в Высочайшем присутствии и в присутствии ветеранов, очевидцев и современников Отечественной войны 1812 г.[1907] Менее года спустя, в феврале 1913 г., военными парадами отметили 300-летие царствование дома Романовых[1908].

Приготовления «людей и коней к параду, [чтобы] вывести их чистыми игрушечками на смотр»[1909] вновь обрели смысл, утраченный в царствование Александра III, который отменил традиционные парады и смотры. По свидетельству современников, перед особо значимыми торжествами, как в старину, «румянили щеки солдатам, пользуясь для этого соком красной свеклы… фабрили краской усы, дабы придать всем людям одинаковый вид красавцев. Делалось все это без шуток, серьезно и даже благоговейно»[1910]. Помпезные военизированные зрелища вновь стали значимой частью имперской культуры, обозначая и память о былых подвигах русской армии, и жажду новых триумфов.

Полки буквально требовали замены навязанного реформой 1882 г. «мужицкого» мундира, который, в силу известных взглядов царя-миротворца, не был и не мог быть овеян военной славой. Все большую популярность приобретала идея возрождения мундира исторического, поскольку в массовом сознании «с кепи связывались славные воспоминания Шипки и Шейнова, а с лацканами и ментиками… предания Фридланда и Бородина»[1911]. Эти годы видятся «праздничной эпохой русской жизни… когда непоколебима была вера в славу русского оружия»[1912].

Долгожданные реформы мундира прошли в 1907–1909 гг.; по их итогам полкам были возвращены традиционные мундирные формы, дополненные множественными отсылками к давно ушедшим временам. Так, в преддверии столетнего юбилея Отечественной войны 1812 г. полкам был возвращен кивер как вещественное олицетворение побед русской армии. Часть полков получили кивера с султанами, отчасти схожими с киверами образца 1812 г.; особые высокие кивера с султанами и кутасами, весьма схожие с историческими, получил Генштаб, генералитет, гвардейская конная артиллерия и гвардейские драгуны.

В армейской кавалерии были восстановлены гусарские и уланские полки с их историческими наименованиями и эффектной парадной формой, включая уланки и ментики. Весьма нарядная парадная форма была пожалована национальным конным формированиям (Крымскому и Дагестанскому полкам, Осетинскому и Туркменскому дивизионам). В новую форму переоделись кавалерийские училища. Сапоги — важнейшая деталь кавалерийской экипировки — теперь делаются по новой, эффектной моде, с гладкими жесткими голенищами (гвардейские образца 1908 г.) Эфесы всех родов офицерского холодного оружия украшаются вензелем царя[1913]. Возвращается утраченный в александровское время кавалерийский шик, поддержанный модой на ношение мужских корсетов[1914] (модой, казалось бы, ушедшей в середине XIX столетия и вновь воскреснувшей).

В итоге, по воспоминаниям современников, триумфальные шествия «красивых, как боги» кавалеристов[1915] воскрешали в памяти «давно отжившие времена эпохи Александра I и Николая I»[1916], когда «на краю поля, со стороны инженерного замка, появлялась блиставшая на солнце подвижная золотая конная масса… кавалерийские полки выстраивались в резервные колонны, занимая всю длину Марсова поля, противоположную Летнему саду… шашка [генерал-инспектора кавалерии Николая Николаевича младшего] опускалась, и по этому знаку земля начинала дрожать под копытами пятитысячной конной массы, мчавшейся к Летнему саду. Эта лавина останавливалась в десяти шагах от царя. Так оканчивался этот красивый спектакль»[1917].

Новым эстетическим идеалом эпохи стал идеализированный образ военного, высказанный двадцатилетним офицером Лейб-гвардии Кирасирского Ее Величества полка В. С. Трубецким: «прекрасно быть человеком красиво одетым, человеком чести, человеком, всегда носящим оружие — военным человеком — защитником родины»[1918].

