© Михаил Злобин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Белоснежная «Ауди» плавно притормозила перед шлагбаумом КПП неизвестного для обычного обывателя учреждения. По содержанию красной таблички и характерной эмблеме орла можно понять только то, что оно явно относится к структуре Министерства внутренних дел, но не более того.

Сидя в салоне моего дорогого автомобиля, который своей кричащей белизной прямо-таки бросал вызов промозглой октябрьской серости Москвы, я ожидал, когда ко мне подойдет дежурный, чтобы пропустить меня на территорию. И полицейский не заставил себя долго ждать. Выскочив из небольшой застекленной будки, на ходу поправляя фуражку, он украдкой мазнул будто бы неодобрительным взглядом по номерным знакам, висящим на моем авто. Да, понимаю, спорткар стоимостью в десяток миллионов рублей в сочетании с тремя шестерками и тремя иксами на номере смотрится немного пижонски… ладно, не немного, а прямо откровенно. Однако без этого в моей профессии никак. Просто мне приходится общаться с такими людьми, которые просто не поймут, если в образе их собеседника хоть одна деталь не будет кричать о высоком достатке. Сегодня, конечно же, никого в Москве дорогим автомобилем и не удивишь, но без него тебя скорее и вовсе не заметят. Здесь давно уже привыкли всех встречать по одежке. И по консервной банке, в которой эта одежка разъезжает. А человек — так, не более чем придаток. Так что можно сказать, что я вынужден разъезжать на этой «Ауди», поскольку это просто мой пропуск к местному бомонду, не более. Но все равно я влюбился в эту «ласточку» давно и бесповоротно.

Опустив стекло перед дежурным, я выслушал длинную дежурную фразу о закрытом объекте, пропускном режиме, въезде только для служебного транспорта и прочем бла-бла-бла. Когда мужчина в форме сделал паузу, дав мне возможность вставить слово, я, не утруждая себя приветствием, объявил:

— Я к майору Галиуллину. Он меня ждет.

Дежурный, на погонах которого я разглядел всего одну маленькую звездочку, на секунду подзавис. Ему явно была знакома эта фамилия, но пропустить меня было бы нарушением всех известных ему протоколов. Поэтому он быстро сориентировался, решив подключить к решению вопроса кого-то из вышестоящего начальства.

— Подождите секунду, я уточню!

Сбегав в свой «аквариум» и переговорив с кем-то по телефону, он вскоре вернулся.

— Все в порядке, вас будут ожидать у пожарного выхода. Это слева от парковки, нужно будет повернуть за…

Благодарно кивнув, я прервал младшего лейтенанта:

— Не переживайте, я найду.

Увидев, что дежурный хочет еще что-то спросить, сгорая от жгучего любопытства, но явно мнется и никак не решается, я картинно вздохнул и не сумел удержаться от небольшой шалости. Я даже знал, какой именно вопрос он задаст.

— Спрашивайте уже, лейтенант, не стесняйтесь.

— А… кхм, да. Простите за нетактичность, но это же про вас показывали сюжет в новостях? Вы действительно экстрасенс?

— Что вы! — всплеснул я руками, состроив донельзя скептическую мину. — Конечно же нет! Что за вздор? Не верьте журналистам и телевизионным шоу. Экстрасенсов не существует, это все сплошное жульничество и шарлатанство.

Дождавшись, когда полицейский «потухнет» эмоционально и разочарованно пробормочет: «А-а-а-а, понятно…», я резко огорошил его:

— Я всего лишь медиум.

От вида вытянувшегося лица опешившего от моей реплики дежурного меня чуть не разобрал смех. Застыв с открытым ртом, еще не до конца понимая, издеваюсь ли я над ним или говорю откровенно, младший лейтенант только и смог выдавить:

— А… а разница?

— Разница между медиумом и экстрасенсом?

— Угу.

— Разница в ремесле, так сказать! Я вот, к примеру, говорю с мертвыми. А экстрасенсы, как я уже упомянул ранее, просто мошенники.

— Э-э-э… спасибо за информацию. Проезжайте, пожалуйста.

Дежурный поспешно свернул беседу, всем своим видом демонстрируя, что я в его глазах похож больше на психа, чем на медиума. Быстро ретировавшись в свою будку и спрятавшись внутри, он потерял всякий интерес к моей персоне. А я, уже открыто посмеиваясь над его реакцией, неспешно вырулил на стоянку и направился к ожидавшему меня майору Галиуллину, фигура которого уже нетерпеливо вышагивала за углом здания, теребя в руках сигарету в нервном ожидании. Судя по тому, что он то и дело порывался ее прикурить, но в последний момент убирал зажигалку, сигарета была явно не первой, и майор успел уже накуриться настолько, что его уже от табака воротило. Но привычка вещь сильная, ее так просто не победить.

Завидев меня, он поспешил мне навстречу, на ходу грозно супя брови.

— Здорово, Серега! — Полицейский протянул мне ладонь для рукопожатия. — Ну наконец-то ты приехал! Веришь, нет, я уже полпачки скурил, пока ждал тебя! Думал, дым из ушей пойдет! Ты чего так долго?

— Привет, Дамир! — крепко пожал ему руку, почувствовав неприкрытые тревогу и нервозность, исходящие от него. — А ты будто не знаешь? Москва же! Я вообще-то не на вертолете летаю. Пробки, будь они неладны.

— Мог бы и на метро разок съездить, дело срочное, блин, я же тебе по телефону сообщил!

Я слегка офигел от такого заявления. Нет, я, конечно, все понимаю, человек явно на нервах, но границы-то все равно нужно соблюдать. Тот факт, что я вообще здесь нахожусь, это дань нашим приятельским отношениям с Дамиром, которые зародились в те далекие годы, когда я решил впервые заявить о себе как о проводнике в мир мертвых. Это был разгар лихих девяностых, когда с экранов телевизоров заряжали воду, лечили от всех болезней двадцать пятым кадром и впаривали чудодейственные циркониевые браслеты. Население активно приобщалось к новым идеям и свежим веяниям, так что лучшее время для появления говорящего с мертвецами было сложно придумать.

В первый раз, смешно вспоминать, но меня даже слушать не стали, выставив взашей из отделения и не пропустив дальше дежурки. Но я был слишком настойчивым и упорным, так что сумел подловить вне стен отдела одного отчаявшегося новичка, на которого скинули очевидный «глухарь» и не слезали, требуя подвижек по делу. Этим новичком и оказался Галиуллин. Пребывая в полной растерянности и не имея ни единой зацепки, он согласился на мое предложение и с горем пополам сумел организовать очную ставку с моим первым клиентом.

Тогда я затеял всё это исключительно ради того, чтобы создать себе репутацию настоящего медиума. Привлечение к реальному расследованию — это ли не признание моих способностей? И, как показало время, расчет себя полностью оправдал. Череда запущенных обо мне слухов дошла до ушей нужных людей, которые сперва из простого любопытства начали мной интересоваться, а в конечном итоге стали широко пользоваться моими услугами. А некоторые из них даже на регулярной основе.

Чтобы не плодить себе врагов на пустом месте, я придумал простую легенду с несколькими правилами, дабы окружающие были убеждены в бесполезности попыток втянуть меня в какой-нибудь промышленный шпионаж и бизнес-войны. Основополагающим правилом было то, что от мертвеца невозможно чего-либо добиться ни угрозами, ни уговорами, ни убеждением. Если он при жизни скрывал какую-либо информацию, то после смерти не выдаст ее и подавно. Поскольку реальных конкурентов у меня в этой отрасли никогда еще не находилось, то и подтвердить или опровергнуть это правило было попросту некому. Конечно, не обошлось и без множества попыток вовлечь меня в крайне мутные истории, связанные с наследством, последней волей, закрытыми банковскими счетами, а иногда даже и кладами, но я весьма умело избегал участия в них, оперируя именно своими выдуманными ограничениями.

Но это все происходило потом. А в первый раз, когда все-таки подтвердился весь пересказ, слышанный мной от жертвы убийства, меня посчитали соучастником преступления и закрыли в следственном изоляторе на четыре дня. Галиуллин же, между прочим, в числе первых инициаторов был. И если б не мое железобетонное алиби, которым я осмотрительно озаботился заблаговременно, то даже не берусь предполагать, чем бы закончилась вся эта история.

Ну и поскольку репутацию невозможно выстроить из одного-единственного кирпичика, в дальнейшем мне еще не единожды приходилось помогать полиции вообще забесплатно. Это было что-то вроде частных консультаций, после которых некоторые далеко не рядовые служащие даже получили на свои погоны новые звезды. За эксплуатацию моего труда некоторые даже опрометчиво обещали вернуть мне должок, о чем я, к их вящему неудовольствию, ни на секунду не забываю и по сей день.

С тех пор прошло уже много лет, но наши хорошие (я бы даже сказал, почти дружеские) отношения с Дамиром не только сохранились, но и даже окрепли. Поэтому от этого человека вдвойне неприятно было выслушивать подобные заявления.

Я даже ничего не стал отвечать ему, а лишь вопросительно изогнул бровь, как бы спрашивая: «А ты не охренел ли, родной?» Этого оказалось достаточно, чтоб Галиуллин сразу сник.

— Кхе… извини, Серега, — пошел он на попятную. — Перегнул, виноват. Просто дело такое до ужаса щекотливое. Меня уже Сухов обещал в капитаны разжаловать с переводом в участковые, вот я и сказанул глупость на нервяке.

— Хорошо, что ты это сам понял! — не стал я сердиться на майора и преувеличенно бодро хлопнул того по плечу. — Ты же знаешь, что я жутко не люблю, когда мои альтруистические порывы начинают вменять мне в обязанности. Еще бы пришлось напоминать тебе, что происходит, когда кое-кому фуражка голову отдавливает и этот «кто-то» вдруг начинает считать меня своим подчиненным, да, Дамир?

Последнюю фразу я произнес с нажимом, открыто намекая на один неприятный конфликт, который разгорелся между нами в прошлом. Тогда Галиуллин тоже вдруг с чего-то посчитал, что имеет моральное право давить на меня и даже что-то требовать. Завершилось все тем, что мы в пух и прах разругались, разорвав любое сотрудничество. В конечном итоге все же Дамир повинился, признав свою неправоту, но ему потребовалось на это несколько недель. И вспоминать этот эпизод он откровенно не любил.

— Ну хватит уже, чего ты сразу заводишься? — поморщился он от не самых позитивных воспоминаний.

— А это чтоб ты не расслаблялся, государев человек! С вашим братом иначе нельзя, на шею садитесь. А то в следующий раз вообще по тарифу ценник выкачу!

Насладившись редким зрелищем пристыженного майора, я все же с великодушным и прощающим видом махнул рукой.

— Ладно, веди уже. Где там мой клиент?

— Клиент, блин… опять эти твои шуточки… — пробурчал себе под нос Дамир, указывая дорогу к жертве очередного убийства.

Пройдя по выкрашенным какой-то грязно-коричневой краской коридорам, в которых буквально каждая деталь кричала о принадлежности к казенному дому, мы вошли в одно из помещений, стены которого украшала отвратительная зеленая кафельная плитка.

— А почему труп все еще в секционной? — спросил я, разглядывая полупустое помещение. Тут, помимо привезенной каталки с накрытым простыней телом, стояли только два пустых патологоанатомических стола и несколько медицинских стеклянных шкафов с множеством специфических инструментов и склянок.

— Ну так… для тебя ж специально все устроили! Не у холодильников же торчать, мерзнуть.

Майор попытался изобразить беззаботность, но я где-то на грани восприятия уловил от него нотки смущения.

— Вы что, — ехидство в моем голосе было чуть ли не осязаемым, — опасаетесь, как бы я и с остальными жмуриками парой фраз не перекинулся?

— Вот что ты за человек, Секирин? Ерунду говоришь всякую! Да ну тебя!

Дамир в сердцах махнул рукой, показывая всю глубину своего почти неподдельного возмущения от подобных обвинений. Но, во-первых, я слишком давно его знал, чтобы он мог так легко меня обмануть, а во-вторых, моя способность ощущать эмоции других людей теперь уже явно просигнализировала о том, что он сильно смутился. Хм… значит, не показалось, и правда опасаются.

И, судя по реакции Галиуллина, он прекрасно понял, что, несмотря на мой полушутливый тон, я обо всем догадался верно и выводы об уровне доверия сделал соответствующие. Однако сам он выглядел почти извиняющимся, всем своим видом показывая, мол, извини, приятель, служба такая. Хочешь узнать больше — надевай китель. И пробивающийся сквозь мое восприятие легкий флер ощущаемой им вины явно намекал, что он очень стыдится такой демонстрации недоверия. Однако я даже на него и не думал обижаться. Я ж прекрасно понимаю, над ним сидит начальство, с которым спорить себе дороже. Да и чужих секретов мне и задаром не надо. Давно уже наученный, что от них сплошные проблемы. Так что я абсолютно не имел никаких претензий к майору, что и поспешил тому продемонстрировать.

— Ладно тебе обиду вселенскую изображать, — добродушно хмыкнул я, — ты лучше скажи уже, чего хочешь вот у него спросить? — кивок головы в сторону тела.

— Ох-хо-хо! Тут не так все просто, Сергей, — охотно переключился на волнующую его тему полицейский. — Спросить-то я хочу многое, но вот утвердили мне только очень ограниченный перечень. — Он протянул мне листок с распечаткой общих и донельзя размытых вопросов. — И очень прошу, не любопытствуй лишнего, ага?

— Дамир, расслабься! Я все понимаю, чай, не на детский утренник пришел. Секретность, уровни допуска и прочая ваша служебная шелуха мне прекрасно знакома, — не глядя похлопал я майора по погону, не отрываясь от изучения переданного мне листа бумаги. — Да и ты не забывай, с какими людьми мне работать приходится. Если б не умел держать язык за зубами, давно бы «выбыл» из бизнеса.

Свою последнюю фразу я для наглядности сопроводил жестом, проведя ладонью по горлу, однако Галиуллина мои заверения совсем не успокоили.

— Знаю, Серега, знаю! Будь на твоем месте кто-либо другой, я бы вообще не рискнул под это дело вписываться. Ты просто не представляешь себе, интересы каких людей затронуты в этом деле. Вся эта затея организована сугубо под мою ответственность, и если хоть что-то пойдет не так, хоть вот настолько, — он показал мне микроскопический зазор между пальцев, — то первой оторвут именно мою башку. Вот такой здесь расклад, без всяких прикрас…

Переваривая услышанное, я мысленно выругался. Нет, ну нельзя же так! Это как подойти к человеку и сказать: «Не думай о белой обезьяне!» И первое, что этот гипотетический человек сделает, это обязательно о ней подумает. Так что теперь работать нужно будет втройне осторожно, чтобы и правда не зацепить ничего лишнего у покойника. Истинность изречения «Во многих знаниях многие печали» я успел познать на себе уже неисчислимое количество раз, так что наступать на эти грабли я больше не намерен. И я ведь профессионал, мать твою за ногу! Я же все смогу! Наверное…

— Общаться с мертвыми — это тебе не в Гугле запрос вбить, — проворчал я больше для успокоения Галиуллина, припоминая одно из своих выдуманных правил. — Не факт, что он и на эти твои вопросы захочет отвечать.

Конечно же, я безбожно лукавил. Нет у мертвеца ничего такого, что бы он сумел от меня скрыть. По крайней мере, мне пока такие уникумы еще не попадались. Но знать об этом, конечно же, не положено ни единой живой душе. Пусть лучше все будут убеждены, что я не могу получить любую, какую только захочу, информацию от покойника. Так всем будет спокойней жить, а мне так в первую очередь.

Подойдя к трупу, я откинул простыню с его головы. Под тканью оказался мужчина приблизительно пятидесяти лет. Утонченные черты лица, которые не смогла испортить даже смерть, аккуратная испанская бородка, волевой подбородок, широкая мужественная челюсть. Его темные волосы слегка посеребрила седина, делая образ покойного каким-то по-отечески располагающим. Подсознательно же к нему хотелось относиться со всем возможным уважением и пиететом, как к мудрому наставнику, который знает ответы на большинство жизненных вопросов, или что-то вроде того. Весь внешний вид мертвеца не просто намекал, а прямо кричал о его высоком положении при жизни, и принять его за рядового клерка не получалось даже в таком виде — распластанном голышом на холодной каталке.

Без тени брезгливости положив ладонь покойнику на лицо, я попросил Дамира выйти, а сам начал осторожно накачивать тело покойного Силой.

Я выпустил ее уже достаточное количество, когда краем глаза увидел, как в дверном проеме нарисовался силуэт еще одного полицейского.

— Опа, Галиуллин! А чё тута происходит? Почему посторонние на объекте?

Пожилой усатый мужчина в новехоньком кителе по-свойски вошел в секционную, заложив руки за спину. Он всем своим видом демонстрировал главенствующее положение, а заодно эдакий хозяйский настрой кого-нибудь как следует пропесочить.

— Товарищ полковник, — Дамир смерил раздраженным взглядом преградившего ему выход коллегу, — не мешайте, пожалуйста! Все, что «тута» происходит, согласовано с генерал-майором Суховым, и посторонний здесь по его личному распоряжению. Еще вопросы?

О как. Сухов, говоришь? А я-то услышал, что это сугубо под твою ответственность организовано. Как же так, Дамир?

Услышав фамилию начальника всего и вся в этом, и не только этом, здании, усач быстро потерял весь задор, но не любопытство.

— А-а-а, ну если Сухов согласовал, тогда ладно. А этот, — кивок в мою сторону, — чё делать-то собрался? Это же колдун с телевидения, да?

Майор не успел ответить, потому что я, отвлекшись на их разговор, почувствовал, как упустил критически много энергии. Само по себе это не несло никаких необратимых последствий ни для меня, ни для трупа, но если прямо сейчас, при посторонних, здесь вскочит оживший мертвец… то это будет даже не катастрофа, это будет полный пушистый зверек с севера. Всему моему тщательно выстроенному и прилизанному со всех сторон амплуа медиума придет каюк. Да и мне, пожалуй, тоже. Черт, да я даже не уверен, что Дамир, которого я знаю двадцать с лишком лет, сумел бы понять и принять тот факт, что я могу поднимать мертвых, что уж говорить об этом столь неудачно забредшем полковнике?! И пойдет эта присказка передаваться из уст в уста, пока не дойдет до нужных (вернее будет сказать, ненужных) людей. А потом… головой готов поручиться, что на этой планете нет ни единой страны, чье правительство сможет лояльно отнестись к тому, кто способен заставить восставать мертвецов. Вскройся этот факт, и мне до конца моих дней будет уготована участь либо подопытного кролика, либо вечного раба, либо и того и другого одновременно. А то и вовсе на вилы поднимут, как в Средние века.

Пытаясь предотвратить надвигающееся бедствие, я прорычал, выпуская в сторону выхода невидимые для других людей дымные щупальца своего дара:

— ВСЕ ВОН ОТСЮДА!

Полицейские разом замолчали, ощутив, как могильный холод стискивает их сердца, отчего те начинают трепыхаться, словно пойманные в силки птицы. Их лица приобрели серо-зеленый оттенок, вмиг оставшись без капли румянца, а глаза повылезали из орбит от внезапно поднявшейся волны ужаса. Дамир среагировал на непонятную угрозу первым. Он чуть ли не бегом бросился к проёму, выталкивая заодно из секционной и нежданного визитера.

— Как же вовремя, черт подери! — пробормотал я, смахивая со лба выступившую испарину. И именно в тот момент, когда за полицейскими закрылась дверь, мертвец начал мелко дрожать от наполнившей его Силы. Веки его распахнулись, открывая блеклые, хаотично вращающиеся глаза, а из горла раздалось сиплое шипение. Это покойник инстинктивно пытался сделать вдох.

Вообще, я давно заметил, еще в молодости, во время опытов над подвальными крысами, что чем «свежее» труп, тем легче и натуральней он копирует поведение себя живого. Этот, несмотря на то что пролежал мертвым уже несколько дней, еще не успел позабыть въевшиеся в подкорку человеческие рефлексы. Однако уверен на сто десять процентов, попытайся я его сейчас поднять полноценно, поведение его от живого будет отличаться так же сильно, как отличается стакан воды от стакана водки. Издали вроде похоже, но вблизи разница очевидна. И дело вовсе не в запахе. Хотя, ладно… неудачный пример. В общем, просто поверьте на слово, я подобного насмотрелся предостаточно, воскрешая грызунов, когда еще только начинал познавать свой дар.

Мертвые пальцы заскребли по кушетке с противным звуком, но я даже не поморщился. Мало что может быть столь же неприглядным, как пробуждение мертвеца, но Дамир успел меня провести через полсотни всевозможных убийств, так что подобная мелочь не могла вызвать у меня даже самую захудалую мурашку. Иногда приходилось и трупы в квартирах допрашивать, которые провалялись возле батареи по нескольку дней, а иногда и недель. Вот это зрелище, скажу я вам, действительно тошнотворное. А этот, по крайней мере, вполне свеженький.

Наконец, труп усвоил и распределил неосторожно вложенные мной излишки Силы, и теперь просто лежал с полуприкрытыми глазами, изредка делая судорожные движения глазными яблоками. Что ж, значит, можно уже и поговорить!

— Здравствуй, усопший.

— Зд… ра… вствуй.

Голос в моей голове был безэмоциональный и скрипучий. Было заметно, что слова с трудом давались покойнику. Видимо, при жизни человек обладал достаточно сильной волей и сейчас изо всех сил сопротивлялся, не горя желанием говорить со мной. Плюс накладывал отпечаток тот факт, что тело уже несколько дней провело в холодильниках. Чем больше проходит времени с момента смерти, тем дольше покойник, так сказать, раскачивается.

— Как тебя зовут?

— Мак… сим. Сви… ридов.

— Ты знаешь своего убийцу?

— Я ви… дел. Но не зна… ю…

— Тогда у меня к тебе есть еще несколько вопросов…

Крутя руль, отделанный тонкой бархатистой кожей, я пытался избавиться от легкого, но навязчивого чувства тревоги, которое во мне пробудило общение с мертвым Свиридовым. Этот Максим Михайлович оказался птицей о-очень высокого полета. При жизни он был ни много ни мало, а первым заместителем председателя Следственного Комитета Российской Федерации. Совершенно случайно, всего по одной оговорке покойника, я сумел понять, что он работал над каким-то невероятно важным делом, подробностей о котором я старался по максимуму избегать.

Представляете, да? Первый зам председателя СК лично работает над делом. Да что ж это за дело должно быть такое, что даже человек его уровня, что на своей должности перестает быть даже следователем, а становится уже управленцем, решает тряхнуть стариной?

От мыслей об этом моя интуиция просто истерически вопила, что вся эта ситуация пахнет крайне дурно. Даже не просто пахнет, а смердит! И оснований подвергать сомнению этот факт у меня не было ни малейших, так что я уже заранее решил, что более оказывать помощь следствию в этом деле не стану. Просто одно дело, когда ты помогаешь полиции посадить очередного психопата или мокрушника от мира организованной преступности, но когда вопрос начинает касаться таких щекотливых моментов, где замешаны интересы высоких персон, тех, чьи слова и желания выше даже любых федеральных законов и кодексов, то это совсем другое. Ваш покорный слуга по сравнению с этими акулами даже не малёк, а просто планктон, о котором никто даже и не вспомнит, если им вдруг закусят. В теории я это осознал сразу после предупреждения Галиуллина, когда он мне рассказывал про то, что я не представляю, какие люди в этом всем замешаны. Но чугунную весомость его предупреждение обрело только после разговора с трупом. Очень жаль только, что так поздно, иначе бы я отказался даже приближаться к секционной на пушечный выстрел.

И вот теперь заместитель председателя СК мертв, расстрелян в своем автомобиле средь бела дня на задворках центрального района Москвы. Дело достается Управлению по раскрытию социально-значимых преступлений и сопровождению резонансных уголовных дел, которые не придумывают ничего умнее, чем привлечь в помощь одного небезызвестного и раскрученного медиума, то есть меня. Какие выводы сделают из этого те, кто умеют слушать и слышать? О чем должны подумать заказчики убийства? Особенно после стольких лет, в течение которых я непрестанно мелькал на телевидении и на светских раутах, широко оказывая услуги спиритического характера московской элите.

Хоть никто не в курсе истинных пределов моих возможностей, да и я умело укутал свою фигуру ворохом выдуманных правил и условностей, но этого вполне достаточно, чтобы захотеть воспрепятствовать нашему с МВД сотрудничеству. Да просто хотя бы на всякий случай! А если уж вспомнить и то, что с сотрудничества с милицией моя карьера, собственно говоря, и начиналась, то… ох, даже боюсь развивать мысль дальше. Надеюсь, эта история не обернется для меня столь уж большими проблемами. А то был у меня уже опыт конфронтации с «хозяевами жизни», удовольствие, надо признать, ниже среднего, и повторения этого мне совсем не хочется. Так что, обжегшись раз на молоке, теперь не устаю дуть и на воду.

Чувствуя, что с каждой минутой я накручиваю себя все больше и больше, решаю немного выпустить пар. Для этих целей, как по мне, лучше всего подходит хороший такой спарринг. Самозабвенное рубилово на ринге до гудящих кулаков и разбитых в картошку носов всегда хорошо помогало мне прочистить голову от навязчивых мыслей.

Приняв решение, я развернул автомобиль и прибавил газу. Путь до моего любимого спортивного клуба был отнюдь не близкий, но пока на дорогах спало обеденное оживление, можно вполне успеть добраться и за час.

После прибытия в спортклуб смешанных единоборств с простым и немного пафосным названием «Воин» я подошел к стойке администратора. Там сидела миловидная темноволосая девушка, вряд ли старше двадцати лет, которую я раньше здесь не видел. Новенькая, наверное.

— Здравствуйте, — поздоровался я с ней. — Будьте добры, ключик на второй этаж.

Брюнетка подняла голову и улыбнулась натянутой дежурной улыбкой.

— Добрый день! К сожалению, второй этаж предназначен только для VIP-посетителей. Чтобы туда попасть, вам необходимо приобрести рубиновую карту нашего клуба. Но, как вы понимаете, их у нас строго ограниченное количество, всего пятьдесят, и свободных в настоящее время просто нет. Могу предложить вам только занятие в зале на первом этаже.

Наманикюренная ручка положила передо мной ключ с черным ярлычком от общей раздевалки и придвинула в мою сторону, мол, бери уже и топай. Ну точно, новенькая!

Не желая идти в общий зал, я полез за портмоне, в котором лежала карта премиального членства. Я-то уж привык, что меня все местные в лицо знают, уже даже и не вспомню, когда последний раз на свет божий этот абонемент извлекал.

Как только я продемонстрировал пластиковый прямоугольник тёмно-красного цвета с номером восемь, уголки губ девушки заметно опустились вниз, отчего улыбка стала больше напоминать оскал. Примерно секунду от нее исходили волны натуральной паники, но она быстро сумела с ней совладать. Хотя мне показалось, что у нее при этом слегка задергался правый глаз. Пропищав нечто похожее на «извините», брюнетка нырнула под стойку и тут же извлекла нужный мне ключ.

Благодарно кивнув, я отправился на второй этаж, особо не задумываясь о причинах такой странной реакции, потому что голова забита была сейчас совсем другими размышлениями.

Переодевшись на полном автомате в спортивную форму, я прошел непосредственно в сам зал. Сегодня было как-то многолюдно для VIPа, несмотря даже на то, что сейчас середина рабочего дня. В широком и просторном помещении находилось, пожалуй, человек тридцать, а то и все сорок. Все четыре ринга были заняты, а из боксерских мешков и настенных подушек свободными оставались всего несколько снарядов. Чего это народ так живо в спорт ударился? Соревнования, что ли, какие-то грядут?

Хорошенько размявшись, я намотал бинты и принялся за отработку ударов на тяжелой груше. Вскоре я уже взял нормальный темп, и сосредоточенность на новом занятии начала постепенно вытеснять тяжелые мысли из моей готовы. Но не успел я отстоять и трех раундов, как мою тренировку прервало появление управляющего клуба на пару с местной легендой — Алмазом Чехоевым. Говорят, Алмаз был трехкратным чемпионом России по вольной борьбе и двукратным по боевому самбо. Авторитетный, в общем-то, человек среди здешней публики, занимающий к тому же пост старшего тренера.

— Сергей Анатольевич, здравствуйте! — Управляющий был высоким, наголо выбритым и весьма атлетично сложенным мужчиной средних лет. За такую колоритную внешность завсегдатаи прозвали его в шутку Мистер Проппер, на что тот вовсе не обижался. Ну или просто не спешил обиду демонстрировать, предпочитая по большей части отшучиваться.

— Здравствуй, Валера! Алмаз. — Я пожал им обоим руки. — Чем обязан?

— Сергей Анатольевич, вы уж извините, что отрываем от занятий, но я бы хотел извиниться за инцидент, который произошел сейчас на ресепшене. Понимаете, Алина у нас девочка новенькая, еще и недели не отработала, поэтому всех постоянных посетителей в лицо еще не знает. Вы уж на нее сильно не…

— Стоп-стоп-стоп! — замахал я руками. — О каком инциденте вообще речь? Я что-то успел пропустить?

Украдкой бросив взгляд на Алмаза, будто ища у того подсказки, управляющий неуверенно пробормотал:

— Ну-у-у… вы когда пришли, наш администратор вас попыталась в общий зал отправить, я ж говорю, девочка она новая…

— Это все из-за того, что у меня абонемент спросили на входе? Ты серьезно? — Я скривил губы в ироничной усмешке, показывая, как мало меня волнует эта ситуация. — Валера, не надо из мухи слона раздувать. Вообще не вижу проблемы в этом, так что расслабься.

— Ох, Сергей… — Управляющий клуба облегченно выдохнул, перейдя к менее формальному стилю общения. — Если б все посетители были такие понимающие, я бы и не напрягался.

— А что, часто истерики закатывают, если их не узнают в лицо? — хохотнул я, пытаясь представить человека, кто мог бы отколоть подобный номер.

— Да не то слово! — Валерий даже и не подумал поддержать мое веселье, оставаясь крайне серьезным. — С полчаса назад один посетитель именно что целую сцену устроил, из-за того что ему, видите ли, карту достать пришлось. Так что теперь я лучше лишний раз перестрахуюсь, чем на меня потом будут владельцу жаловаться. Мелочь, конечно, но ты знаешь политику нашего клуба. Клиент всегда прав. И если этот клиент хочет, чтобы его узнавали в лицо, значит, так и должно быть.

Ах, вот оно что! Вот почему брюнетка так распереживалась. Видимо, побоялась, что я тоже обладатель тонкой душевной организации и жутко оскорблюсь на подобный акт «неучтивости».

Перекинувшись еще парой малозначительных фраз и заверив, что никаких претензий не имею, я распрощался с Мистером Проппером. Пожелав мне хорошей тренировки, управляющий поспешил откланяться и скрылся где-то в недрах клуба. А я повернулся к оставшемуся Алмазу.

— Слушай, Чех, — от этого обращения тренер полыхнул ярким раздражением в эмоциональном фоне, но внешне никак это не проявил. Не нравилось ему это прозвище, но я намеренно над ним подтрунивал. Горячая южная кровь очень легко закипала в этом человеке, отчего на ринге он превращался в настоящего шайтана. Так что мне периодически приходилось поддерживать в нем градус раздражения, чтобы сделать спарринги с ним более увлекательными. — А что, говорите, за крендель такой сегодня устроил скандал?

— Да есть тут один… — Алмаз говорил с характерным кавказским акцентом. — Неприятный тип, поганый какой-то.

— Давно к вам ходит? — Чехоев от своих обязанностей старшего тренера не отлынивал, так что знал не только всех VIP-клиентов клуба, но даже большинство завсегдатаев с простых групповых занятий.

— Полгода где-то.

— Новичок, что ли? А почему в VIPе?

По негласному правилу в этот зал приходили уже опытные спортсмены и любители, которым не требовалась ничья опека или присмотр. Каждый прекрасно знал и сам, чем и как он должен заниматься.

— Если только в нашем клубе, — пожал плечами Чехоев. — Но в спорте он, судя по его движениям и технике, очень давно. Достаточно быстрый и резкий, хоть и толстый.

Окинув спортзал взглядом, я приметил одного здоровенного амбала, весом сильно за сотню, которого ни разу раньше не видел. Он очень ловко скакал вокруг стокилограммовой груши, заставляя ее своими могучими ударами мотыляться в разные стороны, словно веревку на ветру. Несмотря на выдающийся вес и плотную комплекцию, проблем с дыхалкой этот здоровяк явно не испытывал. Сложно было поверить, что он начал тренировку больше получаса назад. Да и толстым я бы эту гору мяса не назвал, зря Чех о нем так говорит…

— Вон тот, что ли? В красных «боксерках»? — решил я все же уточнить у Алмаза, кивнув в сторону огромного детины.

Дождавшись утвердительного кивка, я невольно задумался. Смогу ли я эту образину вообще уложить? По боксерским правилам — сомневаюсь. А по смешанным? Тоже маловероятно, он же меня сломает и задавит только за счет одной своей массы!

А, к черту! В конце концов, я затем сюда и приехал, чтобы развеяться. А ничто не поможет справиться с этой задачей лучше, чем безнадежная схватка, даже без тени шанса на победу.

— Организуешь мне с ним пару раундов?

Алмаз окинул мою фигуру скептическим взглядом, но от комментариев воздержался. Хоть со стороны я и производил впечатление человека, которому спорт совсем не чужд — черный рашгард обтягивал мой рельефный торс, подчеркивая хищным рисунком и без того хорошо очерченные мышцы, однако и чересчур крепким орешком я не выглядел. А уж в сравнении с этим субчиком, который габаритами походил на вставшего на задние копыта быка, так и вообще смотрелся откровенно бледно.

— Ты что, Серый, опять с олигархом каким-то крепко поссорился?

Вот же Чех! И ведь запомнил же… В прошлом году роман с одной красавицей обернулся для меня натуральной травлей, которую устроил для бедного медиума излишне опекающий свою дочуру папаша-миллиардер. Нервов он мне попортил тогда изрядно, хотя, слава богу, обошлось и без необратимых для меня и моего бизнеса последствий.

В это время, зашуганный и напряженный, ожидающий нападения из-за каждого куста, я тоже частенько приезжал устраивать безнадежные зарубы с местными чемпионами, дабы сбросить бурлящий стресс. Особых намерений скрывать причину своего мрачного настроения и столь частых визитов у меня тогда не было, так что Алмаз и еще пара ребят, с которыми мы плотнее всего работали в ринге, об этом знали.

Посмотрев Чехоеву прямо в глаза, я ответил без тени улыбки:

— Пока еще ничего не случилось, Алмаз, но вполне может, так что мне срочно нужно с кем-нибудь помахаться.

В ответ Чех лишь серьезно кивнул. Он вообще был небогат на внешнее проявление эмоций. И никаких попыток разузнать побольше он не стал предпринимать. Все-таки мы с ним были не в настолько близких отношениях, чтоб друг другу в дела и души лезть. А уж что-что, а дистанцию он держать умел, что в спарринге, что в жизни.

— Могу только ринг тебе освободить. А с этим, — кивок головы в сторону амбала, — сам попробуй договориться.

Но договариваться даже не потребовалось. Пока мы общались с Чехоевым, здоровяк безостановочно работал по классической советской схеме, которую называли еще челночной. Он совершал подскок вперед, успевал нанести короткую серию быстрых и мощных ударов и сразу же отпрыгивал назад, чтобы в следующем прыжке снова отправить качающуюся грушу в короткий полет. Но как только он заметил наши взгляды, направленные в его сторону, тут же прекратил тренировку и набычился, выдвинув голову вперед.

— Чё интересного увидели, а?! — закричал он нам через половину зала. — Херли вылупились?!

М-да, а типчик-то явно неуравновешенный. Я же хотел спокойно подойти, вежливо предложить провести товарищеское соревнование, а этот гражданин с самого начала совсем неспортивно себя ведет. Я бы даже сказал, что поведение его больше смахивает на отморозка из подворотни. И кто, интересно, такого неадеквата взялся тренировать вообще? Или он был нормальным, а в процессе обучения немного повернулся? Впрочем, о чем это я…

Алмаз демонстративно самоустранился, дернув бровями, мол: «Дерзай, хотел биться — бейся», отправился освобождать нам поле для теперь уже несомненно грядущей схватки.

— А в чем у тебя проблемы?

Казалось бы, ну задал я сей безобидный вопрос, что здесь такого? Но здоровяка аж подбросило, будто я по его матушке трехэтажным прошелся.

— Проблемы?! — заорал он, выпучив мгновенно налившиеся кровью глаза. — Я тебе сейчас такие проблемы покажу, зубы выплюнешь, усёк, щегол?!

Я вполне осознавал, что вопрос этот носил абсолютно риторический характер, и шестое чувство мне подсказывало, что попытайся я ответить на него, бойня вполне может начаться прямо тут, посреди снарядов. Даже до ринга не успеем дойти. Но как я мог отказать себе в удовольствии немного поддразнить этого психованного?

— Проблемы? Ты мне?! — Я изобразил самую скептичную мину, на какую был только способен. Будто мне сейчас угрожал не двухметровый бугай, а новенькая девочка Алина с ресепшена. — Может, выйдем на ринг и проверим, кто и кому их сможет показать?

Ну вот, перчатка брошена. Теперь вряд ли у него получится отвертеться от спарринга со мной.

Вспышка гнева, которая полыхнула в эмоциях амбала, была яркой, словно взрыв атомной бомбы. Без шуток, я отчетливо почувствовал ее даже на таком расстоянии. Мне кажется, даже обычные люди, которые тренировались возле этого крикуна, сумели что-то ощутить.

Кстати, об обычных людях. Несмотря на то что контингент тут подобрался не из слабаков и каждый второй в этом зале имел разряды, а кто-то даже и титулы, во время нашего короткого разговора абсолютное большинство старательно делали вид, что ничего не замечают. И если на меня еще украдкой кидали какие-то с трудом поддающиеся трактовке взгляды, то в сторону здоровяка даже боялись посмотреть, чтобы лишний раз не провоцировать его на агрессию. Нашлось всего несколько человек, кто без стеснения и страха наблюдал за дальнейшим развитием событий, отложив свои занятия.

— Ты чё, мудила, попутал…

Не став дослушивать без сомнения оскорбительную фразу, я просто развернулся и зашагал к рингу, который Алмаз уже освободил по моей просьбе.

Для людей, подобных этому кабану, нет ничего оскорбительней, чем пренебрежение к их персоне. Им, привыкшим считать себя пупом земли, даже помыслить трудно, что кто-то может с ними обойтись столь непочтительно. Так что, даже не оборачиваясь, я ощущал полный жгучей злобы и ненависти взгляд, направленный мне между лопаток, но продолжал идти не оглядываясь. Уже нырнув под канаты и выйдя на ринг, я с вызовом посмотрел на своего потенциального спарринг-партнера, который несколько растерялся от моего маневра. Очевидно, что серьезного соперника во мне он не видел, поэтому не понимал, по какой такой причине я с упорством камикадзе рвусь с ним сразиться. Так что сейчас он не спешил идти вслед за мной, пытаясь понять, где здесь запрятан подвох.

— Ты что, струхнул, как до дела дошло? А как же обещанные проблемы? — подтолкнул я его к более решительным действиям, чем вызвал пару коротких смешков от посетителей.

Услышав чуть ли не обвинение в трусости, мужик так стремительно сорвался в мою сторону, что я уж решил, будто он кинется на меня сразу с ходу. Но тут на его пути, словно чертик из табакерки, бесстрашно возник Чехоев, демонстрируя, что он взял на себя функции рефери в этой схватке.

— Три раунда по три минуты, достаточно? — спросил он, на что я лишь безразлично пожал плечами, а бугай, поигрывая желваками, процедил: «Вполне!»

Клацнув кнопками таймера, Алмаз сделал два шага назад и махнул рукой.

Как только путь освободился, мой оппонент ломанулся ко мне со скоростью и напористостью бешеного носорога. Несмотря на все свои габариты, двигался он легко и быстро, заставляя меня выкладываться с самых первых секунд.

Заранее это не обговаривалось, но спарринг как-то сам собой пошел по правилам бокса.

Нырнув под джеб левой и уклонившись от последовавшего сразу за ним хука с правой, я нанес пару пробных ударов по локтям, прикрывающим корпус, проверяя противника на прочность. Ощущения были такие, будто я пытался пробить стену. Уж что-что, а защиту этот бугай держать умел. В ответ мне чуть не прилетел размашистый богатырский свинг, выполненный правой рукой, который мог бы мне не просто потушить свет, а, пожалуй, на полном серьезе отправить в кому. Экстренно разорвав дистанцию, я стал прикидывать, а смогу ли вообще пробить этого кабана? Защищаться здоровяк умел хорошо, и реакцию имел если не кошачью, то очень близко к этому. Так что подловить его без моих некромантских фокусов было бы полностью безнадежной затеей.

Мой соперник тем временем продолжал наступать. В отличие от той манеры, в какой он работал на снарядах, сейчас он твердо стоял на ногах, делая экономные подшаги, пытаясь загонять меня в угол. Я отвечал короткими контратаками, предпочитая уворачиваться от ответных ударов, и даже в мыслях не имея намерений принять хоть один из них на жесткий блок. Все-таки разница в весе у нас колоссальная, килограмм тридцать, если не сорок. Опрокинуть на канвас он меня сможет так же легко, как ребенок разрушит тычком пальца карточный домик, и не спасут меня никакие блоки. Это я понимал очень отчетливо.

Но вот я увидел прекрасный для себя шанс — соперник опрометчиво открыл свой правый бок. Удар по печени, если кто не знает, вещь очень болезненная. Слабо подготовленного человека спазм от такого попадания гарантированно выведет из боевого настроя на пару минут. Подготовленного же лишь заставит уйти в глухую оборону, пока не вернется способность дышать. Но для меня та боль, которую причиняет противнику пощекоченная печеночка, ценна совсем другим. Она, можно сказать, и является самым надежным залогом победы в любом, даже совершенно безнадежном бою.

Расплывшись в хищной улыбке, я резво кинулся к открывшейся бреши в защите соперника. И почти тут же поплатился за самонадеянность, получив по голове.

Как вы поняли, это была простая уловка, на которую я купился, словно папуас на блестящие бусы. Не самый тяжелый удар, сделанный на отходе, да еще и пришедшийся вскользь, очень заметно меня покачнул. Изображение в глазах опасно задрожало, но уже в следующую секунду нормализовалось. Нормализовалось, чтобы продемонстрировать мне летящую прямо в переносицу перчатку.

Собравшиеся вокруг ринга посетители возбужденно загудели, выражая мне сочувствие. Судя по всему, меня уже заочно похоронили.

Но я не собирался так быстро сдаваться. Напрягая каждую мышцу в своем теле, каждую жилку, я попытался уйти с линии атаки, попутно вскидывая правую руку, чтобы сбить направление удара здоровяка. Это удалось лишь частично, и снова мою голову задело по касательной, однако на этот раз гораздо сильнее. Пол дернулся и как будто бы даже наклонился, как палуба катера на большой волне. Из последних сил я сделал рывок назад, разрывая дистанцию, чтобы выгадать хотя бы пару секунд на то, чтобы прийти в себя, однако соперник мне их давать не собирался. Он метнулся следом, выбрасывая свои пудовые кулаки, будто ядра из пушки. Бугай прекрасно осознавал свою силу, и он даже не пытался попасть мне в корпус. Он метил исключительно в голову, желая окончить этот бой показательно жестко. Он уже, похоже, праздновал победу, так что немного расслабился. Поэтому он даже не успел удивиться, когда мой жесткий удар, нанесенный вразрез с дальней руки, попал ему точно в мясистый нос.

Под перчаткой хрустнуло, а по воздуху разлились миазмы боли. Совсем слабые, поскольку притупленное выбросами адреналина восприятие моего соперника сильно глушило их, но все равно не могло подавить полностью. А нет для некроманта эмоций прекраснее, чем чужие боль и страх.

Не успел я вернуть назад руку, которой попал в лицо противнику, как почувствовал опускающуюся на каждую клетку моего тела тяжесть. Тяжесть загустевшего воздуха. Появилось ощущение, будто я нырнул под воду и сейчас стою под ее толщей. Движения бугая замедлились, как в слоу-мошн съемке, и теперь он стал для меня не опаснее боксерской груши.

Алина, закончив заполнять журнал по технике безопасности, посмотрела на часы. До конца рабочего дня было так же далеко, как от дачи ее родителей до Мадагаскара. Боже, как же невыносимо скучно! Если бы не глупый запрет владельца клуба на использование мобильных телефонов на рабочем месте, это время пролетело гораздо интересней. А без этого придется страдать, провожая каждый круг такой медленной секундной стрелки тоскливым взглядом. Народу сегодня было негусто, одни VIPы, небольшая юношеская группа, да с десяток новичков в тренажерном зале. Вот и все. Сопутствующие товары никто не приобретал, за консультациями не обращался, абонементы не оформлял… скука смертная, одним словом. Да еще и козлина этот всю душу вымотал. Как вообще взрослый мужчина может оскорбиться на то, что его тут в лицо не знают? Нашелся царёк мытищинского пошиба! На целый день настроение испортил своим выступлением…

Разозленная и расстроенная полученной от управляющего выволочкой за скандального клиента, Алина взяла пульт от большого телевизора, который висел напротив стойки. Увеличив изображение с одной из камер наблюдения VIP-зала, она стала рассматривать всех, кто в данный момент там занимался. Попадать в подобную ситуацию она больше не хотела, поэтому старалась запомнить как можно большее количество посетителей. Этого верзилу, который на нее сегодня вызверился, она уже точно не забудет. И этого второго парня, который тоже оказался VIP-посетителем, но, в отличие от толстомордого, не придавшим произошедшей с ним заминке никакого значения. Алина, конечно, знатно перетрусила, поэтому сразу позвонила управляющему и покаялась, что снова опростоволосилась с клиентом. Валерий пулей побежал в бойцовский зал, на ходу грозя девушке кулаком, но в этот раз, слава богу, все обошлось. Парень оказался понимающим и совсем неконфликтным.

Так, за разглядыванием остальных посетителей, девушка даже и не заметила, как знакомая ей парочка переместилась на ринг. Спохватилась она только тогда, когда поняла, что рассматривала лица людей, собравшихся вокруг одного из рингов. А на ринге… ба-а-атюшки! А там уже двое мужчин стоят друг напротив друга, а в углу замер Алмаз с таймером. На это зрелище собрались посмотреть почти все посетители. Даже остальные, кто не стал подходить, наблюдали издалека, не очень успешно пытаясь делать вид, что продолжают тренироваться.

И вот Алмаз дал отмашку, здоровяк мгновенно ринулся на своего противника, и Алина уже мысленно посочувствовала бедному парню. Даже такому далекому от единоборств человеку, как она, было очевидно, что выстоять под напором этого гиганта просто нереально для оппонента такой комплекции. Хотя, если честно, сложен был второй боец весьма спортивно и мужественно… жаль, что ему это вряд ли поможет.

Незаметно для себя Алина начала болеть именно за стройного парня, закусив в напряженном ожидании губу.

Однако бой не закончился в считаные секунды, как опасалась девушка. Тот второй, которого брюнетка окрестила про себя «Нормальный», играючи увернулся от направленных в него ударов и даже нанес несколько в ответ. Он двигался быстро и проворно, словно охотящийся мангуст. Его же противник хоть и не был столь грациозен, но руки выбрасывал с ненамного меньшей скоростью и вполне успешно теснил своего оппонента.

Но вот «Нормальный» проворно кинулся на верзилу в попытке достать по туловищу, однако его стремительный выпад был остановлен увесистым ударом в голову. Отскочив назад и помотав головой, он пропустил еще одну атаку, которая, как показалось брюнетке, чуть не отправила парня на пол. Тот попытался отступить к канатам, и Алине даже показалось, что его движения стали слегка неверными, будто слегка пошатывающимися.

А недавний скандалист, почувствовав слабину соперника, ринулся следом, пытаясь достать его, но просто каким-то необъяснимым чудом не мог попасть по нему ни единого раза.

Сжимая кулачки, Алина даже не заметила, что задержала дыхание, и вдруг ситуация на ринге в одно мгновение изменилась. Парень, которого теснили к канатам, неожиданно резко выбросил руку, попав наступающему на него громиле куда-то в лицо. Последний даже не пошатнулся, но после первого последовал и второй удар, снова угодивший по массивной круглой физиономии. Он был нанесен так быстро, что бугай не успел не то что среагировать на угрозу, а даже просто увидеть ее.

Теперь уже здоровяк вынужден был отступать от взорвавшегося молниеносными атаками соперника. Каждая попытка контратаковать наказывалась незамедлительно. Руки незнакомца мелькали с такой скоростью, что камера не всегда успевала фиксировать момент удара. Казалось, будто парень просто делает обманное движение, но так и не переходит в атаку. И только по отшатывающемуся от очередного попадания бугаю можно было понять, что на самом деле достается тому очень неслабо.

Наконец от очередной оплеухи огромный противник закачался и припал на одно колено, ошалело мотая головой, но даже не пытаясь встать. Тут же между боксерами вклинился Алмаз, хотя никаких попыток добить поверженного парень не предпринимал. Он просто стоял с каким-то неестественно спокойным видом и с отстраненным интересом рассматривал своего соперника.

Ну надо же! Алина даже и предположить не могла, что этот парень одержит победу. Слишком уж неудачно начался для него бой. А вот, гляди ж ты, сумел! Да-а… такой бокс смотреть было действительно приятно, когда твоего недавнего обидчика хорошенько так отделывают! Ну, и кто теперь скажет, что кармы не существует?

Все еще находясь в разогнанном состоянии, нежась в приятных волнах чужой боли, я смотрел на медленно опускающегося на пол верзилу. Его трижды разбитый нос, отбитая печень и рассеченная скула легко смогли достучаться до его мозга даже сквозь адреналиновую плотину.

Закончить бой я хотел эффектным бэкфистом, но в состоянии ускорения у меня было достаточно времени для того, чтобы вспомнить, что в боксе разрешены удары только передней стороной перчатки. А раз уж мы негласно бились именно по его правилам, то и посадил я своего противника мощным прямым ударом с дальней руки в челюсть. Естественно, что бил я не в полную силу. И даже не в половину, ведь суровая и непреклонная физика методом простейшего умножения массы на скорость дает такую мощь моим атакам, что человека насквозь можно пробить. С условием, конечно, что мои кости выдержат.

Кстати об этом. Похоже, надо пояснить, что впервые такое необычное воздействие чужой боли на свой организм я заметил еще в своей первой школьной драке. Так уж вышло, что вплоть до восьмого класса я был тютей и размазней, и не издевался надо мной только ленивый. Я испытал на себе все школьные «приколы», какие только может придумать богатая подростковая фантазия. Нужно ли уточнять, что мои сверстники обладали весьма специфичным чувством юмора и их шуточки почти никогда не обходились без членовредительства и порчи моих вещей?

Но всему приходит конец, закончилось и это. Не знаю, почему вдруг я перестал испытывать страх перед своими школьными мучителями. Может, виной тому переходный возраст и растущий уровень тестостерона, а может, просто меня довели до некоего психологического предела, за которым остается лишь злость и желание поквитаться, но в конечном итоге это вылилось в жесткую драку один против троих. Именно тогда, сгорая от ненависти, чувствуя, как мои противники прямо-таки лучатся самодовольством и упиваются превосходством надо мной, я нанес свой первый удар.

Внезапно мир вокруг меня замедлился. На самом-то деле, конечно, это я для него ускорился, но это в целом непринципиально. Принципиальным оказалась то, что я отделал лица всех троих обидчиков до состояния сырых котлет. Разбирательство было настолько шумное и долгое, что даже в нашей местной газетёнке упомянули об этом раз или два. И если б не заступничество директора, мужика старой закалки, сурового, но справедливого, погнали б меня из той школы погаными тряпками. Он, не испугавшись истерик родителей школьных задир, один из которых, кстати, был партийным деятелем не из последних, прямо высказал им претензии за поведение их отпрысков. Припомнил все те случаи, скопившиеся за восемь школьных лет, когда пострадавшим был именно я. Припомнил все мои порванные куртки, порезанные рюкзаки, изрисованные учебники, брошенные в унитаз сумки со сменкой, наставленные мне фингалы и шишки. В общем, напомнил им о каждом случае, когда мы точно так же собирались в его кабинете, только в роли обидчиков были их ненаглядные чада, а не я. Короче говоря, директор пообещал приложить все свои силы, но донести до общественности историю именно в том свете, в котором она и произошла, а не в том, в каком хотелось ее видеть отдельным родителям. Это не больной психопат отделал троих безобидных однокашников, а жертва многолетнего издевательства не выдержала и дала отпор. И как-то после этого все бурления сами собой сошли на нет. Даже партиец присмирел, опасаясь, что резонанс от поступков его сына может сказаться на его карьере.

Что же до меня, то за использование этих своих сверхскоростей я расплачивался долго и болезненно. После отчаянного отпора, что я дал своим обидчикам, моя бренная тушка валялась пластом почти неделю, не в силах даже пошевелить ногой или рукой. От непривычной нагрузки мышцы и связки получили такое количество травм и микроразрывов, что на первое после драки утро я потерял сознание от сильнейшей крепатуры, когда просто пытался встать с постели.

Вот так мой первый удар стал тем катализатором, который открыл невиданные мне ранее возможности. Раньше я считал, что могу только «читать» чужие эмоции, но мой дар оказался куда более глубоким, нежели мне казалось. Так что, оклемавшись, я стал пытаться укреплять свое тело с помощью своеобразных тренировок. Сотни часов опытов, которые я ставил над самим собой и чертовыми крысами, непрестанно лезущими к нам на первый этаж из подвала, помогли мне расширить границы моих способностей. Боль, испытываемая проклятыми грызунами, сильно отличалась по «вкусу» и окрасу от человеческой и оказывала не столь глубокий и длительный эффект, но общий принцип оставался тем же. Длительные тренировки с ускоренным восприятием и сверхскоростями очень заметно укрепили мое тело. И вскоре после этого, когда я стал упражняться уже с людьми на секции самбо, я только углубил эффект от занятий. К выпускному классу мое телосложение уже обрело рельефность Брюса Ли, высушившись настолько, что могло быть наглядным пособием по поверхностной анатомии.

И вот теперь мне вдвойне удивительно было то, что стоящий сейчас на одном колене бугай, от моего прицельного попадания в челюсть, всего лишь впал в состояние сильного грогги, а не распластался звездой на канвасе. Такой крепкий вестибулярный аппарат в моем богатом опыте единоборств попадался впервые. Ему бы в космонавты или в летчики-испытатели, а не быковать по спортзалам…

Я обратил внимание, как к нам медленно, словно по морскому дну, ломанулся Алмаз. Он закрыл от меня здоровяка, хотя я не делал даже попыток двинуться в его сторону. То, что бой окончен, мне было и без него понятно. А беспочвенной жестокостью либо желанием самоутвердиться за счет поверженного я никогда не страдал.

Постепенно отстраняясь от чужой боли, я ощутил спадающее давление воздуха. Мой слух возвращался в норму, донося до меня многоголосый гомон собравшихся вокруг ринга зевак, а движения окружающего мира теряли нереалистичную плавность. Одновременно с этим на меня навалился и ворох чужих эмоций, в мешанине которых сложно было уловить что-то конкретное. Разве что удивление, поскольку оно явно преобладало среди прочих, и жгучее желание поквитаться, исходящее непосредственно от здоровяка. Собравшийся вокруг народ удивленно обсуждал последние секунды нашего боя, активно при этом жестикулируя. Похоже, такого исхода никто из них не ожидал. Хотя, чего уж греха таить, я и сам до последнего не был уверен в своих силах, но ведь получилось же!

Пока я стоял и рассматривал своего поверженного противника, Чех склонился над ним и о чем-то того спрашивал, показывал пальцы и в конечном итоге отпустил с миром. Тот, не переставая хмуриться, двинулся к выходу, словно ледокол, рассекая жидкую толпу любопытствующих. Меня он преувеличенно демонстративно игнорировал, что показалось мне немного смешным и недостойным взрослого человека, но, естественно, никаких замечаний я делать ему не стал.

А вообще странно, конечно, ведь я ожидал, что он сейчас начнет сыпать угрозами и оскорблениями, сулить мне жестокую расправу и объяснять: «Да ты хоть знаешь, кто я такой?!» Но ему хватило выдержки уйти спокойно, без закатывания очередной сцены. Похоже, в этот раз я немного ошибся в человеке, ну да и бог с ним!

Выбросив из головы своего недавнего соперника, я снова вернулся к тренировке. Еще немного поработал на снарядах, потом поспарринговал с теми немногочисленными желающими, которые нашлись после моей быстрой победы, да двинулся в раздевалку.

На стойке, сдавая ключ, перекинулся парой фраз с девушкой-администратором.

— Спасибо за визит! Приходите к нам еще! — Просияла она гораздо более искренней и теплой улыбкой, нежели при моем приходе. — Извините еще раз за то, что так вас встретила…

— Валерию я уже объяснил, что вся ситуация даже обсуждения не стоит, — отмахнулся я от извинений, — а теперь могу сказать то же самое вам, Алина. Даже не думайте переживать на этот счет.

Я хитро подмигнул брюнетке, слегка вогнав в краску. Первой ее реакцией было удивление, она даже почти раскрыла рот, наверняка собиралась спросить, откуда я знаю, как ее зовут, но потом в ее эмоциональном фоне отчего-то промелькнул оттенок легкого разочарования. Непроизвольно она поправила бейджик со своим именем на груди. Девушка явно еще не привыкла к ношению этого характерного для любой сферы услуг атрибута.

— Ну… я еще хотела кое-что вам сказать… — теперь она начала излучать сильное смущение, пытаясь продолжить разговор, но не находя для этого нужных слов. — В общем, спасибо вам большое!

— Это еще за что? — Изобразил я удивление, хотя некоторые подозрения у меня уже появились, что это за отдельное спасибо, да еще и большое.

— Просто я просматривала камеры и случайно увидела, как вы на ринге деретесь с этим… здоровым таким. Хоть он тоже наш посетитель и так говорить нельзя, — брюнетка понизила голос до заговорщицкого шепота, — но он очень вредный человек.

— Мудак.

— Что? — Захлопала она глазками, будто впервые услышала эта слово.

— Перестаньте, — широко улыбнулся я, — мы же взрослые люди. Давайте не будем стесняться, а называть все своими именами. Вы явно хотели сказать, что этот ваш посетитель полный мудак.

— Хи-хи… ну, вообще-то да. Представляете, он так на меня кричал сегодня только из-за того, что я попросила показать карту клиента. Так что я очень рада, что для него посещение нашего клуба сегодня закончилось встречей с вами. Нет, вы не подумайте! Я не люблю злорадствовать, я просто…

Слушая щебетание Алины, я украдкой бросил взгляд на настенные часы. Конечно, я совсем не был против того, чтобы пообщаться с милой представительницей прекрасного пола, но я уже построил кое-какие планы на сегодняшний день. А откладывать дела из-за сиюминутных веяний я не привык.

— Алина, — я мягко прервал девушку, невзначай касаясь ее локтя, — извините, конечно, но мне нужно идти. Я бы с удовольствием пообщался с вами еще, но только в другое время.

Внешне она никак не позволила себе проявить огорчение, но от меня это невозможно было скрыть. Ее эмоции вмиг, как бы это сказать… посерели, что ли? Очень сложно пытаться передать словами то, что я ощущаю от людей. Конкретно сейчас я почувствовал, как на яркие разноцветные чувства будто накладывается темный фильтр. Как закрывающая яркое солнышко туча, или как если бы на цветную картину внезапно налетел толстый слой пыли.

