В 2020 году человечество накрыл новый смертоносный вирус. Он повлиял на жизнь едва ли не всех стран на планете, решительно и нагло вторгся в судьбы миллиардов людей, нарушив их привычное существование, а некоторых заставил пережить самый настоящий страх смерти. Многим в этой ситуации пришлось задуматься над фундаментальными принципами, по которым они жили до сих пор. Не все из них прошли проверку этим испытанием, кого-то из людей обстоятельства заставили переосмыслить все то, что еще недавно казалось для них абсолютно незыблемым. И далеко не все выдерживали и соглашались принять эту новую реальность.

В романе рассказывается о небольшом кружке людей, которые оказались во время пандемии запертыми на тесном жизненном пространстве. И поневоле вынуждены вступать друг с другом в самые близкие контакты. И это не могло не повлиять на каждого из членов этого внезапно возникшего сообщества.

Само собой разумеется, что любые совпадения с реальными лицами — вашими знакомыми, родственниками или публичными персонами чисто случайные. Нисколько не сомневаюсь, что это вам понятно без моего предупреждения. Но все же напомнить лишний раз никогда не помешает. А вдруг…

«Эпидемия все сильней захватывает Россию. За последние сутки только в Москве заболели еще 1583 человека, а по всей стране — 3345. Таким образом, на сегодняшнее утро всего заболевших кингвирусов составляет более 25 тысяч россиян. Эксперты предсказываю, что пик эпидемии далеко не пройден, более того, она в самом начале. И количество инфицированных будет стремительно возрастать. И через неделю их число может увеличиться в три, а то и в четыре раза. Уже сейчас наблюдается нехватка больничных коек, а так же необходимого оборудования и медикаментов. В связи с прогнозируемым ростом больных этот дефицит может принять обвальный характер. Многие высказывают опасение, что…»

Михаил Ратманов раздраженно выключил телевизор. Слушать дальше подобные новости не было ни малейшего желания. И без того каждый день все это говорится на бесконечных совещаниях. С начала эпидемии их число возросло многократно. А вот эффекта от них, если честно говорить, почти никакого. Но, как известно, нет худа без добра, теперь какое-то время он не будет участвовать во всей этой административной суматохе. В аппарате президента сразу несколько сотрудников заболели этим проклятым кингвирусом. И всех, кто с ними контактировали, отправляют на карантин. Включая его.

Правда, тест показал, что его, слова богу, миновала эта зараза. Но решение отменять не стали. К тому же понятно, если не заразился сейчас, можно заразиться в любой момент; вирус, как враг в засаде, поджидает новых своих жертв. И никакая дезинфекция не дает стопроцентной гарантии. Вот и решили отправить часть сотрудников от греха подальше на каникулы. Разумеется, все будут трудиться удаленно, но вот польза от такого формата не столь уж и большая. Их работа требует постоянного присутствия в офисе, по сути дела, она более чем наполовину состоит из контактов с людьми. Без них теряется ее эффект. А сейчас как раз такое время, когда требуется максимальная мобилизация усилий. К тому же есть ряд проектов…

Но об этом Ратманов пока по возможности решил не думать, сейчас у него другие заботы. Вот кончится весь этот ужас, тогда он займется и теми делами. Очень хочется надеяться, что это случится совсем скоро.

Михаил Ратманов выключил компьютер. Пора отправляться домой. Он с грустью оглядел свой кабинет — когда он теперь в него вернется? Чего скрывать, он очень его любит. И много сил потратил на то, чтобы сделать свою рабочую резиденцию красивой и уютной. Но сейчас придется со всей этой красотой временно расстаться.

Он встал и направился к выходу. Нужно было зайти к своему начальнику, получить руководящие указания и проститься. И затем уже ехать домой.

Внезапно к Ратманову пришла одна мысль. Она была весьма неожиданная и потому в первое мгновение появления, он даже ее отбросил. Но она тут же вернулась снова.

Мысль же была такая: а не пригласить ли на эти дни в его загородный дом отца? В последнее время они видятся не часто. Да и отношения между ними, чего греха таить, как-то остыли. После смерти матери минуло уже немало лет. Когда это произошло это несчастье, они почти перестали общаться. Даже не совсем ясно, по какой причине. По крайней мере, он, Михаил Ратманов, это не знает. Пора бы возобновить прежние контакты. Да и папе будет безопасней находиться у него в красивом, уединенном дачном поселке, чем в квартире в центре города. Именно там чаще всего этот кингвирус находит своих жертв. Кто бы мог подумать еще совсем недавно, что из-за этих микроскопических тварей в мире так много всего изменится.

Ратманов вернулся за стол, удобно расположился в кресле и стал звонить отцу.

— Папа, это я, как ты поживаешь?

— Михаил? — даже слегка удивился Герман Владимирович. — Давно не звонил.

— Ты прав, все время очень много дел.

— Как ты помнишь, в свое время дел у меня было не меньше. Но время на звонки родителям я находил. — В голосе Германа Владимировича зазвучали знакомые с детства иронические интонации.

— Папа, сейчас не время это не выяснять. Видишь, что творится.

— Тут ты прав, ситуация ужасная.

— Я вот по какому поводу звоню, меня отправляют на карантин.

— Ты болен? — забеспокоился отец.

— К счастью нет, тест отрицательный. Но есть опасность заразиться, несколько наших сотрудников подхватили заразу. Поэтому и отправляют всех на каникулы. Вот я и подумал: почему бы и тебе не провести в моем доме некоторое время. В нем гораздо безопасней, чем в твоей квартире.

На некоторое время в трубке воцарилась тишина, Герман Владимирович обдумывал предложение сына.

— Я согласен, Миша, — решил он.

— В таком случае приезжай сегодня. Послать за тобой машину?

— Доберусь на такси.

— Тогда мы с Софьей будем тебя ждать.

Они разъединились. Ратманов почувствовал что-то вроде облечения, он опасался, что отец откажется. С его характером этому не стоило бы удивляться. Скорей следует удивляться тому, что он согласился, даже еще так легко и быстро. Значит, и он расценивает положение, как крайне тревожное. А он всегда умел трезво это делать. Все же большой опыт работы на высоких должностях. Ладно, теперь пора заглянуть к руководству и мчаться на всех парах домой.

Ответный звонок отца застал Михаила Ратманова в машине. Он покосился на шофера, так как не любил разговаривать на личные темы при посторонних, особенно в присутствии обслуживающего персонала. Но выбора не было, не сбрасывать же вызов, это будет выглядеть не слишком вежливо.

— Да, папа, слушаю тебя.

— Я тут подумал на досуге, и ко мне пришла гениальная идея. Слышишь меня?

— Да, слышу. Что за гениальная идея?

— А почему бы раз такая чрезвычайная ситуация не собраться нам всей семьей. Тем более, мы лет двадцать уж точно не собирались вместе.

Ратманов невольно подумал, что скорей не двадцать, а даже больше. Но он вовсе не намерен превращать свой дом в приют для людей, которые ему не симпатичны. Даже, если они его близкие родственники. Вечно у отца возникают не гениальные, а дурацкие идеи. За последние годы он как-то позабыл об этом.

— Как ты себе это представляешь? — без всякого энтузиазма поинтересовался он.

— Элементарно, соберемся все вместе: ты со своей семьей, Алексей — со своей, плюс Святослав.

У Ратманова даже екнуло что-то внутри. Когда он предложил отцу укрыться от эпидемии в своем доме, то у него и мысли не было приглашать братьев да еще со своими домочадцами.

— А разве Святослав в Москве? — спросил он.

— Представляешь, да. Приехал несколько дней назад. А тут такое. Он мне вчера звонил. Он просто в панике.

— Ясно, — пробормотал Ратманов. — Странно, что он вернулся именно сейчас.

— Во Франции такой же ужас, как и нас, — пояснил Герман Владимирович. — И в Штатах ничуть не лучше. Он думал, тут как-то спокойней. А здесь еще хуже. Вот он и не знает, как поступить. Сидит в гостиничном номере и даже боится спуститься в ресторан.

— Надеюсь, он не голодает?

— Говорит, еду доставляют в номер.

— Хорошо, Святослава можно пригласить. Но ты же понимаешь, Алексей ни за что ко мне не приедет.

Несколько секунд в телефоне стояла тишина.

— Предоставь это мне. Если он согласится, ты примешь его?

«Очень надеюсь, что не согласится» — мысленно произнес Ратманов.

— Я жду ответа, — напомнил отец.

— Нет, — произнес Ратманов.

— Тогда я тоже не приеду, — твердо проговорил Герман Владимирович. — Либо мы соберемся все вместе, либо прячься в своем доме один.

«Мерзкий старикашка», — мысленно обозвал Ратманов отца. — Всегда хочет, чтобы все происходило только бы по его желанию».

— Ладно, если Алексей согласится, пусть приезжает, — крайне неохотно сказал Михаил Ратманов.

Он уже окончательно пожалел, что затеял этот семейный сбор. Хотел немного наладить отношения с отцом, а теперь придется терпеть еще и братьев со своими семьями. Это даже в чем-то хуже эпидемии. Еще Святослав, куда ни шло, но Алексей… Ну и семейка все же у них, даже не понятно, как такая могла возникнуть. С другой стороны, если вспомнить жизнь отца, то вряд ли стоит сильно удивляться.

Михаил Ратманов тяжело вздохнул. Кажется, ненароком он сам придумал себе нелегкое испытание. Правильно говорит его начальник, правда, только когда сильно выпьет: не хочешь больших неприятностей, не делай людям добра. Вот он неожиданно для себя захотел помочь отцу пережить трудные времена в безопасности — и получил то, что получил. И ведь теперь не отвертеться, иначе испортишь с ним отношения раз и навсегда. А он все же не последний человек в этой стране, хотя давно на пенсии. Но связи, в том числе в прессе остались большие. А в этом случае всегда следует быть осторожным.

Ратманов так глубоко погрузился в свои мысли, что перестал замечать, где они едут.

— Михаил Германович, приехали, — услышал он голос своего водителя.

Ратманов посмотрел в окно, машина стояла возле его подъезда.

— Спасибо, Гена, подожди некоторое время здесь. Поедем в загородный дом.

Еще вчера он предупредил своих домочадцев, что на следующий день они все вместе отправляются в загородный дом. А потому был уверен, что все уже готовы к переезду. Но едва Ратманов перешагнул через порог своей квартире, то понял, что никто и не думал готовиться. Ни одного чемодана не стояло в прихожей.

Он тут же зашел к жене. Софья Георгиевна сидела на диване и задумчиво смотрела перед собой. Перед ней стоял чемодан, но он был только заполнен наполовину.

— Софушка, что такое? Почему не готова? — спросил он, садясь рядом с ней и обнимая за плечи.

— Миша, я хотела об этом с тобой поговорить. Мне очень неудобно. Вся наша больница переходит на чрезвычайный режим, а я ухожу в отпуск.

— Я прекрасно понимаю твои чувства. Но ты же видишь, какая ситуация вокруг. И я договорился с твоим главным врачом, он тебя отпускает.

— Еще бы, кто тебе может отказать.

Ратманов вздохнул.

— Ты не менее, больше чем в больнице, ты будешь нужна в нашем доме. Я тебе еще не говорил, собирается вся наша семья.

Софья вопросительно взглянула на мужа.

— Не понимаю.

— Я пригласил к нам отца. А он неожиданно потребовал, чтобы я приютил и своих братьев. Святослав буквально на днях прилетел из Франции, ну а Алексей, понятно, тут. Разумеется, с их семьями или с кем-то там еще, кто у них есть.

— Святослав — это хорошо, но как ты будешь уживаться с Алексеем? — задумчиво произнесла София.

— Думаешь, я знаю, — раздраженно буркнул Ратманов. — Но это категорическое требование отца. Иначе он не соглашается приехать ко мне. Как видишь, народа собирается немало, так что твои услуги, как медика, будут востребованы.

— Не дай бог. И все же не могу избавиться от чувства неловкости, как будто я совершаю некрасивый поступок, что-то вроде бегства от врага на поле боя.

— Глупости! Мы спасаем свою жизнь в этих ужасных условиях. Дети собрались?

— Боюсь, что нет.

— Черт! Надо ехать, нас ждет шофер. Пойду разбираться.

Он постучался и вошел в комнату Ренаты. Она лежала на кровати в наушниках. Ратманов подошел к ней и невольно залюбовался дочерью. Довольно высокая с красивой фигурой и почти с идеально правильными чертами лица — она была, если не красавицей, то очень миловидной. Он давно тайно подыскивал кандидатов в возможные ее мужья. Такой дорогой товар и продать надо с максимальной выгодой. И, кажется, он нашел нужного молодого человека. Даже разговаривал с его родителями. Ему непременно надо как можно скорей поговорить с Ренатой на эту тему. Но, разумеется, не сейчас, а когда кончится весь этот ужас.

Он присел на диван рядом с дочерью и вынул наушники из ее ушей.

— Рената, почему ты не собралась? — мягко поинтересовался Ратманов. — Нам пора ехать.

— Я не поеду, папа, у меня тусовка.

— Какая тусовка, ты с ума сошла! — воскликнул он. — Каждый день заражаются сотни, нет уже тысячи людей, умирают десятки, а ты тусовка. Я тебя все равно никуда не пущу. Давай собирайся, даю тебе ровно час.

— Я же сказала: не могу, меня будут сегодня вечером ждать.

— Тебе жить надоело? Умоляю, будь благоразумной. Я понимаю, ты всего несколько дней, как вернулась из Англии. И еще плохо понимаешь наши нынешние реалии. Поверь, сейчас важно только одно — спастись. Все остальное оставь на потом.

Рената резко сменила позу, сев на диван.

— И что я там стану, по-твоему, делать?

— Я уже сказал — спасаться. К тому же будешь там не одна, туда приедут дедушка и оба моих братьев со своими близкими.

Рената вдруг резко повернула голову к отцу.

— И что, там будет Ростик?

— Точно не знаю, но раз будет его отец, то скорей всего будет и сын.

Такой поворот разговора не понравился Ратманову. К своему двоюрному брату — Ростиславу Рената с детства питала непонятное пристрастие. Это было тем более непостижимо, что за всю жизнь они встречались совсем не часто. И если память его не подводит, то последняя встреча была больше года назад, когда их семья отмечала двадцатилетие Ренаты. Он, Ратманов, не собирался приглашать ни брата, ни его чадо. Но дочь в ультимативной форме потребовала это сделать. Алексей благоразумно не пришел, а вот его сынок явился. И они с Ренатой много времени провели вместе, о чем-то все время шептались, танцевали. Что их связывает, Ратманов понять не мог, а спрашивать ее хотел.

— Уговорил, папочка, я еду, — чмокнула Рената отца.

— Тогда собирайся в темпе, — поднялся Ратманов. Он был доволен, что быстро сумел уговорить дочь, хотя причина ее согласия его совсем не радовала.

Следующим пунктом его маршрута стала комната Виталия. В квартире родителей он доживал последний месяц, вот-вот должны были сдать дом, в котором купил себе пристанище в виде огромных двухкомнатных хором. Точнее, большую часть денег на это дал ему он, Михаил Ратманов. Сын, несмотря на свою огромную зарплату, так ее успешно транжирил, что ему не хватило бы средств даже на покупку комнаты в коммуналке.

Виталий стоял у окна и смотрел на улицу. Когда отец вошел, он повернулся к нему.

— Ты по поводу отъезда? Я готов.

Ратманов даже слегка опешил, он готовился к тому, что в некотором роде повторится сцена в комнате дочери.

— Готов? Молодец. А где твой чемодан?

— Вон там стоит, — показал Виталий на угол комнаты.

Там действительно стоял огромный чемодан. Это Ратманова не удивило, в своем кругу сын имел славу едва ли не первого модника. Если бы он столько же времени и внимания уделял работе, а не одежде, цены бы ему не было, невольно подумал Михаил Ратманов. Впрочем, в данный момент это не имеет никакого значения.

— Вот и прекрасно. Примерно через час выезжаем. Кстати, с нами будет жить твой дед, а так же Святослав и Алексей. Наверное, с женами и детьми. Так что не удивляйся.

Но Ратманов видел, что это сообщение пролетело мимо сознания сына.

— Как ты думаешь, это все надолго? Что там у вас говорят? — В вопросе сына слышалась не свойственная ему интонация тревоги.

— Никто точно не знает, прогнозы самые разные, но преимущественно плохие.

— Это ужасно, папа! — воскликнул Виталий.

Ратманов с удивлением взглянул на него и понял, что сын охвачен сильным почти паническим страхом.

— Ты боишься?

— Да, — кивнул Виталий головой. — Каждый день умирает столько людей. Я тоже не переживу эту эпидемию! — В голосе сына уже зазвучала истерика.

— Ерунда, мы все переживем. Для того и едим в наш загородный дом. Закроемся — и никого не будем пускать.

— Думаешь, это поможет? — Теперь в голосе сына прозвучала слабая надежда.

— Конечно, изоляция всех спасает. А там, глядишь, и вакцину изобретут. Скажу тебе по секрету, одна из наших лабораторий близка к ее изготовлению. Но об этом никому.

Это было не совсем так, им действительно вчера сообщили, что одна лаборатория серьезно продвинулась в этом направлении. Но до создания вакцины должно пройти еще как минимум, несколько месяцев. А то и больше.

— И вакцина у нас появится?

— Разумеется, ее тут же направят в больницы.

— Я не об этом, к нам в дом ее привезут?

— Попрошу и привезут, — заверил Ратманов. — Я специально распоряжусь, чтобы, как только ее испытают, вакцину сразу бы доставили нам. И мы все вакционируемся.

— Очень тебя прошу, проследи за этим. Я хочу быть первым.

— Не беспокойся, мы будем вакцинированы одни из первых в стране. А пока через час выезжаем.

Ратманов с некоторым облегчением покинул комнату сына. Никогда еще он не видел его таким. Виталий был типичным представителем золотой молодежи, смысл жизни которого заключался только в одном — в получение бесконечных удовольствий и развлечений. Никогда таким перепуганным сына он не видел. Он-то, Михаил Ратманов, почему-то думал, что Виталий со свойственной ему иронией воспримет и этот вынужденный переезд, и всю ситуацию в целом. Хотя с другой стороны, возможно, он прав, они все недостаточно серьезно относятся к тому, что творится вокруг.

Они еще спали, когда раздался телефонный звонок. Святослав голым соскочил с кровати и бросился к лежащему на журнальном столике телефону. Соланж же в ответ на раздавшуюся трель что-то раздраженно пробормотала с полусонья.

Звонил отец. Его предложение было неожиданным и поначалу вызвало у Станислава несогласие — запираться в доме брата вместе с его домочадцами желания не было. Но он всегда быстро умел принимать решения и когда обстоятельства требовали — их кардинально менять. Поэтому через минуту уже согласился. В самом деле, при нынешних ужасных обстоятельствах это можно считать едва ли не оптимальным вариантом, едва ли не единственной гарантией спасения.

Святослав бросил телефон на стол и снова лег в кровать. Поцеловал Соланж. Так как она не отреагировала на его нежность, стал щекотать, зная, как сильно она боится щекотки.

Молодая женщина открыла глаза и резко оттолкнула Святослава.

— Что ты делаешь? — возмущенно закричала она на своем родном французском языке, хотя чаще всего они говорили с ней по-английски. Святослав знал его лучше.

— Надо вставать, важные новости.

— Что за новости? — удивилась Соланж уже по-английски.

— Только что звонил мой отец. Он предлагает нам сегодня отправиться пожить у моего старшего брата.

— Тот, который большой чиновник, — скривила губы Соланж — Терпеть не могу чиновников. Во Франции их мало кто любит.

— Я тоже не люблю. Но ситуация ухудшается с каждым днем. Оставаться в отеле небезопасно. А там мы будем в изоляции.

— То есть, на карантине, — уточнила Соланж. — Мы сбежали из Лос-Анжелеса, чтобы не оказаться в таком положении, а ты предлагаешь запереться здесь.

— Ты права, но другого выхода нет. Мы прилетели сюда, потому что еще недавно тут почти не было зараженных вирусом. А теперь их число каждый день резко увеличивается. Мой отец прав, медлить нельзя.

— И что мы там будем делать?

Святослав пожал плечами.

— Понятие не имею. Общаться с моими родственниками. Увидишь русских людей в разрезе.

— Это как? — не поняла Соланж.

— Не только какие они внешне, но и какие изнутри. Ты же этого хотела, сама говорила, что тебя очень интересует русский народ.

— А тебя мне недостаточно для изучения?

— Я нетипичный в этом плане человек.

— А твой брат и его близкие типичные?

Святослав задумался. Он поймал себя на том, что у него нет точного ответа на этот вроде бы не сложный вопрос.

— А знаешь, Соланж, мне самому любопытно это узнать. Я давно постоянно не живу в России и отчасти потерял с ней связь. Мне полезно хотя бы частично ее восстановить. И раз уж мы попали тут в ловушку, почему бы не воспользоваться ситуацией. Все равно мы не сможем гулять по городу, посещать театры и рестораны. Если, конечно, не хотим подхватить эту заразу.

— Значит, придется ехать, — упавшим голосом проговорила Соланж. — А как же переговоры по поводу твоего нового проекта?

— Сейчас не до переговоров, сейчас главное уцелеть. Переживем эту напасть, тогда и посмотрим, что к чему.

Соланж несколько секунд сидела молча.

— Ладно, иду укладывать чемодан. Через сколько выезжаем?

— Сначала позавтракаем в отеле, закажем такси и поедем. Не забудь одеть маску.

— Тогда таксист не увидит моей красоты, — улыбнулась молодая женщина. — Иду приводить себя в порядок.

Звонок отца застал Азарова на работе. Он взял трубку и удивился — тот давненько ему не звонил. В последнее время они вообще общались очень редко.

— Как ты поживаешь? — спросил Герман Владимирович.

— Спасибо, папа, очень не просто. Наверное, ты слышал, как нас прессуют, называют предателями.

— А что ты хотел, сам выбрал свой путь. Я внимательно слежу за всем, что ты делаешь, я считаю, что это полезная работа.

— В этом вопросе наши мнения сходятся, — насмешливо произнес Азаров.

— Понимаю, твою насмешку. Но я звоню по другому поводу. У тебя все здоровы?

— Слава богу, все.

— Это очень хорошо. Хочу предложить тебе возможность обезопасить свою семью.

— Улететь на Марс?

Герман Владимирович рассмеялся.

— Почти. Пережить эпидемию в доме Михаила.

От изумления Азаров на несколько мгновений даже потерял дар речи.

— Это такой способ поиздеваться надо мной? — спросил он.

— Леша, послушай, все крайне серьезно. Так серьезно при нашей жизни еще никогда не было. В его доме соберется вся наша семья, даже Святослав.

— Он приехал?

— Да. Думал, что здесь безопасней, чем в своей Америке. Но теперь здесь почти так же. Он тоже не любит Михаила, но согласился.

— У меня к Михаилу совсем другое отношение, чем у Святослава.

— Прекрасно понимаю. Но сейчас тот момент, когда главное — это уцелеть. Все остальное второстепенно, все это можно оставить на потом. Подумай о жене и детях.

— Юлия с дочерью застряла в Италии, не может оттуда улететь, — пояснил Азаров.

— Какой ужас! Там же самый большой очаг. Они здоровы?

— Говорят, да. Я каждый день разговариваю с ней на скайпу.

— Тем более, тебе надо находиться в безопасности. Так ей будет спокойней.

— Папа, спасибо за заботу, но я найду способ как себя обезопасить. К братцу я не поеду.

— Как хочешь. Между прочим, я очень хотел тебя видеть, провести вместе некоторое время. Кто знает, как все дальше сложится…

— Как только все это кончится, обещаю, что приеду к тебе.

Закончив разговор, Азаров посмотрел на своего заместителя Александра Ломако.

— Представляешь, отец предлагает мне укрыться от эпидемии в доме моего брата Михаила. Представляю, в этом случае, что начнется в сервильной прессе, когда об этом станет известно.

— В том самом доме? — спросил Ломако. У него вдруг загорелись глаза.

Азаров это заметил.

— Саша, говори, какая светлая мысль тебя посетила?

— Мы давно хотели подобраться к имуществу твоего братца. Но никак не получалось. Он хорошо замаскировался, переписал его на близких родственников. А тут тебе предлагают поехать прямо в логово врага. Таким шансом нельзя пренебрегать.

Азаров задумался. В словах Ломако был свой резон, это, в самом деле, уникальная возможность, которая вряд ли когда-либо еще представится. Михаила давно пора вывести на чистую воду, на нем печати негде ставить — таких коррупционеров еще поискать надо. Конечно, по отношению к брату это не совсем красиво, но он сам виноват — уж слишком много ворует.

— А знаешь, Саша, возможно, ты прав. Пожалуй, стоит его навестить. Ты сумеешь направить к дому дроны?

— Всегда получалось, а почему сейчас не получится, можешь сказать?

— Прости, ляпнул, не подумав. Решено, еду.

Азаров набрал отца.

— Папа, я передумал, ты абсолютно прав, это решение самое оптимальное.

— Молодец, иногда нужно забывать прошлое ради будущего. К сожалению, мало, кто на это способен.

В том числе и ты, мысленно произнес Азаров.

— Ты прав, — вслух же согласился он. — Надо сделать попытку.

— Когда тебя ждать?

— Закончу дела, соберусь и вместе с Ростиком поедим. Его тоже надо еще уговорить. А это, скажу я тебе, не просто.

— Представляю. Знаю своего внука.

Они снова разъединились.

— Ты слышал разговор, еду, — сказал Азаров Ломако. — Начинаем операцию: «троянский конь», — улыбнулся он. — Будем на связи.

— Впервые ты отправляешься прямо в логово врага, — заметил Ломако.

— Да. А теперь пойду, попрощаюсь с сотрудниками. Распускаем всех на карантин. И пока лучше никому не говорить о нашем проекте.

— Согласен, — кивнул головой Ломако. — До встречи. Вот только когда она будет?

— Этого никто сейчас не знает. — Азаров задумался. — Знаешь, мой отец все же прав, главное сейчас для нас всех — это уцелеть. Представляешь, мы умрем, а все эти подонки выживут. Как будет нам обидно.

Выезд из Москвы был плотно забит машинами. Судя по всему, не только Ратмановы, но и многие другие жители столицы решили покинуть ставшим опасным город и переместиться в более безопасные дачные и коттеджные поселки. Виталий нервно ерзал за заднем сиденье, то и дело, задевая сидящих рядом мать и сестру.

— Можешь сидеть спокойно, — раздраженно попросила Рената, когда брат в очередной раз задел ее.

— В самом деле, Виталий, что ты так волнуешься, — вступила в разговор Софья Георгиевна. — Нам сейчас ничего не угрожает, машина продезинфицирована. Геннадий тебе это подтвердит.

— Перед выездом мы обработали машину специальным раствором, — подтвердил шофер. — У нас в гараже это обязательная процедура. Без нее автомобиль не выпускают.

— Но могут остаться необработанные участки, — возразил Виталий.

— Ты чересчур впечатлителен, — положила София Георгиевна ладонь на руку сына. — Все будет хорошо, я об этом позабочусь.

Виталий признательно посмотрел на мать.

— Эдика вчера положили в больницу с тем самым диагнозом, — сообщил он.

— Ты не говорил об этом, — встревожилась Софья. — У вас были контакты?

— Как началась эпидемия — нет. Только по телефону и Интернету.

— Ну, пока по телефону и Интернету зараза к счастью не передается, — с переднего сиденья подал голос Михаил Ратманов. — Но все равно, чем раньше мы приедем к себе, тем будем спокойней. Говорят, этот вирус может долго жить на разных поверхностях. Это правда, Софья?

— Правда, — подтвердила она.

— Знаешь, что меня беспокоит, — повернулся к жене Ратманов, — к нам же приедут и отец и братья. А вдруг кто-то уже инфицирован. И тогда мы все заразимся. Когда я давал согласие на их появление, я даже не подумал об этом.

— Давайте позвоним им и отменим приглашение, — встревоженно проговорил Виталий.

— Это неудобно, — возразила Софья Георгиевна. — Что они о нас подумают.

— Какая разница, мама! — воскликнул Виталий. — Пусть думают, что хотят.

— В самом деле, мы слишком рискуем, — присоединился к сыну отец.

— Не беспокойтесь, мы их проверим на наличие кингвируса, — сказала София Георгиевна.

— Каким же образом? — поинтересовался Ратманов.

— Перед тем, как уйти в отпуск, в больницу завезли партию самых современных израильских тестов. Они определяют наличие вирусов буквально за несколько минут. Главврач позволил мне взять небольшое их число. Мы проверим наших гостей.

— А тесты надежные? — снова подал голос Виталий.

— Считается, что надежней этих тестов пока в мире не придуманы.

— И все же, сколько мы будем стоять в этих проклятых пробках! — в очередной раз нетерпеливо воскликнул Виталий.

Словно в ответ на его восклицание, машина, наконец, сползла с главного шоссе и покатила по боковой дороге. Трафик на ней был намного менее плотным, и автомобиль стал быстро набирать ход.

Ехать было совсем недалеко, не более десяти километров. И вскоре машина вкатилась в небольшой поселок, примыкающий к дачному кооперативу. Народу на улице почти не было, хотя еще совсем недавно тут было достаточно оживленно. По пустынной дороге автомобиль помчался с максимально разрешенной скоростью.

— Геннадий, прошу вас, остановитесь! — внезапно воскликнула Софья Георгиевна.

— Что такое? — недовольно произнес ее муж.

— Мы проехали церковь, хочу буквально на несколько минут заглянуть в нее.

Просьба жены Ратманову не понравилась, но и возражать он не стал. Когда они поженились, то ни о каком Боге не думали, а если встречалась по дороге церковь, то просто обходили ее стороной. Но буквально год назад с женой случился странный и непонятный перелом, в ней вдруг пробудилась религиозность. Чем была она вызвана, Ратманов не понимал, а расспросы результата не дали; она не желала ничего объяснять, отделывалась малозначительными фразами. И он отстал от нее; хочет посещать храмы, пусть посещает, ему до этого по большому счету дела нет. И одна из таких церквей, в которой жена стала частенько бывать, как раз располагалась в этом поселке. Машина остановилась, Софья Георгиевна вышла и быстро направилась к храму.

Пробыла она в ней не несколько минут, а не меньше получаса. Ратманов стал испытывать нетерпение, переходящее в раздражение. Что она там делает? Он уже собрался сам пойти за ней в храм, как из него вышла жена. Но ни одна, а вместе с местным священником. Он шел медленной походкой, а вся его согбенная фигура изображала вселенскую скорбь. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Михаила Ратманова.

Они подошли к машине, Софья отворила дверцу.

— Отец Варлам поедет с нами, — сообщила она.

Ратманов едва не подскочил от неожиданности.

— Куда он поедет с нами? — ничего не понимая, спросил он.

— Поживет у нас в доме. У него большое несчастье, три дня назад от вируса умерла жена.