Однако эта идеализация происходила на почве негативных настроений, естественным образом связанных с декадентскими переживаниями «Fin de Siècle» и «перелома веков»[1919]. Они представляли собой глубокое и неразрешимое противоречие с Belle Époque, сосуществуя параллельно. В России это противостояние протекало особенно тяжело. Из-за социополитического отставания страны Fin de Siècle имел временной сдвиг: он начался позже, чем в Европе, и продолжался дольше; появившееся из‐за этого ощущение запоздалости связывалось с декадентскими настроениями[1920], активизированными поражением в Русско-японской войне.

То и дело высказывались замечания, согласно которым кавалерия как самостоятельная ударная сила исчерпала свои возможности: с началом нового века, в условиях стремительно растущей машинизации армии, ее роль является не более чем вспомогательной, и, следовательно, затраты на этот дорогостоящий род войск не оправданы. Для того чтобы кавалерия могла удовлетворять условиям современного боя, от нее в очередной раз ожидают[1921] увеличения подвижности, так как она все еще представляет собой «единственное маневренное средство оперативного уровня… обеспечивает высокий темп наступления армий и фронтов в целом <…> и для возможности своей работы должна владеть большим пространством»[1922]. Кавалерия[1923], тоскующая по ушедшему «невозвратимо-счастливому» (по Гесиоду) «Золотому веку», втягивается в очередной виток технологической гонки.

Классическая манежная подготовка в это время переживала серьезный кризис, не имея возможности предложить результаты, сколько-нибудь адекватные современным боевым требованиям. Начались поиски новой доктрины, желательно четкой и простой системы, годной для быстрой переподготовки огромной массы личного и конского состава: при воцарении Николая II в русской кавалерии числилось 50 номерных драгунских полков, Финский полк и 18 гвардейских полков. В дальнейшем ее численность лишь увеличивалась, несмотря на разговоры о боевой несостоятельности (на начало Первой мировой войны русская кавалерия включала 124 полка армейской кавалерии, к концу 1917 г. — до двух с половиной сотен полков, в том числе более 70 % казачьих)[1924].

Было предложено несколько концепций, различных по полноте раскрытия вопроса и по сумме усилий, требующихся для их реализации.

Официальное направление было представлено учением Дж. Филлиса. В 1898 г., по настоянию Николая Николаевича младшего и А. А. Брусилова, этот знаменитый наездник был приглашен в ОКШ, где и оставался в качестве старшего преподавателя до 1909 г. Основой своей системы Филлис называл длительную, систематическую и вдумчивую манежную работу, как базу, на которой впоследствии могла быть развита полевая работа. По сути, система представляла критическую переработку методов великого Боше (так называемых трех золотых ключей Боше) его учеником[1925]. Учениками Филлиса, в свою очередь, были А. А. Брусилов, Д. П. Багратион, К. Г. Маннергейм, С. М. Буденный, П. Н. Краснов и многие другие.

Нужно отметить, что Филлис также работал над выездкой лошадей; мэтр подготовил несколько десятков лошадей высшей школы и несколько сотен лошадей «обыкновенной выездки»[1926]; в том числе для генерал-инспектора кавалерии Николая Николаевича младшего. Итогом его многолетних трудов стало обеспечение русской военной элиты высокоэстетичным и универсальным чистокровным конским составом, прекрасно показавшим себя и в манеже, и на тяжелых полевых испытаниях[1927].

Опыт ОКШ также использовался Императорской Николаевской военной академией и жандармерией[1928].

Кроме того, был довольно хорошо известен опыт Кавалерийской школы в Сомюре (Франция): оттуда в Россию привозили не только превосходно выезженных лошадей, но и передовые методики их подготовки[1929]. Определенную популярность имела система подготовки авторства Н. И. Звегинцева, офицера Гусарского Его Величества Лейб-гвардии полка, одного из первых отечественных рекордсменов по прыжкам в высоту[1930].