И хоть внешне я вовсе не урод, но редко когда мне доводится ощущать от женщин столь насыщенные положительные эмоции в свой адрес. Чаще всего в их глазах и душах горят расчет и алчность, ведь я считаюсь весьма обеспеченным человеком даже по меркам Москвы. И для меня, как эмпата, нет ничего противней лжи и лицемерия как явлений в принципе. Я воспринимаю это как плевок в душу, как крупную соль в глаза, и неважно, даже если они направлены не на меня. Так что, какими бы талантливыми актрисами эти женщины ни были, утаить от меня свои истинные чувства у них не получается. Кстати, именно поэтому я и «докатился» тогда до романа с дочкой олигарха. По крайней мере, ее интерес ко мне был настоящим, не меркантильным. Как вы понимаете, в среде богатых людей очень мало красивых и обеспеченных женщин, которых буду интересовать именно я, а не мои активы. Как правило, большую часть времени меня окружают профессиональные «тюнингованные» бимбо, которые одним взглядом способны определять годовой доход мужчины и так же профессионально к нему присасываться.

Говоря начистоту, я попросту не смог удержаться, чтобы не предложить Алине немного развить наше знакомство. Не столько из-за того, что пожалел ее, сколько потому, что мне хотелось снова насладиться теплом ее эмоций.

— И если вы не возражаете, — я все не отпускал локоть девушки, чтобы не прерывать физический контакт, который был приятен нам обоим, — оставьте мне ваш номер, и я обязательно вам позвоню, когда разберусь с делами. Что скажете?

Девушка снова расцвела, причем не только внутренне, но и внешне, отчего я невольно улыбнулся и сам.

Приняв от красавицы простой желтый стикер с десятью старательно выведенными цифрами, я аккуратно сложил его пополам и убрал в портмоне, кивнув Алине на прощание.

Выйдя из спортивного клуба и сев за руль своей «Ауди», я завел мотор и начал выезжать со стоянки, но внезапно выезд мне преградил выкатившийся непонятно откуда здоровенный черный «Гелендваген». Из салона выскочила целая грядка мордатых молодцев, где явно предводительствовал тот самый амбал, которого я час назад затащил на ринг.

Окружив мое авто со всех сторон, четверка ребят начала ломиться ко мне в салон, дергая за ручки предусмотрительно запертых дверей и стуча кулаками по стеклам.

М-да, а я-то наивно полагал, что времена, когда толпа мордоворотов могла напасть на человека посреди бела дня, уже прошли. Ох, ну и наивный же я парень! Хорошо, что моя наивность в одном компенсируется нездоровой паранойей в другом. Так что у меня в каждом сусеке припрятаны так называемые спецсредства самообороны всех мастей и размеров — от электрошокеров, самую малость превышающих мощностью те, которые разрешены для гражданского использования, до травматических пистолетов.

Спасибо за это чокнутому отцу Виктории. Тому самому олигарху, который за свою дочку мне все нервные клетки из башки выскреб. Ведь все те препоны, которые он мне чинил, касались не только моего бизнеса. Вовсе нет! Этот паскуда захотел на больничную койку меня определить. И каких только кадров он ко мне не подсылал — от молодых спортсменов и каноничных пацанчиков с района, соблазнившихся легким, как им вначале казалось, заработком, до аттестованных вышибал, которые с трудом втискивали свои огромные бицепсы в рукава пиджаков. Никому из них, конечно, задуманное не удалось осуществить (в полной мере, во всяком случае), но тем не менее опыт был для меня новый и очень запоминающийся. Лишь недавно я перестал носить травмат за поясом и «Тазер» в носке. Но не думайте, что я вдруг уверовал в свою безопасность и расслабился, просто указанные девайсы переехали в бардачок авто и под сиденье.

И вот сейчас был весьма подходящий случай, чтобы воспользоваться ими. Щелкнув кнопкой бардачка и нащупав ладонью приятную прохладу перфорированной прорезиненной рукояти, я вынул на свет божий простенький пятизарядный «Taurus» револьверного типа, заряженный стандартным девятимиллиметровым патроном с резиновой пулей.

Что ж, пора защищать свое имущество, а то, вон, один хлопец уже молоток наизготовку берет, а у заводилы справа на поясе топорщится что-то подозрительно похожее на кобуру с пистолетом. Не хочу, чтоб моя белоснежная «ласточка» пострадала. Дорога она мне больно. И, кстати, зачинщика этого маленького беспредела нужно стрелять первым. А то мало ли, и правда ствол у него под курткой окажется, да еще и боевой.

Страха перед многократно превосходящими силами беспредельщиков я не испытывал, один лишь только адреналиновый всплеск слегка потряхивал мои руки. Это, конечно, не самый лучший помощник в стрельбе, но ведь здесь и дистанция смешная, бить придется чуть ли не в упор, так что вряд ли он мне способен как-то помешать.

Взведя курок, я резко толкнул дверь автомобиля и взял на мушку уже заранее выбранную цель. Из не самого удобного положения, будучи согнутым в три погибели (вы же представляете себе низкую посадку спортивного автомобиля?), я произвел выстрел прямо из салона. И, несмотря ни на что, попал точнехонько в грудину. Резиновый цилиндр пули вмазал моему экс-партнеру по рингу с такой силой, что сумел даже порвать его кожаную куртку.

И не успела погаснуть дульная вспышка, как меня захлестнуло настоящее цунами чужой боли, которое даже ни в какое сравнение не шло с теми каплями, что я доставил ему на ринге. Словить гостинец из травмата на метровом расстоянии — это, знаете ли, охренеть как неприятно. Для пострадавшего, разумеется. А для стоящего рядом некроманта наоборот — просто сказочно и непередаваемо.

Теперь время для меня не просто замерло, оно практически остановилось. Воздух уплотнился до состояния густой патоки, звуки исчезли, а зрение приобрело небывалую четкость. Без особого напряжения я теперь мог разглядеть в мельчайших подробностях тканевый узор на фирменной ветровке молодчика, стоящего по другую сторону автомобиля, или даже сосчитать ресницы на его глазу.

Дальнейшая стрельба превратилась для меня в пальбу по стоячим мишеням. Единственное, что меня ограничивало, это крепость моих связок и механика оружия. Восприятие мое разогналось до таких высот, что я мог проводить взглядом каждую пулю, которую выплевывал мой револьвер. Описать словами это просто невозможно. Могу только сказать, что спецэффекты фильма «Матрица» даже близко не стояли с тем, что я испытываю в такие моменты.

Внимательно следя за прилагаемыми усилиями, чтобы не нанести себе ненароком травму, перебарывая небывало сильное сопротивление атмосферы, я терпеливо дожидался очередного удара бойка по капсюлю и поворота барабана, наставлял ствол на следующую цель и снова жал на спуск.

Расстреляв четыре патрона, я внимательно наблюдал за реакцией нападавших и ждал от них ответных действий. Двое с моей стороны, включая инициатора, лежали на земле, держась каждый за свою грудную клетку, третий все еще стоял на полусогнутых ногах, но тяжело опирался на капот моей машины, даже не пытаясь рыпнуться. А последний, поймав резиновый подарок куда-то в область солнечного сплетения, сейчас скорчился со стороны пассажирской двери, так что мне были видны только его поджатые колени.

Если бы не мой дар, то я, отвлекшись на все еще стоявшего мужика, мог и упустить тот момент, когда, без сомнения, главный инициатор этих грубых разборок потянулся к кобуре. Ну а так я без особого труда успел заметить движение его руки и метко выпустил последнюю пулю ему в тыльную сторону ладони.

Верно поняв такой недвусмысленный намек, разевая рот в неслышимом мне под действием ускорения крике, верзила отдернул руку, зажимая пострадавшую конечность, и больше неверных движений не совершал.

Убедившись, что никто больше не пытается сделать что-нибудь такое, что могло бы повредить моему здоровью, я прикрыл глаза и сосредоточился. Мысленно я представил, как обхватываю все жгуты чужой боли, что вьются вокруг меня сплошным вихрем, отрываю их от себя и отбрасываю прочь. Глубокий вдох, и я, распахнув глаза, выныриваю из состояния боевого транса.

Все еще окружавшие меня болезненные флюиды продолжали ластиться ко мне, словно голодные кошки. Они тянулись, пытаясь пробраться внутрь меня, обещая подарить невообразимые впечатления, ощущение могущества и превосходства. И я знал, что они не обманывают. Я был готов в любой момент поддаться на их уговоры и при малейшей опасности снова нырнуть в тот красочный мир, где я был настоящим сверхчеловеком.

Цвета вернулись в норму, потеряв насыщенность и четкость, а до слуха донеслись разноголосые стоны и ругань. По моим разогнанным ощущениям, прошло минуты четыре. А на самом же деле вся разборка заняла не более пятнадцати секунд, из которых я отстрелялся максимум за две. Пожалуй, я теперь могу считать самой быстрой рукой на Диком Западе, хе-хе! И я говорю про стрельбу, а не о том, что вы подумали!

— …дор паршивый! С-с-сука! — донеслось до меня шипение распластанного по земле недавнего оппонента. — Я тебе отвечаю, тебя кончат! Ты, гондон, не знаешь, на кого залупнулся!

Его подельники стонали в три голоса, но в мой адрес предпочитали не отпускать никаких комментариев.

Неспешно, даже слегка вальяжно, я подошел к скорчившемуся на земле бугаю и присел перед ним на корточки, выпуская немного своей Силы, которая поднимает мертвых и заставляет седеть живых одним только своим касанием. Глядя прямо в глаза испуганно замолкшему громиле, я сделал всего лишь одно короткое предупреждение:

— Если ты еще раз в мою сторону дернешься, то все закончится для тебя гораздо хуже, чем сейчас. Ты понял?

Здоровяк всем своим видом попытался продемонстрировать, что понимания мы достигли в этом вопросе абсолютного. Мелко и часто кивая, он, кажется, даже забывал дышать.

Поднявшись и напоследок окинув взглядом наше небольшое поле боя, я крутанул на пальце опустошенный травмат и уселся в машину. Хищно заурчал мощный мотор, и, объезжая оставленный посреди дороги «гелик», я вырулил на шоссе.

Под мерный шорох покрышек, разбрызгивая редкие лужи, я вел «Ауди» по городским улицам, оставляя позади километр за километром. В это время МКАД оказался на удивление свободен, поэтому проблем с пробками я не испытывал.

Взяв с пассажирского сиденья банку «колы», я ловко открыл ее одной рукой и лихо влил в себя почти целиком, оставив плескаться на дне только пару-тройку глотков. Ух-х-х! Хорошо пошла! Аж слезу выбило!

После адреналиновой встряски на ринге, а потом еще более мощной на парковке, в голове полностью прояснилось, и я уже готов был приступить к осуществлению некоторых своих задумок, которые возникли в моей голове еще в спортивном клубе.

Сунув банку в подстаканник, встроенный рядом с коробкой передач, я достал беспроводную гарнитуру. Набрав на телефоне номер своего адвоката, принялся ждать ответ.

После четырех гудков на том конце провода раздалось:

— Алло?

— Саныч, здоровеньки булы!

— Хо! Сережа, здоровій бачили! Что, опять от ревнивого отца бежишь, хочешь теперь совета от бывалого выслушать?

— Да, блин, — фыркнул я, — вы что сегодня, сговорились, что ли? Будете мне эту историю до конца жизни припоминать?

— А как иначе-то? Конечно, будем! Хе-хе. Ладно, Серёж, ты по делу али просто поболтать?

— По делу, Саныч. У меня тут стычка только что произошла. На парковке четверых с травмата пострелял. Один молотком размахивал, а другой вроде бы со стволом был, но это не точно. Сделал пять выстрелов, попал в каждого. Уже понял, к чему я клоню?

— Тю, Сережа, обижаешь! Как не понять? Сделаю все красиво, прям конфетка будет! Есть с чем работать?

— А то как же! Наученный уже. Сегодня же на электронную почту тебе скину вместе со всеми подробностями. Ты уж сделай так, чтоб меня в отделение никто не таскал из-за этого, договорились?

— Конечно, даже не переживай на этот счет! Ведь, як говаривает моя бабушка…

— Вторая линия, Саныч, отбой, не могу говорить!

С этими словами я сбросил вызов, не желая слушать очередную порцию болтовни Сан Саныча. Адвокат он, конечно, опытный и талантливый, но вот его любовь к пустословию и скабрезным шуткам — это что-то совершенно непостижимое. Просто за гранью добра и зла. А уж как начнет про бабушку свою небылицы плести, заменяя половину слов украинскими, так и вовсе застрелиться проще, чем его слушать.

Теперь в посвежевшей голове мысли выстраивались гораздо стройнее и последовательней, так что я мог вернуться к обмозговыванию своих еще не совсем явных, но уже вполне прогнозируемых проблем. В принципе, ничего страшного еще не произошло, а я уже развел панику. Если посмотреть на ситуацию более-менее трезво, то не думаю, что в ближайшее время мне придется что-то поменять в своем образе жизни…

Но не успел я додумать до конца эту мысль и полноценно себя успокоить, как раздался телефонный звонок. Или все же придется?

На экране смартфона высветился анонимный номер. Размышляя несколько секунд, я все-таки сдался под напором своего любопытства и ответил.

— Да?

— Алло, здравствуйте. — В динамике раздался сухой и строгий голос, который можно было охарактеризовать словом «канцелярский». — Сергей Анатольевич?

— Он самый.

— Секирин?

— Совершенно верно. Пожалуйста, не тяните время, — поторопил я неизвестного собеседника, — мне сейчас неудобно разговаривать, я нахожусь за рулем.

— Как скажете. Вас беспокоит капитан Федеральной службы безопасности Андреев. Мне нужно с вами побеседовать лично. Где вы находитесь?

Мне сразу не понравился тон звонившего, он не задавал вопросов, он не выдвигал предложений, он просто говорил утвердительно. Он чеканил слова, вгоняя их, как гвозди в дерево, в уши собеседнику, да и вообще общался как человек, который осознавал свою власть и умел ей пользоваться. И, похоже, он привык, что все, кто попадает в его поле зрения, пытаются ему угодить как минимум. Но какого черта от меня понадобилось ФСБ?

— А по какому поводу разговор? — попытался было я уточнить, но был сразу же обломан.

— Это мы с вами обсудим лично.

— Знаете что, капитан Андреев, — мне очень сильно захотелось нагрубить ему, однако я сдержал сей недостойный порыв, — я оставлю вам номер телефона моего адвоката, и вы прежде всего обсудите все с ним.

За секунду до того, как я нажал отбой, голос фээсбэшника изменился до неузнаваемости. Из него пропали приказные нотки, а интонация изменилась на вполне нормальную и в некоторой степени даже дружелюбную.

— Постойте, Сергей Анатольевич! Боюсь, вы меня неправильно поняли. Я хочу нанести вам неофициальный визит, просто пара вопросов, ничего такого, для чего может понадобиться присутствие адвоката, уверяю вас. Я могу подъехать в любое удобное вам место и время. Или, если желаете, вы можете заехать к нам сами.

Немного поколебавшись, я все-таки решил, что хуже не станет, если назову этому капитану место, куда сейчас направляюсь. Тем более что никакой особой тайны в этом нет, а бегать от службы безопасности гиблое дело, как по мне. Так что лучше разрешить все вопросы с ними сейчас, чтобы не ломать себе в дальнейшем голову.

— Нет уж, лучше давайте вы к нам. Подъезжайте к восемнадцати часам в хоспис «Надежда» на Калужской. Знаете такой?

— Найдем, — коротко прозвучал ответ, снова данный тем сухим тоном, с которого и начался разговор. — До свидания.

И связь прервалась.

Теперь меня до самого вечера будет мучить вопрос, что же им все-таки от меня понадобилось. Но ставлю свою «Ауди» против дырки от бублика, что этот звонок напрямую связан с моей последней шабашкой в МВД. Больше просто неоткуда взяться подобному интересу к моей персоне. А если узнали одни, да еще и так скоро, шутка ли, прошло всего несколько часов, то узнают и другие. Я буду не я, если не перестрахуюсь и не подстелю себе соломки…

В этой ситуации, на самом деле, у меня было не так уж и много вариантов.

Если меня начнут искать те, кто захочет лишить полицию такого неудобного помощника, как я, то единственный выход, который я вижу, это залечь на дно, чтоб себя обезопасить. Через некоторое время попытаюсь просочиться за границу, желательно туда, где вечное лето. А там, через пару месячишек, максимум полгода, глядишь, и дело об убийстве заместителя самого главного следователя окончательно заглохнет, либо виновные найдутся. Хотя в последнее мне слабо верится. Все-таки Дамир мне дал очень ограниченный перечень вопросов, и, зная на них ответы, я даже в теории не мог предположить, чем они способны помочь следствию. А судя по тому, что меня втянули в это сверхсекретное дерьмо, то полиция уже сейчас в полном отчаянии. И это в самом начале расследования, когда следы и улики должны быть наиболее горячими.

Поколебавшись несколько секунд, я таки решил предпринять кое-какие меры безопасности уже сейчас. Не пригодятся, ну и бог с ними, деньги — пыль. Гораздо хуже будет, если они внезапно потребуется, а я буду к такому повороту не готов.

Не убирая далеко телефон, я набрал еще один номер и стал ждать гудков.

— Лунин у аппарата, — раздался в трубке низкий грубый голос.

— Здравствуй, Илья, Секирин беспокоит. Не отвлекаю?

— Сергей? По какому вопросу звонишь?

Вот так, ни «здравствуй», ни «как дела?». Все строго по делу.

— Помощь твоя будет нужна, по профилю. Нетелефонный разговор, подъезжай в «Надежду» как сможешь.

— Через полчаса буду.

И отключился. Нет, что ни говори, а Лунин дело свое знает. Ни одного лишнего вопроса не задал. Сказано, что разговор нетелефонный, значит, так оно и есть, прям человек дела! Другого я от бывшего краповика и не ожидал, ведь он свой необычный бизнес построил в том числе и на таком вот строгом подходе, неизменно внушая своим клиентам спокойствие и уверенность. Конечно, где-то в глубине души у меня тлела робкая надежда, что в жизни моей не настанет больше такого периода, когда я обращусь за его услугами, но, как говорится, лучше перебдеть, чем бднуть и обделаться. Тьфу ты, ну что за ерунда в голову лезет…

По пути в хоспис я заехал в салон сотовой связи. После звонка ФСБ моя интуиция так настойчиво нашептывала о возможных неприятностях, что я не смог долго игнорировать ее нудёж. Поэтому я купил себе сразу несколько дешевых телефонов, на случай если придется их менять, а у лоточника через улицу взял целую пачку «левых» неактивированных сим-карт. Запас карман тянуть не будет в любом случае. А то мало ли, вдруг я уже на крючке у Федеральной службы безопасности и все мои разговоры прослушиваются?

На подъездах к хоспису все-таки попал в небольшую пробку, так что слегка опоздал к назначенному сроку, и к моменту моего прибытия Лунин уже ожидал меня на первом этаже. Коротко поздоровавшись с ним, я повел краповика в свою каморку, которую мне выделил здешний главврач. Помещение было совсем небольшое, метров десять квадратных, но располагалась аккурат под реабилитационными палатами, где восстанавливались больные после химиотерапии.

Хоспис вообще являлся прекрасным местом для человека с даром вроде моего. Пропитанные смертью, болью и отчаянием стены для меня были надежнее любой крепости. Здесь я был если не всесилен, то близко к этому. И здесь же я частенько проводил так называемую «подзарядку».

Не знаю, по какой причине, но та Сила, которая позволяет мне поднимать мертвых, со временем таяла, даже если я ее не использовал вовсе. Как бы я ни старался, какие бы эксперименты ни проводил, но остановить этот отток у меня никак не получалось. Поэтому каждый месяц, а когда активно пользовался даром, то и гораздо чаще, я приезжал в один из четырех московских хосписов, с главными врачами которых у меня была договоренность. Туда, где каждодневно кто-то умирал, страдал от боли или рыдал в отчаянии. Здесь я ходил по этажам и впитывал темный туман, не видимый никому, кроме меня, который и являлся тем, что я называю на джедайский манер Силой, хотя ни по сути, ни по применению они совершенно не похожи.

Да, кто-то может сказать, что паразитировать таким образом на страданиях человеческих бесчестно, или даже подло — ну а что прикажете делать? Самому идти с ножом в ночные парки? Полагаете, это будет намного лучше? Вы просто не представляете, какая начинается ломка, когда запас Силы иссякает. Не знаю, что там испытывают героинщики без дозы, но думается мне, их ощущения, помноженные на самое мощное похмелье распоследнего запойного алкоголика, будут лишь бледной тенью от того, что испытываю я, будучи опустошенным. Понятия не имею, зачем я сейчас оправдываюсь. Наверное, потому что где-то в глубине души тоже не могу перестать считать себя аморальным типом, а не жертвой обстоятельств.

Да, иногда и такое накатывает, ничего не поделать. И ведь к психоаналитику с такой проблемой не подойдешь, так что приходится, как и всегда, справляться самостоятельно.

Просто не думайте, что этот дар доставляет мне одно сплошное удовольствие. На самом деле, я с тоской вспоминаю те далекие годы, когда я еще не знал прикосновения Силы и не был привязан такими хоть и длинными, но поводками к больницам. Однако жизнь играет свой собственный сценарий, известный только ей одной. И когда мне было девятнадцать лет, в соседней комнате, прямо во сне, умерла моя мама. Тогда я сполна хлебнул этой черноты, и уже не смог от нее избавиться. Пытался, видит бог, но так и не сумел.

Я на удивление быстро осознал, что произошло и что за черный туман вдруг поселился во мне. Первое время я боялся его использовать, хотя нет-нет да пытался применить на крысах. Но не прошло и четырех дней, как он иссяк, и я сразу же почувствовал разрывающую меня изнутри пустоту, терпеть которую не было никаких сил. Я много раз пытался устоять перед этим бессловесным зовом, но сдавался каждый раз. Проходил день, бессонная ночь, полная метаний и бреда, еще один день, и лютая ломка гнала меня, как голод гонит падальщика на поиски мертвечины, на обход больниц и стационаров в трусливой надежде, что там кто-нибудь недавно умер.

Противные крысы, что сильно досаждали тогда нашей семье, не могли восполнить своими смертями моего «голода» даже на секунду. Поэтому, чтобы как можно чаще находиться рядом с теми, кто вот-вот готовился перейти в лучший из миров, я на некоторое время устроился в самую крупную больницу города санитаром. Там редко какой день в реанимации или оперблоках обходился без смертей, так что темной некротической энергии, или что там она на самом деле собой представляет, у меня с тех пор было в достатке.

Тогда я учился на втором курсе экономического факультета, и можете поверить, не так просто было совмещать учебу и посменную работу в стационаре, так что мне пришлось бросить институт. Тогда мой запас был куда меньше, либо расходовался гораздо быстрее, и подзарядка требовалась каждые несколько дней. Сейчас, слава всем святым, если вообще уместно их упоминание в этом контексте, я мог протянуть без подзарядки гораздо дольше.

Короче говоря, как бы избито и клишированно ни звучала эта фраза, но мой дар действительно был и моим проклятьем. Но хватит об этом.

Дни, когда я таскал «утки», лишь бы иметь основания находиться в медицинских заведениях, давно прошли. Теперь же с руководством хосписов у меня давно налажены весьма тесные отношения — я ежегодно жертвовал на их счета шестизначные (реже семизначные) суммы в рублевом эквиваленте, и совсем не контролировал, на какие цели они расходовались. Не бог весть какие деньги, конечно, особенно по меркам Москвы, но ведь и взамен от них я не просил ничего обременительного. В ответ мне всего лишь предоставляют на безвозмездной основе крохотные комнатушки, где я периодически сажусь проводить свои эксперименты, и свободный доступ в здания. Вот так, все довольны, все при деле.

Пока мы с Луниным поднимались в мой скромный уголок, то не обмолвились по пути ни единым словом. Только когда за нами закрылась дверь моей импровизированной мини-лаборатории, он с ходу взял быка за рога:

— Что требуется от меня?

Черт, почти восхищаюсь его стилем ведения дел!

— В общем, Илья, дело такое: мне требуется скрыться на некоторое время. Примерно на год, не думаю, что дольше. А еще нелишним будет ствол раздобыть для скрытого ношения.

— Ствол? — В словах Ильи впервые прозвучало удивление. — Ты что, воевать с кем-то собрался?

— Да мало ли, — неопределенно пожал я плечами, — лучше перестрахуюсь.

— Ну а стрелять-то ты из него умеешь? — В голосе краповика отчетливо послышалось снисхождение, которое я проигнорировал.

— С травмата же стреляю, считай, одно и то же.

— Ну-ну, — Лунин неопределенно хмыкнул и иронично покачал головой, — как скажешь. Вот только не выйдет ничего. Я по такому не работаю и выходов на криминал не имею. А короткоствол тебе только там достать можно. Других легальных способов я не вижу. Разве что ты не соберешься устроиться в полицию, чтобы получить там табельное, но тогда не вижу смысла в этом разговоре…

Он ненадолго замолчал, и я буду не я, если он сейчас не предложит какой-нибудь выход. Ну не может Лунин без этого — сперва категорично обломать, а потом предложить вполне нормальную альтернативу. Несмотря на его скудную мимику, показательную серьезность и немногословность, внутри он был очень эмоциональным человеком. И сейчас он просто бурлил смесью предвкушения, воодушевления и какой-то неописуемой хитринки. Уж от меня такое не скроешь. И точно, спустя полминуты молчания, когда я даже бровью не повел на его театральную паузу, он все-таки, полыхнув легким огорчением, закончил:

— Но если есть подходящие травматы, их можно переделать под стрельбу боевыми патронами.

— Ну, этого добра у меня вот столько есть, — широко развел я руки в стороны, изображая, насколько много у меня валяется этих игрушек.

— Если русские, то новодел не пойдет, сразу говорю. — Вскинул Лунин в предупреждающем жесте ладонь. — Нужны старые, выпуска две тысячи десятого года и ранее. Сейчас ведь многое изменили в производстве, делают пистолеты из пластика и карбона. Такой ствол развалится от пары выстрелов прямо у тебя в руках.

— А вот такой подойдет? — Я вынул из-за пояса свой «Taurus», с которым не рискнул расставаться после происшествия на парковке спорт-клуба. По крайней мере, он точно был металлическим.

Взяв пистолет двумя пальцами, будто орудие преступления, Лунин повертел его, осматривая. Выщелкнул барабан, взглянул через ствол на свет и вернул мне.

— Пойдет. Если сточить штифты в стволе, то сможешь палить американскими триста восьмидесятыми «коротышами». Но их у нас сложно достать. Однако если чуть рихтануть еще и рамку, то влезет и унитарный «девять на восемнадцать». Об уголовной ответственности за такое баловство я не предупреждаю, все-таки не маленький, сам должен понимать.

— Понимаю, — отмахнулся я от его столь очевидных предостережений, — мог бы и не озвучивать. Но, как по мне, лучше на зону загреметь, чем на тот свет. Мне, знаешь ли, и по работе хватает общения с тамошним контингентом, на редкость скучные они там.

Лунин больше из вежливости улыбнулся одним уголком губ, как бы показывая, что о ремесле моем осведомлен, шутку понял, и вернулся к обсуждению моего залегания на дно.

— Ясно. Созвонимся тогда позже. Дам контакты человека, кто возьмется за это. Сам не стану мараться, не обессудь. А теперь по первому вопросу. Какие-то особые пожелания у тебя есть?

— Есть, как не быть! — Открывая маленький холодильник в углу, я выудил из него банку «колы». — Надежные берлоги мне нужны, где меня искать никто не будет. Транспорт, само собой, и путь отхода из города на самый плохой случай. А лучше несколько путей на разные направления.

— Все так плохо? — Второй раз за время разговора в голосе Ильи прозвучало удивление.

— Пока не знаю, — я глубоко выдохнул, как перед питием водки, и припал к живительной газировке. Опустошив залпом почти целую банку, смахнул выступившие слезы. — Хотелось бы верить, что не очень.

— Что ж, тогда сегодня и начну. Не хотелось бы потерять такого клиента. Я неплохо зарабатываю на твоих приключениях с олигархами.

— Да что все мне об этом напоминаете сегодня?!

Солидный мужчина в невероятно дорогом костюме сидел в невероятно дорогом кожаном кресле. Затягиваясь невероятно дорогой сигарой, он пускал целые облака невероятно едкого дыма. Вообще, для любого представителя среднего класса в этом, с позволения сказать, кабинете почти все показалось бы невероятным. Панорамное окно с видом на Краснопресненскую набережную, инкрустированные тонкой резьбой панели из темного дуба на стенах, хрустальный графин с дорогим коньяком, который своим насыщенным цветом мог легко посоперничать с темнотой беспросветной ночи. Шикарный белоснежный ковер на полу, чей ворс был мягче самого пушистого облака, монументальный резной стол, скомбинированный из четырех редчайших пород деревьев, произрастающих на разных континентах. Даже огромный аквариум с редкими тропическими рыбками, которые плавали в кристально чистой воде, смотрелся шикарно и броско, не чета тем, что ставят себе владельцы ресторанов и торговых центров для развлечения посетителей.

Если распродать весь интерьер этого помещения, то полученная сумма с легкостью сможет потягаться с годовым бюджетом хоть и маленького, но города. Потому человек, вальяжно и по-хозяйски покуривающий здесь сигару, вызывал бы вполне здоровые опасения своими возможностями у любого. А у того, кто сейчас сидел перед ним, вцепившись, словно школьник на приеме стоматолога, в подлокотники выполненного под старину кресла, этот мужчина вызывал разве что не дрожь в поджилках.

Окажись здесь кто-нибудь посторонний, он, вероятно, мог посмеяться над здоровенным детиной, что боязливо ерзал на этом самом кресле, поскольку с его размерами сей предмет мебели был ему явно маловат. Но это не казалось забавным мужчине в костюме, и уж тем более самому здоровяку.

— Так что, Боря, — голос хозяина кабинета, звучавший приятным бархатным баритоном, был обманчиво мягок, — расскажешь, что там у тебя за чэпэ сегодня произошло?

— Да так, босс, ничего серьезного, просто небольшая стычка выш…

Глаза мужчины гневно сверкнули, дорогая сигара безжалостно смялась в руках, словно копеечная папироса, а речь его зарокотала нотками надвигающейся бури.

— Послушай меня, дружок! Когда четверых, слышишь?! — Для наглядности он начал эмоционально размахивать в воздухе четырьмя растопыренными пальцами. — Четверых моих людей прессует на улице какой-то проходимец, это, твою мать, очень даже серьезно!

— Уже стуканули, гниды… — раздосадованно пробормотал Борис, надеющийся до последнего утаить сегодняшнее происшествие на парковке спортзала.

— Чего ты там себе под нос бзднул?!

— Ничего, босс. — Здоровяк глубоко вздохнул и, словно бросаясь в омут с головой, выпалил на одном дыхании: — Сегодня нас как детей положил какой-то пижон из бабской пукалки.

Услышав четкий и емкий ответ, хозяин кабинета немного успокоился. Достав из ящика стола новую сигару, он принялся ее раскуривать, бросая многообещающие взгляды на своего подчиненного. Выпустив густой клуб дыма, но так и не дождавшись продолжения, он поторопил гостя:

— Ну и?! Я подробности из тебя выпытывать должен или ты все-таки сам заговоришь?

Вжавшись в спинку кресла и до белых костяшек тиская несчастные подлокотники кресла, словно перед ним уже разложили набор пыточных инструментов, некто Боря поспешил изложить всю историю с самого начала.

— Это… короче, я сегодня на треню поехал, «Бойня» на носу, готовиться же надо. Не бычил, никого не цеплял, спокойно вообще занимался…

— Ага, ты и не бычил, — не удержался от едкого комментария мужчина.

— Да серьезно говорю! — А потом чуть менее уверенно: — Просто языками с одним гавриком зацепились…

— Ну вот, уже похоже на тебя. А то сказки мне тут баешь, не бычил он…

— В общем, слово за слово, меня этот хмырь на слабо взял и на ринг потащил.

— Хмырь что сделал? — Мужчине показалось, что он ослышался, поэтому он переспросил, вскидывая в удивлении брови.

— Потащил на ринг… — послушно повторил Борис.

Недоверчивый взгляд шефа красноречиво смерил фигуру, сидящую перед ним, от макушки до самых ботинок. Представить человека, который в добром здравии выйдет на ринг с таким гигантом, каким являлся Боря… честно, фантазия пасовала, пытаясь обрисовать этого богатыря.

— Он что, настолько здоровый был? — попытался прояснить для себя ситуацию босс.

— Да я б не сказал. Он, конечно, как бы сказать… подкачанный, но не раздутый. Килограмм на восемьдесят туловище. Ростом где-то вот такой, — здоровяк приложил ладонь сантиметра на три ниже своего носа, подразумевая, что замер происходил в стоячем положении. — И морда смазливая такая, вообще на бойца не похож.

Озадачившись еще больше, хозяин кабинета тем не менее кивнул подчиненному, чтоб тот продолжал рассказ.

— Ну и я подумал, что щас этого упыря укатаю влегкую. Вышли с ним, начали зарубаться. Тот вроде поначалу умело прыгал, но я его сумел подловить. Пару раз втащил ему, но вскользь, вертлявый больно уж он. Уже, думаю, все, поплыл, засранец, как тот мне сперва в табло засветил, а потом такую серию провел, что я вообще не понял, откуда плюхи прилетали. Я даже отрубился на полсекунды, оклемался уже стоя на карачках…

От подобного пересказа градус удивления мужчины начал повышаться еще сильней, достигая апогея. Застыв с сигарой на полпути ко рту, он с трудом переваривал услышанное. Отрубился? Как такой шкет, восьмидесяти килограмм, мог свалить без малого кандидата в мастера спорта по боксу, который тяжелее его чуть ли не в полтора раза?! Да хозяину кабинета было известно как минимум о трех случаях, когда Борис получал в голову битой, но оставался на ногах. Да вспомнить только случай, когда во время схватки на «Бойне» два года назад о его чугунную башку человек колено повредил! А тут какой-то клоп опрокинул его рукой, да еще и в перчатке?

— Повтори, что ты сказал?

— Говорю, вшатал он мне лихо, как сопляку вчерашнему. Первая трехминутка не закончилась, а я уже выбыл. И удары у него такой тяжести, что котелок до сих пор гудит.

— Интересно-интересно… — мужчина в кожаном кресле задумчиво потер подбородок. — Ну, а дальше чего? Наехать на него попытался?

— Ну, если честно, да… задела меня эта вся хрень. И эти еще, стояли вокруг, глазели, как в цирке, мля, обсуждали чё-то. В общем, фраернул я, походу. Вызвонил «бумера» с пацанами и стал ждать на парковке.

— Эх, Боря… не умеешь ты проигрывать, совсем не умеешь. Учишь тебя, учишь, а ты все тем же беспредельщиком остаешься.

— Виноват, Игнат Альбертович, бес попутал…

— Берега ты попутал! Дальше давай излагай.

— Когда этот хрен вывалился из зала, я его сразу приметил. Он в тачку нафаршированную забрался, стал выезжать, и тут мы его перекрыли. На улицу выскочили, машину его окружили, ну и вроде как на джентльменский разговор стали его вызывать…

— Ой, Борис, — хозяин кабинета не удержался и хохотнул, — ты морду свою-то видел? Где ты, и где джентльменский разговор. Ты ж его хотел загасить там.

— Не, ну чё сразу загасить? Просто чуток помять, не больше. Я же не отморозок какой, чтоб прям посреди улицы человека… того…

— Ага, а «помять», значит… — мужчина выделил это слово интонацией, — посреди улицы — это уже нормально? Ладно, не куксись, что потом произошло?

— А потом он вылез из шушлайки своей и без разговоров нам по резиновой пуле в фанеру пустил.

— Что, прям каждому?

— Каждому…

— А вы что, разини, укрыться даже и не попытались?

— Так не успели же. Он как, мать его, Клинт Иствуд, отстрелял за пару секунд, наверное. Я такое только в кино и видел…

— И не промахнулся?

— Сложно сказать… но вроде нет. Прицельно бил и быстро.

Тут Борис рефлекторно попытался спрятать правую руку, которой он словил вторую пулю. По его тыльной стороне ладони расплылась темно-фиолетовая гематома от попадания, в центре которой зияла сорванной кожей неровная овальная рана.

И это движение не укрылось от внимательного взгляда босса.

— А с рукой что?

— Тоже он.

— С травмата?

— Ага…

— Почему именно в руку?

— Ну-у-у… так вышло, вроде как…

Игнат Альбертович не был дураком, и складывать два и два он прекрасно умел. В противном случае он бы никогда не забрался на высоту своего нынешнего положения.

— Вышло, мля?! — Мужчина так резко вскочил, что тяжелое кожаное кресло покачнулось и чуть было не упало. — Ты что, сучара, ствол достать хотел?! Совсем борзота зашкаливать стала, мудила?!!

Весь напускной лоск этого степенного господина улетучился вмиг, растворившись, как снежинка в кипятке. Под ним, как у позолоченного лезвия стилета, под блестящим покрытием показался хищный стальной блеск. Вместо солидного мужчины перед Борей оказался разъяренный и жестокий «авторитет». Тот, кто на исходе второго тысячелетия десятками отправлял врагов и конкурентов на тот свет. Тот, кто подмял под себя немалую долю криминального рынка столицы, и кто без особого труда удерживал свои позиции, давя, как нахальных клопов, всех тех выскочек, кто имел неосторожность хоть каким-то, даже максимально незначительным, образом задеть его интересы. Тот, кто заработал свое прозвище не только из-за созвучности фамилии, но и за беспринципную жестокость. И гнев этого человека сейчас был обращен на его опростоволосившегося подчиненного.

— Игнат Альбре… Арьбл… Альбертович, — верзила побледнел так, что рядом с ним даже снежно-белый ковер стал казаться слегка сероватым, — богом клянусь, палить не собирался!

Для пущей убедительности перепуганный Борис даже перекрестился, хотя не был ни верующим, ни крещеным.

— А на хрена светануть волыной хотел?! Ты что, фраер какой-то конченый, твою мать?!

— Да я… — под жестким напором своего босса Боря терялся и мямлил. С трудом собираясь с мыслями, он пытался пояснить свои действия: — Я просто хотел осадить его маленько, показать, что и мы пальнуть можем, в случае чего…

— Я-то думал, что ты борзый, а ты, Боря, оказывается, просто тупой. — Голос Игната Альбертовича так же внезапно потеплел, вернув себе ту обманчивую ласковость, будто он разговаривал с собакой или наивным ребенком. — А мыслей в твою голову пустую никаких не закралось после всего этого?

— К-ка… каких мыслей?

Борис немного расслабился, и легкий румянец снова вернулся на его обескровленное лицо.

— А ты не подумал, дружок, что это мог быть чей-то козырь?

На лице подчиненного отразился тяжелый мыслительный процесс. Козырями они между собой называли элитных бойцов у братвы. Тех, кто, подобно вовремя брошенному на игральный стол тузу, мог переломить ход любой драки или перестрелки. Таких людей, как правило, знали в лицо и всегда старались избегать, а уж тем более не задевать без крайней на то необходимости. Либо же, если такая необходимость была, валили сразу наглухо, чтоб гарантированно и без шансов.

— Что, Боречка, не догоняешь? — издевательски осведомился босс.

— Не совсем, Игнат Альбертович… почему вы так решили?

— Ты головушкой-то своей подумай, или она у тебя только для того, чтоб удар держать? — Игнат Альбертович постучал согнутым пальцем себе по лбу. — Какой-то ферзь сначала укладывает тебя на ринге, о чем это говорит? Не морщи рожу, — оборвал «авторитет» его напряженный мыслительный процесс, — я тебе подскажу. Это говорит о том, что уровень подготовки его куда выше твоего. Настолько, что твоя весовая категория и спортивные разряды для него — что слону дробина. А затем он пострелял вас, как спящих глухарей на ветке, еще и играючи тебе ручку отстрелил шаловливую, когда ты ей в штанишки потянулся…

— Да не в штаны… ствол на поясе висел…

— Рот закрой! — Игнат Альбертович цербером рявкнул на вдруг осмелевшего подчиненного, и тот послушно схлопнул челюсти. — Так вот. За сколько, ты говоришь, он отстрелялся? За пару секунд? Брешешь же, собака. Вы наверняка, тормоза, шухернуться не успели вовремя, стояли, хавальниками торговали, вот и по гостинцу словили.

Здоровяк вскинулся было, чтобы оспорить эту возмутительную инсинуацию, но счел за благо промолчать, стушевавшись под грозным взглядом начальства.

— А вот это, — босс продолжал развивать свою мысль, — уже говорит нам, что и стрелок он первоклассный. Помнишь, в две тысячи пятом, когда мы зарамсились с тверскими в кабаке?

— Помню, — пробормотал Боря, — забудешь тут…

— Да-а, знатная тогда перестрелка была. Еле ноги унесли… так вот, значит, ты не забыл, что такое перестрелка на сверхблизкой дистанции.

Боря передернул плечами, показывая, что воспоминания эти явно не из приятных.

— Скажи мне, Борис, выглядел ли твой незнакомец растерянным, паникующим или колеблющимся?

— Нет, босс. Я ж говорю, — Боря упорно стоял на своем, хотя и поглядывал на начальство с долей опаски, — за пару секунд всех пострелял, рука ни разу у него не дрогнула.

— Во-от! — Игнат Альбертович назидательно поднял вверх сигару, позабыв, что совсем недавно попрекал Бориса в том, что он врет относительно скорости «расправы» над ним и тремя другими торпедами. — Выходит, что опыт перестрелок он имеет такой, что спецназ позавидует. Причем опыт специфический. Уж поверь мне, ни в каких органах ты такого не наберешься. Расстрелять почти в упор готовую к драке четверку — это не то, чему учат в академии МВД. Там они больше по мишенькам пуляют.

Теперь уже Боря основательно задумался.

— Вы хотите сказать, что я на какого-то универсального солдата наткнулся?

— Не знаю, не знаю. Все может быть. Тачку его рассмотрел?

— Ага… «Ауди» какая-то навороченная, не знаю названия модели. Три шестерки с «крестами» на номерах.

— Хм-м-м. Какой уважающий себя человек пойдет на зашквар, чтобы с шестёрками разъезжать, да еще и крестами? Это точно не из «золотой десятки». Может, из залётных? Думаешь, кто-то раскопал для грядущей «Бойни» себе перспективного мальца?

— Не знаю, Игнат Альбертович… мне он показался просто чепушилой.

Верзила старательно гнал от себя воспоминания той необъяснимой паники, что затопила его сознание, когда он взглянул этому странному типу в глаза. Борис никогда не считал себя трусом и другим не позволял. Поэтому эту маленькую деталь он просто скрыл и не стал упоминать в своем рассказе.

— Просто чепушила, — назидательно начал «авторитет», прямо-таки выплевывая каждое слово, — Боря, тупая твоя башка, за пару секунд четверых не расстреливает! Тебе задание на сегодня, собираешь всю вашу кодлу подстреленную, везешь их в нашу мясницкую. Там все вместе побои снимаете, а потом совместно с прикормленными юристами сочиняете красивую сказку. Прощупаем этого инкогнито сначала легальными способами, посмотрим, кто у него за спиной маячит. Если никого серьезного, то и базар будет с ним иной, как тебе изначально и хотелось. Задачу понял?

— Понял, босс…

— Ну вот и умница. Всё, свободен!

Лунин, получив от меня четкое техническое задание, ушел, и я остался в своей каморке один. До визита фээсбэшника еще оставалось целых полтора часа, однако вопрос «Чем себя занять?» у меня не стоял.

Подкатив простой офисный стул к металлическому лабораторному столу, я уселся за него и закатал левый рукав рубашки до локтя. На моем предплечье красовалось множество шрамов всевозможных форм, размеров и степеней свежести — следы моих экспериментов. С самого детства, с той самой памятной школьной драки, когда я впервые ощутил эффект чужой боли, я пытался таким же образом подчинить себе и свою. Однако даже спустя три десятилетия я ни на шаг не приблизился к решению этой задачи. Но попыток не бросал.

Чего вы удивились? Ну да, мне сорок пять лет вообще-то! Да, знаю. Выгляжу я едва ли на тридцать. Но за это, я уверен, мне следует благодарить мой необычный дар. Хоть многие окружающие, кому известен мой возраст, и убеждены, что я активно пользуюсь услугами косметологов и пластических хирургов, но на самом деле я даже кремами никакими не мажусь. Мне это просто не нужно.

Вообще, весь этот механизм с эмпатией и чужими страданиями, дающий мне нечеловеческие возможности, до сей поры остается для меня самой большой загадкой и предметом многолетних изысканий. Зачем это нужно некроманту — мне приходится только гадать. Некоторые гипотезы, основанные на фантастике и книжном фэнтези, я, конечно, давно построил. Самая правдоподобная заключается в том, что сама природа некромантии предписывает своему обладателю проводить кровавые ритуалы, в процессе которых жертва или жертвы умерщвляются максимально болезненным способом. Боль ускоряет восприятие, чтобы за кратчайший промежуток времени прочитать большее количество… не знаю, может, заклинаний, может, еще чего, или совершить больше ритуальных действий, а страх и отчаяние умножают это состояние многократно.

Звучит, конечно, бредово. Но я давно смирился с этим. Ведь, согласитесь, гораздо бредовей звучит то, что некто способен заставить мертвеца встать и пойти, а?

Вот и получается, что спросить мне совета не у кого, брать информацию неоткуда, поэтому и все вышеописанное мне приходится воспринимать как простую данность. Остается лишь надеяться, что прославленный метод эмпирического тыка каким-то образом сумеет приоткрыть мне хотя бы маленькую частичку от мистических тайн необъяснимой научно магии смерти.

Накладывает определенные ограничения в моих исследования и то, что из-за врожденной жалостливой натуры я не могу использовать в этих целях хотя бы животных. Крысы, на которых я ставил эксперименты еще со школы, не в счет. То были самые настоящие враги, прогрызающие десятки нор в нашей квартире, портящие продукты и вещи, отравляющие наши жизни одним только фактом своего существования. Вы представьте, однажды эти голохвостые скотины умудрились сожрать отцовскую заначку. Из пятисот рублей (на те времена это была целая полугодовая зарплата) удалось сохранить только сотню с небольшим. И это с учетом тех купюр, что были испорчены, но которые согласились принять и обменять в кассе.

Батя тогда с досады запил на четыре дня, несмотря на то что он у меня не бухал в принципе. Ну вот и скажите, какое отношение у меня должно быть к этим тварям? Соответствующее, конечно же. Однако не подумайте, что я ксенофоб какой. Лабораторных мышей и крыс моя ненависть не коснулась ни разу. Ну вот просто не поднимается у меня рука на ни в чем неповинных созданий. Сердце сразу сжимает жалость.

Потому и пришлось мне найти такое место, где всегда есть боль, страдания и смерть, и причина которых не я. Заведения для лечения раковых больных подошли как нельзя лучше. А обосноваться в них было всего лишь делом техники и банальной дипломатии.

Но хватит воспоминаний, пора бы уже работать!

В моей руке тускло блеснул распакованный хирургический скальпель. Сделав на левом предплечье неширокий, но достаточно глубокий надрез, я отложил его и вооружился другим инструментом — узким пинцетом. Глубоко вздохнув, я сунул его в рану и защипнул кровоточащее мясо.

От боли, прострелившей руку до самых кончиков пальцев, на лбу выступила испарина, но я не собирался сдаваться, не предприняв хотя бы нескольких попыток. Я пытался поймать то чувство, которое испытываю, когда рядом со мной страдает посторонний человек, но не мог найти ничего общего. Когда терпеть становилось невмоготу, то я окунался в водоворот чужой агонии, испытываемой пациентами, располагающимися этажом выше. Это почти целиком отрезало мои собственные болевые ощущения. В таком состоянии я проводил, субъективно, около пяти минут, хотя в реальности это занимало в несколько раз меньшее время. Потом я разрывал контакт с чужими физическими страданиями и, держа в памяти эти ощущения, защипывал разрез пинцетом, пытаясь их воспроизвести уже с собой.

В таком режиме время ведет себя странно. Оно одновременно и летит, и ползет улиткой. К тому моменту, когда зазвонил стационарный телефон в каморке, я не мог понять, прошел час или десять минут.

Подняв трубку, я услышал голос самого главврача сего заведения.

— Алло, Сергей Анатольевич! Извините, что побеспокоила, но тут мне с регистратуры девочки звонят, говорят, что к вам посетитель просится. Он, как бы это сказать… с ксивой.

Черт, совсем ведь забыл предупредить местную администрацию о визите федерала. Все Лунин виноват, заболтал меня совсем!

— Надежда Васильевна, что вы такое говорите! — наигранно возмутился я, подпуская в голос веселья. — Я не ожидал от вас таких познаний жаргона!

На том конце провода что-то смущенно пробормотали в попытке оправдаться, приняв, видимо, мою шутку юмора за чистую монету.

— Выделите, пожалуйста, ему сопровождающего, — быстро переключился я, чтобы зазря не смущать хорошего человека, — а я пока тут у себя порядочек наведу. Надеюсь, что не сильно утруждаю вас подобной просьбой?

— Ой, ну что вы, Сергей, — по голосу было слышно, что главврач заулыбалась, отчего даже забыла добавить отчество, хотя всегда предпочитала его упоминать в обращении ко мне, — ничего подобного! За ту помощь, которую вы нашему скромному заведению оказываете, я готова хоть каждый день вашим секретарем лично подрабатывать!

— Спасибо на добром слове, но я ни за что не позволю себе подобным образом вас эксплуатировать! У вас совсем другое призвание, Надежда Васильевна, вам людей нужно спасать.

— Я сейчас же отправлю к вам посетителя. И знаете что, Сергей Анатольевич? Спасибо вам большое за все, что вы делаете. Вы просто святой…

И в трубке раздались короткие гудки.

Ох, Надежда Васильевна, наивная вы женщина. Знала б ты, чем я здесь на самом деле занимаюсь и для чего прихожу, то прокляла бы…

Пока фээсбэшник топал ко мне в берлогу, я привел кабинет в относительный порядок — смахнул марлей кровь со стола, примотал бинтом толстый ватный тампон к очередному надрезу, убрал испачканные в крови инструменты и накинул пиджак на себя.

Схватив со стола открытую еще при Лунине банку колы, с грустью отметил, что она совершенно пуста. Полез было за новой, не успел даже дойти до холодильника, как дверь без стука распахнулась. На пороге показался худощавый мужчина в штатском, а за спиной его маячила молоденькая девушка в белом халате.

— Спасибо, что проводили, — поблагодарил я ее, после чего она кивнула и без лишних слов сразу убежала по своим делам.

Визитер же, представившийся по телефону капитаном Андреевым, и глазом не повел в ее сторону, а по-свойски вошел в мою обитель, без особого стеснения глазея по сторонам.

— Да, скромно как-то, — проговорил он с непонятными мне интонациями. В его эмоциональном фоне в это время царила такая абсолютная тишина, будто и не человек передо мной стоял, а деревянный табурет.

— А вы чего ждали здесь увидеть? — не сдержал я желчного ответа. — Фонтан из мрамора?

— Даже и сам не знаю, — капитан неопределенно поморщился, — просто с самого начала был непонятен выбор места для беседы. Позвольте полюбопытствовать, что связывает известного медиума и эту средней паршивости больничку?

— Хоспис.

— Что?

— Это не «больничка», как вы выразились, это хоспис, где лечат больных раком людей.

Всем своим внешним видом и поведением посетитель вызывал у меня необъяснимое отторжение и желание ему перечить. Более того, где-то на задворках сознания у меня зародилась шальная мысль вдарить этому гражданину между ушей как следует. И чем больше я за ним наблюдал, тем сильнее эта мысль крепла. Но я с сожалением ее отмел. Не хватало мне еще и с ФСБ проблем.

— Да-да, как скажете, — Андреев равнодушно помахал рукой, демонстрируя, насколько ему на самом деле плевать. Что хоспис, что больница, что морг. — И все же, каков ваш интерес?

— Вас только этот вопрос беспокоит? Вы за этим и приехали? — Вздернул я бровь, заодно подталкивая капитана к цели его визита.

От Андреева разошлась ощутимая волна раздражения, за которой я наблюдал с огромным удовольствием. Ха, все-таки умеешь ты, рожа протокольная, человеческие эмоции испытывать!

Не спрашивая разрешения, фээсбэшник подошел ко второму стулу, скромно стоящему в углу помещения, и без разрешения уселся на него. Вперив в меня взгляд своих бесцветных глаз, расположенных на абсолютно невыразительном лице, он опять начал вколачивать в меня слова, как делал это в начале телефонного разговора.

— Разумеется, нет, Сергей Анатольевич. Я здесь, чтобы вы мне поведали подробности вашего сегодняшнего визита к моим коллегам из МВД. Думаю, вы прекрасно понимаете, о чем я.

От такого напора и наглости я даже немного растерялся.

— А, простите, вас это каким боком касается? Да, кстати, я еще даже не видел вашего удостоверения.

Снова не испытывая и тени эмоции, словно запрограммированная машина, Андреев достал красные корочки, помахал передо мной и уселся обратно. Однако когда он подходил ко мне, я почувствовал, как от него плеснуло ощутимым беспокойством, но отойдя от меня на пару метров, он снова обрел былую невозмутимость. Убедившись в том, что ничего больше он добавить не хочет, я продолжил:

— И все равно, не вижу причин, по которым я должен с вами делиться этой информацией. Если вы тоже занимаетесь этим делом, то должны быть в курсе, что оно засекречено.

— Мы, — выделил он слово голосом, — в курсе. И, насколько мне известно, вы, Сергей, не давали никаких расписок или согласий. Так что формально эта секретность вас ни к чему не обязывает.

— Сергей Анатольевич.

— Что?

Уже второй раз за наш короткий разговор «чтокает». Глухой он или прикидывается?

— Для вас я Сергей Анатольевич, — повторил я с нескрываемым раздражением, — товарищ капитан.

— Как вам будет угодно.

На лице Андреева не дрогнул ни единый мускул, однако по помещению снова разошлась волна раздражения, в этот раз куда более сильная. Черт, и я зачем я его дразню? Мог же просто закрыть глаза на его вольность… хотя нет, не мог. Этот тип людей мне прекрасно известен. Дашь слабину перед ними один раз, даже по такому ничтожному поводу, то не заметишь, как они тебя окончательно прогнут и уже никогда не дадут разогнуться. Чтобы я еще хоть раз согласился на подобный разговор в обход моего адвоката… да ни в жизнь!

— Так все же, Сергей Анатольевич, — вернул он мне колкость, произнеся мое отчество донельзя мерзким тоном, — что вы мне ответите?

— Я отвечу, что вы и без меня слишком хорошо осведомлены. А коли так, то я не понимаю, почему ФСБ не может задействовать свои официальные каналы для выяснения подробностей, а пытается выпытать их у меня, да еще и неофициально.

— Есть на то причины, — надменно покачнул головой капитан, — но вас они касаться не должны.

Вот теперь я уже точно начал выходить из себя. Этот фээсбэшник вел себя так, будто это я напросился к нему на прием с какой-то своей личной просьбой, а не он пару часов назад стенал мне в трубку, уговаривая с ним встретиться.

— Тогда, товарищ капитан, вас не должны касаться и мои дела с полицией, — веско подвел я черту под всей этой странной беседой.

От Андреева я ожидал новой волны тщательно укрытого недовольства, но тот, внимательно выслушав мою реплику, сохранил невозмутимость и спокойствие, будто озёрная гладь в полный штиль. Не пойму, он на транквилизаторах, что ли?

— Кажется, вы недопонимаете, Сергей…

— Нет, это вы недопонимаете! — Каюсь, взорвался. Не смог больше вытерпеть этого мудака. — Я дал согласие на неофициальную встречу, а вместо этого вы у меня выпытываете чужие секреты, ставшие мне известными по роду профессии.

— Так значит, это правда? — задал он вопрос без всякого перехода, что слегка застигло меня врасплох.

— Что именно?

У меня возникло стойкое ощущение, что сейчас прозвучит именно тот вопрос, ради которого весь этот фарс и был затеян.

— Что вы можете разговаривать с мертвыми. — Вперился в меня до крайности внимательным взглядом капитан.

От такого поворота у меня слегка засосало под ложечкой. Неужели сейчас произошло то, чего я боялся каждую минуту, с тех пор как осознал свой дар? Неужто мной все-таки заинтересовались спецслужбы? Черт, а ведь вполне может быть! Просто пока я бегал с Галиуллиным и разматывал глухари в девяностых, я никому не был интересен. Мало ли кто там себе решил реноме создать за счет милиции. И позже, когда я уже раскрутился и стал часто мелькать на центральных каналах телевидения. И далее, когда начал получать многомиллионные гонорары от появляющихся в нашей стране олигархов и крупных бизнесменов, вылупившихся из легализовавшихся бандитов, за шанс перекинуться на могиле своих близких парочкой слов с ними. Доверчивых людей хватает, даже богачи не могут быть непогрешимыми в этом плане. Так что мои способности в глазах государственных псов были не более чем рядовым фиглярством, умелым шулерством и тщательно спланированным мошенничеством. Пусть и невероятно прибыльным для меня.

И только сейчас, когда Дамир с разрешения генерал-майора Сухова, этого старого закостенелого скептика, с которым я имел «удовольствие» контактировать в далеком прошлом, привлек меня к такому щекотливому делу, я попал в поле зрения безопасников. Убийство Свиридова было просто настоящим плевком в лицо государству. О нем даже не упомянули ни в одном из средств массовой информации, включая те, которые называют себя оппозиционными. А тут я, весь такой красивый, въезжаю на белой «Ауди» в закрытое бюро судебно-медицинской экспертизы, где до поры до времени покоится заветный труп.

По крайней мере, я представляю это все именно так. И всеми фибрами своей души я уверовал, что в моих интересах убедить этого капитана и тех, кто его ко мне направил, в том, что никакой мистики и никаких разговоров с мертвыми не существует, иначе… да кто вообще знает, что будет тогда?!

— А при чем тут это? — Я изобразил самый недоуменный вид, на какой только был способен. — С каких пор Федеральную службу безопасности стали беспокоить мои заработки?

— С тех самых, когда вы отметились в деле государственной важности.

Целых несколько секунд мне понадобилось, чтобы переварить услышанное. ГОСУДАРСТВЕННОЙ, МАТЬ ЕГО, ВАЖНОСТИ?!! Чертов Галиуллин, во что он меня на этот раз втянул?

Так, стоп! Успокаиваемся. Сделав вид, что массирую переносицу, я прикоснулся к волнам боли, что разносились по половине здания, пробивая даже бетонные стены. Ускоренное восприятие дало мне время как следует подумать над своими следующими словами. Вполне возможно, что меня сейчас просто и незатейливо берут на понт. Все-таки ФСБ совсем не та контора, которая будет вежливо напрашиваться на визит. Если б я был опасен для страны, то пришел бы ко мне в гости не этот капитан, а отряд особого назначения с автоматами наперевес. Следовательно, что? Блин, да понятия не имею! Прощупывают меня на предмет возможного сотрудничества? Или пытаются определить, представляю ли я угрозу для национальной безопасности? А я вообще могу? Ну, в теории, возможно. Трупы вождей или бывшего президента наверняка мне смогут много интересного рассказать, даже спустя много лет. А сколько похоронено полковников различных мастей и ведомств, которые знали ни много ни мало, а секреты оборонки? Всего-то и нужно разузнать, где их могилки покоятся. Хм… сколько лет живу, а лишь впервые об этом подумал. Интересно, а церковные мощи я смогу разговорить? Или… стоп, разворачиваем парус! Не туда мои мысли понесло.