Все пассажиры машины изумленно уставились на Софью.

— Но он же заразный! — вдруг завизжал Виталий. — Надо бежать из машины.

— Софья, ты думаешь, что делаешь? Мы же все перезаразимся, — поддержал отец сына.

— Не волнуйтесь, бежать, Виталий, никуда не надо. Я только что сделала отцу Варламу тест. У него нет вируса. Садитесь, батюшка, на заднее сиденье.

Отец Варлам сел, куда ему указала, Софья Георгиевна, вслед за ним это сделала и она. На заднем сиденье пришлось всем еще больше потесниться.

— Теперь можем ехать, — сказала Софья Георгиевна.

Геннадий вопросительно взглянул на Ратманова. Тот явно не знал, как поступить.

— Да, езжайте, — не скрывая недовольства, приказал он шоферу.

Машина тронулась и помчалась в сторону дачного кооператива.

— Какой огромный и какой красивый город. Святослав, я не ожидала, что он такой. Я была уверенна, что Москва очень невзрачная. А она лучше Парижа. А я все же в нем долго жила. К тому же я француженка и очень люблю нашу столицу. Представляешь, как тяжело мне в этом признаться.

Святослав покосился на Соланж. Ее лицо отражало истинное восхищение. Он вдруг почувствовал гордость за Москву. Это было неожиданное чувство, он давно считал себя космополитом, гражданином мира, для которого, что Россия, что Америка, что Франция, что Кения, где он однажды отдыхал, были абсолютно одинаковы; к этим странам он испытывал сходное отношение.

— Да, Москва — город уникальный, таких больше нет, — произнес Станислав. — Жаль, что из-за эпидемии мне не удалось тебе его по-настоящему показать.

— Но ты же покажешь, когда она кончится? — с надеждой покосилась на него Соланж.

— Но мы собирались сразу уехать.

— А кто нам мешает остаться на несколько дней.

— Посмотрим, — внешне бесстрастно пожал плечами Станислав. Но ему была приятна эта ее просьба.

— Странно, я до сих пор не воспринимала тебя русским, — задумчиво произнесла Соланж.

— Интересно, кем же ты воспринимала меня?

— Даже точно не знаю. Может, американцем, может французом. Даже иногда немцем.

— Почему немцем? — удивился он. — Кроме нескольких слов не знаю немецкий.

— Когда мы были с тобой в Германии, ты был совсем, как немец.

— Вот не предполагал. Наоборот, там я чувствовал себя немного чужим.

— Внешне это было незаметно.

Святослав ненамного задумался.

— А в России ты ощущаешь меня русским?

— Сначала не ощущала, а теперь ощущаю.

— И в чем это проявляется?

Соланж бросила на него пристальный взгляд и тоже задумалась.

— Я не знаю.

— Не знаешь? — почему-то удивился он.

— Просто я стала это чувствовать, а почему — не понимаю. Хотя постой, я вижу, что тебя здесь все родное.

— Когда я уехал из России, — мне тогда было всего двадцать пять лет, я твердо решил, что отныне не буду ни русским, ни американцем, ни кем-то еще иным, а просто буду человеком мира. Это гораздо важнее национальности.

— И у тебя получилось?

— Думал, что да. Но сейчас ты говоришь, что видишь во мне русского.

— Да, вижу, — подтвердила Соланж.

— Получается, что я не справился с поставленной задачей.

Соланж, как это нередко делала, забавно сморщила нос.

— А это плохо быть русским? — поинтересовалась она. — Вот я француженка и вроде это очень хорошо. Когда люди об этом узнают, у них появляется ко мне повышенный интерес. И я иногда этим даже пользуюсь.

— Я вовсе не стыжусь, что я русский. Просто не желаю внутри чувствовать себя таковым. Национальность — это один из самых сильных видов самоограничения и самообмана.

— Никогда так не думала о себе. Я люблю Францию и мне приятно быть француженкой. Но это мне совсем не мешает сниматься в Голливуде. И я с удовольствием снимусь в русском фильме, если ты успешно проведешь переговоры.

— Быть русским — это немного другое, — сказал Святослав.

— Да? — удивилась француженка. — Объясни.

Святослав вздохнул. Ему не нравился этот разговор, но он не знал, как из него ловко выйти.

— Русские — это особая нация.

— И в чем же?

— Русским не нравятся быть русскими, но при этом они очень гордятся, что они русские.

— Как это? Разве одно не противоречит другому?

— Противоречит. Но здесь в России это никого не смущает. Наоборот, на таких противоречиях держится вся национальная психология.

Соланж задумалась так глубоко, что на идеально гладком лбу появилось несколько несвойственных ему складок.

— Я не могу этого понять, — сообщила она плоды своих размышлений.

— А я не могу объяснить. Но все именно так, как я говорю.

— Знаешь, Святослав, мне было бы интересно сыграть такой противоречивый образ русской женщины. Хотя пока не представляю как.

— А мне — сделать такой фильм. Но я тоже пока не представляю как. Таких попыток в истории было немало, но не помню ни одну по-настоящему удачную. Наверное, обычному режиссеру это не под силу.

— А кому под силу?

— Не представляю. Возможно, требуется сверх гений.

— А ты, я так понимаю, себя им не считаешь, — вдруг насмешливо улыбнулась Соланж.

Святослав ощутил обиду. Да, он не гений, но многие считает его талантливым представителем новой кинематографической волны. И Соланж это прекрасно известно. И могла бы в таком случае пощадить его самолюбие. Тем более, последний его фильм оказался весьма провальным, он даже не покрыл затраты на его производство. И теперь попробуй найти инвестора в Америке. Вот потому и приходится вести переговоры с российскими продюсерами. Не будь этой неудачи, он бы ни за что не стал этого делать. Меньше всего ему хочется снимать тут.

Соланж почувствовала его настроение и дотронулась до руки.

— Не обижайся, милый, ты же знаешь мой язычок. Скажу, а потом жалею. Кстати, мы что-то очень долго едем. Случайно не в Сибирь.

Святослав посмотрел в окно. И увидел впереди знакомый дом, точнее, сначала был высокий непроницаемый забор, а уже за ним просматривалась крыша самого строения. Три года назад, когда он ненадолго заехал в Россию, то провел тут одни сутки.

— Дорогая, рад тебя проинформировать, что мы приехали, — сообщил он. — Остановитесь возле ворот, — сказал он уже таксисту.

Они вышли из машины. Святослав подошел к домофону. Надавил на кнопку и произнес: «Я к Михаилу Ратманову. Меня зовут Святослав, я его брат». Ворота автоматически раздвинулись, Святослав и Соланж вошли внутрь, катя за собой чемоданы.

Внезапно Соланж резко остановилась.

— Ты чего? — спросил Станислав.

Соланж указала рукой на дом.

— Это же самый настоящий дворец, — изумленно произнесла она. — Версаль. Так я его буду называть.

— Папа, я не понимаю, зачем мы туда едем? — Этот вопрос Ростислав повторил уже несколько раз, и Азаров понял, что избежать ответа сыну не удастся. Хотя говорить на эту тему прямо сейчас совсем не хотелось. К тому же придется утаить некоторые факты, а этого он желал еще меньше.

— Ты сам много раз мне говорил, что твой брат дядя Миша едва ли не главный российский коррупционер, — продолжил сын. — И однажды ты непременно сделаешь фильм-разоблачение о нем. Ты передумал?

— Ничего, Ростик, я не передумал. Но изменились обстоятельства. Так уж все складывается.

— И как же все складывается? — насмешливо поинтересовался Ростислав.

Азаров невольно скосил на него глаза. Уж очень сын бескомпромиссный и принципиальный, у него либо так, либо никак, практически не просматривается полутонов. Конечно, это качество можно списать на молодость, но его не покидало ощущение, что когда Ростислав станет старше, то не сильно изменится.

— Позвонил твой дедушка и очень просил приехать к Михаилу. Впервые за долгий срок собирается почти вся семья. Если я правильно понял, не будет только твоей мамы и твоей сестры. Кстати, там будет Рената, а у вас, насколько я знаю, хорошие отношения.

— Это не причина ехать в дом ее отца.

— Возможно, — согласился Азаров. — Но она будет рада тебе. Мне кажется, вы с ней давно не виделись.

— У нас слишком разные представления на многие вещи, — пожал плечами юноша. — Я не так давно приглашал Ренату на наше мероприятие, но она не захотела пойти. А есть еще причина ехать к дяде Михаилу?

— Есть, — посмотрел Азаров на сына. — В Москве опасная эпидемия, а там мы будем от нее хоть как-то защищены. Нам всем надо пережить эти страшные времена. Хотя бы для того, чтобы изменить этот мир.

— И другой возможности это сделать нет?

— Есть, конечно, но я же говорю: так, совпало. Кстати, там будет и дядя Станислав, а ты же интересовался его творчеством.

— Я видел пару его фильмов, мне они понравились, — не слишком охотно признался Ростислав.

— Вот видишь, будет, о чем с ним поговорить. Ты же сам хотел учиться на режиссера. Или передумал?

— Я еще не решил.

— По крайней мере, общение с ним тебе поможет с выбором. Что же касается Михаила, то рано или поздно фильм о нем мы сделаем.

— А как вы будете общаться? Вы же лет пять не разговариваете.

— Больше пяти. Не знаю. Поживем, увидим. Чего сейчас загадывать. Вот приедем — и все станет ясным. Только прошу тебя, не лезь в бутылку. Обещаешь?

— Я постараюсь, папа. Но не обещаю.

— Я хотел тебе давно сказать, но все не было случая — ваше движение мне представляется излишне радикальным. Вы слишком бравируете своей ненавистью к режиму. Одно название: «Непримиримые» чего стоит.

— И это говоришь ты, — удивился Ростислав. — Тебя считают главным оппозиционером нынешней власти.

— Положим не главным, а только одним из главных. Но я не об этом. Понимаешь, Ростик, всегда опасно, когда ненависть слишком сильно захватывает человека или подчиняет себе целое политическое движение. Это плохо кончается для всех. Я в свое время немало изучал подобных примеров. И знаю, во что это может вылиться.

— Что же ты предлагаешь?

— Снизить обороты. А уж во время эпидемии, тем более. Наш Комитет борьбы с коррупцией решил, что пока не пройдет этот мор, мы ограничим публикацию наших новых расследований. Сейчас должны быть другие приоритеты.

— Это ваше дело. А наше движение такого решения не принимало.

— И напрасно. Власть и без того не справляется с ситуацией. Если еще и нещадно бить по ней, будет хуже не ей, а людям. Пусть все кончится, и мы предъявим всем свои счеты. Мы тщательно анализируем, что происходит. И обязательно обнародуем все претензии и обвинения. И еще одно, что я хочу тебе сказать: я очень беспокоюсь за твое здоровье. Вы молодцы, что помогаете больным и нуждающимся. Но от этого опасность заразиться вырастает многократно. Подумай, нужно ли тебе так рисковать. Тебе всего восемнадцать.

— А тогда кому можно рисковать? Тем, кому, к примеру, двадцать пять? Можно считать, что они уже достаточно пожили?

Азаров невольно вздохнул, он прекрасно сознавал, что в глазах сына этот аргумент выглядит крайне неубедительным. Но где взять другой, чтобы уберечь Ростика от заражения?

— Послушай, папа, я понимаю тебя. Но поверь, мы же не идиоты и не самоубийцы. И принимаем все меры, чтобы не заразиться.

— Это вы правильно делаете, но все равно опасность сохраняется большая.

— Сейчас везде опасно. Во всем мире ежедневно умирает тысячи людей.

— Знаешь, Ростик, это как-то не утешает. Достаточно того, что страшно за маму и Ларису. Они, как на зло, застряли в самом эпицентре итальянской эпидемии.

— Я тоже за них тревожусь, — сказал Ростислав. — Когда они вернутся?

— Не представляю. Регулярное сообщение между Россией и Италией прервано. Летают лишь отдельные чартерные рейсы. Я пытался найти способ посадить на них маму и Ларису, но ничего не смог сделать. Все зависит от случая.

— Я понимаю, папа. Я постараюсь по возможности не конфликтовать.

Наверное, это максимум, чтобы можно от него сейчас добиться, подумал Азаров. А потому нет смысла стараться получить больше.

Поселок, по которому они ехали, закончился. Азаров скосил глаза на навигатор, по которому ориентировался таксист, он показывал, что до конца маршрута оставалось проехать один километр.

Едва машина въехала на территорию владения, из дома вышел Игорь Шевардин — еще молодой мужчина и направился к ним. В шутку Михаил Ратманов называл его мажордомом или дворецким, хотя официальная должность у него именовалась по-другому — начальник охраны. Он трудился у них всего несколько месяцев. Шевардина порекомендовал Ратманову его непосредственный начальник. А потому он принял его на работу без всякой проверки. Ратманов не сомневался, что если такой совет пришел от столь высокопоставленного лица, то все необходимые действия уже были проведены. Впрочем, сожалеть о сделанном выборе до сих пор причин у него не было.

Шевардин помог выйти дамам из машины. Увидев священника, он сделал удивленное лицо, но тут же оно приняло обычное выражение.

— Мне нужно вам срочно кое-что сказать, — произнес Михаил Ратманов.

— Пойдемте в дом, — предложил Шевардин.

Они прошли в каминный зал. И первым делом Ратманов сделал то, о чем давно мечтал: подошел к бару и налил себе в бокал немного коньяка. И с удовольствием выпил.

— Теперь лучше, — улыбнулся Ратманов Шамардину. — Садитесь, — предложил он.

— Слушаю вас, Михаил Германович, — произнес Шамардин, садясь в кресло.

С бокалом в руках Ратманов устроился напротив него.

— Вам известно, что на этот раз у нас будет много гостей, — произнес он.

— Вы сообщили мне об этом.

— Хватит ли у нас припасов? Кто знает, сколько времени придется тут провести.

— Сегодня мы сделали большие закупки. Должно хватить минимум дней на десять. Больше не получается, не хватает холодильных мощностей.

Ратманов кивнул головой.

— Я знаю, на вас можно положиться.

— Спасибо, Михаил Германович, за доверие. Я стараюсь, чтобы все…

— Я знаю и ценю это, — прервал Ратманов. — Я хочу сообщить вам кое- что по поводу размещения.

— Как обычно ваша семья размещается на третьем этаже в ваших личных апартаментах.

Ратманов, соглашаясь, кивнул головой.

— Это правильно. А на втором этаже пусть живет мой брат Святослав. Он приедет с какой-то женщиной. Зная его привычки, то скорей всего им будет достаточно одной спальни.

— Как скажите.

Ратманов кивнул головой.

— По поводу отца. Ему будет трудно подниматься по лестнице. Подготовьте для него покои на первом этаже.

— Хорошо. — Шевардин вопросительно посмотрел на Ратманова. — Вы говорили по телефону, что приедет еще Азаров с сыном. А их куда?

Ратманов невольно сморщился.

— Да, они тоже приедут. Разместите их во флигеле.

Шевардин удивленно посмотрел на него.

— Там тесно, там очень маленькие комнатки. Они предназначены для обслуги. А на первом этаже еще много места.

— Вы слышали, я сказал о флигеле.

— Как скажите, Михаил Германович.

Ратманов недовольно посмотрел на Шевардина и вздохнул.

— Вы правы, во флигель их нельзя. Тогда на первом этаже. Черт, я же совсем забыл про священника, — скривился Ратманов. — Вот нелегкая его принесла. Софья Георгиевна решила заглянуть в поселковую церковь. Оказалось, у отца Варлама умерла жена. Вот она и привезла его к нам, — пояснил он. — Засуньте его на второй этаж, там есть угловая комната.

— Как скажите.

— Скажите, среди обслуживающего персонала все ли здоровы?

— На сегодня — все. Мы тщательно следим за состоянием здоровья каждого работника. Постоянно их проверяем. Никто никуда не отлучается за пределы владения.

— Это правильно, — кивнул головой Михаил Ратманов.

— Это все распоряжения? — встал Шамардин.

— Пока все. Можете заниматься делами.

Шевардин направился к выходу. У двери он внезапно остановился.

— Забыл сказать, что Герман Владимирович уже приехал.

— Почему же я его не видел? — удивился Ратманов. — Где же он?

— В бильярдной. Попросил бутылку коньяка и чтобы его никто не беспокоил, пока он будет играть.

— Узнаю отца, — покачал головой Ратманов. — Пойду к нему.

Ратманов спустился в цокольный этаж, вошел в биллиардную. Отец был так увлечен игрой, что не сразу обернулся к сыну; сначала он загнал шар в лузу, и только затем посмотрел на Михаила.

Они обнялись, но без особой теплоты. Ратманов-младший невольно подумал о том, что все последние годы отношения между ними были более чем прохладными. И, возможно, уже ни какими усилиями это не изменить.

Он уже ни первый раз пожалел, что пригласил к себе отца, а по этой причине пришлось пригласить и братьев. Он бы вполне мог обойтись и без их общества. И что это с ним вдруг такое случилось, что он уступил чуждому давлению?

— Давно приехал, папа? — спросил Ратманов.

— Да уже с часок. Сразу, как ты мне позвонил, собрал вещи — и к тебе, — ответил Герман Владимирович. — Ты же меня знаешь, я все быстро делаю.

— Знаю, — улыбнулся Ратманов-младший. — Эта наша фамильная черта.

— Думаешь? Возможно. В свое время Святослав внезапно укатил в Голливуд. Зашел к нам, попрощался и поехал прямо в аэропорт. Такое даже я не совершал в его годы.

— Да, он у нас решительный. И не только он.

Пока они разговаривали, Ратманов-младший разглядывал отца. И видел, что он, хотя неплохо держится, но все же сдал. Лицо постарело, хотя он никогда не служил в армии, но выправка была всегда почти военная. А сейчас плечи как будто слегка провисли, уже не выглядят такими же прямыми, как раньше. Увы, возраст никто не отменял.

— Хочешь сыграть партию? — предложил Герман Владимирович.

— Не сейчас, папа, времени для этого у нас будет предостаточно. Надо разместить всех. Твоя комната на первом этаже.

Ратманов поймал внимательный взгляд отца.

— Думаешь, мне трудно подниматься на другие этажи?

— Нет, конечно, папа. Но зачем тебе лишние нагрузки. Там будет удобно.

— Ладно, как скажешь. Ты же хозяин этого домища.

Интонация отца не понравилась сыну. Но Ратманов-младший решил не акцентироваться на этом. Потом разберется.

— Хочешь, покажу дом?

— Да я вроде видел. Или ты еще что-то воздвиг?

— Немного. Бассейн и корт. — В голосе Ратманова-младшего невольно прозвучала гордость. — Могу показать.

Герман Владимирович внимательно посмотрел на сына.

— Потом, времени для этого, как ты справедливо только что заметил, будет предостаточно. Ты мне вот что лучше скажи: у вас там наверху, какие прогнозы на ситуацию? Пока, я вижу, все очень плохо.

Ратманов-младший некоторое время раздумывал над ответом. Вчера по этому поводу у них специально созвали совещание, на котором поведали о текущей ситуации и о прогнозах по ее развитию. И то и другое внушило большую тревогу. Становилось ясно, что ни правительство, ни власти на местах положение не контролируют. И оно только будет ухудшаться. Именно тогда он и принял окончательное решение укрыться в загородном доме. Но почему-то отцу говорить об этом не хотелось.

— Ситуация сложная, но есть надежда, что постепенно станет улучшаться, — ответил он полуправдой.

Герман Владимирович с сомнением посмотрел на него.

— Думаешь, будет улучшаться?

— Ты в это не веришь?

— Если ты помнишь, я когда-то работал вице-премьером в правительстве. И кое-какие факты еще могу сопоставлять. И что-то пока тенденцию к улучшению не замечаю.

— Ты прав, пик эпидемии еще не пройден, но затем она пойдет на спад.

— Все эпидемии в какой-то момент идут на спад, — задумчиво протянул Герман Владимирович. — Вот только какие последствия после себя они оставляют. Ладно, будем наблюдать. — Он поставил кий в специально отведенное для этого место. — Вот о чем я хочу тебя попросить, сынок. Очень меня достает ситуация, что все три моих сына не слишком ладят друг друга. А если сказать все как на духу, то живут как чужие люди. Конечно, матери у всех у вас разные, но отец-то один. Не хочется мне уходить из жизни при таком раздоре. Вот я и решил, раз уж выпал такой случай, постараться хоть как-то вас сблизить. Ты понимаешь меня?

— Конечно, папа. Понять тебя не сложно.

— Вот и прошу, постарайся найти и со Святославом, и с Алешей общий язык. Знаю, трудно, но мне легче будут уходить из жизни, если вы наладите хоть какие-то родственные отношения.

— Я то не против, но это не только от меня зависит, — уклончиво пожал плечами Ратманов-младший.

— Я прекрасно понимаю, но, во-первых, ты старший, а во-вторых, как говорят дипломаты, принимающая сторона. Поэтому от тебя зависит чуть больше, чем от остальных. Обещаю, что непременно на эту тему поговорю с твоими братьями.

— Да уж, это не помешает, — усмехнулся Ратманов-младший. — Особенно с Алексеем. Пойдем, покажу тебе твою комнату.

— Ну, пойдем, — согласился Герман Владимирович. — Тем более для первого раза я тебе все, что хотел, сказал.

Михаил Ратманов, увидев через окно, что по участку идет Святослав вместе с незнакомой женщиной, выбежал из дома. Он хотел подойти к этой паре, но в самый последний момент передумал. Вместо этого остановился и стал смотреть, как они приближаются к нему.

Святослав за последние годы почти не изменился. Он всегда умел прекрасно одеваться, и, судя по его виду, нисколько не растерял это умение. На нем были элегантные светлые брюки, безрукавка, из-под которой виднелась красивая рубашка. И где он только такие покупает? невольно возникла у Михаила мысль.

Но она продержалась в голове какие-то мгновения, так как внимание Михаила переметнулось к спутнице брата. Ее лицо показалось ему знакомым, но где он ее видел, вспомнить не мог. Впрочем, это было не столь важно, так как и без того, оно привлекало внимание своей оригинальной красотой. Посмотришь — и уже больше никогда не забудешь.

Михаилом Ратмановым овладела зависть к брату; еще в юности и в молодости, когда они жили вместе, у Святослава всегда были самые красивые девушки. И он испытывал к нему сильную неприязнь по этой причине. С тех пор прошло немало лет, но судя по всему ничего не изменилось, рядом со Святославом опять красавица.

— Михаил!

— Святик!

Братья обнялись, но быстро разомкнули объятия.

— Рад тебя видеть после долгой разлуки, — сказал Михаил.

— Я тоже. Хорошо выглядишь.

— Только не по сравнению с тобой. Ты просто мистер элегантность.

— Мне по статусу положено, — засмеялся Святослав. — Так что считай это униформой.

— Мне бы такую униформу. — Михаил повернул голову к женщине, которая внимательно слушала разговор братьев. — Ты меня не познакомишь со своей спутницей?

— Конечно. Только она не понимает по-русски, только по-французски и по-английски.

Михаил Ратманов почувствовал досаду. По-английски он говорил, но довольно коряво. В свое время он даже нанял педагога для обучения языку, но особых успехов не достиг — учитель, помучившись с ним пару месяцев, откровенно ему заявил, что лингвическими талантами природа его не наделила. И отказался от дальнейших занятий. И больше попыток овладеть чужим наречением Михаил не предпринимал.

— Ты переведешь? — спросил Михаил брата.

— Даже не волнуйся. Позволь тебе представить. Соланж Жобер, актриса.

Теперь Михаил вспомнил.

— Вы же играли главную роль в фильме моего брата. Сейчас вспомню, как он назывался. «Свет и тени». Правильно?

— Именно так, — ответила Соланж, выслушав перевод. — Михаил, вам понравился фильм?

Фильм ему не понравился; хотя действие происходило в какой-то непонятной западной стране, но в ней неожиданно в какой-то момент весьма выпукло стала проглядываться Россия, которая показывалась крайне неприглядно. Но смотря в прекрасное лицо актрисы, он чувствовал, что не может сказать правду.

— Фильм интересный, смотрится с большим вниманием. И мадам Жобер прекрасно в нем играет, — протянул Михаил Ратманов. И поймал на себе одновременно пристальный и недоверчивый взгляд брата.

— Зовите меня Соланж, — попросила кинодива.

— С большим удовольствием, — согласился Михаил Ратманов. — Предлагаю пройти в дом.

— Соланж в восторге от твоего дома. Она его даже сравнила с Версалем, подал реплику Святослав.

— Да? — Михаил Ратманов был очень польщен. — Скажи мадам Жобер, то есть, Соланж, что я с удовольствием проведу для нее экскурсию по дому.

— О, это прекрасно! — воскликнула француженка. — С нетерпением буду ждать экскурсии.

— Ну, все, пойдемте в дом, — сказал Михаил. — Отец уже здесь и ждет тебя.

Неожиданно Святослав встрепенулся.

— Замечательно! Давно не видел старика. Как он?

— Не всегда здоров. Но в целом нормально для своего возраста.

— Соланж, я тебя сейчас представлю своему отцу. Он тебе понравится. — Святослав обнял женщину за талию, она сделала то же самое. Вместе они стали подниматься на крыльцо.

Михаил Ратманов и Герман Владимирович находились в просторном вестибюле первого этажа, когда в ворота въехала машина Азарова. Из нее вышли Алексей и Ростислав. Они стали внимательно рассматривать дом, активно обмениваясь репликами. Михаил Ратманов наблюдал за этой картины в окно. И в очередной раз пожалел, что поддался на уговоры отца и пригласил брата к себе. Ничем хорошим это не кончится, настойчиво свербила его мысль.

— Миша, что ты там высматриваешь? — спросил Герман Владимирович, подходя к нему.

— Алексей с сыном прибыли, — хмуро сообщил Михаил.

Герман Владимирович взглянул к окно, затем перевел взгляд на сына.

— Не хочется идти встречать? — поинтересовался он.

— Нет. Напрасно я послушался тебя и пригласил его, — не удержался Михаил Ратманов от упрека.

— Ты чересчур эмоционально все воспринимаешь. Он делает свое дело, ты — свое. Ладно, не желаешь встречать, давай это сделаю я.

Михаил ничего не ответил, что в данном случае явно означало согласие.

— Но тебе все равно придется с ним общаться, — заметил Герман Владимирович, открывая ведущую на улицу дверь.

Он вышел из дома и направился к вновь прибывшим. Увидев отца, Алексей поспешил ему на встречу. Они обнялись.

— Рад тебя видеть, сынок, — поприветствовал его Герман Владимирович. — И тебя, Ростик. А ты возмужал. Сколько я тебя не видел?

— Больше года, дедушка, — ответил Ростислав.

— Многовато для людей, которые живут в одном городе и не так уж и далеко друг от друга, — констатировал Герман Владимирович. — Ничего, за эти дни все наверстаем. Чувствуйте себя тут, как дома. Все же вы у родного брата.

— Вообще-то, папа, сводного, — уточнил Азаров.

— Какая в этом разница.

— Судя по тому, что встречать нас вышел ты, а не хозяин этих огромных владений разница все же существует.

Герман Владимирович похлопал сына по плечу.

— Не начинай, Алеша, по крайней мере, с первых минут. У тебя еще будет время.

Сын пристально посмотрел на отца.

— Я вижу, папа, ты не сильно изменился.

— Куда уж мне меняться в моем возрасте, — притворно горестно вздохнул Герман Владимирович. — Разве только по причине слабоумия.

— Ты и слабоумие — понятие не совместимое, — возразил Алексей.

— А вот тут я бы не стал зарекаться. Знаешь, сколько умнейших людей кончили этим? Я видел таких немало. И всякий раз дивился, как это могло быть, куда же девался их такой светлый разум. Молодым был, вот и не понимал.

— А теперь?

— Теперь понимаю. По крайней мере, лучше. Хотя, — Герман Владимирович задумался, — все равно далеко не все. Я хотел, чтобы ты приехал сюда, в том числе и для того, чтобы ты мне кое-что разъяснил.

— Я — тебе? — удивился Азаров. — Это я должен просить у тебя объяснить мне многие вещи.

— Вот и прекрасно, значит, будет, о чем поговорить, — сделал неожиданный вывод Герман Владимирович. — Хватить стоять тут, пора пожаловать в дом. Знаешь, если желаешь, могу присутствовать при вашей первой встречи с Михаилом. А то еще подеретесь.

— Пожалуй, это совсем не помешает, — засмеялся Алексей.

Софья Георгиевна, разложила по полкам вещи, после чего спустилась вниз и вошла в комнату, предназначенную для отца Варлама. Священник неподвижно стоял посреди нее, у него был вид человека, который не знает, что делать в эту минуту. По крайней мере, именно подобное впечатление он произвел на женщину.

— Отец Варлам, вам помочь? — спросила Софья. — Вас удовлетворяет эта комната или подыскать другую?

Отец Варлам медленно повернулся на голос и посмотрел на Софью Георгиевну так, словно впервые ее видел.

— Зачем я здесь? — вдруг спросил он.

— Мы привезли вас сюда, чтобы уберечь от кингвируса. Дальше находиться вам в церкви было опасно. А здесь, я надеюсь, вам ничего не угрожает. Если вы не возражаете, лично я буду следить за вашим здоровьем.

— Меня бережет Господь, — со значением произнес священник и посмотрел вверх.

— Я понимаю, я тоже уповаю на Него. — Софья Георгиевна замялась. Хотя она была верующей, но не была искушена в богословских тонкостях и не очень представляла, как следует сейчас отвечать. После короткого колебания решила, что будет говорить по мере своего разумения. — Господь даровал нам медицину, чтобы мы могли бы бороться с болезнями, лечить людей. А потому, как врач…

— Вера сильней медицины, — решительно и мрачно перебил ее отец Варлам, — я не нуждаюсь в вашей заботе. Если Он сочтет, то убережет меня от заражения и любых других хворей.

— Да, конечно, это так. И все же будет лучше, если я вас иногда буду осматривать, — растерянно пробормотала Софья Георгиевна. — Ваша жена скончалась, но если бы ей помогли вовремя, возможно, ее бы удалось спасти. Вы так не думаете, отец Варлам?

— Против воли божьей спасения нет. Она ушла для искупления своих и чужих грехов. И я готов, если Он меня позовет, отправиться вслед за ней.

— Но зачем, отец Варлам? Вы нужны людям здесь, нужны мне. У вас много прихожан, они приходят за утешением, послушать ваши проповеди. Я сама их слушала много раз. И они произвели на меня неизгладимое впечатление. Вы должны жить.