Однако чаще всего спортивные успехи российских конников связывали с повальным увлечением «облегченной» системой Каприлли, молодого итальянского наездника, победителя международных соревнований в Турине в 1902 г., преподавателя конных школ Тор-ди-Квинто и Пинероло (до своей смерти в 1907 г.). В России учение Каприлли было воспринято весьма горячо, что впоследствии дало стране плеяду выдающихся конников — братьев А. П. и П. П. Родзянко, М. М. Плешкова, Д. Ф. Эксе и др.

Впервые мастерство российских конников на международном уровне было представлено на Играх II Олимпиады в Париже (1900) — в соревнованиях по преодолению препятствий и в показательных гонках упряжек, где участвовали офицер лейб-гвардии Конного полка В. Н. Орлов и некто Поляков, не вошедшие в число призеров[1931]; затем в 1902 г. — на соревнованиях по конкуру в Турине, откуда А. П. Родзянко, впоследствии названный лучшим из российских конников-спортсменов тех лет[1932], привез передовые методы школы Каприлли.

Стабильные победы так называемой «смены богов»[1933] начинаются в 1910‐х гг.: Г. А. Бертрена — в Лондоне (1910), М. М. Плешкова — в Вене (дважды, 1911), Д. Ф. Эксе (Лондон, 1911), К. Н. Авалова (Ливерпуль, 1912), А. Е. Панчулидзева (Вена, 1914), и, конечно же, феноменальная трехкратная победа команды русских офицеров-конкуристов в главном международном состязании по преодолению препятствий — на Золотой Кубок короля Эдуарда VII (1912, 1913 и 1914)[1934].

Распространению нового знания способствовало печатное слово: учение Филлиса, записанное им в 1890 г., в 1901 г. было переведено на русский язык и опубликовано[1935]. Система Каприлли была изложена в двух публикациях: в его статье (1901) и в брошюре П. П. Родзянко, написанной по возвращении с трехлетней стажировки в пинерольской школе (1911)[1936]. На страницах журнала «Вестник русской конницы» (издавался при ОКШ, 1906–1914) была развернута оживленная дискуссия, где обсуждались достоинства и недостатки той или иной школы.

Чаще других критике подвергалась итальянская школа: против поверхностной ускоренной подготовки русских каприллистов по системе, не проверенной долговременным опытом и, вдобавок, дошедшей в Россию «понаслышке через третьи руки»[1937] высказывались В. А. Химец, начальник ОКШ (1909–1914), один из лучших ездоков и знатоков лошади в русской армии[1938], С. П. Урусов и др. «В последние 2–3 года некоторые из наших молодых кавалеристов, желая усовершенствоваться в езде, побывали в Сомюрской и Пиннерольской школах и вынесли много полезных приемов управления лошадью. К сожалению, как это часто бывает у нас, русских, не имеющих достаточно терпения изучать предложенный вопрос всесторонне во всем его объеме <…> Подражатели [Каприлли] схватили… только верхушки, прибавили кое-что „от себя“, вышло „нечто“, громко названное „основой военной езды и выездки по итальянской системе“. Они говорят, что по этой системе… совершается чудо… Все существующие системы, как сложные, требующие большой физической работы, по их мнению, следует бросить как негодные, а перейти на итальянскую и тогда честь русской конницы будет спасена. Открытие это некоторым из пылкой молодежи вскружило голову», — замечал Д. П. Багратион, редактор «Вестника»[1939]. Однако в преддверии Первой мировой войны упрощенная система Каприлли, обещающая ее приверженцам быстрый результат, становится особенно популярной; кавалерия была буквально заражена «прыжкоманией».

Все предложенные системы, отличаясь в деталях, имели одну конечную цель — подготовку квалифицированного всадника и соответствующей ему по своим качествам лошади, смелой, со свободными движениями, развитым дыханием и мускулатурой, прошедшей серьезные испытания (парфорсные охоты, которые с 1897 г. вошли в обязательную программу подготовки в ОКШ, конкуры, скачки) и адаптированной к военному строю, не робеющей перед широкими аллюрами и пересеченной местностью. С назначением на пост начальника ОКШ А. А. Брусилова (1902), страстного и убежденного конника, совершенствование стало особенно убедительным; «изо дня в день вся русская кавалерия меняла свое лицо»[1940], так как «старым кавалеристам тех времен и не снилось, что можно было требовать от коня»[1941].