В общем, если подумать, причины для заинтересованности все-таки находятся. И вполне вероятно, что от результатов сегодняшнего разговора будет зависеть то, по какому сценарию будут развиваться наши дальнейшие отношения с ФСБ. Очень надеюсь, что не мне доведется побывать в подвалах Лубянки, про которые в народном фольклоре ходит столько слухов.

И чтобы не затягивать молчание, пожалуй, уже стоит начать отвечать. По моим прикидкам, пройти должно было уже около пяти секунд, а это уже достаточно длительная пауза. Тщательно сформулировав мысль, я прямо взглянул в глаза визитеру, отчего мне показалось, что тот снова ощутил приступ беспокойства.

— Вообще-то, глубокоуважаемый капитан Андреев из ФСБ, вы сами недавно сказали, что никаких расписок я никому не давал и владение этой информацией меня ни к чему не обязывает. Вероятно, вам стоит наведаться к генерал-майору Сухову, поскольку это его очевидная промашка, — подставляя под удар старика-полицейского, я не чувствовал абсолютно никаких угрызений совести. Во-первых, этот старый динозавр сам кого хочешь съест с потрохами и даже не подавится, а во-вторых, он тот еще козел и манипулятор, так что если ему названные «коллеги» из ФСБ мозги поклюют как следует, то я только несказанно порадуюсь этому обстоятельству. — Что же касается меня, — я невозмутимо повернулся к столу и взял банку «колы» и, повторно обнаружив, что она пуста, метко запустил ее в мусорную корзину, — то я простой бизнесмен. Я сделал себе имя, а теперь зарабатываю на нем. Какими методами я этого достиг — однозначно не ваше дело, потому что никаких законов я при этом не нарушил. Вы, товарищ капитан, если глаза меня не обманывают, давно уже не ребенок, однако если вам так хочется, можете верить в какие угодно сказки. Хоть о говорящих мертвецах, хоть о лепреконах с горшочками золота. Я вас ни в чем переубеждать не намерен. А теперь позвольте мне поставить точку в нашем сегодняшнем разговоре. Если у вас остались какие-либо вопросы, то вы можете обсудить их с моим адвокатом.

Украдкой переведя дыхание после своей вызывающей и нахальной речи, все-таки желание грубить Андрееву у меня не пропало, да и не только в нем одном было дело, нельзя показывать, что я чем-то напуган, иначе это стопроцентно вызовет подозрения, я около секунды пытался переварить диссонанс между внешним видом капитана и внутренним состоянием. Если лицо его выражало крайнюю степень неприязни — поджатые губы, недобрый прищур глаз, нахмуренные брови, то внутри он расцвел, как ромашковое поле в солнечный день. Казалось, он вполне удовлетворен услышанными от меня словами, но главнейшей его задачей было этого не показать. Теперь бы еще понять, чем он так доволен? Тем, что мне удалось его убедить, будто я обычный шарлатан, раскрутившийся неизвестно какими способами? Или, напротив, радуется тому, что подозрения его ведомства на мой счет подтвердились и меня теперь замотают в цепи и посадят в каменный мешок? А может, есть что-то еще, что я упускаю из виду?

Проходя мимо Андреева, я позволил себе еще один выпад в его сторону:

— Будете уходить, закроете за собой, ключ в двери.

Я вышел не прощаясь. Вслед мне донеслось неубедительное «Мы еще не закончили», но я даже не замедлил шага, потому что мне было очевидно — мы именно что закончили. Об этом кричал весь эмоциональный фон капитана, прямо-таки светящийся удовлетворением с редкими прожилками непонятного мне волнения.

Выйдя из здания и сев в «Ауди», я сразу позвонил секретарю. Сделать это нужно было еще до разговора с Луниным, но, в принципе, пару часов роли большой не сыграют.

— Сергей Анатольевич, — ответил мне слегка гнусавый тонкий голос, — внимательно вас слушаю.

— Витя, привет, в ближайшее время работать не буду, — сразу обозначил я причину своего звонка, — так что отменяй все мои встречи.

На там конце провода повисло напряженное молчание.

— Эм-м… Сергей Анатольевич, — на другом конце линии явно опешили от моего заявления, — это что, шутка?

— Да, Витя, шутка. Я же известный шутник, ты ведь знаешь.

— Сарказм, да? — В голосе секретаря послышались знакомые неодобрительные нотки, которые он совершенно не умел скрывать.

— Именно, Витя, это он и есть.

— Но подождите! Как это отменять все встречи? — Виктор возмущенным тоном попытался привести железный аргумент, который, по его мнению, точно должен был меня убедить. — А эфир? У вас же эфир через шесть дней! Это ведь срыв программы! Нам неустойку выставят комическую, у нас же подписанный контракт!

— Ничего не поделать, — я оставался непреклонен, — переживу как-нибудь. Все, отбой. Если что-то срочное, связь через e-mail.

— Кхм… я вас услышал. До свидания.

Смотри-ка… «я вас услышал», обиделся никак. Какими чувствительными людьми я окружен, оказывается.

Сбросив звонок, я набрал еще один номер и всего через три гудка уже дождался ответа.

— Да, Серый?

— Дамир, после работы жду в «стекляшке», срочный разговор.

— Насколько срочный?

— Крайней степени.

И прервал связь, не дожидаясь ответной реплики. Он меня в это дерьмо втянул, так что пусть и сам хоть немного понервничает до того момента, когда я ему все объясню.

Самой «стекляшки», в которой я назначил встречу, уже лет десять как нет. Так что даже если наш разговор кто-то и слушал, то вряд ли он поймет, о каком месте шла речь. А говорил я о когда-то простой кафешке, которую мы с Галиуллиным периодически посещали еще в девяностых. Удобное расположение, сытное и доступное по цене меню делали это место для нас одним из самых лучших вариантов, чтобы посидеть, покумекать да обсудить дальнейшие действия.

Обозвали мы ее так между собой из-за сплошь стеклянных витрин во всю стену, на самом же деле на вывеске заведения значилось совершенно иное название, которое я и припомнить-то не могу уже. Однако после дефолта оно быстро закрылось. Вместо кафе там открылась чебуречная, а затем, лет через пять, раскрутившийся владелец организовал в том же помещении кальянную. Кальянная со временем перепрофилировалась в антикафе, а еще несколько лет спустя там пытались открыть какой-то быстропит. Последний же раз, когда я проезжал мимо, там уже был какой-то лаундж-бар, что бы это ни значило.

Близился вечер, и уплотняющиеся пробки из автомобилей спешащих по своим уютным гнездышкам москвичей грозили закупорить дороги вообще намертво. Но, даже несмотря на сгущающиеся заторы, я успел прибыть гораздо раньше Галиуллина, хоть ему до «стекляшки» было почти в два раза ближе.

Расположившись в заведении, которое теперь стало ирландским пабом, я заказал себе стакан «колы», чтобы немного скрасить ожидание. Но не успел допить и до половины, как в дверях показался знакомый силуэт.

Окинув взглядом зал, Дамир безошибочно вычленил из десятка других оккупированный мною столик и, особо не мешкая, сразу двинул ко мне.

— Опять гадость свою хлещешь? — Кивнул он на мой стакан с «колой», поджав губы, будто я пил человеческую кровь, а не популярную газировку.

— Не гадость, а напиток богов! — парировал я, прикладываясь к прохладному стеклу стакана, прикрывая в удовольствии глаза.

— Блин, Секирин, я просто поражаюсь, как ты умудряешься несметными литрами эту отраву поглощать, а выглядеть при этом как с обложки спортивного журнала. Признайся, ты на анаболиках сидишь?

— Завидуй молча.

— Ха, значит, все-таки сидишь! — Победно ухмыльнулся майор, будто раскрыл самое важное дело в своей жизни.

— Дамир, сейчас есть разговор поважнее. Ты мне лучше объясни, почему мне звонит ФСБ и спрашивает про Свиридова?

Все приподнятое настроение Галиуллина испарилось, как плевок в раскаленной пустыне. Его эмоции, если так можно выразиться, обрели опасную остроту и угловатость. Испуская волны настороженности и опаски, он переспросил:

— Что? ФСБ?! Серж, ты шутишь надо мной?

Вместо ответа я прямо взглянул ему в глаза.

Не выдержав прямого противостояния и спрятав взгляд где-то в области столешницы, Дамир потер шею.

— Да-а… вижу, что не шутишь. Тут, знаешь ли, какое дело… тот убитый, который Свиридов, он был не просто…

— Он был заместителем председателя Следственного комитета, — перебил я полицейского, — мне это известно. Давай ближе к делу.

— Что?! — Галиуллин вытаращил на меня удивленные глаза. — Знаешь?! Откуд… ТВОЮ МАТЬ! — На наш столик осуждающе оглянулось несколько посетителей. Дамир немного смутился и продолжил уже гораздо тише: — Секирин, какого хрена?! Я же тебя предупреждал, не спрашивай лишнего! Что ты еще узнал?

— Успокойся, Галиуллин, — ответил я ему в тон, — ты понятия не имеешь, что такое разговор с трупом, и не тебе меня попрекать в этом, ясно?!

Немного посверлив меня взглядом, Дамир все же отступил. И где-то глубоко внутри даже испытал легкое чувство вины.

— Ладно, извини. В конце концов, это ведь с самого начала было моей идеей. Но серьезно, Серега, ты что-нибудь еще узнал, помимо согласованных вопросов?

Глядя на столь сильно нервничающего майора, мне, с одной стороны, хотелось его подколоть и посмеяться, а с другой — я таким взволнованным его никогда еще не видел. А это для меня серьезность ситуации демонстрировало куда как наглядно.

— Расслабься, конспиратор. Свиридов просто оказался очень общительным и свою должность назвал мне первым делом. Я честно не стремился специально это выведать. И, поверь, мне хватило ума осознать все риски почти сразу. Более того, дружище, — это слово я сказал с таким нажимом, что на Дамира стало просто жалко смотреть, настолько он сник, — если б ты мне сказал об этом сразу же, то я не стал бы даже участия принимать в твоей затее.

— Серый, ну прости! — Вот теперь из него вина и раскаяние просто били таким фонтаном, что аж пожалеть захотелось. Чертова эмпатия! Я же должен сейчас злиться на него! — Я действительно не мог тебе этого сказать! Ты понимаешь, Сухов на меня так давил, что другого выхода просто не было!

— Поэтому ты решил меня использовать втёмную?

— Да блин! Что ты такое говоришь, Секирин?! — натурально возмутился Галиуллин. — Ты уж так-то меня не оскорбляй!

— А что я должен, по-твоему, говорить, Дамир?! — Потихоньку, хоть и видя истинные эмоции собеседника, но я начал выходить из себя. Не хотелось, конечно, переводить разговор во взаимные обвинения, но понять позицию своего приятеля я был обязан. Иначе как мне потом вообще доверять ему? — Ты меня впутал в весьма мутную историю, хотя с самого начала знал, как там все непросто. Ты мне не дал даже элементарного информационного минимума, чтоб я мог принять решение, участвовать в этом деле или нет. Ты хоть подумал, что это ты полицейский, у тебя табельное оружие, охраняемая твоим ведомством квартира, куча спецпрограмм по защите сотрудников от криминала и прочая хрень. А я — обычный человек, у меня даже ружья в сейфе нет припрятанного!

— Так уж и обычный человек… — неуверенно пробормотал Дамир, явно намекая на мое почти абсолютное благосостояние, о котором он только мечтать и может.

— Представь себе, да! — не оценил я подобный намек. — У меня за плечами нет ни стрелковой подготовки, ни боевой. — Свое хобби в виде единоборств я от Галиуллина не скрывал, но все-таки драка на ринге и, например, бойня насмерть с подосланным мокрушником лежат в совершенно разных плоскостях. — Задумайся хоть на одну секунду, что будет, если меня захотят устранить? Что или кто им в этом помешает?

Я уже говорил, что на Дамира было жалко смотреть? Забудьте. Вот теперь он действительно выглядел ничтожно. Даже побитый трусливый пёс рядом с ним выглядел бы эталоном величия. Однако на последней фразе он резко вскинулся, как волчица, которая почувствовала, что ее волчонка кто-то посмел обидеть.

— Что?! Тебе угрожали? Не паникуй, Серж, я тебя в это втянул, я все и утрясу! Ты только скажи кто…

— ФСБ.

— Что?

— Ты слышал что.

— Тебе угрожали ФСБ? — Брови Галиуллина взлетели чуть ли не до границы волос на лбу, насколько его удивило услышанное.

— Нет, пока мне вообще никто не угрожал. Но федералы удивительно осведомлены о ваших таких секретных делах. Вплоть до того, что я привлекался без дачи расписок о соблюдении секретности.

Затем я коротко, но с нужными подробностями пересказал Галиуллину содержание беседы, которую я имел «удовольствие» вести с неким капитаном Андреевым, чтобы тот мог увидеть ту же самую картину, что и я.

— Хм-м-м… — Дамир задумчиво поскреб подбородок. — Он что, так и спросил про твои разговоры с мертвыми?

— Почти дословно. — Утвердительно прикрыл я глаза.

— Знаешь, Серега, — по полицейскому было видно, что он колеблется, но чувство вины пересиливает чувство долга, — я не должен тебе этого говорить! Но и промолчать не могу. Когда завалили Свиридова, в больших кабинетах поднялся настоящий шторм! Не знаю, какими правдами и неправдами старый хрыч урвал это дело для нашего ведомства, да это и неважно, по сути. Важно другое, Сухов сказал мне, что ФСБ и Следственный комитет отстранили от этого расследования. Я не знаю причин, это просто как факт.

Наступила минутная пауза, в течение которой каждый думал о своем.

— Сергей, — отвлек меня от тяжелых мыслей майор, — а у тебя не возникло впечатления, что этот Андреев тебя специально выводил из себя?

— То есть? — не понял я вопроса.

— Да то и есть. Не забывай, с кем ты имеешь дело. У ФСБ полный штат квалифицированных психологов, а ты личность известная. Если ты попал в их поле зрение, то будь уверен, твой психологический портрет уже составлен, а этот Андреев лишь инструмент, который должен добиться от тебя… нужных реакций, скажем.

Хм-м-м… а в этом что-то есть. По крайней мере, это бы объяснило те эмоции, что я улавливал от капитана ФСБ во время разговора. А точнее, по большей части их отсутствие. Он просто был не заинтересован в том, что говорил, и лишь ответ на его последний вопрос заставил его «загореться» удовлетворением. Даже на раздражение мне удавалось выводить его с трудом. Но что в конечном-то итоге? Я оправдал расчет их психологов или нет? ФСБ услышали от меня то, что хотели услышать, или неизвестный для них фактор в виде моего ускорения, который дал мне прекрасный шанс как следует обдумать свои слова, сломал им всю их схему? Хрен знает…

— Не знаю, Дамир… — вздохнул я, устало массируя ладонями глаза. — Вся эта история насквозь воняет дерьмом, в котором мне совершенно не хочется мараться.

— Понимаю, старина… извини, что так получилось. Я не думал, что у нас крыса завелась.

— Крыса? — ухватился я за это слово. — Думаешь, в ФСБ кто-то из ваших сливает информацию?

— Ну а как иначе они могли узнать о нашем сотрудничестве? Я вот лично говорил с Суховым и больше эту тему ни с кем не обсуждал. Ну еще разве что этот идиот Скакалин нас застал в секционной, — припомнил Галиуллин некстати объявившего полковника. — Но, боюсь, он слишком тупой, чтобы быть чьим-то осведомителем.

— Кстати, об этом старом козле. О Сухове, не о Скакалине, — нетерпеливо пояснил я, увидев тень недопонимания на лице приятеля. Пока небольшая догадка мелькнула где-то на задворках моих мыслей, норовя ускользнуть от тщательного обдумывания, нужно было скорее его облачать в слова, иначе совсем потеряется. — Дамир, а скажи честно, ты действительно сам предложил ему привлечь меня к участию?

— Я же сказал, чт… — Галиуллин было вскинулся, чуть ли не обиженно, но потом почему-то задумался. — Погоди-ка! Да он же еще в первый день на оперативном совещании вроде как в шутку заявил, мол, жаль, что мы у самого Свиридова ничего уже спросить не можем. Да чтоб меня в ППС отправили, если это не было сказано персонально для меня! Вот же я бара-а-а-н!

Дамир раздосадованно хлопнул себя кулаком по лбу, демонстрируя глубокую досаду на свою недогадливость.

— Да этот старый кукловод уже изначально на тебя планы имел, Серёга!

Ну вот, теперь похоже на правду. А Дамир, наивная душа, с ходу в расставленные сети влетел, и сам запутался, и меня затащил. Эх ты, Галиуллин, а еще оперуполномоченный…

— Дамир, не откажешь в просьбе?

— Все что угодно, Секирин. Я тебя так подставил, что по гроб жизни обязан буду.

— Ты, старик, знаешь ведь, что я в органах работал, что называется, «в поле» только с одним тобой?

— Ну, предполагал. — Серьезно кивнул он.

— А значит, — продолжал я подталкивать его к нужной мысли, — что никто кроме тебя не видел меня непосредственно за работой, так?

— Погоди, — замотал он головой, — а как же твои клиенты? Ты ж половине Москвы свои спиритические услуги оказываешь!

— Это другое, — отмахнулся я. — Там я говорил с их родственниками, да и то больше на бытовые темы. Вот ты смотрел сериал «Менталист»?

— Э-э-э… — полицейский задумался, усиленно морща лоб, — что-то не припомню такого.

— Ну так я тебе расскажу. Там по сюжету главный герой великолепный аналитик, способный подмечать настолько неявные, но важные мелочи, что выводы, которые он делает, больше похожи на магию, чем на дедукцию.

— Пф-ф! — Саркастично фыркнул Дамир. — Ничто не ново под луной. Уж Шерлока Холмса у Конан Дойла я читал. Этой литературной идее уже за сотню лет давно перевалило.

— Вот именно. Та же самая концепция. Только герой из фильма одно время вполне успешно притворялся ясновидящим. Общаясь с людьми, он наводящими вопросами, полуутверждениями и недомолвками выманивал из клиентов крупицы информации, делая на их основе поразительно точные предположения. И именно за счет этого он создавал иллюзию того, что действительно общается с их покойными родственниками. Теперь ты понимаешь, к чему я клоню?

— Вроде понимаю, но предпочту услышать прямо. А то мало ли, я не о том думаю.

— Как скажешь, — легко согласился я. — В общем, старик, я хочу, чтобы все те, кто будет мной интересоваться, считали меня таким же ловкачом, и не более.

Теперь я был уже уверен, что Дамир мою мысль уловил верно.

— Ты полагаешь, — взволнованно зашептал майор, — что и ко мне может кто-нибудь наведаться, чтобы порасспрашивать о тебе?

— Ну, — пожал я плечами, — по крайней мере, нельзя с уверенностью утверждать, что этого не произойдет.

— Сергей, почему ты задумался об этом спустя столько лет?

Я посмотрел на своего приятеля, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. Судя по легкой дрожи недоумения, исходящей от него, он действительно не совсем догонял мои мотивы.

— Да потому, — стал я повторять свои недавние размышления на этот счет, — что до тех пор, пока я играл с вами в игры, помогая ловить мелких сошек, да окучивал богачей, выманивая их звонкие шекели, я не был никому опасен. Даже если я действительно способен говорить с мертвецами, то в этой своей песочнице я мало для кого представлял интерес. А теперь, когда вы с Суховым подтянули меня в «высшую лигу», я могу стать фактором риска для очень многих влиятельных персон. И теперь я очень хочу, чтобы все эти персоны успокоились, считая меня жуликом, актером, фриком, да кем угодно, лишь бы не тем, кто я есть на самом деле!

— Я понял тебя, — Галиуллин напряженно сцепил руки в замок перед лицом. — Серёга, можешь на мой счет не сомневаться. Даже если сам президент будет у меня спрашивать, ни одного конкретного случая я не расскажу.

— Спасибо, Дамир, — я благодарно кивнул ему, не сомневаясь в искренности приятеля, — рассчитываю на тебя.

— Но погоди, — вдруг вскинулся он, — а как же все те дела, где ты засветился? Там же рапорты, объяснения, протоколы — все записано и до сих пор лежит в архивах. Как с этим быть?

— А ты что, — откровенно удивился я, — в рапортах писал о том, что в ходе разговора с покойным мне удалось выяснить следующее?..

— Нет, ну ты меня прям за полного дебила не держи, — открестился полицейский от такого предположения, — это же официальные документы! Меня б за такое вы… а, неважно. В общем, я просто указывал, что, мол, в ходе проведения оперативно розыскных мероприятий следствию помогал такой-то такойтович, или что версия, выдвинутая тем-то и тем-то, подтвердилась в части такой-то и такой-то. Никакой конкретики, и уж тем более никакой мистики.

— Вот и прекрасно. Поэтому с этой стороны я не жду подвоха.

— Но подозрения-то все равно могут возникнуть у кого не надо.

— Подозрения у них уже возникли, — припечатал я. — Главное, чтоб у них не было еще и фактов.

С этим Дамир не согласиться просто не мог.

Мы с Галиуллиным проговорили еще около часа, обсуждая различные варианты дальнейшего развития событий да прикидывая пути решения возможных проблем. Потом немного поддались ностальгии, потрепавшись о былых годах, вспоминая нашу совместную работу в девяностые годы прошлого уже тысячелетия. Смущенный и постоянно винящийся Дамир раз десять предлагал «любую, какая только может понадобиться» помощь, а я за каждый раз сердечно его поблагодарил и обещал обратиться при случае.

Разошлись мы уже вечером, когда я влил в себя в общей сложности литра два колы, а Галиуллин три пинты пива. Распрощавшись, Дамир поплелся к ближайшему метро, не рискнув садиться за руль в подпитии, а я потопал к своему спорткару, собираясь упрямо штурмовать ужасные вечерние пробки.

Следующая неделя прошла вполне спокойно, мне никто не звонил, в двери никто не ломился, да и вообще никаким другим образом не пытался меня найти. Только тихонько брякнула SMS от Лунина, который скинул номер умельца, способного быстро и качественно переделать мой «Taurus» под стрельбу боевыми патронами.

Позвонив ему, я быстро договорился о встрече в глухом и безлюдном месте. Опасаясь подставы, я распихал по карманам чуть ли не целый арсенал всевозможных средств самообороны, от перцового спрея до однозарядного «Тазера». Травматических стволов, которых у меня было… навскидку штук пятнадцать всевозможных видов, а с собой взял два, заряженных самыми жесткими из разрешенных законом патронов. Береженого бог бережет, как говорится.

Но все меры предосторожности оказались напрасны. В условленное время ко мне в машину прыгнул какой-то молодой пацанёнок, продемонстрировал крайне раскуроченный и потрёпанный телефон с текстовым сообщением, которое я получил за пару часов до встречи, чтобы подтвердить свою личность, забрал мой верный «Taurus» и был таков. Обратно я его получил вечером того же дня в совершенно ином, но не менее глухом местечке. В барабане уже было заряжено пять боевых патронов. «Подарок фирмы», — как пояснил все тот же молодой товарищ, одарив меня щербатой ухмылкой.

Отвалить за это удовольствие мне пришлось целую штуку вечнозеленых заморских рублей. Без малого цену двух таких револьверов. Но я потраченных денег не жалел, своя жизнь, как вы знаете, дороже любых денег. А её безопасностью я что-то очень сильно озаботился в последнее время.

Теперь, на случай неразрешаемых другим путем проблем, у меня есть очень весомый «последний аргумент». Буду, конечно, молиться всем богам о том, чтоб он мне никогда не пригодился, но как знать, какой поворот сделает жизнь? Лучше пусть плохое, к которому ты тщательно подготовился, не случится, чем нагрянет и застанет тебя врасплох.

В общем, мои будни шли своим обычным чередом, и только лишь на исходе восьмого дня моей добровольной изоляции прилетела небольшая подлянка, которую я давно ожидал. На меня написали заявление за избиение четырех молодчиков на парковке перед «Воином». Правоохранители сработали удивительно оперативно и слаженно, так что рассмотрение дела назначили уже на завтра. По этому поводу мне и позвонил мой адвокат.

— Алло, Сергей! — Как всегда жизнерадостный Петренко излучал в трубку сплошной оптимизм и веселье. — У меня новости!

— И тебе не хворать, Саныч. Что расскажешь?

— Ну что-что, судить тебя собираются!

Он постоянно был на позитиве, и даже о таких вещах говорил как о забавном недоразумении. Такая жизнерадостность, если честно, не сильно-то обнадеживала, но зная квалификацию Сан Саныча как юриста, да плюс его безупречную (насколько это вообще возможно для адвоката) репутацию, я не был склонен к панике.

— Петренко, ты не тяни кота за усы, — раздраженно потребовал я переходить к сути, потому что иначе он мог еще долго меня троллить, — давай уже выкладывай.

— Тю, Серёженька, какой ты нетерпеливый, — наигранно расстроился Саныч, — но ладно, раз уж ты так настаиваешь, то как я могу отказать?

Похоже, фиглярство в нем было неискоренимо. И как он вообще с таким характером находил себе клиентов?

— В общем, ты у нас без пяти минут преступник, совершил нападение на четырех беззащитных прохожих из-за неправильно припаркованной машины, — обнадежил меня Петренко.

— Э-э-э-э… — я немного подзавис, переваривая услышанный бред. — Это что, официальная позиция пострадавшей стороны?

— Именно! — В трубке послышался звук, напоминающий щелчок пальцами. — И вменяют тебе нанесение вреда здоровью средней тяжести с отягчающими обстоятельствами, как совершенное, во-первых, из хулиганских побуждений, во-вторых, в отношении двух и более лиц, в-третьих, с применением оружия. «Пятёрик» тебе вполне реально светит!

— Так, Саныч, завязывай кошмарить меня! — От такого сообщения мне стало как-то не по себе. — Знаешь же, что я нервный. Суд когда?

— Завтра, — невозмутимо ответил адвокат, чем еще больше поверг меня в ступор.

— Что?! Завтра?! Так быстро? А меня почему ни разу не вызвали никуда? Даже участковый не звонил. Это вообще нормально?

— Так ты же сам попросил, чтоб тебя не дергали лишний раз? Или я это от какого-то другого Сергея слышал?

— Нет, просил, конечно, — припомнил я собственные слова, — но я же не знал, что все настолько серьезно будет!

— Серёженька, не ссы в компот, родной! Нам его еще пить придется. — На мое волнение Петренко, можно сказать, не прореагировал вообще никак. — А вообще, ты же знаешь нашу российскую неповоротливую систему правосудия. Она как мельничный жернов, движется медленно, но неумолимо. Но когда находится кто-то такой умный, кто знает, где ржавый механизм нужно жирно подмазать маслицем, тогда и система начинается двигаться гораздо резвей. И очень часто в том направлении, в котором «подмазывающему» требуется. Улавливаешь мои намёки?

— Ты хочешь сказать, — выдвинул я свою версию, — эти ребята как раз из таких «подмазывающих» оказались?

— Нет, Серёжа, это простые «шестерки».

— Ага, «шестерки»… — скептически проворчал я, — на «гелике» за пятнадцать миллионов.

— Ты что, — почти искренне оскорбился Саныч, — на слово мне не веришь?

— Я, Петренко, никому на слово не верю. И тебе об этом чаще остальных говорю. Так откуда информация по «шестеркам»?

— Эх, Серёжа, — начал сокрушаться адвокат, — какой ты все-таки подозрительный и недоверчивый!

А потом без всякого перехода выпалил своим жизнерадостным голосом:

— Хвалю, так и надо! А что касается этих гавриков… я, когда мотался по Москве, твои дела решал, между прочим, — особо заострил внимание на этом Петренко, на что я лишь промолчал. Устал уже напоминать ему, что делает он это не бесплатно, а за тройную сдельную. Все равно бесполезно, так и будет прибедняться, альтруист, блин, недобитый. — И встретился я с нашей пострадавшей стороной.

— Хм… и что дальше?

— А дальше — больше! Угадай, кто сопровождал здорового угрюмого детину, постоянно раздраженного и со следами попадания резиновой пули на руке?

— Понятия не имею, — честно ответил я.

— Конечно, не имеешь. Ты ж его вообще не знаешь, тебе ни его имя, ни фото ни о чем не скажут.

Я еле удержался от того, чтобы как следует не выматериться. Вместо этого я просто тяжело выдохнул и сосчитал в уме до десяти. Как же иногда трудно бывает работать с Петренко, но видит бог, я держусь.

— Да погоди ты пыхтеть, Серёжа! — Верно интерпретировал он мой тяжкий вздох. — Сейчас всё поясню! Я когда-то давно помогал отмазывать московских, хе-хе, гангстеров. И свела меня тогда судьба с неким человеком, приближенным к одному из главарей уже тогда весьма крупной группировки, некому Игнату Штырёву, прозванному в более узких кругах Штырём.

— Так ты приближенного этого Штыря встретил вместе с беспредельщиком на «гелике»? — озвучил я свою очевидную догадку.

— Ты удивительно проницателен, Сергей! И на основании этого я делаю вывод, что ты помял четверых ребят Штырёва. Я тут навел некоторые справки и узнал, что он вполне себе еще живет и здравствует. Более того, даже пробился в «золотую десятку».

— Куда пробился? — не понял я. — Это что, типа хит-парад?

— Ты никогда не слышал о «золотой десятке»? — Саныч так натурально удивился, что даже на некоторое время с него слетела извечная маска балагура.

— Что-то не припомню… — я старательно напрягал мозг, но действительно не мог ничего подобного откопать в глубинах своей памяти.

— Это, Сергей, десятка самых влиятельных и авторитетных воров в законе в нашей златоглавой, которая заправляет, навскидку, восьмьюдесятью процентами столичного криминала всевозможного толка. Оставшиеся двадцать — это мелочевка, бытовухи и преступность мигрантов.

— Ни х… чего себе! — От заявленных объемов мне как-то сразу поплохело. — И вся эта чертова десятка на одного бедного меня ополчилась теперь?

— Ну, не вся, а только один из нее. Все-таки в их среде принято самому решать свои проблемы, не привлекая посторонних помощников. Ущерб имиджу, так сказать.

— Понятно… а скажи, Саныч, как давно у нас воры в законе стали решать вопросы посредством судов, а не братвы и паяльников?

— Хо, Серёжа, давно уже! Ты уж лихой двадцатый век не вспоминай. Мы же теперь в правовом государстве живем, а это значит что?

— Что? — эхом повторил я за Петренко.

— Что любого можно наказать исключительно легальными методами! Нужно только лишь немного раскошелиться.

— Странное у тебя представление о правовом государстве, Саныч…

— Уж какое есть, — хохотнул мой собеседник, — а главное, оно отлично отражает истину современных реалий.

— Слушай, — озвучил я свою робкую надежду, — так может, эта «фигура», что ты встретил, уже и не работает на того главаря? Может, на частную практику, так сказать, перешла?

— Э нет, — обломал меня Петренко. — Сразу видно, мало ты дел имел с этой братией, не знаешь их порядков. В их среде очень трудно отойти от дел, это тебе не трудовой договор в «Макдональдсе» расторгнуть. Они либо трудятся «до талого», что называется, либо их убирают. Исключения редки, но они есть. Однако не думаю, что это тот случай.

— Дерьмо… надо же мне было из всей многомиллионной Москвы напороться именно на этих…

— Что было, то было, Серёженька, прими как данность!

— Ой, обнадежил, фаталист одесский! — Иронично фыркнул я. — Давай теперь рассказывай, как ты меня из этого дерьма будешь вытаскивать?

— Да очень просто! Я уже упоминал, что хорошо смазанный механизм крутит свои шестеренки куда быстрее? Так вот, в процессе этого он зачастую пропускает некоторые мелкие, но очень важные моменты.

— Ты о процессуальных нарушениях?

— И о них в том числе!

— И что, мы можем на этом сыграть и развалить дело?

Петренко не выдержал и рассмеялся.

— Серёжа, ну ты юморист! Ты что, кина заморского пересмотрел? Только там могут показать, как из-за ошибки в протоколе с подсудимых снимают все обвинения. Нет, мой дорогой, наша реальность куда прозаичней, и поэтому нам с тобой нужно сейчас встретиться и хорошенько все обговорить.

— Без проблем. Куда мне подъехать?

— Давай лучше я к тебе. Куда скажешь, туда и приеду. И будь ласков, постарайся раньше времени наши карты не раскрыть.

Даже по голосу было слышно, что Петренко расплылся в улыбке Чеширского кота.

В зале суда на моем процессе оказалось весьма многолюдно. Вездесущие журналисты каким-то образом прознали обо всем, и уже пестрели заголовками интернет-издания: «Известный экстрасенс начал перестрелку на парковке», «Московский медиум, вооруженный травматическим пистолетом, устроил бойню средь бела дня» или, мой самый любимый: «Секирин застрелил водителя из-за неправильно припаркованного автомобиля». В общем, отрывались стервятники как только могли. Вот и сейчас в зале вдоль стен тёрлось, наверное, с десяток представителей от различных СМИ, вооруженных кто чем. Кто с камерами, кто с микрофонами, кто с фотоаппаратами. Снимали не столько меня, сколько пострадавшую сторону — того самого бугая из «Воина», на лице которого все еще виднелись следы нашего с ним спарринга, а сопровождал его тщедушный щуплый мужичишка в наглаженном костюме.

На правой руке амбала, куда я засадил ему последний патрон из барабана, красовался огромный желтушный синяк, расплывшийся настолько, что даже заползал под длинный рукав, а сорванная резиновой пулей кожа уже покрылась толстой темной коростой. Выглядело хоть и неприятно, но совсем неопасно для здоровья.

Здоровяк кидал в мою сторону угрюмые взгляды, но я бы не назвал их многообещающими или мстительными. Скорее, они были опасливые и настороженные. Попыток заговорить со мной в зале суда он также не предпринимал.

Но вот вошла судья — женщина, уже шагнувшая за границы бальзаковского возраста, слегка худощавая, со строгим лицом и огромным начесом, делающим ее голову похожей на чупа-чупс. Все поднялись со своих мест, выказывая уважение представительнице Фемиды, в зале наступила тишина, нарушаемая лишь редкими покашливаниями и шорохом одежды.

Объявив о начале заседания, судья ударила деревянным церемониальным молотком по подложке (вот любят же у нас западные традиции перенимать!) и позволила прокурору зачитать разбираемое дело. Дальше встал секретарь заседания, объявил о явке всех сторон разбирательства, и потекла вязкая судебная рутина. Монотонным полумеханическим голосом, лишенным даже намека на эмоции, нам разъясняли права, напоминали об ответственности, зачитывали состав суда, участников дела и прочее смертельно нудное бла-бла.

Наконец, слово дошло до стороны обвинения, и все присутствующие заметно оживились, особенно журналисты. Худой мужичок в костюме, выглядевший рядом с «пострадавшим» верзилой чуть ли не подростком, бодро вскочил, поправил очки, и начал без бумажки вещать на весь зал удивительно хорошо поставленным глубоким голосом, который совершенно не вязался с его субтильной внешностью.

— Уважаемый суд! Двенадцатого числа сего месяца произошло вопиющее нарушение гражданских и конституционных прав моих клиентов — Бориса Дерзюка, Анатолия Гумерова, Сергея Линских и Артёма Мурактаева. Вот этот гражданин, — мужик сделал выразительный жест в мою сторону, умудрившись выделить слово «гражданин» такой уничижительной интонацией, что уж лучше б он меня свиньей назвал, — посягнул на здоровье четверых россиян, да не просто посягнул, а с применением огнестрельного оружия ограниченного поражения! Причина конфликта, как бы сейчас она ни звучала ничтожно и несущественно, это всего лишь небольшое дорожное… даже не происшествие! Событие!

Сделав театральную паузу и окинув взглядом затаивший дыхание зал, очкарик оценил эффект своей речи. Судья явно скучала, журналисты усиленно внимали и записывали, пристав, повидавший уже всякое в этом зале, считал от скуки сонных мух на потолке, секретарь судебного заседания лихорадочно стенографировал.

— Мой клиент, пострадавший, кстати, больше других, вел автомобиль, выезжая с парковки тренажерного зала, где они с товарищами занимались спортом, культивируя здоровый образ жизни. Так вышло, что из-за недостаточного водительского опыта Борис слишком сильно отпустил педаль газа, поэтому его автомобиль заглох прямо посреди проезжей части.

Услышав такую откровенную лажу, я не удержался и фыркнул, отчего на мне тут же скрестились взгляды судьи и выступающего.

— Вы хотите что-то добавить? — едко процедил очкарик, вперившись в меня диким взглядом, который так и говорил мне: «Ну, давай, вякни еще что-нибудь, чтоб я мог тебя размазать!»

— Нет-нет, что вы. Я дождусь, когда уважаемый суд предоставит мне слово, — поспешно открестился я от такой чести, чем, как мне показалось, заработал обратно только что было потерянный пунктик у судьи. Саныч же, сидя слева от меня, вообще не подавал никакого виду, что что-то случилось. Он просто молча излучал азартное предвкушение, внешне пытаясь оставаться собранным и насупившимся. Однако уголки его губ то и дело подрагивали, намереваясь поползти вверх, и тот непрестанно пытался с ними совладать.

— Тогда я попрошу вас, гражданин обвиняемый, соблюдать тишину до конца моего выступления. Спасибо.

А это он уже зря. Со своего места я прекрасно разглядел, как поползла вверх бровь у судьи, чего совсем не заметил выступающий, отвлекшись на меня. На ее лице прямо-таки печатными буквами было написано: «В этом зале ты можешь просить что-либо только через меня, так не много ли ты себе позволяешь?» Однако она предпочла промолчать и не заострять на этой оговорке внимания.

А облаченные в костюм мощи все продолжали ораторствовать.

— И когда машина моего клиента остановилась, сзади раздалось без преувеличения истеричное бибиканье. Это, как вы понимаете, уважаемые господа, обвиняемый спешил по своим архиважным делам. И не успел даже смолкнуть звук сигнала его дорогого спорткара, как…

— Ваша честь, заявляю протест, — впервые с начала заседания голос подал Петренко. — Стоимость автомобиля моего подзащитного никоим образом не относится к рассматриваемому делу, и в данном контексте выглядит попыткой манипуляции, призванной обрисовать его образ как негативный.

— Поддерживаю защиту, — судья важно кивнула, разрешая Санычу сесть, — сторона обвинения, поменьше эмоций в своем выступлении. Продолжайте.

— Конечно, ваша честь! Прошу прощения… так вот! Обвиняемый, не дав даже времени среагировать, выскочил из своего спорткара…

Неугомонный представитель Бориса не смог молча проглотить замечание, поэтому просто убрал из своей речи слово «дорогой», особо выделив голосом «спорткар», подразумевая, что такой автомобиль не может дешево стоить. Все-таки дурак он, хоть и очки напялил. Даже я, бесконечно далекий от судебных заседаний человек, и то понял, что судье этот выпад очень не понравился. Особенно после сделанного секунду назад замечания. И хоть законом предписывается судьям быть беспристрастными, но все мы люди, и каждый понимает, что ни о какой объективности и справедливости не может идти речь, когда в дело вмешивается даже толика эмоций. Судя по донесшейся от моего адвоката волны снисходительного веселья, он размышлял схожим образом.

— …выскочил из своего спорткара и начал ломиться в автомобиль к потерпевшим, выкрикивая страшные ругательства и угрозы.

Выдержав очередную мхатовскую паузу, выступающий сделал небольшой глоток из пластиковой бутылки с минералкой и продолжил:

— А когда мой клиент вышел из автомобиля, пытаясь словами успокоить разбушевавшегося автохама, подсудимый выхватил травматический пистолет и произвел в него выстрел. Причем, уважаемый суд, стрелял он совершенно не целясь, рискуя нанести повреждения в опасные области, попадание в которые запрещено самими основами применения огнестрельного оружия ограниченного поражения, тем самым ставя под угрозу не только здоровье, но и жизнь Бориса Дерзюка.

По залу пронеслась волна шепотков, которую быстро прервал стук судейского молотка. Да, что ни говори, а речь подготовил этот хлыщ эмоциональную. Видимо, где-то глубоко внутри этого тщедушного очкарика чахнет драматург.

— После того, как подсудимый произвел первый выстрел, пострадавший Борис Дерзюк упал на землю, не делая попыток подняться или каким-либо другим способом демонстрировать желание развивать конфликт. Но господину Сергею Секирину этого было недостаточно! Прежде чем успели выйти из машины и броситься на защиту своему товарищу остальные пассажиры, он намеренно прицелился в лицо Бориса и произвел второй выстрел!

Тут уже зал зашумел куда сильнее, чем в прошлый раз. Даже я, признаться, подофигел от такого наглого пиз… кхм… неправдивого изложения. От недостойных выкриков с места меня удерживал только довольный Саныч и, пожалуй, строгий взгляд судьи. Вся эта лживая речь с самого начала вызывала у меня только невероятное желание попросту сломать очки говорившего. Сломать, естественно, не снимая с лица. Но я же не враг себе, чтобы допускать подобный перформанс в зале суда, вот и приходится слушать и терпеть.

Судья стукнула пару раз молотком, а когда это не помогло, повысила голос:

— Тишина! Граждане, соблюдайте тишину! Иначе дальше заседание пойдет за закрытыми дверьми!

Угроза возымела действие, все притихли, даже журналисты на некоторое время перестали щелкать затворами фотоаппаратов. А очкарик, довольный реакцией толпы, продолжал вещать:

— К счастью, пострадавший успел закрыть лицо руками, поэтому попадание пришлось в тыльную сторону ладони правой руки. И потом, когда пассажиры вышли из автомобиля для защиты пострадавшего товарища, подсудимый открыл огонь и по ним тоже. Затем, не удовлетворившись причиненным ущербом, он нанес Борису Дерзюку несколько ударов по лицу, причиняя тому физические страдания и телесные повреждения в виде нескольких синяков, гематом и рассечений. К сожалению, видеокамер, направленных на тот участок парковки, у спортивного заведения нет, поэтому весь этот вопиющий беспредел не попал на запись. Но к делу приобщены медицинские заключения всех четверых пострадавших, а также их свидетельские показания. У меня всё, ваша честь.

Очкарик уселся на место рядом с монстроподобным Борей, а я наконец осознал, почему обвинение выбрало именно такую стратегию. Четыре свидетельских показания с легкостью перевесят любые мои доводы и утверждения. После заявления об отсутствии камер мне стало очевидно, что этот момент они явно проясняли в «Воине», так что теперь были свято уверены в том, что состряпать обвинение на меня совершенно не составит труда. Даже если потрепать нервы судье, что с успехом и делал очкарик, то это не сильно повлияет на исход процесса, поскольку иного выбора у правосудия не будет, кроме как вынести обвинительный приговор. Что ж, в принципе, не лишено смысла. Не исключено даже, что этой схемой им доводилось неоднократно пользоваться, чтобы подставлять кого-нибудь из неугодных.

Пока я неспешно размышлял над диспозицией, то чуть не пропустил, когда ко мне обратилась судья.

— Обвиняемый, вам понятна суть обвинения?

— Да, ваша честь, — ответил я, немного замешкавшись.

— Вы признаете свою вину?

На этот раз ответил Саныч.

— Нет, ваша честь! У стороны защиты иное отношение к предъявленным обвинениям.

— Что ж, понятно. Тогда перейдем к разбору доказательств. Сторона обвинения, прошу!

Стукнув молотком, судья снова приняла скучающий и даже несколько отстраненный вид. Интересно, это все судьи так ярко демонстрируют, что им наплевать на наши мелкие проблемы, или только эта?

Поднявшись с места, снова заговорил очкарик. На этот раз речь была его еще более эмоциональная, описывающая все те физические и нравственные страдания, которые перенесла четверка беззащитных мордоворотов. Зачитал выдержки из медицинских заключений, пригласил каждого в отдельности как свидетеля. И каждый из трех выступивших «свидетелей», как три одинаковых шарманки, спели одну и ту же песню, которая полностью подтверждала версию обвинения. То же самое проблеял и сам Борис Дерзюк, единственный выступавший перед судом в роли пострадавшего. Присутствующий на этом заседании незаметной тенью прокурор только во всём им поддакивал, неизменно упоминая о высшей мере наказания для меня.

Под конец очкарик настолько разошелся, что обратился в обход судьи сразу ко мне:

— Скажите, обвиняемый… Сергей, почему вам так нравится решать возникающие проблемы с помощью насилия? Это ведь не единственный случай, когда вы становитесь участником подобного разбирательства?

Вот сучара щуплая, и об этом прознал! Это он так намекает на мои прошлогодние приключения с олигархом, когда его подосланные молодчики получали от меня симметричный отпор и так же бежали писать заявления в полицию. Не мытьем, так катаньем взять пытались.

Тут же вмешался недремлющий Саныч:

— Ваша честь, защита протестует. Данный вопрос есть не что иное, как очередная манипуляция с использованием пресуппозиции. Заявление о склонности моего подзащитного к насилию возведено в аксиому и не предполагает иного толкования.

— Принимается. Обвиняемый может не отвечать на этот вопрос, как и на любой другой, заданный без моего разрешения, — не удержалась от укола и служительница слепой Фемиды. — У обвинения всё? — Дождавшись кивка от пострадавших, утвердительного ответа от прокурора, судья снова вперила в меня свой апатичный взгляд.

— Тогда суд заслушает сторону защиты.

Вот теперь уже настала очередь Петренко, которому к этому моменту уже едва удавалось сдерживать улыбку. Теперь уже он встал и начал толкать не менее экспрессивную речь.

— Что ж, долго мы слушали этот фарс. Теперь, ваша честь, позвольте представить суду, как все происходило на самом деле.

— Протестую! — натурально взвизгнул очкарик. — Назвать заседание фарсом — это неуважение не только к участникам заседания, но и самому суду!

Судья смерила сторону обвинения долгим неопределенным взглядом из-под полуопущенных век, но все же кивнула.

— Согласна, — перевела она все тот же взгляд на Саныча, — защита, поясните свое заявление.

— Конечно, ваша честь. Дело в том, что сторона обвинения снова прибегает к использованию манипуляций, ведь фарсом я назвал не заседание, а всю ту ложь, которая звучала в этих стенах с начала слушания. И противоположная сторона прекрасно это понимает.

— Это возмутительно! — Снова дистрофик в костюме не сдержал порыв своих эмоций, да такой мощный, что даже до меня немного докатилось. — Ваша честь, это…

— Обвинение, сядьте! — Судья хлопнула молотком так, что аж подскочила деревянная подставка. Крепко, видимо, ее уже достал этот разодетый тип. Потом она снова обратилась к Петренко: — Надеюсь, вы понимаете, насколько серьезные обвинения сейчас озвучили? Хотелось бы увидеть вашим словам какое-нибудь подтверждение.

— Естественно, ваша честь! Позвольте… — в руках Саныча, как у заправского фокусника, появился черный пластиковый прямоугольник флешки, — позвольте походатайствовать о приобщении данных видеоматериалов к делу. А заодно и ознакомить с ними судебное заседание.

После кивка судьи откуда-то вынырнул помощник по технической части, принял флешку и воткнул ее в порт висящего на стене телевизора метровой диагонали. После небольшой загрузки, когда отобразился подключенный носитель, помощник шустро начла клацать кнопки пульта. На флешке записано было всего два файла, один назывался «Запустить первым», а другой, соответственно, «Запустить вторым». Мы ведь тоже эти дни не сидели сложа руки, давно уже успели подготовиться.

Когда включили первый видеофайл, то на экране телевизора показался знакомый мне антураж спортивного зала — ринги, боксерские мешки, люди, отрабатывающие удары. А по центру экспозиции я и нынешний пострадавший, стоим друг напротив друга и ждем, когда Чехоев даст нам отмашку к началу боя.

Сперва зал просто молчал, наблюдая за видеорядом, затем кто-то не удержался и выдал негромкое «У-у-у-у…» на моменте, когда мне прилетают увесистые плюхи от Дерзюка. Со стороны разница в наших габаритах выглядела даже еще более пугающей, чем от моего лица. С небольшим удивлением я отметил про себя, что толщина бицепса Бориса не сильно-то и уступает толщине моего бедра.

Вероятно, большинство присутствующих сейчас ожидали увидеть мое бесславное поражение, а потому концовка видео, где я взрываюсь вихрем немыслимых по своей скорости и точности атак, подняла в зале настоящую волну, словно люди забыли, что находятся на судебном заседания, а не на трибунах спортплощадки.

Трудно их в этом винить, ведь я и сам редко когда имел возможность посмотреть со стороны на находящегося в боевом режиме себя. Это выглядело, мягко говоря, очень эффектно.

Даже судья бросила на меня уважительно-оценивающий взгляд. Впервые на ее лице мелькнуло что-то помимо скуки и раздражения на окружающую обстановку. Она даже не стала делать замечание шумящему залу, дожидаясь, когда все успокоятся самостоятельно.

А я тем временем украдкой наблюдал за очкариком и его подопечным, которые вдруг почувствовали себя очень неуютно. На лбу Бориса проступила испарина, начавшая собираться в бисеринки пота, а хлыщ начал нервно теребить свои очки, то снимая их, то надевая обратно на свой крючкообразный нос. Чуют, падлы, что второе видео на флешке не для красоты записано, чуют и очень из-за этого волнуются. Хех, пускай-пускай.

— Сейчас была продемонстрирована завязка конфликта. — Саныч говорил громко и отчетливо, так что его в равной степени хорошо слышали и сидящие в первом ряду, и зажатые у входных дверей журналисты, которым не хватило места. — Вероятно, все присутствующие узнали действующих лиц на этом видео. Слева находился мой подзащитный — Сергей Секирин, он же победитель этого товарищеского поединка, — Петренко поднял указательный палец к потолку, заостряя на этом факте внимание, — проведенного по всем правилам классического бокса. А справа человек, которого трудно не опознать среди собравшихся — Борис Дерзюк. И, как уважаемый суд имел возможность заметить, повреждения лица потерпевший получил вовсе не при таких обстоятельствах, как это расписывала сторона обвинения. Кстати, отдельно хочу заметить, что Борис, как мне стало известно, имеет спортивный разряд по данному виду спорта, в отличие от Сергея, который является простым любителем.

И это было правдой. Я не имел ровным счетом никаких официальных спортивных достижений. Я принципиально не посещал никаких соревнований, считая нечестным и неэтичным использование там своих необычных способностей. Мне такая слава и даром не сдалась, а тренировать тело все же нужно. И несмотря на то что я нередко ронял даже трехкратного чемпиона Чехоева, да и других не менее титулованных соперников в «Воине», все равно оставался обычным любителем.

— Так вот, — продолжал Саныч, — уважаемый суд, как вы могли увидеть, сторона обвинения намеренно обошла стороной это событие, вероятно потому, что его упоминание им совсем невыгодно. Вы спросите «почему?» Да очень просто, ведь в этом эпизоде и заключается единственный мотив действий Борис Дерзюка, который только по недоразумению считается пострадавшим. Будьте добры, следующий файл.

Наконец, запустили видео с моего регистратора из автомобиля. Да-да, у моей «ласточки» видеорегистратор встроен в зеркало заднего вида, так что потасовка попала на запись с самого своего начала. И на кадрах было прекрасно видно, как «Гелендваген» перекрывает мне выезд, как из него выскакивают четверо ребят, один из которых помахивает молотком, как у пострадавшего Бори на секунду мелькает кобура на поясе под курткой. Потом нападающие скрываются из поля зрения объектива, около секунды ничего не происходит, а затем в кадр попадает один из их четверки, Артём Мурактаев, если я правильно запомнил. Он опирался на капот моей белоснежной красавицы, держась за свою пострадавшую от выстрела фанеру.

Видео мы специально загрузили без звука, чтобы не смущать никого из присутствующих хлопками выстрелов, которые звучали с минимальным интервалом, будто я просто четыре раза быстро нажал спусковой крючок. В основном для того, чтоб ко мне вопросов лишних не было. Все-таки не каждый обыватель способен выстрелить по четырем разным мишеням за две целые и одну десятую секунды (лично измерил, когда скидывал видео на почту Санычу) и попасть куда надо. А то еще и вправду начнут на меня вешать бесприцельную стрельбу, которая могла создавать угрозу жизни нападавшим. Так что пусть только пострадавшие об этом смутно догадываются, ломая голову, а не показалась ли им такая скорость в адреналиновой горячке.

Когда видеоряд закончился, собравшиеся в зале взорвались такими криками, что мне на секунду показалось, будто толпа сейчас просто-напросто набросится на разоблаченных лжецов. Даже судья не спешила пресекать шум в зале и выглядела теперь весьма призадумавшейся. Потом она все-таки спохватилась и не слишком охотно стукнула несколько раз по деревянной подставке, призывая к тишине. Затем Саныч снова взял слово.

— Уважаемый суд, как вы можете видеть, ситуация была диаметрально противоположная от представленной стороной обвинения.

Петренко хищным взглядом окинул враз присмиревших и притихших обвинителей, вместе с побледневшим прокурором, которые прекрасно поняли, что сегодня они обделались по полной. А дальше пошло просто форменное избиение лежачих. Фигурально выражаясь.

— Потерпев поражение от Сергея на ринге, — Саныч покачивался на каблуках, заложив руки за спину, разглядывал потолок и словно размышлял о погоде, — Борис Дерзюк с целью осуществления мести за проигрыш в спортивном поединке организовал вооруженное, я подчеркиваю, вооруженное нападение на моего подзащитного. А когда превосходящие силы нападающих получили отпор, то с шокирующим цинизмом и легкостью сфабриковали против него все это дело. Таким образом, Сергей Секирин дважды стал жертвой: первый раз жертвой немотивированного нападения, и второй — жертвой клеветы, подкрепленной лжесвидетельством и халатностью правоохранительных органов, которые не стали разбираться в произошедшем, позволив этому делу дойти до суда. У меня всё, ваша честь.

Кивком показав Петренко, что услышала его, судья полуутвердительно осведомилась, поглядывая на сконфуженную сторону обвинения:

— Я так полагаю, к прению сторон переходить смысла нет?

Те в ответ лишь стыдливо промолчали, не находя в себе сил выдавить хоть слово.

Выходили из зала суда мы полными и безоговорочными победителями. Зачитывание решения судьи публика встретила шквалом аплодисментов. Свистеть и улюлюкать не стали, хотя, глядя на лица некоторых присутствующих, казалось, что им очень того хочется. Я и сам не удержался от широкой улыбки, когда всем выступавшим «свидетелям» влепили совокупно почти два миллиона штрафа, а понурому Борису еще и сто пятьдесят часов обязательных работ.

С некоторым трудом, но нам все же удалось протиснуться сквозь сжимающееся кольцо журналистов, которые пытались взять у меня интервью прямо на ходу. Однако, когда мы вышли в коридор, то оказалось, что их тут еще больше! Меня окружили вспышки фотоаппаратов, лезущие к моему лицу со всех сторон микрофоны и диктофоны, множество мелькающих лиц и нескончаемый гул вопросов.

— Сергей, скажите, вы довольны решением суда?

— Так все-таки получается, что вы сначала избили человека, а потом расстреляли из пистолета, и вас за это даже не осудили?

— Почему вы не заявляли об имеющихся видеозаписях? Сергей…

— Во сколько вам обошлись услуги адвоката?

— Как вы относитесь…

— Прокомментируйте сегодняшний…

— Вы были уверены в…

— Стали бы вы…

Но даже пляски вокруг меня этих стервятников не могли испортить моего приподнятого маленькой победой настроения. Я просто шел, улыбаясь уголками губ, и игнорировал все попытки выудить из меня хоть словечко, пока передо мной не вынырнул невзрачный такой молодой человек интеллигентного вида, облаченный в серый джемпер поверх классической сорочки.

— Простите, Сергей Анатольевич, не ответите всего лишь на один вопрос для интернет-издания «Будни»?

Неожиданно для всех окружающих я остановился и широко улыбнулся.

— Если всего один, то с большим удовольствием!

Журналисты вокруг возбужденно загомонили, словно задавали друг другу вопрос: «А что, так можно было, что ли?!», но вскоре заинтересованно притихли, боясь пропустить хоть слово из сказанного. Ведь совершенно неважно, кто задает вопрос, важно, кто первый успеет опубликовать ответ. Профессиональная этика — это не про журналистику в подавляющем большинстве, к сожалению. И именно на этом я и собираюсь сейчас сыграть.

— Спасибо! — Парень слегка прочистил горло, а потом включил микрофон. — Сергей, вы недавно стали жертвой тщательно спланированной клеветы и, не побоюсь этого слова, подставы, осуществленной с помощью правоохранительной системы, однако суд вас полностью оправдал. Ответьте, пожалуйста, повлиял ли на вас каким-либо образом тот шквал негатива, что обрушили на вас многие столичные средства массовой информации, публикуя не до конца подтвержденную информацию?

— Хороший вопрос! Нет, на меня это никак не повлияло, потому что я не имею привычки воспринимать всерьез «желтушные» масс-медиа, которые собирают и публикуют чьи-то непроверенные сплетни, разбавляя их своими сомнительными домыслами. Они просто продемонстрировали свой профессиональный уровень, который не ушел далеко от бабушек на лавочке. Такую работу даже трудно назвать журналистикой.

Да, вот такой я мстительный. Не смог устоять перед искушением и не кинуть ответочку всем тем, кто мусолил произошедшее на парковке перед «Воином», безбожно искажая действительность. Теперь все те издания, которые еще вчера радостно лили на меня грязь, оказались пусть не в щекотливой, но в не очень удобной ситуации.

Сейчас их коллеги, которые остались в стороне от освещения этих событий, понесут в массы подробности моего короткого интервью… а они понесут, потому что не захотят уступить пальму первенства «Будням», с которыми у меня изначально был уговор. Да и кто же в здравом уме упустит возможность побольнее укусить конкурентов? А значит, все те, кто с наслаждением перемывал мне косточки, должны будут либо выпустить хоть какое-нибудь опровержение на ранее опубликованные статьи, либо молча смириться с репутацией сплетников.

Вот такая оказалась у меня маленькая месть. Смешная по большому счету, в некотором смысле даже ребяческая, ведь это все равно что пытаться пристыдить идейную проститутку порочностью ее ремесла. Но чувство удовлетворения от этого действия только возросло.

— Спасибо большое за уделенное внимание! — вежливо кивнул интеллигент, выключая аппаратуру.

— И вам спасибо!

На том мы и распрощались, оставив рой гудящих разозленными пчелами журналистов в коридоре здания суда.

Довольный собой, я кивнул на прощание Санычу, прыгнул в свою «ласточку» и сцапал с пассажирского сиденья ждущую своего часа банку колы. Колючие пузырьки защекотали горло, шибанув заодно и в нос. Кайф. Два часа ждал возможности припасть к этому источнику свежести, сахара, кофеина и ортофосфорной кислоты.

Неделя спокойствия меня расслабила настолько, что я не удержался от того, чтобы сделать сегодняшний день еще приятней. Достав свое портмоне, я быстро нашел сложенный вдвое желтый стикер с записанным номером, что с того самого дня лежал там и ждал своего часа. Быстро натыкав нужную последовательность цифр в телефоне, я приложил трубку к уху.

— Алло? — раздался в трубке спустя некоторое время приятный девичий голос.

— Алина? Здравствуй. Это Сергей. Помнишь, посетитель из «Воина»?

— А-а-э-э… Сергей? Да, помню. — По голосу девушки сложно было понять ее эмоции, но почему-то казалось, что она не в большом восторге. — Я и не думала, что вы… ты позвонишь когда-нибудь.

— Да ты что! — откровенно возмутился я. — Я же обещал. Сейчас я разобрался с делами и хочу предложить немного развеяться. Может, встретимся сегодня вечером?