— Не тебе это решать, дочь моя. Разве ты можешь это понять. «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел; и, придя, находит его выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там, — и бывает для человека того последнее хуже первого». Вот так и я ношу это в себе. Я не ропщу, так хочет Он. Злые духи атакуют нас со всех сторон, проникают в душу человека. А он даже этого не ощущает и живет себе, как ни в чем не бывало, потакая во всем этой нечисти. — Внезапно священник сделал несколько решительных шагов и так близко подошел к женщине, что она почувствовала на своем лице его дыхание. — Этот страшный мор — расплата за все. Люди умирают, потому что покинули Бога, отреклись от Него. И еще многие умрут. Я это вижу так же ясно, как тебя сейчас.

— Что же делать? — не совсем твердым голосом спросила Софья Георгиевна. Она была немного напугана словами священника.

— Молиться с утра до вечера. Как просыпаешься, сразу же на колени перед иконами. И не вставать до вечера, пока силы не оставят. А утром снова.

— Но так же невозможно жить, — возразила Софья Георгиевна.

— Только так и можно, а вот по-другому неправильно.

— Но чтобы жить, нам нужно что-то делать.

— Делать, — усмехнулся отец Варлам. — И вы называете это деланьем. Этими вашими делами руководят бесы.

Софья Георгиевна вспомнила те несколько проповедей священника, которые она слышала. Тогда они не были столь мрачными и категоричными, хотя отец Варлам имел репутацию сурового пастыря. Но, судя по его словам, в нем многое изменилось, за последнее время он стал куда непримиримей. Нет сомнений, что это вызвано смертью жены, решила она. Ее кончина очень сильно повлияла на него. А потому следует с ним быть особо предупредительной. Через какое-то время рана хотя бы отчасти зарубцуется, и он смягчится. Только надо подождать и создать благоприятные для этого условия. В конце концов, он все же обычный человек и подсознательно реагирует на хорошее к себе обращение.

— Отец Варлам, мне надо идти к гостям, — сказала Софья Георгиевна. — Вот-вот все соберутся. Я вас попозже со всеми познакомлю. Благословите меня, вашу рабу божию, — смиренно попросила она.

Отец Варлам молча поднес к ее губам свою руку, которую она благовейно поцеловала.

— Если вам что-нибудь понадобится, сообщите мне, я тут же все сделаю, — сказала она. Несколько мгновений она подождала ответа и снова его не дождалась. Ладно, постепенно со всем она разберется, утешила Софья Георгиевна себя, покидая комнату.

Едва Ростислав разместился в своей комнате, как тут же поднялся по лестнице на второй этаж, заглядывая во все помещения подряд.

— Молодой человек, вы что-то ищите? — услышал он голос за спиной.

Ростислав обернулся и увидел незнакомого мужчину. Тот поймал его удивленный взгляд и потому счел необходимым представиться.

— Моя фамилия Шевардин Игорь Владимирович. Я управляющий домом и по совместительству начальник охраны. Вы кого-то ищите?

— Да, Ренату. Не знаете, она где?

— Знаю. Ее комната на третьем этаже, направо и до конца.

— Спасибо, Игорь Владимирович. Вы мне очень помогли.

— Если что надо, обращайтесь, Ростислав.

— Непременно. — Ростислав уже хотел подняться на третий этаж, как вдруг остановился. — А откуда вы меня знаете? Мы же никогда не встречались. Разве не так?

— Вы же сын Алексея Азарова, а про него сегодня известно все.

— Да? — удивился юноша. — Вот не знал. Ладно, пойду к Ренате.

Ростислав, больше не думая о Шевардине, побежал вверх по лестнице.

Он постучался в дверь и услышал голос Ренаты: «Войдите». Девушка стояла в трусиках и лифчике и выбирала, чтобы одеть, из разбросанной на кровати одежды. Увидев вошедшего, она закрылась руками и закричала: «Быстрей, отвернись».

Ростислав послушно отвернулся.

— Теперь поворачивайся, — скомандовала Рената.

Ростислав повернулся. Рената уже была одета в юбку и кофточку.

— Думала, это мама. — Она подошла к двоюродному брату и поцеловала его в щеку.

— Я рада, что снова вижу тебя, — сказала она.

— Я — тоже.

— Садись, — пригласила Рената. Она оценивающе посмотрела на него. — А ты изменился, стал мужчиной. Ну, почти.

— Почему почти? — не без обиды поинтересовался Ростислав.

— Чего-то еще не хватает. — Рената, прищурившись, посмотрела на Ростислава. — С девушкой встречаешься?

— Нет.

— Оно и заметно.

— А ты с парнем?

Рената сморщила носик.

— С парнями. А вот того, кого бы хотелось, нет.

— Почему? — удивился Ростислав.

— Сама бы хотела знать, — вздохнула Рената. — Не могу встретить такого, как ты, — лукаво улыбнулась девушка.

Ростислав невольно покраснел. — А почему у тебя никого нет? Ты стал красивым.

— У меня нет времени на такие дела.

— Да? — еще больше изумилась Рената. — На что же ты его расходуешь?

Ростислав несколько секунд молча смотрел на нее.

— Что ты думаешь обо всем этом? — вдруг спросил он.

— О чем этом?

— О том, что сейчас происходит. О пандемии.

— Стараюсь по возможности не думать. А вообще, ужас.

— То есть, тебя не волнует, что происходит в стране?

— Ты это о чем?

— О том, что в стране не хватает больничных коек, нет самых элементарных средств защиты, о том, что власть и половину не делает того, что обязана делать. О том, что у нас смертность обещает стать одной из самых высоких в мире.

Рената бросила на Ростислава растерянный взгляд.

— Ну, я не знаю. До того дня, когда у нас был объявлен карантин, я сначала была в Лондоне, потом готовилась к экзаменам. Было просто ни до чего другого.

— Очень удобно, — насмешливо скривил губы Ростислав.

— Ты о чем?

— Удобно под предлогом занятости или отсутствия ничего не замечать вокруг. И пусть творится то, что творится. Хоть вся страна вымрет.

— Послушай, Ростик, я слышала, что ты, как и дядя Леша, занимаешься какой-то общественной деятельностью. Я не знаю, точно чем, но это и не важно. Я же просто учусь, моя цель — стать певицей. Мои учителя говорят, что у меня хороший голос. И его надо развивать. Ну да, я такая, не интересуюсь политикой. Для меня главное в мире — это музыка.

— А ты не думаешь, что может настать момент, когда петь станет не для кого?

— Что ты имеешь в виду? — сделала недоуменное лицо Рената.

— То, что петь будет не для кого, если не считать покойников на кладбищах. Как тебе такая целевая аудитория?

— Ты говоришь ужасные вещи. Даже не хочу слушать. Я очень хотела с тобой встретиться, я думала, мы будем разговаривать совсем о других вещах.

— Ну, да, например, о сексе, как мы говорили при последней нашей встрече.

— Хотя бы, — едва заметно пожала девушка плечами. — Есть и другие темы.

— Какие же?

— Музыка, например.

— Музыка? — Лицо Ростикак аж перекосилось. — Ты можешь сейчас верещать о музыке, когда каждый день умирают сотни наших соотечественников.

— Но мы все равно не можем ничего изменить. Это эпидемия, так решила природа.

— Запомни, Рената, изменить всегда что-то можно. Пусть даже не все. Пусть даже немного. Но даже это стоит того, чтобы прилагать усилия.

— Вот кто изменился, так это ты, — грустно констатировала Рената. — Совсем стал другим.

— А вот ты нет. Стала еще ограниченней.

— Вот как ты обо мне думаешь! — Лицо Ренаты вспыхнуло. — Зачем же ты тогда пришел ко мне? Дом большой, можно жить в нем и почти не встречаться друг с другом.

— Хотелось тебя увидеть.

— Увидел?

— Да.

— Думаю, этого достаточно. Я всегда считала тебя своим близким другом, хоть мы редко встречались из-за того, что наши отцы враждуют. Вижу, что ошиблась. Мы оказались очень разными.

— С этим трудно не согласиться. — Ростик встал. — Пойду.

— Иди.

Молодой человек двинулся к двери. Внезапно он остановился, подошел к Ренате, быстро поцеловал ее в щеку и выскочил из комнаты. Девушка задумчиво посмотрела ему вслед, затем дотронулась до щеки, к которой мимолетно прикоснулись губы Ростислава.

— Ну и пусть, — сказала сама себе она.

Софья Георгиевна вышла из кухни, где она довольно долго беседовала с поваром о предстоящем ужине и о том, что надо делать, чтобы хорошо кормить такое большое количество едоков. Она не ожидала, что в доме соберется столько людей. И ее, как хозяйку, беспокоил вопрос, чем они будут питаться. Слава богу, продуктов успели достаточно запасти, ведь неизвестно, будет ли возможность их пополнять. Пока положение только ухудшается, Михаил буквально вчера по секрету ей сообщил, что в правительстве и в администрации президента не исключают возможность сбоев в поставке продовольствия в магазины.

Софья Георгиевна заметила, как сообщая ей это, у мужа беспокойно по орбитам перемещались глаза. Из этого факта она сделала вывод о том, как сильно боятся возникновения такой ситуации наверху. Но пока слова богу, лично им это не грозит; в ближайшие время голода на отдельно взятой принадлежащей ее семье территории можно не опасаться.

Софья Георгиевна задумалась о том, чем ей заняться до ужина? Кроме возможного голода ее беспокоил сын. Виталий себя ведет как-то не адекватно, просто панически боится подхватить этот трижды проклятый вирус. Все этого боятся, но не до такой же степени, когда отключается разум. Надо бы проведать его.

Софья Георгиевна постучалась в комнату сына, получила разрешение войти, и отворила дверь. Виталий сидел на кровати в какой-то странной позе: он весь согнулся напополам, как человек, которого мучает сильная боль в животе.

— Виталик, что с тобой? Ты не заболел? У тебя болит живот? — забросала она вопросами сына.

Виталий настороженно посмотрел на мать.

— В доме нет зараженных? — ответил он на вопрос вопросом.

— Тебе же известно, что нет.

— А этот поп?

— Прошу называть его отцом Варламом. Ты же знаешь, я его тестировала. У него нет в организме вируса.

— А другие? Зачем они все приехали?

— Их пригласил отец. Они приехали для того же, что и мы — обезопасить себя. — Софья Георгиевна села на кровать рядом с сыном и обняла его за плечи. — Я тебе уже говорила, у меня есть очень хорошие тесты, они дают почти стопроцентный результат. Не волнуйся так, я с их помощью проверю всех на наличие вируса.

— Когда?

— Да, прямо сейчас. Ты прав, нет смысла тянуть. Но я уверена, что тесты дадут отрицательный результат.

— А прислуга?

— Перед нашим приездом их проверяли. Все, слава богу, здоровы. Что с тобой? Я никогда тебя таким испуганным не видела.

— А я таким испуганным и не был. Мама, мне страшно! Сделай же что-нибудь. Ты же врач.

— Вот мы и делаем, приехали сюда для изоляции. Других профилактических способов пока не придумано.

— А если кто-то один заболеет, он же перезаражает всех нас.

— Будем стараться, чтобы такого не случилось.

— А если вдруг случиться. Гарантией же никто не дает.

— Да, сто процентной гарантии нет, — согласилась Софья Георгиевна.

Виталий резко встал с кровати и нервно заходил по комнате. Софья Георгиевна не спускала с него глаз.

— Ну, почему, почему это произошло именно сейчас! — воскликнул Виталий. — Ты мне можешь объяснить? Еще совсем недавно мир и слыхом не слышал ни о каком кингвирусе.

— Почему это случилось сейчас, никто не знает, такое могло произойти в любой момент. Целая цепочка обстоятельств. Эпидемии случались много раз и раньше.

— Да, мне плевать, что было раньше! Я не хочу, чтобы это было теперь.

— Но она уже есть. Остается ждать окончания. Сынок, ты ведешь себя, как маленький ребенок. Возьми себя в руки. Ты же мужчина.

— То, что я мужчина, это убережет меня от заражения? Умирают все: и мужчины и женщины, и кто взял себя в руки, и кто нет. Это повальная смерть, она повсюду. Может этот вирус сейчас на тебе и уже передался мне.

Софья Георгиевна увидела, с каким ужасом смотрит на нее сын. Так еще он никогда не смотрел.

— Ну, что ты говоришь, я здорова. Тебе в данный момент ничего не угрожает.

— А через пять минут? А через час? А завтра? Я решил… — Виталий замолчал, у него был такой вид, словно ему не хватает воздуха.

— Что ты решил? — со страхом спросила Софья Георгиевна.

— Я не буду выходить из комнаты. Я буду находиться только здесь. И можешь мне делать тест каждые три часа.

— Виталий, у нас не так много тестов. Да и такой необходимости так часто их делать, нет.

— Значит, я могу заболеть в любую минуту. И даже не узнаю.

— Успокойся, сколько тебе говорить, такой угрозы нет. — Софья Георгиевна встала, намереваясь подойти к сыну, но Виталий вдруг отбежал в угол комнаты.

— Не приближайся! — завопил он. — Стой на месте! А еще лучше уйди.

Софья Георгиевна нерешительно остановилась. Она не представляла, как должна себя вести в такой ситуации. Она не узнавала сына, этот жизнелюб, представитель золотой молодежи, плейбой не походил сам на себя. Она, как врач, часто сталкивалась с людьми, которые боялись заразиться. И эти опасения постоянно усиливались. Но чтобы вести настолько трусливо, такого она не припомнит.

— Хорошо, сейчас уйду, — сказала она. — А ты подумай, как себя дальше вести. Все будут спрашивать, где ты, почему не выходишь? Что говорить?

— Говори, что хочешь. Пусть оставляют еду у дверей на подносе. А я буду брать.

Софья Георгиевна посмотрела на его руки и обнаружила, что они дрожат, как у запойного пьяницы. Но ведь Виталий целый день не пил. Или пил?

Но спрашивать Софья Георгиевна не стала. Она вышла из комнаты с мыслью о том, что надо поговорить о поведении Виталия с мужем. Вдруг ему удастся как-то воздействовать на сына, успокоить его. Хотя, что он может ему сказать того, чего она только что не сказала.

Герман Владимирович вошел в комнату сына. Алексей заканчивал разбирать чемодан и раскладывать вещи по полкам в шкаф. Азаров взглянул на отца и продолжил прежнее занятие.

Герман Владимирович сел в кресло и несколько секунд смотрел на Алексея. Он думал о том, что из всех троих сыновей самый младший для него одновременно самый близкий и самый далекий. Возможно, это выглядит как парадокс, но жизнь учит тому, что в парадоксах больше правды, чем в прямолинейных истинах.

— Извини, что зашел к тебе не вовремя, но хотел успеть с тобой переговорить.

Азаров покосился на отца.

— Что-то срочное?

— Именно так. Хочу тебя попросить.

— Ты — меня? — удивился Алексей. — И о чем?

— Я знаю, как вы с Михаилом относитесь друг к другу. Я сейчас не хочу размышлять, насколько тут все справедливо и обосновано.

— А разве не это главное, отец?

— Это, — согласился Герман Владимирович, — но только не в данный момент. Нам всем какое-то время предстоит жить в одном доме. И не стоит превращать эту жизнь в ад. Потом, когда все кончится, можно продолжить выяснять отношения.

Азаров сел напротив отца.

— Ты называешь это выяснением отношений? А я уверен, что это нечто иное.

— В чем-то ты прав, но все же ваши разногласия всегда имели приправу родственных отношений. И от этого невозможно избавиться. Сейчас у нас всех одна задача — выжить. Мы оказались в ужасном положении, мне уже семьдесят пять лет, возраст почти, как у патриархов, а я не припомню ничего похожего.

— А кто в этом виноват? Если бы власть принимала адекватные и своевременные меры, все было бы не столь ужасно.

— Возможно, это и так, но уже ничего не изменишь. Что есть, то и есть. Я хочу одного, чтобы все мои дети, внуки, близкие выжили. А уж потом все остальное. Что ты на это скажешь?

Азаров молча смотрел на отца и думал о том, что, возможно, Ростик прав, и не надо было приезжать сюда. Укрыться можно было и в другом месте. Но ему, Азарову, вдруг очень захотелось побыть вместе с папой, особенно это желание усилилось после развода с Юлии. Он вдруг ощутил, что рядом с собой не хватает по-настоящему близких людей. Вокруг него толчется очень много самого разного народа, но это все другое. И все же, то, о чем просит отец, он не в состоянии выполнить в полной мере.

— Я тоже этого хочу. И не собираюсь провоцировать конфликты. И буду стараться их сглаживать. И Ростика попрошу так же себя вести. Но не уверен, что у нас не возникнут разногласия. Боюсь, ты не совсем понимаешь глубину наших расхождений.

— Ладно, — вздохнул Герман Владимирович. — Если быть честным, я на большее с твоей стороны не рассчитывал. Ответь мне на еще один вопрос: что у вас произошло с Юлией? Вы же были замечательной парой. Когда я узнал о разводе, то сначала подумал, что это очередной фейк про тебя. А ты мне так ничего и не объяснил.

Азаров подал плечами.

— Могу лишь повторить то, чем она обосновала наш разрыв. Сказала, что у нее истощился запас сил для жизни в режиме постоянного напряжения. Это случилось после того, как я месяц отсидел тюрьме. А сторонники власти не давали ни ей, ни детям проходу. Кстати, я не исключаю, что Михаил приложил к этому руку.

— Не говори ерунды, он бы не стал так тебе пакостить, — энергично возразил Герман Владимирович. — К тому же он занимается совсем другими делами. Ты готов все грехи власти свалить на него.

— Ладно, согласен, скорей всего к этому он не причастен. В общем, Юля не выдержала всего этого напряжения. Мы с ней поделили детей, Ростик остался со мной, а дочь она взяла себе. Вот, собственно, и все. Полагаю, всякие разные подробности тебе не нужны.

— Подробности, как раз самое интересное в таких делах, — усмехнулся Герман Владимирович. — Но я наступлю на горло своего любопытства и не стану больше тебя расспрашивать. Ладно, пойду, я еще со Святославом не говорил. Ты видел его спутницу?

— Еще нет.

— Тогда поспеши. Такие красавицы встречаются не часто. Хотя я за свою жизнь перевидал немало женщин в самых разных странах.

— Насколько мне известно, ты их не только видел, — насмешливо улыбнулся Алексей.

Герман Владимирович погрозил ему пальцем.

— Не забывай, что благодаря этому моему любопытству ты и появился на свет. Но спутница Святослава не только красавица, но и знаменитая актриса — Соланж Жобер.

— Это та, что играла в фильме Святослава «Свет и тени», — удивился Алексей.

— Рад, что ты следишь за его творчеством.

— Мне понравился его фильм и игра этой Жобер. Женщин Святослав умеет выбирать и на роли и для жизни.

— Ты прав, в этом ему не откажешь. Я пойду. Надо пообщаться с ним и с его звездой.

Герман Владимирович махнул на прощание сыну рукой и вышел из комнаты. Азаров проводил его задумчивым взглядом. Все же хорошо, что он эти дни проведет в кампании с отцом. А вот все остальное скорее плохо. А, впрочем, время покажет. Вдруг все обойдется. Хотя в такое верится с трудом.

Герман Владимирович рассматривал Святослава, которого не видел более пяти лет. Но его взгляд то и дело сам собой перескакивал на подругу сына. Не смотреть на нее было выше сил. Ее нельзя было назвать супер красавицей, но она была наделена какой-то невообразимой женской привлекательностью, которая действовала на окружающих даже сильней любой красоты.

Они сидели в Каминном зале — в небольшой уютной гостиной возле камина, каждый держал в руках бокал с вином.

— Рад тебя видеть, папа, — говорил Святослав. — Знаешь, сколько живу, столько убеждаюсь — не бывает плохого без хорошего.

— О чем ты? — поинтересовался Герман Владимирович.

— Если бы не этот чертов вирус, не эта ужасная пандемия, мы бы с Соланж бог знает, когда приехали в Россию. У нас были другие планы.

— Что за планы можно узнать?

— Я должен был запускать новый проект в Голливуде. Одна кинокомпания уже выделила на него деньги.

— И что за проект?

Святослав пренебрежительно махнул рукой.

— Сейчас нет даже смысла говорить, видя, что творится в мире. Я даже рад, что он не выгорел. С точки зрения сегодняшнего дня это выглядит какой-то безграничной глупостью. Ты так не думаешь? — обратился Святослав к Соланж. — Она должна была играть главная роль, — пояснил он отцу.

— Мне жаль, что я не сыграю эту роль, — произнесла Соланж, делая маленький глоток из бокала. — Она не такая уж и плохая. Хотя, возможно, ты и прав, все это выглядит сегодня немного нелепо. Знаете, Герман Владимирович, — она очень забавно произнесла имя и отчества Ратманова-старшего, — ваш сын — прекрасный режиссер.

— Я старался, — улыбнулся Герман Владимирович. — Хотя, что он будет режиссером, признаюсь, в тот момент я не думал, было как-то не до этого.

Все дружно засмеялись.

— У вас прекрасный английский, — отметила Соланж. — Где вы так хорошо научились говорить?

— Я провел в Штатах по работе несколько лет.

Герман Владимирович и Святослав переглянулись. В их семье на эту тему обычно не распространялись; в молодые годы Ратманов-старший работал в Америке в качестве резидента разведки. Но то были давние дела, после которых было еще много всего.

— И где вы там работали? — с интересом спросила Соланж.

— Преимущественно в Вашингтоне и Нью-Йорке. Лучше расскажите, как вам в Москве?

— Она в восторге от Москвы, — ответил за нее Станислав. — Правда? — посмотрел он на женщину.

— О, да! Из-за этого мерзкого вируса я мало видела город. Но то, что успела посмотреть, это грандиозно. Даже этот дом впечатляет.

— Она нарекла дом Михаила новым Версалем, — заметил Святослав.

Герман Владимирович рассмеялся.

— Весьма меткое сравнение. Хотя все же надо быть справедливым, Версаль немного пороскошней.

— Совсем немного, — засмеялась француженка. — Это же жутко дорого строить такой дворец, одни налоги чего стоят.

— По-видимому, для Михаила они не представляют проблему, — усмехнулся Святослав.

— Он очень богатый человек, у него большой бизнес, если владеет такой недвижимостью, — заметила француженка.

Герман Владимирович и Святослав снова переглянулись.

— В России все не совсем так, как в других странах, Соланж, — пояснил Святослав. — Михаил находится на государственной службе. Как видишь, это очень прибыльное занятие. По крайне мере, для некоторых.

Соланж недоуменно посмотрела на него.

— Я не совсем понимаю, как это может быть. Мой отец был несколько лет заместителем министра культуры Франции, мы жили в небольшом домике в предместье Парижа. А если он попытался бы построить себе что-то похожее, его тут же уволили, да еще отдали бы под суд. Да у нас и денег на это никогда не было. — Соланж свой вопросительный взгляд адресовала сначала одному, потом другому мужчине.

— Отец, кто из нас будет объяснять, ты или я? — засмеялся Святослав.

— Начни ты, если понадобится, я дополню, — предложил Герман Владимирович.

— Я тебе уже говорил, что Россию нельзя сравнивать с другими странами. Тут все устроено по-своему. Здесь государство — это все, оно всем рулит и всем правит. Самое лучшее тут — присосаться к нему. И тогда ты в шоколаде. И можно не обращать ни на что внимания: ни на суд, ни на общественность, ни на газеты, журналы, телевидение. Если тобой довольно начальство, ты в безопасности, и можешь делать все, что пожелаешь. В том числе безгранично воровать.

— Так ваш брат вор? — изумилась Соланж.

— Ни он один, вокруг него все такие. Это и есть в России главный бизнес. Я все правильно объяснил? — обратился Святослав к отцу.

— В целом, да, — согласился Герман Владимирович. — Хотя это все же упрощенный взгляд. Некоторое время назад, Соланж, мы пытались изменить эту клептократическую систему, но из этого мало, что получилось.

— Почему? — спросила Соланж.

— Она оказалась сильнее нас, — коротко объяснил Герман Владимирович.

— Мой отец был вице-премьером в правительстве, — пояснил Святослав.

— Это было и давно и недолго, всего-то полтора года, — сообщил Герман Владимирович. — Мы очень хотели изменить эту страну. По крайней мере, я, но, увы, мало, что получилось, — развел он руками.

— Теперь тебе хотя бы немного понятно? — поинтересовался Святослав.

— Если понятно, то совсем немного, — сказала француженка.

— Не все сразу, — улыбнулся Святослав. — По поводу того, что правительство, в котором пребывал мой отец, хотело изменить страну, я сильно сомневаюсь. Об этом мы с ним много спорили. Но в одном я согласен, что Россию изменить невозможно. Когда я это однажды окончательно понял, то все плюнул, и свалил отсюда. У меня в кармане было всего несколько тысяч долларов. Но мне было все равно, лишь бы подальше от родного отечества.

— Ты мне об этом никогда не рассказывал, — удивилась Соланж.

— Так ты не спрашивала.

— Когда мы познакомились, ты уже был известным режиссером. Сколько фильмов ты снял к тому времени в Голливуде?

— Всего три. И они не имели большого успеха. Так, средний уровень.

— Критики писали другое, — возразила Соланж.

— Что они понимают. Я сам для себя главный судья и критик.

— И как ты оцениваешь свое творчество, Святослав? — поинтересовался Ратманов-старший.

Святослав какое-то время молчал.

— Понимаешь, папа, я хочу сделать один фильм, но настоящий, такой, какой останется навсегда. А все остальное уйдет в отвалы. Только никогда не ведаешь, какая картина окажется та самая. Вот и приходится их много клепать. Но, если все же сотворю ту самую, то на этом завершу свое творчество. Больше работать нет ни малейшего смысла.

— Чем же тогда займешься?

— Путешествовать, любить женщин, может, напишу книгу, — пожал плечами Святослав. — Мне хочется пожить на маленьком острове в океане, где почти нет людей. Представляешь, со всех сторон плещется вода. Можно ходить голым и ни о чем ни заботиться.

— Честно говоря, не представляю такой жизни, — сказал Герман Владимирович. — Мне бы там стало смертельно скучно уже на второй недели. Даже хождение голым не помогло.

— Это потому что ты никогда не умел сливаться с природой. А мне хочется ощутить себя ее частичкой.

— Кто же тебе мешает поехать на такой остров прямо сейчас? Вместо этого ты отправился в зараженную Россию.

— Так я же не сделал того главного в своей жизни произведения. А давайте все выпьем за то, чтобы это случилось. Тем более, у всех опустели бокалы.

Святослав встал и разлил вино по бокалам.

Михаил Ратманов стоял на балконе своей спальни и наблюдал за тем, как Азаров прогуливается рядом с домом. Делал он явно не только для того, чтобы подышать свежим воздухом, по его поведению было очевидно, что он что-то вынюхивает. Пару раз он доставал свой телефон делал снимки.

Почему-то именно этот компонент прогулки больше всего бесил Ратманова. Чтобы унять раздражение, он то и дело отхлебывал из бокала с виски, но на сей раз это универсальное лекарство мало помогало. Злость с каждой минутой, словно вода в чайнике, закипала все сильней. Наконец он не выдержал, поставил на столик посуду и быстрым и решительным шагом вышел из комнаты.

Ратманов выскочил из дома и направился к брату. Азаров стоял спиной к нему и рассматривал павильон, в котором располагался крытый корт. Ратманов подкрался к Азарову и несколько секунд молча стоял рядом. У него возникло сильное искушение ударить его по голове чем-нибудь тяжелым. Он давно это заслужил.

Иногда Ратманов даже удивлялся, что этого еще не случилось. Ему были известны факты, каким образом власть расправлялась с некоторыми своими противниками. Это была большая государственная программа. Разумеется, все это хранилось в большом секрете, и он многого не знал, но кое-какая информация разными путями до него доходила. Вот только не понятно, почему Алексея пока миновала подобная участь, он заслужил ее как никто другой.

Азаров извлек в очередной раз из кармана телефон с явным намерением запечатлеть корт. Больше Ратманов выдержать такое поведение брата не мог.

— Снимаешь? — злобно прошипел он.

Азаров резко повернул голову в его сторону.

— А, Михаил, здравствуй, брательник, — поздоровался он. — У тебя, я вижу, прибавилось количество строений. Прими мои поздравления. — В его словах явно звучало издевательство, по крайней мере, Ратманов в этом нисколько не сомневался.

— Да, я строюсь, ты против? — с вызовом посмотрел он в лицо Алексею.

— Что ты, у тебя очень здорово. Не сомневаюсь, в этом поселке это лучшее поместье.

— Это не поместье, — возразил Ратманов. От злости у него невольно даже скрипнули зубы.

— А что, по-твоему, шалашик?

Ратманов подумал, что сейчас не время ссориться с братом. Им вместе предстоит провести неизвестно сколько дней. Да и отец будет очень недоволен таким развитием событий.

— Это не шалашик и даже не шалаш. Это мой дом и мой участок. И я прошу тебя не насмехаться. Ты можешь всем пользоваться в неограниченном количестве и без моего разрешения. Считай, что на то время, что ты тут, это отдано тебе в безвозмездную аренду. Разумеется, это же в равной степени относится и к Ростиславу.

— Спасибо, Миша, это более чем щедро.

— Чему ты удивляешься, мы же братья.

Азаров насмешливо посмотрел на Ратманова.

— Когда я целый месяц ни за что просидел в тюрьме, ты о нашем близком родстве не вспоминал. Или я ошибаюсь?

— Не я отправил тебя в тюрьму.

— Не ты, но тот режим, которому ты верно служишь.

— Я работаю на государство, на свою страну, — возразил Ратманов.

Азаров расхохотался.

— Кто бы сомневался. А государство и страна отблагодарила тебя этим дворцом и с примыкающими к нему постройками. Кто бы ни захотел так работать.

— У тебя была такая возможность, я тебе предлагал место в Совете Директоров крупной компании. Ты же отказался. — Несколько лет тому назад, Ратманову предложили купить брата хлебным местом. Но Азаров решительно отказался.

— Ты же прекрасно знаешь, я не беру взяток ни деньгами, ни щенками, ни местами в Советах Директоров. Хотя иногда, ой, как хочется.

Ратманов попытался в очередной раз овладеть собой.

— Послушай, Алексей, в стране страшная ситуация, эпидемия косит людей. Давай забудем все эти распри хотя бы на это время. — Он приблизился к брату. — Могу сказать тебе по секрету, после того, как завершится этот ужас, многое изменится. Уже есть проработки. — Это была ложь, Ратманов точно знал, что ни каких особых планов что-то менять в стране не было. Разве только провести кое-какие второстепенные и косметические реформы, которые не повлияют на характер системы. Но ради того, чтобы успокоить брата, можно пойти и не на такой обман.

— Вот когда начнутся перемены, тогда и поговорим по- другому. К тому же я в это не верю. Вы никогда не будете проводить реформы. Хочешь, поспорим на этот дом?

— А что ты можешь предложить взамен?

— Говори, что хочешь?

Ратманов ненадолго задумался.

— Ты откажешься от своей политической деятельности.

Теперь ненадолго задумался Азаров.

— Идет, — согласился он. — Заключаем соглашение?

— Да.

— Некому разбить, — сказал Алексей.