В числе первоочередного средства подготовки был избран конный спорт, который, как уже отмечалось, к рубежу XIX–XX столетий приобрел характер культа. При ОКШ открывается Общество конной и ружейной охоты и развития скакового дела в кавалерии (1900), чьей задачей стало руководство развитием конного спорта в русской армии. Появляются полковые общества конного спорта. В числе популярных военно-прикладных направлений конного спорта — прежде всего преодоление препятствий (т. е. конкур), барьерные либо гладкие скачки, рубка, конное фехтование, вольтижировка, реже выездка (манежная езда)[1942]. Не была забыта и рыцарская карусель[1943]. Набирают популярность дальние и стоверстные пробеги[1944].

В 1889 г. в Санкт-Петербургском Михайловском манеже были впервые проведены состязания по конкуру; с тех пор манеж занял позицию главного соревновательного центра русской армии[1945]. Скачки для офицеров Петербургского гарнизона проводились на Красносельском, Царскосельском (после Русско-японской войны все реже и реже) и Коломяжском ипподромах[1946], пробеги — на Гатчинском поле и в Тяглево[1947]. Прибытие участников стоверстного пробега по Выборгскому шоссе в Михайловский манеж было одним из кульминационных моментов спортивного сезона: ворота манежа внезапно раскрывались, и в них «влетал, весь в грязи и измученный, победитель, под бешеные овации публики»[1948].

С 1890‐х гг. конкуры проводились и в Москве[1949]; а затем и в других городах Российской империи. В 1913 г. на Всероссийской олимпиаде в Киеве впервые состоялось первенство России по конному спорту; состязания проводились по выездке, конкуру и троеборью.

Все чаще акцентируется необходимость немедленного доведения кавалерии до совершенства при строго практической направленности подготовки[1950], поскольку «искусство ради искусства» не может иметь места в предвоенное время[1951]. «Состязания, соответствуя духу требований кавалерийской службы, не должны иметь шаблонного характера, а охватывать широкую сферу спортивных действий, способствуя развитию военного искусства, — так определял этот вопрос Устав одного из полковых спортивных обществ. — Спорт может и должен быть поощряем лишь в том случае, если преследует в конечном результате боевые цели»[1952]. Суть вопроса была кратко сформулирована как «манеж — средство, поле — цель»[1953]. «Слабая машина человек! И какую великую пользу принес бы [на театре войны] спорт, правильно культивируемый», — восклицал участник Первой мировой войны кавалерист Л. В. Саянский[1954].

Материалы Общества конского спорта Лейб-гвардии конно-гренадерского полка дают представление о примерном распределении конных состязаний и призовых сумм для победителей — офицеров полка, победителей из нижних чинов, а также статистические данные о количестве участвующих в состязаниях офицеров. «Более половины офицерских лошадей полка принимало участие в состязаниях, причем ездоками были, за малым исключением, почти все состоящие на лицо г[оспода] офицеры», — заключалось в отчете о деятельности Общества[1955].

В оформлении такого подхода немалую роль сыграло убеждение, что «степень развития конного спорта в кавалерии есть верный показатель состояния техники кавалерийского дела и отечественного коннозаводства, этих двух слагаемых, на которых базируется специальная работа конницы»[1956]. Участие в конных состязаниях повышало престиж военного и его воинской части; скоро сложилась практика покупки специально подготовленных лошадей к определенным состязаниям[1957].