— Хм… даже и не знаю… — Алина явно колебалась, выбирая между тем, что хочется, и чем-то другим. — Теперь уже у меня незаконченные дела, и я не уверена, что успею их завершить…

— Ну, если передумаешь, можешь смело звонить мне на этот номер, я смогу за тобой в любое время заехать.

— А знаешь, подожди… давай сегодня в семь?

— Отлично! — Улыбка помимо моей воли наползла на лицо. — Договорились, диктуй адрес.

Штырь сидел в своем роскошном кабинете и хмуро разглядывал пятерку собравшихся перед ним людей. Это были все причастные к подготовке материалов к судебному заседанию, которое они с треском проиграли. И все бы ничего, но этот проигрыш бросал тень на имя и авторитет Штырёва. Так сильно он уже давно не позорился. Какой-то актёришка, или кто он там на самом деле, сперва пострелял его людей, как заправский бретёр, а потом еще и откровенно унизил, разбив в пух и прах в суде. Вся «золотая десятка» уже была в курсе этого события, и теперь они с упоением обсасывали детали. Кое-кто даже набрался наглости позвонить ему и с притворным сочувствием, пеняя на всеобъемлющую кадровую проблему, предложить услуги своих юристов.

Штырь был просто вне себя от гнева. Ему одновременно хотелось и провалиться сквозь землю от стыда, и зарыть в эту самую землю всех причастных.

— Ну что, господа хорошие, — пророкотал Игнат Альбертович, исподлобья осматривая каждого, кто принимал участие в подготовке к судебному разбирательству, — обосрались вы по полной, а?!

Ответом ему было виноватое молчание.

— Чё притихли, папуасы, млять?! Кто проморгал этого колдуна, я спрашиваю?!

— Медиума…

— Да мне по ***, хоть волшебника изумрудного города! — проревел Штырёв, яростно долбя кулаком по столешнице. — Кто информацию собирал?!

— Кхм… я аналитиков не привлекал, Игнат Альбертович, — подал голос Борис, из-за которого и заварилась вся эта каша, — я сразу к юристам, как вы и сказали…

— Ты что, рыло свиное, — зарычал Штырь, переключив свой гнев на Дерзюка, — хочешь сказать, что это я виноват в том, что вы не сумели распознать известного на всю Москву шалопая?!

— Ни в коем случае, босс! — Боря замотал головой так активно, что аж щеки затрепыхались. — Просто… просто вы сами сказали, что он, наверное, чей-то «козырь», вот мы и пошли на разведку боем, чтобы посмотреть, кто вместе с ним высунется, типа…

— В какую разведку, твою мать, а?! Разведчики, мля! — Преступный лидер явно не собирался успокаиваться в ближайшее время. — Ты Интернет вообще открывал? Там уже на второй день разведку провели! Какой-то сраный экстрасенс…

— Медиум…

— МОЛЧАТЬ!!!

Штырь стукнул по столу с такой силой, что тяжеленный цельнодеревянный предмет интерьера ощутимо вздрогнул.

Так, ладно. Нужно успокоиться, подумал Штырёв, потирая отшибленную руку. Он сам виноват, что пустил эту ситуацию на самотек. Не нужно было надеяться на сообразительность своих подчиненных, что они быстро сориентируются в ситуации, поймут, что имеют дело с раскрученным писаками фраером, а не фартовым стремнягой. Вот был бы он из «своих», дело прошло б тихо и мирно, а не под прицелами десятков камер, и даже такой же разгромный проигрыш был бы лишь щелчком по носу, а не позором на всю Москву. Но вышло именно так, как вышло…

Штырёв еще с полчасика для проформы поорал на облажавшуюся братву, которая сейчас выглядела больше похожей на кучку нашкодивших мальчишек, чем на матерых бандитов. Под конец даже швырнул тяжелой мраморной пепельницей в башку одному умнику, который не вовремя решил раскрыть свой хавальник. Метким и резким броском Штырь умудрился попасть ему прямо в лобешник, оставив глубокую сечку до самой кости. Крупные, размером со спелую черешню, капли крови, попали на белоснежный ковер кабинета, что еще больше испортило настроение «авторитета».

Отправив всю незадачливую пятерку с испачканным ковром в химчистку, пока он их не перебил тут всех на хрен, Игнат Альбертович нажал кнопку селектора.

— Жанна, вызвони мне Чижа, пусть сегодня заедет. Будет ему поручение по профилю.

— Будет сделано, Игнат Альбертович, — донеслось из динамика. — Сделать вам кофе?

— Лучше валерьянки найди.

— Как скажете, Игнат Альбертович…

Убрав палец с кнопки, Штырь рухнул в свое широкое кресло и крепко задумался. Совсем непонятным остается тот факт, откуда у обычного медийного повесы такие специфические умения в рукопашке и стрельбе? Очень интересно было бы спросить у него об этом лично…

Я, аккуратно объезжая неглубокие, но все же губительные для моей низкой подвески колдобины, подрулил к обычной девятиэтажке, расположенной в спальном районе. Простой подъезд, обычная детская площадка неподалеку, где местами сохранились турники и лесенки советских лет, покрашенные разноцветной краской покрышки-клумбы вместо украшений, низенькая оградка у газона… всё как-то уютно и по-домашнему.

Есть что-то притягательное в таких вот двориках, где детвора на лавочке играет в «испорченный телефон», в окошке первого этажа торчит старушка, с грустной улыбкой наблюдающая за ними, где-то чуть в стороне молодые мамочки катят коляски с укутанными бутузами, а чуть в стороне раздаются хлопки выбивалки по висящему пестрому ковру. Такая идиллия неизменно пробуждает во мне теплые воспоминания о далеком босоногом детстве — гулкий стук двухцветного резинового мяча по земле, содранные коленки, звонкий смех до боли в животе, шалости, быстрый бег, выбивающий слезу встречным ветром, и ругань злобных старушек вслед. Это были те далекие времена, когда я даже не задумывался о том, что слышу чужие эмоции, полагая, что так умеют все. Когда я еще не был осквернён Силой и не имел ни малейшего понятия о своей исключительности. Когда отец и мама были живы, когда не нужно было лгать и притворяться, находясь в обществе людей, которых я не могу переносить на дух. Когда можно было просто быть собой…

Заехав в такой двор на своем спорткаре за десяток миллионов, я прямо почувствовал себя пришельцем из другого мира. Мира холодного и неприветливого, где вместо мягкого света окон, с уставленными цветами подоконниками, пронзительное сияние неоновых вывесок, где искренний и открытый смех заменён ворохом фальшивых улыбок. Мира, где можно купить все что угодно, кроме вот такого простого уюта. Порой я ощущал это настолько остро, что хотелось завыть подобно дикой дворняге. Именно эта внутренняя горечь и гнала меня на встречу к простой и открытой девушке Алине, чьи эмоции грели меня, как утреннее весеннее солнце.

Кстати о ней… Алина, как любая порядочная девушка, задерживалась уже на десять минут, поэтому я отправил ей короткое сообщение: «Жду у подъезда». Но не для того чтобы поторопить её, а просто чтоб знала, что я уже подъехал. Посмотрю, есть ли у нее совесть.

И то ли совесть действительно у брюнетки была, то ли просто так совпало, но уже через минуту пискнул домофон и хлопнула металлическая дверь подъезда. Во дворе показалась та самая девчушка из спортклуба, наряженная в не по погоде легкое платьишко с кроссовками и накинутую поверх короткую кожаную куртку. Пройдя пару шагов, она замерла, с недоумением рассматривая стоящий перед ней автомобиль. Обвела двор взглядом, словно искала кого-то еще, а потом быстро выхватила свой телефон и принялась что-то там быстро тыкать.

Пользовалась брюнетка своим смартфоном настолько виртуозно, что успела написать sms «У какого именно подъезда?» быстрее, чем я вышел из машины. Увидев меня и поняв, что это не ошибка, Алина широко распахнула глаза, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень удивления.

— Привет, — поздоровался я, — ты садиться будешь?

— Э-э-а-а-а-м-м-м… — Девушка явно пыталась что-то спросить, но язык отказывался помогать ей переводить мысли в слова.

— Очень красноречиво, но, может, мы уже поедем?

— Хм… да, извини.

Брюнетка быстро взяла себя в руки и грациозно впорхнула в салон, благодарно кивнув, когда я ей открыл дверь авто.

Мотор утробно рыкнул, и машина пружинисто тронулась, слегка вжав нас на спинки сидений.

— Сергей, — робко поинтересовалась Алина, — а это ваша… кхм… твоя машина?

— А что, думаешь, угнал? — Я ляпнул свою плоскую шуточку раньше, чем успел осознать ее неуместность. Серж, возьми себя в руки, ты чего? Отвык от женского общества совсем?

— Нет, просто подумала, что она какая-нибудь рабочая. И вдруг тебе влетит за то, что ты ее взял. Если это ради того, чтобы произвести на меня впечатление, то это было вовсе не обязательно…

Я прислушался к эмоциям Алины чуть внимательней и действительно с удивлением обнаружил среди них колючие нити тревоги. Неужели и правда за меня переживает?

— Алина, — я повернул голову и поймал взгляд светло-серых глаз, — не волнуйся ни о чем, ладно?

— Кхм… ладно, как скажешь. Может, тогда немного познакомимся? Я вот администратор в спортклубе, как ты уже знаешь. А я о тебе вообще ничего не знаю. — Она еще раз выразительно оглядела элегантный салон моего авто. — Кем ты работаешь?

Если бы я не слышал ее ментальные импульсы, то мог бы подумать, что снова нарвался на меркантильную содержанку. Но от нее исходил исключительно легкий флер любопытства, так что я осознал, что это была лишь наивная попытка разузнать обо мне побольше.

— Как бы тебе сказать… я вроде как медиум.

— Ха, смешно. — Недоверчиво усмехнулась девушка. — Ну а если серьезно?

Я покосился на брюнетку, чтобы понять, шутит она или нет. Оказалось, что не шутит, действительно понятия не имеет о том, кто я есть.

— Интернет под рукой у тебя? — Решил я разыграть для нее небольшой квест, потому что давать простой прямой ответ было не в моем стиле.

— Конечно, в телефоне. А зачем?

— А ты загугли прямо сейчас: «Сергей Секирин», вот и увидишь.

— Секирин? Знакомая фамилия… — пробормотала Алина, попутно вбивая буквы в поисковую строку. А когда страница загрузилась, девушка неверящим взглядом стала рассматривать мои различные фото со съемок, репортажей и светских «сходок», как я их называю, выданные в большом количестве поисковиком. Она то и дело поднимала глаза на меня, а потом снова смотрела на фотографии, а потом и вовсе приставила мне свой смартфон чуть ли не к лицу.

— И правда… это вы…

— Ты, — мягко поправил я девушку.

— Ага, то есть ты…

Некоторое время Алина находилась в легкой прострации и крутила туда-сюда интернет-страницы на своем телефоне.

— Красивая…

Я сначала не понял, кого или что она имеет в виду.

— Ась?

— Девушка у тебя красивая, говорю. — Алина развернула ко мне экран смартфона с открытым фото, на котором был запечатлен я с загорелой темноволосой девушкой.

— Это Виктория Стрельцова, — у меня не было особого желания что-либо рассказывать, но хотя бы минимальные пояснения дать Алине было нужно, а то она сама надумает обо мне всякого, и вечер будет безнадежно испорчен, так и не начавшись, — мы с ней уже давно не вместе.

— А почему?

Блин, вот женщины! Там столько интересного про меня пишут в интернете, а она откапывает фото годичной давности и пытает меня, почему мы расстались с моей бывшей!

— Потому что отец ее был против наших отношений.

— А кто ее отец?

— Владелец заводов, газет, пароходов… знаешь, как у Маршака?

— Знаю, я мультик видела, — хихикнула брюнетка. — Так и чего? Он был против, и только поэтому вы разбежались?

— Алина, мне, если честно, не очень приятно на эту тему говорить. Давай о чем-нибудь другом побеседуем?

Хотя на самом деле приятных и неприятных воспоминаний о том романе было строго поровну. Все, что связано с Викой, — приятные, а те, что с ее отцом, — все остальные. Но даже приятные воспоминания слегка щемили душу, потому что эта девушка ушла из моей жизни окончательно, но даже это решение она приняла ради меня.

— Извини, пожалуйста… — Алина не была слепой, без всякой эмпатии уловила перемены в моем настроении, — я не думала, что для тебя это такие болезненные воспоминания…

— Да ничего страшного, если ты свое любопытство удовлетворила, то давай тогда я тебя о чем-нибудь поспрашиваю?

— Давай! О чем же ты таком хочешь меня спросить?

Так, болтая и шутя, мы не заметили, как подъехали к ресторану. С Алиной было настолько легко и приятно разговаривать, что мне даже не хотелось никуда идти. Я бы с огромным удовольствием просто катался с ней весь вечер, судача обо всем и ни о чем. Однако сегодня я хотел и девушке сделать небольшую приятность, так что поход в ресторан откладывать было бы с моей стороны полным эгоизмом. Пообщаться, в конце концов, можно будет и внутри.

В дорогом заведении брюнетка сразу почувствовала себя неуютно, это я ощутил по ее эмоциям. Ее сразу сковали неловкость и смущение, хотя внешне пыталась этого не показывать. Для поддержания ее морального духа я взял ее за руку, шепнул короткое: «Расслабься» и повел к нашему столику вслед за хостес.

Придя на свое место, мы расселись и принялись изучать меню.

— Знаешь, — Алина заговорила первой, — а у меня еще не было знакомого, о котором можно было бы прочитать в интернете. Хотя нет, вру. Был один, но он убил свою семью и об этом долгое время писали во всех новостях, и… боже, зачем я это рассказываю? Извини. Я просто не в своей тарелке себя ощущаю в таком дорогом месте…

— Брось, Алина, не задумывайся о том, что тебя окружает, просто расслабься.

Я ободряюще сжал ее пальцы своей ладонью, а она улыбнулась в ответ и отвела взгляд.

— Сергей, скажи… а ты действительно умеешь все это?

— Ты про мои способности медиума?

— Ага.

— А ты действительно хотела спросить у меня именно это? — Моя паранойя вскинулась после подобного вопроса, напоминая, что неделю назад представитель ФСБ интересовался абсолютно тем же. Но потом я прикинул, что слова, сказанные симпатичной девушке в дорогом ресторане, ни к чему меня не обязывают, потому что их всегда можно будет представить как попытку произвести на нее впечатление, и немного расслабился.

— И это в том числе. Все-таки не каждый вечер меня приглашают на ужин знаменитости.

— Ну, если так, тогда да. Действительно умею.

— Блин, это так здорово! — В ее эмоциях не проскользнуло даже намека на недоверие или скепсис, что, вообще-то, редко бывает, когда речь заходит о таких материях. Обычно людям, чтобы побороть скепсис, приобретенный за годы взрослой жизни, требуется эмпирическое подтверждение. Это наивные дети могут поверить на слово, да и то не все. — А ты можешь рассказать, как это?

— Мало приятного, если честно. Человек сильно меняется после смерти, и его уже мало волнует все то, что так интересно живым. Я не могу этого передать словами, это нужно просто чувствовать. Одно могу сказать точно, у меня стойкое ощущение, что усопшим этот процесс нравится еще меньше, чем даже мне.

Брюнетка слушала, затаив дыхание, полыхая такими яркими вспышками эмоций, что мое восприятие начинало иногда зашкаливать.

— Невероятно… просто невероятно! Ты никогда не думал, откуда это у тебя?

— Думал, — согласно кивнул я ей, — и не перестаю думать по сей день. Только ответа все никак не нахожу.

— Сергей, а можно задать тебе еще один вопрос?

По изменению ее эмоционального фона я понял, что сейчас произойдет резкая смена темы, и не ошибся.

— Ты ждешь какого-то особого продолжения этого вечера? Я имею в виду… ну, вся эта роскошь, дорогой ресторан, блюда в меню, большинство из которых стоят больше, чем я могу заработать в своем спортклубе. Нет, подожди, — вскинула она ладонь, не давая мне вставить слова, — я все понимаю, ты обеспеченный человек, ты можешь себе это позволить, и для тебя это, наверное, просто обыденность. Но я совсем другая, для меня это сильно в новинку, и ты это прекрасно видишь. Просто я переживаю, что, в конце концов, ты захочешь, чтобы я тебя как-нибудь отблагодарила… ну, ты понимаешь, в особом плане… а мне бы не хотелось… нет, ты не подумай, ты мне правда симпатичен, просто…

Смутившись, девушка окончательно замолчала, заливаясь краской. Я же не смог сдержать улыбки перед этой обезоруживающей прямотой и непосредственностью.

— Не переживай, — мягко ответил я, снова накрывая её ладонь своей, — ничего я от тебя требовать не стану. Не такой я человек.

Ну не рассказывать же ей про мою эмпатию и про то, что меня чуть ли не выворачивает от любого намека на неискренность в отношениях? Или про то, что чью-либо обиду я способен почувствовать и воспринять как свою собственную?

— Скажу честно, — я решил выложить перед ней все свои карты, просто потому, что она мне действительно нравилась, и уж в такой малости я мог себе позволить быть с ней честным, — у меня сегодня был весьма удачный день, и мне захотелось сделать его еще лучше. А ничего другого, кроме ненавязчивого общения с тобой, я придумать не смог. Только общение, и ничего больше, никакого интима, если ты его имела в виду. Обещаю.

— Хм… удивительно, но я тебе верю, Сергей. И мне почему-то даже стало немного грустно от того, что ты меня воспринимаешь только как объект для общения.

От Алины действительно повеяло легким разочарованием. Ох уж эта женская неопределенность. Прав был тот человек, кто сказал, что женское «нет» — это завуалированное «да».

— Разве ты только что сама не хотела мне указать, чтоб я держал дистанцию?

— Хотела, но это же совсем другое. А, — она махнула рукой, — забудь, ты не поймешь.

И я действительно не понимал. Да и не пытался. Я просто наслаждался вечером, позабыв обо всех проблемах, которые маячили на горизонте.

— Да, — подмигнул я девушке, — похоже, я совсем разучился молодежь понимать.

— Молодежь? Да ты сам не сильно-то старше. Кстати, а сколько тебе лет?

— А ты в интернете посмотри.

— Ах, не хочешь говорить? Ну, ладно, вот сейчас и посмотрю! — Она снова вцепилась в телефон, сноровисто тыкая наманикюренными пальчиками по виртуальной клавиатуре, — Так… не то… опять не то… а, вот оно! Э-э-э-м… тут ошибка какая-то, пишут, что тебе сорок пять лет. Этого же не може…

Она осеклась на полуслове, поймав мой насмешливый взгляд. И, видимо, не зря говорят, что глаза — зеркало души, похоже, в них и правда отражался опыт всех моих прожитых лет, так что девушка безоговорочно мне поверила и без демонстрации паспорта.

— Да ла-а-адно?! Серьезно? Тебе сорок пять?!

Вместо ответа я просто прикрыл глаза в едва заметном утвердительном кивке.

— Же-е-есть… так ты всего на год младше моего папы, оказывается.

— Ты не первая, кто так удивляется.

— Нет, ну серьезно! Как так? Ты выглядишь на двадцать пять, максимум двадцать восемь. Как это возможно?!

— Особенность организма, видимо… — усмехнулся я, выдавая в качестве ответа абсолютную правду.

— Да ты шутишь! Мне б такую особенность!

— Тебе все равно еще рано об этом думать, какие твои годы!

— О молодости никогда думать не рано!

За оживленной беседой я не сразу обратил внимание, что на периферии зрения маячит чья-то фигура, загораживая мягкий золотистый свет притушенных светильников. Когда я все же повернул голову, то увидел незнакомого гражданина неопределенного возраста в костюме настолько же дорогом, насколько и безвкусном. Тот, поймав мой взгляд, сразу же беспардонно отодвинул свободный стул и уселся за наш столик.

— Не помешаю?

Он задал вопрос таким тоном, будто не ожидал ничего иного, кроме услужливого приглашения, поэтому крайне удивился, когда я не особо приветливо его отбрил.

— Именно что помешаете.

Незваный гость округлил глаза и скорчил такую мину, будто его сейчас смертельно оскорбили. Однако он продолжал с упорством танка переть напролом.

— Вы же Сергей Секирин? Знаменитый на всю Москву экстрасенс?

— Нет, вы ошибаетесь. Я не экстрасенс, пожалуйста, покиньте наш столик.

От визитера явственно повеяло сильным раздражением, отчего его нахождение рядом стало приносить мне еще меньше удовольствия, чем до этого. А я ведь совсем не соврал, никакой я не экстрасенс, я медиум. Почему людям так сложно запомнить разницу?

Алина тем временем переводила непонимающий взгляд то на меня, то на него, но никаких комментариев не вставляла, что меня только порадовало.

— Вы, похоже, недопонимаете, — лицо мужчины украсила высокомерная ухмылка хозяина жизни, который ждет, что перед ним все и каждый будут стелиться в попытках угодить, — я собираюсь вам предложить работу.

Сказано это было таким тоном, будто я немедленно должен броситься незнакомцу в ноги, как великому благодетелю. Я что, так похож на нуждающегося?

— Это вы что-то недопоняли, уважаемый. Я вам прямым текстом сказал, что вы нам мешаете, и попросил нас оставить, но вы все еще здесь.

Ноздри гостя раздулись в гневном вдохе, а и без того грязные эмоции потемнели еще сильнее.

— Это вот так вы, значит, ведете дела, да?!

На его повышенный голос стали оборачиваться другие посетители, сидящие за соседними столиками, и что-то недовольно бормотать вполголоса. Все-таки в заведение такого уровня приходят не для того, чтобы слушать чьи-то перепалки, а чтобы расслабиться и отдохнуть. Это прекрасно понимал и администратор ресторана, который уже спешил к нам, умело лавируя по залу между гостями.

— Я с вами никаких дел не веду и впредь вести не собираюсь. Так что будьте добры, оставьте уже нас наконец.

— Что-о?! Слышь, ты, крендель…

С визитера слетела вся напускная важность, вытесненная простым трамвайным хамством. Какую оскорбительную тираду он хотел из себя исторгнуть, мы так и не узнали, потому что его прервало появление администратора.

— Здравствуйте, господа. Меня зовут Антон. У вас что-то случилось? Я могу помочь?

— Ничего… — недовольно буркнул вторженец, сверля мою переносицу гневным взглядом, на который мне, впрочем, было абсолютно плевать.

Антон же не обратил на эту реплику никакого внимания, он выжидающе смотрел на меня и ждал, когда я опишу свою версию событий.

— Да, действительно почти ничего. Если не считать, что это господин мешает мне и моей спутнице наслаждаться вечером.

Я не видел смысла каким-либо образом сглаживать углы и пытаться спровадить неизвестного мне наглеца помягче.

— Извините за доставленные неудобства, — администратор нам с Алиной натурально поклонился, а затем обратился к незваному гостю: — Позвольте, я сопровожу вас обратно к вашему столику?

Мужчина еще с полминуты гневно сверкал глазами, а потом резко встал, неприятно скрипнув ножками стула, и утопал в другой конец зала. Алина проводила его недоуменным взглядом.

— И что это сейчас было? — Перевела она на меня свои большие светлые глаза.

— Издержки монополизации рынка. — Обреченно развёл я руками. — Меня постоянно подобные кадры осаждают.

— Ты поэтому с ним так жестко разговаривал?

— Разве жестко?

— Ну-у-у… — брюнетка на секунду задумалась, подбирая слова, — по нему явно было заметно, что он ожидал другого к себе отношения.

— Это у нуворишей всегда так. Ухватили удачу за хвост и думают, что им теперь все кланяться будут да хотелки их удовлетворять.

— А почему нувориша? Вроде солидный дядечка…

— Ты что, не заметила? — Я сперва удивился эдакой девичьей ненаблюдательности, а потом мысленно стукнул себя по лбу. Ну конечно же! Алина ведь далека от всей этой светской тусовки. Она могла и не придать значения тем деталям, которые для меня были явней, чем знаки отличия на форме для кадрового военного.

— Э-э-э-м-м… вообще-то да, не заметила. Что бы там ни было… — брюнетка обезоруживающе улыбнулась, как будто хотела показать: «Да, я дурочка, но я исправлюсь». И я в очередной раз не удержался и тоже расплылся в ответной широкой улыбке.

— Все очень просто. Во-первых, он напялил блестящий шелковый галстук, который совсем не подходит ни к материалу, ни к тону его костюма. Вероятнее всего, он подбирал его только по одному параметру — цене, схватив как сорока то, что подороже. Во-вторых, все на тот же галстук он надел зажим в виде меча. Никакой серьезный человек подобного фиглярства себе не позволит, его попросту засмеют за безвкусицу. В-третьих, его запонки были из желтого золота, в то время как зажим — из черного. Не знаю, кем нужно быть, чтобы в здравом уме подобрать такое противоречивое сочетание, если, опять же, ты не подбираешь себе аксессуары исключительно по их стоимости. В-четвертых, пряжка ремня. Она…

Алина слушала меня раскрыв рот и периодически качала головой, пока я перечислял список из почти дюжины пунктов.

— И как ты умудрился столько всего заметить за такое короткое время?

— Да как тебе сказать… когда часто имеешь дело со всякими миллионерами, то вольно-невольно, а нахватаешься у них разных премудростей. Поговорка «встречают по одежке» — это очень даже про них. Вот и мне приходилось долго учиться этим мудростям, чтоб внушать образ делового и серьезного человека, а не пугала и посмешища.

— И ты вот так просто «по одежке» за секунду понял, кто перед тобой?

— Вроде того. Хотя были и подозрения о том, что это просто очередная провокация. Но поскольку я не афишировал свой предстоящий визит сюда, то вряд ли кто-то мог ее подготовить.

— Боже, Сергей, — девушка картинно прижала ладони к лицу, — что у тебя за жизнь?! Провокации, суды, дорожные погони, перестрелки на парковке… я как будто попала в шпионский кинофильм. Чего ты так на меня смотришь? Я что-то опять не так сказала?

Я подозрительно сощурил глаза, глядя на свою спутницу. Ни про суд, ни уж тем более про погони (еще один эпизод из моего прошлого, когда папаша Виктории пытался отправить меня на больничную койку) я не упоминал…

— Откуда ты знаешь про все это? — сухо спросил я, не сводя пристального взгляда с девушки и крайне внимательно слушая ее эмоциональный фон.

— Известно откуда, — брюнетка невинно захлопала глазками, — из интернета же.

Тьфу ты! Точно ведь… где ж еще можно все это раскопать, если не в информационной помойке? Немного смутившись, я опустил взгляд.

— Извини, что-то я немного подозрительный сегодня вечером…

— Только сегодня?

Я сперва собирался ответить серьезно, но по смеющимся глазам девушки понял, что это была просто небольшая колкость, поэтому просто хмыкнул.

Так за легкой и непринужденной беседой мы провели в ресторане еще часа полтора. Алина за это время заметно освоилась и стала чувствовать себя гораздо уверенней среди всего этого кричащего роскошью убранства. Сначала она с любопытством посматривала на других посетителей. Девушке было немного странно осознавать, что собравшиеся здесь люди через пару часов выложат за один простой ужин сумму, превышающую ее полугодовой доход. Но очень быстро я внушил ей одну простую мысль, что, несмотря на весь их достаток, здесь собрались всего лишь обычные люди. А если так, то и чего-либо примечательного или особенного в них нет. По крайней мере, не больше, чем в любом другом.

Мы вышли из заведения, когда на улицу уже опустился вечерний мрак, с которым отважно боролись яркие огни большого города. Перешучивась и безобидно подтрунивая друг над другом, словно сто лет знакомые друзья, мы шли к машине, когда дорогу нам преградил какой-то диковатый джигит.

— Э, слишь, со мной иди, да?

Мы с Алиной переглянулись и, не сговариваясь, попробовали обойти стороной непонятного типа.

— Ти что, баран? — Странный субъект снова оказался на нашем пути, перекрывая дорогу. — Я те чё сказаль? Давай пока па-харошему!

— Мужчина, — не выдержала брюнетка, — что вам от нас нужно?! Отойдите в сторону!

Южанин смерил девушку просто донельзя брезгливым взглядом, будто с ним заговорила грязная бомжиха.

— Ти, овца поганая, рот свой закрой, я не с тобой разгова…

Договорить ему было не суждено, потому что мой кулак звучно впечатался в его небритый подбородок. Словно кастаньеты клацнули зубы, по губам потекла кровь из прокушенного языка, а сам храбрый горец сложился на асфальте, будто из него разом вынули все кости.

И это без всякого ускорения, просто голая техника и работа тренированного тела. Я даже не почувствовал от упавшего вспышки боли, потому что он выключился почти мгновенно. Уж точно раньше, чем оказался на земле. Если б я не мог видеть тот черный туман, что словно пар от жидкого азота стелется по земле, сочась из каждого в момент биологической смерти, то я мог бы и испугаться. Потому что решил бы, что ненароком убил человека.

— Се… рёжа… ты чего наделал? — А вот Алина не обладала моим даром, поэтому не на шутку перетрусила. — Ты что… убил его?!

— Да живой он, — буркнул я, замечая, как к нам из припаркованной неподалеку машины несется еще два таких же небритых молодца, — не паникуй.

— Откуда ты знаешь, что живой?! Он же не двигается!

— Опыт…

Отодвигая девушку себе за спину, я развернулся к приближающейся парочке, которая бежала на меня, голося словно дикие индейцы.

— Ас хя суна! — Только и успел я разобрать яростный крик первого, после чего встретил его туловище жестким фронт-киком ногой в солнечное сплетение. Бородач разинул рот, силясь наполнить ставшие внезапно непослушными легкие воздухом, и стал падать на асфальт. Медленно падать, потому что боль от моего удара захлестнула мягкими волнами мое восприятие, разгоняя до невероятных для человека скоростей.

Как в сильно замедленной съемке я рассматривал мчащегося следом за своим товарищем третьего сына гор. Лишь только он осознал, что остался со мной один на один, то весь его боевой задор куда-то бесследно исчез. Не успевая окончательно погасить инерцию своего безудержного бега и остановиться, он летел прямо в мои объятия. Выставив руки с раскрытыми ладонями, он старался всем своим видом демонстрировать безобидность своих намерений. Ага, я прям так сразу и поверил, что ваша троица меня тут караулила исключительно из мирных побуждений!

Улучив момент (в «боевом режиме» это было сделать проще, чем ложку донести до рта), я схватил бородача за вытянутую руку, сделал резкий разворот, заходя под нее, и потянул вниз.

Для меня медленно, а для окружающих со скоростью броска змеи, я перекинул незадачливого нападающего через себя, придавая его красивому полету рывком корпуса дополнительную скорость.

Вынырнув из ускорения, я успел услышать, как чужое лицо шлепнуло по асфальту со звуком уроненной тыквы. Оглядевшись и убедившись, что никто больше не замышляет в нашу сторону гадостей, я быстро провел Алину до своей машины, усадил внутрь и наказал ни при каких обстоятельствах не выходить. А сам двинулся к тому автомобилю, откуда выскочила это бравое бородатое трио. Интуиция мне тихонько нашептывала, что там я сейчас обнаружу и кого-то четвертого.

Распахнув заднюю дверь черного БМВ Х7, я понял, что интуиция не ошибалась и на этот раз. На кожаных сиденьях восседал не кто иной, как тот ряженый хлопчик из ресторана, что решил меня облагодетельствовать своим предложением работы.

Увидев меня, он чуть не выронил телефон, по которому эмоционально с кем-то общался на незнакомом мне языке. Не сводя с моей фигуры затравленного немигающего взгляда, будто кролик перед приближающимся удавом, он стал медленно отползать к противоположной двери, намереваясь через нее улизнуть. Однако я не дал ему шанса осуществить задуманное и плюхнулся рядом, намотав на свой кулак его нелепый шелковый галстук.

— Поясни, что это сейчас было?

— А? — Похоже, гражданин прямо сейчас испытывал стресс и не был способен внятно отвечать на вопросы. А лучшее средство от стресса…

Я сделал быстрый рывок рукой, держащей галстук, и ей же встретил летящее в мою сторону лицо.

— А-а-а-а-а! — заорав так истерично, будто я по живому его резал, мужик схватился за пострадавший нос. — Ты чё?!

— Это я тебя хотел спросить. Какого хрена на меня рыпается троица твоих холуев в самом центре города?

— А с чего ты взял, что они мои? — Организатор всего этого кордебалета даже нашел в себе силы гаденько ухмыльнуться, однако я не был намерен играть с ним в самый гуманный суд. — Ты что, нас вместе где-то вид…

Снова рванув галстук на себя, я всадил кулак в ухмыляющееся рыло уже гораздо сильнее. Чужая боль закружилась вокруг меня, как стая пушистых кошек. Только протяни руку и погладь…

— Ы-ы-ы-ы-а-а-х-х!!! Все, ладно! Успокойся! — Желание шутить у неизвестного господина быстро пропало. — Недоразумение вышло, признаю…

— Серьезное недоразумение, не находишь?

— Послушай, — пошел тот на попятную, — в этой ситуации все равно я пострадал сильнее, как ни крути! Давай замнем и разойдемся без взаимных претензий, а?

Смотрите-ка, да он, оказывается, прирожденный дипломат! Кто бы мог подумать? Но, по сути, мне действительно ему нечего предъявить, кроме разве что особой говорливости его подчиненного, или кем он там ему приходится. Силу все-таки я применил первым, так что мне и самому нет особого резона обострять ситуацию. Не нужна мне еще одна затяжная война с кем бы то ни было, хватило повоевать со Стрельцовым из-за его дочери.

— Без претензий, говоришь. — Хмыкнул я, прислушиваясь к его эмоциям, но не находя среди них ничего конкретного. Единственное, что я понял, так это то, что он истово жаждет оказаться где-нибудь подальше от меня. — На первый раз, так и быть, разойдемся. Но если попытаешься еще какую-нибудь подлянку мне организовать, то я тебя найду и переломаю руки, понял?

Неприязненно скорчившись, мужик просто коротко кивнул. А я, посчитав это достижением соглашения, отпустил его и вышел из автомобиля.

Запрыгнув в свою «Ауди», я обратился к напряженно сидящей Алине, что сидела, судорожно вцепившись в пассажирскую ручку.

— Ты как, красавица?

— А? — Она встрепенулась, словно не заметила моего возвращения. — Все уже закончилось?

Девушка сидела как деревянная, даже моргая через раз.

— Закончилось-закончилось, можешь выдохнуть. Давай я тебя домой отвезу.

Услышав про дом, брюнетка действительно немного расслабилась, по крайней мере, ее поза стала чуть более раскованной.

— Это что вообще сейчас было? — Девушка посмотрела на меня большими, все еще испуганными глазами.

— Кхе… как мне сейчас ответили, просто недоразумение.

Я говорил спокойно, словно ничего и не произошло. А ведь и правда, прислушиваясь к себе, я осознал, что у меня даже не ёкнуло нигде. Все прошло так обыденно, будто я только и занимаюсь тем, что дерусь на улице в одиночку против троих. Правы были мудрецы, которые говорили, что человек, скотина эдакая, ко всему привыкает. Я вот, кажется, уже привык.

Мы ехали в плотном потоке автомобилей, изредка ускоряясь, но затем неизменно вязли среди множества других спешащих машин. Алина молчала, задумавшись о чем-то своем, и даже вопреки своей привычке, которую я успел у нее заметить, не хваталась каждые пару минут за телефон. Ее эмоциональный фон был какой-то взбудораженный, но в то же время и блеклый. Такое часто происходит с людьми после сильного стресса или испуга. Собственно, поэтому и я не стал лезть к ней с разговорами, пусть девочка оклемается, придет в себя. А как только это произойдет, так сама и заговорит.

В принципе, я оказался прав, и вскоре она уже начала предпринимать первые попытки завязать диалог.

— Ты какой-то удивительно спокойный…

Брюнетка говорила слегка отстраненно, глядя куда-то в пространство перед собой немигающим взглядом.

— Сам удивляюсь, если честно.

— Да? — Во взгляд Алины постепенно возвращалась осмысленность. — А я поняла из новостей, что ты давно уже к такому привык.

— До сегодняшнего дня я считал, что к такому нельзя привыкнуть. Но, видимо, действительно существует некий предел, после которого перестаешь нервничать.

— Все еще не могу поверить, что ты один так легко справился с ними троими. Как с детьми. Знаешь, я ведь тоже однажды дралась. Еще в школе.

— И как, успешно?

Алина, видимо, почувствовала в моем голосе улыбку, поэтому, смешно нахмурив брови, пихнула меня кулачком в плечо.

— Я тут душу, значит, изливаю, а он ржет сидит!

— Ну, извини. — В примирительном жесте раскрыл я ладони, не отрывая рук от руля. — Просто с трудом тебя могу представить дерущейся. Ты хоть победила тогда?

— Не знаю, — задумчиво ответила девушка, пожимая плечами, — мы тогда катались по земле с моей соперницей, выдирая друг другу волосы минут пять. И никто не хотел сдаваться, просто сил уже не оставалось.

— Ты сказала «соперницей»?

— Ага… мы из-за мальчика подрались. Смешно, правда?

— Да как сказать… за меня никто никогда не дрался, но мне кажется, что смешного тут мало.

— Мне тоже тогда, если честно, не было смешно. Скорее, стыдно. А знаешь, что потом сделал этот мальчик? Вот не угадаешь…

Так, под несмолкаемый щебет Алины я вел автомобиль к ее дому, но все чаще и чаще мой взгляд задерживался на зеркале заднего вида. Я старался не подавать виду, но когда раз в четвертый брякнул что-то невпопад, девушка насторожилась.

— Серёж, что-то случилось? Ты стал какой-то отстраненный.

Глубоко вздохнув, я решил ей все-таки рассказать.

— Ну, не то чтобы случилось, но есть у меня основания полагать, что скоро случится.

Мой выразительный взгляд в зеркало на этот раз не укрылся от брюнетки, и она оглянулась назад.

— Ничего не вижу… ну машины едут… или что?

— В темноте, конечно, не совсем понятно, но, похоже, три из них едут строго за нами.

— С чего ты взял?

— Я двадцать минут назад специально сделал круг по кварталу, чтобы это проверить. И та троица повторила мой маневр. Очень сомневаюсь, что это было случайностью.

— Это ты опять драться будешь? — Брюнетка снова начала сеять вокруг себя панику. — А вдруг что случится? Сережа, надо звонить в полицию! А вдруг они… ой-ей-ей, а вдруг они убьют тебя? Или меня? Божечки, а если они убьют нас обоих?! А меня перед этим еще и… ой, не дай бог, не дай бог!

— Тихо! — Я слегка повысил голос, чтобы отвлечь девушку от ее причитаний. Как ни странно, страха или паники снова не было. Только какое-то нездоровое предвкушение. Три машины. В них может поместиться пятнадцать человек, но при особом желании и должном усердии даже больше. Справлюсь ли? Голыми руками вряд ли, но в своем бардачке я теперь вожу четырнадцатизарядный «Streamer» вместо моего «улучшенного» «Taurus». Так что шансы есть, и вполне реальные. Алину только некуда деть.

Матерь божья, и о чем я только думаю? Как давно я стал адреналиновым наркоманом, истово желающим себя испытать? Или дело все-таки не в адреналине, а в моем даре? Ну, чисто теоретически, может ли он меня подсознательно толкать на абсолютно иррациональные поступки, лишь бы я только чаще его использовал? Либо же это просто естественная реакция мозга на выбросы океана эндорфинов, которые происходят, стоит лишь мне ощутить чью-либо боль?

Не знаю… И даже предполагать не берусь. Одно могу сказать точно — мысли попробовать оторваться от погони или вызвать полицию и колесить по городу, пока она не подъедет, у меня даже не возникало. Не прошло и пары минут, как в моей голове пульсировала раскаленным гвоздем лишь одна навязчивая идея: «Бейся! Бейся! Бейся!» Она загоняла голос моего разума куда-то на самое дно сознания, откуда тот что-то пищал возмущенным хомячком, но достучаться до меня уже мог.

А страх пассажирки еще больше подстёгивал меня, лишая даже призрачной надежды поступить хоть сколько-нибудь благоразумно. Я даже вообразил себе, что слышу его шепот, который словно дьявол подбивает меня на схватку, обещая подарить неземное блаженство…

Свернув с главной дороги, я углублялся в лабиринты московских улиц, ища какой-нибудь пустырь или глухой переулок, где мне было бы удобно дать бой преследователям. Они, кстати, своих намерений особо не скрывали, перли за мной следом, как лыжники по проторенной лыжне.

Та часть мозга, которая еще не растворилась в маниакальной жажде драки, умудрялась даже инструктировать Алину.

— Все будет нормально. Сиди в машине, никому двери не открывай. Телефон держи наготове.

— Телефон-то зачем?

— Будешь снимать. Если дойдет до суда, предъявлю эту запись как доказательство. Отработанная схема уже, не переживай.

Беззаботно подмигнув девушке, я все-таки немного сумел ее успокоить. Мой уверенный тон позволил ей слегка расслабиться. Она даже плакаться стала чуточку пободрее:

— Черт! Сергей, за сегодняшний день я страху натерпелась больше, чем за всю жизнь! Чтоб я еще хоть раз согласилась с тобой куда-либо пойти… это ж немыслимо! Драки и погони… во что превратился вечер? А если я поседею от страха? Между прочим, темноволосые больше склонны к седине, чем блондинки…

Слушая ее ворчание вполуха, я загонял автомобиль в безлюдный проулок, освещаемый единственным настенным фонарем.

Остановив машину, я сунул руку в бардачок и, сопровождаемый шокированным взглядом, достал свой вороненый «Streamer» и спрятал сзади под ремень.

— Да травматический он, — коротко пояснил я, заметив, как онемела брюнетка, перестав даже шевелиться, — чего ты напряглась?

— Фух… я уже не знаю, чего ждать от тебя… так что, я снимаю?

Молодец, не забыла!

— Ага, как только выйду. Только не высовывайся, снимай через стекло.

— Хорошо, я поняла… удачи, Серёж!

Молча кивнув, я вышел навстречу трем подъезжающим внедорожникам, которые своими массивными металлическими тушами напрочь перегородили въезд. И БМВ Х7 здесь, похоже, все тот же, что и на парковке у ресторана. Жаль, не догадался тогда номера у него посмотреть. Из автомобилей начали выпрыгивать все такие же бородачи, почти точные копии той троицы, что я уложил часом ранее. Похоже, слова про «разойдемся без претензий» оказались слегка неправдивыми. Очень жаль, ведь теперь мне придется исполнять свое обещание…

Семь, восемь… десять, одиннадцать. Одиннадцать человек гналось за мной на трех машинах через половину Москвы с неизвестными (хотя и вполне прогнозируемыми) намерениями. Возможно, кто-то еще остался в автомобилях, так что будем считать, что это только первая волна.

Вот вперед вышла четверка лидеров, судя по всему. Злые взгляды, резкие уверенные движения, походка Коннора Мак-Грегора. Эти четверо подошли ко мне вплотную и обступили полукругом. Остальная кодла встала чуть позади них, выражая безмерную поддержку своим заводилам. Среди десятка новых лиц мелькнуло и отделанное мной на парковке ресторана трио, которое всем своим помятым видом выражало жгучее желание со мной поквитаться.

Первым заговорил самый плечистый и самый заросший из предводителей горного народа.

— Это ты, ишак, на моих братьев руку поднял?!

— Вообще-то твои братья сами сп… — я попытался ответить вполне спокойно, не желая провоцировать конфликт, хотя все во мне именно этого и требовало, но меня просто грубо перебили.

— Сука, рот свой замолчи вонючий, скотина! — Горец намеренно распалял себя и всю свою стаю, поскольку никто из них не был настроен на диалог уже изначально. Они приехали сюда развлекаться, зная, что встретит их только один человек. — Вставай на колени, тварь, я буду тебе уши резать!

Я не пошевелился, продолжая наблюдать за всей четверкой, чтобы не упустить момент, когда на меня кто-нибудь бросится с кулаками. Говорить что-либо в этой ситуации я тоже посчитал бессмысленным. Кроме оскорблений я в ответ ничего не услышу, какие бы железобетонные аргументы сейчас ни озвучил, так зачем сотрясать воздух? Я прекрасно знаю склонности такой публики, особенно когда их одиннадцать, да против одного.

— Ты чё, глухой, мразь? — Бородач не унимался и пытался обострить конфликт все сильнее. Несмотря на его вид, излучающий уверенность и злость, я ощущал, что он и его соратники не чувствуют на самом деле ни того, ни другого. Скорее, опаску, как стая дворняг, которые понимают, что поодиночке у них нет шансов против волка, но близость своры внушала им некоторую иллюзию безопасности. — На колени, я сказал! И мы тогда твою шлюху трогать не станем!

Не утруждаясь словами, я просто потер переносицу, демонстративно отставив средний палец, отчего южане чуть ли не зарычали.

— Ах ты…

Самый разговорчивый из толпы изобразил, будто собирается кинуться на меня, но потом он слегка притормозил, давая возможность напасть своим двоим подельникам, что стояли по краям. Такой дешевый фокус прошел бы с простым обывателем, но с опытным бойцом — без шансов.

Вот и я не повелся на эту уловку, не сводил взгляда с окруживших меня бородачей, так что, как только понял, что на меня собираются напрыгнуть сразу двое, резко метнулся в сторону левого нападавшего.

Стоит отдать должное, ребятам явно не были чужды единоборства. Это было видно по их движениям и повадкам. Однако практику они имели очень ограниченную, привыкнув к одним и тем же приемам на ринге или, скорее, на татами. Именно поэтому первый же мой пинок по «шарам» стал для одного из приближающихся горцев большой неожиданностью. Простой и незамысловатый удар, который способны использовать даже дети, но эффективность его сложно недооценивать. Думаю, никому не нужно рассказывать, как это больно, когда в пах прилетает с размаху чья-то нога?

Мир стал замедляться, словно погруженный в густой кисель. Пропали звуки, исчезло такое привычное ощущение чужих эмоций и чувств, воздух сгустился вокруг моего тела и потяжелел, словно моя одежда разом намокла. Вроде бы даже немного обострилось зрение, видимо, неслабо я бедолаге всадил в промежность. Ранее такой эффект проявлялся всего несколько раз: когда я палил с травмата и когда выворачивал суставы. Остальных болезненных миазмов, похоже, было недостаточно для достижения такого состояния.

Да-а-а! Вот оно! Невероятное ощущение нечеловеческого могущества, злая радость и кураж! Я приник к ним, словно умирающий от жажды к ледяному роднику, и растворился в них с головой. С подобным экстазом не в силах сравниться даже самый отчаянный и отвязный секс, который только можно попробовать вообразить. Это нечто более всеобъемлющее, более сильное, чем даже десяток героиновых приходов, чем эффект от наичистейшего экстази… это просто невозможно описать, это можно лишь ощутить.

Дальше я стал работать предельно жестко, не жалея и не щадя ни противников, ни себя, в неисчислимых количествах множа вокруг болезненные пароксизмы. Так жестко я не бился даже тогда, когда олигарх Стрельцов подсылал ко мне своих обученных молодчиков, потому что тех никогда не было больше четырех, а тут врагов у меня было одиннадцать, и я просто не имел даже малейшего шанса на ошибку.

Я бил коленями, ломая ребра с одного удара, всаживал свои локти в чужие лица, сворачивая челюсти и заставляя нападающих плеваться осколками зубов. Упавших на асфальт я добивал мощными пинками, превращая обросшие морды в опухшее кровавое месиво с торчащей во все стороны волосней. Прошло не более секунд тридцати реального времени, а на земле уже корчилось шесть беспомощных и ни на что не способных тел. В тесной свалке я работал куда как эффективнее, чем ватага нападавших. Они, если начистоту, больше мешали друг другу, наступая на ноги и пихаясь плечами, чем несказанно упрощали мне задачу по их избиению.

Я вертелся ужом, но в то же время был экономен в своих движениях. Каждый удар находил цель, а каждое уклонение было ювелирно вымерено, ровно настолько, чтоб чужие руки проходили мимо меня в каких-то считаных сантиметрах.

Мое тело работало на пределе возможностей, лишь самую каплю не доходя до той грани, за которой меня самого ждут увечья и переломы. Но, несмотря на это, чувство эйфории и свободы затопили мое сознание настолько, что приходилось прилагать некоторое усилие, чтобы не раствориться в них, утратив контроль над реальностью. Убийство по неосторожности в мои ближайшие планы явно не входило.

Вокруг меня кружилось уже столько боли, что я ощущал себя словно в эпицентре торнадо. Такого мощного прилива сил я не испытывал даже внутри палат с онкобольными, прошедшими интенсивную терапию. Им все-таки периодически делают уколы, купирующие болезненные синдромы, а здесь и сейчас все проходило наживую.

В какой-то момент один из оставшихся на ногах бородачей осознал, что участь его товарищей, извивающихся на земле в собственной крови, неумолимо приближается и к нему. Поэтому он решил прибегнуть к одному из излюбленных аргументов.

В холодном синем свете фонаря опасно сверкнуло изогнутое лезвие массивного охотничьего ножа, и мой перегруженный ускоренной работой и впечатлениями мозг с некоторой пробуксовкой, но акцентировал на этом внимание. Эту пьесу пора было сворачивать, ведь как бы я ни был быстр, предел есть всему. И мне не хотелось бы его достичь именно тогда, когда мне собираются вонзить полоску стали в живот.

Молниеносным для всех оставшихся участников побоища движением я выхватил взведенный «Streamer». Выстрел прозвучал в ту же долю секунды, когда предохранитель опустился в положение «выкл». Первая пуля прилетела размахивающему ножом абреку под ключицу, отчего тот выронил свое оружие и с испугом стал лихорадочно прикладывать к месту попадания ладонь, поднося ее затем к глазам. Видимо, он решил, что я пальнул в него из боевого пистолета, в темноте-то не разберешь, что там на тебя наставили, и, рассмотрев на пальцах кровь, откровенно запаниковал. Не разобрался еще, бедолага, что это просто кожу сорвало, но ничего, ему полезно будет.

Оставшиеся трое вмиг потеряли и без того невеликое желание продолжать драку. Они трусливо подняли руки ладонями вверх и начали пятиться от меня подальше. Но я не собирался оставлять у себя за спиной никого из них.

Хладнокровно расстреляв в каждого из четверки по два патрона (да-да, неудачнику с ножом досталось сразу три подарочка, чтоб в следующий раз мозгами думал, прежде чем хвататься за свою зубочистку), я вынырнул из состояния ускорения и двинулся быстрым шагом к замершей с приглушенными фарами БМВ.

Безуспешно дернув за ручку запертой двери, я прислушался к обстановке. Даже сквозь вихри боли одиннадцати человек я ощущал, как из салона веет чьим-то животным страхом. Значит, ты там, гаденыш. Я тебя чувствую.

Не жалея попачканный кровью и окончательно уже испорченный пиджак, я намотал его на кулак и с размаху разбил стекло автомобиля. Изнутри донесся испуганный вскрик, даже почти визг. Посбивав все тем же пиджаком осколки в раме, я просунул руку и отомкнул замок.

Внутри БМВ зашуганным тушканом скукожился по-прежнему неизвестный мне мужик. Тот, от чьего щедрого предложения поработать, озвученного в ресторане, я так неосмотрительно посмел отмахнуться.

— Как?! Как это возможно?! Ты кто, мать твою, вообще такой?

Но я не собирался отвечать на его бессмысленные вопросы, ведь я пришел сюда совсем с другими целями.

— Я тебя предупреждал? — Мой голос был глухим и слегка хрипящим от усталости. Тело уже начинало ломить, как после длительной тренировки, но на выполнение своего обещания сил у меня еще хватало.

— В смысле?

— На коромысле… давай сюда ручку.

— А-а-а-а! Нет-нет! Отвали! Не сме-е-е-е-е-й… А-а-а-а-а-а-а!

И чужая боль снова закружила вокруг меня свой жаркий вальс.

Вернувшись к своей «Ауди» на подгибающихся ногах, я распахнул дверь и с трудом плюхнулся на водительское кресло. Тут же почувствовал, как рядом Алина полыхала непередаваемым восторгом и восхищением. Ее впечатления были настолько яркими, что жгли меня подобно пылающему посреди непроглядной ночи костру, в который щедро плеснули бензина. Однако они быстро начали сменяться на беспокойство и тревожность, как только девушка увидела, что я не перестаю морщиться и тяжело дышать.

— Сергей, ты в порядке?

Она боязливо коснулась ладонью моего плеча, пытаясь заглянуть в лицо.

— Да, я в норме, не беспокойся.

Я старался придать голосу обычный тембр и звучание, но тот все равно скатывался в хриплое карканье и какое-то рычание.

— Выглядишь неважно, — не унималась брюнетка. — Может, «скорую» вызовем?

— Если только им. — Устало махнул я головой в сторону ползающих по земле горцев. — А я просто вымотался.

Внимательно меня осмотрев и не найдя никаких следов видимых повреждений, Алина немного успокоилась. В ней снова начало разгораться солнце восхищения.

— Знаешь, это было что-то с чем-то! Я такого даже по телевизору не видела! Как ты дрался! — Девушка, находясь под сильным впечатлением, начала даже руками размахивать, видимо, демонстрируя, как именно я бился. — Это было как в фильмах с Джеки Чаном, только после твоих ударов никто уже не поднимался! Я ж все засняла, хочешь, видео покажу?

С трудом удерживая глаза открытыми, я лишь помотал головой.

— Как-нибудь в другой раз. Ты мне лучше просто его на электронную почту скинь, я тебе адрес напишу…

Я выхватил из подстаканника банку колы, открыл резким движением, попав брызгами на свою промокшую от пота рубашку, и влил в себя залпом. Черная жидкость влетела в меня как в трубу, даже пузырьки не успели уколоть носоглотку, и сразу стало немного легче. По крайней мере, шум в ушах отступил, перестало двоиться в глазах, да и руки стали не такие ватные, что не могло не радовать. А то я уж было решил, что не смогу вести машину.

— Уф-ф… — устало выдохнул я, отнимая от пересохших губ опустевшую банку, — а теперь мне пора отвезти тебя домой, пока еще чего-нибудь не приключилось.

Девушка не высказала никаких возражений, так что мне осталось только пристегнуться и завести мотор.

Выехав с безымянного проулка и оставив за спиной двенадцать искалеченных человек, которые уже постепенно начинали ползать, подниматься на ноги и помогать вставать своим товарищам по несчастью, я осторожно вел автомобиль, внимательно следя за дорогой. Алина сидела тихонько и не пыталась со мной заговорить, только нет-нет да принималась излучать волны любопытства и нетерпения, но каждый раз удерживала себя, так ничего и не сказав.

Мы проделали весь оставшийся путь до ее дома почти в гробовом молчании, и только когда я довез ее до подъезда, она не выдержала и заговорила со мной.

Поблагодарив меня за вечер и еще раза три уточнив, не нужна ли мне помощь, девушка потупила очи долу.

— Знаешь, Сергей, сегодняшний день был для меня, наверное, самым насыщенным за последние годы. Скажи, — она лукаво стрельнула в меня глазками, — это было свидание?

Странно, она уже забыла наш разговор в ресторане или просто делает вид?

— Алина, — усталость в моем голосе была такой же явной, как и осень на улице, но девушка будто предпочла этого не заметить, — мы же с тобой это обсуждали.

— Да-да, я помню. А еще я сказала, что не хочу переводить знакомство в более близкое… но знаешь, я уже жалею, что об этом заикнулась.

Брюнетка состроила невинную мордочку, умудряясь при этом игриво мне улыбаться. А я внезапно осознал, какой же она все еще ребенок! Сколько ей лет? Девятнадцать? Двадцать? А может, вообще восемнадцать? Да она ведь пару лет назад еще за школьной партой сидела. Пусть она ненамного младше Вики, но Стрельцова была не в пример искушенней и мудрее в вопросах отношений, что заставляло отдавать ей должное и воспринимать как равную. А Алина… Алина совсем иная. Она какая-то по-детски непосредственная, бесхитростная и прямая. Я ей понравился, и она пошла со мной в ресторан. Но на большее не соглашалась. Но теперь вот она передумала и хочет со мной лечь в постель, о чем говорит мне чуть ли не прямым текстом. И, судя по полыхающему пожару в ее эмоциональном фоне, она действительно этого желает. И я совру, если скажу, что наши желания в этом не совпадают, ведь мой дар нередко ведет себя как сера на спичке. Стоит кому-либо рядом загореться каким-нибудь сильным чувством, то с огромной вероятностью полыхну и я сам. Вот и сейчас меня одолел соблазн поддаться искушению и раствориться в объятиях красивой девушки. В конце концов, не так уж и часто я встречаю такие искренние и яркие чувства в свой адрес, упускать их было бы совсем неосмотрительно, если не сказать больше — расточительно!

Но…

Всегда есть какое-то «но». И сейчас оно заключалось в том, что я не искал для себя никаких серьезных отношений. А оскорбить эту открытую девушку одноразовым сексом я себе позволить не могу. Я все-таки эмпат, многое воспринимаю слишком близко к сердцу, особенно если мне человек приятен. Да чего уж там говорить, если я за один только этот вечер начал ощущать с Алиной чуть ли не родственную связь! Так что, как бы мне ни хотелось обратного, но придется зажать волю в кулак. И не только волю…

— Послушай, ты просто замечательная девушка, Алина, — начал я тщательно подбирать слова, чтобы не обидеть ее, однако все равно почувствовал исходящее от нее жгучее разочарование, — но ты торопишь события. Сегодня мы поехали просто пообщаться, и оба не планировали большего…

— Нельзя все время жить по плану, — упрямо тряхнула головой брюнетка, — иногда можно и поддаться своей импульсивности!

— Нет, красавица, не можно. — Я грустно покачал головой, не отводя взгляда от ее светлых глаз. — Импульс пройдет, а воспоминания останутся с тобой надолго. И ты будешь очень жалеть, что позволила себе подобное легкомыслие. Да и я, раз уж на то пошло, тоже буду корить себя, что пошел у тебя на поводу и обошелся с тобой непорядочно. Я не хочу, чтоб ты считала, будто я тобой воспользовался и исчез за горизонтом…

— А ты собираешься исчезнуть? — В ее голосе прозвучало не то чтобы удивление моими словами, сколько удивление моей откровенностью.

— Сложно сказать. Ты сама убедилась, как со мной непросто, а зачастую даже опасно. Ну да ты и в интернете об этом многое прочитала уже. Так что кто знает, какой сюрприз будет ждать меня завтра? А вместе со мной и тех, кто рядом.

— Наверное, ты прав, Сергей. Просто глядя на тебя, я упорно не могу воспринимать, сколько тебе на самом деле лет… — Сейчас, подумал я, она воздаст должное моему богатому опыту и накопленной житейской мудрости… ага, разбежался. — Ты так по-старпёрски изъясняешься, как мой папа прямо, — проказливо закончила она фразу и состроила уморительную рожицу.

Затем она быстро прильнула ко мне, поцеловала в щеку и, пока я не успел никак отреагировать, так же стремительно выскочила из машины, задержавшись лишь на секунду.

— Спасибо тебе еще раз, Сергей. И за вечер, и за честность.

Хлопнула дверь, и девушка вскоре исчезла за металлической дверью, пиликнув на ходу домофоном.

А я остался сидеть в машине, не отводя взгляда от подъезда, в котором скрылась брюнетка. Как-то тоскливо мне стало с ее уходом. Тоскливо и пусто. Правду все-таки она сказала, я, похоже, становлюсь старпёром.

Встряхнувшись, я нажал на педаль газа и покатил в неизвестном направлении, куда кривая выведет. Вот ведь как бывает, хотел сделать свой день еще приятнее, а получилась ерунда какая-то. Надо бы прокатиться по ночной Москве, ее виды всегда поднимали мне настроение.