— Обойдемся собственными силами, — сказал Ратманов.

Братья подали друг друга руки.

— Я разбиваю, — предложил Азаров.

— Давай.

Азаров свободный рукой разбил их рукопожатие.

— Уговор дороже денег, — усмехнулся он. — Не возражаешь, если я еще немного тут похожу.

— Не возражаю.

Только сейчас до Ратманова дошло, какую фантастическую глупость, поддавшись эмоциям, он только что совершил. Ему ли знать, что в этом споре он заведомо проигравшая сторона. Что же отдавать Алексею дом и все, что его окружает?

Ратманов вдруг почувствовал, как подкашиваются ноги. Он не без труда направился к дому. От охватившегося отчаяния его даже стало немного подташнивать. Во всем виноват Алексей! Он ловко спровоцировал его на необдуманный поступок. И что теперь ему делать?

Ратманов в расстроенных чувствах вошел в дом и стал медленно подниматься по лестнице в свою спальню. Общение с братом отняло у него столько сил, что он ощущал потребность в отдыхе. Ему надо постараться хотя бы на время выбросить мысли об этом нелепом споре. Иначе, они словно яд, начнут отравлять организм.

Он знал за собой одну черту, при внешнем равновесии и спокойствии внутри себя он был азартным человеком. Не случайно же однажды дал себе зарок, что не будет никогда больше садиться за игорный стол. Он отлично помнил, как в казино в Монте-Карло в рулетку проиграл такую большую сумму, что в ту же ночь всерьез намеревался покончить с собой. От одной мысли, что ему придется признаться жене в том, что он за пару часов спустил все, что они копили несколько лет, жить не хотелось. Но тогда он пересилил себя, вернулся в гостиницу и все поведал Софье. К его огромному облегчению она не стала его упрекать, устраивать истерики, хотя у них не было даже денег на возвращение домой. Она лишь слегка его сначала пожурила, а потом стала утешать, говоря, что они молодые и что они заработают еще достаточно денег. А этот неприятный момент как-нибудь переживут.

Так все и произошло, деньги заняли у знакомых, вернулись в Россию. А вскоре он поймал попутный ветер, и его карьера стала так стремительно развиваться, что он сам этому удивлялся. Затем стали приходить и деньги, да в таком количестве, что тот проигрыш, который на тот момент казался ему огромным, теперь лишь вызывал улыбку. Но то было давно, а сейчас все обстоит по-другому, он уже не в том возрасте, когда можно надеяться на очередное чудо. Если он на этот раз все потеряет, то больше уже не наверстает упущенное.

— Михаил Германович, с вами все в порядке? — услышал он чей-то голос.

Ратманов повернулся на звук голоса и увидел рядом с собой Шевардина.

— А что такое?

— Вы плохо выглядите, — пояснил начальник охраны. — Я видел, вы разговаривали с Азаровым. Он вас чем-то расстроил?

Ратманов на этот раз более внимательно посмотрел на своего начальника охраны.

— А что заметно? — спросил он.

— Более чем.

— У нас с братом серьезные идейные разногласия. Думаю, кем является Алексей Азаров вам хорошо известно. Так сказать, мы находимся с ним по разным сторонам баррикад.

— Мне это известно, Михаил Германович. Но это все, что вызвало ваше расстройство?

— Позвольте, вам, что за дело, Игорь Юрьевич?

— Я руковожу охраной вашего дома. Для выполнения служебных обязанностей мне целесообразно знать, как можно подробней обо всем, что тут происходит. Это и в ваших интересах и в интересах вашей семьи.

Несколько мгновений Ратманов молчал. Слова Шевардина вызвали у него удивление. Что он конкретно имеет в виду? О каких подробностях говорит? Да и вообще, что он знает об этом человеке? Его порекомендовали ему солидные люди. И он не счел возможность им отказать. Разумеется, он ознакомился с его досье, оно произвело на него впечатление — внушающий уважение солидный послужной список. Но он может быть и не достоверным, по крайней мере, такой вариант тоже нельзя исключать.

— Что вы имеете в виду, Игорь Юрьевич?

— Только то, что готов прийти вам на помощь, если потребуют обстоятельства или вы попросите меня об этом, — пояснил начальник охраны.

— И как далеко может простираться эта ваша готовность?

— Это зависит от ситуации.

— А это зависит от соблюдения закона, уголовного кодекса?

На лице Шевардина промелькнула мимолетная улыбка.

— С законом во многих случаях можно договориться.

Ратманов снова задумался.

— У вас есть такие возможности? — поинтересовался он.

— Они есть и у меня и у вас, хотя ваши возможности во многом обширнее.

Он специально говорит так непонятно и туманно, задался вопросом Ратманов? Ему захотелось расспросить его еще кое о чем, но вдруг почувствовал, что устал. День сегодня выдался уж чересчур суматошным. При случае он непременно попытается узнать более подробно, что имеет в виду Шевардин. А сейчас надо готовиться к вечернему приему, ведь в доме столько гостей.

— Я подумаю над вашими словами, Игорь Юрьевич. И возможно, мы продолжим наш разговор. А сейчас, извините, хочется немного отдохнуть.

— Разумеется, Михаил Германович. Приятного вам отдыха.

Шевардин стал спускаться по лестнице. Ратманов посмотрел ему вслед и направился в свою спальню.

Сбор в столовой был объявлен на семь часов. Азаров посмотрел на часы — оставалось еще полчаса. Значит, можно сделать кое-какие дела. Он отворил в дверь, выглянул в коридор, убедившись, что никого нет, снова закрыл комнату и достал телефон.

— Саша, привет! — поздоровался он, услышав голос Ломако.

— Леша, рад тебя слышать. Как поживаешь у классового врага?

— Обживаюсь. У классового врага совсем не плохо.

— Представляю. Как бы он тебя не переманил на свою сторону своим комфортом?

— Это вряд ли. Лучше скажи, с тобой все в порядке? Из наших никто не заболел?

— Пока все, включая меня, здоровы.

— Приятно слышать. Теперь по существу. Пока я изучаю дислокацию территории, здесь есть много всего любопытного. Так что не напрасно сюда пробрался. Но делать съемки еще преждевременно. Не так просто все разведать, за мной тут наблюдают. Но несколько фотографий я сделал. Сейчас тебе вышлю. А ты готовь техническую часть, чтобы сразу по моей команде отправить дрон.

— Не беспокойся, все будет готово в нужный момент. Будь осторожен в логове врага, — предупредил Ломако.

— Хорошо, — улыбнулся Азаров.

— Я это говорю вполне серьезно. Эти люди способны на все.

— Не беспокойся, мне ли это не знать. Ладно, до связи.

Азаров разъединился, после чего отправил Ломако сделанные ранее фото. И задумался совсем над другим вопросом: что ему одеть на торжественный ужин? Будет Святослав со своей кинодивой. Интересно на нее посмотреть. Тем более, с некоторых пор он человек холостой.

Азаров поймал себя на том, что эта мысль вызывает в нем какой-то внутренний протест. Развод с Юлией оказался для него и неожиданным и болезненным. Когда она объявила о своем решении, он почувствовал себя так, словно бы кто-то огрел его по макушке. Он, конечно, видел, что в последнее время жена изменилась, стала по иному относиться к его политической деятельности. Раньше она ее безоговорочно поддерживала. Но после того, как он по выдуманному обвинению едва не загремел в тюрьму на большой срок, после того, как какие-то отморозки напали на нее и их детей, после его месячного пребывания в СИЗО, что-то в ней надломилось. Наверное, это по-своему логично, очень тяжело жить в таком сильном и постоянном напряжении. На это способны только избранные натуры. А, как теперь стало ясно, Юлия к ним не относится, хотя поначалу искренне хотела ею быть. Но не получилось. И ему не за что упрекать ее, она и без того сделала очень многое.

Ладно, о жене, точнее, о бывшей уже жене он подумает позже, а сейчас, что же ему все-таки надеть? Наверное, стоит костюм и галстук, надо выглядеть солидным, преуспевающим человеком. Это вызывает у окружающих уважение. Так он и поступит.

Азаров постучался в дверь сына, услышал: «входите» и вошел в комнату. Ростислав с безмятежным видом лежал в наушниках на кровати.

— Это ты? — немного удивленно произнес юноша.

— А кого ты ждал?

Азарову показалось, что сын немного смутился.

— Никого, — ответил Ростислав.

Но Азаров ему не поверил, скорей всего, он надеялся, что придет Рената. Все же странная дружба между ними, они такие разные, что порой кажется, что сделаны из различных материалов.

— Вставай и быстро одевайся, — приказал Азаров. — Через несколько минут нам надо быть на ужине.

— Иди, я не пойду. Ты прямо как на прием вырядился, — насмешливо посмотрел на отца Ростислав.

— И тебе, советую, нормально одеться.

— Это еще зачем?

— Там будет иностранка, известная киноактриса.

— Не знал, что ты такой поклонник кино.

— Слушай, перестань препираться. Раз мы сюда приехали, то должны вести себя соответственно. Не надо каждую минуту доказывать свою революционность.

— А что надо доказывать, папа?

— Что ты нормальный, интеллигентный человек. Особенно в нынешней ситуации.

— Как раз в этой ситуации самое время их добить.

Азаров сел на кровать рядом с сыном.

— Я тебя уже объяснял: сейчас не время. Если мы окончательно станем добивать власть, в стране начнется еще больший хаос. И тогда людям перестанут помогать вообще. А эпидемия, как лесной пожар в ветреную погоду, станет распространяться с бешеной скоростью. Представь, сколько людей заболеют, сколько умрут. Эта не та цена, которую следует платить за смену режима. Я доказывал это своим соратникам, но многие не желают принимать во внимание мои аргументы. Я против лозунга: тем хуже, тем лучше.

— А я — за.

Азаров понял, что их спор с сыном может длиться до бесконечности.

— Ты виделся с Ренатой? — спросил он.

— И что?

— Ничего. В смысле ничего хорошего, — ответил Ростислав.

— Понятно, в твой лагерь она не перешла. Но с одного наскока это и не могло случиться. Надо продолжать агитацию. А ты не хочешь идти на ужин и встретиться с ней. Вы оба будете разочарованы, если снова на нем не встретитесь.

Азаров с некоторым удивлением заметил, что этот аргумент возымел действие. Ростик о чем-то задумался. Внезапно на его лице появилась ухмылка.

— Ладно, папа, уговорил, пойду на ваш светский раут. Ты иди, а я буду одеваться.

— Хорошо, приходи в столовую. Ты же знаешь, где она?

— Да, на втором этаже. До встречи там.

Азаров встал и вышел из комнаты.

Шевардин снял наушники, затем выключил компьютер. И задумался. Но думал недолго. Достал из кармана телефон, нашел нужный номер и активировал его.

— Андрей Николаевич, добрый день, это Шевардин. — Услышав ответ, он продолжил: — Наш подопечный вышел на связь. Да, впервые с тех пор, как он тут. — Он снова выслушал ответную тираду. — Разумеется, весь разговор записан. С кем он говорил, нам тоже прекрасно известно. Это, без всякого сомнения, он, — подтвердил Шевардин. — Можно представить, что они готовят. Да, вы сами послушайте, я сейчас вам отправлю запись разговора. Что мне делать? Понятно, буду продолжать наблюдение за ним. Хорошо, форсировать не стану. А как мне вести себя с Михаилом Ратмановым? Обстоятельства очень резко изменились. — Какое-то время Шевардин слушал, что ему говорит невидимый собеседник. — Да, согласен, буду действовать по ситуации. Но пока себя перед ним не расшифровать. До свидания, Андрей Николаевич.

Шевардин разъединился и снова спрятал телефон в кармане. И стал обдумывать только что состоявшийся разговор. Он был им не совсем доволен, но выбора у него нет. Точнее, пока нет, а там многое может измениться. Ситуация быстро выходит из-под контроля, неизвестно, какой она окажется в ближайшее время. И надо к ней готовиться, чтобы начать действовать, когда придет для этого момент.

Но они все предпочитают ждать, хотя неизвестно чего. И как бы ни стало поздно. Для него же хорошо, что обстоятельства сложились таким образом, что он оказался именно в этом, а ни в каком другом месте. О такой удаче можно только мечтать. И вот она стала реальностью. Только бы ее не профукать. С таким осторожным и пугливым начальством, как у него, это вполне возможно. Ну, ничего, он постарается, чтобы это все же не произошло.

Пока же он должен выполнять обязанности управляющего этим домом. И у него, как у человека, занимающего такую должность, много неотложных дел.

Шевардин встал и направился по этим самым делам.

Михаил Ратманов последним вошел в банкетный зал или столовую, как обычно они в семье называли это помещение. Оглядел собравшихся, все были на месте. Кроме Виталия. Он почти десять минут уговаривал прийти его, но сын наотрез отказался. Им по-прежнему владел панический страх перед заражением вирусом. Все боятся, но у него это приняло какой-то гипертрофированный характер. И что с этим делать, не ясно. Может, попросить поговорить с внуком отца. Он обладает большим даром убеждения. Но это потом.

Михаил Ратманов сел на свое место рядом с женой. Он заметил, что все смотрят на него, как на хозяина дома, ожидая команды приступить к ужину. Но ему хотелось чуть-чуть потянуть, получить удовольствия от того, что он тут главный. Даже отец не спускает с него вопрошающего взгляда.

Он подумал о том, что впервые за много лет действительно собралась вся их семья: отец, братья с детьми. Вот только он не ощущает почти никакого родства с этими людьми. Еще с отцом оно хоть как-то чувствуется, а вот со всеми остальными даже этого нет. Придется терпеть всех их, другого выхода у него нет.

— Друзья, давайте начинать наш первый совместный ужин, — вставая, произнес Михаил Ратманов — Папа, может, скажешь приветственное слово или тост.

— Непременно скажу, Миша. — Герман Владимирович с рюмкой водки в руках тоже встал со своего места. — Дорогие мои дети, внуки, Софья, а так же мадам Жобер. Мы тут собрались в очень непростой период, когда за стенами этого дома в прямом смысле властвует смерть. Удивительно, но только такая страшная напасть собрала нас всех вместе. Об этом стоит задуматься; когда все нормально и спокойно, мы разобщены, нам дела нет друг до друга. И мне как отцу троих сыновей, которые тут находятся, это грустно. Наверное, в такой ситуации есть немалая моя вина, раз не сумел вас сделать по-настоящему близкими людьми. Поэтому я постарался воспользоваться обстановкой, чтобы попытаться исправить положение, так как скорей всего иной возможности жизнь мне уже не предоставит. Я говорю не только от своего имени, но от имени всех трех матерей моих сыновей. Так получилось, что ни одна из них не дожила до сегодняшнего дня. Но не сомневаюсь, что они были бы рады и сами здесь присутствовать и присоединились бы к моим словам. Понимаю, что затянул свою речь, поэтому перехожу к заключительной ее части. Давайте перед лицом огромной опасности отбросим свои разногласия и ощутим себя единой семьей. Должна же быть в мире какая-то сила или сущность, которая сглаживает разногласия, устраняет вражду, способствует сближению и проявлению солидарности. Если же ее не существует, то в таком случае все становится уж как-то очень безнадежным и безрадостным. Но я, прожив достаточно долгую жизнь, не хочу мириться с такой реальностью. Поэтому предлагаю всем поднять бокалы за сплоченность между всеми нами, за то, чтобы перед лицом таких страшных событий мы бы ощутили, что являемся одним кланом, и то, что нас объединяет, гораздо сильней того, что разъединяет.

Пока Герман Владимирович произносил тост, Святослав переводил его для Соланж. И когда Ратманов-старший закончил говорить, француженка первой вскочила со своего места и темпераментно прокричала: «Браво».

Все немного удивленно посмотрели на нее, но она не обратила этого внимания.

— Мне очень понравились ваши слова, Герман Владимирович, — не без труда выговорила она имя отчество Ратманова. — Позвольте, я вас поцелую.

— Конечно, с удовольствием, — улыбнулся Герман Владимирович.

Француженка подбежала к нему и несколько раз поцеловала. Затем вернулась на свое место.

Все сильно проголодались, ели активно, и ужин завершился довольно быстро. После чего все перешли в соседний каминный зал на коктейль.

Азаров стоял с бокалом в руках и размышлял над речью своего отца. По своему, разумеется, он прав. Вот только даже перед ликом смерти должен ли он, Азаров, примириться со своим братом-коррупционером Михаилом? Что-то он не испытывает такого желания. Да и Ростислав не одобрил бы такого поступка.

Невольно он посмотрел на сына; тот был поглощен разговором с Ренатой. Было заметно, что молодые люди ограждены невидимым забором от всех остальных.

— Алеша, мы с тобой еще так и не пообщались, — услышал он рядом с собой голос.

Азаров повернулся на его звук, рядом с ним с бокалом в руке стоял Святослав. Но не один, а вместе со своей француженкой.

— Это верно, — ответил Азаров. — Все как-то не получалось.

— Но сейчас, надеюсь, получится. — Святослав обнял брата за плечи.

— Конечно, получится, — согласился Азаров.

— Тогда познакомься с моей подругой — Соланж Жобер. А это мой брат, Алексей, — перешел на английский Святослав. — Он главный оппозиционер страны, мужественно борется с нынешним режимом.

— Это правда? — удивилась француженка. — Я не знала, что у Святослава такой замечательный брат.

— Святослав преувеличивает, я один из оппозиционеров. А кто главный в стране в этом качестве не ясно. Уж точно я на эту роль не тяну. Скорей всего такого человека, к большому сожалению, просто не существует.

— Как такое может быть? — недоумевающе посмотрела на него Соланж. — Если есть оппозиция, всегда должен быть тот, кто ее возглавляет. У нас всегда так.

— У вас, да, а у нас по-другому.

— Я все больше убеждаюсь, что в России все иначе, — сморщила лоб женщина. — Почему так? Я спрашивала у Святослава, но он не хочет отвечать. Может, это сделаете вы?

Братья переглянулись.

— Это не просто, мадам Соланж, — ответил Алексей. — Я должен подумать. Может быть, позже попытаюсь вам ответить. Мы привыкли к парадоксам своей страны. И когда иностранцы просят их объяснить, это вызывает затруднение.

— Может, достаточно говорить на эти темы, — вмешался в разговор Святослав. — Предлагаю выпить за встречу.

— Я только — за, — откликнулся Азаров.

— Тогда за нас!

Все трое чокнулись и выпили.

— Давайте сядем на этот диван, — предложила Соланж. — Я хочу вас, Алексей, кое о чем расспросить.

— Не сопротивляйся, она все равно не отстанет, — усмехнулся Святослав.

Все трое расположились на диване.

— Скажите, Алексей, это правда, что вы сидели в тюрьме? — спросила француженка.

— Несколько раз, — подтвердил Азаров. — Последний — совсем недавно. Целый месяц провел в камере на 10 человек. Нас там сидело пятнадцать.

— Разве такое может быть? — изумилась Соланж.

— В наших тюрьмах — это обычная практика.

— Где же вы спали?

— На топчане.

Соланж наморщила лоб.

— Что такое топчан? Я, наверное, это никогда не пойму. Ладно, спрошу о другом: за что вас посадили в тюрьму?

— За призыв выйти на митинг.

— И все?

— Да.

— Разве за это сажают?

— У нас сажают.

— Но выходить на митинг — это законное право любого гражданина.

— Если митинг против власти, он априори незаконный.

— Но зачем нужен митинг за власть? Это нелепо!

Мимо них с бокалом в руках проходил Михаил Ратманов.

— Соланж, а можно я задам от вашего имени этот вопрос моему брату. Он как раз работает в администрации президента. Михаил, можно тебя спросить?

Ратманов посмотрел на француженку, затем перевел взгляд на Азарова.

— Задавай, — без большого воодушевления согласился он.

— Наша французская гость интересуется: почему наша дорогая власть не разрешает митинги оппозиции? — спросил Алексей по-русски и тут же перевел вопрос на английский.

— Это неправда, мы разрешаем митинги оппозиции, — заявил Ратманов.

— Только за последние месяцы вы отклонили наши заявки на три митинга. А один грубо разогнали, арестовав десятки человек.

— Если разогнали, значит, митинг был незаконный.

— А он не может быть законным, если его не разрешают. Тогда любой митинг можно превратить в незаконный. И у вас нет никаких оснований его не разрешать, граждане своей страны имеют право собираться вместе и высказывать претензии к власти. Вплоть до ее отставки.

Азаров и Ратманов смотрели друг на друга, в их взглядах горела неприкрытая враждебность. Соланж с откровенным изумлением наблюдала за ними.

К ним поспешно подошел Герман Владимирович.

— Стоп, ребята, — сказал он, вставая между братьями. — Вам, как на ринги, лучше ненадолго разойтись. Не стоит продолжать разговор, если невозможно прийти к согласию. Когда я занимал должность вице-премьера, то старался придерживаться именно такой позиции. И это помогало. Иди, — слегка подтолкнул он Михаила Ратманова.

Михаил Ратманов недовольно отошел от них.

— Видите, мадам, какие у нас пылают тут страсти, — сказал Герман Владимирович. — Во Франции такое не наблюдается?

— У нас случается и не такое, но никогда не сажают только за призыв выйти на митинг, — ответила Соланж. — Мне этого, по-видимому, никогда не понять.

— А вам хотелось бы?

— Соланж неожиданно заинтересовалась Россией, — вмешался в разговор Святослав. — Мы ей представляемся дикарями, одетыми в современную одежду. Не правда ли?

— Твоя интерпретация моего интереса не имеет отношение к действительности, — довольно резко возразила Соланж. — Но мне действительно интересно. Я многое не понимаю. Мне бы хотелось подробней расспросить вас, мсье, Герман Владимирович. И вас, мсье Алексей. А вот на Святослава я не надеюсь, он сам плохо знает свою страну. Я права? — посмотрела она на него.

— Я потому и уехал из России, что не могу ее принять, — ответил Станислав. — Тебе, в самом деле, лучше за разъяснениями обратиться к отцу и братьям. Уверен, они тебе не откажут.

— Разумеется, дорогая Соланж, мы всегда готовы вам помочь, — отозвался Герман Владимирович. — Алеша, ты согласен?

— Не вижу никаких препятствий.

— Вот видите, как все хорошо складывается, — улыбнулся Герман Владимирович. — Нам всем будет, чем заняться во время этого вынужденного затворничества.

Постепенно предназначенные для коктейлей бутылки вина были опустошены, и разговоры стали стихать. Все собрались уже покинуть зал, как внезапно в него ворвался отец Варлам. После ужина он незаметно исчез, а теперь вдруг появился. И загородил своим телом выход, не позволяя никому покинуть помещение. Все удивленно уставились на него.

— «И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: «нет мне удовольствия в них» доколе не померкли солнце и свет и луна и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем. В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно» — громовым голосом процитировал он. — Покайтесь! — уже от себя призвал он, — настают грозные дни. Бог дает каждому из вас последний шанс на спасение. А что делаете вы, вместо того, чтобы молиться и умолять о милости. Пьете вино, ублажаете плоть и продолжаете думать, что все пройдет, и вы снова вернетесь к прежней жизни. Этому не бывать!

Священник замолчал, молчали и все те, к кому была обращена эта проповедь.

— Святослав, это что? — тихо спросила Соланж, не поняв ни слова, но почувствовав пафос речи отца Варлама.

— Я потом тебе все объясню, — шепотом ответил Святослав. — Пока же просто смотри и получай удовольствие. Такой экзотики нигде не увидишь. Возможно, это и есть подлинная Русь.

Хотя Святослав произнес эти слова тихо, но в образовавшейся тишине их слышали все. Это нарушило всеобщее оцепенение.

— Отец Варлам, позвольте мы пройдем, — произнес Герман Владимирович. — Кто желает вас слушать, пускай остается. Лично я после сытного ужина и вина просто хочу лечь и отдохнуть.

Но на священника эти слова, если и произвели впечатление, то совсем не то, на какое рассчитывал их говоривший.

— Ты первым станешь жертвой посланного Богом мора, — показал он перстом на Германа Владимировича. — Вспомни мои слова, когда придет твой час.

— Стану, значит, стану, — спокойно отозвался Герман Владимирович. — Вы-то что волнуетесь, я вам ни друг, и ни сват. До сегодняшнего дня мы с вами даже не были знакомы. А потому сгинь, нечистая сила! Дай пройти.

Герман Владимирович взял священника за руку и отодвинул от прохода. Неожиданно отец Варлам без сопротивления позволил себя потеснить.

Вслед за Германом Владимировичем вышли и все остальные. С отцом Варламом осталась только Софья Георгиевна. Она видела, что он пребывает в состояние ошеломления от неудачи своей выходки. Она знала, что в церкви, где он служил настоятелем, его подобные эскапады пользовались огромным успехом.

— Отец Варлам, — сказала Софья Георгиевна, заботливо беря его за руку, — вам не стоит расстраиваться. Они еще не осознали весь ужас своего положения, они пока живут прежней жизнью. Прошло совсем мало времени.

Отец Варлам медленно повернул к ней голову.

— Я страдаю за них, — произнес он, — заблудшие души — причина для горести пастыря.

— Я вас прекрасно понимаю, и я целиком на вашей стороне. — Вы удивительный священник, таких, как вы, единицы. Прошу вас, благословите! — умоляюще посмотрела на него Софья Георгиевна.

— Благословляю! — Отец Варлам перекрестил ее, женщина поцеловала ему руку.

— Вы не поверите, но мне сразу стало легче, — сказала она.

— Так и должно быть, значит, на вас снизошла божья благодать. Но не на них.

— Снизойдет и на них. Это счастье, что Господь послал нам вас.

Несколько мгновений священник пристально смотрел на нее.

— К сожалению, это понимаете только вы, — произнес он.

— И я не сразу стала это понимать, многие годы жила во тьме. Но свет воссиял надо мной. Я очень надеюсь, что однажды это же случится и с Мишей, и с Виталиком и с Ренатой. Вы даже не представляете, как я этого жду.

— Представляю. Жажда Бога — это самая сильная жажда человека.

— Вы правы, батюшка. Только не всегда она посещает человека, — грустно проговорила Софья Георгиевна.

Михаил Ратманов сидел в спальне и с нетерпением ждал появления жены. Он весь кипел от злости. И едва она вошла в комнату, в тот же миг вскочил с кресла и кинулся к ней.

— Софья, объясни мне, что это сейчас было? — брызгая слюнями ей в лицо, прорычал он.

Софья Георгиевна в изумление замерла на месте. Таким разъяренным она давно не видела мужа, если видела вообще.

— Миша, о чем ты?

— О твоем святоше. Кто ему позволил устраивать этот цирк. Мы приняли его в нашем доме, хотя я самого начала был против, но ты захотела, я согласился. Но я не давал согласия на подобные представления. Все смотрели на него, как на сумасшедшего. И, кажется, они не далеки от истины.

Софья Георгиевна попыталась приобнять мужа, но он резко отпрянул от нее.

— Миша, отец Варлам не сумасшедший, он просто так видит мир. По его мнению, он едва ли не целиком пребывает в грехе. И эта страшная пандемия послана нам потому, что мы все постоянно грешим.

— Если ты помнишь, я по образованию историк. И изучал все эти апокалиптические бредни. Их произносили две тысячи лет назад, пятьсот лет назад, ну пусть даже сто, и люди всерьез к ним относились. Но в наше время, это выглядит просто дико. Ладно бы, он нес эту чушь в своей церквушке перед такими же, как он, сумасшедшими прихожанами. Но здесь собрались совсем другие люди. Что подумает мой отец, братья, эта француженка, наконец, о нас? И без того о России в мире черт знает, что говорят.

Софья Георгиевна села в кресло. Она молчала и даже не смотрела на мужа. Это быстро вывело его из себя.

— Почему ты мне не отвечаешь? — закричал он. — Или ты считаешь, что все так и должно быть.

Софья Георгиевна медленно повернула голову в сторону Ратманова.

— А ты считаешь, что что-то изменилось по сравнению с тем, что было тысячу или даже две тысячи лет назад? Ты, в самом деле, думаешь, что грехов стало меньше?

— Мы будем сейчас говорить о грехах?

— А о чем?

— О том, что делать с этим местным Савонаролой. У меня один его вид вызывает бешенство. А уж когда он открывает свою пасть…

— Что же ты хочешь от меня, Миша?

Ратманов ненадолго задумался.

— Ты его пригласила, ты с ним поддерживаешь отношения. Так внуши ему, чтобы он держал свой рот на замке. Иначе… — Он замолчал.

— Что же иначе?

— Иначе его придется выставить из нашего дома. И есть вирус, нет вируса, мне в данном случае все равно.

— Это жестоко, — сказала Софья Георгиевна.

— Я вовсе этого не желаю. Я лишь ставлю условие: хочет здесь оставаться, пусть молчит.

Софья Георгиевна покачала головой.

— Я знаю его, он не станет молчать. Для него это означает совершить предательство по отношению к своим принципам, к своей вере, к Богу.

— Тогда передай ему, пусть пакует чемоданы и катится на все четыре стороны.

— Миша, извини меня, но он никуда не уйдет.

— Что значит не уйдет? Я хозяин этого дома, я решаю, кому оставаться тут, а кому уходить.

— Тогда я уйду вместе с ним.

— Что? — Ратманов обалдело посмотрел на жену. — Ты отдаешь отчет своим словам?

— Я прекрасно все понимаю. Мы уйдем вместе.

— Но это же почти наверняка смерть!

— Но ты же выгоняешь отца Варлама на смерть.

Ратманов смотрел на жену и не знал, что сказать. Затем взял ее за руку.

— Софья, дорогая, ну что ты говоришь. Мы столько лет вместе, я ни за что не выпущу тебя из дома.

— Я давно уже взрослая и сама решу — уходить или оставаться. Выгонишь отца Варлама, значит, выгонишь и меня.

Ратманов рухнул в кресло.

— Ты загоняешь меня в угол, — простонал он. — Хорошо, пусть остается. Но ты можешь его хотя бы попросить, чтобы он умерил свой пыл.

— Нет, я не имею на это право. Он мой духовник, мой пастырь, я не могу к нему обращаться с такой просьбой.

— Он твой духовник? — изумился Ратманов. — Ты мне ничего не говорила, что у тебя есть духовник. Давно?

— Три месяца. А не говорила, потому что знала твою реакцию. И сейчас бы не сказала, если бы не возник этот разговор.

— Получается, у тебя есть тайны от меня. Ладно, пусть так. Но хоть объясни, зачем вдруг тебе понадобился духовник? Столько лет был не нужен, а тут приспичило.

— Это отдельный разговор, мне бы не хотелось сейчас его начинать.

— Почему?

— Мы оба не в том психологическом состоянии. Давай в следующий раз. Я сама хотела поговорить с тобой об этом, но не получилось.

— Теперь получится?

Софья Георгиевна кивнула головой.

— Думаю, да. Эта ужасная эпидемия делает его особенно необходимым.