Соответственно требованиям новой эпохи развивалось и отечественное коннозаводство: к началу Первой мировой войны в строю уже были отечественные лошади, родившиеся «для того чтобы прыгать»[1958]. В итоге спортивная лошадь частично заменила собой лошадь строевую и лошадь парадную (на протяжении столетий неизменно рослую, круглотелую, даже тучную[1959]), что во многом способствовало модернизации конского состава армии и в итоге самой кавалерии. «Современной конницей может считаться лишь та, чей личный состав сидит на современных боевых конях. Последние же по своим свойствам должны стоять выше того конского состава, каким должна была удовлетворяться конница прошлого», — констатировал выпускник ОКШ, профессор Императорской Николаевской военной академии А. Ф. Матковский в своей «Коннице» (1913)[1960].

Определенную роль, согласно словам Брусилова «кавалерист — не берейтор, не узкий манежный специалист, а конный воин, составляющий единое целое с лошадью»[1961], сыграло новое понимание единства всадника и его лошади. Люди были готовы буквально «спать в подковах… лошадей. В кавалерии всадник без лошади — ничто, и конь без всадника — тоже ничто…»[1962]. Сочетание прекрасно подготовленного конского и личного состава (здесь нужно добавить, что именно кавалерия исторически комплектовалась отборными людьми) в сумме своей давали России, не преувеличивая, лучшую кавалерию как самостоятельный род войск не только в Европе, но и во всем мире[1963]. Казалось, что наступает расцвет русской кавалерии, по времени совпавший с расцветом русской Belle Époque.

Численность кавалерии, несмотря на все негативные высказывания о целесообразности этого шага, только увеличивается: благодаря «Большой программе по усилению армии», принятой в 1913 г., произошло увеличение вооруженных сил на 39 %, в том числе кавалерии на 8 %, что позволило выделить войсковую конницу, не нарушая кавалерийских дивизий[1964].

Максимально полно используется опыт, накопленный «природной конницей» России — казаками[1965]. Так, построение традиционной казачьей конной лавой было заимствовано регулярной кавалерией в качестве основного для конной атаки[1966]. В поисках путей развития казачья военная культура идеализируется едва ли не больше исторически сложившейся имперской[1967]. Появляются рассуждения, что модернизированная прилитием «первобытно-могучей»[1968] казачьей культуры русская кавалерия станет главной ударной силой: «неудержимые конные лавы будут сметать врага, преследовать и рубить бегущих, перехватывать тыловые коммуникации, сеять хаос и панику и, в конечном счете, решать исход боевых действий»[1969].

События середины — второй половины 1910‐х гг. разрушили эти надежды. Летом 1914 г. Россия вступила в Первую мировую войну с составом в 36 кавалерийских дивизий (24 дивизии с 12 конными орудиями каждая, 8 отдельных бригад и несколько отдельных частей, общим числом в 732 эскадрона/сотни, включая первоочередные казачьи части)[1970]. В ходе войны было произведено до 400 конных атак[1971], однако, не имея навыков действий в современном общевойсковом бою, согласно самым скептическим прогнозам, кавалерия все более утрачивала себя в качестве самостоятельной ударной силы.

Бой 10‐й русской кавалерийской дивизии легендарного военачальника, генерала от кавалерии, замечательного кавалериста и «первой шашки России»[1972] Ф. А. Келера и 4‐й австрийской кавалерийской дивизии Э. фон Зарембы под Ярославице в самом начале Первой мировой войны (8 августа 1914 г.) стал самым масштабным кавалерийским сражением этой войны и последним крупным кавалерийским сражением в мировой истории, всадники которого действовали исключительно холодным оружием (шашками и пиками)[1973]. «Тонкой и стройной линией… полки спускались в лощину <…> Первая шеренга австрийского строя на мгновенье замерла и как бы поднялась на воздух, нанизанная на русские пики, — вспоминал А. В. Сливинский, участник сражения и „боевой ученик“ Ф. А. Келера. — Раскатами барабанной дроби посыпались шашечные и сабельные удары, то глухие, то резкие, металлические в тех случаях, когда шашка встречала на своем пути железные каски. Серые защитные рубашки наших всадников просачивались между австрийскими голубыми ментиками. Видно было, что обе стороны начали расстраиваться и смешиваться в общую массу… всадник рубил всадника»[1974].