Старый Далхан Мержоев был разозлен и взволнован одновременно. Сегодня ночью его старший сын приполз домой, еле держась на ногах. Сперва они с матерью подумали, что он пьяный, и отец уже собирался всыпать нерадивому отпрыску палок за такое. Хоть и нет для мужчины хуже унижения, чем подобное наказание, но это если только он сам себя не унижает, допиваясь до такого состояния. В этом случае позорная порка будет даже во благо.

Но когда включился свет — родители просто ахнули. Половина лица Аббаса представляла собой одну сплошную гематому, густая борода, которой он так гордился, сейчас слиплась от засохшей крови, во рту явно не хватало нескольких зубов. Да он вообще еле разговаривал, с трудом шевеля челюстью! Мать сразу разразилась потоками слез и нескончаемыми бабскими причитаниями, отчего Далхану пришлось на нее прикрикнуть и отправить к себе в комнату. Сам же он повел сына на кухню, чтобы провести с ним чисто мужской разговор.

Сперва старший сын не хотел рассказывать никаких подробностей, а только пожаловался, что у него постоянно кружится голова и крутит в животе. Похоже было на сильное сотрясение мозга, потому что глаза у Аббаса тоже были какие-то стеклянные. Однако большего сын упорно не выдавал.

— Аббас, посмотри на меня. Посмотри, кому сказал! — Мержоев был строгим отцом, детей своих воспитывал в строгости, но в справедливости. И сейчас старший сын не осмелился его ослушаться, хотя давно уже был не ребенком, а взрослым двадцатилетним мужчиной. Когда отпрыск поднял на своего родителя слегка затуманенный взгляд, тот продолжил. — Там, — указал отец за стену, — твоя мать. Она рыдает, потому что волнуется за тебя и сильно переживает. И она будет плакать, Аббас. Будет плакать до тех пор, пока ты нам не расскажешь, что происходит в твоей жизни. Разве тебе её не жаль?

— Отец… — сын выглядел подавленным и печальным, — мне стыдно рассказывать, ты разочаруешься в моем поступке.

— Аллах всемилостивый, Аббас! — Отец схватился за сердце. — Что ты натворил, сын?!

— Нет-нет! Ничего такого… просто… поклянись, что не расскажешь матери!

— Что?! Ты забываешься! Требовать клятву — это…

— Пожалуйста! Я не хочу, чтобы она думала обо мне как о плохом человеке!

— Тогда зачем ты совершаешь такие поступки, по которым о тебе можно так думать? Разве мы этому тебя учили в семье? Разве так воспитывали?!

— Я… я не знаю, отец… все не так просто…

Далхан еще какое-то время хмурился, неодобрительно посматривая на сына, но в итоге сдался. И как он мог поступить иначе, это ведь его родная кровь.

— Хорошо, я клянусь, что ни слова не скажу матери, но только при том условии, что ты мне сейчас расскажешь все без утайки.

Парень вздохнул, собираясь с мыслями, и начал нелегкий для него рассказ. Делиться своими поражениями всегда трудно, а уж если ты при этом не чувствуешь за собой правды, то и того тяжелей.

— Сегодня мне позвонил начальник и сказал, что один человек избил наших друзей и его следует за это проучить…

— Начальник? — Отец сжал челюсти так, что аж хрустнули зубы. — Ты все еще работаешь на этого Серба? Ты же обещал, что больше не станешь с ним иметь никаких дел?!

— Так и было! — яро запротестовал Аббас, но вскоре опять поник. — Сначала… но он платит хорошие деньги, и где бы я ни пытался, не могу заработать больше! Поэтому мы вернулись к нему.

— Он использует вас как бандитов! — Отец эмоционально хлопнул ладонью по спинке стула. — Вы решаете его скользкие проблемы, рискуя не вернуться домой, к родным! Я тебе уже говорил, что это кончится либо тюрьмой, либо, не допусти Аллах, сырой землей! В конце концов, это просто недостойно мужчины, быть чьей-то пешкой!

Сын вскинулся, почти переходя на крик:

— Почему ты так говоришь?! Разве ты сам не воевал, так же будучи пешкой в чужих руках?!

В глазах Далхана вспыхнуло гневное пламя, которое раньше повергало в настоящий ужас его врагов. Он с силой схватил сына за подбородок, не заботясь о том, что может причинить ему боль, и прорычал ему в лицо, тщательно проговаривая каждое слово:

— Я воевал за свободу своего народа! А ради чего ты, мой сын, пошел на такое? Только ради денег, как последняя блудница?!

От этих слов Аббас дернулся как от пощечины. Он вывернулся из крепкой отцовской хватки и отвернулся к стене.

— Уясни для себя разницу между нами, сын. Я терпел над собой господина, помимо Аллаха, потому что так велел мне мой долг. Потому что в этом нуждался мой народ, а вместе с ним ты, твоя мать и твои братья. И мне никогда не было и не будет за это стыдно. Когда наступит мое время, то буду смотреть в глаза предкам с гордостью. А тебе, Аббас, всего минуту назад было совестно поднять на меня взгляд.

Они помолчали некоторое время, пока сыновье благоразумие и уважение к родителю не взяло верх над его упрямством.

— Ты прав… — парень спрятал избитое лицо в ладонях, — ты всегда прав, отец.

— Я надеюсь, это не просто слова, Аббас. Надеюсь, ты действительно их обдумаешь и осознаешь. А теперь продолжай рассказывать.

— Да… в общем, началь… Серб преследовал этого человека по городу и постоянно отзванивался нам по телефону, говоря, куда мы должны ехать. Потом, когда мы встретились на дороге, оказалось, что мы плетемся за какой-то дорогой машиной.

— Так что, этот человек действительно избил твоих друзей?

— Да. Братьев Гумеровых и Сулимата.

— Один? Троих?

— Так они сказали…

— И за что?

— Я не знаю точно…

Далхан горестно вздохнул и покачал головой. Его сын уже такой взрослый, а все продолжает вести себя как задиристый мальчишка. Иногда Мержоев даже жалел, что разрешил Аббасу заниматься в детстве борьбой. Это, конечно, закалило его тело и характер, сделало крепче и сильней, но в то же время испортило как человека. Чувствуя за собой силу, он не использовал ее во благо, а только искал любой повод ее применить.

— Эта дорогая машина заехала в какой-то переулок, — продолжал парень свое повествование, — и мы за ним следом. Когда мы въехали туда, то увидели, что нас встречает этот самый человек. Без страха, без паники. Он просто стоял и ждал, когда мы к нему выйдем.

— Сколько вас было?

— Всего двенадцать, вместе с Сербом. Но он не дрался, — поспешно добавил сын, видя хмурый взгляд Далхана, будто «минус один» могло хоть что-то решить в подобном раскладе.

— Двенадцать на одного…

В голосе Мержоева отчетливо звучало неодобрение, но он не стал развивать эту мысль дальше, чтобы дать Аббасу закончить.

— Потом мы все встали напротив него, а он все так же неподвижно стоял. Он смотрел на нас будто бы снисходительно, как на зарвавшихся детей, и мне не нравился этот его взгляд. Я начал кричать на него и оскорблять, но этот человек не реагировал. Тогда мы бросились на него сперва вчетвером… а дальше я потерял сознание.

— Этот человек избил вас голыми руками?

— Да. Сначала, по крайней мере. Но в конце, как говорят, он достал пистолет.

— Он был вооружен?! — не на шутку перепугался Далхан, с трудом удержавшись от стариковского хватания за сердце.

— Ну да. Только это был не настоящий пистолет, а травматический.

— То есть у него изначально было оружие, но вас он одолел просто в рукопашной?

— Так и было, отец.

Далхан призадумался. В том, что сын говорит правду, он не сомневался. Ему доводилось видеть таких людей на войне. Сильные, желающие изведать свой предел или даже перешагнуть его. Бесстрашные и опасные… таких даже никогда не брали в плен, потому что знали, что это может быть так же опасно, как и держать голодного волка в бумажной клетке.

— Знаешь, Аббас, — задумчиво проговорил старший Мержоев, — мне кажется, вам всем очень повезло, что вы не пострадали серьезно.

— Не пострадали?! — взволнованно вскрикнул юноша. — Отец, ты только посмотри на меня! И это мне еще повезло! Ты просто не видел других! Умерчику этот мерзавец сломал скулу! У него теперь просто вмятина на лице! А самому Сербу он вывернул обе руки и переломил в локтях! А еще… — парень еще только начал перечислять, как досталось остальным участникам драки, но стушевался под строгим взглядом отца и замолчал.

— Вы напали на человека больше чем вдесятером, а мерзавец он? Я правильно расслышал тебя?

Аббас промолчал, но Далхан и так уже услышал достаточно.

— И все же, сын, ты жив, и остальные, надеюсь, тоже. За все ваши переломы вы должны благодарить только Серба. Это он вас натравил на хищника, который оказался вам не по зубам. Сегодня ты получил очень хороший урок, Аббас. Не забывай его никогда. И послушай моего отцовского совета: забудь о том, кто задал вам эту трепку. Выкинь его из головы и вспоминай о нем только в качестве назидания самому себе. А если когда-нибудь все-таки встретишь его, то беги прочь как можно дальше и не вздумай даже оглядываться. Ты считал, сын, что ты самый сильный в мире? Ты начал считать себя медведем в этом лесу? Так знай, что с медведем вы повстречались в том переулке, а до этого тебе попадались лишь дворняги. Помни это и благодари Аллаха, что он так мало с тебя взял за это знание.

— Спасибо за мудрость, отец, я обещаю хорошо подумать над твоими словами…

— Подумай, Аббас. Обязательно подумай. А сейчас я пойду успокаивать мать.

Домой я вернулся только под утро, когда первые лучи небесного светила уже стали подсвечивать последние этажи высоток. Ночная поездка не улучшила моего настроения, она просто на некоторое время отодвигала момент приближения хандры, и вечно это продолжаться не могло. Ломота в теле с каждой прожитой минутой усилилась и заставляла морщиться от любого даже совсем незначительного движения. Это боль была до невозможности изматывающей, будто мое тело превратилось в пульсирующий пульпит. Казалось, что ноют даже ногти на руках.

Бросив прямо на пол испорченный костюм, который уже не спасут ни химчистки, ни портные, я рухнул на кровать и провалился в сон. Последней мыслью уплывающего сознания было то, что нужно обязательно позвонить Санычу, пускай тоже на всякий случай начинает готовиться к суду по отработанному сценарию. А потом я сомкнул веки, и меня накрыл непередаваемый сумбур болезненного бреда.

Пришел в себя я глубокой ночью от вполне естественных позывов. Организм требовал… нет, не так. Организм ТРЕБОВАЛ посетить одно уединенное место. Так что я вскочил из положения лежа, будто бы имел вертикальный взлет, и помчал по заветному маршруту, распахивая на своем пути двери пинком ноги. После справления нужды навалились дикая жажда и голод, и я, прогнав остатки сна, уже достаточно бодренько протопал на кухню, удовлетворенно отмечая, что мое самочувствие значительно улучшилось. В руках и плечах еще сохранилась крепатура, но остальные мышцы чувствовали себя, можно сказать, превосходно.

Пока я шинковал себе монструозные бутерброды, способные порвать пасть тигру, периодически прикладываясь к банке холодной колы, слушал вполуха включенный фоном телевизор. Не особо вникая в бубнеж ведущей из повтора вечернего выпуска новостей (для кого они вообще их пускают в эфир в третьем часу ночи?), уселся за стол и начал трапезу.

— Вчера, пятнадцатого октября, состоялась встреча на международном саммите «Большой восьмерки» лидеров крупнейших…

Я оторвался от поглощения такого вкусного бутера, думая, что ослышался. Как это «вчера, пятнадцатого октября»?

Схватив телефон, я сперва увидел девятнадцать пропущенных вызовов, два десятка непрочитанных sms и почти сотню сообщений из мессенджеров. А потом посмотрел на дату. Твою мать! Шестнадцатое число! Это при том, что с Алиной мы поехали в ресторан тринадцатого. Это получается, что я продрых почти двое суток без перерыва? Странно…

Я прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что мой запас Силы действительно уменьшился, будто прошло несколько дней. Вот это я горазд… надо хоть новости разузнать последние, Санычу, опять же, так и не позвонил.

Так в мелких делах и хлопотах прошла ночь, затем утро, а потом и день. К вечеру я уже изнывал от безделья в своих четырех стенах, запертый на двадцатом этаже элитного жилого комплекса. Алина, судя по всему, была на работе и не отвечала на сообщения. Насколько я понял, в «Воине» по поводу телефонов на рабочем месте была жесткая и принципиальная позиция. Видео девушка мне так и не прислала, но не потому что забыла, а потому что я не оставил адрес своей электронной почты. Замотался вчера… кхм… два дня назад совсем. На моей почте болтались сухие выжимки отчетов от секретаря, но с этим крючкотвором нечего было и надеяться на душевный разговор.

В общем, я конкретно утомился ничегонеделаньем и уже стал подумывать о том, чтобы забросить эту идею со своей добровольной изоляцией. В конце концов, кроме странного фээсбэшника мной еще никто не интересовался, так что, может, зря я панику развел? Да и какой толк сидеть в своей квартире? Кто захочет, тот меня и тут найдет…

Словно в подтверждение моих мыслей раздался звонок в дверь. Не в домофон, а именно в дверь. Интересно, кто это такой смелый, сумел проскочить мимо нашего консьержа? Глянув на экран видеоглазка, я обнаружил, что на лестничной клетке стоит всего один человек в гражданской одежде. Простые джинсы и обычная же черная куртка. Стоит, голубчик, беззаботно перекатываясь с носков на пятки, и гипнотизирует взглядом мою дверь. И кого это, интересно, принесло ко мне?

Открыв дверь я, нисколько не смущаясь ни своей небритости, ни мятой рубашки, которую до сих пор не снял со дня свидания, уставился с вежливым вопросом во взоре на визитера.

— О, ты дома. Отлично! — Незваный гость сразу перешел на «ты», не став даже утруждать себя приветствием, чем сразу вызвал мою стойкую антипатию. — Я войду?

— Вряд ли. — Я встал в проеме, широко расставив ноги и уперев локоть в косяк, предотвращая любые возможные попытки просочиться на мою жилплощадь.

— Ну и ладно. — Мужик с виду нисколько не расстроился, хотя в его эмоциональном фоне мелькнули явные досада и неудовлетворение. — Короче, расклад такой. Ты одного очень серьезного человека обидел, но он никакой не беспредельщик, так что дает тебе возможность «искупить» свою вину. Цена искупления всего пять мультов. Не православных рублей, конечно же. Как будешь платить? Сразу говорю, терминал для безналичной оплаты я с собой не брал! Ха-ха-ха!

От такой беспардонной заявки моя бровь непроизвольно поползла куда-то на лоб, затерявшись под челкой. Это что за гоп-стоп из девяностых? Кого я там обидел? Борю с компанией или вчерашних… точнее, позапозавчерашних горцев? Видимо, непонимание слишком явно отразилось на моем лице, так что неизвестный широко ухмыльнулся и пояснил:

— Ну ты что, думал, что можно вот так запросто пострелять четверых честных пацанов одного очень уважаемого в Москве человека, и тебе это сойдет с рук? Нет, конечно же! Это будет стоить… я уже озвучил сколько. Но смотри! Это только сегодня. Завтра ценник изменится в сторону увеличения. И точно так же будет послезавтра. Так что решаешь?

Вторая бровь поползла следом за первой. Значит, все-таки это из-за шкафоподобного Бори меня ставят на счетчик? И это даже если не брать в расчет, что они сами на меня своим гуртом попытались напасть и выхватили по первое число. Неужели, пока я спал, в стране что-то успело поменяться и теперь подобные рэкетиры снова могут вот так запросто вламываться к людям в жилье? Или оно просто никогда по-настоящему и не менялось?

— А вы, извините, кто вообще такой?

Я пытался сохранять хотя бы видимость вежливого диалога, имея все основания подозревать, что этот визит вежливости всего лишь провокация.

— Извиняю, — визитер откровенно издевательски ухмыльнулся, — еще вопросы?

Понаблюдав еще секунд десять за этой самодовольной рожей, я просто и незамысловато захлопнул перед ним входную дверь. Подозреваю, что весь расчет этого спектакля строился на том, что я выйду из себя, начну ругаться, а может, оправдываться или спорить… а мне в ответ только наигранно посочувствуют, предложат решить вопрос по-другому, куда-то выйти, к кому-то поехать, о чем-то договориться. И уже там, на своей территории, ощущая свое полное превосходство, мне, в конце концов, поставят ультиматум, по которому я этот долг должен буду отрабатывать долго, упорно и наверняка грязно. Знаем, плавали. Поскольку мое любимое правило — не делай того, к чему тебя подталкивают, то пусть полюбуются на закрытую дверь, хрен куда я вообще выйду сегодня.

С удовольствием отметив ошарашенное выражение лица наглеца на экране видеоглазка, я, внутренне злорадствуя, пошел на кухню варганить ужин. Не на того напали. Я в девяностые ни копейки рэкетирам не платил, когда те пытались меня «доить», а сейчас и подавно не стану. Раньше справлялся своими силами, а где не мог, нанимал частную охрану, которая, правда, просила зачастую в два, а то и в три раза больше, чем бандиты. Но тут уже было дело принципа. Сейчас же в Москве, по сравнению с теми годами, возможностей стало только больше, так что ни копейки этому «уважаемому человеку» от меня не светит.

Хлопнула автомобильная дверь, и в салон запрыгнул недовольно сопящий мужчина.

— Ну, как прошло?

— Никак, Чиж. Этот мудила дверь захлопнул. Я, тля, полчаса эту шкуру старую обрабатывал на парадняке, чтоб она меня пропустила, и все впустую.

— Ты хоть что-нибудь успел до него донести? — В голосе собеседника отчетливо послышались нотки недовольства.

— Ну я ему сказал, что за ним долг теперь, спросил, как он собирается расплачиваться, а тот мне чуть харю не прищемил в проеме.

— Ну и сука же ты тупая, Вагон, — Чиж разозленно ударил кулаком по рулю, — я ж тебе русским языком сказал, вежливо, баран! ВЕ-ЖЛИ-ВО объясниться и вывести его из хазы! Ты даже такую мелочь запороть сумел.

— Ага, да ты сам попробуй! — недовольно отозвался Вагон, обидевшись на столь резкие слова. — Там фраер вообще какой-то дерзкий и непуганый. Его бы, по-хорошему, обломать сперва, да и всего делов. Дальше как миленький поедет, куда скажем.

— Обломать? А силёнок-то хватит? Ты не забыл, что он штыревских пацанов ушатал, как детей?

— Вообще-то он их с травмата пострелял. В новостях писали, что…

— А Борова на ринге он тоже с травмата уработал, кретин?!

Вагон, насупившись, замолчал. Ему не нравилась манера Чижа во всем показывать свое превосходство, не оставляя даже тени намека на равноправное партнерство. Он всегда стремился доминировать, выражая свое главенствующее положение оскорблениями, пренебрежением, а иногда даже и рукоприкладством. Но приходилось терпеть, потому что Чижевский был не из тех людей, кому можно было выказать свое неудовольствие и остаться при этом в добром здравии.

— Ладно, — Чиж потер темную щетину на мощном квадратном подбородке, — есть у меня еще одна идея, но времени займет поболее. Альбертыч, конечно, ждать не любит, но что поделать, если клиент проблемный попался?

— Штырь, — высокий седовласый мужчина со стильной молодежной прической и аккуратной бородкой не очень-то и бережно ухватил Игната Альбертовича за руку, — давай отойдем, есть разговор крайне серьезный.

Обычно Штырёв и за меньшую непочтительность лишал людей пальцев, но это был другой случай. Сейчас он безропотно потопал за седым, не позволив себе даже нахмурить брови, не говоря уже о каком-либо ином способе выражения недовольства. Ведь его вел под руку не просто какой-то непонятный старик, а самый сильный и влиятельный член «золотой десятки». Если посмотреть объективно, он в одиночку был способен задавить треть их негласного сообщества, причем даже без применения силовых методов, а исключительно экономически. Вздумай же седой объявить кому-либо войну в открытую, то, скорее всего, этот гипотетический несчастный не дожил бы и до конца недели, настолько много за ним стояло сил.

Ходили даже слухи, что весь этот криминальный союз он и создал, преследуя одному лишь ему известные цели. Но Штырь в эти россказни не верил. Люди постоянно болтают о том, о чем не имеют даже малейшего понятия. Однако категорично заявить об обратном он тоже не был готов. А мало ли как оно на самом деле все было?

Погремуха у этого франта была звучная, резко контрастирующая с его внешностью, но на сто процентов соответствующая занимаемому положению в преступной иерархии. Большинство коллег по ремеслу зовут его Хан. Как он заработал это прозвище, мало кто знал, так что некоторые до сих пор обманывались его кличкой, считая Хана выходцем откуда-нибудь из Азии. А потом, естественно, очень удивлялись, встретив благообразного бодрого старичка абсолютно европейской внешности.

Отведя Штырёва на почтительное расстояние от остальных преступных лидеров, собравшихся на сходку, седовласый заговорил, гипнотизируя своим пронзительным взглядом.

— Я слышал, Игнат Альбертович, тебя один известный артист очень ловко обставил, а?

Штырь оскорбленно поджал губы. Он и так заметил, что в его сторону сегодня бросается слишком много косых полунасмешливых взглядов. Некоторые и вовсе до сих пор не спешили к нему подходить здороваться, даже те, с кем Штырёв имел вполне тесные и взаимовыгодные отношения. Гадать над причиной столь резкого снижения градуса хоть показного, но все же дружелюбия не приходилось. Это все виноват этот драный колдунишка! Он буквально за один день сделал Штыря всеобщим посмешищем. Даже Паша Ковровский, самый слабый из «десятки», посмел ему продемонстрировать пренебрежение, ответив на приветствие всего лишь равнодушным кивком головы, вместо рукопожатия. Как будто перед ним стоял не авторитетный вор в законе, а какой-то чушок непонятной масти! С-с-сука…

Но все же, прекрасно зная крутой нрав Штырёва, больше никто не осмелился повести себя настолько нахально, как Ковровский. Хотя в большинстве своем в удовольствии отпустить едкий завуалированный намек или многозначительный подкол в адрес своего коллеги не смогли себе отказать. И снова звучали издевательски-шутливые предложения, прикрытые толстым слоем непомерно преувеличенного ложного сочувствия, о помощи с юридической консультацией… но, несмотря на все это, никто не решался при нем даже заикнуться о том происшествии. А Хан сейчас даже не заикался, он говорил прямо и почти требовательно, чего Игнат Альбертович не мог стерпеть, потому что совсем бы потерял тогда лицо.

— Я в состоянии решать свои вопросы и без постороннего участия! — Штырь ответил несколько более резко, чем собирался, но его собеседник даже бровью не повел.

— А я в тебе и не сомневаюсь. Напротив… — Хан хитро подмигнул и понизил голос до шепота: — Я хотел тебе передать кое-какую информацию от наших заклятых друзей.

Брови Штыря взлетели вверх. Пожелание от заклятых друзей? В своей среде они так называли мусоров или любых других шавок системы, которые активно подмахивали криминалитету во всевозможных темных делишках, а иногда даже не брезговали принять и непосредственное участие. Причем речь шла не о каких-то там мелких «шестерках» вроде тех, что помогали Борову за неделю состряпать материалы дела на Секирина и пропихнуть их в суд, а о высокопоставленных чинах, чьи звезды на погонах такие же яркие и блестящие, как северное солнце.

— Я весь внимание, — сухо пробормотал Штырь, тоже невольно понижая тон.

— Ты уже решил, как будешь наказывать Секирина?

Игнат Альбертович снова удивился, но не подал виду. Если Хан знает фамилию этого хрена с горы, значит, тоже уже интересовался медиумом, потому что вряд ли тот ему знаком из телевизионных передач. Хан вообще не производил впечатления человека, который смотрит развлекательные шоу.

— Решил.

— Отлично. Я знаю, ты, Штырь, привык всегда отвечать жестко. Ты никому не спустишь с рук подобное. Поэтому скажу тебе лишь одно — искать Секирина особо усердно никто не станет. Если только для виду. Так что можешь особо не стеснять себя в… желаниях.

Похлопав оторопевшего Штырёва по плечу, Хан отошел от него и громко пригласил всех пройти за длинный стол в большой кабинет. Собрание начиналось. Или, вернее будет сказать, сходка.

Слушая обсуждаемые вопросы вполуха, Штырь напряженно пытался осмыслить, что именно сейчас произошло. Хан практически прямым текстом сообщил, что некто из влиятельных правоохранителей очень заинтересован в смерти Секирина. Заинтересован настолько, что он не постеснялся открыто выйти с этим предложением на негласного лидера «золотой десятки».

Вообще-то, если быть откровенным, изначально Штырёв не собирался кончать этого артиста. Иметь дела с популярными личностями достаточно опасно. Они, находясь в постоянном фокусе журналистского внимания, могут вызвать большой резонанс, который способен очень сильно повредить делам. Было бы вполне достаточно поставить его на счетчик, раскрутить на пару миллионов или, чего уж греха таить, были и такие мысли, перетащить на свою сторону. Умелые бойцы и стрелки в их деле всегда на вес золота. Однако это бы означало, что Штырёв проглотил нанесенное ему оскорбление.

Чиж как раз уже должен был начать психологическую атаку на Секирина, внушая ему мысли о вине и долге. Но если подвернулся такой шанс, то нельзя его упускать. Ловкачей и хороших бойцов еще много, а репутация у человека одна, и, единожды запачкавшись, отмывается она очень трудно. И только чужой кровью.

Хан ведь не просто так отвел его в сторону, утаивая разговор от остальных главарей. Это было персональное предложение Штырю очистить свое запятнанное имя. Если он зажмурит колдунишку, то многие, кто следил за ситуацией, взять хотя бы его коллег по ремеслу, сделают определенные выводы и повтягивают языки в задницы, из-за одного только страха присоединиться к медиуму в путешествии на тот свет. Игнат Альбертович и ранее об этом размышлял, но на тот момент отмел подобную мысль, опасаясь шумихи и несоразмерных сопутствующих рисков, которые неизменно принесла бы смерть Секирина. Но коли его уверяют, что искать никто не станет — да не просто кто-то, а сам Хан! — то и причин миндальничать с этим ублюдочным экстрасенсом нет никаких.

Хех, вот же хитрый седой лис! Сам-то он, небось, получил за устранение медиума аванс в долларовом эквиваленте, а Штырю перепало лишь туманное обещание, что никто это дело расследовать особенно рьяно не станет. Но в конечном итоге все останутся довольны. Хан при бабле, или что он там получит в награду, а Штырёв сохранит лицо и славу акулы криминалитета, который, даже несмотря на изменившиеся времена, все еще способен решать вопросы жестко. Штыря такой расклад абсолютно устраивал.

Нужно срочно связаться с Чижом…

Как бы разум ни пытался удержать меня дома, а жо… то есть душа тянула на свежий воздух. Промозглая осенняя слякоть, как назло, сменилась ярким солнцем, что так и манило выйти под его ласковые лучи, чтобы насладиться последними теплыми деньками перед приходом вялой и больной зимы, что последнее десятилетие царит в этих широтах.

В конечном итоге я все-таки сдался, надел любимый костюм и решил отправиться в небольшой вояж по Москве. Просто прокатиться, никуда не заходить, ни с кем не встречаться. В конце концов, в чем принципиальная разница, сижу ли я у себя дома или запертый в автомобиле? А на дорогах меня даже найти посложнее будет!

Уже окончательно убедив себя, что маленькая прогулка ничем мне не повредит, я спустился на лифте в подземный паркинг. Воодушевленно топая к своей «ласточке» и ловко крутя на пальце ключи с брелоком сигнализации, я дошел уже до самой машины, когда меня кто-то окликнул.

— Прошу прощения! — Я резко обернулся на голос и стал рассматривать спешащего ко мне крепко сбитого мужчину. Не припомню что-то я таких соседей… — Извините, что отвлекаю, но это ведь вы Сергей Секирин?

— Ну я.

Что-то меня неуловимо настораживало в этом крепыше. Какой-то он подозрительный. И чем ближе он ко мне подходил, чем отчетливее я ощущал весьма скверную смесь паскудных чувств, исходящих от него. Чем-то подобным гнилостным, только в несколько раз слабее, сочились мои школьные обидчики, прежде чем начинали воплощать в жизнь очередную свою задумку.

— Это прекрасно! — Неизвестный целенаправленно сокращал дистанцию, так что я невольно отступил на полшага и слегка напружинил ноги, чтобы в случае чего с ходу суметь выдать мощный удар. — Я бы хотел с вами обсудить взаимовыгодное сотрудничество, как это возможно сделать?

— Не заговаривай мне зубы, что ты хочешь от меня? — Я не поверил ни единому слову этого человека, так что не стал церемониться и подбирать слова, предпочитая спросить прямо. Я бы мог просто сесть в авто и уехать, но опасался поворачиваться к нему спиной.

Поняв, что его попытка лицедейства потерпела фиаско, мужчина широко и гадко ухмыльнулся, сбрасывая свою маску.

— Да уже ничего, мудила.

И тут я осознал, что последние несколько секунд меня касались эмоции не одного человека, а двух. Причем второй был где-то позади, но будучи сосредоточенным на противных эманациях отвлекающего меня здоровяка, я проморгал приближающийся со спины робкий огонек волнения и опасения. Спохватился я только тогда, когда позади меня полыхнул фонтан победного торжества.

Я резко развернулся, чтобы увидеть, как мне в голову летит резиновая дубинка, похожая на полицейскую. Помимо этого, на меня сразу же кинулся крепыш, который исполнял отвлекающий маневр, пока его сообщник подкрадывался ко мне.

Шансов выпутаться без ускорения из этой передряги у меня не было ни малейших, хоть я до последнего и пытался. Но стараясь увернуться от удара демократизатором, я безнадежно не успевал уйти от атаки другого подельника.

В конце концов, подтверждая народную мудрость про двух зайцев, у меня не удалось ни то, ни другое. Дубинка хоть и вскользь, но все равно ощутимо сквозанула меня по черепушке, вызвав в ушах тонкий звон, а мощный удар второго нападавшего уже окончательно отправил меня в забытье. Я даже не успел почувствовать падения на асфальт, потому что отключился еще до того, как моя тушка коснулась земли.

Глядя на распростертое перед ним тело в дорогом костюме, Чиж ухмыльнулся, встряхивая отбитый кулак.

— Ну вот, а разговоров-то было. Да, Вагон?

— Ага… — пробормотал тот, переминаясь разутыми ногами на холодном асфальте. Ботинки его заставил снять Чиж, чтобы Вагон мог подкрасться бесшумно, пока фраер отвлечен разговором. Каким бы крутым бойцом тот ни был, но против лома приема до сих пор не придумали. Особенно если этот лом летит в затылок. Но даже так этот хрен успел что-то в последний момент почувствовать и обернуться! Признаться, со страху в первое мгновение даже рука с дубинкой дрогнула, но на помощь пришел Чиж. Он короткой серией мощных ударов, которые даже со стороны было страшно видеть, отправил стилягу в костюмчике отдыхать.

— Чисто сработал, — Чижевский хлопнул подельника по плечу, отчего тот слегка пошатнулся, — камеру успел ослепить?

— А то! Сразу забрызгал, как только ты отмашку дал.

Для этого Чиж сказал взять ему из багажника флакон WD-40. Когда Секирин только появился в поле зрения, Вагон метнулся к камере наблюдения, направленной на его белую спортивную «Ауди», и щедро забрызгал пластиковый колпак «вэдэшкой». В ближайшие десять-пятнадцать минут, пока смазка не стечет с защитного стекла, объектив камеры не покажет ничего, кроме мутной серой пелены, за которой можно будет различить только редкие крупные силуэты автомобилей и огни габаритных огней.

— Черт, ты меня просто поражаешь, Вагон! Растешь прямо на глазах. Я за тебя словечко перед пацанами замолвлю, будь уверен.

— Спасибо…

— Спасибо много, должен будешь. Ладно, хорош базлать, грузи этого штрибана в салон. Сейчас поедем веселиться.

Сознание возвращалось ко мне медленно и мучительно. Голова кружилась, а во рту стоял неприятный привкус крови вперемешку с горечью. Попытка разлепить тяжелые веки привела лишь к острому приступу головной боли, которая отдавала резким покалыванием в правый глаз и висок. Еще и за ухом ощутимо пульсировало и болело, а сам орган слуха гудел, как перенапряженный трансформатор, с трудом улавливая звуки. Похоже, именно туда пришелся молодецкий удар кулаком от разговорчивого здоровяка.

Пытаясь поднять руку и пощупать ушибленное, если не сказать напрочь отбитое место, вдруг осознал, что руки мои скованы за спиной. Рефлекторно дёрнувшись, я осознал, что все это время провел сидя, повиснув всем корпусом на бедных запястьях, которые уже начало нестерпимо саднить.

С трудом приоткрыв глаза, я не сумел сдержать болезненного стона. В помещении, где я очутился, не было светло, напротив, тут царил подвальный мрак, разгоняемый тусклым светом то ли тусклой лампочки, то ли небольшого светильника. Но даже такой слабый свет стеганул по глазам кнутом.

Подергав руки в разные стороны в безнадежной попытке высвободиться, я понял, что на запястья мои надели наручники, цепь которых пропустили вокруг чего-то настолько тяжелого, что оно даже не вздрогнуло от моих потуг.

Окинув взглядом обстановку явно заброшенного помещения — глухие бетонные стены, низкий необработанный потолок со следами потёков и плесени, битое стекло вперемешку с окурками на полу, — я понял, что оказался в какой-то глухой заброшке, где меня, случись что-то непоправимое, вряд ли даже кто найдет…

— Эй, народ! Фраер очухался!

Голос резанул отзвуками подвального эха по больным ушам, вызвав новый приступ мигрени, от которой на пару секунд даже помутилось зрение. Где-то поблизости, словно доносящаяся из-за толстой стены, послышалась гулкая дробь чужих шагов. Я не понимал, топают они где-то вдалеке или совсем рядом, потому что отбитое ухо совсем плохо слышало. Единственное, что мне удалось понять точно, так это то, что шел явно не один человек. И точно, буквально через несколько секунд в границах тусклого света показались три фигуры: две большие и одна поменьше. Мне было трудно в окружающей полутьме сфокусировать плывущий взгляд, но я все равно узнал большинство присутствующих здесь.

А собрался тут интересный квартет из неизвестного мне невзрачного мужика, что приходил ко мне в квартиру с наглым заявлением о якобы возникшем долге, его подельника, что заговаривал мне зубы на паркинге. Еще тут же стоял гороподобный Борис Дерзюк, злорадно сверкающий глазами из-под опущенных бровей, и последний, неизвестный мне, какой-то солидный мужчина в дорогом удлиненном френче. При таком освещении было трудно понять, но мне почему-то он показался кашемировым. Френч, конечно же, не его обладатель.

И прикидывая приблизительную стоимость прикида этого дядечки, мне почему-то стало казаться, что остальной пролетарской троицей заправлял именно он. И похоже, что я здесь именно потому, что он захотел меня тут увидеть.

— Что ж, ну вот и свиделись. — Голос у солидного мужчины был глубокий и приятный, такому бы, наверное, обрадовались на любом радио. — Знаешь, кто я?

— Понятия не имею… — Шамкать пересохшими губами, покрытыми кровяной коркой, было непросто, но молчать было страшно. Где-то внутри еще теплилась робкая и абсолютно иррациональная надежда на благополучный исход этой всей истории.

— Так давай познакомимся! — Мужчина подошел и чуть нагнулся, так что наши лица оказались на одном уровне. — Я, дружочек ты мой ублюдочный, Штырь! Тот, кого ты опустил за компанию с этим долбоящером! — он ткнул пальцем себе за спину, явно имея в виду Бориса. — Опозорил на всю Москву, гондон! И знаешь, что с тобой за это будет?!

Когда из уст Штыря зазвучали истеричные нотки, его голос резко растерял всю глубину и обаяние, став похожим на собачий лай. Параллельно в моей голове, как из тумана, выплыли слова Саныча: «…свела меня тогда судьба с неким человеком, приближенным к одному из главарей крупной группировки, некому Игнату Штырёву, прозванному в более узких кругах Штырём… ты помял четырех ребят Штырёва…»

Так вот ты какой, авторитет московский… надо же, встретил бы на улице, ни за что б не подумал. С виду вполне приличный человек, разве только глаза у него какие-то волчьи…

Честно, после этих слов и излившейся вместе с ними на меня эмоциональной грязи я перетрусил не на шутку. Было невероятно страшно осознавать, что со мной эти люди сейчас могут сделать в этом заброшенном подвале абсолютно все, что придет в их воспалённые разумы. Страшно стало осознавать, что я уже никогда не увижу белого света и не вдохну полной грудью прохладного осеннего воздуха, не полюбуюсь закатом на Москве-реке. От невыносимой тоски защемило в груди, и перед глазами помимо моей воли возник образ улыбающейся мамы. Мама… как же давно ты ушла… прости, что редко вспоминал о тебе.

Больше всего мне хотелось опустить голову вниз и отвести взгляд, изобразив запуганного и затравленного пленника, кем я, собственно, и являлся. Может, даже немного помолить о пощаде, поунижаться, посулить любые деньги за свое освобождение, предложить… да что угодно предложить, лишь бы не быть замученным в этих глухих застенках!

Но я прекрасно понимал, что это нисколько мне не поможет, а только лишь раззадорит подонков, ведь для них нет ничего слаще чужих страданий и страха. Прямо как и для меня.

Слабый огонёк надежды потух, не успев даже как следует разгореться, залитый эманациями изуверского наслаждения, которое сейчас источал Штырь, сверля меня многообещающим взглядом. И чем дольше я ощущал его эмоции, тем больше пугался. Боже, да он ведь просто конченый садист и больной придурок! Куда я попал…

И будто этого осознания мне было мало, меня поспешила «подбодрить» внезапно пробудившаяся логика, шепнувшая мне, что нападение с похищением — это не то событие, после которого человека отпускают на все четыре стороны с добрым напутствием. Судя по всему, и сам Штырь здесь объявился по одной простой причине — он просто хотел лично поиздеваться надо мной, прежде чем мой бездыханный труп забросают мусором в каком-нибудь подземном отнорке.

Мой болезненно пульсирующий мозг с некоторым трудом воспринимал посылы моего дара, который улавливал то садистское предвкушение, что исходило от большинства присутствующих, яснее любых логических доводов говорил мне о том, что в глазах этих людей я уже не жилец и что умирать я буду долго и мучительно.

— Что ты притих, голубчик? Страшно стало? — Штырёв омерзительно улыбался, отсвечивая каким-то полусумасшедшим огоньком в глазах. — Правильно, что боишься меня! Но, может, прежде чем я начну с тобой веселиться, ты мне коротко поведаешь, где ты научился так ловко руками махать и стрелять? Нет, правда! Нам с пацанами очень любопытно! Мы, стыдно признаться, даже надумать успели невесть что о тебе! А ты оказался каким-то колдуном из телевизора. Вот как так, а?

Эх… хотелось, конечно, потянуть немного времени, да только что я мог ответить на это? Не рассказывать же про свой дар, способность поглощать чужую боль, разгоняя ей свой организм, про тренировки тела и восприятия на запредельных для человека скоростях? Хотя если уж это будут мои последние слова, то можно и не хранить больше эту тайну?

— Ну что ты замолк, выродок? — Штырь схватил меня за волосы и тряхнул так, что клацнули зубы, а сразу же следом за этим щеку обожгло хлестким ударом тыльной стороной ладони. — Где теперь твоя смелость?! Ссышь даже словечко вымолвить, а?!

Я посмотрел в глаза этого скота в человеческом обличье, и меня снова окатило потоком жуткого отвращения от его эмоций. Совершенно гнилой человек, который упивался своим превосходством и минуткой абсолютной власти над скованным пленником. Впервые в жизни я познал неистовое желание не просто убить, а жестоко изничтожить, превратив в месиво из плоти и костей, человека, который стоял передо мной. Уж кто-кто, а конкретно эта тварь заслуживала подобной участи. Я не просто чувствовал это, я видел эту скверну и погань в нем, что отравляли вокруг него даже воздух, которым он дышал. Следом за этим жгучим желанием пришел гнев на самого себя, за собственное бессилие и за проявленную беспечность. Поехал прокатиться по Москве, блин…

Этот порыв безнадежной ярости вытеснил страх за собственную жизнь. Теперь мне хотелось ругаться и сквернословить, не позволяя себе хоть в чем-то унизиться перед этой компанией ублюдков.

— Мне казалось, что это ты на меня натравил своих крысенышей, а сам осмелился высунуться только тогда, когда я оказался закован. Тебе ведь даже не хватит духу снять с меня наручники. Так и кто же из нас двоих ссыт, Штырь?

— Ха-ха! Пацаны, да у нас тут юморист нарисовался! — Пацаны послушно гоготнули на реплику своего босса, который за показным весельем пытался скрыть вспышку ярости, обуявшую его от моих слов. — Не для того тебя ловили, чертила, чтоб сейчас наручники снимать!

Для придания весомости своему изречению авторитет с широкого размаху залепил мне кулаком в живот, отчего воздух со свистом покинул мои легкие и еще полминуты никак не мог туда пробиться.

Обретя вновь способность дышать, я сморгнул выступившие на глазах слезы.

— Вот видишь, Штырь, я оказался прав. Здесь ссыкло только ты один. — Прошипев эту фразу, я попытался плюнуть в нависающее надо мной лицо, но слюны в пересохшем рту было не очень много, да и своей густотой она могла посоперничать с улиточным муцином, так что я только запачкал себе подбородок, так и не попав в своего пленителя.

Штырь сперва отшатнулся, брезгливо скорчившись, а потом, поняв, что сумел избежать моего снаряда возмездия, мерзко расхохотался.

— Борзый, сучара? Ну сейчас я тебя обломаю… Боров, дай-ка мне зубочистку свою.

Подошедший Боря (надо же, какое, оказывается, подходящее у него прозвище) протянул мужчине строгого вида складной нож с вороненым клинком, противно при этом ухмыляясь. Штырь ловко махнул рукой, выбрасывая лезвие, а другой больно схватил меня за нос, сильно сдавив двумя пальцами. Навалившись мне на ноги, чтобы я не мог его пнуть или оттолкнуть, он паскудно осклабился.

— Ну что, петух?! Сделаем из тебя Буратину? Ха-ха-ха!

Посмеявшись над собственной шуткой, авторитет стал подносить нож к моему лицу, явно намереваясь отрезать мне нос.

В отчаянной попытке остановить это издевательство, я лихорадочно сформировал из остатков запаса своей Силы нечто напоминающее скрученный жгут, который затем наподобие сверла ввинтил в область груди нависающего надо мной садиста.

Я еще никогда таким образом не пробовал применять Силу. Я знал, что ее направленное прикосновение пугает людей, причем пугает сильно, вплоть до панических припадков. Но я, осознавая возможные последствия, никогда еще не пытался воздействовать ни на кого таким огромным количеством энергии. По моей теории, такое концентрированное воздействие должно было спровоцировать колоссальный выброс гормона страха, который, как уже давно доказано, способен заставить сердце даже здорового человека сократиться настолько сильно, что из-за наступившего спазма оно просто перестанет биться.

На эту атаку ушел почти весь мой резерв, оставив мне жалкие крохи, на которых я сумею протянуть день, максимум два, если не стану никаким образом применять свои способности. А потом, если не получу «подзарядку», буду очень сильно мучиться, но это только при условии, что я вообще выживу в сегодняшней переделке…

Провожая взглядом туманный спиралеобразный шлейф, растворившийся в груди Штырёва, я понял, что мой фокус удался лишь отчасти. Хоть он и не спешил падать замертво от моего воздействия, но лицо авторитета посерело сильнее, чем окружающие нас стены, что было заметно даже в царящем вокруг полумраке.

— Мля-я-я… — Штырь выронил нож и грузно осел прямо на грязный пол, не заботясь о чистоте своей дорогущей одежды.

В его эмоциях громовым набатом загрохотал подавляющий волю страх. Страх перед смертью и неотвратимостью. Я вдруг ощутил, как затрепетала его жизнь, словно жалкий огонёк свечи перед открытым окном. Дунь чуть сильнее, и он погаснет. И я всеми фибрами души хотел, чтобы он потух, но у меня не получалось его задуть. Я израсходовал слишком большое количество Силы, и отчаянно посылаемые мной жалкие ее брызги уже не оказывали на Штырёва больше никакого воздействия. Быть может, если б у меня был полный запас, я сумел бы осуществить задуманное, но не сейчас…

Боров со вторым здоровяком подорвались и кинулись поднимать своего осевшего на задницу босса. Постепенно начало пропадать ощущение колеблющегося огонька, выправляясь к ровному уверенному сиянию, пока и вовсе бесследно не исчезло. Оказывается, вблизи я могу еще и чувствовать, когда человек находится при смерти…

— Ох… ренеть… — Штырь, повисший на руках своих подчиненных, если это слово вообще применимо в среде бандитов, хватался за сердце. — Как прих… ватило…

Несмотря на то что кризис уже миновал, Штырёв очень перетрусил, и состояние его все еще было далеким от нормального.

— Игнат Альбертович, с вами все в порядке?! — Голос Борова зазвенел от неподдельной тревоги, словно он переживал о больном отце.

Немного переведя дух, я слегка отстраненно про себя отметил, что этих двоих связывает нечто более глубокое, чем просто отношения главаря и подчиненного.

— Нет, Борень… ка, хреново мне… — сипло пропыхтел Штырь, — тащите наверх резче, поедем в больни… цу…

Пока парочка уводила внезапно прихворавшего босса, подсвечивая себе путь телефонными фонариками, четвертый подельник тупо метался, не понимая, что ему делать — то ли пойти вместе со всеми, то ли остаться и караулить меня здесь. Это замешательство не укрылось от одного из здоровяков.

— Вагон, никуда не рыпайся, сторожи фраера тут, мы скоро вернемся.

— Хорошо, Чиж, — отозвался тот, — понял.

Надо же… Чиж и Боров. Целый зоопарк тут подобрался…

— Просто кон… чите эту падлу… — подал голос бледный Штырь, пока его уводили отсюда.

— Все будет в лучшем виде, не переживайте… — окончание фразы затерялось где-то в недрах темных лабиринтов неизвестного подвала. И вот мы с Вагоном остались одни. Будь я проклят, если это не посланный мне высшими силами шанс.

Заметив мой пристальный взгляд, изучавший его с отстраненным и холодным интересом, как кошка обычно смотрит на трепыхающуюся под своей лапкой птичку, размышляя, стоит ли выпустить когти сейчас или еще немного поиграться с ней, уголовник занервничал.

— Чё вылупился?! — рыкнул он, пытаясь агрессией скрыть свой испуг и не подавать виду, что мое общество заставляет его сильно нервничать. Он видел, как я говорил с его боссом, и это заставляло его испытывать страх, потому что он ставил себя на мое место и понимал — так ответить Штырю он ни за что бы не смог. Он не видел моей внутренней борьбы и считал, что эта безрассудная смелость и есть мое перманентное состояние.

— Ты боишься.

Это не было вопросом, потому что я читал его эмоции, как открытую книгу.

— Чё-о?! — Бандит подорвался, будто собирался кинуться на меня, но поймав мой твердый взгляд, вдруг замешкался.

— Ты слышал чё. — Я стал пытаться спровоцировать его, чтобы он подошел ко мне ближе.

— Пасть захлопни, а не то…

— Не то что, Вагон? Ты же чмо. Шестерка. Даже сейчас тебя оставили тут, потому что ты негоден на что-то более серьезное. Твой удел — сторожить связанных пленников, и так будет всегда.

— Падла, ну я тебе сейчас… — он двинулся на меня, угрожающе сжав кулаки.

Похоже, тыкая пальцем в небо, я сумел обнаружить его больную мозоль и с оттяжкой по ней потоптаться. Ну давай, иди уже сюда, трусишка…

Когда Вагон приблизился ко мне на достаточное расстояние, то я стремительно вскинул ноги и резко разогнул их, метя бандиту в живот. Твердые подошвы впечатались в упругое брюхо, как в батут. Штырёвская шестерка отлетел назад, судорожно хватая ртом воздух, а меня инерцией от удара качнуло и с гулким металлическим звоном очень чувствительно приложило затылком. Время замедлилось, и я почувствовал, как меня окружает вихрь чужой боли, которому я тут же подался навстречу.

Извернувшись, я краем глаза сумел рассмотреть какой-то монструозный промышленный станок, к которому и были пристегнуты мои руки. Это натолкнуло меня на мысль, что мы где-то на территории заброшенного завода или еще какого производственного комплекса.

Пока исходящие от Вагона болезненные миазмы не начали утихать, я прикладывал все силы, чтобы освободиться от наручников. Я тянул руки в разные стороны, пытаясь расшатать цепь, дергал ее, старался протащить сквозь острые ребра металлических браслетов кисти рук, но добился только того, что с израненных запястий на грязный пол закапала моя горячая кровь. Безрезультатно. Хоть я сейчас и перестал чувствовать боль, но в таком положении у меня просто не было достаточно сил, чтоб разорвать звенья.

Прежде чем Вагон сумел найти в себе силы подняться с пола, я сумел предпринять десятка три различных попыток. Но с сожалением вынужден был констатировать, что тут мой боевой режим оказался совершенно бесполезен.

С трудом дышащий бандит уже окончательно встал на ноги. Покрасневший, перепачканный в пыли, он смотрел на меня со смесью звериной злобы, но в то же время и опасения. В нем явно боролись два желания — отойти от меня подальше и причинить как можно больше страданий.

— Ха-ха, — мне срочно нужно было заставить его предпринять еще одну попытку нападения, пока у него мозги не прояснились от гнева, — ну ты и тряпка! Вагон, как думаешь, а твои дружки эту историю как воспримут? Я обязательно им расскажу, как извалял тебя, пока они возили дедушку на процедуры!

Зарычав, он снова бросился на меня, в этот раз уже пытаясь сторониться моих ног, но ему явно не хватало опыта, скорости и решительности. Когда он приблизился, я сделал обманное движение, словно хотел повторить прошлый свой финт, и Вагон на него повелся. Он слегка притормозил, отпрыгнул назад, дожидаясь, пока я попытаюсь его ударить, а потом, когда мои ноги, не достигшие цели, повело вниз, с победным видом сделал шаг ко мне.

Не успев как следует порадоваться за себя, такого хитрого и ловкого, что увернулся от подлого удара скованного пленника, Вагон очень удивился, когда в его промежность легонько так ткнулся заостренный носок классической туфли. Удар вышел совсем слабым, но для такого чувствительного места больше и не надо было.

К моей вящей радости, Вагон оказался не очень стойким оловянным солдатиком, так что ему хватило и этого, чтобы рухнуть на колени, упираясь рукой в пол. Там этот недотёпа умудрился еще и порезаться осколками стекла, что дало мне еще немного преимущества.

Прикрыв глаза, я сделал глубокий вдох и медленный выдох. Времени у меня немного, и вряд ли мне даже такой неудачливый надзиратель даст третью попытку. Сомневаюсь, что он настолько тупой. Так что медлить нельзя.

Сжав кулаки, я наклонил корпус вперед, насколько позволяли скованные за спиной запястья, и резко оттолкнулся, вкладывая всю свою силу в ноги. Толчок вышел таким мощным, что я даже не почувствовал сопротивления своих оков, а упорхнул со своего места летящей ласточкой.

И вот я уже лечу прямо в битое стекло на полу, а на руках у меня болтаются браслеты наручников с разорванной цепью. Все-таки не выдержало одно из звеньев, мои кости оказались покрепче.

Упав и сделав быстрый перекат, гася инерцию своего рывка, я с ходу кинулся на соучастника моего похищения, пока тот еще не поднялся на ноги.

Пущенный со скоростью пушечного ядра пинок выбил из лица Вагона целую тучу кровавых брызг вместе с осколками зубов. Судя по тому, как резко стало ослабевать давление воздуха, похититель начал терять сознание, окунаясь в глубины беспамятства и переставая чувствовать боль, которая была моим допингом.

Однако вместо того, чтобы оставить его в бессознательном состоянии, я накинулся на него сверху, безостановочно вбивая кулаки, вкладываясь всем своим весом в кровавую кашу, что теперь была на месте его лица.

Страх, которого я натерпелся в этом подвале перед лицом грозящих мне пыток, страх бесславно погибнуть от издевательств безжалостных садистов, тянущее ощущение собственной беспомощности — все это теперь требовало выхода.

Я рычал, будто голодный пёс над костью, которую у него пытаются отобрать. Градом мощных ударов я исторгал из себя всю ту мерзость, что испытал в этом проклятом подвале. Мной будто овладели инстинкты дикого зверя, они кричали мне: «Убей! Убей! Или умрешь сам!» И я пытался следовать этому совету. Я выжимал из себя все остатки физических сил, избивая бессознательного пленителя, чтобы он никогда уже не смог мне причинить вреда.

Вскоре я, как и со Штырёвым, снова почувствовал дрожание угасающей жизни. Еще один удар, за ним еще и… и меня словно прошибло током. Из распростертого подо мной тела… да, теперь уже просто тела, хлынул такой фонтан черного тумана, что его поток был почти физически ощущаемым. Если раньше, когда собирал крохи Силы в больницах, я словно стоял у водопада и ловил его мелкие брызги, то сейчас, убив голыми руками полного жажды жизни человека, я словно в этот водопад нырнул.

Энергии было так много, что я даже затруднялся поглотить ее всю. Тело начало бить мелкой дрожью от переполнявшей меня Силы, а мой резерв раздулся до невероятных объемов, став настолько полным и концентрированным, как никогда ранее.

Поднявшись с трупа, я отошел на несколько шагов, сильно пошатываясь. Потом согнулся, уперев руки в колени, и не сумел удержать сильнейшего спазма желудка. Мерзкая горечь прокатилась по горлу и пролилась на землю, обжигая каждый несчастный вкусовой рецептор в моем рту.

Вместе с горечью навалилась и боль. Болели перенапряженные во время рывка ноги, болели отбитые кулаки, болели израненные запястья… я опустил взгляд и наконец сумел рассмотреть глубокие, сочащиеся кровью раны на моих руках. Похоже, когда я срывал наручники, браслеты настолько глубоко впились в кожу, что порвали ее до самой кости, перерезав заодно и сухожилия. Сейчас я не мог поднять вверх оба своих больших пальца. Но, слава богу, общая подвижность кистей рук сохранилась.

Ковыляя к выходу, подсознательно стараясь уйти как можно скорее и дальше из этого места, я вдруг остановился и повернулся к распластавшемуся телу. Что подумают мои похитители, когда вернутся и увидят изуродованный труп своего товарища и мое отсутствие? Слишком очевидная картина происшествия — мертвый подельник и сбежавший пленник. А если исчезнем мы оба? Вот это уже может заставить их задуматься, и версии будут выдвигаться одна другой фантастичней. Как минимум это даст мне небольшую фору, а значит, решено…

Хромая и с трудом переставляя ноги, пострадавшие от чрезмерно сильного даже для моего тренированного тела напряжения, испытанного мной в момент отчаянного рывка, я вернулся к Вагону. С болезненным кряхтением присев на корточки у его головы, я положил ему руку прямо на то вздутое кроваво-красное месиво, что сейчас представляла собой большая часть его головы.

Всего только на долю секунды я отпустил свою Силу, но она рванула из меня таким потоком, что труп Вагона выгнулся дугой, как от разряда дефибриллятора, загребая ладонями стекло и окурки на замусоренном полу. В заплывшем куске мяса с неприятным чавканьем раскрылся наполовину беззубый рот с порванными губами.

— Ы-ы-ы-а-а-а-х! — Мертвый похититель издал протяжный утробный стон, от звука которого у меня по спине табунами побежали мурашки, а желудок снова скрутился в мучительной судороге. Я еще никогда не заходил настолько далеко в процессе воскрешения… нет, никакое это не воскрешение… в процессе поднятия мертвецов. Да, всякое бывало со мной раньше — помогая Дамиру в раскрытии преступлений, я часто общался с трупами разной степени разложения, они порой от избытка Силы и стенали, и дрожали, и царапали себя ногтями. И к подобному я очень быстро привык. Но то, что происходило перед моими глазами сейчас, это… это было просто за гранью. И выглядело оно в сотню раз ужасней, чем все, что мне доводилось видеть ранее. Поднявшись на ноги, Вагон направил на меня единственный оставшийся у него глаз, который, покраснев от полопавшихся капилляров, выглядывал из мясной мешанины его лица. От осознания, что передо мной стоит покойник, которого я самолично забил до смерти, мне захотелось грохнуться в обморок, колени наполнились предательской слабостью, а в голове опасно зашумело. Но я все же сумел удержать себя в сознании.

— Иди за мной. — Голос дрожал и срывался, но усилием воли я старался держать себя в руках. Отступая спиной к выходу, я смотрел словно завороженный, как следом покорно зашагал оживший мертвец. Мертвец, которого я только что поднял своей Силой. Он двигался вполне натурально, легкие, наполняемые воздухом, вздымали и опускали его грудь. Хоть в воздухе он уже не нуждался, но побороть въевшиеся в подкорку рефлексы не так-то и просто даже мертвому, особенно если с момента смерти прошло так мало времени. Это мне удалось выяснить еще на крысах. Их тушки переставали имитировать дыхание только на девятый-десятый день после смерти, становясь апатичными и безынициативными, внушая ужас своим живым товаркам.

Если бы не его лицо, с которого свисали лоскуты кожи и мяса, полагаю, Вагона даже можно было бы принять за нормального человека, но в таком виде, пожалуй, он больше походил на жертву мясника.

— Веди меня к выходу, — обратился я к нему мысленно, как всегда общался с покойниками ранее.

И человек, в памяти которого я прочитал, что его некогда звали Анатолий Вагин, по прозвищу Вагон, безропотно шагнул в темноту извилистых коридоров, прочь от тусклого света обычной лампочки, запитанной от аккумулятора.

Вскоре мы вышли на свежий воздух, который мне показался таким сладким и чистым, что у меня даже закружилась голова. Оглядевшись вокруг, я убедился в правильности своих прошлых выводов, что мы действительно находились на территории какого-то заброшенного завода.

Пока я наслаждался прохладой вечернего ветерка, мой мертвый проводник смиренно стоял рядом и ждал дальнейших распоряжений.

Осмотрев себя, я понял, что представляю собой весьма удручающее зрелище. Видно, что со мной особо не церемонились, пока везли сюда — весь мой любимый костюм был в масляных пятнах, грязи и пыли. Даже несколько раз повалявшийся на полу Вагон выглядел в этом плане гораздо презентабельней.

— Дай мне свою куртку.

Ходячий мертвец без промедления снял с себя одежду и протянул мне.

Накинув прямо поверх пиджака черную ветровку, которая была на размер, а то и два больше, чем мне требовалось, я обнаружил в одном кармане чужой телефон, а в другом ворох мятых купюр. Хм… деньги мне пригодятся, ведь мой кошелек исчез вместе с телефоном, а я даже не имею понятия, в какой части города нахожусь, так что, с большой долей вероятности, придется ловить попутку. А вот телефон Вагона… полагаю, он мне немного поможет запутать моих врагов, чем я просто обязан воспользоваться.

— Забери, — я протянул трубку покойному Вагону, — а теперь слушай, что ты должен сделать…

В сгущающихся сумерках безымянной промышленной зоны, прямо возле глубокого бетонного коллектора стояла одинокая фигура. Одетая в одну только хлопковую футболку, она совершенно неподвижно возвышалась над окружающим ее мусором, торчащей изогнутой арматурой и кусками расколотого бетона. В руке у нее был зажат телефон, который с некоторым трудом, но все же ловил здесь сигнал сотовой сети.