— Ладно, поговорим, — тяжело вздохнул Ратманов. — Пойду на воздух, что-то мне трудно дышится.

— Я измерю тебе давление.

— Не надо. Раз свой разговор со мной ты откладываешь на потом, то измеришь давление тоже позже. — Ратманов уже хотел выйти из комнаты, как вдруг остановился. — Мы тут всего полдня, а уже я столько нового узнал. Сколько же еще узнаю, если мы пробудем здесь месяц, даже страшно представить.

Ратманов вышел из комнаты.

Святослав и Соланж вошли в свою комнату. Святослав сразу же двинулся к небольшому бару, несколько минут изучал его содержимое. Затем повернулся к француженке.

— Тут есть твое любимое мартини, Михаил очень предупредителен. Тебе налить?

— Да. А ты, как обычно, виски? Ведь ты только что пил.

— Совсем немного. Для вкуса.

Святослав налил мартини и виски, подошел к Соланж и протянул ей бокал. Она задумчиво сделала глоток.

— Я не представляла, что у тебя такой брат, — вдруг сказала она. — Он настоящий революционер.

Святослав с интересом взглянул на него.

— На тебя произвела впечатление его биография? — с едва заметной усмешкой спросил он.

— Сидеть в тюрьме за свои убеждения. Это же ужасно! У нас давно никого не сажают.

Святослав сел рядом с ней в соседнее кресло.

— Забудь про Запад, ты в России. Тут все по-другому. Здесь люди либо не имеют убеждений, либо сидят за них. Третьего варианта не существует.

— И что же выбирают большинство?

— Разумеется, их не иметь.

— Получается, твой брат принадлежит к меньшинству.

— Причем, к абсолютному. Таких, как он, в стране единицы. Ну, может сотня. Хотя это вряд ли.

— В таком случае выходит он герой? — Соланж, словно не веря своим словам, вопросительно посмотрела на Святослава.

Тот снова сделал глоток.

— Тебе это импонирует? — Он внимательно посмотрел на нее. — А может, тебя это возбуждает. Заниматься сексом с героем, согласись, в этом что-то есть. Не то, что с обычным человеком. Признайся, что когда ты разговаривала с Алешкой, то почувствовала сексуальное возбуждение.

— Я знаю, ты любишь все опошлять. Ты — законченный циник.

— Это не ответ. Я могу быть циником, могу им не быть, но от этого никак не зависит твое сексуальное возбуждение. Согласись, что я прав.

— Он мне интересен, как человек, — возразила Соланж. — И секс тут ни при чем. Нельзя все сводить к нему. В своих фильмах у тебя всегда есть перекос в сторону этой сферы. Я тебе давно хотела об этом сказать.

— Почему не говорила?

— Не знаю. Возможно, была не до конца уверенна.

— А сейчас уверенность появилась?

Соланж кивнула головой.

— Наш разговор меня в этом убедил. Но я хочу тебя спросить еще об одном. О чем говорил этот священник?

— Он тебе тоже интересен?

— Не знаю, — не уверенно ответила Соланж. — Возможно. Так о чем?

— Ты ведь, кажется, возишь с собой Библию.

— Я католичка, конечно, ввожу.

— Что-то я не часто видел тебя в церкви, — заметил Святослав.

— Я редко посещаю храмы. Но разве от этого зависит вера. Вот ты любишь заходить в церкви, но не веришь совсем.

— Меня церкви интересуют, как арт объекты, а не место для встречи в Богом. Для этого они не нужны. Достань мне свою Библию.

Соланж из чемодана достала Библию и протянула Святославу.

— Если память меня не подводит, местный священник цитировал Экклесиаст, — произнес он. — Сейчас найду. Вот слушай, как этот текст звучит по-французски.

Соланж внимательно выслушала его.

— А ведь действительно это время настает, — тихо проговорила француженка.

Святослав поднял на нее голову.

— Ты это всерьез?

— А разве нет? То, что творится во всем мире, разве не доказывает справедливость этих слов?

Святослав захлопнул книгу и бросил ее на постель.

— Справедливость этих слов доказывалось бессчетное число раз, — насмешливо улыбнулся он. — Затем все проходило, и снова начиналась обычная жизнь. До следующего случая. И сейчас будет точно так же. Не вижу причины, почему нынешняя ситуация должна стать исключением. А потому нет смысла поддаваться таким настроениям.

— Что же ты предлагаешь?

— Переждать этот момент. И по возможности приятней. Нам повезло, что мы оказались у Михаила. Здесь несравненно лучше, чем в гостинице.

Соланж встала, прошлась по комнате, несколько минут стояла у окна и смотрела на улицу.

— Мне почему-то кажется, что на этот раз все серьезней, — проговорила она. — Ты же режиссер, ты, как никто другой, должен ощущать остроту момента, ее драматургию.

— И в чем же она?

Соланж резко повернулась к Станиславу.

— Происходит что-то невероятно ужасное. Такого не было давно, — она на секунду задумалась, — со времени Хиросимы и Нагасаки.

— Ты преувеличиваешь. Тогда в одночасье погибло огромное число людей. Сейчас ничего подобного нет.

— А мне все время кажется есть. Происходит все то же самое, только в другой форме. И этот священник в чем-то прав. Как там говорится: «и помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: «нет мне удовольствия в них».

Святослав подошел к Соланж, поцеловал и прижал ее к себе.

— Мы уже знакомы более четырех лет, а я никогда ничего подобного от тебя не слышал. Даже не предполагал, что ты можешь говорить на такие темы.

— Я тоже не предполагала. Это все ужасная эпидемия влияет.

— К черту ее, здесь мы вполне можем о ней пока забыть. Если станем об этом говорить постоянно, то просто свихнемся.

— Наверное, ты прав, — согласилась француженка. Она провела ладонью по волосам Святослава и прижалась губами к его рту.

Михаил Ратманов решил, что надеяться, что жена усмирит этого сумасшедшего священника, не приходится. А потому решил заняться этим вопросом сам. Хотя ему ужасно не хотелось встречаться с отцом Варламом, он бы вообще предпочел его не знать и о нем не слышать. И надо же так случилось, что Софья выбрала именно его в качестве духовника. Для него это стало полной неожиданностью, он и не предполагал, что жене нужен такой человек. И самое удивительное то, что она ему нечего об этом не сообщила, все сделала тайком от него.

Михаил Ратманов почувствовал обиду на супругу; получается, что с какого-то момента она стала таиться от него. Еще недавно за ней такого не замечалось. Любопытно, что стало причиной ее странного поведения? Надо как-то попытаться узнать. Не может же он жить с женщиной, которая скрывает от него самое сокровенное о себе. Но выяснением этого вопроса он займется как-нибудь потом, а пока его ждет отец Варлам.

Михаил Ратманов постучал в дверь, из комнаты раздался глухой голос, разрешающий войти. Он вошел и остановился в нерешительности. Священник стоял на коленях и молился перед небольшим иконостасом, который соорудил в комнате. Он лишь мельком взглянул на вошедшего и продолжил свое занятие, как будто никто посторонний не появился здесь.

Ратманов застыл у входа; он не решался прервать молитву. В таком положении ему пришлось пребывать минут пять. Наконец отец Варлам завершил свой молебен, встал с колен и только после этого посмотрел на гостя.

— Я бы хотел с вами поговорить, отец Варлам, — произнес Ратманов.

Священник кивнул ему на стул, и сел сам в удалении от него.

— Говорите.

Ратманов глубоко вздохнул. Ни вера, ни религия его по-настоящему не интересовали, в жизни он мало соприкасался со служителями культа. И сейчас не знал, как говорить с его представителем. Нужно ли использовать какой-то особый язык или можно общаться самым обычным способом, как с любым другим собеседником? Ладно, как получится, так и получится, несколько тоскливо подумал он.

— Отец Варлам, — начал Ратманов, — нам с вами будет полезно договориться о некоторых принципиальных вещах.

— Кому полезно? — хмуро спросил отец Варлам.

— Мне, вам, Софьи Георгиевне, всем остальным.

— Важно лишь то, что угодно Богу, — возразил священник.

— А вы уверенны, что это вам известно?

— Я слышу внутри себя Его голос.

— Напрямую? — изумился Ратманов.

Отец Варлам с откровенным презрением глянул на своего собеседника.

— Напрямую Он говорит только со святыми. А я не святой.

Уже хорошо, подумал Ратманов. Со святым ему, Ратманову, уж точно не договориться.

— Как же вы в таком случае слышите Его глас?

— Когда я раскрываю уста, то из них выходит то, что хочет сказать ими Бог.

— Я понимаю, но все же давайте заключим что-то вроде соглашения.

— И о чем?

— У нас тут собрался разный народ, не все верят в Бога. Я, например, не верующий. И некоторые другие — тоже. Давайте поступим так: кто хочет послушать вашу проповедь, пусть слушают ее на индивидуальной основе. Знаете, — вдруг озарило Ратманова, — я могу одну из комнат дома отнести под часовню или это можно назвать как-то иначе. Я читал, что раньше во многих дворцах у знатных вельмож были свои надомные церкви. Я, конечно, не вельможа, но почему бы и нет. И там, кто к вам придет, тем и проповедуйте. Как вам такая идея, отец Варлам?

— Идея, Богом посланная, — после коротких раздумий ответил священник.

— Значит, вы одобряете. И будете там читать проповеди, а больше нигде.

Отец Варлам медленно поднял на Ратманова глаза.

— «Где Дух Господень, там свобода», — провозгласил апостол Павел. Хочешь лишить людей духа господня, отнять у них подлинную свободу, загнать Его в одну маленькую комнатушку?

— Ничего такого и в мыслях у меня нет, — возразил Ратманов. — Я хочу одного — чтобы всем было бы удобно. У вас появится место, где можно доносить до желающих слово божье, например, до моей жены. А те, кто не хотят его слышать, могли бы его не слышать вопреки своему желанию. Только и всего.

— «Не поможет богатство в день гнева, правда же спасёт от смерти». Ты много стяжал, на тебе большие грехи, а ты не желаешь даже очиститься от них. Думаешь, накопленное тебя убережет? Тебе, как никому другому требуется слово Божье для исцеления души, а ты закрываешь уши от него.

Ратманову нестерпимо захотелось запустить в этого святошу чем-нибудь тяжелым, или выгнать его отсюда в мир, в котором бушует смертоносный вирус, кстати, посланный на землю этим самым Богом. И, он, Ратманов, непременно так бы и поступил, если бы не Софья. Почему-то он не сомневался, что она выполнит свою угрозу, и уйдет вместе со священником. А он не готов расстаться с женой. К тому же для нее это будет равносильно огромной опасности заразиться вирусом. Дети ему не простят ее гибели.

— Значит, отец Варлам, отказаться от своих публичных выступлений не желаете, — констатировал Ратманов.

— Я не артист, я не выступаю со сцены, я священник и доношу слово Божье до людей повсюду. И если вижу, что люди пребывают в грехе, мой долг указать им на это и этому воспрепятствовать. И никто меня не остановит.

Ратманов встал, дальнейший разговор представлялся бессмысленным. Не прощаясь, он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью в знак своего порицания поведения священника.

Софья Георгиевна перед сном зашла к Виталию. Чувствовала она себя неважно, но причиной этого был не телесный недуг, а не лучшее психологическое состояние. Она вдруг резко ощутила свою разъединенность и с мужем, и с детьми. Они показались ей чужими. Никогда раньше она не переживала ничего подобного, наоборот, семья и работа были два смысла ее существования. Все же остальное являлось исключительно дополнением, без которого вполне можно обойтись. А сейчас все начало совершенно неожиданно трескаться, как старая посуда. Это сильно испугало ее, она не представляла ни что делать, ни как исправлять ситуацию.

Особенно ее тревожил разлад с мужем. Возможно, он начался не сегодня, а значительно раньше, но именно сейчас стал отчетливо просматриваться. И внешней причиной этого был отец Варлам. Софья Георгиевна понимала, что они никогда не сойдутся в своем отношении к священнику. Возможно, поэтому и не говорила Михаилу, что обрела духовника. Это был совершенно спонтанный порыв; однажды почти случайно забрела в церковь, где в тот момент отец Варлам выступал со своей проповедью. И оказалась зачарована и потрясена неистовостью, чистотой и суровостью его веры. Тогда она не решилась подойти к нему. Но эта мысль ее не отпускала. И в следующий приход в храм это сделала.

Они проговорили довольно долго. И в конце беседы она решилась на то, чтобы попросить стать его своим духовным наставником. Отец Варлам согласился без раздумья.

Когда она вышла из церкви и пошла по вечернему поселку, то задумалась о том, что же толкнуло ее на такой необычный для нее поступок? Мысли и чувства были неясные, спутанные, как не расчесанные волосы, и все же она отдавала себе отчет: в какой-то момент внутри нее поселился душевный дискомфорт. Что-то ей не нравилось в ее жизни, что-то было в ней не так, что-то было не по совести, что-то требовало перемен. Возможно, в тот момент она не решилась сказать себе всю правду, подсознательно ощущая, что в этом случае окажется перед бездной. А она никогда не была настолько смелым человеком, наоборот, чего-то постоянно боялась, то одного, то другого.

Ей не нравилась в себе эта черта, она чересчур много брала себе власти над ней, но избавиться от нее не получалось. Но сейчас Софья Георгиевна подсознательно ощущала, что на этот привычный психологический фон наложилось еще что-то. И когда мир захлестнула пандемия, в ней что-то сломалось. Она понимала, что не имеет никакого отношения к распространению этой заразы, но не могла избавиться от ощущения, что она как-то с этим незримо связана.

С одной стороны Софья Георгиевна понимала, что мысль абсолютно глупая, нелепая, с другой — не могла выбросить из головы слова отца Варлама, что даже наш маленький грех способствует страшным бедствиям и несчастьям, которые обрушиваются на головы миллионов людей. Как все это соединено, она не ведала, да и не очень пыталась узнать, но все больше укоренялась в этом представлении. И оно мучило ее.

У нее периодически возникали странные желания — уйти из этого мира. Куда, было не очень понятно. Монастырь и участь монахини ее совсем не привлекали, ей казалось это извращением человеческой природы. Но другие варианты как-то не просматривались. А чтобы это стремление не прорастало внутрь, старалась по возможности меньше оставаться в одиночестве. На людях подобные мысли и желания появлялись редко.

И сейчас она направлялась к сыну не только, чтобы проведать его, но и чтобы не оставаться одной и хоть как-то сократить щель, которая с каждым днем расширялась между ней и ее близкими.

Виталий лежал в кровати с наушниками в ушах. Она знала, что он любит слушать записи, правда, совсем не те, которые нравятся ей. То, что предпочитал сын, представлялись ей каким-то бесконечным диссонансом, невразумительной какофонией. В молодости она много занималась музыкой, с отличием окончила музыкальную школу. И стояла перед выбором — идти учиться в консерваторию или в медицинский институт. Другие альтернативы она не рассматривала. До сих пор до конца не была уверенна, что тогда поступила правильно.

Софья Георгиевна села рядом с Виталием.

— Как ты сынок? — спросила она. — Ты ужинал?

— Да, мне принесли ужин, — не слишком охотно ответил Виталий. — А что у вас, никто не заболел?

— Ну, кто тут может заболеть, все прошли тестирование. Здесь безопасно. Напрасно ты заточил себя в своей комнате. Завтра выходи ко всем.

Виталий отрицательно замотал головой.

— Я постоянно слушаю новости, смотрю Интернет. Число заразившихся и умерших стремительно растет. Мама, неужели нельзя ничего сделать? Ты же врач.

— На данный момент только одно — не контактировать с окружающим миром.

— Именно это я и делаю.

— Но это не означает, что вообще нельзя ни с кем общаться. Если есть уверенность, что человек не заразен, нет никакой опасности.

— А если он инфицирован, но никто об этом пока не знает? Нет уж, лучше не рисковать.

Софья Георгиевна некоторое время молчала, не зная, как продолжить разговор. Сын явно не внимал ее аргументам.

— Послушай, Виталик, все боятся этого ужасного вируса, но никто так себя не ведет. Даже твой дед, а ему уже семьдесят пять. А для пожилых эта болезнь особенно опасна. Ты же все-таки мужчина, возьми себя в руки. У тебя появился какой-то иррациональный панический страх, который заслоняет разум. Я не понимаю, откуда он? Ты же так любишь жизнь. Как ты сумеешь столько времени провести в полной изоляции?

— Зато это гарантия безопасности. И вообще, мама, позволь мне делать то, что я считаю нужным. Если я не хочу покидать свою комнату, значит, не хочу. И к кому какое дело.

— Жаль, — вздохнула Софья Георгиевна. Она поняла, что все ее усилия выманить сына из комнаты, напрасны. — Но ты многое упускаешь.

— Что же именно? — насмешливо поинтересовался Виталий. — Общение с Алексеем Азаровым и его сыночком? Как-нибудь обойдусь.

— Не только с ними. У Святослава новая пассия.

— Да? — без всякого удивления произнес Виталий. — Ему их не занимать. Кто же на этот раз?

— Некто Соланж Жобер. Она актриса, снимается во Франции и Голливуде.

— Не может быть! — Виталий едва на подскочил на кровати.

— Ты ее знаешь?

Виталий пренебрежительно посмотрел на мать.

— Я видел многие фильмы с ее участием. Ну и молодец дядя Святослав, отхватил себе такую роскошную любовницу. — В его голосе прозвучала неприкрытая зависть. — И где она сейчас?

— Точно не знаю, скорей всего там же, где и Святослав. Насколько я успела заметить, они практически не расстаются.

Софья Георгиевна видела, что настроение сына изменилось, и он мысленно находится сейчас где-то далеко от нее.

— Я подумаю, может быть, и выйду к завтраку, — вдруг сообщил он. — Ты считаешь, это не опасным?

— Абсолютно, — заверила его Софья Георгиевна.

— Знаешь, чем я сейчас займусь? — спросил Виталий.

— Даже не догадываюсь.

— Посмотрю в Интернете фильмы с ее участием.

— В таком случае не стану тебе мешать, — встала Софья Георгиевна.

С одной стороны она радовалась тому, что добилась своего, и Виталий перестанет вести себя столь странно. С другой, она была разочарована тем, что только благодаря этой актрисе он согласился выйти из добровольного заточения.

Рената и Ростислав сидели в комнате Ренаты. Из бара в каминном зале девушка принесла бутылку вина. Она протянула ее молодому человеку.

— Откроешь? — спросила она.

— Если есть штопор.

— Вон в том шкафчике, кажется, должен быть.

Ростислав нашел штопор, извлек из бутылки пробку и разлил вино по стаканам. Один из них протянул девушки.

— За что будем пить? — поинтересовалась Рената.

Ростислав пожал плечами.

— Чтобы все это как можно скорее кончилось.

— Ты про эпидемию?

— Нет, — усмехнулся Ростислав. — Есть более важные вещи.

— Ты все об этом, — протянула девушка. — Тебе не надоедает?

— А тебе?

— А что мне?

— Вот эта вся жизнь.

— По-моему, прекрасная жизнь. Видишь, как тут великолепно. Или завидуешь?

— А ты не задумалась над тем, что все это построено на ворованные деньги? Или полагаешь, что твой отец столько зарабатывает?

— А какое мне до этого дело. Даже если это все ворованное, так не я же ворую. Давай лучше выпьем, чем разговаривать на такие темы.

— Полагаешь, если мы выпьем, это что-то изменит?

— Если это не изменит, то можно еще и курнуть, — вдруг подмигнула Ростику Рената. — После этого точно все станет намного лучше.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно посмотрел на нее Ростислав.

— А ты не понимаешь? — в свою очередь удивилась Рената. — Никогда не курил марихуану?

— Нет. А ты?

— Иногда курю. Особенно после скучных занятий. Должна же быть отдушина. Иначе свихнешься. Так как?

— Не знаю, — не уверенно произнес Ростислав. — Я еще не пробовал.

— Да ты совсем еще невинный мальчик, — засмеялась Рената. Она наклонилась к нему. — А девушки у тебя были?

Ростислав невольно покраснел, признаваться, что у него еще не было девушек, ему не очень хотелось. Но Рената поняла все без слов.

— С тобой все ясно, — усмехнулась она. — На счет девушек помочь тебе сейчас не могу, а вот сигарету дать могу. Так, будешь курить?

— Как-нибудь в другой раз, — отказался Ростислав. — Скажи, а как тебе тут общество?

Рената сморщила нос.

— Будет тоскливо. Не знаю, смогу ли все это вытерпеть. Без тебя, было бы совсем глухо. Правда, ты тоже все больше становишься занудой. Как твой отец.

— Он не зануда. Ты ничего не понимаешь.

Рената внимательно посмотрела на него.

— Не злись. Я знаю, многие его считают героем. Просто мне все это неинтересно. Раз не желаешь курнуть травки, давай выпьем еще.

— Не много ли?

— Да ты как моя мамочка, — фыркнула Рената. — Она постоянно следит за тем, не много ли я пью. Представляю, что бы с ней случилось, если бы она узнала про марихуану и кокаин.

— Не понимаю, зачем тебе это? Только чтобы снимать стресс?

— Ты слишком еще молодой и ничего не понимаешь. Стресс — это так, ерунда. — Рената задумалась. — Понимаешь, иногда возникает такое ощущение, что чего-то в жизни не хватает. Вроде бы все есть, а чего-то очень важного нет. У тебя такое не возникает?

— Нет. У меня есть цель и мне вполне ее достаточно.

Рената снисходительно посмотрела на двоюродного брата.

— Ну да, ты же борец с режимом. Как я могла такое забыть.

— У тебя это вызывает насмешку?

— Да нет, это твое дело. Я не хочу ни с кем и ни с чем бороться. Разве только с голодом и сном. Но голод я почти никогда не испытываю, а когда хочу спать, ложусь в постель. С твоей точки зрения у меня скучная и бессмысленная жизнь. Но что делать, коль я такая.

— Но ты же учишься, станешь оперной певицей. Разве это не здорово?

— А если я скажу, что не здорово, поверишь?

— Не знаю.

— Понимаешь, мне нравится петь, но это не захватывает меня целиком. Иногда я пою, а думаю о чем-то другом.

— И о чем?

— О чем угодно: о шопинге, о подружках, о сексе. Я потом часто даже не могу припомнить. Мне иногда бывает жутко скучно.

— Поэтому тебе нужен допинг?

— Да. У меня тут большой запас. Без него не прожить. Жаль, что не хочешь принять со мной. Поверь, словишь кайф. Сначала я тоже боялась, а сейчас ничего. Если не злоупотреблять, то не страшно.

— А если вдруг привыкнешь и не сможешь без курева.

Рената посмотрела в пол.

— Не знаю. — Она вдруг схватила Ростислава за локоть. — В таком случае ты должен меня спасти. Обещай мне.

— Но как?

— Тебе лучше знать. Я, в самом деле, этого боюсь.

Ростислав вдруг увидел на лице Ренаты страх. Ему стало жалко ее.

— Я постараюсь, — пообещал он.

— Постарайся, Ростик, — умоляюще посмотрела она на него. — А сейчас иди к себе, я буду спать.

Когда Ростислав выходил из ее комнаты, он бросил на нее взгляд. Рената сидела на диване, поджав под себя свои длинные ноги. Вид у нее был испуганный и жалкий. По крайней мере, у него создалось такое впечатление.

Михаил Ратманов готовился ко сну. Обычно он ложился позднее, но сегодня день выдался на редкость напряженным и нервным. Хотелось отдохнуть. Но прежде чем лечь, он решил дождаться жену. Он чувствовал по отношению к ней глухое раздражение, и от этого становилось некомфортно. Его и без того бесят практически все, кого он пригрел в своем доме. И если он будет испытывать то же самое по отношении к Софии, то его пребывание тут станет для него совершенно несносным.

Но Софья, как назло, не приходила. Он не понимал, где она застряла, вроде бы все дела на сегодняшний день закончены. Чем она может еще заниматься?

Разумеется, можно было отправиться на ее поиски, но он принципиально не желал этого делать. Не хватало только бродить по огромному дому, заглядывать в разные его уголки или спрашивать у тех, кто попадется ему на встречу, — не видели ли они его супругу? Легко представить, что станут думать о нем. А он привык заботиться о своей репутации. И до сих пор это приносило обильные плоды. Существует устойчивое мнение о нем, как о человеке, на которого можно положиться, который добросовестно выполняет любые поручения, которого не стыдно пригласить в самое изысканное общество. А потому…

Дверь отворилась, и вошла жена. Она посмотрела на мужа.

— Ты уже спать? — спросила она.

— Да, что-то притомился. Уж больно был день суматошный.

— В этом ты прав, — согласилась Софья Георгиевна. — Я тоже устала.

— А где ты сейчас была?

— У Виталия. Пыталась его уговорить выйти к людям.

— Уговорила?

— Когда я упомянула эту французскую актрису, он согласился. Оказывается, он ее знает, смотрел фильмы с ее участием.

— Да, дама она эффектная. Святослав умеет выбирать себе женщин.

Софья Георгиевна внимательно посмотрела на мужа, Ратманов перехватил ее взгляд, и понял, что, пожалуй, не стоило этого говорить. Женщины, как известно, народ ревнивый, и вряд ли жене приятны его похвалы подруге брата.

— Я вот о чем думаю, — поспешно произнес он, — судя по всему, эпидемия продлится еще долго. И как мы все тут уживемся? Очень уж разношерстная кампания здесь подобралась. Хотя почти все вроде родственники.

— Ты чего-то боишься?

— Мы провели вместе всего несколько часов, а уже проявились разногласия. Я уж не говорю о твоем Савонароле.

— Прошу, не называй его так.

— Почему? Это прозвище ему очень даже подходит. Не удивлюсь, если вскоре все он начнет тут крушить. Он же, как и его предшественник, неистовый противник роскоши. Готов ее сжечь на костре. Разве не так?

— Миша, ты сильно преувеличиваешь.

— Хотел бы преувеличивать, но чует мое сердце, совсем нет. Но, как ни странно, больше всего меня беспокоит не он.

— Кто же?

— Не догадываешься?

— Алексей?

— Алексей, — усмехнулся Ратманов. — Я сделал страшную глупость, пригласив его. Он тут намерен заниматься своим любимым делом — разоблачением коррупционеров. Да еще вместе с сыночком. Еще тот растет паренек. Когда я на него смотрю, то невольно думаю, что со временем от него будет еще больше беспокойства, чем от его отца.

— Пусть Алексей с ним и разбирается.

— Хорошо бы, да боюсь, что больше неприятностей он будет доставлять нам, а не ему. Не могу понять, почему так Рената ему симпатизирует. У них же нет ничего общего. — Ратманов вопросительно взглянул на жену. Она поняла его немой вопрос.

— Получается, что есть. Только мы с тобой не знаем.

— М-да, — промычал он, — боюсь, что все именно так. Софочка, я заметил, что Алексей реагирует на тебя лучше, чем на меня. Внуши ему мысль, чтобы он тут ничего не затевал. Ей богу, сейчас есть более важные вещи. Кто знает, что будет с нами через какое-то время. Сегодня нужно думать в первую очередь о себе, о том, как не подхватить эту заразу, а уж потом обо всем другом.

— Некоторые считают, что как раз все наоборот. В такой ситуации в первую очередь нужно думать об общественном, а уж потом — о личном.

— Это тебе поп внушил? — подозрительно посмотрел Ратманов на жену.

— Кроме него есть и другие источники информации.

Несколько секунд он сосредоточенно молчал.

— Не понимаю я тебя, в последнее время ты стала какой-то другой.

— Это так заметно?

Ратманов пожал плечами.

— Твоему мужу — да, другим — не знаю.

— Тебе это не нравится?

— Я бы хотел, чтобы ты оставалась прежней. Такой ты мне нравишься больше.

— Увы, это невозможно, — вздохнула Софья Георгиевна. — Если человек уже изменился, прежним он не будет. Тебе придется привыкать ко мне другой.

— А я тебя все же очень бы попросил остаться именно прежней, — приказным тоном проговорил Ратманов. — Родная, мы же с тобой столько лет жили душа в душу, — уже с другой, более мягкой интонацией продолжил он. — Нам было так замечательно. Разве не так?

— Так, — согласилась Софья Георгиевна, но ее голос слегка дрогнул от сомнения.

— Значит, ты мне обещаешь?

— Я постараюсь. — Она хотела что-то добавить, но в самый последний миг передумала. — Давай, Мишенька, спать. Завтра нам предстоит тоже нелегкий день.

Перед сном Азаров зашел к сыну. Ростислав только что вернулся в свою комнату и разбирал кровать для сна.

— Где ты был? — поинтересовался Азаров.

— У Ренаты, — не слишком охотно отозвался сын.

— Я смотрю, вы почти не расстаетесь.

— Расстаемся, как видишь.

Ростислав разобрал кровать, быстро разделся и скользнул под одеяло. Азаров сел на стул рядом с ним.

— Странные у вас отношения, — сказал он, — почти не видитесь, а дружба тесная. При этом вы совершенно разные. Не пойму, что вас объединяет.

Ростислав лежал на кровати и молчал.

— Не хочешь разговаривать, — встал Азаров. — Тогда пойду к себе.

— Папа, она погибнет, — вдруг произнес Ростислав.

— Кто погибнет? — не понял в первые секунды Азаров.

— Рената.

Азаров снова сел.

— Почему так думаешь?

— Она принимает наркоту, — сообщил Ростислав.

— Не может быть! — не поверил Азаров. — Хотя в этой семейки все возможно. Я не удивлюсь, если рано или поздно они погубят своих детей.

— Но дело даже не в этом, — произнес Ростислав. Он словно не слушал отца.

— В чем же тогда?

— Наркота — это так, в общем, ерунда.

— Что же, Ростик, не ерунда?

— Я точно не знаю. — Ростислав задумался. — Понимаешь, она совсем не знает, зачем живет. Поэтому и принимает дурь.

— Она же учится на певицу. Михаил говорил, что учителя считают, что у нее большой талант.

— Наверное. Только ей это совсем не интересно. Она какая-то совсем пустая.

— Возможно, ты прав. Но что мы можем сделать, у нее есть свои родители, они и должны ей помочь.

Ростислав приподнялся на постели и насмешливо посмотрел на отца.

— Ты прекрасно знаешь, родители ей не помогут.

— Значит, она должна помочь себе сама. Только и всего.

— Себе она не поможет.

— Тогда я не знаю, как поступить, — развел руками Азаров. — Ситуация безвыходная.

— А кто мне постоянно твердит, что без выходных ситуаций не бывает.

— Это так, но иногда выход очень трудно найти. Почти невозможно.

— Я нашел.

— Интересно. И какой выход?

— Давай возьмем Ренату к нам жить. Ты же не против?

От неожиданности Азаров несколько мгновений молчал.

— Я не против, но кто же нам ее отдаст. Ни Михаил, ни его жена на это никогда не согласятся. Да и Рената, скорей всего — тоже. Ты спрашивал у нее?