Бой у Ярославице стал последним отзвуком старой школы; «этот случай характерен, как показатель того, насколько крепко эти принципы въелись в плоть и кровь тогдашних конников. Но вернуться вспять больше не удалось; за исключением этого боя конница не видела больше кавалерийских дуэлей „большого стиля“, зато вынуждена была драться на широких фронтах, используя огонь и маневр и широко прибегая к пешим боям», — констатировал кавалерист В. И. Микулин в попытке увидеть будущее русского всадника в новом «технологическом» веке[1975].

Фетишизация исторического мундира и культ конного спорта, чрезмерно развитые в армии, привели не только к поднятию воинского духа и к повышению качества подготовки, но и к тому, что многие кавалеристы не интересовались повседневной строевой работой или не были способны к ней[1976]. По словам Ф. А. Келлера, «школа забыла, что она воспитывает не берейторов, а строевых офицеров и средство… превратила в цель»[1977].

Взращенная с таким тщанием, русская кавалерия не сыграла и четверти той роли, какую должна была. Обращенная более в свою историю, нежели в будущее, не имея возможности выполнить возложенные на нее задачи, она оказалась практически безоружной перед лицом современной войны. Начало Первой мировой войны, казалось, стало началом и ее конца.

В экстремальных условиях перелома веков, культур (Belle Époque и Fin de Siècle, мира и войны) и поиска национальной идеи наибольшую востребованность получают образы героев русской национальной истории, наделенных и универсальными, и национально-культурными особенностями; свое воплощение они получают в традиционном цикле «смерть — возрождение — бессмертие»[1978]. Так, молодому императору Александру III приводили в пример Александра Невского[1979]: как олицетворение национальной воинской славы, он защищал границы земли Русской, а после смерти стал ее небесным заступником.

Обращение к национальным истокам происходит на фоне отказа от возвеличивания петровской европеизированной культуры; основообразующим периодом для современной России стало считаться русское царство Московского периода[1980]. Идеологическое наследие Московской Руси было призвано придать Российской империи самобытную национальную окраску, а ее императору — подтверждение национальной состоятельности[1981].

Новый миф — о возвращении национальных традиций, о культурной преемственности между Московской Русью и Российской империей, о восстановлении империи после перенесенного кризиса[1982] — возвеличивал Российскую империю и ее императора; так Александр III был объявлен родоначальником нового периода русской истории[1983].

Коронация 1883 г. служит примером того, как реальные образы русской истории уступают место эпическому образу. В центр национального мифа здесь помещен всадник в русской шапке и сапогах, верхом на белом коне[1984]. Конь в имперском церемониале выступает как традиционный для русской культуры спутник героя в его апофеозе и как символ возрождения: «…процессия совершалась по церемониалу… Государь, конечно, был верхом», — отмечал в дневнике П. А. Валуев, государственный деятель, близкий двору[1985].

Особый смысл в церемониале отдавался «вседанию государя на конь», что подчеркивалось и в «больших», т. е. важнейших государственных церемониях, и во всех прочих его разновидностях (траурных, брачно-семейных, воинских, дипломатических и т. д.)[1986]. «Когда государь император изволит сесть на коня… тогда шествие начнется», — гласил придворный церемониал бракосочетания (въезда королевны Александры Георгиевны, невесты великого князя Павла Александровича, 1889)[1987]. «Государь император и государи великие князья изволят выйти из Дворца и в воротах оного сесть на коней; после чего его величество изволит принять начальство над… войсками», — сообщал другой церемониал (торжественного открытия памятника императору Николаю I, 1859)[1988]. Очевидно, действо открывало наиболее значимую часть церемониала.

Как и в старомосковской традиции, среди качеств государя особо отмечались величавость верховой посадки и умение подчинить коня своей воле, ассоциативно сравнивая эти навыки с умением властвовать.