Вдруг трубка завибрировала, низко зажужжав, и не успели отзвучать первые аккорды какой-то блатной мелодии, как фигура нажала кнопку ответа и поднесла мобильник к обезображенному нечто. Назвать это месиво лицом не повернулся бы язык ни у одного даже самого отчаянного оптимиста.

— Алло? — Несмотря на ужасающий вид, голос фигуры был вполне обычный, только разорванные губы мешали как следует проговаривать слова.

— Вагон, баран ты тупорогий, ты где?! И где Секирин? — Звонивший орал в телефон так громко, что его голос без труда можно было услышать, находясь на расстоянии полутора метров от динамика.

— Секирин больше не проблема, я позаботился о нем.

— Ты чё, удод, нажрался?! Что с голосом? Ты же еле языком ворочаешь!

— Обстоятельства, Чиж… так получилось…

— Какие, в жопу, обстоятельства?! Ты что, скотина, совсем берега попутал?!! Я тебя спрашиваю, где Секирин?!

— Чиж, ты тупой? Я же сказал, я о нем позаботился. Штырь велел его грохнуть, и я сам все сделал.

Собеседник на том конце даже подавился от подобной наглости.

— Вагон, мразота, ты набухался, так сразу смелым стал? Да я быстро тебя сейчас в чувство приведу. Ты че, засранец, таким образом решил перед Альбертычем выслужиться, жополиз позорный? Где ты есть?! Бегом ко мне!!!

— Нет, Чиж, я больше с тобой не работаю. И выслуживаться мне нет никакого резона ни перед кем. Ни перед тобой, ни перед Штырём, можешь так и передать. Я выхожу из этой херни.

— Чего-о-о?! Да ты совсем конченый, придурок, если считаешь, что тебе дадут…

— Я все сказал, Чижевский, — перебил Вагон своего бывшего подельника, — не ищите меня.

Сбросив вызов и отключив телефон, хоть в этом и не было особого смысла, потому что там, куда он шагнет, связь наверняка не ловит, ходячий мертвец без колебаний нырнул в темный зев коллектора. Пролетев метров шесть, его тело со звучным шлепком плюхнулось в зловонную вязкую жижу, которой было заполнено дно. Немного побарахтавшись, распоротое в нескольких местах тело приподнялось на локтях и поползло в непроглядный мрак узкого ответвления, постоянно натыкаясь на острые камни и стёкла, оставляя за собой след из сизых кишок.

Одному богу известно, какие инфекции и бактерии жили в этом отстойнике, но мертвецу на это было уже плевать. Он полз до тех пор, пока был способен протискиваться сквозь узкую трубу стока. Его внутренности давно уже размотались и остались лежать парящей на холодном воздухе тропинкой, а он все продолжал ползти.

Наконец, Вагон застрял, повстречав на своем пути огромный засор из грязи, песка и бурой слизи. Как он ни старался прорваться вперед, срывая ногти, но больше не был в состоянии сдвинуться ни на сантиметр.

— Я больше не могу двигаться.

— Тогда ты можешь уходить.

Получив мое разрешение и испустив последний, не требующийся ему на самом деле вздох, Вагон облегченно уронил лицо в зловонную жижу и затих.

Незримая связь с покойным бандитом прервалась. Все, что он пережил (если это слово вообще применимо к трупу) в последние мгновения своей псевдожизни, я пережил вместе с ним, хотя находился уже далеко от того места, сидя в салоне обычной потрепанной «семерки».

После того как я перестал ощущать Вагона, меня передернуло. Вся та мерзость, по которой он полз, прокалывая себе руки, разрезая колени и теряя с каждым сантиметром внутренности, прокатилась десятками противных волн по мне, будто это я пробирался по той узкой сточной трубе. Было не больно, а только лишь мерзко и противно.

Мое судорожное перетряхивание не укрылось от внимания пожилого водителя, судя по виду и характерному акценту, грузина.

— Ты чего дергаешься?

— Да так… — расплывчато ответил я, с большим трудом отодвигая на задворки памяти неприятные ощущения, — вспомнил кое-что неприятное.

— А-а-а-а, вон оно что. Ну да, бывает.

На этом разговор сам собой заглох. Грузин явно что-то хотел спросить, но я не был настроен на продолжение беседы.

— Что, проблемы у тебя? — Водитель все-таки не выдержал затяжного молчания и снова предпринял попытку коммуникации.

— А у кого их сейчас нет?

— Это ты верно говоришь… я вот, представь, машину свою разбил! Пришлось у сына эту забрать. Ему ни к чему, он за ней даже толком не ухаживает, а мне по работе надо. Вот и приходится сейчас день за рулем, день под машиной ковыряюсь, шаманю.

— А в сервис почему не отогнал?

— А? Свою-то? Так нет, свою я в сервис сразу сдал. Ковыряюсь в этой, потому что если на самотек пустить, то и она встанет. Вот у меня у деда «Волга» была, вот он за ней следил так следил! Вот клянусь, ей уже лет пятнадцать было, а она вся сверкала, как будто с конвейера только сошла! Умели же раньше люди…

Слушая вполуха воспоминания и размышления водителя о том, как раньше было лучше, я изредка поддакивал, согласно кивал головой, а где надо — возмущался вместе с ним. Когда тому показалось, что контакт налажен, он вдруг спросил:

— Слушай, а ты знаешь, на кого похож? На этого, как его там… Топоров или Бердышев, вечно путаю. А, точно! Секирин, во! Экстрасенс с телевидения который.

— Медиум, — привычно поправил я.

— А?

— Знаю, говорю. Мне часто об этом говорят.

— Во-во, так и я том же! — Грузин часто закивал головой. — Так похож, что я сперва думал, что ты это он и есть.

— Да брось, — отмахнулся я от подобных предположений, — у того экстрасенса машина своя, а то и не одна. Стал бы он где-то у черта на рогах попутку ловить?

— Вот и я так подумал, поэтому и решил, что просто похожи! Ты бы мог у него дублером подрабатывать, а? Подумай, вдруг выгорит! Все, приехали, твоя станция.

— Спасибо. — Я поблагодарил водителя, имени которого даже не удосужился узнать, и протянул тому ворох мятых купюр из кармана. — Вот, возьми за хлопоты.

Тот смерил взглядом деньги, зажатые в моей руке, и покачал головой.

— Оставь себе, я вижу, тебе нужнее.

Вот так, определил во мне нуждающегося. Не говорить же ему, что мой костюм стоит… стоил дороже, чем его автомобиль? Не то чтобы мне хотелось этим покичиться, просто это факт. Так ведь и обидеть можно человека, а отблагодарить все равно хочется, но не палить при этом свое и без этого висящее на волоске инкогнито. А вообще, стоит задуматься, как немного грязи, пыли и куртка не по размеру меняют образ человека. И вот ты уже не шоумен с многомиллионным состоянием, а человек, вызывающий жалость.

— Брось, от пары тысяч не обеднею, — продолжал я настаивать, опуская тот факт, что в моей руке, навскидку, было зажато раза в три больше. — От меня не убудет, а хорошему человеку за добро отплачу.

— Добро не нужно оплачивать, оно от чистого сердца делается, — стоял на своем водитель. — Сегодня я помог, завтра мне так же кто-нибудь поможет. Меня так отец воспитывал.

— И все же не обижай отказом.

— Ладно… — грузин поколебался, а потом двумя пальцами вытянул из моей руки пятисотрублевую купюру. Меньше там просто не было. — Вот, на этом и разойдемся.

— Ну, как знаешь. — Я не смог сдержать улыбки. — Спасибо еще раз.

— Пожалуйста!

Хлопнула дверь, и старенькая «семерка», выплевывая из выхлопной трубы клубы дыма, загрохотала дальше по дороге.

— Тащ генерал-майор, разрешите?

— Заходи, Петров. Докладывай.

Бравый полицейский вошел в кабинет чуть ли не строевым шагом и вытянулся в струнку.

— Вчера поступила информация, что Секирина похитила группа неустановленных лиц.

— Что-о-о?! — Седой генерал в ярости вскочил со своего места, расшвыривая бумаги во все стороны. — КАК?! Кто?! Вы как умудрились проморгать моего медиума?! Мать вашу, растяпы! Почему я только сейчас об этом узнаю?! Вы там совсем, что ли, охренели, гвардейцы недоделанные?! Вы у меня все будете в ППС ходить до конца жизни, на сральник присесть за счастье будет!!!

Усердно вытягивая подбородок и старательно избегая смотреть в глаза разозленному генералу, Петров ждал окончания гневной тирады начальника, не рискуя делать даже лишних движений. Генерал-майора Сухова он знал не первый год и служил с ним уже давно. И прекрасно осознавал, что любое лишнее движение может стать сейчас роковым.

Когда негодование генерала пошло на убыль, и он вновь был готов слушать, Петров, переведя украдкой дух, продолжил:

— Кхм… на данный момент принято решение о вынесении строгого выговора старшему группы наблюдения, распоряжение поступит вам на утверждение уже сегодня.

— Да насрать мне на вашего старшего группы! Где сейчас Секирин?!

— Этого мы пока еще не установили… — видя, что Сухов сейчас его разорвет на маленькие клочки, офицер поспешил добавить: — Но это уже не связано с похищением!

Секунду назад напоминавший разъяренного медведя генерал резко успокоился и, сложив руки, сел за свой стол.

— Поясни.

— Есть, тащ генерал-майор! После допущения халатности к своим обязанностям со стороны ст…

— Ты нормальным языком говорить можешь?! — Когда Сухов был не в духе, то мог придраться к чему угодно.

— Так точно! То есть да…

— Вот и говори!

— Э-э-э… в общем, после того, как ребята поняли, что облажались, то оставили у дома дежурить только одного сотрудника, а вся остальная группа сорвалась на поиски Сергея…

— Ну-ка, притормози. — Властно махнул ладонью генерал. — Давай мне с самого начала рассказывай и подробно, как вы вообще умудрились так обосраться и потерять его?

— Наблюдение было поставлено снаружи жилого дома, — послушно стал излагать полицейский, — а на лестничной площадке объекта мы установили только скрытую камеру. По этой камере нам и удалось установить, что к Секирину днем ранее перед исчезновением приходил один любопытный гражданин. Установили его личность. Оказалось, что это был Анатолий Вагин, по прозвищу Вагон. Известный рецидивист, неоднократно проходил по статьям средней тяжести, дважды судим. Они недолго о чем-то поговорили, и Вагин ушел. Сейчас пытаемся его разыскать, но безуспешно, он словно сквозь землю провалился. Пока это единственный подозреваемый в деле исчезновения Сергея.

После одобрительного кивка начальства Петров продолжил:

— Когда минувшим днем поступила информация, что Секирин покинул квартиру и поехал на лифте, группа приготовилась следовать за ним на служебном автомобиле, потому что пешком он практически не передвигается. Но в течение пяти минут из подземной парковки выехала только одна машина, и она не принадлежала Секирину. Выждав еще некоторое время, на разведку отправили бойца, который доложил, что «Ауди» Сергея на месте, а следов его самого нет. Заподозрив неладное, старший группы лично отправился к охране жилого комплекса, чтобы просмотреть камеры видеонаблюдения.

— И что, его так просто пустили? — удивился генерал, зная, насколько дотошными могут быть эсбэшники элитных жилых комплексов.

— Да, тащ генерал. Он сказал, что задерживается банда автоугонщиков по горячим следам и срочно требуется доступ к камерам на парковке. Охрана согласилась оказать всемерное участие без бюрократических проволочек, и уже внутри центра безопасности обратили внимание, что изображение на одном из экранов мутное и неразборчивое.

— Хм, интересно. — Генерал почесал подбородок. — Тут явно не профан поработал. Давай дальше.

— При осмотре выяснили, что всего несколько минут назад неизвестное лицо забрызгало чем-то густым колпак камеры, из-за чего изображение не пропало с мониторов, что обязательно бы обратило на себя внимание охраны, а лишь сделалось неразборчивым. Проанализировав этот эпизод, группа единогласно сошлась во мнении, что Секирин отсюда и был похищен. Иных версий не выдвигалось и не рассматривалось.

— Погоди, а похититель на других камерах засветился?

— Нет, товарищ генерал, судя по всему, он предварительно изучил их расположение и караулил давно, потом что никто в ближайшие несколько часов на парковку не заезжал. Похититель только засветил номер машины на выезде.

— Хм… прям фантастику мне рассказываешь… — недоверчиво покачал головой Сухов, — ладно, давай к самому интересному. Что там с моим Секириным произошло дальше?

— А дальше все бросились на поиски. Пытались отыскать следы выезжавшей машины с помощью дорожных камер, но она будто провалилась сквозь землю. Тогда был сделан очередной вывод, что злоумышленник сменил номерные знаки и продолжил движение уже с другими.

— Ну что ж вы за головожопые такие?! — Генерал снова не выдержал и разразился гневной отповедью в адрес своих подчиненных. — Вот только задним умом и сильны! Версия выдвинута такая, версия выдвинута эдакая, — передразнил он Петрова, — а заранее подумать никак?! Знаешь слово такое: ЗА-РА-НЕЕ! Это значит — наперед, чтобы пресечь в зародыше любые противоправные действия!

— Виноваты, тащ генерал-майор…

— Да ясен пень, что вы виноваты! Все поголовно, от тебя, капитан, — Петров нервно сглотнул, ведь он по званию был майор, — до тех растяп, что ты посадил в наблюдение! Всё, хватит вилять, давай уже заканчивай сказки свои, у меня времени в обрез.

— Эм-м, — пока-еще-майор быстро взял себя в руки, — как я и сказал, у жилого комплекса оставили дежурить одного сотрудника, он и сообщил, что ночью, в районе полуночи, объявился некто очень похожий на Секирина. Вошел в тот же подъезд, где проживает объект, но больше в поле зрения не появлялся. Мы оперативно проверили информацию, и подтвердилось, что Сергей вернулся домой, он засветился на нашей скрытой камере, что доказывают и слова консьержа, который узнал жильца.

— Так он что, получается, дома сейчас сидит? — Вскинул брови генерал, до конца не понимая ситуации.

— Как бы это сказать… — Петров явно замялся. — Мы с самого раннего утра следим за окнами его квартиры. С уверенностью можно сказать, что в жилой и обеденной зоне никто до сих пор не появлялся. Либо объект каким-то образом покинул свое жилище, минуя подъезд, либо он безвылазно сидит в санузле…

— Так, никаких «либо» мне! Отправляй своих охламонов, пусть проверят квартиру. Бумаги выправь, чтоб все было должным образом оформлено. Доигрались в шпионов, вашу мать! Если Секирин обнаружится трупом в ванной, я тебя прям там же рядом и утоплю! Выполнять!

— Есть!

— Стоять! Дамира Галиуллина мне найди, он мне тоже нужен будет.

Сидя на чуть потрепанном диване в одной из квартир, которые оперативно подготовил для меня Лунин после нашей встречи в хосписе, я снимал бинты со своих пострадавших запястий. Глубокие борозды от браслетов наутро стали выглядеть весьма скверно. Потемневшие края ран завернулись внутрь, а кожа вокруг сильно вздулась и теперь болезненно пульсировала, отзываясь на каждый удар сердца. Кроме того, подвижность больших пальцев упала еще сильней, я ими едва мог пошевелить.

В общем, все говорило о том, что мне срочно требуется медицинская помощь. Но вот мог ли я за ней обратиться открыто — большой вопрос. С одной стороны, клиник много, в том числе и частных. А с другой — мне неизвестны пределы возможностей московского «авторитета», так что, не зная брода, я в воду не сунусь. Второй такой поездки в промзону, боюсь, я уже не переживу…

Прошлой ночью, когда я сбегал из своих же апартаментов, перебираясь по общим балконам до земли, мои руки еще неплохо себя чувствовали. Я вполне нормально смог подтянуться и повиснуть на них. Кто ж знал, что наутро все станет настолько плохо? Уходя в глубокое залегание, я захватил с собой только заранее подготовленный тревожный рюкзак да удобную неприметную одежду, которая не стесняла движений. Даже завалящей ватки с собой не было. Даже эти бинты я обнаружил уже тут, на своей конспиративной квартире. А вместе с ними и запыленный пузырек перекиси водорода. Вот только не очень-то мне это помогло. С тем же успехом я мог сходить нарвать подорожника.

Сейчас мне стало очевидно, что сами собой такие повреждения не пройдут, и если что-то срочно с этим не начать делать, то мое состояние ухудшится еще сильнее. Начнется сильное воспаление, и смогу ли я вообще тогда пистолет в руках держать, не говоря уже о том, чтобы засветить недоброжелателям в чердак кулаком? Нет, совершенно ясно, что тянуть дальше нельзя. Но если я боюсь обращаться за помощью открыто, может, мне сумеет помочь кто-нибудь из знакомых?

Сейчас новый телефон с «левой» симкой лежал рядом со мной и уже заканчивал резервное копирование данных из облачного хранилища. Возношу хвалу светлым головам, которые додумались до такого, ведь если б не резервное копирование, что бы я сейчас делал, коли все нужные мне номера остались в моем смартфоне, который бесследно пропал во время моего похищения?

Наконец, бег загрузочной полосы завершился, и аппарат стал готов к использованию. Я ухватил его одной рукой и выругался, когда из-за плохо слушавшегося большого пальца чуть не выронил смартфон на пол. Пришлось подключать и вторую руку, чтобы неуклюже натыкать в поиске имя контакта. Пошли гудки.

— Алло? — В трубке раздался вопросительно-настороженный голос. Хорошо, что вообще ответили, а то в наше неспокойное время с незнакомых номеров звонят либо мошенники, либо банки с предложениями взять кредиты, что, впрочем, не очень-то и большую разницу имеет.

— Надежда Васильевна, здравствуйте! Это Секирин. Не уделите мне пару минут?

— А, Сергей Анатольевич, — голос в динамике сразу потеплел на десяток градусов, — конечно! Для вас в любое время! Вы номер сменили?

— Вроде того… и возможно, в течение ближайшего времени еще не раз сменю.

— У вас что-то случилось? — Тон главврача одного из моих дружественных, так сказать, хосписов прозвучал не на шутку встревоженно. Она была умной женщиной, часто умела делать выводы, владея минимумом информации.

— И снова вы правы. Мне нужна некоторого рода помощь, скорее всего хирургическая.

— Боже мой, Сергей! — Я будто наяву увидел, как Надежда Васильевна прижимает ладонью к лицу. — Я готова оказать вам любую помощь и поддержку! У меня есть хорошие знакомства в этой области, вы только скажите, что именно вам нужно, и я организую вам прием вне очереди!

— Нет-нет, не переживайте! Ситуация не настолько серьезная, чтобы привлекать именитых специалистов. Просто скажите, вы же одно время практиковали в травматологии?

— Ну да… — растерянно согласилась она, не до конца еще понимая, к чему я клоню, — только прошло с тех пор уже лет, наверное, пятнадцать.

— Отлично. А скажите, сшить сухожилия вы сможете?

— Ой, даже и не знаю… Сергей Анатольевич, тенорафия бывает различной сложности. Если в одном случае провести ее будет не труднее, чем зашить порванный шнурок, то в другом потребуется ювелирная точность, поэтому не могу вам ответить однозначно.

— И все же, — продолжал я настаивать, — вы не могли бы мне оказать услугу и подъехать с инструментами?

— Сергей, вы меня пугаете! Что с вами стряслось? Почему вы не обратитесь за помощью в больницу?

— Я опасаюсь за свою жизнь, Надежда Васильевна, — огорошил я главврача самым честным ответом, который только мог дать. — Извините за прямоту, но я не думаю, что мне можно появляться в больницах. Поэтому я и звоню вам. Если вы согласны мне помочь, то я очень прошу приехать по адресу, который я скину вам в sms.

— У вас что, какие-то проблемы с законом?! — Я почувствовал, как на том конце провода не на шутку напряглись, поэтому поспешил заверить медика в обратном.

— Нет, скорее наоборот. С его полным антагонистом. Простите, но у меня сейчас каждый час на счету, Надежда Васильевна. Вы поможете мне?

Видимо, поверив в мое объяснение, женщина сдалась.

— Конечно, Сергей, я приеду! Я не могу отказать вам после всего того, что вы сделали для нашего хосписа. Я немедленно выезжаю!

— Спасибо большое, я у вас в неоплатном долгу.

— Бросьте! Я еще ничем не помогла. Да и как я могу остаться в стороне, когда хороший человек попал в беду? Жду адрес, Сергей Анатольевич.

Связь прервалась. Хороший все-таки она человек. Я рад, что не ошибся в ней. Из всех главврачей, с которыми у меня установились деловые отношения, она была единственная врач по призванию, а не по названию. Остальные просто эффективные менеджеры с корочками медицинских университетов, чья работа направлена исключительно на оптимизацию и увеличение прибыли. А вот Надежда Васильевна не такая. Она единственная искренне радеет и переживает за свое дело, за своих пациентов и за своих работников. Наверное, именно поэтому я чаще остальных посещаю ее хоспис и охотнее чем кому бы то ни было оказываю материальную помощь…

Скинув адрес торгового центра, находящегося буквально в сотне метров от моего временного прибежища, я решил сделать еще один звонок. Все-таки, если криминал начинает борзеть, а именно это вчера и произошло, то нужно подключать тех, кто должен с ними бороться. Поэтому, естественно, я позвонил Галиуллину. К моему удивлению, трубку он взял после первого же длинного гудка.

— Да, слушаю?

— Дамир, привет.

— Серёга?! — В голосе моего товарища послышалось невероятное облегчение. — Слава богу! Ты живой! У-у-уф, мать твою, Секирин! Ну ты и горазд в истории влипать!

— Погоди, в какие истории? Ты о чем? — насторожился я.

— Ну как о чем?! О том, что я тебе наяриваю на телефон с самого утра, а ты не абонент. Как думаешь, какие мысли у меня будут в голове, да еще и после твоего этого похищения?

Мои брови непроизвольно сошлись на переносице, а здоровые пальцы начали выбивать нервную дробь по обивке дивана. Откуда он знает про похищение? Их контора следила за мной? А если так и управлению по социально-значимым преступлениям известно об этом, о чем они еще могут знать? О Вагоне, например?

— Погоди, дружище, — мой тон подействовал на Дамира, заставив притихнуть, — ты о каком похищении говоришь?

— Э-э-э-э… ну как это о каком? О вчерашнем, когда тебя с паркинга какой-то тип утащил.

— Кто тебе об этом рассказал?

— Кто-кто… да все управление в курсе, Сухов всех сношает насухую с самого утра, даже мне перепало. Мне дал персональное поручение тебя разыскать, а то там твою квартирку ломануть уже хотели, думали, ты на унитазе сидя окочурился.

— Подожди… так зачем ломать мою квартиру, если вы уверены, что меня похитили?

— Не знаю, Серый, вроде поговаривают, что ты весь чумазый ночью домой вернулся, а после этого пропал.

Мать твою… ну точно ведь следили. Да не просто следили, а держали под плотным колпаком. Но почему тогда позволили меня похитить?! Неужели проклятый Сухов работает заодно со Штырёвым? Черт! Не знаю, что и думать…

— Дамир, не ищите меня, конец связи.

— Пого…

Я не стал дослушивать и просто бросил трубку. Эту симку вытащил, согнул, положив на угол стола, и смыл в унитаз.

Кто бы сомневался, что старый интриган засветится в моей жизни еще не один раз, и даже не два. Но чтобы в таком… знать бы еще, какую роль он сыграл в моем похищении?

В голове начали роиться десятки мыслей, одна другой бредовей. Но одно я пока решил для себя точно — Дамиру лучше не доверять до тех пор, пока хоть что-нибудь не прояснится. Не потому что он ненадежный человек, нет, вовсе не поэтому. А потому что он слишком наивный и внушаемый. Как минимум раз он уже сплясал под дудочку Сухова, втянув меня в невероятно мутное дело с покойным замом председателя Следственного комитета, так что второго раза я допускать точно не хочу.

Открытым и острым остается вопрос, какой интерес генерала во всей этой ситуации со Штырём? Знал ли старик о случившемся недоразумении между мной и людьми Штырёва на парковке «Воина»? Определенно. Если уж Саныч опознал в них вассалов одного из криминальных лидеров столицы, то уж хронический мент одним взглядом способен их просветить как рентгеном. И вероятность того, что вся шумиха в прессе об этом происшествии не попала в его поле зрения, просто минимальная.

И если он знает о похищении уже сейчас, значит, напрашивается только один вывод: меня пасли. Но почему тогда полиция не вмешалась? Не успели или не собирались изначально? Хрен знает… слишком мало информации, чтобы делать какие-либо выводы. Но одно я могу сказать с уверенностью, какой бы он интерес ни имел, лично мне это не сулит ничего хорошего.

За размышлениями и прикидками я даже не заметил, как пролетели полчаса. Позвонив Надежде Васильевне с нового номера, узнал, что она уже почти подъехала. Пора было идти встречать. Даже в такой малости я перестраховывался, не рискуя называть свой адрес по телефону.

Встречая ее старенький «Рендж Ровер» в условленном месте на парковке перед торговым центром, с замиранием сердца отметил, что с главврачом в машине сидит еще какой-то мужчина. Я немного успокоился, когда Надежда Васильевна беспрепятственно вышла из салона, хоть и немного взволнованная. Однако будь она заложницей, вряд ли бы ее так просто выпустили…

По мере ее приближения я ощущал, как ее волнение утихает. Она увидела меня, заметила, что все мои конечности находятся в целости и сохранности, отметила относительно естественную позу, нехарактерную для тяжелораненого, да и кровавых луж вокруг меня не наблюдалось. Так что она посчитала, что можно выдохнуть.

— Сергей Анатольевич, как я рада вас видеть! Вы не представляете, чего я себе напридумывала, пока ехала! И… кхм… — она окинула взглядом мой прикид, состоящий из легких кроссовок, фиолетовой олимпийки с глубоким капюшоном и штанов защитного цвета, — вам идет спортивный стиль. Раньше я имела удовольствие лицезреть вас исключительно в строгих костюмах.

— Спасибо, Надежда Васильевна, я польщен. — Я не был сейчас расположен разводить политесы и сверлил подозрительным взглядом спутника главврача, что так и не вышел из салона авто. — Но скажите, кто этот человек, что приехал с вами?

— Ах, это… не беспокойтесь! Это наш штатный хирург. Я ему доверяю, как самой себе. Просто я побоялась, что не смогу вам помочь в вашем… вопросе, поэтому пригласила его. У него в прошлом, до того как перешел работать к нам в хоспис, была очень богатая практика по восстановительной хирургии. — Она для пущей убедительности рубанула ладонью по воздуху. — Он точно сумеет вам помочь. Если вы, конечно, не возражаете.

Я, в принципе, не возражал. На этой квартире я не планировал больше появляться, так что засветить ее еще и перед этим хирургом для меня не было чем-то критичным.

Получив мое согласие, главврач кивнула и вернулась за своим коллегой. Он вышел из автомобиля, неся в руках небольшой чемоданчик.

Вскоре, буквально через несколько минут, мы в полном составе уже располагались в моем временном пристанище. Подготовив к предстоящему операционному вмешательству место в комнате, я уселся в глубокое кресло и положил обе руки на высокий стол.

Закатав рукава моей спортивной кофты, хирург, имеющий типично чеховскую внешность, осуждающе поцокал языком.

— Зачем же вы так запустили? Ждали, что само зарастет?

— О чем вы? — Мое удивление прозвучало вполне натурально, поскольку я действительно не понял, почему он так сказал. — Я получил эти отметины только вчерашним вечером.

Мужчина осуждающе взглянул на меня, а затем обменялся многозначительными взглядами с Надеждой Васильевной.

— Знаете, я здесь только потому, что Надежда меня очень просила вам помочь. Я все понимаю, мы незнакомы с вами, и вы не обязаны быть со мной откровенным, но держать меня за дурака тоже не нужно. Я достаточно давно практикую в хирургии, чтобы уметь отличить свежие раны от недельной давности.

— Недельной давности? — Я ошарашенно перевел взгляд на главврача, пытаясь понять, кого она с собой привела, своего коллегу или юмориста. Но в эмоциональном фоне этих людей царила поразительная уверенность в прозвучавших профессиональных суждениях врача, так что подвергать сомнению его утверждение у меня не было никакого резона.

— Именно! А то и больше! На ранах уже успела нарасти толстая короста, а по краям начался небольшой некроз. Уж поверьте мне, я некрэктомию в хосписе делаю чаще других операций, мертвую ткань от живой отличать умею. А за одну ночь этого произойти ну никак не могло.

— Кхм… как скажете, — отрицать и что-либо доказывать я не стал, но небольшую неловкость от того, что меня посчитали лжецом, все же испытал. — Давайте лучше о насущном. Как мне вернуть подвижность пальцев?

— Та-а-ак-с… — хирург стал задумчиво осматривать мои руки, бросив мимолетный взгляд на россыпь небольших шрамов на левом предплечье, отметин от моих экспериментов, но так ничего о них и не спросил. — Кистью повращайте. Теперь второй. Угу… понятно… растопырьте пальцы, сожмите кулаки… М-да. Нужно шить, причем чем скорее, тем лучше. И не здесь, в дореволюционных условиях, а в хорошей клинике. А потом еще наблюдать за процессом восстановления, а при необходимости корректировать его.

— Простите, я ни в коей мере не сомневаюсь в вашем профессиональном совете, но вы можете мне помочь сейчас? — последнее слово я произнес с таким нажимом, что не сумел удержать в узде свою Силу, и ее капля сейчас растворялась в воздухе, вызывая у врачей необъяснимый для них невроз.

— Хм-м-м… нет, конечно, некоторый минимум я могу сделать здесь и сейчас, — хирург суетливо начал теребить дужку очков, не находя причин для внезапно накатившего волнения, — но это не умаляет того факта, что вам необходимо будет получить в дальнейшем высокотехнологичную помощь. В противном случае я не могу с уверенностью гарантировать, что подвижность вообще восстановится.

— Я вас понял, док, и заранее благодарен за помощь.

Нахмурившись от моего легкомыслия, хирург поправил свои очки и начал выкладывать на стол разнокалиберные инструменты, бинты, ватные тампоны, набор хирургических игл и прочее добро. Достав последними упакованные стерильные перчатки, он еще протянул мне блистер каких-то таблеток.

— Вот, выпейте сразу две. Это самый мощный препарат из ненаркотических средств, по которому не ведется строгого учета. С ним будет не так больно.

— А побочные эффекты? Сонливость, заторможенность и прочие?

— Определенно все это будет, и не только это. Эффект продлится часов шесть, не больше.

— Тогда извините, но я вынужден отказаться.

— Что?! Вы не понимаете, я буду шить и резать по живому, уверяю вас, это не те ощущения, которые можно легко перетерпеть. Это вам не занозу удалить, это полноценное хирургическое вмешательство!

— И все же… — В воображении возникли сцены, как я, неадекватный от проглоченных таблеток, совершаю какую-нибудь глупость, и меня снова ловят Штырёв со своими прихвостнями, — я не могу рисковать. И уж тем более у меня нет столько времени, чтобы батониться где-то под воздействием препаратов. Может, есть какое-нибудь местное обезболивающее?

— Есть-то оно есть, но дело в том, что в вашем запущенном случае я не могу его применять. Вам периодически нужно будет шевелить пальцами, а под местной анестезией эффект будет очень смазанный, что неизменно ухудшит качество моей работы.

— Тогда у меня нет выбора.

— Как знаете, мое дело предупредить…

Хирург многозначительным движением пододвинул мне блистер, как бы намекая, что я все равно захочу им воспользоваться, не сейчас, так через десять минут. И началась операция.

Следующие полчаса прошли под громкий скрежет моих зубов и сдавленные ругательства. Врач срезал отмершие ткани, аккуратно сшивал поврежденные сухожилия, срывал наросшую коросту там, где она мешала, в некоторых местах делал надрезы, чтобы обеспечить доступ инструментов, вскрывал гнойные нарывы… в общем, работы от, казалось бы, такого плевого повреждения было предостаточно.

Первые минуты он снисходительно посматривал на меня, выражая своим видом всего лишь одну мысль: «Ну что же ты, голубчик, упорствуешь? Скушай таблеточку, полегчает!» Но я оставался непреклонен. Руки мои твердо лежали на столе, не дрожали и даже ни разу не дернулись. Минут пять я даже попытался погрузиться в себя и поймать это чувство боли, как ловлю чужое, но все-таки не продержался долго. Шипение и матерщина себе под нос помогали гораздо лучше, чем бесплодные попытки подчинить свои чувства.

Вскоре уже оба врача смотрели на меня, покрытого испариной, с плохо скрываемым удивлением и даже каким-то уважением.

Однако всему приходит конец, закончилось и это. С нескрываемым облегчением я наблюдал за тем, как хирург бинтует мои запястья, давая советы и наставления.

Сзади ко мне подошла Надежда Васильевна и тронула меня за плечо.

— Сергей, вы очень хорошо держались. — Она тепло мне улыбнулась, окатив легким флером беспокойства.

— Спасибо, Надежда Васильевна, старался.

— Мы, пожалуй, поедем. Рада, что смогли вам помочь. И, Сергей, что бы ни происходило в вашей жизни, я искренне желаю вам все преодолеть. До свидания!

Поблагодарив за оказанную помощь, я распрощался с врачами, а еще через четверть часа и сам покинул квартиру. Здесь я уже больше не планировал появляться. И вовсе не потому, что не доверял Надежде, а просто из осторожности.

Сидя за рулем бюджетного и неприхотливого «Рено», я рулил к своему следующему убежищу, параллельно размышляя и планируя свои дальнейшие шаги. Выстраивая в голове наметки плана, я снова воскресил в памяти слова так и оставшегося для меня безымянным хирурга. Как же так, квалифицированный профессионал спутал вчерашнее повреждение с ранами недельной давности? Или все-таки не спутал? О чем это мне может сказать? Может ли быть такое, что выброс темной энергии от умерщвлённого мной не самым гуманным способом Вагона возымел на меня такой эффект? Или Сила всегда оказывает такое воздействие на мой организм, просто раньше не было особого повода, чтоб я заметил? Вроде заживало на мне все всегда быстро, как на собаке. Особенность организма или побочный эффект дара?

Что ж, возможно, я обнаружил еще одно свойство моего темного таланта. Жаль, что я не вижу всей картины целиком и не могу понять, сколько еще тайн он скрывает, откуда проистекает и для чего же вообще нужен…

Но это все лирика, сейчас у меня есть более насущные проблемы, и именно их я сейчас и ехал решать. Моя текущая проблема номер уно — Штырь. Совершенно очевидно, что я не смогу постоянно жить, опасаясь удара в спину или даже пули в затылок. Уж на такое возможностей одного из сильнейших криминальных авторитетов столицы хватит с лихвой. А значит, я должен нейтрализовать его первым. Нейтрализовать жестко и быстро, не надеясь на полицию, потому что пока маховик правосудия будет крутиться, меня уже прикопать успеют три раза. И нельзя упускать из виду тот факт, что доказательств против самого Штыря у меня нет вообще никаких. А кроме того, я совсем не уверен, что полиция не заодно с бандитами.

Э-х-х… сейчас бы на ринге замахаться, для улучшения мыслительного процесса, как в прошлый раз…

Стоп! Прошлый раз… Боров! Вот она та ниточка, которая выведет меня к Штырёву! С него все началось, он и поможет все это закончить!

Заложив резкий разворот, который в исполнении моего временного старенького авто выглядел больше похожим на занос инвалидной коляски на льду, я поддал газу.

Алина, как всегда, сидела и скучала на своем рабочем месте. Посетители не очень-то рвались сегодня совершенствовать свои тела, так что даже такое сомнительное удовольствие, как просмотр изображения с камер, было ей недоступно. Что интересного в том, чтоб смотреть, как три человека из угла в угол слоняются по тренажерному залу?

Так всегда происходило под осень, как утверждал управляющий. Поток клиентов сокращался очень заметно, вплоть до нуля в некоторые дни, когда тысячи и тысячи желающих похудеть или подкачаться к лету в очередной раз забрасывали свои попытки до следующей весны.

Ленивое течение мыслей прервали резко распахнувшиеся двери, и брюнетка впервые на своей памяти обрадовалась новому гостю клуба, хотя раньше в основном испытывала волнение, когда встречала посетителей. Освоилась, видимо.

К стойке быстрым шагом подошел молодой человек в спортивной одежде, пряча лицо под широким капюшоном. Он показался Алине неуловимо знакомым, но она никак не могла понять, чем именно. Почему-то радостно ёкнуло в животе, хотя мозг еще не прекратил напряженных попыток вспомнить…

— Привет, красавица, ты чего такая задумчивая?

— Серге-е-ей?! Ты ли это? Я тебя не узнала без костюма, — девушка не удержалась от широкой улыбки, — решил позаниматься?

— Нет, Алина, не решил. Я по делу. Может, оно даже покажется тебе слегка странным…

— Что-то случилось? — Девушка вмиг посерьезнела, улыбка ее потухла, а эмоции покрылись налетом тревоги. — По-моему, ты как-то неважно выглядишь, у тебя все в порядке?

— Да у меня постоянно что-то случается, потом поговорим на эту тему, ладно? Ты мне лучше скажи, трубку почему не берешь?

— Как это почему? Я вообще-то на работе! Мне запрещено за стойкой на мобильник даже смотреть! Так что он у меня в раздевалке. А что ты хотел?

— Хотел с тобой поговорить, чтобы не светиться тут под камерами.

— Господи, Серёжа, — девушка от волнения начала теребить мочку своего уха, — да что у тебя опять стряслось?!

— Как давно приходил тот мерзкий тип, — не очень вежливо проигнорировал я её заданный вопрос, — который тут скандал устроил в день нашей первой встречи?

— Да недавно был… а что?

— Алина, мне нужно знать точнее! Когда. Он. Приходил?!

Немного опешившая от моего напора девушка тем не менее не стала обижаться, а напротив, уловив серьезность моих намерений, попыталась собраться с мыслями.

— Позавчера был. Точно. В среду. Я по нечетным дням работаю, и он всегда на мою смену выпадает. Только в воскресенье ни разу еще не видела.

— А время?

— Всегда по-разному. В среду чаще всего с утра, а иногда под самый вечер притаскивается…

— Значит, сегодня он тоже будет?

— Да откуда я знаю, — не выдержала брюнетка моих настойчивых расспросов, — что ты меня так пытаешь про него?!

— Ладно, забыли. Спасибо за помощь.

Я развернулся и направился к выходу, пропуская мимо ушей попытки Алины меня окликнуть. Извини, красавица, но пока не до тебя. Меня ждет одно очень грязное дельце.

Борис сегодня приехал на тренировку поздно. На самом деле, он даже и ехать-то особо не хотел, Штырь так лютует после исчезновения Вагона и этого сраного Секирина, что просто невозможно терпеть… уже и в хвост и в гриву заколебал, аж спасу нет. Все пацаны волком воют, ни днем, ни ночью никакого покоя, а босс все никак не успокаивается.

Подумать только! Он ведь был уже у них в руках! Боря уже представлял, как будет ему зажигалкой уши подпаливать и как этот ублюдок будет тоненько верещать. Но, господи, как же не вовремя у Альбертыча начало шалить сердце!

Что произошло в тот вечер на самом деле, когда они с Чижом повезли Штыря в больницу, так и остается большой загадкой. Но вот уже вторые сутки ни о Вагоне, ни об их пленнике нет ни слуху ни духу. А Штырёва ничего не волнует, он наседает и требует найти, хоть из-под земли достать. А где ты этого фокусника искать будешь в десятимиллионном-то муравейнике? А если Вагон и правда его кокнул и свалил в закат, что тогда делать? Сплошная засада кругом…

Но несмотря на все невзгоды, что обрушил на Борю главарь, Дерзюк не пропускал ни одной своей тренировки. Поражение от какого-то клоуна-петрушки из телевизора сильно ударило по его самолюбию, и теперь он занимался с такой отдачей и самозабвенностью, с какой никогда еще не готовился ни к одной «Бойне». Вот и сейчас, отработав на снарядах до боли в суставах, он вышел из спортклуба, небрежно швырнув шкуре, сидящей за стойкой, ключ от шкафчика.

Сняв свой автомобиль с сигнализации, Боря на секунду задумался над тем, а не заехать ли к знакомым путанам, немного поразвлечься да сбросить накопившееся напряжение, но все же отмел эту мысль. Сил оставалось только на то, чтоб доехать до берлоги и завалиться спать, это единственная постельная утеха, которая ему была нужна сейчас. Завтрашний день обещал быть не легче сегодняшнего, а то еще и хуже.

Вдруг кто-то сзади окликнул Бориса, причем окликнул погремухой, которую тот терпеть не мог и мало кому позволял себя ей называть.

— Эй, Боров, далеко собрался?

Резко оглянувшись, Дерзюк чуть не поперхнулся воздухом. Перед ним как ни в чем не бывало стоял… Секирин, сучара, собственной персоной. Живой, невредимый и какой-то… пугающий. Боря содрогнулся от воспоминаний того необъяснимого чувства страха, накатившего на него, когда смотрел в глаза Секирина на этой же самой парковке. Но сейчас было даже страшнее, будто смотришь не на человека, а в темноту вырытой могилы… и леденящее кровь осознание тревожно загорается в мозгу, что вырыта она именно для тебя.

— Что ты здесь делаешь? — Боров был настолько шокирован, если не сказать испуган, что даже не помышлял о нападении. Все его естество буквально вопило: «БЕГИ!!! БЕГИ, ДУРАК!» Но Дерзюк изо всех своих сил пытался сдерживать этот трусливый порыв. И ему это даже вполне удавалось, пока он не услышал этот зловещий тон.

— Я ведь предупреждал тебя в нашу первую встречу, чтоб ты не дергался в мою сторону, разве нет?

— И что тебе теперь нужно?! — Здоровяк немного побледнел. Это было заметно даже в темноте осеннего вечера.

— Мне нужен ты.

Наплевав на все условности, на гордость, а заодно и на свое достоинство, Борис сорвался с места со скоростью спринтера, на ходу пытаясь вытащить зацепившийся за складку кармана телефон.

Штырь сидел у себя в кабинете и пил дорогой коньяк, литр которого стоит дороже, чем квартира в ближнем Подмосковье, как простую водку. Он вливал его в себя целыми стаканами, не ощущая изысканного вкуса, богатого аромата и древесных ноток послевкусия, которые так ему всегда нравились. Что-то происходило нехорошее в его жизни, чего раньше никогда не было. Чутье «авторитета» трепыхалось раненой птахой, тревожа и будоража сознание, но ни о чем конкретно не предупреждая. А своему чутью он доверять привык.

Сперва его перепугал внезапный приступ, скрутивший сердце. Штырёв ведь уже давно не был мальчишкой, проблем со здоровьем накопилось предостаточно. Он уж было решил, что все… отбегался, но, слава богу, отпустило его так же быстро, как и припёрло. Однако в больницу он все равно поехал. И не в свою недоклинику, которую он держит для отмывки денег и кое-каких маленьких делишек с наркотическими веществами, а в самую лучшую платную, куда врачей привозят аж из самих Германии и Израиля.

К несказанному облегчению московского авторитета, врачи не обнаружили у него ничего такого, что могло в ближайшей перспективе угрожать жизни, а на все вопросы об этом приступе лишь пожимали плечами, утверждая, что всякое в жизни бывает. Но не успела эта новость успокоить Штыря, как позвонил Чиж. И вместо приятных новостей о том, что паскудный Секирин уже зарыт в лесополосе, он огорошил Игната Альбертовича тем, что проклятый фокусник пропал вместе со своим надзирателем.

Штырёв после этого сообщения просто потерял душевное равновесие. При своих людях он старался не подавать виду и быть собой обычным — метал громы и молнии, раздавал приказным тоном ультимативные поручения, сулил ужасные кары на головы тех, кто облажается… но когда он оставался один, единственное, что ему хотелось делать, это просто молчать. Посидеть в тишине, понаблюдать за необычным танцем прекрасных экзотических рыбок в огромном аквариуме, или как следует напиться.

А сейчас овладевшее Штырем безразличие навалилось сильнее прежнего. Не покидало ощущение, что его жизнь летит под откос, и это совсем не добавляло «авторитету» оптимизма.

Но потом Штыря из этой несвойственной для него апатии выдернул телефонный звонок. Это звонил Хан, который в своей неизменной спокойной манере выказал ему свое недовольство. Вспоминать этот разговор было еще тошнотней, чем даже думать о Секирине. От него до сих пор кошки скреблись на душе и звенело назойливым ко маром где-то внутри чувство совершенной ошибки.

— Ты никак, Игнат Альбертович, совсем постарел? Потерял хватку? Я думал, что достаточно ясно тебе дал понять насчет Секирина еще на собрании. Но что я узнаю сейчас? Ты его упустил. Я честно не ожидал от тебя такого…

— Все не так, как кажется… — Штырь пытался оправдаться, но сам не верил в то, что говорил. — Мой человек в телефонном разговоре сказал, что о нем можно больше не беспокоиться.

— Штырь, уж извини за прямоту, но меня такой ответ не устраивает. Ты видел тело медиума лично?

— Нет.

— Тогда, может быть, ты хотя бы видел своего человека?

— Нет…

— В таком случае я не понимаю, зачем ты мне это вообще рассказываешь. Более того, я тебя сейчас, возможно, удивлю, но мои источники в органах сообщают о том, что Секирин очень даже жив. И сейчас скрывается ото всех.

— Я… я…

— Да-да, не утруждай себя, Игнат Альбертович. Мне и без этого совершенно очевидно, что тебе пора уже в почетную отставку. И я не могу тебе в этом отказывать…

— Ты забываешься, Хан! — Штырь зарычал в трубку, будто услышал самое страшное оскорбление, которое только можно придумать. — Я создал свое дело с нуля! Я подобрал с улицы и воспитал из своих пацанов настоящих волков, я их вооружил, сделав из кучки шпаны тех, с кем считается теперь вся Москва! Не тебе решать, когда мне уходить на покой, ты понял?! Это! Всё! Мое!

— Очень эмоционально, Штырь, я проникся. Без шуток. — Голос Хана не изменился ни на йоту, он оставался все таким же мертвенно-спокойным и невозмутимым. — Одна только неточность. С тобой и твоими джентльменами последнее время не то чтобы считаются, а как бы помягче сказать, больше потешаются. А я надеюсь, ты осознаешь, что твой позор пятнает не тебя одного, но и нашу скромную организацию?

Штырёв заскрипел зубами, но с ходу не сумел придумать достойного ответа на такое издевательское, но все же справедливое замечание.

— Вижу, понимаешь, Штырь. Так что сроку тебе даю до воскресенья. Если за эти несколько дней не сумеешь прикончить нашего неуловимого медиума, то я подключу к этому делу всех остальных. И, можешь уже начинать на меня злиться, тайны из твоего фееричного провала я делать не буду. После такого ты потеряешь даже ту видимость уважения, что имеешь сейчас. И тогда мы снова вернемся к вопросу о твоей отставке, потому что я не позволю тебе больше осквернять своей недееспособностью мою организацию. Жду новостей, всего хорошего.

И Хан положил трубку. Он был настолько серьезен, что даже в кои-то веки снял свою извечную маску равного партнера, которую поддерживал всегда и везде. Он прямо назвал «десятку» своей, давая понять, что все то множество слухов о нем и воровской гильдии Москвы вовсе не беспочвенные. В другое время Игнат Альбертович сильно заинтересовался бы таким откровением, но сейчас его мысли были заняты совсем другими вопросами.

И вот теперь Штырёв снова сидел, глядя в одну точку, и вливал в себя в непомерных количествах дорогущий алкоголь, пытаясь привести мысли хотя бы в подобие порядка. Кто бы мог подумать, что тупой поступок Борова может поставить под удар дело всей его жизни…

Тут снова зазвонил телефон, на экране которого высветилось имя Бориса. Вспомнишь говно, оно и всплыло, что называется.

Штырь ответил больше на автомате, чем от необходимости, но услышав, о чем говорит его человек, сразу принял стойку, как охотничья собака, учуявшая дичь.

— Шеф! — Взволнованный голос Дерзюка говорил сам за себя, у того явно что-то произошло. — Новости! Есть новости про Секирина!

— Давай выкладывай, что там у тебя!

— Не по телефону, шеф. Куда мне подъехать?

— Черт бы тебя задрал! Ко мне езжай, я в офисе! У тебя десять минут!

— Понял! Сейчас буду!

Вызов прервался. Штырь с отвращением посмотрел на недопитый стакан в своей руке и со злостью запустил его в стену, где он разлетелся сотней осколков, оставив на дорогой деревянной панели глубокую вмятину.

Рано еще его списывать со счетов, Штырь еще повоюет. Сперва он разберется с этой занозой Секириным, а потом уже спросит с Хана за его сегодняшние слова. Как бы ни был он силен и влиятелен, но подобного отношения Штырёв не собирается спускать никому. И кто знает, может быть, после этого у «золотой десятки» появится новый глава?

Отбросив сладкие мысли о возмездии, Игнат Альбертович начал мерить свой огромный кабинет шагами. Если Борис сможет дать наводку на исчезнувшего Секирина, то Штырь простит ему абсолютно все прегрешения, в том числе и то, что вся эта каша с непонятным экстрасенсом по его вине и закрутилась.

Но почему-то чертов Боров не очень-то спешил. Уже давно истекли отмеренные ему десять минут, и Штырь уже было собирался позвонить ему, чтоб поторопить, когда запищал селектор на столе.

— Да?! — Штырь бросился к телефону, будто от скорости его ответа зависела жизнь.

— Игнат Альбертович, — в динамике зазвучал голос его неизменной помощницы Жанны, которую он периодически валял в своем кабинете в разных позах, — тут Борис к вам пытается очень настойчиво попасть, но вы просили вас не бесп…

— ВПУСТИ ЕГО, ОВЦА! БЫСТРО!

— Конечно, Игнат Альбертович… — пискнула испуганно молодая секретарша и прервала связь.

Буквально через минуту в кабинет ввалился взбудораженный Боров. Он тяжело дышал, словно преодолел бегом половину Москвы.

— Секирин, шеф! Он живой!

— Мать твою, Борис! — Авторитет возбужденно замахал руками. — Скажи мне то, чего я еще не знаю!

— Я видел его! — выпалил Дерзюк, чем поверг Штырёва в настоящий шок.

— Что-о-о?!!

— Да, я видел его, он сам меня нашел!

— Для чего? Что он хотел от тебя?! — Штырь серьезно разволновался, начав испытывать какой-то необъяснимый дискомфорт. Почему-то стало очень тревожно, будто перед оглашением приговора.

— Он хотел, чтобы я передал сообщение.

— Ты чё, сука, упоролся?! — завопил Игнат Альбертович, окончательно выходя из себя. — Ты почему не грохнул его?! Твою мать, какое еще, в задницу, сообщение?!

— Вот это…

Борис выхватил из-за пазухи свой «макарыч» и наставил ствол на своего босса.

— Боренька, ты что, совсем ох… — Штырь не успел договорить, потому что пистолет в руках Дерзюка дернулся, выплевывая искры и раскаленные пороховые газы. Пуля ударила прямо в грудь, отчего авторитет судорожно прижал к месту ранения руки и рухнул на пол, пятная красным только недавно вернувшийся из химчистки ковер.

— А-а-а-х-х-р-р… — Штырёв захрипел, выплевывая кровь из пробитого легкого и корчась на толстом ворсе, — что за… Б… Бор-ис… какого хрена ты твори… — Но грохот выстрела снова прервал его на полуслове. На правом виске авторитета появилась аккуратная дырочка, а позади его головы расплескалось буро-красное месиво.

Прибежавшая на звуки выстрелов братва застала в кабинете совсем уж неприглядную картину. На полу, раскидав содержимое черепной коробки, в совершенно жалкой позе лежал их босс, а над ним возвышался Боров, один из его приближенных, почти что правая рука. Тот, с кем Штырь вышел из пекла девяностых и кого всегда держал возле себя.

Заметив пистолет в его руке, бандиты мигом повытаскивали свое оружие и попрятались за углами, не рискуя соваться в кабинет.

— Боря, чё за х…я?! Это ты босса кончил, муфлон?! Бросай ствол, а не то мы тебя тут положим!

— Ничего ты, шнырь, мне не сделаешь.

— С хрена ли?!

— Не успеешь.

Дерзюк приставил «макарыч» себе к подбородку и под десятком шокированных взглядов без лишних слов нажал на спусковой крючок.

Вылетевший из него фонтан крови и мозгов достал аж до самого потолка, забрызгав изысканную лепнину густыми красными ошметками. Глухо стукнули облепленные волосами осколки черепа по деревянной столешнице, и грохнулась на пол неподвижная здоровенная туша. В кабинете московского авторитета наступила почти абсолютная тишина.

— Я сделал, как ты хотел. Теперь я могу уйти?

— Можешь. Покойся с миром.

Связь разорвалась, и я открыл глаза, сидя на кухне одной из своих конспиративных квартир. По мне тайфуном прошлись ощущения последних мгновений пародии на жизнь, которые испытал труп Борова, находясь под моим контролем. На автомате я потрогал свою голову, убедился, что в ней нет непредусмотренных природой отверстий, и только после этого позволил себе немного расслабиться.

Очень реалистично… хруст костей в черепе, пробиваемых пулей, теперь будет преследовать меня в кошмарах до конца моих дней.

Встав со стула, я вышел на балкон, чтобы вдохнуть немного прохладного ночного воздуха. На моем счету было уже три мертвеца, одного из которых я забил голыми руками. Бориса я убил своей Силой, повторив прием, которым пытался в подвале прикончить Штыря, остановив ему сердце. С моим разросшимся резервом это удалось как-то пугающе легко… а уже руками покойного Дерзюка отправил на радугу и самого Штыря.

Разыгранное при свидетелях самоубийство должно было отвести любые подозрения от меня, если вдруг какая-нибудь светлая голова попытается увязать смерть авторитета и мой с ним недавний конфликт.

Что же я теперь ощущал, взвалив себе на душу груз убийств среднестатистического серийного убийцы? Сложно сказать. Пока моей жизни грозила опасность, я не позволял всевозможным рефлексиям по этому поводу одолевать мои мысли. Но теперь, когда дамоклов меч больше не нависает над моей головой, переживания навалились с новой силой, катком давя сознание и вытесняя из него все остальные мысли.

Да, разумом я понимал, что вариантов у меня было не особо-то и много, что я лишь защищал свою жизнь, и выбор у меня был «либо я, либо они». Но от этого осознания почему-то не становилось легче. Однако если я задавал себе вопрос, поступил бы я иначе, будь у меня возможность повернуть время вспять, то не находил на него однозначного ответа. Упёртый садист Штырёв просто не оставил мне другого выбора. Да и в целом я сделал этому миру только одолжение, что избавил его от такой мрази.

Кто бы мог подумать, что безобидный спарринг в «Воине» закончится тем, что на моей совести повиснут три трупа, двоих из которых я еще и осквернил после смерти, сделав послушными марионетками…

Опираясь на перила балкона, я уже готовился к тому, что перебинтованные запястья вновь прострелит болью, однако так ее и не дождался. Ненадолго отвлекшись от самокопания, я начал разматывать наложенные только минувшим днем повязки. И когда на пол упал последний виток бинта, я с удивлением стал рассматривать побагровевшую вздутость грубого шрама, который еще сегодня был глубокой раной, рассекающей плоть до самой кости.

Пошевелив пальцами, я отметил, что их подвижность теперь тоже в полном порядке. По крайней мере, особой разницы я не заметил с тем, что было до моего пленения. Невероятно… значит, я правда могу восстанавливаться, убивая других? Боже… да что же это за дьявольщина свила во мне гнездо?!

Захотелось напиться до бессознательного состояния, но я все же не рискнул. Мной давно было замечено, что именно от алкоголя из меня Сила начинала истекать сильнее. А сейчас, когда мой резерв настолько вырос, я не мог себе позволить терять над этой энергией контроль. Теперь, когда я научился своим даром причинять смерть, я просто не имею права на подобную халатность. Теперь я всегда должен помнить, что несу в себе настоящее оружие.

Кстати, после убийства Борова я не почувствовал хоть сколь-нибудь значимого увеличения своего потенциала. Более того, тьма, которая излилась из тела Дерзюка, когда я дотянулся до его удаляющейся спины упругим жгутом концентрированной Силы, едва покрыла мои затраты на создание этой атаки. Определенно, мне было чем занять свои мысли, помимо угрызений совести…

Стук в дверь прервал размышления самого влиятельного, без каких-либо преувеличений и условностей, в московской преступной среде авторитета.

— Да-да, заходи.

— Здравствуйте, Владимир Палыч, надеюсь, не сильно помешаю?

— Не беспокойся, Саша, если тебя сюда пустили, значит, не помешаешь. С чем пожаловал?

— Кхм, вы позволите? — Мужчина с совершенно невыразительной внешностью немного помялся перед стулом, не решаясь опуститься на него без разрешения, и сел на него только после утвердительного кивка. Он прекрасно знал, к кому пришел, и понимал, что здесь наглость и дерзость не прощаются. Особенно таким, как он. — Меня, как всегда, послало начальство. Возможно, вы еще не в курсе, но со Штырём приключилась… небольшая беда. Вот, посмотрите.

На стол лег небольшой конверт, в котором хозяин апартаментов обнаружил несколько фотографий.

— Хм… да уж, беда так беда, — пробормотал Владимир Павлович, а для друзей просто Хан. — И я бы не сказал, что небольшая. Это было ночью?

— Как вы догадались?

— Еще вечером я с ним говорил по телефону. А если б его грохнули утром, то до ваших шакальих носов не успел бв дойти запах падали.

— Э-э-эм… несмотря на обидную прямоту, вы правы, Владимир Павлович. Это произошло прошлой ночью.

— Это сделал он? — Хан повернул к посетителю лицевой стороной фотокарточку с изображением трупа Бори Дерзюка.

— И снова в яблочко. Поражаюсь вашей прозорливости…

— Жопу не лижи мне, Саш. Ты не у себя в ФСБ, тут можно без этого.

Гость в ответ только промолчал, не позволив себе спорить.

— Это все, что ты мне хотел сообщить?

— Не совсем… есть еще кое-что…

— Ну так не тяни, выкладывай. Ты же знаешь, какие у меня натянутые отношения с вашим ведомством, так что не рискуй находиться в моем обществе дольше, чем это необходимо.

— Да, конечно, — визитер явно взбледнул, но больше ничем не показал, что угрозу принял всерьез, — начальство хочет передать, что оно не очень довольно тем, как движется дело по устранению Секирина. А точнее, что оно не движется вообще никак. Он жив, о чем свидетельствуют информаторы в полиции, а главный исполнитель вчера был застрелен своим же человеком… и… это…

Говоривший начинал терять мысль под пронзительным взглядом сидящего перед ним человека и в конце концов окончательно замолк, боясь вымолвить еще хоть слово.

— Знаешь, Саша, — голос Хана звучал как обычно, спокойно и почти дружелюбно, но от него все равно бросало в дрожь, — не был бы ты простым парламентером, я б не выпустил тебя отсюда. Целиком, по крайней мере.

Громко сглотнувший после этих слов посетитель заметно съежился на кресле.

— Ты своему дорогому начальству передай, что я за эту услугу от них пока еще не получил ничего. А они уже, как ты там сказал, не очень довольны? Да? Так вот, Саша, последнее, что меня волнует в этой жизни, это недовольство твоих хозяев. И заруби себе на носу, если ты еще раз ко мне придешь с чем-то подобным, то обратно уже не выйдешь. Ты все понял?

— Д-да, конечн-но…

— Тогда не смею больше задерживать. Фотографии оставь, мне нравится общая экспозиция, порассматриваю еще на досуге.