— Нет. Но я ее могу убедить. У меня к тебе просьба — убеди ее родителей. Только не говори им про наркоту.

— Ростик, ты утратил чувство реальности. Это невозможно сделать. Мне Михаил ни за что не отдаст свою дочь. Да, он предпочтет, чтобы она стала наркоманкой, чем жила бы в нашей семье. Как будто тебе это неизвестно.

— Известно, конечно. Но только так можно спасти Ренату. Поговори с ними. Мне кажется, Софья Георгиевна вполне нормальная тетка.

— Софья Георгиевна может и нормальная, но в их семьи все решает Михаил. Он никогда не согласится. Я изумлен, что он меня пригласил к себе. Хотя понимаю, что это сделано под нажимом отца.

— Папа, ты же не хочешь, чтобы Рената погибла.

— Да с чего ты это взял, что она погибнет. Даже, если она принимает наркотики, это еще не причина для смерти. Не все наркоманы погибают. Выйдет замуж, родит детей — и забудет про все эти глупости.

— Папа, я же тебе сказал, дело не в наркоте. И не выйдет она замуж, детей не нарожает. Дело до этого просто не дойдет. Она погибнет от пустоты.

— Когда, Ростик, ты стал таким умным.

— Я сейчас о другом. Если хочешь, чтобы я тут еще оставался, поговори с дядей Михаилом.

— Ставишь мне ультиматум?

— Считай, что так.

— Но даже если и поговорю, толку все равно не будет. Что тогда дальше?

Ростислав глубоко задумался.

— Пока не знаю, но что-нибудь придумаю. Так, обещаешь? Подключи деда.

Азаров неопределенно замотал головой.

— Ну и задачку ты мне задал. Не знаю, как отнесется к этому отец, а вот в чем у меня нет сомнений — во время этого разговора мы с Михаилом крупно поссоримся. Не удивляюсь, если дело дойдет до кулачного боя. Несколько лет назад у нас уже он случился.

— Правда? Я не знал. Расскажешь?

— Не сейчас. Спи. А я буду думать, как лучше поступить в этой Ты прав в одном, Ренату жалко.

Азаров встал, потрепал сына по голове и вышел из комнаты.

По природе своей Герман Владимирович был совой, ложился поздно, подчас очень поздно, а вставать предпочел ближе к полудню. Такой заложенный в нем природой график сильно мешала работе, на которую нередко он приходил невыспавшимся. Это его так раздражало, что однажды он даже решил уйти с административного поприща и посвятить себя какой-нибудь свободной профессии. Остановил его начальник, которому на стол он положил заявление об уходе. Тот плотно закрыл дверь, посадил своего подчиненного в кресло, а сам сел напротив. Тогда они проговорили не меньше часа.

На большую удачу Германа Владимировича ему в тот момент попался умный и проницательный человек. Он сумел его убедить, что этот поступок окажется ошибочным, что его ждет блестящая карьера, так как он наделен для нее всеми необходимыми качествами. И что для этого только нужно пересилить себя, одержать над собой важную победу. Никогда нельзя идти на поводу собственной слабости; большую ошибку совершить просто невозможно.

Тогда он послушал его, хотя ломать себя было очень тяжело. Но начальник не ошибся в своих прогнозах, вскоре Герман Владимирович стал делать карьеру, которая поднимала его все выше и выше по административной лестнице. И в конечном итоге довела до должности вице-премьера правительства. Хотя с другой стороны, иногда думал он, лучше бы этого не случилось; именно период, когда он работал заместителем премьер-министра, оказался самым тяжелым в его жизни. Он много раз проклинал себя за то, что, поддавшись тщеславию, согласился на это назначение. Сколько в свой адрес оскорблений, проклятий, обвинения чуть ли не во всех существующих в мире преступлениях, он услышал. До сих пор при воспоминаниях об этом, становится не по себе. Хотя с тех пор прошло свыше двадцати лет, а многие люди при встрече с ним по прежнему негативно припоминают его деятельность на этом посту. И им глубоко плевать, что лично он мало в чем виноват; так сложились обстоятельства — страну накрыл сильнейший экономический и финансовый шторм. Правительство при всем своем желании немногое могло сделать в тех сложнейших условиях. Им тогда по сути дела пришлось закрывать грудью амбразуру, навсегда жертвую своей репутацией.

Он нисколько не удивлялся тому, что после отставки его карьера пошла под гору. И так высоко он уже не поднимался. Доверять большие должности тому, кого народ обвиняет в своих бедствиях, никто не осмелился. Разумеется, он не бедствовал, а занимал вполне хлебные местечки, но прежнего драйва уже не испытывал. Что-то ушло бесповоротно, из жизни исчез какой-то большой смысл. Он пытался компенсировать эти потери бурной личной жизнью, но сам понимал, что это не более чем паллиатив. При всем своем жизнелюбии и даже сладострастности, его не отпускало ощущение, что все самое главное и важное уже свершилось, и начался этап дожития. Сколько он будет продолжаться, неизвестно, возможно, долго, но это уже принципиально ничего не изменит. Подняться наверх можно только один раз, после чего благоразумно не повторять такие попытки. Второго умного начальника в тот момент рядом с ним не было, но хватило собственного разумения, чтобы так не поступать. Пришлось вести жизнь скромную и незаметную, такую, какую он отвык вести за предыдущие годы. Совсем нелегко привыкнуть к тому, когда тебя постоянно не осаждает свора наглых и беззастенчивых журналистов, когда едва ли не каждый день в газетах, на телевидении не обсуждают твои действия и высказывания, когда иностранные корреспонденты и политические деятели не интересуются твоим мнением по самым разным вопросам. Оказывается, это во многом напоминает наркотическое привыкание, от которого трудно отвыкнуть. Ему для этого потребовалось ни один год.

Герману Владимировичу вдруг сильно захотелось курить. Но эту привычку пришлось бросить пять лет назад, когда врачи поставили ему четкий ультиматум — курение или смерть. Подумав, он выбрал отказ от сигарет, но периодически желание ощутить в легких дым наплывало на него с огромной силой. Чтобы не поддаться искушению требовалась мобилизация всей его воли. Вот, кажется, и сейчас это желание настигло его.

Герман Владимирович понял, что в ближайшие часы не заснет. Он оделся и вышел из своей комнаты.

На улице было тихо. Он посмотрел на дом, ни одно из многочисленных окон не горело. Значит, все спят.

Герман Владимирович решил обойти по периметру все строение. Внезапно припомнилось, как французская подруга Святослава метко назвало это сооружение Версалем.

Герман Владимирович вспомнил, что когда занимал должность вице-премьера ездил с официальным визитом во Францию. Принимающая сторона отвезла делегацию, которую он возглавлял в Версаль, и провела по дворцу и его окрестностям экскурсию. Он был поражен невероятной роскошью этого комплекса. Тогда у него и мысли не возникло, что через какое-то время его сын будет жить в таком огромном доме, который невольно можно сравнивать с тем, в котором некогда коротали время французские короли.

Ночь была прекрасной, теплой, тихой, слабенький ветер приятно обдувал лицо. Герман Владимирович сел на скамейку. Ему снова нестерпимо захотелось курить. Иногда он думал о том, что напрасно отказался от этой вредной привычки. Здоровью, возможно, это и принесло пользу, но стоит ли оно тех психологических неудобств, которые последовали при этом. Ему сильно не хватает курения, он испытывает похожее чувство на то, которое испытывает мужчина, от которого ушла возлюбленная.

Увы, придется смириться, все равно у него нет с собой сигарет. Лучше занять свои мысли и чувства чем-нибудь другим.

Тем более, сейчас настало самое благоприятное для этого время. Он оказался не у дел; компания, в которой он работал консультантом, на время эпидемии освободила его от выполнения обязанностей, сохранив полностью немалую зарплату. Все же статус бывшего высокопоставленного чиновника приносит дивиденды. Внезапно появившееся свободное время плюс с течение обстоятельств позволило впервые за длительный срок оказаться рядом с сыновьями.

Да, такие разные сыновья редко встречаются. Его не покидает ощущение, что между ними нет абсолютно ничего общего. И дело не только в том, что все они от разных матерей, иногда ему кажется, что некие высшие силы затеяли некий научный эксперимент, дабы наглядно продемонстрировать едва ли не весь спектр различных человеческих типов. Правда, остается не ясным, какова цель этого опыта? Но на такие вопросы лучше даже не искать ответы.

Но возникает другой вопрос: а что ему в таком случае делать? Если между сыновьями возникают непримиримые противоречия, то, как он должен себя вести, на основе каких критериев выбирать: на чью сторону встать? Что должно превалировать: личные чувства или принципы?

До сих пор он особенно не задавался такими вопросами, сыновья давно жили отдельно от него, каждый своей жизнью. Он даже виделся с ними редко, а со Святославом не только не встречался годами, они почти и не перезванивались; в лучшем случае раза два в год. Но благодаря пандемии все резко изменилось, впервые за много лет он оказался с ними в одном доме. И, судя по тому, как развиваются события, пребывание для всех в нем может оказаться весьма драматичным. Они все вместе провели в нем менее суток, а уже возникло явное напряжение. По крайней мере, он это ощущает едва ли не каждой своей клеткой.

Герман Владимирович поднял голову, небо было непривычно звездным, оно все сияло яркими точками. Зрелище было завораживающим, и он некоторое время любовался им. Глядя на такую красоту трудно даже представить, что вокруг бушует смертельная эпидемия, собирающая ежедневную дань тысячами умерших. А здесь все полны решимости выяснять отношения. Даже перед лицом столь страшной угрозы не желают пойти хотя бы на временное примирение. Но самое удивительное в том, что он, Герман Владимирович, не знает, правильно это или нет? Нужно ли забывать про принципы даже в такой ситуации или следует их отстаивать и на смертном одре? Вот он прошел длинную и очень поучительную школу жизни, но так и не нашел ответа на этот вопрос. Можно привести бесчисленное число аргументов в пользу и той и другой позицией. Но ни один из них не дает исчерпывающего ответа. В этом, наверное, и заключается главный парадокс человеческого существования, когда невозможно прийти ни к одному окончательному заключению. Все остается в подвешенном состоянии, все отдается на усмотрение отдельной личности. Нет общей истины для всех, у каждого она своя. Что и является источником бесконечных столкновений. И он почти уверен, что и сейчас между его детьми они неизбежны. И рано или поздно они могут прийти к нему за поиском своей правоты, как к судье. А как он может встать на чью-то сторону, если они все его сыновья. Пусть даже он не самый чадолюбивый отец, но он никогда не отказывался ни от кого из них, всегда старался быть для каждого заботливым и справедливым родителем. Во многом благодаря его помощи все получили хорошее образование. Другое дело, что не всем оно пошло впрок… Но это уже другая тема.

Герман Владимирович посмотрел на часы — они показывали два часа ночи. Пора идти спать, врачи рекомендовали ему соблюдать режим. Да и он сам чувствует, что когда это делает, чувствует себя лучше. Беспорядочная жизнь ни в каком возрасте до добра не доводит. Впрочем, в молодости он немало покуролесил, одних женщин сколько было…

Что ни говори, хорошую он прожил жизнь. Хотя почему прожил, она продолжается. И сейчас вступила, возможно, в последнюю, но весьма интересную фазу. И он должен прожить ее достойно. Ему очень хочется это сделать напоследок.

Герман Владимирович встал и неторопливо направился к входу в дом.

«К сожалению, последние новости о распространении кингвируса далеки от оптимизма. Как сообщает штаб по борьбе с эпидемией, за сутки в столице заразились свыше двух тысяч человек, умерло еще сто восемьдесят семь заболевших. По России эти цифры еще более пугают, заразилось более пяти тысяч наших соотечественников, жертвами вируса стали 350 человек. Таким образом, болезнь распространяется все сильней по стране. В этой связи изданы дополнительные меры по соблюдению карантина и других способов предохранения от заразы. В частности, строго запрещается выходить на улицу без соответствующих разрешений, вводятся штрафы на самовольное покидание домов. К тому же…»

Михаил Ратманов выключил висящий в столовой телевизор.

— Надеюсь, всем все понятно. И нет смысла слушать сообщение до конца, — произнес он.

— Да, папа, лучше это вообще не слушать, — подал голос Виталий. Он сидел с бледным лицом, а его глаза беспокойно бегали по лицам окружающих его людей.

— Миша, ты правильно поступил, — проговорил Герман Владимирович. — Ситуация ясна, а детали можно передавать бесконечно. Давайте лучше приступим к завтраку.

— Мы должны помолиться, — вдруг громко провозгласил отец Варлам. — Нельзя приступать к еде, не поблагодарив за нее Всевышнего.

— Кто желает, тот пусть молиться, — отреагировал Святослав. — Я лично не собираюсь.

— Святослав, пусть отец Варлам помолится за нас всех. Хуже точно не будет, — примирительно произнес Герман Владимирович. — Приступайте, отец Варлам.

Отец Варлам встал из-за стола.

— Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь, — густым голосом протянул он и перекрестил стоящую на столе еду.

— Теперь можно приступать к еде, — дал команду Герман Владимирович.

Михаил Ратманов недовольно посмотрел на него, ему не понравилось, что отец стал руководить за столом. Все же это его, Михаила Ратманова, дом, и он в нем хозяин. И мог бы это понимать и не так выпячивать свое положение.

— Что здесь только что произошло? — тихо спросила Соланж Святослава.

— Потом тебе объясню, — ответил он. — А в целом все хреново. Мы с тобой тут застряли.

— Эпидемия, мадам Жобер, только усиливается, — наклонился к француженке, сидящей с другой стороны от нее Виталий. — И никто не представляет, когда она завершится.

— Спасибо за разъяснения, — поблагодарила Соланж.

— Вчера мы с вами не виделись, поэтому позвольте представиться сейчас. Я Виталий Ратманов, сын Михаила Германовича Ратманова, — кивнул он на отца.

— Очень приятно, — вежливо ответила актриса.

— Позвольте заметить, что вы прекрасны!

— Спасибо, — покосилась она на него, затем перевела взгляд на своего соседа с другой стороны. Святослав ответил ей ироничным взглядом.

— Позвольте положить вам этот салат, — продолжил ухаживание Виталий. — Это наше фирменное блюдо.

— Спасибо, вы очень любезны.

— Мне приятно ухаживать за вами, — отозвался Виталий.

— Как видно из сообщения, положение ухудшается с каждым днем. И правительство не в состоянии с ним справиться, — внезапно произнес Азаров. — Мы предупреждали в самом начале эпидемии, что так все и будет. Медицина развалена и не готова к приему такого количества больных.

Сидящие за столом посмотрели сначала на Азарова, потом дружно перевели взгляд на Михаила Ратманова. Тот понял, что все ожидают от него ответной реакции.

— Тебе бы только, Алексей, критиковать. Да, медицина не справляется с таким наплывом больных. Но это происходит повсеместно, никто в мире не ожидал столь большого размаха эпидемии. Все, что в наших силах, у нас делается. В отличие от тебя мне это хорошо известно, я сам принимал участие в разработке соответствующих решений. А потому, уж извини, твою критику считаю несправедливой и политически пристрастной.

— Меры вы принимаете, только почему-то по количеству заболевших и умерших мы превращаемся в одного из мировых лидеров, — возразил Азаров. — А все потому, что очень многое совершается только на бумаге и исключительно для пиара. Это для себя вы предпринимаете все меры, а вот для остальных делаете совершенно недостаточно.

— Да, откуда ты можешь про это знать, — резко возразил Михаил Ратманов. — Это к нам стекается вся информация, а ты пользуешься не проверенными источниками. Я бы на твоем месте молчал в тряпочку.

— Миша, Алеша, хватит браниться, — поспешно вступил в разговор Герман Владимирович. — Завтрак не то место, когда стоит обсуждать такие дела. И уж тем более, выяснять отношения. Дайте всем спокойно поесть. У вас еще будет время поспорить.

— Хорошо, папа, мы перенесем разговор в другое место, — согласился Азаров. — Но он все равно состоится.

— Думаешь, я боюсь, — произнес Михаил Ратманов. — Я готов обсуждать этот вопрос в любое время. Только не надо привлекать к нему других присутствующих, им это нисколько не интересно.

— Мне, например, даже очень интересно, — подал голос Ростислав.

— Кто бы сомневался, что тебе интересно, — насмешливо скривил губы Михаил Ратманов.

— А я бы тоже послушала вашу дискуссию, — произнесла Рената.

Михаил Ратманов недовольно посмотрел на дочь.

— Вот не знал, что тебя способна заинтересовать такая тематика.

— Господа, у меня появилась одна идея, — произнесла Софья Георгиевна. — Конечно, положение в стране и в мире очень сложное. Но не стоит отчаиваться и предаваться унынию. Почему бы нам не организовать в ближайшее время концерт Ренаты. Пусть она нам споет. Убеждена, это будет крайне приятное времяпрепровождение. Как, дочка, порадуешь нас?

— Мне кажется, сейчас не время петь, — возразила девушка.

— Замечательная мысль! — одобрил Михаил Ратманов. — Выступи перед нами с концертом. Давайте аплодисментами попросим об этом мою дочь.

Все стали аплодировать, включая Соланж, которая не поняла о чем идет речь.

— А почему только концерт Ренаты, — произнес Святослав. — Соланж отлично поет. Пускай в первом отделении будет сольное выступление Ренаты, а, во-втором, — Соланж.

— Великолепная мысль, — одобрила Софья Георгиевна. — Даже странно, что она не пришла мне в голову. Я уже в ожидании этого концерта.

— В чем дело? — тихо спросила француженка Святослава. — Кажется, тут упомянули мое имя.

— Тебе предстоит скоро петь вместе с Ренатой, — пояснил Святослав. — Ты готова?

— Если нужно, почему бы и нет.

— Соланж готова участвовать в концерте, — громко объявил Святослав.

В ответ все зааплодировали еще громче.

— Поздравляю, мы нашли прекрасную возможность разнообразить свой досуг, — констатировал Герман Владимирович.

После завтрака Михаил Ратманов подошел к отцу Варламу.

— Отец Варлам, можете уделить мне немного времени? — спросил он.

Священник настороженно поглядел на него, словно ожидая подвоха.

— Да, я готов, — ответил он.

— В таком случае следуйте за мной.

Они спустились в цокольный этаж. Михаил Ратманов подошел к одной из дверей и отворил ее.

— Проходите, — пригласил он отца Варлама.

Они оказались в небольшом помещении, вряд ли больше восьми квадратных метров. Священник недоуменно посмотрел на хозяина дома.

— Для чего вы меня сюда привели? — подозрительно спросил он.

— Я подумал, что раз среди нас оказался священнослужитель, и раз вы желаете исполнять обязанности пастыря, то почему бы не оборудовать для вас что-то вроде церкви или часовни. Не знаю точно, как это у вас называется. Вот я и попросил своего домоправителя подобрать для этого помещение. Это он нашел эту комнату. Кстати, вот и он.

В комнату вошел Шевардин.

— Игорь Юрьевич, поясните уважаемому отцу Варламу, почему для молельни выбрали это помещение? — попросил Ратманов.

— В доме я нашел несколько подходящих помещений для этих целей, — пояснил Шевардин. — Но это мне показалось наиболее подходящим. Здесь хорошая звукоизоляция, а, следовательно, посторонние звуки не будут мешать молитвам или другим службам. Здесь так же не столь многолюдно, как в других местах. А так же тем, кто не желает афишировать свое обращение к отцу Варламу, будет легче это сделать незаметно. Вот поэтому я выбрал эту комнату.

— Как вам такие аргументы, отец Варлам? — поинтересовался Ратманов.

— Я согласен, — не раздумывая, отозвался священник. — Господь знает, где следует открыть его обиталище.

Ратманов посмотрел на священника, ожидая, что тот добавит еще чего-нибудь, но он молчал. При этом выражение его лица было все так же угрюмо. Ратманов подумал, что скорей всего оно другим просто не бывает. Хоть бы поблагодарил его, но от отца Варлама такого не дождаться.

— В таком случае обустраивайтесь тут, — сказал Ратманов. — Если вам что-то для этого понадобится, обращайтесь к Игорю Юрьевичу. Он сделает все возможное. — Ратманов вопросительно посмотрел на Шевардина.

— Разумеется, — подтвердил начальник охраны.

— В таком случае мы вас оставляем, — сказал Ратманов.

Вместе с Шевардиным они поднялись на первый этаж.

— Игорь Юрьевич, не в службу, а в дружбу приглядите за ним. Мало ли что взбредет в голову этому сумасброду. Он человек непредсказуемый и неуправляемый.

— Не беспокойтесь, Михаил Германович, я буду регулярно проверять, что у него происходит, — заверил Шевардин.

— Надеюсь, на вас, — кивнул головой Ратманов. Кажется, с этим делом он справился. Есть надежда на то, что священник больше не станет публично выкидывать свои кренделя, а займется обустройством новых владений. Если так же удачно удалось бы занять и всех остальных, было бы просто отлично.

Святослав и Соланж сидели в каминном зале. Святослав курил тонкую сигару, выпуская из-за рта тонкие струйки дыма и запивая их красным сухим вином. Соланж уже выпила свой бокал и задумчиво смотрела на огонь, который горел, несмотря на теплый день. Дверь отворилась, вошел Виталий. Святослав и Соланж почти одновременно посмотрели на него.

Виталий был одет щегольски: светлые узкие брюки, синяя рубашка и темно коричневый пиджак. Шея обмотана тонким платком.

— Я вам не помешаю? — учтиво осведомился он после весьма продолжительной паузы.

— Садись, Виталий, — пригласил Святослав. — Мы с тобой по-настоящему еще не виделись.

— Спасибо, — поблагодарил Виталий.

Он подошел к дяди, пожал ему руку, затем повернулся в француженке, аккуратно взял ее кисть и прикоснулся губами к запястью.

— Я являюсь большим вашим поклонником, мадам Соланж. Вы позволите мне вас так называть?

— Буду только рада, — улыбнулась актриса. — Можно даже без мадам.

— Вы позволите? — показал Виталий на кресло возле француженки.

— Это же ваш дом, — улыбнулась она.

Виталий сел.

— Соланж, я смотрел все фильмы с вашим участием, — проговорил Виталий. — Считаю, вас лучшей актрисой нашего времени.

Соланж несколько секунд с любопытством смотрела на Виталия. Затем неожиданно улыбнулась.

— Благодарю вас за комплимент, но я так не считаю, — возразила она. — Мы со Святославом однажды долго обсуждали этот вопрос. И пришли к выводу, что есть как минимум двадцать, а то и больше актрис, которые превосходят меня. Я предпочитаю реально представлять свое место на актерском Олимпе, чем жить иллюзиями.

— Предупреждаю сразу, Виталий, на Соланж такие комплементы не действуют, — ухмыльнулся Святослав. — Советую тебе придумать что-нибудь другое. Тогда, возможно, появится шанс.

— О каком шансе ты говоришь? — поинтересовалась Соланж.

— Например, что мой племянник тебе понравится.

— Он мне уже нравится, — улыбнулась Соланж. — У тебя очень эффектный племянник. — Она вдруг повернулась к Виталию. — Можно узнать, чем вы занимаетесь?

— Я топ-менеджер в одной крупной компанией, — не без гордости сообщил Виталий.

Соланж наморщила лоб.

— Вы хотите сказать, что руководите крупной компанией? — спросила она.

— Он там просто числится, чтобы получать большие деньги, — сообщил Святослав.

— Дядя Святослав, я способен сам объяснить, чем я занимаюсь, — недовольно проговорил Виталий.

— Просто я опасался, что твое объяснение может оказаться не совсем точным. Не все способны говорить правду о себе. Разве не так?

— А вы способны говорить о себе правду? — в свою очередь поинтересовался Виталий.

— Соланж, как ты думаешь, я способен на подобный подвиг? — спросил Святослав.

— О, это трудный вопрос. Святослав, объясни, почему в России так любят задавать трудные вопросы? Во Франции и в Штатах вряд ли бы стали обсуждать такую тему.

— Потому что мы давно и безнадежно во всем запутались. У нас не осталось простых ответов ни на один даже самый простой вопрос. Скажи, Виталик, я прав?

Виталий неохотно посмотрел на своего дядю.

— Я хорошо помню, вы всегда любили все усложнять, дядя Станислав. И все ваши фильмы такие.

— Ты знаешь мои фильмы? — удивился Святослав.

— Не все, но некоторые. Те, где играла Соланж. Мне кажется, чтобы ваш, Соланж, талант заиграл бы новыми красками, если бы у вас появится другой режиссер.

— Вот это важное заявление! — воскликнул Святослав. — Соланж, тебе стоит об этом подумать. — Он взял бутылку, налил вино сначала француженке, потом себе. — Виталик, если хочешь вина, тебе придется сходить за ним. У нас его больше нет.

— Я пока обойдусь, дядя Святослав. А что вы думаете, Соланж, о моих словах?

— До сих пор Святослав меня устраивал. Но я не исключаю того, что снимусь еще у кого-то. Такие предложения мне поступали.

— А я не знал, — удивился Святослав. — Почему мне ничего не сказала?

— Не хотела расстраивать. Тем более, я все равно отказала.

— Сколько живу, столько и убеждаюсь, что никогда не знаешь до конца ни одного человека. У всех есть свои секреты.

— Так вы этого не знали, дядя? — спросил Виталий.

— Представь себе. И кто эти режиссеры? — посмотрел Святослав на Соланж.

— Какая разница. Ты бы лучше быстрей решил, о чем будет твой следующий фильм.

— Этим как раз я и занимаюсь, — недовольно пробормотал Святослав. Он взял со стола бокал и сделал большой глоток вина.

— Не знаю, о чем будут ваш новый фильм, дядя Святослав, но непременно главную роль должна исполнять мадам Жобер, — произнес Виталий.

— Вы очень любезны, Виталий, — сказала Соланж.

— Я непременно учту твое пожелание, — иронично посмотрел на племянника Святослав. — Тебе, Виталий, все равно, что я буду снимать, лишь бы Соланж — в главной роли. Я верно уловил твою мысль?

— А почему, собственно, нет. В фильмах мне больше всего нравятся занятые в них красивые актрисы.

— Больше всего их в порно. Может, тебе переключиться на просмотр только таких фильмов?

— Это пошло, дядя Станислав. В порно красота любой женщины нивелируется. Да и зачем там она, там ценится совсем другое.

— Ты, оказывается, разбираешься в таких вещах, — насмешливо произнес Святослав. — В случае чего буду к тебе обращаться за консультацией.

— Всегда рад помочь родственнику, — едко улыбнулся Виталий.

— Мы, пожалуй, с Соланж сходим искупаться в бассейн, — встал Святослав с кресла. — Ты не возражаешь? — обратился он к своей подруге.

— С большим удовольствием. Виталий, была рада нашему знакомству.

— А я просто счастлив, что вы гостите в нашем доме, — ответил Виталий, снова целуя ей руку. — Я полон надежды на продолжение нашего знакомства.

Соланж посмотрела на молодого человека и вслед за Станиславом вышла из комнаты.

Поведение, да и сам вид Ренаты Софьи Георгиевне не нравились уже давно. В какой-то момент она стала замечать, что с дочерью творится нечто не совсем понятное. Все вроде бы обстоит благополучно; она вполне успешно учится в консерватории, иногда выступает с концертами, каждую ночь ночует дома. И при этом какой-то почти постоянный тусклый взгляд, подчас излишняя раздражительность, которое сменяется на безразличие ко всему, что для молодой девушки выглядит удивительно.

Сначала Софья Георгиевна полагала, что это связано с какими-то любовными переживаниями Ренаты, но затем изменила мнение, ей стало казаться, что причина такого поведения другая. Но выяснить все как-то не получалось, то не было времени, то не складывался между ними разговор. К тому же периодически Рената напоминала себя прежней — веселой, жизнерадостной, полной надежд и оптимизма.

Но сейчас Софьи Георгиевны видела, что Рената снова не в своей тарелке. Ест мало и без аппетита, почти все время молчит, погруженная в какие-то свои мысли, а если и обращает на кого-то внимания, то преимущественно на Ростислава. Против него Софья Георгиевна особо ничего не имела, хотя с ее точки зрения то был не самый лучший образец молодого человека. Уж больно он какой-то резкий, непримиримый, если смотрит на тебя, то, как прокурор, который выносит приговор подсудимому. Она не до конца понимала, откуда это в нем. Хотя, если вспомнить, чем занимается его отец, то становятся более ясными истоки такого поведения. Она бы не хотела, чтобы ее дочь уж слишком тесно общалась с ним, хотя в данной обстановке у Ренаты просто нет выбора. И все же…

Софья Георгиевна думала о том, что сейчас самое время заняться дочерью, попытаться выяснить, что же все-таки с ней происходит. Когда завершится пандемия, вновь окажется некогда, снова обоих поглотит водоворот бесконечных дел. А потому нужно, не откладывая, поговорить по душам с Ренатой. Если, конечно, такой разговор получится, в чем Софья Георгиевна была далеко не уверенна.

После завтрака, выждав немного времени, Софья Георгиевна постучала в комнату дочери. Услышав разрешение «войти», решительно отворила дверь. И увидела разочарование на лице Ренаты, которая явно ждала не ее. Скорей всего, Ростислава.

Рената лежала на кровати. Софья Георгиевна подошла к ней и к своему ужасу увидела на тумбочке упаковку, в котором она узнала кокаин. Как медик она неоднократно встречалась с ним в своей практике.

Софье Георгиевне стало мгновенно холодно: неужели Рената докатилась до наркотиков? Если так, это просто ужасно. Но она постаралась взять себя в руки и не выдать, что обнаружила страшную находку. По опыту она знала, что попытка напрямую воздействовать на человека, применяющего подобные средства, не только не приносит результата, а наоборот, лишь ухудшает ситуацию. Надо действовать более тонко, хотя, как именно, она пока не очень представляла.

Софья Георгиевна сознательно села так, чтобы не смотреть на кокаин и не смущать этим дочь. Пусть думает, что она ничего не заметила.

— Мама, ты чего? — спросила Рената. Она явно не была расположена сейчас к общению.

— Вот зашла поговорить. Может же мать в кое то веки пообщаться со своей дочерью.

— Да, конечно, — согласилась Рената, — давай пообщаемся.

Софья Георгиевна взяла ее за руку и подумала, какая она бледная и легкая. Ренате не мешало бы набрать хотя бы немного дополнительного веса.

— Давно хотела с тобой поговорить. Да все как-то не удавалось. Мне кажется, что в последнее время тебя что-то гложет. Может, я могу тебе чем-то помочь?

— Да, ничего такого, мама. Все, как обычно, — нарочито бесстрастно пожала плечами Рената. — Зря беспокоишься.

— Не зря, дочка. Я мать, а у матерей сердце чуткое, когда касается их детей. Когда у тебя будут свои, ты это поймешь.

— Я не хочу детей.

— Что?! — Раньше таких заявлений Софья Георгиевна от дочери не слышала. — Почему?