Это традиция, складывавшаяся в правящем доме столетиями, при переломе культур приводила — не могла не привести — к курьезам. Показательна история одного смотра, рассказанная его очевидцем, главнокомандующим войсками Петроградского военного округа генералом П. А. Половцовым. «…В Петрограде после революции несколько раз заходил разговор об устройстве парада, но каждый раз вопрос откладывался… Решили мы произвести смотр… Прибыв на плац в Павловск, я сел на лошадь для своего объезда, и в это время старший из придворных конюшенных меня спросил, какую лошадь дать Военному министру [А. Ф. Керенскому]? Говорю, что самую спокойную. Конюшенный спрашивает: „Можно эту?“, показывая на какого-то белого зверя. Соглашаюсь и только потом вспоминаю, что это та лошадь, на которой Государь всегда ездил, когда был в гусарской форме.

Нужно заметить, что накануне по поводу верховой езды был с Керенским разговор. Он очень сильно упирался, уверяя, что… ему доктора запретили ездить верхом. Я ему доказал, что обходить конный строй пешком немыслимо (даже революция не может изменить смысла русской пословицы, по которой конный пешему не товарищ), и что его мысль — объехать фронт на автомобиле рискованна… Итак… подъехал автомобиль Керенского. Он взгромоздился на седло, и, взяв в руки мундштучный повод с одной стороны и трензельный с другой, поехал по фронту, в то время, как один конюх следовал пешком у головы лошади, по временам давая ей направление, а другой бежал сзади, вероятно, с целью подобрать Керенского, если он свалится. Рожи казаков запасной Сводно-Гвардейской сотни не оставили во мне никаких сомнений относительно впечатления, произведенного объездом»[1989].

История, приключившаяся с незадачливым представителем новой власти, в тот же вечер стала предметом живых обсуждений и кривотолков: среди прочего обсуждалось «благородное животное, стойко вынесшее оскорбление»[1990]. Пример, тем более показательный, что единение всадника и его лошади исторически отмечалось как имеющее особую ценность. Конь, «с которым связан службой, с которым обручился на всю жизнь, избрав его своим оружием»[1991], издавна был первым и главным символом русского всадника (наряду с другими атрибутами — шпорами, кавалерийскими сапогами и саблей/шашкой[1992]). Эта связь особенно наглядно выражалась в погребальной практике: во время печального парада любимую лошадь покойного вели рядом с похоронной колесницей; тут же несли шпоры, символизировавшие его воинскую славу. «Вот за гробом первым идет в черной попоне, ведомый двумя [сослуживцами] — его конь… которого избрал он, чтобы делить и радости, и горести, и славу, и печаль своей кавалерийской службы. Он идет впереди всех, впереди сестры, впереди невесты, родственников, впереди громадной, блестящей толпы провожающих офицеров — товарищей. Он — символ кавалерийской службы», — отмечалось в некрологе, посвященному одному из офицеров-конников[1993].

Стоит учесть и самостоятельное символическое значение белого коня: среди всего массива идей о связи всадника и лошади всадник верхом на белом коне выделялся особо. За тысячелетие русской истории этот символический образ прошел трансформацию от священного военачальника небесного воинства до государя-защитника Отечества и триумфатора, создателя огромной и могущественной империи; именно в нем оформились массовые ожидания от верховной власти. Торжественные выезды государя на белом коне стали олицетворением верховной власти. Именно белые лошади использовались в царских выездах при коронациях — этих символических формах публичной презентации власти — на протяжении всей русской истории; не был исключением и ее имперский период[1994]. «[Коронационное] шествие открывал кавалергардский эскадрон, за которым ехал верхом на белом коне царь в мундире преображенцев, первого и старейшего полка русской гвардии», — вспоминал очевидец последней коронации Романовых[1995].