— Да, как скажете. Всего доброго, Владимир Палыч…

— И тебе не хворать, Саша.

Когда перепуганный посетитель чуть ли не пулей выскочил за дверь, благодаря всех богов, что покидает этот кабинет на своих двоих, Хан взял позолоченную латунную трубку старомодного дискового телефона.

— Собирай всех, — коротко распорядился авторитет, — у меня федеральные шавки были, Штырь действительно отправился в лучший из миров. Пора делить его наследство…

Наконец наступило утро. За всю ночь мне так и не удалось сомкнуть глаз. В голову лезли разные тяжелые мысли и вставали перед глазами самые неприглядные картины, которые я видел глазами мной убитых людей. Единственный раз, когда мне все же удалось задремать, закончился дерганым пробуждением. Мне привиделось, что я в теле Вагона, лечу во тьму старого коллектора. Встрепенувшись и безрезультатно пытаясь унять бешено стучащее сердце, я понял, что поспать сегодня мне вряд ли удастся. Так что я потопал на кухню, заварил себе кружку тошнотворного, но крепкого растворимого кофе и принялся неспешно его прихлебывать, попутно размышляя, можно ли мне сейчас выходить из тени или еще рано? Как минимум оставался еще интерес генерал-майора Сухова к моей персоне, который был связан либо со Штырём, либо касался мутного дела с покойным заместителем председателя Следственного комитета. А выяснять опытным путем мне этого ой как не хотелось.

Ближе к рассвету короткой трелью дзинькнул мой новый телефон. Это на электронную почту, предназначенную исключительно для личной переписки, упало письмо. Хм, интересно, и кто же додумался писать в такое время?

Открыв почтовый клиент и увидев отправителя, я невольно затаил дыхание. Писала Вика Стрельцова. Та самая дочь олигарха, роман с которой закончился для меня… собственно, вы уже знаете чем. Тогда, чтобы ее отец оставил меня в покое, ей пришлось пойти на очень серьезный шаг. И я не мог себя до сих пор простить за то, что позволил ей его сделать. Прошел почти год с тех пор, как мы не то что виделись, а даже просто разговаривали в последний раз. И вот сейчас от нее приходит письмо…

С замиранием сердца открываю сообщение, а там всего одна строчка: «Серёж, позвони, пожалуйста, ты мне очень нужен», и всё, больше никаких объяснений или пояснений. Отправлено две минуты назад, значит, она уже не спит. Надеюсь, у нее не стряслось ничего серьезного…

Я принялся настойчиво ковыряться в телефонной книге, потому что не мог быстро в новом телефоне найти нужный контакт. Все никак не привыкну к другому меню и интерфейсу. Но наконец-то отыскал. Пошли волнующие гудки, с каждым из которых желание бросить трубку только нарастало. Когда же решил, что подождал достаточно и мне уже не ответят, в динамике раздался такой знакомый чуть низковатый, но невероятно женственный голос.

— Алло?

— Здравствуй, Вика.

— Серёж, это ты? — Ее тембр неуловимо изменился и даже немного дрогнул.

— Я.

— Что с твоим телефоном? Я не могла тебе дозвониться…

— Кое-что произошло, пока у меня нет доступа к старому номеру. Как-нибудь восстановлю симку, когда руки дойдут. Ты что-то хотела от меня?

— Да, Серёж, мне нужна твоя помощь. Приезжай, пожалуйста.

В ее голосе зазвучали плохо сдерживаемые слезы.

— Что случилось, Вик? — Я не на шутку обеспокоился, потому что с трудом мог представить, что может эту уверенную и никогда не унывающую девушку заставить плакать.

— Мама… — девушка сглотнула комок в горле, — она умерла. Я хочу тебя нанять…

— Не думаю, что это хорошая затея… — Я попытался было ее отговорить, потому что чувствую, что покойникам совсем не нравится, когда их начинают тревожить, но она даже не стала меня слушать.

— Пожалуйста, Сергей! Мне нужно с нею поговорить последний раз! Я прошу тебя, не отказывай…

Почему-то у меня в груди предательски ёкнула какая-то обида. И с чего это я вдруг решил, что Виктория захотела со мной поговорить, потому что я… это я, а не потому что ей от меня что-то понадобилось. И хоть я понимал, что девушке сейчас совершенно не до того, после смерти родного человека, но сердце все равно заныло.

— Как давно она умерла?

— Три дня назад. Вчера были похороны. Так ты поможешь мне?

— Помогу, — сдался я в конечном итоге. — Куда подъехать?

— Сможешь сразу на Ваганьковское кладбище? Я встречу тебя на въезде.

— Хорошо. — Я в уме прикинул, что из моего нынешнего укрытия путь будет неблизким, так что раньше чем через два часа я туда не доеду, даже если отправлюсь немедленно. — К полудню тебя устроит?

— Конечно… спасибо тебе, до встречи!

Бросив телефон на кухонный стол, я залпом допил остывший кофе. Уже, наверное, пятый по счету за сегодняшнюю ночь. Встав и подойдя к пожелтевшему зеркалу советских времен, висящему в прихожей, я посмотрел на себя. Суматоха и напряжение последних дней не прошли бесследно, теперь под глазами вырисовывались темные синяки и даже небольшие, но уже отчетливо различимые мешки. На лице проявились мимические морщины, делая мой внешний вид наиболее приближенным к моему реальному возрасту, а общая бледность кожи довершала образ донельзя утомленного человека. М-да уж… быстро я сдал. Неудивительно, что Алина вчера подметила, что я неважно выгляжу. Это она еще мягко сказала. Кстати, надо будет ей написать, извиниться за свое не очень вежливое поведение в нашу последнюю встречу, а то как-то некрасиво я себя повел.

Но все же за последние несколько дней я слишком много пережил, чтобы теперь волноваться о такой мелочи, как мой внешний вид. Более того, я на встречу со Стрельцовой так и поеду, в спортивном костюме и на бюджетном «Рено», хотя раньше никогда себе не позволял подобных вольностей на деловых выездах, тщательно работая над своим образом. Но все течет, все меняется.

К полудню, как и договаривались, я уже подъезжал к кладбищу. Сегодня была суббота, поэтому машин вокруг было предостаточно. Однако мне быстро улыбнулась удача в виде отъезжающего «Мерседеса», чье место я тут же и занял. Но, как оказалось, не я один положил глаз на освободившийся участок стоянки, о чем мне сразу дали знать.

Сзади мне засигналил какой-то разодетый хрен на черной «Инфинити». Да, кладбище это в Москве считается весьма престижным, поэтому тут нечасто можно повстречать простенькие автомобили, подобные моему нынешнему средству передвижения. Вот и этот господин, похоже, решил, что если уж я приехал сюда на дешевом «Рено», то меня можно попытаться запугать своей невероятной крутостью.

Но я, игнорируя истеричные повизгивания автомобильного гудка, спокойно припарковался, вышел из авто и захлопнул за собой дверь, направившись по своим делам.

— Эй, корыто свое убери, это мое место!

Развернувшись и убедившись, что тот разодетый хмырь обращается именно ко мне, высунувшись из своего гибридного кроссовера, я попытался его вежливо послать.

— Извини, ты его подписать забыл. — Конечно же, я не хотел провоцировать конфликт, но то мрачное настроение, в котором я находился, не позволяло мне ответить мягче. А кроме того, во мне снова забурлило горячее желание устроить мордобой, как тогда, в день нашей встречи с Алиной.

Рядом с грозным водителем «Инфинити» восседала размалёванная фифа, которая после моей реплики закатила глаза. Она всем своим видом показывала, насколько ее утомляют неотёсанные плебеи вроде меня, что лезут во все щели на своих тарантасах.

— Чего ты там вякнул? — Разодетый угрожающе набычился. По крайней мере, попытался, потому что, по моему мнению, выглядел он больше смешно, вытягивая шею, как гусёнок. — Ты хочешь, чтобы я вышел?

Мой внутренний мрак с большим энтузиазмом отреагировал на это предложение, взвившись подобно искрам гигантского костра. Желание потоптаться по чьему-нибудь наглому лицу стало совсем нестерпимым и теперь заполнило меня до самых кончиков пальцев.

— Слышишь, да мне вообще насрать на тебя, — нарочно грубо ответил я, на каких-то остатках разума пытаясь удержать себя от того, чтобы не стать инициатором драки, — делай что хочешь.

Задергавшись, будто ему в задницу уперлось что-то острое, водитель «Инфинити» принялся отстегивать ремень безопасности.

— Ну, сука, ты у меня сейчас попляшешь!

— Максик, — подала голос его разукрашенная спутница, чей голос донесся до меня через открытое окно с пассажирского сиденья, — только давай не как в прошлый раз, ла-а-адно? Я не хочу опять ждать, пока ты с ментами договариваться будешь.

Не обращая внимания на реплику своей суженой, Максик выскочил из салона и направился ко мне, расставив руки и все так же смешно вытянув вперед шею. Видимо, это было его подсознательным желанием, перешедшим от животных, которые пытаются топорщить шерсть, чтобы казаться больше и страшнее, отпугивая хищников.

— Ты чё, придурок, не понял?! Я говорю, таз свой убрал отсюда!

— А не то что, Максик? — Я посмотрел на него прямо без намека на испуг, отчего мужик немного стушевался. Встретив мой взгляд, он на секунду вильнул глазами в сторону, и от него повеяло неуверенностью. Но потом он собрался, глянул через плечо на свою пассию, что следила за кавалером с самодовольной ухмылкой, и снова обрел уверенность в своих силах.

— Как ты меня назвал, урод?

— Слушай, Максик, — я снова повторил это с нескрываемой ухмылкой, из последних сил удерживая себя, чтобы не наброситься на него, — ты бы залез обратно к себе в машинку, обнял свою рафинированную Барби и съе…ал отсюда, пока кости целы, а?

— Ах ты…

Разумеется, он не послушал моего доброго совета. Вместо этого он прыгнул на меня, размахивая кулаками, как колхозный задира. Где-то в его движениях, конечно, прослеживались наметки техники, видимо, когда-то давно он все же чем-то и занимался, но все это находилось на таком зачаточном уровне, что мне даже смотреть было стыдно. Может, какого-нибудь тщедушного студента этот неумеха и мог одолеть, или, может, офисного клерка, который к алкоголизму был гораздо ближе, чем к спорту. Но против подготовленного человека у него не было даже малейшего шанса. И я ему это очень скоро продемонстрировал, сбив на землю всего двумя короткими ударами.

Упав на задницу, Максик снова попытался вскочить, но я пресек эту попытку ударом колена. Мне так хотелось всадить ему удар прямо в лицо, чтобы услышать хруст его переломанного носа и увидеть, как тот упадет на землю, заливаясь кровью, но в последний момент я скорректировал траекторию своей конечности и угодил автохаму точно в лоб. Это были какие-то нездоровые желания, и я что-то не припомню, чтобы за мной такое ранее водилось. Оч-ч-чень странно…

Вокруг меня взвились жгуты его боли, но я оттолкнул их, боясь, что могу потерять голову и броситься на распластавшегося передо мной Максика. Вся эта ситуация не на шутку меня испугала и заставила крепко задуматься над причинами происходящего.

Водитель «Инфинити», мотая головой, полулежал на асфальте, опершись на локоть, и больше не помышлял ни о каких нехороших действиях в мою сторону. Его подружка резко изменилась в лице и смотрела на меня с нескрываемым страхом, будто опасалась, что я сейчас и ей выдам на орехи. Но после небольшой разрядки мне стало на них обоих абсолютно плевать, поэтому я как ни в чем не бывало двинулся дальше.

Вику я узнал издалека. Высокая, статная, с тёмно-коричневыми слегка волнистыми волосами… она даже сейчас, несмотря на недавнее горе, случившееся в их семье, была все такой же красивой, какой я ее и запомнил. Сердце предательски пропустило удар, но я заставил его биться ровно. Нечего убиваться по прошлому, особенно тогда, когда мое будущее столь туманно и неопределенно.

Девушка стояла в компании еще четырех человек, в одном из которых я с огромным неудовольствием узнал ее отца — Михаила Стрельцова. Остальные, судя по характерной комплекции и мордокирпичному виду, были их бодигардами. На мое приближение никто из них не реагировал, пока я не подошел к ним вплотную. Тогда вперед молча выдвинулся один из троицы телохранителей, не позволяя мне приблизиться к семейству Стрельцовых.

— Следует ли мне считать, что ты, Виктория Михайловна, передумала насчет своей просьбы?

— Сергей? — Вика удивленно повернула голову. — Я… мы не ожидали тебя увидеть… э-э-э… в таком…

— …виде? — закончил я за нее, не удержавшись от того, чтобы не подбавить в голос немного яда.

Девушка слегка смутилась.

— Не заводись, пожалуйста, — она все еще меня хорошо знала, чтобы заметить, когда я начинаю злиться, — просто ты всегда любил носить костюмы, а тут вдруг… впрочем, не обращай внимания. Я рада тебя видеть.

Она подошла и легко обняла меня, прикоснувшись своей прохладной от осеннего ветра щекой к моей колючей щетине. И мне стоило больших усилий сохранить непринужденный вид в этих объятиях.

— Может, ты его еще и в губы прям тут поцелуешь, а?! — Это уже голос подал сам глава семейства Стрельцовых. У него ко мне всегда была стойкая антипатия, которую он не стеснялся всячески демонстрировать. Еще я всегда ощущал от него по отношению к себе настороженность и страх, но не мог понять причину этих чувств. Однако сейчас я был не в том настроении, чтобы делать вид, что меня его враждебность никак не трогает.

— А тебя, б…ь, кто спросил?! — Я сверкнул в его сторону глазами с такой ненавистью, что троица охранников мгновенно закрыла своего драгоценного нанимателя своими широкими спинами.

— Отойдите, идиоты! В сторону! — Стрельцов с большим трудом расталкивал своих телохранителей. — Ты что, совсем страх потерял? Ты как со мной разговариваешь, сопляк?!

— Папа! Сергей! — Вика вклинилась в зарождающуюся перепалку, которая грозила закончиться яростной потасовкой. — Прекратите! Я прошу вас, потерпите друг друга хотя бы сегодня, неужели это так сложно?!

— Мы не договаривались о твоем отце, Виктория. — Перевел я на нее суровый взгляд, под которым она чуть ли не съежилась. — Если б я знал, что он здесь будет, то не стал бы тебе помогать.

— Я знаю, Сергей, знаю, извини. — Похоже, смерть матери нанесла очень сильный удар по девушке. Такой покладистой я редко когда ее видел. — Но именно поэтому и я умолчала о папе, потому что он тоже очень сильно переживает и хочет перемолвиться с мамой хоть одним словом…

— Стрельцова, ты прекрасно знаешь мое отношение к недомолвкам. И все равно решила со мной поиграть?

В ответ девушка только смущенно молчала, однако я не ощутил от нее даже слабого отголоска раскаяния. Будь у нее возможность повернуть время вспять, она бы поступила точно так же, потому что считала себя правой. Я уже было собрался развернуться и уйти, когда она вдруг взяла меня за руку и прошептала одними губами:

— Я прошу, Серёж… не уходи…

И несмотря на всю мою злость, несмотря на все отношение к Стрельцову, на все мое поганое настроение, во мне не нашлось сил отказать ей. Как минимум я обязан был ей отплатить за ту жертву, что она принесла, спасая меня от своего же отца.

— Хорошо… веди.

И вся наша процессия двинулась в сторону разномастных оградок, памятников и могил. Проходя по кладбищу, я заметил, что стал ощущать погребенных здесь мертвых. Та часть моего дара, которая помогала читать эмоции живых, теперь схожим образом реагировала и на мертвецов. Из-за этого заурядная прогулка по погосту для меня превращалась в весьма нервное мероприятие.

Я чувствовал, будто в мою сторону обращены тысячи и тысячи пустых мертвых глазниц. В основном в этих незримых взглядах преобладали безразличие, злоба и тоска, что в очередной раз мне дало понять, что в смерти мало есть чего хорошего.

Но некоторые смотрели на меня выжидающе, словно ждали, будто я отвечу на какие-то вопросы, волнующие их даже в посмертии. И совсем редки были те, кто смотрел на меня в безмолвной мольбе, прося не проходить мимо, а обратиться к ним. Это было странно и жутко. Настолько жутко, что мой сердечный ритм стал выбивать неровную чечетку, бросая тело то в жар, то в холод.

Чтобы скрыть свое состояние, я поглубже натянул капюшон олимпийки на лицо, закрывая глаза настолько, чтоб видеть одну только землю и шагающие впереди меня начищенные ботинки Стрельцова. Он, кстати, после моей небольшой вспышки больше не пытался отпускать никаких комментариев в мой адрес, вообще всячески делал вид, что меня тут нет.

Наконец, спустя десяток минут (интересно, сколько стоит земля на кладбище так близко от центрального входа?) мы подошли к двухметровой черной гранитной стеле, которая стояла на специальном плоском постаменте, что уберегал памятник от последствий оседания земли. На этой стеле было выгравировано изображение красивой женщины, стоящей в полный рост на фоне Петергофа. А может, и Эрмитажа, мне в Питере бывать не приходилось, так что я не совсем ориентируюсь в тамошних достопримечательностях. Женщина кокетливо улыбалась, держа в руках маленький клатч, а под гравировкой скромно значились имя и годы жизни. Всю же остальную поверхность памятника занимала длинная эпитафия, расписанная витиеватым курсивом с настолько затейливыми вензелями, что их даже читать было трудно.

Попросив отойти всех на пару метров, я присел прямо над могилой, опуская руку на землю, но заметив, что Стрельцов даже не подумал шевелиться, повернулся к нему.

— Я что, неясно выразился?

Тот в ответ только фыркнул.

— Я буду стоять там, где посчитаю нужным.

Эх, я бы и рад был махнуть на упрямого козла рукой, оставив его стоять там, где ему приспичило, но не мог. Такой расклад меня не устраивал не из-за природной вредности, а потому что во время пробуждения мертвых случается разное. Сила вообще с трудом проходит сквозь преграды, так что на то, чтобы направить достаточное ее количество через двухметровый слой земли, потребуется очень много усилий. При таких условиях контролировать ее напор совсем непросто, и для собственной безопасности в этот момент лучше никому со мной рядом не находиться. Особенно после того, как вырос мой внутренний запас энергии.

А кроме того, из-за сложностей с контролем Силы нередко получалось и так, что я выпускал ее слишком много. И из-за излишков энергии мертвые начинали царапать свои крышки гроба с такой силой, что звуки доносились даже до поверхности. Как вы понимаете, мне совсем не нужно, чтобы кто-то стоял в этот момент рядом и слышал всю эту мертвецкую возню.

— Нет, ты отойдешь на два метра, — твердо посмотрел я ему в глаза, с трудом подавляя желание плеснуть ему в лицо облаком черного тумана, чтобы он вообще испарился, убегая в страхе, — или я просто развернусь и уйду отсюда.

Стрельцов сверкнул гневным взглядом, но снова не сдвинулся с места.

— Папа, — подключилась Вика, осторожно беря его за руку, — пожалуйста…

Полыхнув целым спектром эмоций от упрямства до раздражения, он все-таки отошел вместе с дочерью и встал чуть позади нее, обняв за плечи. А я успел уловить во время этого перепада эмоций тот короткий миг, когда внутри Стрельцова промелькнуло глубоко запрятанное горе и мрачное сожаление. Надо же, даже не думал, что этот человек способен на такие чувства. Тот, кто готов отдать свою дочь ради каких-то… ладно, не нужно об этом сейчас вспоминать, только настрой собью себе весь.

Когда место для работы освободилось, я продолжил. Выпуская Силу, я не мог не отметить, что манипуляции с ней мне давались куда легче, чем раньше. И ее поток был более стабильным и не таким прерывистым, да даже ощущалась она иначе. Да она даже сквозь почву проходила гораздо легче, нежели раньше. Вот только…

— Это что, какая-то шутка? — Я поднялся, отряхивая ладони от налипшей земли, и вперил угрюмый взгляд в Викторию, требуя объяснений.

— Что? В смысле? Ты о чем? — Она искренне недоумевала, о чем я говорю, тогда я перевел взгляд на Стрельцова, и я понял, что она не в курсе.

— Может, тогда ты, Михаил, хочешь мне что-то рассказать?

— Ты мне «потыкай» еще тут! — возмутился олигарх. — Какого хрена ты вообще здесь устроил? Ты работать будешь или как?!

Несмотря на все свое отношение ко мне, сомнений в моих способностях Михаил не выказывал. В его окружении достаточно людей, кто пользовался моими услугами и отзывался именно как о настоящем медиуме, а не шарлатане. А слова на ветер на таком высоком уровне мало кто бросает. По крайней мере, не по подобному поводу. Но, как и его дочь, Стрельцов тоже не понимал, о чем я говорю.

— Что ж, — я отошел от могилы к ожидавшим меня людям, — я не хотел бы никого из здесь присутствующих шокировать, но ТАМ, — указал пальцем себе за спину, — никто не похоронен.

Эффект от этих слов был подобен взорвавшейся бомбе. Даже вечно невозмутимые семейные охранники о чем-то оживленно между собой загомонили.

— Ч-ч-чего-о-о?! — Стрельцов с раскрасневшимся лицом бросился ко мне, пытаясь взять за грудки, но я легко увернулся и чувствительно шлепнул ему по рукам. — Что ты такое говоришь?! Да я сам лично гроб закрывал, крыса ты кладбищенская!

— Серёжа, ты уверен? — Вика подошла и оттеснила от меня своего отца, взволнованно заглядывая в мои глаза.

Я настороженно переводил взгляд с одного на другую и пытался уловить в их эмоциях хотя бы намек на фальшь. Но и отец, и дочь были предельно искренни. Значит, все-таки не розыгрыш. Похоже, я снова невольно впутался в какую-то непонятную историю.

— Я уверен на все сто процентов. В этой могиле нет ничьего тела.

— Да как такое возможно? — В запале Вика ухватила меня за рукав, больно защипнув кожу, но сама даже не заметила этого. — Я же сама была на похоронах, я сама видела… видела маму! Как?! КАК?!

— Я понятия не имею, — мягко высвобождаясь из ее хватки, я секунду поколебался, прежде чем отпустить ее ладонь, — это все вопросы не по адресу, Вик.

Она отвернулась и о чем-то напряженно задумалась на несколько минут.

— Раз уж я больше здесь не нужен, тогда…

Я попытался совсем ненавязчиво покинуть эту компанию, потому что вся эта мистическая ерундистика не была мне сейчас интересна. Хватало и своих проблем, знаете ли. Но у Стрельцовой было немного другое мнение на этот счет, так что она сразу вскинулась, будто я был единственным ее источником света в абсолютном мраке.

— Серёжа, нет, пожалуйста! Подожди! — Она ухватила меня за руку, чтобы я не мог тихонько свалить, и перевела взгляд на отца. — Папа, я ему верю!

— Ты что, рехнулась, дочь?! — Глава семейства чуть не подавился, услышав такое заявление. — Да он же просто не хочет тебе помогать, вот и все. Я тебе давно про него говорил, что это лживая скоти…

— Папа, прекрати! — Стрельцова впервые на моей памяти повысила голос, и, к моему огромному удивлению, Михаил действительно замолк. — Сергей не стал бы так шутить. Ни со мной, ни с кем-либо другим!

— А со мной? — Олигарх скептически задрал бровь, намекая на все те неприглядные события, что случились между мной и им в прошлом. Однако все они происходили исключительно по его инициативе, так что я не совсем понял сути его претензий, но в семейные разборки предпочел не лезть.

— Да и с тобой тоже! Он не такой человек! Я прошу, пап, ради меня. Давай… давай раскопаем могилу?

— Дочь!!! Ты о чем таком говоришь?! Там похоронена твоя мать, как ты смеешь вообще заикаться о таком?!

— Сергей сказал, что там никого нет, и я не смогу спать спокойно, если не узнаю наверняка! — Разговор давно уже перешел допустимые в таком месте децибелы, так что на нашу небольшую группу то и дело оборачивались многочисленные прохожие. — Если ты не согласен, то я сделаю это сама, без тебя!

— Виктория, — Стрельцов зашипел, как раскаленный мангал, на который плеснули водой, — ну-ка прекрати говорить такие вещи! — Затем повернулся ко мне, испепеляя глазами. — Скажи ей немедленно!

— Что сказать?

— Что ты брешешь, как последняя собака!

— Сожалею, — развел я руками, — но я говорю то, что чувствую.

— Значит, твои чувства тебя обманывают! Всё, вопрос закрыт!

— Отец!

— Нет! Я всё сказал!

Она внезапно бросилась к отцу и повисла на его шее, содрогаясь от слез и рыданий. Девушка что-то ему втолковывала, размазывая влагу по щекам, а тот хмурился все больше. Не знаю, почему я продолжал на это все смотреть и не ушел, пока был шанс, но уже через пару минут все закончилось.

Михаил отошел на пару шагов и принялся кому-то яростно названивать, а его дочь подошла ко мне.

Раскрасневшаяся от слез, с потекшей тушью на глазах и слегка красноватым носиком, она все равно была такой прекрасной, что я ощущал почти физическую боль, глядя на нее.

— Серёж, я уговорила отца, он согласен на эксгумацию.

— Разве для этого не требуется какое-нибудь разрешение? — Черт знает почему, но мне не хотелось здесь находиться. Я очень хотел свалить под любым предлогом.

— Папа сейчас все уладит. Я хотела тебя попросить о другом. Ты… ты можешь побыть со мной, когда это все произойдет? Пожалуйста, я хочу, чтобы ты был рядом…

Ну вот… свалил. Как же.

— Я… — слова отказа так и не сорвались с моего языка. Ощущая эмоции Вики, я понимал, что она действительно нуждается во мне. Конечно же, я сдался. — Хорошо. Я буду рядом.

— Спасибо…

Она так крепко обняла и прижала к себе, что у меня аж хрустнул позвоночник. И я на какую-то несчастную секунду, но все же вернулся в прошлый год, когда мы были вместе и наслаждались друг другом. Жаль, что недолго…

Стрельцов действительно сумел организовать все достаточно быстро и утрясти все нюансы с администрацией кладбища. В течение часа здесь уже поставили ширмы, похожие на больничные, пригнали рабочих с инструментом и растащили в разные стороны огромный ворох могильных венков с цветами, которые мешали эксгумации.

Еще спустя час рабочие откопали элегантный дубовый гроб и приступили к его извлечению из земли. Они краснели от натуги, вытягивая его из разрытой могилы.

— Тяжелый, зараза…

— Ага, да еще и ручками за края цепляется!

Пока они корячились, Стрельцов на меня бросал весьма красноречивые взгляды. Дубовый гроб, конечно, и сам по себе тяжелый, но не настолько, чтобы четверо взрослых мужиков доставали его с таким напрягом. И я был согласен с этим мнением. Что-то тут явно нечисто…

Когда, наконец, извлекли этот огромный саркофаг, по какому-то недоразумению названный гробом, вокруг собрались все причастные, в том числе и охранники.

— Всё, — сказал старший из рабочих, промокая влажный лоб рукавом спецовки, — дальше вы как-нибудь сами. Мы уже такими вещами не занимаемся.

К гробу подошел лично Стрельцов, не доверяя никому подобное действо. Он без колебаний ухватился за металлическую вычурную ручку и резко распахнул верхнюю крышку.

Несколько секунд царила абсолютная тишина, которую нарушали только звуки шагов и разговоров, доносящиеся из-за укрывающих нас от посторонних взглядов ширм. А потом меня чуть не снесло волной чужого гнева.

— Ублюдок!!! — кричал Стрельцов. — Это, по-твоему, смешно?! Да я тебя в порошок сотру, гнида!!!

— Сергей, как ты мог?! — Огромные, полные боли глаза Виктории обратились ко мне с нескрываемым осуждением, смотря как на вероломного предателя.

М-да, в гробу, к моему огромному удивлению, действительно лежала женщина. Но даже сейчас, видя тело собственными глазами, я не ощущал вблизи себя присутствия мертвеца. Какого черта?! Мой дар никогда раньше не давал сбоев, почему сейчас?

— ТИХО! — рявкнул я, выпуская на волю капельку Силы, потому что Стрельцов уже явно намеревался броситься на меня с кулаками, а это должно было хоть немного, но остудить его пыл.

Все вокруг замерли и словно даже позабыли, как дышать. Их души захлестнул ужас от прикосновения чуждой любому живому человеку темной энергии, а тела сковал страх. Пока оцепенение не спало, я подошел к раскрытому гробу и склонился над трупом. Кхм… вернее будет сказать «трупом», в больших и жирных кавычках.

Дотронувшись до лица «покойной», я понял, что моя догадка оказалась верной. Поскребя ногтем щеку лежащего «тела», я поднял вверх палец, демонстрируя всем светлую стружку.

— Это воск.

— Что?!

— Как это?

— Ни ху…

— Охренеть!!!

Со всех сторон начали раздаваться возгласы удивления. Стрельцовы не удержались и бросились к гробу проверять самолично, и вскоре убедились, что я не вру. Там действительно лежала ростовая восковая кукла, чьи черты лица с фотографической точностью повторяли внешность якобы покойной супруги олигарха. Хотя почему я решил, что якобы? Может, ее действительно уже нет в живых, а кому-то просто понадобилось тело… хотя нет, звучит не очень правдоподобно.

На Михаила сейчас было жалко смотреть. Он стоял на коленях, пачкая землей непомерно дорогие брюки, и с ошарашенным видом непрестанно ощупывал содержимое гроба, будто ожидал, что следующее прикосновение все-таки разрушит морок и он увидит настоящее тело. От него несло таким смятением, что я невольно отошел на пару шагов, чтобы меня оно не задевало так сильно.

Вика же, убедившись в том, что я не солгал ни единым словом, подошла ко мне, ухватила за ладонь и повела меня за ширмы, прочь от гомонящей толпы.

До самого выхода с кладбища мы не обменялись ни словом, и только за воротами она развернулась ко мне всем телом, но все же избегала смотреть в глаза.

— Спасибо тебе… за всё. Извини, что я хоть и на одно мгновение, но засомневалась в тебе. Просто это было так…

— Не извиняйся, я все понимаю. В первую секунду я и сам в себе засомневался.

— Мне странно это говорить, но мне как будто бы стало немного легче… теперь мне хочется думать, что мама жива, просто с ней приключилась какая-то неприятная история. Ну, знаешь, как в детективах, когда люди инсценируют свою смерть и сбегают…

Или ее труп похитили и заменили восковой фигурой, преследуя непонятные мотивы, подумал я. Но вслух, естественно, говорить этого не стал.

— Знаешь, Сергей, — Вика грустно улыбнулась, смотря куда-то мне в область груди, — а ты изменился.

Я промолчал, ведь прекрасно ощущал это и сам.

— С папой мало кто может так разговаривать, а ты сегодня просто… я не могу подобрать слов… раньше за тобой этого не замечала.

— Настроение просто такое.

— Не только настроение… — она проникновенно заглянула мне в глаза, пытаясь уловить хотя бы намек на истину. — Серёж, у тебя что-то случилось?

— Все время что-то случается, — как можно более равнодушно пожал я плечами, — такова жизнь.

— Ну мне-то можешь сказать, мы все же не чужие люди друг другу…

— Разве? — Я вопросительно поднял брови. — По-моему, твой отец приложил все силы для того, чтобы мы таковыми стали.

— Я… — она хотела сказать что резкое, но потом сникла. — Мне жаль, что все так вышло… с нами…

Виктория не выдержала и отвернулась.

Полминуты мы помолчали, думая каждый о своем. Мне уже не хотелось ничего ей говорить, а она все никак не могла подобрать слов. Но когда я снова попробовал уйти, избавляя ее от необходимости вообще что-либо говорить, девушка обхватила рукав моей олимпийки обеими руками, не отпуская от себя.

— Сергей, свадьба будет в декабре, под самый Новый год.

— Зачем ты мне это говоришь? — В груди защемило сильнее, чем когда-либо до этого.

— Я хочу, чтобы ты знал… свадьба будет в Москве.

— Надеюсь, ты меня на нее не планируешь приглашать.

— Что ты ершишься, Серёж? Думаешь, я сама этого хочу?

— Извини… — я смутился, потому что не так давно узнал, что вся эта свадьба и была тем условием, которое потребовал Стрельцов взамен того, чтобы оставить меня в покое. И Вика согласилась. Ее сосватали тогда еще семнадцатилетнему Арслану — сыну азербайджанского нефтяного магната Тугая Сафарова, с которым Михаил планировал грандиозные общие дела чуть ли не на несколько поколений вперед. В общем, все это было чем-то вроде династического брака, только в прогрессивном двадцать первом веке.

И вот, в этом году Сафарову-младшему исполнялось восемнадцать, он становился совершеннолетним, и подготовка к грандиозной свадьбе на стыке двух традиций уже шла полным ходом. Стрельцов доволен многомиллиардными перспективами, которые увековечат его имя и выведут в ранг одного из самых богатых людей России. Тугай Сафаров доволен тем, что будет вести бизнес с почти родственниками, а не посторонними людьми, Арслан Сафаров доволен, что ему достанется красавица-жена, которая, правда, старше его на шесть лет… Недовольны только я и Виктория, но кто же нас спрашивает?

Мы снова помолчали, но на этот раз не отрывали взгляда друг от друга, будто прощаясь. А потом девушка подалась вперед, слегка разомкнув чувственные губы, сопровождая это действие бурей из эмоциональных противоречий. Мне не оставалось ничего другого, кроме как мягко остановить ее.

— Не делай того, о чем потом будешь жалеть. — Я мягко взял ее за плечи, не позволяя приблизиться к моему лицу.

Она словно очнулась от транса и зажмурила глаза.

— Ты прав… ты, как всегда, прав, Серёж. Прости меня, я такая дура…

— И ты меня… — не уверен, что она поняла меня правильно, но я извинялся за всю эту ситуацию с женитьбой, за то, что стал тем рычажком, за который дернул ее отец, чтобы вынудить девушку пойти на этот шаг.

— Серёж, — ее руки крепко обхватили мое запястье, неприятно сдавливая свежий шрам, — скажи, я могу тебе чем-то помочь?

— Не думаю. Но если что, то обязательно к тебе обращусь, идет?

Она улыбнулась и отпустила меня, отступив на шаг.

— Идет… ах, Сергей, чуть не забыла! Вот, это за твою работу и потраченное время…

Она вытащила из внутреннего кармана пальто пухлый конверт из плотной бумаги и протянула мне.

— Это лишнее, Вик. Я приезжал не ради денег.

— А ради чего?

— Чтобы помочь тебе.

Она снова смутилась, а вокруг нее стал закручиваться такой вихрь различных эмоций, что я понял, если не уйду сейчас, то все может закончиться плачевно для нас обоих. Мы и так уже без малого десяток минут стояли у всех на виду и держались за руки, как влюбленная парочка. Хотя почему как?

— Пока, Виктория, — я мягко высвободился из ее теплых ладоней, — мне нужно ехать.

— Пока, Серёж… — она будто хотела сказать что-то еще, но не решалась. А я не стал давать ей шанс решиться, просто развернулся и потопал к своей дешевенькой машинке, ощущая жгущий мои лопатки взгляд.

Возле автомобиля меня ждал сюрприз. Тот самый Максик, который пытался нагло наехать на меня и занять парковочное место, теперь с возмущенным видом несправедливо пострадавшего стоял в компании двух полицейских.

— Вот он! Это он! — Завидев меня, мужчина начал тыкать пальцем в мою сторону. — Задержите его!

Служители закона послушно направились в мою сторону.

— Добрый день. — Полицейские вежливо поздоровались и неразборчиво представились. — На вас поступила жалоба за хулиганские действия и нанесение побоев. Предлагаю проехать с нами в отделение для установления деталей происшествия.

— Здравствуйте, господа. А поподробней можно?

— Что ты дурака включаешь?! — Максик истошно завопил, тыча в меня пальцем, а потом обратился уже к полицейским: — Он напал на меня и ударил несколько раз по лицу! Вот! — Водитель «Инфинити» поднял челку, демонстрируя неслабую такую шишку, размером с небольшой мандарин. — Видите? Это он меня ни с того ни с сего ударил, когда я сидел в салоне! У меня свидетельница есть!

Слушая эту бессовестную ложь, я офигевал все больше с каждым произнесенным словом. Ни с того ни с сего ударил? В салоне? Да этот дядя совсем охренел! И, главное, часовые порядка, судя по всему, на полном серьезе верили в эту нелепую сказку. Ну еще бы, пострадавший и свидетельница есть, мое слово тут фактически ничего уже и не решает.

— Слушай, Максик, а где ты, говоришь, жоповозку свою оставил?

Один из полицейских тут же заинтересовался:

— Так вы знакомы?

— Что?! Нет, понятия не имею, откуда он знает мое имя!

— Господа полицейские, — обращаю на себя внимание, — давайте просто пройдем к машине этого… «потерпевшего», и я наглядно покажу, почему вся эта его история наглое вранье от начала и до конца. Ну, ладно, не до конца. В лобешник я действительно ему зарядил, но не при таких обстоятельствах, как он рассказывает.

Полицаи явно не хотели никуда идти и вообще сильно углубляться в детали происшествия. Им было достаточно того, что я признал факт применения силы, но все же согласились с моим предложением.

— Гражданин, — один из патрульных повернулся к Максику, — покажите, пожалуйста, где вы оставили свой автомобиль.

— Что?! Вы не слышите, что я говорю? Задержите его!

— Обязательно задержим, обязательно. — Согласно закивал страж правопорядка, примирительно поднимая руки. — Но сперва давайте пройдем к автомобилю.

— Черт с вами! Машина там!

Мужчина указал рукой куда-то вдоль дороги и зашагал в том направлении, указывая путь. Новое место для стоянки он нашел совсем недалеко от того, которое хотел занять.

Когда вся процессия подошла к «Инфинити», внутри которой все так же сидела размалёванная подружка пострадавшего, полицейские выжидающе уставились на меня.

— Ну, и что вы хотели нам показать?

— А вы что, еще не поняли? — удивился я. — Ну, хорошо. Максик…

— Прекратите меня так называть!!!

— Максик, — повторил я с нажимом, выпуская капельку Силы, чтоб сделать его более покладистым, — сядь внутрь, будь другом.

Внезапно побледневший водитель без возражений забрался в салон и захлопнул дверь.

— Окошко-то открой, — постучал я указательным пальцем по боковому стеклу, — как там оно у тебя было?

Тот правильно понял жест и опустил его почти до упора.

— Ну вот, смотрите. Если этот гражданин утверждает, что я избил его в салоне, — я встал у водительской двери и вытянул руку, — то как я должен был извернуться, чтобы ударить его в лоб?

И действительно, в таком положении попасть водителю можно было только в плечо, максимум в челюсть.

— Ну, вообще-то водитель мог к вам повернуться лицом или высунуться из салона, — заметил один из стражей порядка, — так что это не аргумент совсем.

— Но он ведь не об этом рассказывает, так? А как вам такой аргумент? — Я беспардонно влез по пояс в чужой салон и сцапал с приборной панели видеорегистратор, вытащив его из специального крепления. — Не думаю, что он его для красоты возит.

— Эй! Положи на место! — Максик сразу заволновался, потому что понял, что вся его затея затрещала по швам. — Полиция, что вы стоите?!

Но ребятам в погонах не было чуждо простое человеческое любопытство, так что они просто наблюдали за моими действиями, грамотно преградив мне возможные пути побега, чтобы я не мог дать деру, если мне этого захочется.

— Успокойтесь, пожалуйста, сейчас мы во всем разберемся! — подал голос один из сотрудников органов.

— Да в чем тут разбираться?! Я не давал разрешения брать мое имущество, как вы смеете попустительствовать подобному?!

— Мужчина, держите себя в руках, все под контролем…

— Под каким контролем?! Вы что…

Пока полицейские переругивались с Максиком, я ковырялся в меню в поисках списка видеофайлов. Регистратор у этого без вины пострадавшего был очень навороченный, с сенсорным управлением и большим объемом внутренней памяти. А когда я нашел нужный файл, записанный пару часов назад, и запустил его, оказалось, у него еще и динамик для воспроизведения звука есть. Ну, так даже интересней кино будет смотреть.

— …Ну, сука, ты у меня сейчас попляшешь! — донеслось с записи.

Словесная перепалка прекратилась, и несколько пар глаз повернулись на звук. Я отмотал видео на самый интересный момент и снова запустил, поворачивая так, чтобы полицейские могли все хорошо рассмотреть.

— Эй, корыто свое убери, это мое место!

Качество записи было достаточно хорошим, чтобы узнать голос Максика.

— Максик, только давай не как в прошлый раз, ла-а-адно? Я не хочу опять ждать, пока ты с ментами договариваться будешь.

После этой фразы оба так называемых «мента» очень выразительно посмотрели в сторону водительской подружки, отчего та сделала вид, будто ее здесь просто нет.

— Чего ты там вякнул? Ты хочешь, чтобы я вышел?

Когда на записи хлопнула водительская дверь и в кадре появилась спина Максика, водитель «Инфинити», уже в реальности, резко выскочил из салона и выхватил у меня из рук свой регистратор, бормоча что-то нечленораздельное.

— Ну вы, товарищи полицейские, наверняка поняли уже, что завязка этой ситуации произошла совершенно не так, как рассказывает пострадавший гражданин? Могу я быть свободен?

Еще примерно час я разруливал проблему со сконфуженным Максиком и полицией, после чего был с миром отпущен на все четыре стороны, поскольку тот, уличенный во лжи, стал очень покладистым и согласился об этом инциденте забыть.

Закончив разбор всей ситуации, я сел в свой потрепанный «Рено» и завел мотор. М-да, по сравнению с моей «ласточкой» это просто настоящие дрова на колесах, а не машина.

По пути к одному из логовищ, проезжая через половину Москвы, я заглянул в магазин, купил себе немного вредного быстропита и колы. Неспешно попивая газировку и упорно штурмуя немыслимые столичные пробки, которые не пощадили город даже в выходной день, я даже и не успел заметить, как на улицы опустился мрак. До своего убежища я сумел добраться только поздним вечером.

Поднимаясь по лестнице с пакетом провизии, на ходу вытащил из кармана ключ и сунул в дверь. Поворот и… странно. Дверь все еще закрыта. Обычно я всегда закрываюсь только на один оборот. Мог ли я в задумчивости запереть на два? Не знаю, но насторожиться на всякий случай стоит…

Осторожно войдя, я включил в прихожей свет, поставил пакет на пол и прислушался. Вроде тишина. Сделав еще один шаг, я резко замер. Из комнаты едва ощутимо тащило чьими-то не самыми радужными эмоциями — смесью хищного предвкушения и хищного азарта. Кто бы там ни скрывался, он ощущал себя притаившимся охотником.

Осторожно пятясь к выходу, я бесшумно вышел в подъезд и попытался тихо прикрыть дверь, когда из комнаты вдруг выскочил чей-то темный силуэт, в руках которого, похоже, я разглядел пистолет.

— Куда, падла?! — донеслось мне вслед. — Стоять!

Тут же с кухни раздался тяжелый топот. По-видимому, в квартире сидел далеко не один гость.

Твою мать, засада! Кто и как меня здесь смог найти?!

Не мудрствуя лукаво, я с грохотом захлопнул дверь и бросился вниз по лестнице, на бегу доставая из внутреннего кармана свой модифицированный револьвер. Позади меня на лестничной клетке почти тут же раздался топот преследователей, громко и нецензурно призывающих меня остановиться.

Ага, щаз-з. Покажите мне того дурака, кто послушался бы.

Выскочив из подъезда, я сломя голову кинулся в темные переулки, освещаемые редкими вывесками заштатных массажных салонов, которые больше походили на бордели. Однако не успел я преодолеть и сотни метров, как заметил в темноте еще одну фигуру, мчащуюся мне наперерез. И судя по тому, как преследователь вскидывал руку, он тоже был вооружен.

Я стал замедляться, чтобы суметь ликвидировать угрозу раньше, напрягая взгляд, всматриваясь в темноту, пытался выцелить преследователя. Стрелять на бегу для меня это только переводить патроны, которых у меня всего пять штук в барабане. И, похоже, эта заминка стала моей главной ошибкой. Надо было мчать сломя голову и ни на что не обращать внимания…

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Сперва я почувствовал, будто меня в живот лягнула лошадь, настолько мне стало трудно дышать. Онемение заполнило брюшную полость, сменяясь ощущением разливающегося по телу кипятка. Но не успел я почувствовать своей боли, как на меня опустился загустевший воздух, а темнота внезапно перестала быть препятствием для моего зрения, посветлев до состояния питерских белых ночей.

Теперь я мог прекрасно видеть, как безымянный стрелок, продырявивший мне брюхо, замер, держась за щеку. Под его пальцами проступала кровь, которая рубиновыми каплями плавно летела к земле. Пистолет его больше не был направлен в мою сторону, а смотрел куда-то дулом в землю. Преследователь сейчас был куда больше озадачен своим ранением, чем мной, поэтому я попытался воспользоваться этим, чтобы не получить еще один свинцовый гостинец.

Не раздумывая долго, я вскинул револьвер и тщательно прицелился. Для меня, находящегося под ускорением, противник казался замершим, подобно манекену, а моя рука с пистолетом перемещалась по воздуху так плавно и медленно, что промазать было просто невозможно даже такому скверному стрелку, как я.

«Taurus» медленно пошел вверх, выпуская сноп искр и дыма, а я проводил быстро удаляющийся кружок пули взглядом. Я попал не в лоб, куда целился, а чуть левее, в область над правым глазом. Все-таки в руках у меня лежал не заводской пистолет, а кустарно переделанный травмат, вообще не предназначенный для стрельбы боевыми патронами. Но преследователю хватило и этого. Рухнув как подкошенный, он исторг из себя огромное количество черного тумана, которое я жадно поглотил до последней капли.

Темнота снова начала сгущаться, становясь на контрасте почти непроглядной. Заныло нутро, словно мои кишки наматывали на миксер, скручивая все тело волнами невероятной слабости, от которой хотелось упасть и скорчиться, а в окружающий мир вернулись звуки.

С нескольких сторон зазвучали панические возгласы прохожих:

— Что это?!

— Стрельба! Бежим!

— Вызывай полицию!

— Что происходит?!

Только сейчас грохнула дверь подъезда, послышался топот двух пар ног и громкие переговоры на бегу.

— Где он?!

— Саня должен был его перехватить! Слышал стрельбу?!

— Стой, туда! Вон он!

Как они разглядели и узнали мой силуэт во мраке плохо освещенного переулка, оставалось для меня загадкой, но факт оставался фактом. Меня заметили и сейчас неслись ко мне с весьма недружелюбными намерениями. А я даже не мог шагу ступить, стоя словно парализованный, зажимая рукой кровоточащую рану, от которой распространялись болезненные волны.

Приблизившись ко мне на расстояние метров десяти, тот, что был вооружен, вскинул пистолет, собираясь покончить со мной прямо посреди улицы. Но ему не удалось осуществить задуманное, потому что я не стоял безропотно, словно бык на бойне, как это могло показаться им со стороны. Я усердно формировал плотные жгуты из Силы, закручивая их в тугие спирали. И когда наступил момент опасности, я просто высвободил их в сторону приближающейся парочки.

Два тела с минимальным интервалом обмякли на ходу и рухнули на асфальт. Один из нападавших развил такую скорость перед смертью, что его бездыханный труп по инерции совершил головокружительный кувырок, в котором он чуть ли не ударил себя пятками по затылку.

Их смерть дала мне достаточно сил для того, чтобы я сумел доковылять до своего первого застреленного преследователя и усесться сверху прямо на его труп. Я немного перевел дыхание, чувствуя, как все сильнее напитывается кровью олимпийка. Надо что-то делать, иначе я очень скоро стану здесь четвертым телом…

Немного поколебавшись, я направил часть собранной энергии в труп, на котором сидел. Пришлось подняться с него, чтобы дать моему новому зомби встать.

Мертвец посмотрел на меня своими глазами, которые были залиты кровью из пулевых отверстий на лице, отчего взгляд его казался совсем фантасмагоричным и нереальным. Я мысленно приказал поддержать меня, и тот, не имея сил сопротивляться моей воле, повиновался. Опираясь на плечо еще тепленького покойника, я прохромал к двум оставшимся телам и поднял их тоже. Одного из убитых я все-таки опознал. Это оказался тот самый бандит из подвала, которого покойный Вагон называл Чижом. Как бы даже не его острые чувства я ощутил при входе в квартиру, а то больно узнаваемые они были. Надо же, как тесна Москва…

В три пары рук покойники донесли меня до моей машины, загрузили на задние сиденья и запрыгнули следом. Автомобиль завелся и резко тронулся, унося нас прочь от места перестрелки. За руль я посадил Чижа, потому что сам был не в состоянии водить, а рядом его подельника.

Пока мы ехали, я отчаянно потрошил память покойных бандитов, ища не только подсказки для себя, пытаясь выстроить свой дальнейший план действий, но и пытаясь понять, как они меня нашли. И как бы просто это ни звучало, но меня, судя по всему, тупо и незамысловато сдали. Один из главарей сообщил лично Чижу не только адреса, где я укрывался, но и номера обоих автомобилей, которые подготовил для меня Лунин. В том числе и тот, на котором я еще ни разу не ездил. И здесь не нужно обладать выдающимися аналитическими способностями, чтобы понять, кто именно слил всю информацию обо мне…

Раздумывая об этом, я вдруг осознал, что бандиты не имели понятия, на какой именно квартире я сейчас нахожусь, а значит, такие же засады сейчас поджидают меня и по другим адресам… а принимая во внимание мое весьма скверное ранение, это был, возможно, единственный мой шанс не ускользнуть на тот свет следом за бравой троицей, что теперь стала моими безвольными прислужниками.

Получив мысленный приказ, мертвый Чиж поддал газу и помчал нас к ближайшей конспиративной квартире. Дороги к позднему вечеру заметно разгрузились, и я, хоть и чувствовал себя гораздо хуже с каждой минутой, так и не успел провалиться в беспамятство.

Испытывая совершенно неописуемое растроение сознания, я руководил действиями подчиненных моей воле мертвецов, умудряясь еще параллельно обдумывать всю бедственность моего положения. Сейчас мы шли вверх по лестнице, поднимаясь на последний этаж старой пятиэтажки, населенной, судя по состоянию квартирных дверей, исключительно одними маргиналами.

Остановившись чуть в стороне от нужной квартиры и пустив на штурм Сашу, того самого покойника, что словил лицом две пули, мы с оставшимися мертвецами принялись ждать.

Открыв дверь моим ключом, труп беспрекословно шагнул в темноту квартиры. Почти сразу оттуда послышалась возня и шум. Вскоре зажегся и свет в прихожей.

— Твою мать, Сашок?! — раздался чей-то донельзя удивленный возглас. — Какого хрена ты тут делаешь?

И другой испуганный голос:

— Ты гля, что у него с хлебалом?!

Затем раздалась заполошная стрельба, грохот падающих тел, звуки глухих ударов и панические вскрики. Когда до меня донеслись эманации чужой боли, я осмелился заглянуть следом. Там полным ходом шла борьба двух мордоворотов с покойным Сашком, у которого прибавилось лишних дырок в теле, а третий валялся в углу и зажимал кровоточащую рваную рану на шее, откуда мой мертвец вырвал зубами кусок мяса. Я быстро умертвил всех живых бандитов, протянув их поперек груди кнутом концентрированной энергии смерти, и выпил до последней капли весь черный туман, излившийся из их тел.

Определенно мне стало гораздо лучше, по крайней мере, я теперь мог стоять на ногах, не боясь обделать штаны от корёжащей мое нутро слабости, но до нормы было еще очень далеко. Я задрал простреленную олимпийку и только сейчас решился осмотреть новообретенную дырку в своем животе. Что ж, она хотя бы больше не кровоточила. Это, несомненно, большой плюс.

Запоздало спохватившись, я еще тщательно ощупал поясницу и то ли с удовлетворением, то ли с огорчением понял, что ранение не сквозное. С одной стороны, это было плохо, что пуля все еще во мне, ведь ее придется как-то извлекать, а с другой — хорошо, потому что удалось избежать совсем уж серьезных повреждений. Боль так сильно тюкала молотками сразу по половине тела, что без осмотра невозможно было понять, что собой представляет моя рана, поэтому масштаб трагедии я смог прикинуть только сейчас.

Добавив к своим троим невольным помощникам еще стольких же, я повел все свое воинство вниз. По пути я узнал у покойников, что все они из бывшей группировки Штыря, которую после смерти лидера быстро растащили себе оставшиеся московские главари. Как быстро, оказывается, у них там дела делаются, ничего не скажешь…

Эти тоже не знали, откуда именно была получена информация по мне, но это мало что меняло. У меня и так уже были некоторые подозрения на этот счет, ведь такие подробности о моих убежищах знал один-единственный человек. И ключи от этих берлог тоже могли быть только у него.

После стольких насильственных смертей я буквально на физическом уровне ощущал бурление Силы в своем теле, но как направить ее на свое исцеление, я не знал. Да я вообще даже не представлял, можно ли это вообще сделать? Она вроде бы как-то самостоятельно, без моего участия, словно имела собственный разум, включалась в процесс моего лечения. Я не понимал, что чувствовал, но где-то на уровне голой интуиции воспринимал это именно так.

К сожалению, мой дар не избавляет меня от необходимости лечиться по старинке. Как минимум пулю придется доставать пресловутым хирургическим путем. Благо рабочих рук для этой задачи хватает.

Следующую квартиру мы вынесли уже без шума и пальбы. Сашок и второй, покусанный им мертвец вошли внутрь и в тесноте бетонных стен быстро связали всех там находящихся борьбой. Мои ходячие трупы не чувствовали усталости, им не требовался воздух, и их невозможно было остановить обычными способами, вроде пули или удара по голове. Пока их телами управляла моя темная Сила, они продолжали идти вперед, нападать, душить и рвать зубами любого, на кого бы я ни указал. Они не считались ни с ранами, ни со здравым смыслом, бросаясь в лобовые атаки на своих бывших подельников.

Войдя следом за ними, я быстро прикончил Силой двоих, остановив их сердца, а третьего приказал скрутить в бараний рог. Оставшийся в живых бандит выглядел очень жалко. Он мелко трясся, пуская слюну на подбородок, и заливался слезами, боясь даже поднять взгляд на моих зомби.

Парень не первый день был в этом «бизнесе», жмуров он повидать успел уже предостаточно.

И дырка в затылке Сашка, которого тот вполне близко знал, говорила ему о том, что Сашок просто обязан быть мертвым. Но тот, перемазанный кровью, со следами еще полудюжины пулевых ранений по телу, почему-то упорно не желал им быть. И этот факт пугал парня так сильно, что мне стало казаться, будто он слегка повредился рассудком. Но ничего не поделать, впереди его ждала еще более незавидная судьба — ему предстояло стать моим обезболивающим.

Хоть я и не испытывал к нему ровным счетом никакого негатива или агрессии, несмотря на то что он сидел тут с подельниками с весьма конкретной целью — завалить меня. Однако по этой же причине и сострадания во мне не было ни грамма. Это было совсем для меня несвойственно. По крайней мере, для вчерашнего меня. Но совершив десяток убийств за пару дней, как-то незаметно для самого себя меняешься. Думаю, такое ни для кого бы не прошло незаметно.

Рыдающего и бормочущего что-то похожее на молитвы парня увели в комнату и там, заломав руки, запихали ему по самое горло скрученное полотенце, чтоб не переполошить истошным воплем соседей.

Вошел Чиж, неся пакет с бинтами, стрептоцидом, спиртом и прочим аптечным добром, которое могло пригодиться при извлечении пули из моего живота. Список препаратов и приспособлений я собирал просто по кусочкам из знаний всех моих зомби. Некоторые из них при жизни успели через многое пройти, большинство служили в армии, а один даже воевал во второй чеченской, так что об оказании первой помощи при пулевых ранениях кое-что знали.

От них же я и почерпнул, что, попадая в тело, пуля создает такую мощную вибрацию, что умерщвляет ткани, находящиеся вокруг раневого канала. Если их не удалить сейчас, то они просто начнут гнить, превращая рану в раздувшееся и побелевшее от гноя нечто. Так что все шло к тому, что мне в любом случае необходимо будет обратиться за квалифицированной помощью, но над этим я подумаю позже. Пока мне следует попробовать извлечь пулю, а там видно будет. В то, что я смогу самостоятельно себе удалить поврежденные и отмершие ткани, я не верил ни доли секунды. Вся моя надежда строилась исключительно на извечном и могучем «авось» и чудесных свойствах Силы. Я не знал, сможет ли она меня исцелить окончательно, но собирался это проверить.

Подготовив все к доставанию свинцовой оболочечной засранки, Чиж натянул на руки стерильные перчатки и продезинфицировал спиртом обычное двухстороннее лезвие. Да, скальпелей в аптеках отчего-то не продают, поэтому придется обходиться вот этим. Не кухонным же ножом мне себя резать?

По моей команде двое зомби начали выламывать пленному бандиту руки из суставов, отчего он неистово замотал головой и хрипло замычал сквозь импровизированный кляп. Его боль разлилась по комнате, укачивая меня словно на волнах, даря приятные ощущения и блаженную негу. Ну, с богом. Правда, не думаю, что он ко мне все еще хорошо относится после моих злоключений…

Операция по извлечению пули из моего несчастного брюха затянулась на целых полтора часа. Девяносто минут два моих зомби без перерыва пытали незадачливого охотника за моей головой. И пусть это он пришел за моей жизнью, пусть я уверен, что он ни секунды бы не колебался, прежде чем пустить мне пулю в голову, но некоторую долю моего сострадания он все равно сумел снискать.

Тело Чижа, твердо зажав лезвие в своих недрогнувших ни единого раза пальцах, резало мою плоть короткими и быстрыми движениями, открывая доступ к засевшему внутри инородному телу. Сквозь его глаза я взирал на свои внутренности, пробитые пулей. Смотрел на перекрученные петли кишечника, которые имели какие-то странные рубцы, будто следы старой раны, смотрел на задетую, но выглядящую почти невредимой почку, прямо возле которой и темнел конус покрытой кровью пули. Похоже, я отделался гораздо легче, чем мог даже мечтать. Потенциал регенерации моего дара поистине был пугающе огромен. Всего несколько часов и каких-то восемь покойников, а мои внутренние органы уже носят следы заживления, которое произошло без всякого хирургического вмешательства. Хоть это уже и был поистине невероятный результат, но до полного выздоровления путь предстоял еще далекий.

Когда Чиж уже зашил самыми обычными нитками кривой разрез, красующийся у меня в пузе вместо недавней аккуратной дырочки, надобность в живом бандите отпала. Я быстро прервал его мучения точечным уколом Силы, нанесенным так же в область груди. Такой прием оказался гораздо более эффективным, чем крутить из нее длинные спиралеобразные жгуты. Подобный подход очень экономил энергию и требовал куда как меньше времени на подготовку. Я буквально мог выдать несколько таких атак за считаные секунды, не тратя время на концентрацию и сбор Силы. Однако вряд ли бы я смог провернуть нечто подобное раньше, даже если б и догадался. Сегодняшняя ночь явно открыла для меня новые горизонты моего дара и вывела на новый уровень владения Силой. Теперь я умел манипулировать ей гораздо тоньше и… объемней. Да, пожалуй, объемней — это именно то слово, которое наилучше подходит.

Так вот, когда бедолага ткнулся лицом в протоптанный ковер, испустив дух за несколько секунд, из него хлынуло просто колоссальное количество тьмы. Огромное настолько, что на несколько секунд я даже ослеп, перестав видеть свет электрической лампочки. До этого случая мне казалось, что Вагон, умирая, исторг невероятный объем энергии, и я даже в тот раз сравнивал этот немыслимый поток с водопадом. Но то количество даже рядом не стояло с океаном мрака, что излился из пленника сейчас.