— А зачем?

Софья Георгиевна ощутила растерянность. Вопрос был простой, но найти на него ответ оказалось не так уж и легко. — Продолжать свой род — это обязанность человека.

— Кто тебе это сказал?

И снова Софья Георгиевна оказалась в затруднении.

— Никто, я всегда так думала. У меня не было сомнений рожать или не рожать. И появление Виталика и тебя я ждала с большим нетерпением.

— Возможно, это и так, но я это не чувствую. В консерватории у меня есть несколько подруг, которые родили. Я не заметила, что они очень счастливы. А вот нервными стали все. А некоторым просто стало не хватать на жизнь.

— Но у тебя такой проблемы не может быть, ты унаследуешь большое имущество.

На лице Ренаты в связи с предстоящим наследованием не появилось никакой радости.

— Ростик считает, что оно все незаконно. И однажды это имущество конфискуют.

— Он так тебе сказал?

— Да, еще пару лет назад. Я запомнила.

— Вот что тебя гнетет, — сделала вывод Софья Георгиевна.

— Совсем нет, я об имуществе не думаю. Есть и есть, не будет, так и ладно. Затем его столько, как у нас.

— Рената, послушай, мне кажется, что Ростислав оказывает на тебя плохое воздействие. — Софье Георгиевне хотелось спросить, не принимает ли он наркотики, но она не решилась — это насторожит дочь.

— Это не так, он меня все время призывает заняться общественной работой.

— Что за работа? — нахмурилась Софья Георгиевна.

— Не знаю, самая разная. Но я не хочу.

— И правильно, тебе надо учиться. Карьера певицы складывается не просто. Скажи, у тебя все нормально со здоровьем?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты очень бледная. Раньше такой не была.

— Нормально, — коротко ответила Рената и посмотрела на мать. — Мама, чего ты хочешь? Ты задаешь мне много вопросов.

— Просто хочу больше знать о своей дочурке. Для матери это совершенно естественно.

— Ну, если хочешь, спрашивай, — каким-то безразличным тоном произнесла девушка.

Софья Георгиевна ясно поняла две вещи: во-первых, ничего она этим разговором не добьется, Рената не расположена на откровенность с ней, и во-вторых, нужно предпринимать срочные меры для спасения дочери. Одного кокаина на ее тумбочке для этого достаточно, но явно имеют место и другие неблагоприятные обстоятельства. Но главное, она так и не узнала, в чем же причина этих неурядиц?

— Я непременно спрошу, но не сейчас, — встала Софья Георгиевна. — Мы еще поговорим с тобой.

— Как хочешь. — Рената посмотрела на мать, но в этом взгляде Софья Георгиевна не обнаружила никаких эмоций. И почувствовала, что ее тревога только усилилась.

Софья Георгиевна вернулась в покои, которые она занимала вместе с мужем. Михаила не было. Сначала она хотела рассказать ему о Ренате, но сейчас ее мысли изменились. Разумеется, она ему обо всем скажет, но вряд ли он сумеет ей помочь в этом деле. Тут нужен кто-то другой, кто способен воздействовать на девочку. Требуется моральный авторитет. Размышляла на эту тему Софья Георгиевна недолго, она встала, вышла из комнаты и спустилась вниз.

Как и предполагала Софья Георгиевна, отца Варлама она нашла в часовне, точнее, в той комнате, которая была выделена ему для этих целей. Времени он явно не терял, на стене висело несколько икон, под ними горела лампада. Сам священник стоял возле иконостаса и молился на образа. На вошедшую женщину он не обратил внимания.

Софья Георгиевна встала около стены на почтительном расстоянии от священника и стала ждать, когда тот завершит свою молитву. Ожидание оказалось довольно долгим, но Софья Георгиевна терпеливо молчала, не нарушая это священное действо.

Наконец, отец Варлам завершил моление и только после этого повернулся к ней.

— Благословите, отец Варлам, — попросила Софья Георгиевна. Она подошла к нему и поцеловала его руку, он ее перекрестил.

— Что вас привело ко мне? — спросил он.

— Желание просить вас о помощи.

— Всегда готов вам помочь. Что-то случилось?

— Речь идет о моей дочери, Ренате. Я не знаю, что с ней делать. Я боюсь за ее судьбу. Она пребывает в депрессии, и сегодня я обнаружила на тумбочке наркотики. Я не сомневаюсь, что она их принимает, я вижу это по ее виду. Раньше такого за ней не водилось. Мне страшно. Скажите, что делать?

Какое-то время священник пребывал в задумчивости. Затем нахмурился.

— «Где блуд, невоздержанная и нечистая жизнь, там естественно рождается и пьянство, и бесчинство, и великая несправедливость, и лихоимство и множество зла». Так нам говорит Иоанн Златоуст, — наставительно произнес он.

— Я понимаю и согласна со всем, что говорит Иоанн Златоуст, но что мне делать в конкретном случае, как спасти мою девочку? Она еще такая молодая и очень ранимая.

— Только Бог может ее спасти, — убежденно проговорил отец Варлам. — Она должна молиться.

— Это было бы хорошо, но в отличие от меня она не воцерковленная. Она никогда не молилась и даже не знает, как. Да и не станет этого делать. Только вы способны убедить ее прибегнуть к молитве.

— Что послужило причиной ее поведения? — спросил отец Варлам.

— Я не знаю, — растерянно произнесла Софья Георгиевна. — Ужас в том, что мне не понятно, что с ней творится. А она отказывается меня допускать в свой внутренний мир. И я ничего не могу сделать, чтобы в него проникнуть. Еще недавно она не была такой. А уж про наркотики и речи не могло быть.

— Бог испытывает на прочность нас соблазнами, в том числе убийственными. И не всем они по силе. Многие не выдерживают и поддаются им. Тем самым попадают во власть Сатане.

Софья Георгиевна почувствовала некоторое раздражение. Она не сомневалась в справедливости всего того, что говорит отец Варлам, но как все эти слова могут помочь ее дочери?

— Вы можете спасти Ренату? — напрямую спросила она.

— Спасаю не я, спасает Бог. Я лишь орудие его промысла.

— В таком случае Бог в вашем лице способен помочь ей? — переформатировала она свой вопрос.

И снова в их разговоре образовалась довольно долгая пауза.

— Если она охвачена дьяволом, я постараюсь изгнать его из нее, — сказал священник.

Софья Георгиевна с изумлением взглянула на отца Варлама, она не была готова к такому повороту событий.

— Если не ошибаюсь, это действие называется экзорцизмом?

— Да, — подтвердил отец Варлам. — Я проведу обряд изгнание из нее бесов.

— Изгнание бесов, — невольно повторила за ним Софья Георгиевна. — Но вам не кажется это преждевременно. Неужели вы полагаете, что в мою дочь вселились бесы?

— Бесы живут в каждом из нас. Только не в каждом они берут над человеком власть. «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идёт и берёт с собой семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого», — процитировал священник.

— Вы полагаете, что все так серьезно? — Софье Георгиевны вдруг стало страшно, хотя, что ее испугало, она не очень ясно представляла. Должна ли она бояться того, что происходит с Ренатой, или того, что намерен с ней сделать отец Варлам?

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Я прочитаю над вашей дочерью отчитку. Но это не всегда гарантирует изгнание бесов. Многое зависит от того, как сильно они укоренились в ее душе.

— А это не опасно?

— Изгнание бесов всегда сопряжено с опасностью. Но многократно опасней их не изгнать. Тогда они рано или поздно погубят человека. Это сделать необходимо.

— Предположим. А когда вы смогли бы провести обряд?

Отец Варлам в очередной раз погрузился в раздумья.

— Прежде чем провести над вашей дочерью обряд, я должен сам укрепить себя молитвой. Обряд требует больших сил, бесы легко своих позиций не сдают. Я начну подготовку в тот же момент, когда вы покинете эту молельню. Но вы должна дать согласие на изгнание нечистой силы.

Ничего подобного никто и никогда у нее не просил, и Софья Георгиевна чувствовала сильную растерянность. И не представляла, как ей поступить. С одной стороны, она врач с высшим образованием, кандидат наук, больные и коллеги считают ее отличным специалистом, с другой — от нее требуется дать согласие на проведение действий, которые пришли из далекого прошлого. А если это нанесет Ренате непоправимую душевную рану? Дочь уж точно не готова ни к чему подобному. Даже неясно, как ее заставить согласиться на изгнание бесов? Когда она об этом услышит, то посчитает, что ее мать сошла с ума. Но выхода у нее, скорее всего, нет.

— Я даю согласие, — вдруг услышала она свой голос и изумилась произнесенным ею словам. Она не понимала, откуда у нее они только что появились, ведь она еще ничего не решила. — Но я не знаю, как ее уговорить.

— Это мое дело, — ответил отец Варлам. — Мы спасем вашу дочь.

— Я очень на это надеюсь, — тихо и с каким-то внутренним отчаянием произнесла она.

— С этой минуты начинаю готовиться к обряду, — проговорил священник.

— Понимаю и ухожу.

Софья Георгиевна поспешно вышла. Машинально, почти не осознавая, что делает, поднялась на свой этаж и вошла к себе в комнату. Села на диван. Такого смутного ощущения, которое владело ею сейчас, у нее давно не было. А возможно, что и никогда. И главное не с кем посоветоваться. С мужем говорить на такие темы бесполезно. Но тогда с кем?

Азаров уже больше часа шатался по имению брата, а все никак не мог его обойти до конца. Он то и дело останавливался возле очередного объекта, огибал его со всех сторон, если была возможность, заходил внутрь и шел дальше. На этот раз, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания он не захватил с собой сына и не фотографировал.

Утром, после завтрака он не планировал совершать такую обзорную экскурсию, она возникла сама собой. Он просто вышел из дома и почти в прямом смысле направился, куда глаза глядят. При этом думал о самых разных вещах: о распавшемся своем браке, о Юлии и дочке, которые застряли в Италии, о том, как развивать свое политическое движение после окончания пандемии…

Незаметно для себя он подошел к бассейну. Сквозь стеклянную стену он видел купающихся Святослава и его французскую подругу. У него появилось желание присоединиться к ним, но для этого следовало возвращаться за плавками в дом, а ему не захотелось. И он направился дальше. И вот ходит уже целый час.

Азаров размышлял о том, зачем Михаилу такие огромные владения? Семья ведь небольшая — всего четыре человека, куда им столько строений, объектов, гектаров? В этом есть некая аномальность, что-то нездоровое. Вот если бы у него было бы столько же денег, он бы ни за что не стал возводить этот Версаль, как, кажется, прозвала этот дом француженка. Есть столько более достойных целей, на которые можно направить средства. Даже если на минуту согласиться, что они заработаны честным трудом, то все равно тратить столько на себя — это преступление. По крайней мере, Ростик в этом нисколько не сомневается. Интересно, если бы у сына была власть, как бы он поступил с Михаилом? Скорее всего, затеял расследование его коррупционной деятельности, несмотря на близкое родство и необъяснимую симпатию к Ренате. А ведь, кто знает, может быть, однажды так оно и случится; такие люди, как его сын, либо ломают голову, либо добиваются больших высот. И что его ждет, предсказать не может никто. В любом случае, Ростика поджидает непростая судьба и что самое тревожное — в ней может случиться буквально все. Как самое плохое, так и самое хорошее. А он, его отец, уже никак не может его защитить.

Когда некоторое время назад он вдруг это ясно осознал, ему стало не по себе. Он долго размышлял, что ему делать, как поступить? Даже возникла мысль заставить сына уехать из страны, например, для поступления в иностранный университет. Он уже собрался поговорить с ним на эту тему. Но отказался от этого намерения в последний миг, так как понял, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет. Ростик решительно откажется от этого предложения, и они поссорятся. Он с малолетства отличался решительным характером и какой-то непримиримостью, как будто бы весь окружающий мир являлся его личным врагом. Он конфликтовал с учителями и одноклассниками, с друзьями по двору, с тренерами в спортивной секции. И по мере того, как он взрослел, эти качества только кристаллизировались в нем. В конце концов, Азаров понял, что изменить тут ничего невозможно. Характер человеку дается один и на всю жизнь. И ему только остается, как-то следить за сыном и по возможности оберегать его от негативных последствий. Вот и сюда его с большим трудом удалось заманить. Иначе он бы уже боролся с эпидемией в качестве волонтера. И один бог знает, чем это могло бы кончиться.

Азаров неторопливо обошел по периметру поле для гольфа. Когда он вышел из дома, солнце еще располагалось довольно низко. Сейчас же оно поднялось почти к зениту и сильно припекало. Ему захотелось пить, и он решил вернуться в дом.

Азаров шел к дому, когда услышал позади себя чьи-то шаги. Он обернулся и увидел, как его догоняет какой-то мужчина. Его лицо было знакомо, кажется, это управляющий этим имением, припомнил он.

— Алексей Германович, вы идете в дом? — поинтересовался Шевардин, поравнявшись с Азаровым.

— Да, — не без удивления подтвердил Азаров. — А что?

— Да так, ничего, — произнес управляющий. — Просто вижу, вы много гуляете по территории.

— Во-первых, не так уж и много, а во-вторых, это запрещено?

— Да нет, не запрещено, гуляйте сколько хотите.

— Тогда в чем же дело?

— Я отвечаю за безопасность всей территории, за порядок на ней.

— А я представляю опасность для безопасности всей этой территории. Я правильно вас понял?

Шевардин внезапно засмеялся и так же внезапно прекратил смеяться.

— Алексей Германович, там, где вы появляетесь, или появляются ваши сотрудники, всегда потом что-то происходит. Поэтому ваш брат Михаил Германович просил приглядывать за вашими передвижениями. Видите, как я с вами откровенен.

— Вы добиваетесь моей благодарности? — спросил Азаров. Он не совсем ясно понимал смысл этого странного разговора.

— Ну что вы, я не нуждаюсь ни в чьей благодарности — для этого у меня хватает собственных средств. Михаил Германович платит достаточно щедро, к тому же у меня остались накопления от прежней работы.

— Могу лишь порадоваться за вас.

— Ну, это вряд ли, человеческая натура такова, что никто не радуется, когда узнает, что другой человек не беден. А уж если он богат… — Шевардин безнадежно махнул рукой.

— Вы хорошо знаете человеческую натуру, — отметил Азаров.

— Ничего удивительного, я же по образованию психолог.

— Вот как! — удивился Азаров. — Как же вас занесло сюда, на должность управляющего у моего брата?

— Долгая история. Хотелось разбогатеть, перепробовал много специальностей, работал на разных работах, пока не попал сюда. Но психология — это мой конек, можно сказать, хобби.

— Буду иметь в виду, что лучше держаться от вас подальше.

На этот раз Шевардин смеялся не меньше пары минут.

— Вообще, это благоразумно, — отметил он, мгновенно став серьезным.

Квантовые скачки в настроении Шевардина вызвали удивление у Азарова. Он попытался понять, это такая у него переменчивая натура или игра?

— Я не самый благоразумный человек, — сказал Азаров.

— Я это знаю. И не только я. Но хочу предложить вам подумать вот о чем: сейчас вокруг бушует эпидемия. Мои друзья с воли мне сообщают, что обстановка быстро ухудшается. Власть на самом деле сильно ее приукрашивают, больных и умерших реально намного больше.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь. Но что из этого?

— Здесь безопасно, все контролируется. Я этим лично занимаюсь. Ни один вирус сюда не проскочит. Это я вам гарантирую, Алексей Германович. Умерьте на это время ваш борцовский пыл. Сейчас стране совсем не до того.

Какое-то время Азаров молчал, затем пристально посмотрел на Шевардина.

— А можно узнать, от чьего имени вы делаете мне такое предложение?

— Исключительно от своего. Я лишь хочу, чтобы на вверенной мне территории царили мир и спокойствие. У нас всех одна задача — выжить. А что будет дальше, чего сейчас о том думать. Знаете, что страшней всего?

— Если скажите, буду знать.

— Скажу, мне не жалко. Самое страшное то, что никто не может знать — переживет ли он эти события? Мы неожиданно для себя очутились в мире с повышенным уровнем неизвестности. Как психолог, могу сообщить, что людям в такие периоды особенно трудно. У них обостряются психологические проблемы и даже физиологические. У вас есть хронические заболевания?

— Пока к счастью нет.

— Это прекрасно, Алексей Германович. Но вероятность того, что они могут появиться, сейчас особенно велика. Надо беречь себя для лучших времен. А эти надо просто пережить. Собственно, это все, что я хотел вам сказать.

— Меня не покидает ощущение, что для управляющего — это не совсем обычный разговор.

— Вы находитесь под влиянием стандартных представлений об управляющих, — на мгновение улыбнулся Шевардин. — Вы любите разбивать стереотипы, но сами полностью от них так и не освободились.

— Возможно. Но я не хочу просто пережить, даже в нынешних условиях хочу полноценно жить.

— Весьма похвально. А как это может в такой ситуации выглядеть?

— Я и сам до конца не знаю. Я часто импровизирую.

— Импровизации в момент такой серьезной эпидемии могут быть слишком рискованными.

— Ну что делать, такой уж я.

Шевардин покачал головой. Но что означал этот жест, Азаров так и не понял.

Они подошли к дому.

— Спасибо за интересную беседу, — поблагодарил Азаров. — Вы расширили мои представления об управляющих. Уж не знаю, насколько это может быть для меня полезным, но пусть будет, раз уж случилось.

— А я бы все-таки посоветовал вам задуматься над моими словами, — произнес Шевардин. — Извините, Алексей Германович, дела.

Шевардин кивнул головой и пошел в сторону от дома.

Святослав и Соланж вышли из бассейна. После купания ими владела приятная усталость. Они неторопливо шли по направлению к дому.

Внезапно Соланж остановилась, ее спутник удивленно посмотрел на нее.

— Что случилось? — поинтересовался он.

— Мне не хочется возвращаться в этот дом, — ответила француженка. — Давай где-нибудь посидим. Например, тут, — показала она на скамейку под тентом возле небольшого фонтанчика.

— Давай, — пожал плечами Святослав. Он уже давно привык, что у его подруги нередко спонтанно возникают разные необъяснимые желания.

— Ты можешь сходить за пивом в номер, — попросила она. — В такую жару очень хочется пить. А я тебя здесь подожду.

Вернулся Святослав минут через пять, неся две бутылки пива. Одну отдал Соланж, другу оставил себе.

— За то, чтобы нам пережить эту пандемию! — провозгласил Святослав тост. Они чокнулись бутылками и сделали по большому глотку.

— Когда я узнал, что ты любишь пиво, то был удивлен, — произнес он. — Мне казалось, что такие, как ты, утонченные натуры не пьют столь грубый напиток.

— В тебе говорит снобизм. Я заметила, что тут вы все снобы.

— Да? — удивился Святослав. — Это так сильно бросается в глаза?

— Если специально наблюдать, то да. А уж у твоего брата Михаила снобизм виден за километр.

— Ты поэтому не хочешь идти в дом?

— Нет, просто он мне не нравился. Он давит на меня.

— А как же Версаль, как ты его назвала?

— Это было первое и ошибочное впечатление. Теперь я вижу, что на Версаль дом совсем не тянет. Дом очень скучный.

— Скучный? Разве дома могут быть скучными?

— Еще как могут. Этот дом построен для того, чтобы показать всем, как богат его хозяин. Я специально ходила по нему и только убедилась в этом. Я бы ни за что не стала жить в таком дворце. Лучше — в самой маленькой квартирке.

Святослав задумался над словами Соланж.

— У тебя удивительно наблюдательный глаз. Честно говоря, я почти не обращал внимания на то, что меня тут окружает. Мне это совершенно все равно. Хочется как можно быстрей уехать отсюда и никогда не возвращаться. Давай, Соланж, выпьем за то, чтобы это наше желание как можно скорее сбылось.

Они снова чокнулись.

— И все же я не понимаю, почему никто не обращает внимания на этот дом? — вдруг спросила француженка.

— А что на него обращать, тут в окрестностях таких много. Есть еще больше и шикарнее. Можно расспросить отца, он больше знает об этом.

— И все они построены на незаконные доходы?

Святослав несколько секунд смотрел на Соланж, затем расхохотался.

— Да ты превращаешься во второго Алексея. Вам бы объединить усилия по разоблачению российских коррупционеров.

— Если бы я жила в России, то непременно участвовала бы в таких разоблачениях. Между прочим, мой отец активно этим занимался. За это его многие не любили.

— Тогда тебе и флаг в руки. Приди к Алешке и скажи ему: я хоть и иностранка, но душою с вами. Желаю участвовать в разоблачении всяких там взяточников, проходимцев. А начать можно с вашего брата Михаила.

— Михаила мне разоблачать неудобно, мы все же у него в гостях. Я бы хотела начать с других. К тому же это неплохое лекарство от скуки. Странное чувство, я и не работаю, но и не отдыхаю. У меня в жизни так еще никогда не было.

— Тебе требуется какое-то нестандартное занятие — после короткого раздумья констатировал Святослав. — Даже не знаю, что тебе предложить. Понимаю, что все эти привычные развлечения тебя не устроят. Тебе всегда хочется что-то необычное.

— Ты хорошо меня изучил, — кивнула головой Соланж.

— Еще бы, я же не только твой любовник, но и твой режиссер. Мне ли не знать о всех твоих особенностях.

— И что же мне в таком случае делать? — выжидательно посмотрела Соланж на Святослава. — Сам сказал, что ты мой режиссер. Вот и придумай какой-нибудь занимательный сюжет.

Святослав задумался, затем допил остатки пива и как-то загадочно взглянул на француженку.

— Есть один сюжет, — заявил он.

— И какой? — нетерпеливо спросила Соланж.

— Тебе он должен понравиться.

— Тогда не томи.

— Хорошо, не буду, — кивнул он головой. — Почему бы тебе не завести роман с Алексеем.

— Ты с ума сошел!

— Вовсе нет. Он свободен, так как недавно развелся, его душа и тело жаждет женщину.

— Он тебе об этом сам говорил? — насмешливо спросила Соланж.

— Зачем же говорить, — пожал плечами Святослав. — Это не сложно вычислить. Ты красива, умна, знаменита, к тому же тоже охвачена жаждой вселенской справедливости. И оба заперты на ограниченном пространстве. У вас есть все условия для романа.

— Предположим, — после недолгого раздумья произнесла Соланж. — А что при этом будешь делать ты?

— Наблюдать, как развивается сюжет. Возможно, если понадобится, буду вносить в него режиссерские правки, делать постановочные сцены.

— А если твой брат останется равнодушным к моим чарам?

— Это уже от тебя зависит. Сделай так, чтобы такого не произошло. Мне ли тебя учить.

— И ты не станешь ревновать?

Святослав снова задумался.

— Очень даже возможно, что стану. Но так же еще интересней.

— Иногда ты меня пугаешь.

— Соланж, мы уже не первый год вместе. Нам уже пора встряхнуть наши отношения.

— Таким вот образом?

— У нас здесь весьма ограниченный набор возможностей. Скажи, ведь Алексей тебе нравится?

— Да, — не сразу ответила она.

— Видишь, как все удачно складывается. Я тебя поздравляю.

— И когда можно приступать?

— Считай, уже приступила. Сама знаешь, начинать надо с собственного настроя.

— Да, я помню, на площадке ты всегда говоришь актером: прежде чем начать играть эпизод, настройтесь на него.

— Ты права, некоторые актеры и актрисы не желают этого делать. И это сразу заметно по их игре. У тебя есть несколько часов для самонастроя. Считай, что отсчет времени пошел.

Соланж почему-то бросила взгляд на дом.

— Ладно, начинаю настраиваться.

Все утро Герман Владимирович смотрел телевизор. В отличие от многих своих ровесников в обычной ситуации делал он это не часто, считая это не самым лучшим видом времяпрепровождения. В последние годы он в гораздо большей степени пристрастился к Интернету. И, разумеется, к книгам; он всегда считал себя великим книгочеем, за свою жизнь прочел их бесчисленное количество. Правда, по причине ухудшения зрения пришлось ограничить это занятие.

Но сейчас он смотрел именно телевизор; благодаря космической тарелки, здесь можно было принимать программы со всего мира, и Герман Владимирович переходил с одного канала на другой. Он хотел составить максимально объемную и объективную картину того, что происходит с пандемией в разных странах.

Почувствовав утомление от долгого просмотра программ, Герман Владимирович выключил телевизор. Он и без того понимал, какой страшной угрозе подвергается человечество, но увиденное превзошло всего его мрачные ожидания. Люди почти повсеместно проигрывали битву вирусу, который с каждым днем лишь усиливал свое победоносное наступление.

Самая же трагическая ситуация складывалась в России. Эпидемия распространялась тут с невероятной скоростью. Герман Владимирович отчетливо видел, что страна оказалась совершенно не готовой к этим событиям. Невольно он то и дело вспоминал тот период своей жизни, когда оказался одним из руководителей государства. Хотя эпидемии тогда не было, но различных бедствий хватало и без нее. И ему самолично приходилось руководить ликвидацией многих из них. Далеко не все тогда принимаемые им решения были правильными и оптимальными; чего греха таить, ошибок наделал много. Но такой беспомощности, такой не компетентности и не профессионализма, как сейчас, их команда все же не допускала. Приходятся с прискорбием констатировать, что за те годы, что он не у власти, ее качество резко ухудшилась.

Конечно, в этом нет ничего неожиданного, страна давно катится на наклонной плоскости. Но, пожалуй, мало кто, в том числе и он сам, представляли, что положение столь удручающе, что управленческий механизм заржавел настолько, что проворачивается крайне медленно и с оглушительным скрипом. Люди, которые сейчас управляют государством, разворовали все, что только можно. Зато немерено обогатились за счет него. Зато все остальные обеднели; какую сферу не возьми, не хватает денег, подчас на самое элементарное и необходимое, без чего она не способно полноценно функционировать. Когда царит повальное воровство, рано или поздно крах неминуем.

И печально то, что и его семья причастна к этому процессу. Ему ли не знать, откуда у сына появились эти хоромы; он достаточно опытный человек, чтобы не понять механизма незаконного обогащения сына. На самом деле, все элементарно просто, в свое время он наблюдал, как некоторые его коллеги по правительству занимались схожим промыслом. Да и ему неоднократно предлагали к нему присоединиться, обещая неслыханные богатства. Он прекрасно помнит, какой мощный соблазн им тогда владел. Чтобы противиться ему, пришлось напрячь всю свою волю. И удалось устоять.

Разумеется, было бы неправдой утверждать, что он совсем не пользовался своим положением. Пользовался, да еще как! Но он не преступал определенную черту, которую сам же для себя очертил. Не случайно завоевал репутацию одного из самых честных вице-премьеров, которые когда-либо были в этой стране. Именно во многом благодаря нее его кандидатура реально рассматривалась на должность премьер-министра. Однажды в его кабинет заявились несколько очень влиятельных на тот момент персон и стали обсуждать с ним условия, на которых он займет этот пост. Речь шла о возможных привилегий для бизнеса этих людей. И снова им овладел небывалый по силе соблазн. И снова сумел его преодолеть и выгнать этих господ. Понятно, что после этой выходки руководителем правительства он так и не был назначен. Хотя всегда считал, что если бы это событие все же случилось, он был бы хорошим премьером. И, кто знает, может быть, страна пошла бы немного другим путем. Но что говорить о том, что так и не случилось.

Но сейчас Германа Владимировича больше волновало другое — нужно срочно и кардинально менять политику в этом вопросе. Власть все время запаздывает, не делает многое из того, что следует делать. Это даже касается самых очевидных шагов. Штаб борьбы в кингвирусом работает неэффективно. Если бы он возглавлял его, то действовал бы совсем иначе.

Герман Владимирович поймал себя на том, что хочет предложить свои услуги. Он знал, что те, кто сейчас находятся у власти, не любят его, постоянно противопоставляют себя ему. Некоторое время назад через влиятельных знакомых он стал зондировать возможность прихода в правительства пусть на самую скромную должность. И получил грубый отлуп. Один близкий ему человек передал слова премьер-министра: пусть скажет спасибо, что против него не заводят уголовного дела. Если не хочет для себя неприятностей, должен сидеть спокойно и никуда не рыпаться. Больше подобных попыток Герман Владимирович не предпринимал.

Но сейчас совсем иная ситуация, он ясно осознает, что его опыт мог бы пригодиться. Он всегда славился своим организационным умением. А оно сейчас очень было бы кстати, даже несмотря на его возраст. Но каким способом это сделать?

Этот вопрос сильно мучил Германа Владимировича. У него даже подскочило давление; по крайней мере, ему так показалось. Он уже хотел наведываться к Софье Георгиевне, чтобы она измерила его, но затем передумал. Хотя он всегда тщательно следил за своим здоровьем, но посещать врачей не любил. Здоровый образ жизни — лучшее лекарство от всех болезней. Так оно и было до последнего времени. Но с какого-то момента организм стал давать сбои. И это сильно его огорчало.

Некоторое время Герман Владимирович лежал на диване пока не почувствовал себя лучше. И сразу же снова стал размышлять, как же ему поступить в такой ситуации? Он сам удивлялся тому, как сильно ему захотелось принять активное участие в борьбе с этой напастью. Он-то уже полагал, что зуд государственной деятельности у него давно успокоился. А получается, что нет. Вот только, что делать в такой ситуации, остается непонятным.

Какое-то время Герман Владимирович сидел неподвижно. Он понимал: если он хочет вернуться к активной деятельности, то у него есть единственная возможность это сделать — через Михаила. Начальник штаба по борьбе с кингвирусом его сослуживец и друг, по крайней мере, приятель уж точно. Если сын замолвит за него словечко, появится шанс. Но говорить с сыном на эту тему ему как раз и не хотелось. Всю жизнь он исповедовал принцип, как можно меньше обременять собой своих детей. И до сих пор ему в целом это удавалось. И очень не хочется изменять этому правилу. Но и другого выхода все равно нет.

Герман Владимирович нашел сына на поле для гольфа. Он был тут один и старательно загонял клюшкой мячик в лунки. Получалось не слишком ловко; было очевидно, что Михаилу далеко до игрока хорошего уровня.

Когда-то Герман Владимирович довольно неплохо играл в гольф. Он вообще всегда дружил со спортом, и добивался успехов в самых разных играх. Правда, за последние годы эти навыки он несколько подрастерял. Но сейчас он решил, что их все же осталось достаточно для того, чтобы сразиться с сыном.

— Не возражаешь, если сыграем партию? — предложил Герман Владимирович.

Михаил скептически посмотрел на отца.

— Тебе это не повредит? — спросил он.

— Только пойдет на пользу.

— Тогда давай попробуем. Я не слишком давно стал играть в гольф, с тех пор, как появилось это поле, — пояснил Ратманов младший.

— А я давно не играл, так что наши шансы примерно равны. Приступаем.

Герман Владимирович осмотрел игровое поле и насчитал девять лунок. Значит, придется проходить их два раза за раунд, отметил он. Это не очень привычно, так как обычно он имел дело с площадками с восемнадцатью углублениями. Ничего, справится и с таким вариантом.