Развитие трактовки тема получила в дни Первой мировой войны. На плакатах, героизирующих роль России в этом конфликте, Николай II изображался в виде аллегорической фигуры русского богатыря-всадника на белом коне, окруженного воинами, спешащими на бой; сюжет был назван «Священная война. Могучая Русь», а его главный герой — «царем-надежей»[1996].

Стоит отметить, что всадник на белом коне был еще и символом Георгия Победоносца, чей собирательный образ святого защитника сложился еще в ранний период русской истории. В фольклорной традиции он приобрел роль народного покровителя, фигурируя под именем Егория Храброго. В годы Первой мировой этот образ принимает великий князь Георгий Михайлович: рожденный на Кавказе, где еще сохранялся символизм этого имени, на театре войны он задействуется для награждения нижних чинов солдатскими «Егориями» — георгиевскими крестами[1997], замещая фигуру императора[1998].

Принцип замещающего подобия был использован не впервые: по мере развития и усложнения военного дела роль военного лидера все чаще передается от царя к его военачальникам. Так, в годы Кавказской (1817–1864) и Русско-турецкой (1877–1878) войн народные мечты о панславянском национальном лидере обрели свое воплощение в фольклорном образе героя на белом коне: прежде всего, Н. П. Слепцова и «белого генерала» М. Д. Скобелева, которых чаще прочих сравнивали с былинными богатырями[1999].

В годы Первой мировой войны фольклорная парадигма получила свое дальнейшее развитие в истории донского казака К. Ф. Крючкова. Начальствуя разъездом из четырех донцов, в бою 30 июля (12 августа) 1914 г. он уничтожил кавалерийский разъезд противника в составе 27 (по другим данным — 22) человек; сам Крючков получил 16 ран, его лошадь — 11. За свой подвиг казак получил первый в истории Первой мировой войны Георгиевский крест 4‐й степени[2000], а вместе ним и всенародное признание, встав вровень с другими чудо-богатырями русских былин в публицистике, лубке, открытках и плакатах, стихах и песнях.

Таким образом, последние годы Российской империи ознаменовались отказом от петровской культурной концепции; декларируется возвращение к национальным истокам, т. е. к культурным формам Московской Руси. Героизированный образ всадника в этих условиях развивается прежде всего в фольклорной парадигме, где встречаются европеизированная дворянская и русская народная культура. Образ царя-защитника развивается параллельно с образом безымянного народного героя.

Последние годы Российской империи, под влиянием «перелома» веков и культур, длительных войн и апокалипсиса надвигающейся революции, ознаменовались поиском национального символа. Таким символом стал конный герой-защитник Отечества: получивший устойчивые фольклорные коннотации в обозначенных экстремальных условиях, он объединил монархию и народ.

Одним из главных результатов развития конной истории России XIX — начала XX вв. стала прекрасная, современная техническая подготовка ее кавалерии. Основы, заложенные еще в петровскую эпоху, были развиты до невиданного ранее масштаба.

Но поиски идеального образа «настоящего» всадника, истинного кавалериста велись преимущественно в прошлом: «золотым веком» русской конницы попеременно называлось сначала европейское, затем «осьмнадцатый» век и, наконец, московское средневековье. Присвоение героики прошлого, казалось, обеспечивает героическое настоящее и будущее русской конницы. Это положение обеспечило наличие противоречий, создававших внутреннее напряжение эпохи. С одной стороны, образ всадника XIX — начала XX в. восходил к славным традициям русской конной истории, закладывавшимся ранее — петровским, екатерининским, павловским и т. д. С другой стороны, каждый виток технической модернизации, удачно адаптированный к русской почве, делал многое из конной традиции прошлого отжившим и ненужным.

В парадигме власти образ также развивается, будучи обращенным в прошлое: был создан национальный миф, где конный образ играет главенствующую роль. Наибольшее влияние на этот процесс оказало не фактическое начало Первой мировой войны, разделившей «старую» и «новую» истории, а ее последствия; все вышесказанное обусловило переход конной истории России на очередной этап развития.