Похоже, только что подтвердилась одна из моих теорий, истинность которой, как я надеялся, мне никогда не доведется узнать на практике. Чем больше страдал человек перед насильственной смертью, тем мощнее был исход Силы в момент гибели. Я специально сказал «насильственной», потому что умирающие от травм и болезней в госпиталях не производили и тысячной доли от этого количества тьмы. Не знаю как, не знаю почему, и понятия не имею об основах этих механизмов. Просто это было так. Пришлось принять это знание как факт. Возможно, это было связано с тем, что больной человек за время продолжительной болезни успевал приготовиться к смерти и смириться с ее неизбежностью? Или, напротив, умирая без сознания на операционном столе, не понимал, что она приходит. А тут же… тут несчастный все осознавал и все понимал, он страдал и весь пропитывался неистовой жаждой жизни. А потом я взрывал этот набухший пузырь из мук и яростного желания жить одним уколом Силы…

В дальнейшем за эту ночь, на каждой из двух оставшихся квартир, мои бесстрашные исполнители взяли живьем еще по одному пленному, которых я также умертвил после длительных пыток подручными средствами. И как вы поняли, я делал это не потому, что мне вдруг понравилось. Напротив, несмотря на то аморальное удовольствие, что транслировал в меня дар, смакуя болевые миазмы пленников, какая-то часть меня корчилась от отвращения. Отвращения к самому себе и тому темному таланту, что по непонятной причине выбрал меня своим вместилищем. Я чувствовал, что это все неправильно, но простой человеческий страх уже за мою собственную жизнь лишал меня даже малейшей возможности поступить иначе.

Я видел перед собой выбор: либо загнуться от заражения и истечь вонючим гноем, либо поглощать в немереных количествах Силу, чтобы нивелировать для организма последствия ранения. И похоже, что второй вариант я вполне успешно отработал, отодвигая себя от той критической точки, где я был изначально. По крайней мере, начинающая набухать краснотой от болезненного воспаления рана сразу утихала после очередной жертвы, но потом снова начинала пульсировать и опухать. Это мне напоминало догонялки со смертью, где я либо сумею от нее оторваться и сбежать, либо она все же приберет меня к себе.

Вот эти опасения, что энергии от простого умерщвления участников всех засад может не хватить для доведения моего состояния до относительно безопасной черты, за которой я бы мог не чувствовать угрозы своей жизни, и заставили меня пойти на такой шаг. Мне пришлось пытать, чтобы жить.

Трусливая мысль снова обратиться к Надежде Васильевне и ее верному товарищу стукнулась было о стенку черепной коробки, но тут же была безжалостно разорвана в клыкастой пасти моей паранойи. Здравый смысл мне настойчиво твердил, что теперь-то уж он точно не станет меня штопать и вычищать. Хирург и на мои-то следы от наручников смотрел очень косо, а на такое… скорее всего, он просто сдаст меня ментам, как только поймет характер ранения. А после этого я со всеми потрохами окажусь в руках Сухова или того, кто теперь подослал ко мне всю эту когорту мокрушников. А я ведь наивно начал полагать, что со смертью Штыря для меня эта история закончилась…

Оправдывать свои действия я пытался еще и тем, что я мучаю не просто посторонних людей, а самых настоящих выродков, которые сами пришли ко мне с явным намерением меня убивать. И окажись в их руках я, дали бы они мне легкую смерть или захотели б оторваться по полной программе, как это собирался сделать их покойный босс в безымянном подвале? В общем, можно сказать, что таким образом просто свершалась небольшая кармическая справедливость. Они лишь получали обратно то, чему хотели подвергнуть меня…

После того, как мои трупы хорошенько поработали над своими бывшими товарищами, кости и суставы «батареек» оказались в совсем уж некондиционном состоянии. Когда я поднял новых покойников, то оказалось, что, даже несмотря на переполняющую их Силу, они с трудом могли управляться со своими конечностями. Это делало их для меня практически бесполезными, поэтому мне пришлось отправить эту веселую троицу на самую высокую крышу, какую только можно было найти в этом районе. Оттуда, взявшись за руки, они дружно спрыгнули вниз, разлетевшись кровавыми брызгами на несколько метров вокруг. Пусть теперь судмедэкспертиза скажет, какие травмы получены от падения, а какие нет. Если вообще сумеет собрать эту мозаику из мяса и костей.

Итак, в сухом остатке у меня было: две подряд бессонные ночи, что не добавляло мне позитива; одиннадцать беспрекословных исполнителей (многократно стрелянного Сашка я тоже отправил на покой, приказав нырнуть в Москву-реку и зарыться в ил, словно трусливый краб, так глубоко, как только он сумеет), которые еще сыграют свои роли в моей дальнейшей войне с криминалом; пять автомобилей с подложными номерами, на которых они приехали к моим разбросанным по городу убежищам: и целая гора оружия и патронов, представленная в основном отечественными старыми наганами и «макаровыми», среди которых попался и один первоклассный «Walther P99», чей внешний вид влюблял в себя похлеще любой роковой красотки. Ах да! Самое главное забыл, мое стреляное брюхо. Тьфу-тьфу, но похоже, что кризис миновал. Ранение больше не воспалялось и совсем не беспокоило, если не делать резких движений, не тужиться и не кашлять. Я считал это самой большой удачей и символом того, что все мои сегодняшние ужасные деяния были проделаны не зря.

В абсолютном минусе оказались все мои временные пристанища, между которыми я планировал мотаться в течение ближайшего года, и оба моих транспортных средства. Они теперь скомпрометированы и о них знает вся Москва. Ну да ничего. Если сильно припрет, вообще возьму каршеринговую тачку и буду менять каждый день. Пусть попробуют найти. А пока обойдемся и таким автопарком.

Следующим не самым позитивным моментом стало то, что поддержание псевдожизни моих одиннадцати верных зомби требовало огромного количества Силы. Хоть ее запас за эту полную страха, боли и смерти ночь вырос у меня неисчислимо, надолго его не хватит. А значит, мне придется действовать первому, а не ждать, пока желающие меня угробить снова выйдут на мой след.

Бросив взгляд на часы и обнаружив, что время уже близится к восьми утра, я достал свой телефон и набрал номер одного краповика, с которого собирался спросить за некачественно оказанные услуги. Пошли длинные гудки, но трубку долго никто не брал. Наконец в динамике раздался строгий знакомый голос.

— Да?

— Караганда, Илья. Как поживаешь?

— Кто это? — Он ничуть не изменился в голосе, будто его таким образом приветствуют по три раза на дню. С незнакомого номера он не сумел узнать моего голоса.

— А ты попробуй угадать, Иуда.

— Сергей?! Ты жив?! — В голосе Лунина зазвучало такое искреннее удивление, что я захотел немедленно сорваться и приехать к нему, чтобы эту паскуду задушить собственными руками. Вот только я не знал, куда именно ехать.

— Да вот представь себе! — Как-то само собой у меня получилось скрыть свою злость за маской иронии. — Жив и очень хочу с тобой побеседовать, как так вышло, что на всех подготовленных тобой халупах сегодняшней ночью обнаружились непонятные личности, которых там быть не должно. Пояснишь?

Илья надолго замолчал, не зная, что ответить, и я первый не выдержал этой паузы.

— Что ты притих, Лунин? С другими ты более разговорчивый, как я посмотрю.

— Сергей… — Не знаю, показалось мне, или в его голосе действительно звучало искренне раскаяние? — Мне правда очень жаль. На меня очень сильно надавили, я не мог не рассказать о твоих лежках, прости.

— Но хоть предупредить-то ты мог?!

— В том-то и дело, что нет… меня пасли до самого утра, вот буквально только час назад отвалили.

Хм… час назад. Примерно в это время по толпе моих марионеток прошла волна телефонных звонков. Похоже, организаторы этого дерьма уже знают, что засада не удалась, либо имеют самые веские основания так полагать.

— Ты пойми, Сергей, — продолжал виниться в трубку Илья, — они угрожали моей семье! Я понимаю, что поступил непорядочно, но у меня действительно не было выбора…

— Как они на тебя вышли?

— Да я даже представления не имею! Как-то узнали, что ты обращался ко мне в прошлом году во время передряги со своим олигархом…

— Да уж, Лунин, паршивенько ты стал вести свой бизнес.

— Какой тут, к черту, бизнес?! — излишне эмоционально отозвался краповик. — От него теперь ничего не останется! Это просто сокрушительный удар по репутации, от которого я никогда не оправлюсь.

— Может, оно и к лучшему. — Безразлично пожал я плечами. — Во всяком случае, ты это заслужил.

Я думал, что он сейчас бросит трубку, выругается, обматерит меня или сделает еще что-нибудь импульсивное, но он лишь горько вздохнул.

— Я понимаю, Секирин, почему ты так говоришь. И ты прав. Но знай, я сдал им не всю подготовку, которую провел по твоему заказу. Маршрут номер два все еще чист. Уходи из Москвы, это твой единственный шанс.

— Да что ты?! Щедрость-то какая! — Злая ирония во мне все никак не желала утихать, заставляя плеваться ядом во все стороны. Все-таки свалить из города я мог уже десяток раз, и самыми различными способами. Да я до сих пор могу это сделать, вот только почему-то все еще мешкаю…

— И еще кое-что… — он не обратил внимания на мой едкий комментарий, — я действительно рад, что ты остался жив, Сергей. Не хотелось мне брать такой грех на душу…

— Зато на моей душе, Лунин, теперь грехов, как блох на собаке. Тебе отдельное спасибо за это.

— Чт…

Я бросил трубку, не пытаясь даже расслышать, что он еще хотел мне сказать.

М-да… не знаю, зачем вообще я позвонил ему. Наверное, хотел услышать, что он не причастен к ночной западне, получить какое-то иное рациональное объяснение всему этому… но хрен там плавал. Все оказалось до нелепого банально, именно так, как я и предполагал. И почему-то стало очень обидно, даже не за себя, а за Лунина. Я-то его считал хорошим человеком, надежным, как трехгранный штык на винтовке, а он оказался гнилым китайским перочинным ножиком…

Ладно, это тоже к черту. Я не готов его простить, но вполне способен понять. Илью, судя по всему, поставили перед выбором — либо он сдает меня, либо они сделают что-то нехорошее с ним и его семьей. И я даже затрудняюсь сказать, как сам поступил бы в данной ситуации. Так что отбросим эмоции, задвинем обиды на второй план и вернемся к делам насущным.

Не убирая далеко дешевенький смартфон, я позвонил своему секретарю.

— Виктор, привет, не разбудил?

— Сергей Анатольевич? Куда вы запропастились? Мы медленно, но верно уходим в минус! Нужно срочно брать…

— Погоди-погоди, о деньгах потом, — я прервал его стенания, пока они не перешли в шквал плаксивых обвинительных жалоб в мой адрес. — У меня важное задание для тебя. Промониторь светскую тусовку, мне нужно посетить какое-нибудь публичное мероприятие. Задачу понял? Красавец. Мне на этот номер отзвонись, как будет готово, жду.

Нельзя было давать ему вставить даже слово, иначе бы весь разговор свелся к нытью по упущенной прибыли и вороху всевозможных штрафов и неустоек по контрактам. Такой уж он, Витя, ничем его не изменить.

Ну а мне, пожалуй, пора бы уже валить с этой гостеприимной квартирки. Я и так здесь слишком задержался. У моих зомби за последний час еще несколько раз звонили мобильники, так что подославшие их ко мне уже знают, что их миссия провалилась. Либо, если они хронические оптимисты, только начинают об этом подозревать.

В любом случае место дислокации нужно менять, пока по этим адресам не отправили кого-нибудь еще. И как раз в памяти одного из мертвецов я отыскал неплохой вариант, о котором не знает никто. По крайней мере, при жизни он был уверен в абсолютной безопасности своего прибежища. Единственный минус, ехать придется за город, в небольшой частный домик. Ну да выбирать не приходится, зато все туда влезем.

Пока ехали на место назначения, пытался присматриваться к своим покорным марионеткам при свете дня. Вроде люди как люди. Ходят, моргают, дышат, один, вон, даже нос почесал без всякой команды. С виду от живых неотличимы. Поддавшись любопытству, я потрогал одного из них за шею. Прохладный. Будто на перекур без верхней одежды бегал, но плоть все еще мягкая и упругая. По крайней мере, никакого намека на трупное окоченение я не заметил. А ведь конкретно этот умер уже больше десяти часов назад. Еще один эффект Силы? Надеюсь, они еще и не разлагаются, а то мне этого отряда хватит лишь на несколько дней. А потом уже придется команду полностью менять. Эх, знать бы обо всем этом наверняка… но мне только предстоит это выяснять опытным путем. Как я там сказал? Метод эмпирического тыка? Вот именно этим самым методом мне и придется познавать грани своего дара.

Поиск подходящего мероприятия не занял много времени. Уже через час я отправил заявку под своим реальным именем на посещение какой-то люксовой вечеринки с труднопроизносимым названием, посвященной забугорному Хэллоуину. А всего через двадцать минут на почту мне прилетело приглашение с QR-кодом, который нужно будет показать на входе.

Полагаю, это будет нечто невероятно шумное, дымное и развратное, потому что организатор сего действа — молоденький золотой мальчик, а такой публики я успел за свою жизнь повидать достаточно, и ничего другого от них не жду. Так что, если дойдет до стрельбы, мне будет только на руку, так как гости даже не услышат. А кроме этого, можно будет замаскировать моих мертвяков, чтобы их никто не узнал ненароком из старых подельников, и не вызвать никаких подозрений. Хэллоуин же!

И закипела подготовка…

Первым делом провел ревизию и распределение вооружения между своим небольшим отрядом. Не все из них умели хорошо стрелять при жизни из огнестрела, но каждый пользовался им вполне уверенно. Получше меня, по крайней мере. Потом хотел отправить парочку трупов за костюмом в мои апартаменты, но передумал, вспомнив про полицейское наблюдение за подъездом. А почему бы мне просто не прийти на вечеринку в окровавленной олимпийке? Чем не костюм?

Решив не гонять на такое сомнительное мероприятие марионеток, я вместо этого отправил почти треть своей армии на изучение местности и для приобретения костюмов для остальных. Заодно решил проверить, ограничена ли наша с ними связь расстоянием.

Оказалось, что очень даже ограничена. Примерно сорок километров. Дальше я перестаю их ощущать и теряю возможность мыслеобмена. Так что на разведку мне пришлось ехать вместе с ними, оставив большую часть отряда стеречь дом со строгими указаниями не покидать его пределов.

Вернулись мы только поздним вечером, уставшие (во всяком случае, я уж точно), но со всем необходимым, в том числе и информацией. Покорно ждущие моего возращения мертвецы не сгнили, не развалились кусками зловонной плесени и даже не попадали штабелями на пол. Они просто терпеливо дожидались нашего возвращения. Уже хорошо. Теперь я знаю, что на некоторое время могу оставить свое воинство, не опасаясь, что оно развалится трухлявыми пеньками.

Теперь осталось все спланировать и подготовить…

Вечеринка оказалась не совсем такая, какой я её представлял. Огромный частный дом в черте столицы преобразился до неузнаваемости по сравнению с тем, что мы могли наблюдать во время разведки. Куча разнообразных декораций, шведские столы, расставленные не только внутри, но и прямо на открытом воздухе (и это в конце-то октября!), каркасные беседки с горячими напитками, всюду развешены стилизованные фонарики, из которых лился мягкий теплый свет…

Все было стильно и одновременно так по-домашнему уютно, что мне захотелось махнуть на все рукой, засесть в одной из беседок и просто пообщаться с пришедшими на праздник гостями. Из общего образа выбивалась только огромная джакузи, которую я заметил только у самого дома, где плескалась группа почти полностью обнаженных девчонок. Хех, пусть это станет мне утешением, что я хоть немного, но угадал о нравах золотой молодежи.

Избегая столпотворений, я расположился таким образом, чтобы ко мне невозможно было подойти незамеченным, и откинул капюшон с головы, поежившись от холодного воздуха. Теперь моя задача просто стоять и в прямом смысле слова торговать лицом, пока меня не заметят. Сегодня со мной либо будут говорить, либо убивать, а я постарался подготовиться и к тому, и к другому.

Пока что среди толп мумий, супергероев, оборотней и прочей всевозможной нечисти я не встретил ни одного знакомого лица. Да и моей персоной пока мало кто интересовался. Но вскоре из шумного потока гостей отделилась женская фигура. Весьма сексапильная, надо сказать, в обтягивающем красном платье с умопомрачительным декольте, которое почти не оставляло места для полета фантазии. Если не ошибаюсь, ее обладательница изображала из себя Джессику Рэббит. И, скажу вам честно, по внешним данным она не очень-то и уступала мультяшной героине.

— Какие люди! Сереженька, не замечала за тобой раньше любви к подобным мероприятиям! Неужели ты в кои-то веки решил поразвлечься?

За разглядыванием прелестей незнакомки я как-то совсем упустил из виду, что к ним прилагается еще и сам человек. А когда спохватился, то понял, что это и не незнакомка вовсе, а вполне известная в высоких кругах персона — Светлана Кравец, владелица самой дорогой сети столичных салонов красоты. Поговаривали, что на самом деле она просто нанята настоящим владельцем для пиара и продвижения своих заведений, но в это не верили, наверное, даже те сплетники, кто сам эти слухи и распускал.

— Привет, Света. Ну да, немного развеяться решил.

— Пф… оно и видно! — Кравец фыркнула в кулак. — Стоишь тут один, гадость свою пьешь.

Я покатал в руке бумажный стаканчик с колой и разом допил его содержимое. Хорошо, но не то. Когда сразу из банки — намного лучше пробирает.

— Ты, Светочка, пьешь гадость еще похлеще моей, — я выразительно посмотрел на термоядерный коктейль кислотно-розового цвета, который она держала в руках, — так что давай не будем об этом.

— О-о, я уже Светочка, м-м-м? — Она пропустила мимо ушей мою реплику, уцепившись только за то, что хотела слышать. — Может, раз уж между нами установился такой тесный контакт, пойдем немного прогуляемся? Я давно знаю хозяина этого дома, и могу тебе сказать, — она прижалась ко мне своими выдающимися частями тела и зашептала прямо на ухо, обдавая кожу горячим дыханием и касаясь губами: — Со второго этажа открывается просто восхитительный вид на город. Что скажешь?

Сказать я хотел многое, и не все из этого было цензурным. Крепкое амбре из похоти и возбуждения, исходящее от Кравец, заставляли почувствовать себя шестнадцатилетней девственницей на вписке после выпускного, которую настойчивый кавалер отвел в укромное местечко и беззастенчиво пытается развести. И не надо спрашивать, откуда я знаю, как они себя ощущают, я же эмпат, алло!

В общем, как вы поняли, компания Светланы мне была не просто неприятна, а по-настоящему омерзительна. Несмотря на выдающуюся, да что уж там, даже красивую, внешность, уродливость ее чувств отвращала меня похлеще запаха нашатыря. Представьте, что прекрасный с виду цветок благоухает смесью ароматов тухлых помоев и барсучьей жопы. Стали бы вы такое подносить к лицу и нюхать? Вот то-то и оно…

Кравец, насколько мне доводилось слышать, вообще была известной нимфоманкой, пропустившей через свою постель, наверное, целое поколение московской золотой молодежи. И, кстати, не все из них были мальчишками. Возможно, именно поэтому мне не удалось скрыть свои истинные чувства, и мой ответ прозвучал несколько резковато.

— Ты что, Кравец, спутала меня с малолетним мажорчиком? — Эти слова я чуть ли не выплюнул ей в лицо, отчего красотка от меня буквально отшатнулась. — Не позорь меня своими сальными намеками, а лучше найди себе более подходящую добычу.

Игривое настроение моей собеседницы прямо-таки улетучилось за долю секунды. Она, сверкнув злобой, скорчилась, будто ей под нос сунули дохлую мышь не первой свежести, и от этого мимического движения толстый слой тонального крема слегка скомкался во впадинках мелких морщинок, намекнув на ее истинный возраст.

— Ну и козлина ты, Секирин. Вот и торчи здесь один, импотент чертов!

Резко развернувшись, она зашагала прочь, гипнотизируя покачиванием своих не менее видных задних полушарий.

Что ж, первый блин комом, уж кого-кого, а Кравец я тут совсем не ждал. Но вечеринка продолжается, и, надеюсь, все еще впереди. Как-то не верится мне, что о моем совсем не скрытном намерении посетить это мероприятие не узнают те, кто так яростно меня разыскивает. И почти тут же один из моих мертвяков сообщил, что мои догадки оказались верны.

На соседней улице припарковалась черная иномарка с мигалкой и синими номерами, а вышел из нее не кто иной, как сам генерал-майор Сухов. Ну надо же! А вечер, похоже, перестает быть томным.

Генерал тоже, судя по всему, особо не заморачивался с костюмом и приехал сюда в своем форменном кителе. За ограду он прошел без всяких проблем, пропустив как будто бы ненароком вперед себя четверку плечистых ребят с одинаковыми короткими прическами. Судя по всему, это была его группа силовой поддержки.

Эти хлопцы грамотно рассредоточились и начали прочесывать двор. Обнаружив меня, они доложили об этом командиру через беспроводную гарнитуру, и вскоре Сухов уже стоял передо мной, отсвечивая седыми усами.

— Сергей, рад тебя видеть в добром здравии.

— Не могу сказать того же, Андрей Геннадьевич.

— Хамите, юноша. — Сухов внешне никак не проявил неудовольствия, но я почувствовал, что укол его задел.

— А вы ждали чего-то другого? — почти натурально удивился я. У генерала что, память отшибло на старости лет?

— Я честно не понимаю, почему ты на меня взъелся.

Вот старый хрен! Все ведь ты понимаешь! И понимаешь, что я понимаю это тоже!

— К чему эти игры, товарищ генерал. Давайте ближе к делу, зачем вы меня разыскали?

— Разыскал? — Генерал в непонимании выпучил глаза. — Да я тут вообще случайно оказался!

— Ага, случайно. — На такую нелепую чушь не хотелось даже тратить ухмылки. — Вы здесь выглядите так же чужеродно, как печеный поросенок на вегетарианском столе.

Словно в подтверждение моих слов, мимо проходящая компания крикнули Сухову:

— Эй, дед, классный костюм! С войны остался? — Окружающие, слышавшие эту реплику, разразились громким смехом, но генерал в их сторону и бровью не повел.

— Так что, будете и дальше тратить свое время, или все-таки поговорим начистоту?

— Ладно, Сергей, убедил. В сторону шутки. Я здесь потому, что волнуюсь за твою безопасность.

Чего?! Нет, ну слышали? Вот заливает-то! Нашелся тут обеспокоенный!

— А что с моей безопасностью? — включил я дурачка, пытаясь раскрутить старого мента на пояснения. Мне просто любопытно, насколько он был осведомлен.

— Не прикидывайся! Нам прекрасно известно, что у тебя возник конфликт с одним из криминальных авторитетов столицы, и мы просто не можем игнорировать этот факт! Мы готовы оказать тебе любую поддержку, какая только потребуется, Сергей.

Для пущей убедительности он попытался положить мне руку на плечо, в эдаком ободряющем отеческом жесте, но я плавно ушел из пределов его досягаемости, заставив старика на пару секунд простоять пару секунд с нелепо поднятой рукой.

Я чувствовал его и видел, что в этих словах нет ни грамма искренности.

Ах, я сейчас заплачу. Какая трогательная забота. Вслух, естественно, я этого не сказал.

— Хм… а с каких пор такими мелочами стало заниматься Управление по раскрытию социально-значимых преступлений? Вас же не перевели и вы все еще его возглавляете, я прав?

Генерал немного замешкался с ответом, немного растерявшись, словно и не ожидал такого вопроса. Такое впечатление, что он ожидал тут встретить зашуганного беглеца, который вздрагивает от вида собственной тени, а не всего такого подозрительного меня, который станет еще и каверзные вопросы задавать.

— Понимаешь, — Сухов старательно делал вид, что тщательно подбирает слова, но мне было понятно, что он тянет время, пытаясь выдумать вразумительный ответ, — в жизни не все так просто, Сергей. Порой и нам приходится вмешиваться в дела, которые нас не касаются. Ты очень многое прошел с одним из моих лучших оперов, да, это я о Дамире говорю, и он за тебя очень сильно просил. Так что мы просто не можем бросить тебя в трудную минуту!

— Хватит, Андрей Геннадьевич, — я просто не выдержал потока этого высокопарного бреда и топорной лжи, которая действовала на меня хуже зубной боли, — вы даже не потрудились подготовиться к этой встрече, выдумать хоть сколько-нибудь правдоподобные объяснения своим поступкам. Вы действительно считали, что я поведусь на эту чепуху про заботу о ближнем своем?

Сухов гневно сверкнул глазами из-под нахмуренных бровей, но ничего не ответил. Однако и уходить не спешил.

— Хотите, я вам скажу, товарищ генерал, в чем истинная причина вашего сюда визита?

— Попробуй, Сергей, удиви старика.

— Свиридов, — коротко ответил я, украдкой наблюдая за реакцией генерала.

— А что с ним?

— Вы зашли в тупик по делу покойного заместителя председателя СК. Зашли в него сразу же, как только начали расследование. И теперь я ваша единственная надежда на то, чтобы узнать хоть какие-нибудь детали для следствия.

Я намеренно умолчал о своих подозрениях по поводу сотрудничества генерала с московским криминалом. С одной стороны, я не был в этом на сто процентов уверен, а с другой — вряд ли бы мне чем-то сейчас могла помочь обличающая речь. С третьей — это перечеркивало то, что я сейчас озвучил, поскольку я либо нужен Сухову живым, либо нужен ворам в законе, но уже мертвым. А это как-то совсем не сочетается.

— Глупости, Сергей! — Генерал вполне натурально фыркнул, изображая, насколько мои выводы позабавили его. И я бы даже мог ему поверить, если б не ощутил исходящих от него досады и настороженности. — Ты уже был у нас и сообщил нам все, что мы хотели знать. Не накручивай себя лишний раз.

— Серьезно? Вы хотели знать расписание последнего дня Свиридова? Это все, что интересовало следствие? Не дело, которое он раскручивал в одиночку, без оглядки на свой высокопоставленный ранг? Не подозреваемые, которых он мог установить и у которых в связи с этим появился мотив для его убийства? Хотите сказать, вам это все известно? Почему же вы тогда топчетесь на месте?

— А с чего ты решил, что мы не продвинулись в расследовании? — Генерал ничем не показал, что удивлен моей осведомленностью, лежавшей немножко в стороне от согласованного списка вопросов, которые мне вручил Галиуллин в морге.

— А ваше появление это демонстрирует куда как наглядно.

Сухов с полминуты прожигал меня тяжелым взглядом, непонятно чего пытаясь добиться. Наконец он хмуро ответил:

— Ты ошибаешься в своих выводах, Сергей. Но я не стану отрицать, мы действительно были бы рады твоей помощи.

— С этого надо было начинать…

— Но не все так просто! — Генерал сделал на этом акцент. Как будто с полицией хоть когда-то было просто… — Я не могу допустить тебя к делу, если ты не являешься сотрудником моего Управления. Ты уж извини, но дело находится на особом контроле, так что здесь, как бы я ни хотел, никаких поблажек не будет.

— Да ради бога, — я безразлично пожал плечами, пытаясь скрыть небольшую растерянность. Выходит, все это время он просто хотел меня затащить к себе под крылышко? А вся остальная белиберда, произошедшая с моим похищением и полумистической осведомленностью в нем Управления, тогда что? Просто совпадение? — Не хотите, не допускайте. Я, вообще-то, к вам и не рвусь совсем.

— Ты уверен, Сергей? — Сухов иронично вскинул бровь. — Мы ведь можем защитить тебя от Штырёва. Ты ведь знаешь, что он готовит тебе большую такую подлянку, которую ты, скорее всего, не переживешь?

Услышав фамилию авторитета, я сразу насторожился. Прошло уже достаточно дней со смерти Штыря, но неужели генерал еще не в курсе? Или он проверяет, известно ли об этом мне? Не заметил, чтобы гибель бандита муссировали в новостях, так что светить своей осведомленностью явно не нужно…

— Я как-нибудь сам разберусь со своими злопыхателями, не надевая на себя ярмо опричника.

— Эка ты завернул, Сергей! Прямо уж и ярмо! Обычная работа, чего ты, в самом деле?

М-да. Вербовщик из генерала так себе.

— Я вполне доволен и своей работой, генерал, и в дополнительных доходах не нуждаюсь.

— А доходы твои сумеют тебя защитить, в случае чего? — Эта фраза была брошена, как самый главный козырь сегодняшней партии. Вот, значит, какой расчет был у генерала. Он рассчитывал сыграть на моем страхе за собственную жизнь и прибрать к рукам, как бесхозную дворнягу. Но он не ждал, что у дворняги есть и собственные клыки.

— В случае чего я найму специалистов, которые квалификацией повыше ваших бюджетососателей будут.

Сухов еще недовольно посопел, явно размышляя, выбрасывать ли ему еще один козырь, но следующей фразой он сказал явно не то, что хотел.

— Зря ты отталкиваешь руку помощи, Сергей. Так можно и обидеть единственных, кто не желает тебе зла. К примеру, полиция могла бы тебя задержать до выяснения обстоятельств за драку, которую ты устроил на Ваганьковском. Но ведь закрыли же глаза? Чем тебе не жест доброй воли?

Гляди-ка. И это раскопали. И чтоб меня в армию на старости лет забрали, если это сейчас не было плохо завуалированной угрозой завинтить мне гайки.

— А кроме того, — генерал хитро прищурил глаза, внимательно следя за каждым моим движением, — мы могли бы начать задавать и вовсе неудобные вопросы. К примеру, ты не хочешь рассказать, куда исчез Вагон?

Вот тут меня действительно проняло. Знают? Или просто берут на понт? А если обнаружили тело, то каким образом оно может вывести на меня? Пару секунд лихорадочных метаний, и меня наводит на вполне здравую мысль. Если б у них были хоть какие-то доказательства, меня бы давно склоняли к сотрудничеству в совершенно иной, более грубой форме. Так что я лишь нахально улыбнулся в ответ на этот намек.

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Вагонами у нас РЖД и метрополитен заведуют, так этот вопрос лучше им задать. Если вам больше нечего мне сказать, то всего хорошего, товарищ генерал, продолжайте развлекаться, раз уж вы совершенно случайно оказались на этой молодежной вечеринке.

Дав понять, что разговор окончен, я отвернулся от Сухова, старательно не замечая его присутствия. Если уж он опустился до такого низкого шантажа, то мне действительно не о чем с ним разговаривать. Коли начинается такой разговор, то уже понятно, в каком ключе он хочет видеть наше еще даже не призрачное сотрудничество. Он — барин, я — холоп бесправный, единственная мотивация которого будет не загреметь в каземат. Нет, так не пойдет, гражданин начальник. Идите-ка вы лесом с такими предложениями.

Как только генерал-майор свалил, источая во все стороны раздражение и недовольство, а я взял новый стакан колы, возле меня нарисовалась какая-то наряженная парочка. Одна была в эффектном костюме ведьмочки с полным боевым раскрасом, а ее спутник в наряде хрестоматийного вампира, с зачесанными назад волосами и высоким стоячим воротником. Я лишь мазнул по ним взглядом, отметил про себя, что они весьма неплохо сочетаются в своих образах друг с другом, и потерял интерес.

— Какие у тебя интересные знакомые, Серёж.

Я чуть не подавился газировкой, услышав знакомый голос.

— Вика?! Ты что тут… — вовремя одернув себя, я сделал вид, что закашлялся, — я хотел сказать, рад тебя видеть.

— И я тебя.

Между нами возникла длительная неловкая пауза, в течение которой вампиреныш сверлил меня недобрым взглядом.

— Представишь своего спутника? — задал я вопрос больше для того, чтобы прервать затягивающееся молчание.

— Конечно! — спохватилась Вика, словно встряхнувшись от ступора. — Знакомьтесь. Арслан, это Сергей, мой хороший и надежный друг. Сергей, это Арслан. Мой жених.

Вот так. Жених, оказывается. Сказано было весьма будничным тоном, но внутри нее я заметил, как затлели угли глубоко укрытой печали и грусти.

Так вот ты каков, Арслан Сафаров. Почему-то сразу воспылал к этому молодому пареньку негативом. А добавило масла в огонь моей неприязни и то, что он даже не кивнул мне в ответ, не говоря о том, чтобы пожать руку.

— Очень приятно. — Я сделал было попытку протянуть ладонь для рукопожатия, но заранее заметив полное отсутствие какой-либо реакции, сделал вид, что просто перекладываю стакан в другую ладонь. — Так зачем ты, говоришь, пришла на вечеринку?

— Серёж, а зачем люди ходят на вечеринки? Явно уж не затем, чтобы постоять в уголочке, как ты. Просто после всего случившегося мне хочется немного развеяться, забыть хотя бы на некоторое время про маму, ну… ты понимаешь. Извини, что я снова об этом. Кстати, ты знаешь, с кем минуту назад разговаривал?

— Ты про усатого старика в кителе? — уточнил я, с радостью меняя тему с Викиной семейной трагедии на более нейтральную. — Боюсь, что знаю. И даже немного удивлен, откуда он тебе известен.

— Да чего тут удивляться, — она небрежно отмахнулась, — папа одно время участвовал в госзакупках для МВД, я с тех пор каждого третьего из них в лицо знаю. А ты как с ним связан?

— Никак не связан, — почти честно ответил я. — Когда-то давно я помогал тогдашней милиции в расследованиях, а Сухов был одним из тех, кто за мою помощь получал новые звезды, должности и прочие преференции. Вот и вся история.

— Ага-ага, — Вика смешно покачала головой, изобразив донельзя ироничную улыбку, — настолько не связаны, что он аж на молодежную тусовку приехал, чтоб с тобой встретиться.

— Ложь и провокация! Он сам мне сказал, что он здесь оказался совершенно случайно.

Пока мы мило беседовали, спутник Вики проявлял все больше нетерпения. Его явно задевало, что мы хорошо ладим между собой и не пытаемся втянуть его в свою беседу. С каждой минутой в мой адрес посылались все более тяжелые флюиды, а Стельцова удостаивалась жгучей ревности. Ой, чую, долго эта идиллия не продлится, и скоро грянет ссора…

— Вообще-то, мы пришли повеселиться, Вика, — голос Арслана был под стать внешности, уверенный, с легкой такой юношеской хрипотцой, — а не чесать языками со всякими проходимцами.

Что? Проходимцами? Ах ты, маленький засранец, на кого ты рот раскрыл?! Лови тогда ответочку.

— Арслан, — я ответил нарочито елейным голоском, словно обратился к годовалому малышу, который в общественном месте начал демонстрировать всем окружающим свой писюн, — ну что ты в разговор так некрасиво влезаешь? Ты ведь в любой момент можешь пойти поиграть с другими ребятишками.

Уши Сафарова-младшего мгновенно стали пунцовыми. Он не был дурачком и прекрасно уловил уничижительный подтекст, намекающий на его невеликий возраст. Но поскольку прямого оскорбления в моих словах не было, он не сразу нашелся с ответом. И пока он размышлял, Вика, не давая ему времени, продолжила непринужденную беседу.

— Странный выбор костюма, Серёж. Сам делал? — Она мастерски сделала вид, будто никакого обмена репликами между мной и ее спутником не было.

— Да как сказать… немного помогли. А что странного? По-моему, простенько и со вкусом.

Я с энтузиазмом включился в разговор с Викой, словно совершенно забыл о существовании Арслана. И тот теперь сгорал от неуверенности, желая вернуться к теме обмена любезностями, но пребывал в неуверенности, что это будет теперь уместно, когда мы уже с его невестой заговорили о другом.

— Да я не спорю! Просто я тебя не так давно видела в этом же, только без… — она выразительно покрутила рукой, намекая на кровавые пятна на одежде. — Очень реалистично сделано.

— Ты что, часто с ним видишься?! — Сафаров все-таки не выдержал и снова вклинился в беседу.

— Арслан, успокойся! — Вика заговорила преувеличенно ласковым тоном, несколько похожим на тот, которым я обратился к нему ранее. — Вообще, Серёжа — мой бывший парень, но мы давно уже не вместе, тебе не о чем беспокоиться.

— Бывший?!! — Не знаю, что его добило окончательно, смысл слов Вики или то, каким голосом они были сказаны. Какой же он все-таки мальчишка! Ну кто же так легко выходит из себя, да на глазах у стольких людей? Вот и сейчас его крик привлек внимание десятка человек, ставших заинтересованно наблюдать за бесплатной сценой. — У настоящей женщины должен быть один-единственный мужчина! И никаких бывших!

— Очень жаль, — притворно расстроилась Стрельцова, — видимо, я не настоящая женщина.

Гневно раздувая ноздри, Сафаров не смог придумать ответной реплики.

— Мы уходим. Пошли! — Парень резко схватил Вику за руку и дернул за собой, но та уперлась, словно упрямый ослик.

— Арслан! Что ты делаешь?! Хочешь — иди, а меня не нужно тянуть, будто я твоя собачка!

— Ты! Моя! Жена!

— Я тебе еще не жена! Хватит меня тащить! Отпусти!

Ситуация медленно начинала выходить из-под контроля, конфликт обострялся. Я и раньше подозревал, что отношения этой парочки были явно далеки от образцовых, но теперь видел зримое этому подтверждение. Вмешиваться в эти почти семейные разборки мне не хотелось, но если я этого не сделаю, то горячий джигит опозорит Вику на всю Москву, насильно таща через толпу народа, как свою игрушку. Кстати о народе, количество зевак, желающих посмотреть бесплатное реалити-шоу, заметно выросло.

— Эй, знойный парень, — не выдержал я, видя, как тот явно уже начинает перегибать с силовым принуждением, — ну-ка, успокойся и отпусти ее!

— Да пошел ты на… не лезь не в свое дело! — Сафаров окончательно вышел из себя, растеряв остатки самообладания и став похожим на заведённую истеричку.

Я сделал пару шагов и быстрым движением ухватил его за подмышку.

— Отпусти. Ее, — твердо чеканя каждое слово, я надавил большим пальцем внутрь подмышечной впадины, отчего вокруг меня закружился маленький водоворот чужой боли, но я не стал окунаться в него, отвергая все то, что он мне сулил.

Арслан в ответ повел себя как дикий волк. Он выпустил свою добычу и тут же обрушился на причину своего дискомфорта. То есть меня. И, надо сказать, драться парень умел. Он очень грамотно развернул корпус и довернул таз, посылая свою правую руку мне в голову. Не могу не отдать должное, достигни его удар цели, меня вполне могло бы отключить на некоторое время. Но поскольку я рукомаханием занимаюсь как минимум в два раза дольше этого мальчишки, даже если он тренироваться начал с трех лет, то я просто играючи выскользнул из-под его атаки.

Толпа вокруг зашумела. Послышались различные комментарии.

— Зацените!

— О, драка!

— Давай, Дракула, укуси его! Ах-ха-ха!

— А у второго что за костюм? Костюм бомжа?

Арслан, естественно, не успокоился, и после первой неудачной попытки предпринял вторую. Он бросился на меня, делая обманные движения и финты, пытаясь замаскировать свои атаки, но я легко читал его намерения, без малейшего труда уходя от всех его выпадов.

Народ вокруг оживился еще больше, представление им явно приходилось по душе. На некоторых лицах отразился свет экранов телефонов, записывающих происходящее на видео.

Черт, надеюсь, хоть этот эпизод не всплывет в новостях.

— Арслан, — я попытался достучаться до разума моего оппонента, — прекрати. Ты ведешь себя просто смешно.

В отличие от быстро покрывшегося испариной Сафарова, я совсем не запыхался и был полон сил. Парень слишком сильно вкладывался в каждый удар, отчего уже к началу второй минуты стал тяжело пыхтеть и заметно потерял в темпе.

Молодой азербайджанец не удостоил меня ответом, продолжая свои бесполезные атаки, которые упорно не достигали цели. Над ним уже начинала потешаться собравшаяся публика, отпуская едкие комментарии и шуточки. Самые популярные были связаны с тем, что у вампиров гораздо лучше получается сосать, чем драться.

— Слушай, парень, прекрати эту клоунаду. Ты же видишь, что я тебе не по зубам. Оглянись, тебя все снимают.

— Пле… вать! Я… (промах) смою… (промах) обиду… (промах-промах) смою только твоей… (промах) кровью!..

— Ты что, мультиков пересмотрел? Какая кровь, окстись, Дракулито, мы не в сказке, тут ведь можно и самому отхватить по первое число, не думал об этом?

— А-а-а-а!!! Уро-о-од! На! На!

Я поймал взглядом Вику и увидел, как она наблюдает за происходящим с непроницаемой маской, под которой скрывается одновременно и стыд, и легкое удовлетворение. Встретив мои глаза, она не смогла в них долго смотреть, слегка зафонив еще и виной. И я понял, что в этой потасовке она считала виноватой именно себя.

Увернувшись еще от полудесятка различных комбинаций, которые теперь парень и вовсе выдавал со скоростью беременной улитки, потому что техника техникой, а без дыхалочки ты все равно что инвалид, я отбросил попытки достучаться до него. Я просто ждал, когда он выдохнется.

Наконец, Арслан утомился окончательно. Когда-то прилизанные назад волосы теперь растрепались и лежали мокрыми прядями на лбу. Правильные и даже несколько аристократичные черты лица исказились в оскале, а щеки раскраснелись от прилившей крови.

Он тяжело склонился и уперся руками в колени, пытаясь отдышаться.

— Ну, вот и хорошо, что успокоился. — Я не делал попыток напасть на него, так как любому здесь было видно, что мальчишка мне не соперник, хоть он и упорно не желает этого признавать.

Из толпы послышались недовольные выкрики.

— Эй, это что, всё?!

— Давай уже вломи ему! Зубастик выдохся!

— Добива-а-а-ай!

— Во славу Ван Хельсинга, мочи кровососов!!!

Народ разом превратился в зверей, требуя расправы над беззащитным, по сути, мальчишкой, и я не смог противиться их эмоциям. Кровожадное настроение толпы захлестнуло и меня, отчего крылья моего носа стали хищно раздуваться, словно у почуявшего добычу зверя. На короткое мгновение я потерял контроль над Силой, и темный туман начал стелиться от моих ног, докатываясь медленными волнами до беснующейся молодежи.

Враз наступила тишина, словно кто-то отключил звук. Народ ошарашенно замолк, глядя на меня перепуганными кроликами. Они еще не осознали, что произошло, — Представление кончилось, расходитесь, пионеры! — Я снова в полной мере овладел своим даром, отсекая его от внешнего мира.

Но не успел пройти первый шок у людей, как на меня исподтишка бросился Арслан, прямо из своего такого заведомо проигрышного положения. Я не то чтобы не ожидал атаки, просто рефлексы сработали раньше мозга. Короткий отскок, еле заметное глазу движение руки сверху вниз, и парень летит на подстриженный газон, заливаясь кровью из разбитых губ. Ну натурально волчонок. Почувствовал испуг и тут же кинулся, кто ж так делает?

Зеваки разразились жиденькими аплодисментами и редкими дрожащими выкриками, но основное настроение в толпе неуловимо сменилось с воодушевленного на мрачное. Никто не мог понять, почему фигура простого вроде парня в окровавленном спортивном костюме внезапно сделалась такой жуткой и пугающей. Большинству захотелось оказаться как можно дальше отсюда, но стыдно было показать испуг перед другими.

Вдруг, расталкивая народ внушительной грудью, к нам сквозь ряды зевак прорвалась Света Кравец, которая находилась далеко в момент исхода моей Силы.

— Ай-яй-яй, Секирин, — она выскочила передо мной, будто караулила где-то поблизости, имея в запасе заготовленную реплику на любой исход этой потасовки, — до чего ты докатился? Уже детей на утренниках бьешь?

Люди вокруг зашептались: «Знакомая фамилия…», «Стой, это ж этот… экстрасенс!», «Секирин?! Точно, отец же его нанимал пару лет назад!», «А я не слышал о таком…»

— Я хотя бы с ними не сплю, Кравец.

Мой ответ пришелся многим по душе, оцепенение потихоньку начало спадать, и уже послышались первые невымученные смешки. Все-таки Светлана была достаточно известной личностью среди золотой молодежи, и далеко не все пылали к ней любовью.

Просто фыркнув, что с ее стороны было равносильно признанию поражения в пикировке, она подошла к лежащему на земле Арслану и склонилась над ним, закрывая тому грудью обзор на мир. Парень, скосив глаза на декольте, похоже даже позабыл, где находится.

— Бедненький… — она погладила Сафарова по волосам и убрала со лба налипшую челку, — больно? Пойдем, тебе нужно умыться, я тебя отведу.

Помогая загипнотизированному видом глубокого декольте парню встать, Света повела его за собой, как Гамельнский крысолов одурманенную мелодией дудочки крыску. Они медленно удалялись от нас, и люди, поняв, что самое интересное уже прошло, тоже начинали рассасываться в разные стороны.

— Если ты не поторопишься, твоего жениха сейчас изнасилуют.

Вика в ответ лишь грустно улыбнулась и покачала головой.

— Надеюсь, что так и будет. Я тогда хотя бы смогу затыкать его бесконечный словесный поток про «настоящую женщину», если он сам замарается в помаде известной московской шлюшки.

— Он что, настолько тебя бесит? — Я бы мог удивиться, если б самолично не увидел сегодняшнее поведение Викиного жениха, которое, судя по ее реакции, не было чем-то из ряда вон выходящим.

— Не то слово…

— Зачем же тогда выходишь за него?

— Тут все сложно, Серёж, — поникла девушка, грустно опуская глаза к земле, — в двух словах не объяснить.

— Послушай, Вик, если это все из-за меня…

— Нет, не продолжай. Ты здесь ни при чем. Нет, отчасти «при чем», но лишь как один из факторов. Ты пойми, Сергей, меня так воспитали. Меня с детства приучали к мысли о браке по расчету. То же самое было и у моих родителей… папа безумно любил маму, а она… а она его нет. Её родители точно так же выдали за успешного и перспективного парня, не спрашивая о чувствах. Вот только богатыми родители моей мамы не были, и никто ее к такому не готовил. И тем не менее я все-таки родилась. И мама меня искренне любила. Вот и я так же буду любить своего ребенка, несмотря ни на что…

В уголках ее глаз заблестела влага, но Вика была сильной девушкой, она так и не заплакала.

— Знаешь, Серёж, мне даже сказок про прекрасных принцев не читали, приучая к одной-единственной мысли: «Стерпится — слюбится». Так что уже поздно что-либо менять…

— И тем не менее, — я не собирался уступать, — ты стоишь тут одна, глаза на мокром месте, и все ради чего? Ради бизнеса отца? Он что, собрался все деньги в мире заработать? Уж на счастье единственной дочери, как я считаю, у него и так хватит капитала.

— Папа думает, что поступает наилучшим образом для меня. Богатый жених, молодой, красивый. О чем еще может мечтать девушка?

— Важно то, о чем мечтаешь именно ты, Вика.

Она стояла молча, невидящим взглядом провожая почти уже скрывшуюся в большом доме парочку, и на ее лицо красиво бросали отсветы разноцветные хэллоуинские фонарики.

— Я мечтаю повернуть время вспять, Сергей. Извини, я, пожалуй, поеду домой. Что-то настроения нет никакого. Глупая это была затея, ехать сюда… пока.

Скомканно попрощавшись, она быстро удалилась и исчезла из виду. На всякий случай мои дежурящие на территории зомби проследили за ней до самой машины. И только убедившись, что с ней все в порядке, я немного успокоился. После общения с Викой на душе всегда почему-то было особенно тяжко.

Вечер уже давно меня утомил, и я собирался уходить, посчитав, что больше ничего уже не произойдет, но в поле моего зрения вдруг попал один мужчина, чье присутствие на этом празднике молодости смотрелось так же чуждо, как и недавний визит Сухова. Неизвестный подошел ко мне не скрываясь, уверенной походкой, не замечая никого вокруг, кроме одного-единственного человека — меня.

— Здравствуйте, Сергей. Мне очень приятно видеть вас в добром здравии.

У меня прямо дежавю случилось… Сухов тоже меня поприветствовал почти аналогичной фразой.

— И с чего это вдруг мое здравие так начало всех волновать? — не сдержал я ироничного вопроса.

— Возможно, потому, — невозмутимо ответил мужчина, нисколько не обидевшись, что я не удостоил его приветствием, — что на него слишком много желающих покуситься в последнее время?

— Вы имеете в виду кого-то конкретного? — Настороженности в моем голосе не услышал бы только глухой, но нового визитера, казалось, это совсем не озаботило.

— О да. Конкретно полтора десятка человек, что поджидали вас, но бесследно исчезли за одну ночь.

Услышав такое заявление, я сразу вскочил на боевой взвод, только чудом удержавшись от того, чтобы не убить этого человека, без сомнения причастного к организации облавы на меня, либо знающего организатора, прямо на месте. Мой план был прост — остановить Силой сердце, воскресить и выпотрошить память, чтобы найти те ниточки, которые приведут меня к самым верхам преступных группировок Москвы. Но интуиция меня остановила, подсказывая, что все здесь не так просто, как кажется на первый взгляд.

— Расслабьтесь, Сергей, никто не в претензии. Вы были абсолютно в своем праве. — Посланник примирительно выставил ладони, демонстрируя безобидность своих намерений. Судя по подтексту, иные варианты, кроме того, что я их всех убил, не рассматривались. — Просто скажите как? Вы действовали в одиночку или у вас есть какой-то покровитель? Или, может быть, вы умудрились скрытно сколотить собственную группировку верных и преданных последователей?

— Давайте ближе к делу, уважаемый… — я сделал паузу, предлагая собеседнику назвать себя, а заодно и перевести тему с вопросов, на которые я не собирался отвечать.

— Просто Дима. Если желаете к сути, то так и быть. Скажите, вам известно такое имя, как Хан?

— Да.

Я ответил односложно, потому что это имя действительно было мне прекрасно известно от моих «преданных последователей», если выражаться языком Просто-Димы. И виделся им этот Хан не кем иным, а полноценным королем криминальной Москвы, основателем пресловутой «золотой десятки» (моими стараниями теперь уже «девятки») и просто невероятно богатым и влиятельным человеком.

— Прекрасно, это сэкономит нам кучу времени. Так вот, Сергей, Хан предлагает вам поработать на него.

— Что предлагает? — Мне показалось или я ослышался?

— Вы все верно поняли, Хан вам предлагает работу. И он дает слово, если вы согласитесь, то никакому посягательству на вашу жизнь более не позволит случиться.

— А если откажусь?

— Начнется охота. — Просто-Дима пожал плечами, будто речь шла о чем-то несущественном. — Охота за вашей головой, Сергей.

— Хм… спасибо за откровенность, конечно, но зачем я ему понадобился?

— О, Хан разглядел в вас огромный потенциал. А он, можете поверить моему опыту, кадрами разбрасываться не привык. То, как вы уверенно щелкнули по носу людям Штыря, а потом и самому ему в суде, как вы таинственно сбежали от него позже, бесследно исчезнув вместе с его подчиненным, то, как заставили безвестно исчезнуть пятнадцать ребят, отправленных по вашу душу, делает вас невероятно занятной личностью. И как бы вы это ни сделали, Хан умеет отдавать должное своим соперникам, но еще больше он умеет ценить профессионализм и верность. Так что в вас он увидел прекрасного кандидата на вступление в ряды его личной гвардии.

И я реально задумался. Личная гвардия? Это значит, где-то рядом, возле него. То есть фактически я могу одним точным импульсом Силы обезглавить «золотую десятку» или, что еще лучше, уничтожить изнутри, сделав их лидера своей марионеткой.

— А скажи мне, Дима, с чего вообще Хан на меня взъелся? Неужели Штырю была нанесена такая смертельная обида, тем более что его люди первые на меня напали, чтобы из-за этой мелочи начинать на меня охоту?

Мой собеседник слегка изогнул бровь, словно показывая, что не совсем понял шутку. А обнаружив, что я абсолютно серьезен, недоверчиво покачал головой.

— Вы знаете, Сергей, хоть я и весьма далек от криминала… да, не удивляйтесь, я просто посыльный, который отрабатывает перед Ханом старый долг, но и то в курсе, что эта «обида», как вы выразились, только лишь повод, простой стимул, который должен был позволить Штырю стараться лучше в деле вашего, простите, устранения.

В воспоминаниях пронеслись сцены в полутемном подвале, наручники на запястьях, битое стекло и плесневелые стены…

— А в чем тогда истинная причина?

В ответ собеседник лишь пожал плечами.

— Вам должно быть виднее, Сергей.

Мы немного помолчали, прежде чем я задал следующий вопрос:

— Хан мне предлагает что-то конкретное?

Внимательный взгляд Димы прошелся по моей фигуре, словно искал какие-то одному ему известные подсказки.

— Расскажите, Сергей, чем вы запугали Бориса Дерзюка?

— О чем вы? — Я действительно удивился, потому что не думал, что кто-то будет связывать его самоубийственный перформанс со мной.

— Вы прекрасно знаете, о чем. Боров был одним из самых преданных людей Штыря, он шел за ним почти с самого начала его криминальной карьеры. Иными словами, это был верный пёс, которому Штырёв доверял немногим меньше, чем себе. И тут, стоило только задеть вас, Сергей, происходит такое…

— Какое?

— Бросьте, Сергей! Вы совсем неубедительны. Если вы расскажете мне, как заставили Борова застрелить своего босса и покончить с собой, откроете, чем вы его шантажировали, то Хан примет это в качестве первого вашего вклада на пути к взаимовыгодному сотрудничеству. Разумеется, ему нужны будут все мельчайшие подробности.

Так вот какие выводы сделали в «золотой десятке»… все-таки убийство Штыря связали со мной, ошибившись лишь в мотивах Борова. Будет трудно объяснить, что никакого шантажа не было, но я и не собираюсь этого делать.

— Боюсь, что вы ошиблись в своих выводах, я ничего об этом не знаю.

Я старался выглядеть максимально невозмутимым. Посланец Хана опять смерил меня внимательным взглядом, выискивая даже мельчайшие намеки на ложь, однако не стал ни на чем настаивать и требовать.

— Что ж, Хан ожидал, что вы не захотите раскрывать своих секретов, и уважает это желание. Он предлагает еще один путь, но более долгий.

— Не томите, Дима, что еще за путь? Кого-то нужно ограбить? Или, может, убить?

— Что вы, Сергей! — Посланец откровенно возмутился, будто не распознал сарказма. — Для таких мелких поручений у Хана есть рядовые бойцы, как их еще называют, торпеды. Нет, вам предлагают задачу на порядок интересней, аккурат под ваши выдающиеся спортивные навыки.

— Вы хотите отправить меня на олимпиаду?

— Очень остроумно и весьма близко к истине. Понимаете, каждые полгода в Москве проходят закрытые бойцовские соревнования, не шибко обремененные правилами и спортивной этикой…

— Подпольные бои без правил, вы хотите сказать?

— Ну, вы выразились несколько грубо, Сергей, но в целом недалеки от истины. И понимаете, какая незадача, когда было нужно, на это мероприятие от «золотой десятки» отправлялся Борис Дерзюк. Но именно сейчас, когда интерес Хана наиболее ярок, Боров нас трагически покинул, поэтому очень остро встала потребность в первоклассном бойце, который сумеет оправдать возложенные на него ожидания. А вы, Сергей, сумели даже одолеть Бориса на ринге, что, несомненно, внушает уважение к вашим навыкам. Особенно если принять во внимание тот факт, что Дерзюк часто был в этих боях несомненным фаворитом, проводя по две, а то и три схватки. Однажды он даже замахнулся на четвертую, но с треском тогда продул и очень долго лечился.

Хм… какая интересная вырисовывается картина. Получается, что Боров начал ходить в «Воин», чтобы подготовиться к этим подпольным соревнованиям? А уж не была ли связана его необоснованная агрессия с приемом анаболиков, которыми он вполне мог злоупотреблять на этапе подготовки? А теперь же, когда я грохнул Борю практически собственными руками, представлять интересы преступной верхушки на этих боях предлагают мне. Черт, как же иронично!

— А что, Дима, во всей Москве у Хана нет больше подходящих бойцов для этой затеи?

— Почему вы так решили, Сергей? Конечно же есть. Просто вероятность успешного исхода с ними куда ниже, чем была бы с Боровом, или с вашим участием.

— То есть вы хотите, чтобы я пошел на эти бои без правил и победил там всех во славу Хана?

— Нет, Сергей, вы неверно представляете себе структуру боев. Это не первенство, где определяется один победитель, это несколько обособленных схваток, в которых на бойцов делают очень… Сергей, я подчеркиваю, очень высокие ставки. Ваша задача победить хотя бы в двух, которые очень важны для Хана.

— Звучит достаточно просто. А что стоит на кону?

— О, поверьте, ставки просто невероятные. Высокодоходные производства в России и странах ближнего зарубежья, что с той, что с другой стороны. Проще говоря, это неприлично огромные деньги, которые Хан очень желает присовокупить к своему капиталу. И, Сергей, уж поверьте, даже один бой — это очень непросто. Понимаете ли, в этих, с позволения сказать, соревнованиях полностью отсутствует какой бы то ни было допинг-контроль. Нужно ли мне продолжать?

— Вы хотите сказать, что все участники — это стероидные машины убийств, неутомимые и резкие, как удар по яйцам?

— Абсолютно верно, Сергей, вы очень хорошо владеете вопросом. Точнее сформулировать я бы даже и не пытался, все обстоит именно так.

Значит, Боров точно сидел на стероидах… эх, надо было получше в его памяти покопаться, поторопился я его слить…

— Ну, хорошо, положим, я соглашусь, могу я обсудить это с Ханом лично?

— Если согласитесь, то обязательно встретитесь с ним во время боев, в противном случае едва ли он захочет вас подпускать к себе достаточно близко. Очень уж вы опасный человек.

— Что ж, мне все понятно. Сколько у меня есть времени подумать?

— Бои начнутся через две недели и продлятся три ночи. Но определиться вам нужно прямо сейчас.

— Что? Я не могу вот так с ходу принять решение, мне нужно все тщательно взвесить.

— К сожалению, Хан и это предусмотрел, и мне было велено показать вам вот эту запись. — Дима извлек из кармана телефон и передал мне экраном вперед. — Нажмите на воспроизведение.

Я послушно тапнул на белый треугольник и с первых же секунд оцепенел. На видео отчетливо узнал салон своей «Ауди», а потом уже увидел и самого себя, стоящего в сумеречной подворотне в одиночку против толпы озлобленных ваххабитов…

— Откуда у вас эта запись, Дима? — В моем голосе зазвучала сталь, но на визитера это не произвело особого впечатления.

— Мне ее прислали для переговоров с вами, а откуда она у людей Хана, я, к сожалению, не знаю. Как не знаю и того, как она должна помочь вам в принятии решения.

А вот это уже подло. И если раньше я где-то в глубине души колебался, то теперь уверен на все сто процентов — этот ублюдок Хан должен умереть. И обязательно умрет.

— Вы не возражаете, Дима, если я сделаю звонок?

— Нет, вовсе нет, пожалуйста.

Отойдя на пару шагов, я вытащил телефон и набрал номер Алины. После тревожной долгой тишины послышалось сообщение оператора: «Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позднее…» Что ж, ожидаемо. Показывая мне это видео, Хан прямым текстом сообщил, что девушка у него, и он теперь намерен меня этим просто шантажировать. Беспринципная мразь… хотя чего я ожидал от московской мафии? Они хотели открыть на меня охоту? Посмотрим, что они будут делать, когда вместо охоты попадут в зону боевых действий…

— Дима, передайте Хану, что я согласен на его предложение.