Внезапно им овладел несколько позабытый спортивный азарт, ему захотелось непременно обыграть Михаила. Его напрасно слишком рано списали, выбросили из большой игры. И сейчас, как это ни глупо звучит, он желает доказать, что еще на многое способен. И гольф далеко не самое худшее для этого вещь. Он хорошо помнит, что когда его назначали на должность вице-премьера, этому, в том числе способствовало и то, что он тогда выиграл партию у председателя правительства. Тем самым увеличив уважение к себе.

Они заняли места на стартовой площадке. Сын посмотрел на отца.

— У тебя первый ход, — сказал Михаил.

— Спасибо, сынок, за уважение к моим сединам. Но ты рискуешь, обычно я проходил дистанцию за семьдесят два удара. Постараюсь, это сделать и на этот раз. А как у тебя?

— Я работаю над этим, — уклончиво ответил Михаил.

— Посмотрим, как ты работаешь, — усмехнулся Герман Владимирович. Он заметил, что Михаил не совсем правильно держит клюшку, но решил не делать ему пока замечаний; об этом он скажет сыну после игры.

Они играли уже больше часа. Но до конца партии еще было далеко. Герман Владимирович ощущал усталость, но не настолько сильную, чтобы она мешала успешно продолжать игру. Силы увеличивало и то обстоятельство, что для преодоления дистанции он потратил меньше ударов, чем соперник. Тем более, дизайн местности был не слишком сложен, он участвовал в соревнованиях и на более крутых рельефах. Да и сама площадка была короткой; даже такое большое поместье было недостаточно для размещения настоящего поля.

Герман Владимирович заметил, что Михаил утомился не меньше, а то и больше его; обильный пот стекал со лба и заливал глаза. Это раздражало сына, мешало точности ударов. Несколько раз он промахнулся из выгодной позиции и заработал штрафы.

Внезапно на середине партии Михаил бросил клюшку на землю.

— Отец, давай сделаем перерыв. Или прекратим игру на сегодня. Признаю, ты победил.

Герман Владимирович не без некоторого сожаления был вынужден согласиться.

— Хорошо. Давай отдохнем. — Он посмотрел на небо, на котором полыхало жаром солнце. — Сегодня, в самом деле, не слишком удачный для игры день, чересчур жарко. Давай как-нибудь сыграем в более прохладную погоду.

— Договорились, — согласился Михаил. — А теперь можно и отдохнуть. Пиво будешь?

— С удовольствием.

— Тогда пойдем.

Они расположились под небольшим навесом, который давал тень. Из сумки-холодильника Михаил достал две бутылки пива.

— А тебе известно, главный принцип игры в гольф? — спросил Герман Владимирович.

— Что-то не доводилось слышать?

— Он гласит: «играй мяч, как он лег, играй на поле, как оно есть, если ни то, ни другое невозможно, поступай по справедливости». Не правда ли этот принцип можно применять не только к гольфу?

— Пожалуй, — довольно рассеяно произнес Михаил. Он явно думал о чем-то другом. Внезапно он повернул голову к отцу.

— А ты в хорошей форме. Я даже не предполагал.

— Ты предполагал, что я полная развалина. Кстати, Миша, тебе совсем не помешает заняться своей физической формой. Ты быстро устаешь. Набрал лишний вес.

По лицу Михаила Герман Владимирович понял, что его замечание не слишком тому понравилось. Наверное, не стоило его делать, но он все же отец и не может просто так пройти мимо очевидной слабой формы сына.

— Я займусь своей формой, — неопределенно пообещал Михаил.

— Я хотел поговорить с тобой об одном деле, — сказал Герман Владимирович.

— Что за дело?

— Я регулярно смотрю по телевидению о том, что происходит с эпидемией в стране и как с ней борются.

— Зря ты этим занимаешься, от этого только портится настроение, — не довольно посмотрел на отца Михаил.

— Настроение действительно портится. Но что делать, не все коту масленица. Если в мире так много всякой мерзости, нельзя же от нее отворачиваться. А я к тому же бывший член правительства, привык изучать и анализировать то, что происходит в стране.

— И что в ней происходит, отец?

— Ничего хорошего, сын. Я не об эпидемии сейчас, а о том, как с ней борются.

— И как?

— Плохо, весьма не профессионально. Я могу составить целый список того, что следует незамедлительно изменить и делать из того, чего не делается.

Михаил какое-то время напряженно молчал.

— Возможно, ты и прав, у нас были совещания, где мы пытались что-то изменить. И поверь, многое удалось сделать.

— Я верю. Но меня волнует больше то, что сделать не удалось. И, к сожалению, это длинный список.

Михаил покосился от отца.

— Я тебя знаю, папа, ты не станешь просто так говорить о таких вещах. К чему ты клонишь?

— Я объясню, Миша. Я прекрасно знаю, что нынешняя власть меня не особо примечает. (При этих словах Михаил громко хмыкнул). Но сейчас чрезвычайная ситуация, не до старых споров и обид. А у меня большой опыт, я знаю, как организовать такую деятельность.

— Ты это сейчас о чем? — настороженно поинтересовался Михаил.

— Я бы мог принести пользу, помочь налаживать систему по противодействию эпидемии. Твой хороший знакомый возглавляет штаб по борьбе с ней. Ты бы мог замолвить за меня словечко.

Несколько мгновений Михаил изумленно смотрел на отца.

— Ты это всерьез?

— Разумеется.

— Тебе, отец, надоело жить?

— Так как я живу, надоело. Я хочу заниматься настоящим делом, даже если оно сопровождается риском. Хотя не думаю, что в данном случае он слишком большой.

— И кем бы ты хотел работать в этом штабе?

— Заместителем твоего товарища. На другой позиции это не целесообразно. Я умею заниматься организацией.

Михаил вдруг резко встал и бросил пустую бутылку из- под пива в урну.

— Если я попрошу за тебя, то вряд ли удержусь на своей должности. Забудь о том, о чем ты меня только что просил, раз и навсегда. Справятся без тебя. Пойду, прилягу. Что-то я малость устал.

Не предлагая отцу пойти вместе с ним, Михаил быстрым шагом направился к дому.

Виталий постучался в дверь, получил разрешение войти и вошел.

— Я вам не помешал? Может, вы отдыхаете? — спросил он.

Святослав какое-то время смотрел на племянника. Одет тот был несколько странно, в ярком клетчатом пиджаке, зеленых брюках, шея повязана шелковой косынкой. Святослав подумал, что Виталий вырядился так, словно собрался в гей-клуб. Может, он действительно голубой, а родители этот факт тщательно скрывают. Парню двадцать пять лет, а он не женат. Он в его возрасте уже успел сочетаться браком и благополучно развестись.

— Входи, коли пришел. Мы тут с Соланж обсуждаем идею нового фильма. И никак не можем прийти к согласию. Может, ты нам поможешь.

— Если смогу, то с удовольствием, — улыбнулся Виталий. — Но я пришел по другой причине, — посмотрел он на Соланж.

— И что за причина?

— Я подумал, что время свободное есть у всех. Хочу попросить мадам Соланж дать мне уроки французского. Давно мечтал изучить его, да все как-то не получалось. А сейчас самый подходящий момент.

Святослав с любопытством взглянул на француженку.

— Неплохой способ соблазнить тебя придумал мой племянник, — сказал он. — Тебе он должен понравиться. К тому же появился выбор, а это всегда радует. Соглашайся.

— Дядя Станислав, я действительно давно хочу овладеть французским, — запротестовал Виталий. — Если это неудобно, то прошу прощения.

— Я согласна, — ответила Соланж. — Не вижу оснований для отказа вам, Виталий. Час в день для занятий я вполне могу найти. Правда, я никогда ничего не преподавала. И смутно представляю, как это делать.

— Ничего, как-нибудь справимся, — заверил Виталий. — Я буду прилежным учеником. А что за споры у вас о кино?

Святослав задумчиво посмотрел на него.

— Ты ведь любишь кино?

— Люблю, — подтвердил Виталий.

— А какой фильм ты хотел бы, чтобы я снял?

— В котором участвует мадам Соланж.

Святослав вздохнул.

— Я разделяю твое пристрастие к ней как к актрисе и как к женщине, но я о другом. На какую тему? Только не надо отвечать типа того: про любовь или боевик. А что-то серьезное.

Виталий задумался.

— Я не знаю, — развел руками он.

— Вот и я не знаю, — вздохнул Святослав. — Еще недавно была масса замыслов, а теперь понимаю, что все они никуда не годятся. Когда я стал об этом думать, то вдруг отчетливо понял: мир-то перевернулся. Вот ты, сын моего сводного брата это понимаешь?

— Еще как! — усмехнулся Виталий. — Мы тут заперты, словно в тюрьме. Еще несколько дней назад я вел совсем другой образ жизни.

— Представляю. Но ты опять не о том. Как оказалось, все прошлое кино ничего не стоит, никуда не годится. И, как это ни страшно звучит, этот тезис целиком относится и к моим фильмам. В том числе с участием несравненной мадам Жобер, — посмотрел Святослав на француженку.

— Я с этим никогда не соглашусь, — энергично запротестовал Виталий.

— Это в тебе говорят сперматозоиды. Они, конечно, нередко бывают очень красноречивы, но в этом вопросе они не главные. Есть и другие авторитеты.

— Стас, не надо забивать молодому человеку голову нашими проблемами, — произнесла Соланж.

— Что вы, мне очень интересно то, что говорит дядя Святослав.

— Что с того толку, — пожал плечами Святослав. — Это меня ни на йоту не приближает к пониманию того, что надо делать. И для кого. Ты хоть мой и племяш, но уж, извини, свое кино я буду делать для других людей. Не таких, как ты.

— Кино надо делать для всех, — возразила Соланж. — Иначе, какая от него польза.

— А от кино и не должно быть пользы, это не спрей от насморка. Хватит с меня таких фильмов, я не желаю потрафлять дурным вкусам зрителей. Эти картины меня опустошают.

— Это не картины, это ты сам себя опустошаешь, — пожала плечами француженка. — По натуре ты разрушитель.

— Даже не представлял, что ты так думаешь обо мне, — удивился Святослав.

— Давно хотела тебе это сказать.

— Вот сказала. Это Виталик тебе помог?

Соланж посмотрела на Виталия и улыбнулась.

— Кто знает. В любом случае случилось то, что случилось, я это хотела сказать и сказала.

— За ним должен последовать следующий шаг — уйти от меня.

— Не волнуйся, если созрею, он будет сделан. Но мне кажется, что наши разборки мало интересны нашего гостю.

— А ты спроси сама у него. Виталик, ты же с интересом слушаешь наш разговор?

— Извините, дядя Святослав, я бы не хотел слушать то, что не предназначено для моих ушей. Я могу прямо сейчас уйти.

— Да, оставайся, — махнул рукой режиссер. — К тому же при постороннем ругаться даже интересней.

— А вы разве ругаетесь?

— А ты полагаешь, что обязательно это надо делать с матом и битьем морд? Это чисто русский подход. За годы жизни вне России я от него малость отвык.

— Мне так не кажется. Вы все время нападаете на меня.

— Разве это нападение. Соланж подтвердит, что когда я действительно нападаю, то выглядит совсем по-другому. Даже она меня в эти минуты боится.

— Да, на съемочной площадке, — подтвердила француженка. — Он несколько раз кричал на меня и произносил незнакомые мне слова. Я так думаю — это русский мат.

— Так ты мне не скажешь, какое кино все-таки нужно делать? — вдруг спросил Святослав. — Ладно, не пыжься, будем считать, что обо всем мы договорились. Вернее, ты и Соланж.

Виталий понял, что его выпроваживают, он попрощался и вышел. Святослав задумчиво посмотрел ему вслед.

— Не думал, что у Мишки такой никчемный сынок, — констатировал он. — Он тебе не понравится даже в узкой специализации — как любовник. Одна надежда на Алексея. А вот мне особо надеяться не на кого, как не знал, что снимать, так и не знаю.

Герман Владимирович еще до приезда в дом Михаила решил, что непременно поговорит с каждым из сыновей. Он так давно этого не делал, что подчас ловил себя на мысли, что их у него как бы и нет. Точнее, де-юре, разумеется, они есть, а вот на самом деле все трое так далеки от него, что он не ощущает их присутствия в своей жизни. Как он не сомневался и в том, что нечто похожее испытывают и они. Нельзя сказать, что это обстоятельство его сильно напрягало, но иногда бывали моменты, когда он остро чувствовал этот разрыв. Сердце начинало щемить, и он долго не мог успокоиться. Его накрывало чувство глубокой потери, утраты чего-то очень важного, даже сакрального. Вплоть до того, что он винил себя в предательстве собственных детей.

Правда, вскоре эти переживания проходили, все возвращалось на привычную колею. Он мог не вспоминать о детях, если не возникали поводы, неделями, и ощущал себя вполне комфортно. При этом он отнюдь не считал себя большим эгоистом, чем другие люди, скорей наоборот, как мог он всегда помогал тем, кто обращался к нему за помощью. Из кожи не лез, но если что-то мог сделать для человека, даже совершенно постороннего, непременно делал. Когда он был вице-премьером, то за ним даже волочился шлейф одного их самых человеколюбивых членов правительства. Насколько у него это получалось, он старался действовать в интересах населения. Другое дело, что власть в тот момент занимали совсем другие дела, и ему приходилось соответствовать тем надеждам, которые на него возлагались. Он прекрасно понимал, что иначе в считанные часы будет изгнан из этого самого престижного клуба страны.

Но после того, как он все же получил отставку, долго жалел, что то ли по трусости, то ли из-за нежелания идти против корпоративного духа правительства не сделал многое для людей того, что мог бы сделать. С тех пор прошла целая эпоха, но Герман Владимирович до конца так не избавился от этого чувства. Оно притаилось в нем скрытой и постоянной виной. Она вовсе не мешала ему наслаждаться жизнью, он всегда сознавал, что по своей натуре — сибарит. И ни что не способно заставить его отказаться от такого образа жизни. Но где-то там, в глубине пребывало другое его «я», которое периодически, хотя и не слишком настойчиво напоминало о себе. А он был не тот человек, который делает вид, что этой его сущности попросту нет. Вот и внезапно вспыхнувшее в нем желание принять участие в работе антивирусного штаба проистекало из этой части его натуры.

С Михаилом он поговорил, и пока снова разговаривать с ним на серьезные темы желания не было. Зато вдруг сильно захотелось пообщаться с Алексеем. Втайне он гордился им больше всех, хотя далеко не всегда соглашался с тем, что тот делает. Но однажды решил, что не будет ни его критиковать, ни отговаривать от своих занятий. И до самого последнего момента держал данное же себе слово. Хотя подчас выдержать его было не так уж и просто. Однажды к нему тайно обратились из администрации президента с предложением «выгодной сделки». Суть ее была проста: он отговаривает Алексея от противоправной с их точки зрения деятельности, а если это не получается, то выступает с осуждением ее, взамен ему предоставляют солидное назначение. Речь шла о губернаторстве в одном не самом плохом регионе или должности посла в хорошем государстве.

Он тогда невольно подумал, что судьба уже не в первый раз посылает ему сильное искушение. Вернуться на госслужбу Герману Владимировичу очень хотелось, он ощущал для этого достаточно и сил, и энергии, и знаний, и опыта.

Но он тогда не только сказал «нет», но сделал это в резкой и оскорбительной форме. И в очередной раз закрыл для себя дверь для возвращения в ряды властной элиты. При этом не мог не поразиться парадоксальности ситуации; когда-то он страстно мечтал попасть в этой закрытый клуб. И сумел это сделать, приложив массу усилий, но затем сам же отказался от членства в нем.

Герман Владимирович одновременно гордился этим своим поступком и одновременно сожалел о том, что его совершил. И какое из двух чувств сильней, разобрать было сложно. Он всегда ощущал двойственность своей натуры, которая нередко желала прямо противоположных вещей, часто ставя его перед мучительным выбором. Он отдавал себе отчет в том, что в большинстве случаев выбирал не самое достойное решение. Возможно, по этой причине ему давно особенно хотелось поговорить именно с младшим сыном. Иногда Герману Владимировичу казалось, что Алексей воплощал в себе лучшую часть его я.

Алексея Герман Владимирович застал в его комнате. Он смотрел по телевизору новостной выпуск. Завидев отца, выключил его.

— Смотри, смотри, я тебе не буду мешать, — сказал Герман Владимирович.

Алексей махнул рукой.

— Да, уж насмотрелся. Как будто сводки с войны. Мы отступаем по всем фронтам, но все равно победа будет за нами.

— Разве не так, — усмехнулся Герман Владимирович.

— Победа победе рознь. Особенно, когда побеждают не те.

— Тут ты прав, — согласился Герман Владимирович. Из пакета он извлек бутылку коньяка. — Не против немного выпить для улучшения настроения?

— А тебе можно? — поинтересовался Азаров.

— Даже полезно.

— Тогда давай. Давно мы с тобой, папа, не пили.

— Да уж и не припомнить, когда такое событие случилось в последний раз.

Алексей пристально взглянул на отца.

— Тебя это беспокоит?

— Есть такое дело. Слишком мы все удались друг от друга.

— А что ты хочешь, — пожал плечами Алексей. — Что может быть у меня общего с Михаилом?

— А со мной?

Некоторое время Алексей молчал.

— Если честно, батя, то не знаю.

— В этом-то и все дело. — Герман Владимирович разлил коньяк по стаканам. — Давай выпьем.

— И за что будем пить?

— Не знаю, Алеша. Просто выпьем — и все.

— Хорошее предложение, мне нравится, — засмеялся Азаров.

Они выпили.

— Знаешь, Алешка, я подумал, что сейчас самое время высказать друг другу все, что думаешь и чувствуешь.

— Что же ты чувствуешь ко мне?

— Обиду.

— И за что?

— Обиделся на тебя, когда ты сменил мою фамилию на фамилию матери. Она была прекрасной женщиной. Я ее по-настоящему любил, но фамилию я хотел, чтобы ты носил мою. Тебе это понятно?

— Понять не сложно. Но я в тот момент хотел отрешиться от всего того, что олицетворял ты.

— Иными словами, считал меня своим врагом.

— Тебя нет, но тот клан людей, к которому ты принадлежал, да.

— Тогда я ему уже не принадлежал. Он уже выдавил меня к тому времени меня.

— Это знали очень немногие. А большинство до сих пор считают, что ты в какой-то степени принадлежишь этому преступному режиму.

— Но ты же знаешь, не принадлежу. Я даже на последних выборах голосовал против президента.

— Опять же это никому неизвестно, даже я, твой сын, только сейчас узнаю об этом. Да и что это меняет.

— Наше любое действие всегда что-то да меняет.

— Нет, — решительно покачал головой Алексей. — Ничего. Это все иллюзии.

— Ты очень бескомпромиссный.

— Как раз нет, мои соратники периодически меня упрекают, что я иду на компромиссы. Хотя мне так не кажется. Но с точки зрения Ростика — это именно так. Он-то как раз растет очень непримиримым. Меня периодически это пугает.

— Я понимаю. Если сравнивать вас в том возрасте, в котором он пребывает, то Ростик намного бескомпромиссней и решительней.

— В том-то и суть, — вздохнул Алексей. — Мне точно известно, что он давно в разработке у наших славных органов. И они ждут, когда его можно будет захомутать. При его поведении ждать недолго.

— Что же делать? — с тревогой спросил Герман Владимирович.

— Если бы знать. Я пытался с ним говорить — бесполезно. Он жаждет борьбы с режимом. Я сам удивлен степенью его ненавистью к нему. Не понимаю, откуда она.

— От тебя.

— Возможно. Но я его этому не учил. Я хотел, чтобы он уехал за границу и там бы поступил в какой-нибудь университет. Но он наотрез отказался.

— У меня родился тост, — сказал Герман Владимирович. — Выпьем за Ростика, чтобы он избежал всех напастей, которые готовит для него наше любезное отечество.

— Боюсь, тост не поможет, но выпить не откажусь. Если так можно было бы решить все проблемы. Я все хочу задать тебе один вопрос, отец.

— Самое время, Алеша.

— Когда ты был во власти, неужели вы все там не понимали, чем все это закончится. В одном фильме я слышал фразу, что после серых приходят черные. Вот они и пришли.

Герман Владимирович опустил голову.

— Мой ответ, наверное, тебя удивит — мы об этом почти не думали. Каждого члена правительства заботило в основном одно — успешно выполнять данные ему поручения. Или, в крайнем случае, хорошо отчитаться о них.

— И больше вас ничего не заботило?

— Почти ничего. Понятно, что публично мы заявляли, что думаем о судьбе России и так далее, но сами понимали, что все это брехня. Вот точно о чем думал каждый — о своей судьбе. Кто хотел обогатиться, кто сделать карьеру, кто добиться популярности у населения. Эти цели поглощают всего человека, без остатка. На другое не остается ни сил, ни времени, ни желаний.

— А чего хотел мой отец? Только честно.

— Да я и не хочу врать. Столько приходилось это делать, то противно. Значит, чего хотел я? А всего по немного: быть полезным стране и людям, шагнуть еще выше — в премьерское кресло, обеспечить себя до конца жизни. Ну, может еще чего-то, о чем забыл.

— И что же удалось из этого списка?

— Ты удивишься, но по большому счету ничего. Для народа сделал недостаточно, вместо карьеры — отставка, денег больших тоже не срубил. Не поверишь, но взятки не брал.

— Слухи ходят другие.

— Мне известны эти слухи, но их распускали недоброжелатели. Чем хочешь, клянусь, не брал, Алеша, я мзды. Предлагали в немереных количествах, но я отвергал. На меня по этой причине многие коллеги смотрели косо; я им мешал брать по полной программе.

— Что так?

— У них возникало чувство неловкости. Когда все берут, это одно состояние, а если рядом кто-то не берет, то — другое, уже не так это удобно. Звучит высокопарно, но я выступал в качестве голоса их совести. И как только появилась возможность, от меня сразу избавились.

— Я слышал о других причинах.

— Их было много. Но всегда человека можно оставить, а можно уволить. За меня никто не вступился, хотя это было обещано на самом высоком уровне.

— Это был сильный для тебя удар?

— Сильный, сынок, — вздохнул Герман Владимирович. — Я от него так до конца и не оправился.

— Но прошло столько лет! — воскликнул Алексей.

— Есть удары, которые не подвластны срокам давности. Мне очень хотелось вернуться хоть в каком-то качестве, но те, от кого это зависело, не позволили. Плохо, когда человек не может себя до конца реализовать.

— А мне казалось, что ты как раз себя реализовал, — сказал Алексей.

— В чем-то так оно и есть. Я все же многое добился. А главное у меня трое сыновей. Внуков пока маловато, но надеюсь, будет больше. А там и правнуки…

— Ну, Ростику еще рановато, — засмеялся Алексей. — Остались Рената и Виталий. Трудно поверить, что Святослав родит детей.

— Да, тут ты прав, и меня это сильно огорчает. Он занят только самим собой. Решает проблему отношений себя и мира. А вот до общества, до детей ему наплевать.

— Скажи ему об этом, — посоветовал Алексей.

— Непременно. Я с ним обязательно поговорю. Давай, Леха, еще по чуть-чуть. Как раз в бутылке на донышке осталось.

Герман Владимирович разлил остатки коньяка.

— У тебя родился тост, за что будем пить? — спросил Алексей.

— Родился, — кивнул Герман Владимирович головой. — Чтобы все остались живы.

— Пожалуй, на данный момент это самое лучшее пожелание, — улыбнулся Алексей.

Было жарко, и хотя спасал кондиционер, Рената все равно решила освежиться в бассейне. К тому же ей было тяжело находиться в своей комнате, ее преследовало искушение принять кокаин. Она сама не заметила, как подсела на него. Однажды на вечеринке парень, который ей нравился, предложил испытать новые ощущения. Она почувствовала, что нуждается в них. И хотя понимала, что за этим последует, решила попробовать.

Новые ощущения ей понравились, через какое-то время Рената решила их повторить. Постепенно это вошло в привычку. Она понимала ее пагубность, но бороться с ней с каждым разом становилось все трудней. Да и зачем, она не видела в этом смысла. Опять заниматься тем, что ее совсем не интересует, не волнует, бесцельно убивая день за днем. Эта дурная бесконечность без проблеска смысла, угнетала ее. Уж лучше подсесть на наркотики, они периодически куда-то уносят, открывают новую реальность. Пусть иллюзорную, но какая, в сущности, разница, в какой пребывать. Еще неизвестно, какая лучше, где комфортней?

Рената осознавала, что злоупотребление кокаинам рано или поздно ей отомстит. Бывало становилось страшно, аж до дрожи в коленках. Но иногда она даже желала скорейшей развязки. В конце концов, думала она, совсем не обязательно проживать все этапы жизни: учеба, работа, замужество, дети, старость. Если на все это посмотреть трезвым взглядом, то это просто жуткая канитель. И в таком случае, зачем ей это все?

Рената отнюдь не была рада ни подобным мыслям, ни подобным настроениям. Но ей было трудно разобраться, откуда они приходят к ней. Иногда она думала, что все проистекает по причине того, что она не знает, чем заняться. Все, что она делала до сих пор, делала через силу, только потому, что так хотели родители, но ни она сама. А если бы она могла заниматься тем, чем бы желала… И тут возникала самая большая неопределенность, ответ не приходил. И это вызывало в ней тяжелое ощущение своей никчемности и ненужности.

Сначала Рената намеревалась поплавать одна. Но затем передумала и решила пригласить с собой Ростика. С самого детства ее неудержимо тянуло к нему. Хотя понять причины этого притяжения она не могла. Скорее всего, она чувствовала в нем ту цельность, которой была лишена сама. Она же ощущала себя амебой, бесформенной и безвольной. Ей очень не хотелось быть такой, но быть другой у нее не получалось. И лишь когда она оказывалась в компании со своим двоюродным братом, что-то незримо менялось внутри нее. Пусть ненадолго, на время их общения. Но Рената очень ценила эти редкие встречи, часто думала, вспоминала о них.

Ростик читал книгу. Когда она пригласила его пойти с ней бассейн, он тут же отложил ее и стал собираться. Рената деликатно вышла, чтобы не смущать его.

Они купались почти час. И Рената вдруг почувствовала себя счастливой, причем, без всякого кокаина. Просто от того, что она плавает в теплой воде, а рядом Ростик. За это время они разговаривали мало, но она и не нуждалась в словах. На самом деле для настоящего общения они имеют второстепенное значение.

Наконец, оба утомились. Они сели рядом друг с другом в плетенные кресла. Рената посмотрела на Ростика.

— Если хочешь мороженое, нажми на кнопку рядом с тобой. Тебе принесут, — сказала она.

— А ты хочешь?

— Я не люблю. Раньше любила, теперь разлюбила. — Это было действительно так и произошло после того, как Рената стала употреблять кокаин.

— Я тоже не буду, — отказался Ростик.

— Почему? Ты-то любишь.

— Все равно не хочу. — Он некоторое время молчал. — Представь, сколько сейчас людей лежат в больницах с этим вирусом. А некоторые умирают или уже умерли. А мы тут сидим у бассейна и вкушаем мороженое.

— Но что поделать, жизнь так устроена несправедливо, — пожала плечами Рената. — А есть те, кто сидит на берегу океана и смотрит на волны. Однажды я на них долго смотрела. Это так здорово! Жаль, что сейчас никуда не уехать.

— Если я верно понял, тебе плевать на людей, которые болеют и умирают. Была бы возможность ты бы смылась далеко далеко.

— Да, мне не хочется находиться в России. Тут сейчас очень мрачно. Все только говорят о вирусе и смерти. Если уж умирать, то не от этой гадости.

— От чего же ты хочешь умереть? — насмешливо поинтересовался Ростик.

— Еще не решила. Но это должно быть красиво.

— Это все, что тебя беспокоит?

— Опять ты за свое, Ростик. Даже если ты и прав, это все равно не для меня.

— Что именно не для тебя?

Рената повернулась к Ростику.

— Все, чтобы ты хотел, чтобы я делала. Наверное, это звучит ужасно, но все, что ты говоришь, не вызывает во мне отклика. Даже когда речь идет о больных и умерших. Сегодня они, завтра, возможно, мы. Никто не знает, когда придет твой черед.

— Наш не придет, мы тут надежно укрылись в крепости, — насмешливо произнес Ростик.

— Но ты ведь тоже в ней. Чем ты лучше? — Рената с любопытством посмотрела на него в ожидании ответа.

Ростик довольно долго молчал.

— Да, ты права, не лучше. Это меня и угнетает.

— Ты хочешь помогать тем, кто болеет и умирает, или просто быть лучше нас всех?

— Я сам думаю об этом, — мрачно признался он. — А вдруг это так и есть. Это меня мучит.

— А хочешь принять кокаина? — предложила Рената. — И все мучения, как рукой снимут.

— Ты с ума сошла! Не собираюсь и тебе не советую.

— Как пожелаешь, я только предложила, — пожала она плечами.

— Ты что употребляешь наркотики? Немедленно прекращай.

— Никому и ничего я не должна. Даже тебе, — насмешливо посмотрела на него Рената.

— А себе?

— Себе я уж точно ничего не должна. Хочешь, я открою тебе страшную тайну?

— Давай.

— Мне ничего не хочется, и мне на все наплевать. — Рената произнесла это с вызовом.

— Твое дело. Только тебе же хуже.

— Это еще почему? Получается, что я свободна от всех обязательств. Разве это плохо?

— Плохо, — не раздумывая, ответил Ростик.

— Ну, да, я должна служить отчеству, жертвовать собой для незнакомых людей. А они ради меня, кстати, жертвовать ничем не собираются. Им всем на меня плевать. Если умру от вируса, никто и слезинки не прольет. Ну, скажи, Ростик, разве не так.

— Это не имеет значение.

— Что не имеет значения? — нахмурила брови Рената.

— Прольют они слезинки или нет. Главное, что делаешь ты. Никогда не надо ждать благодарности ни за что. Если ее ждешь, значит, поступаешь не бескорыстно. А только бескорыстные поступки имеют ценность.

— Надо же, такой молодой, а размышляешь, как взрослый. И тебе не скучно?

— Нет. Я тебе уже говорил.

— Я могла и забыть.

— Но не забыла же.

— Не забыла, — подтвердила Рената. Она вытянула свои длинные и стройные ноги, затем подняла одну из них вверх. — Тебе нравятся мои ноги? — спросила она.

Рустик покосился на ее ноги.

— Ноги как ноги.

— Дурак ты, Ростик, очень даже ничего.

— Тебе виднее.

— Это тебе должно быть видней, — засмеялась Рената. — Жаль, что мы близкие родственники.

— Почему тебе жаль?

— Не делай вид, что не понимаешь.

Ростик невольно покраснел и отвернулся.

— С этим ничего не поделаешь, — глухо произнес он.

— А если бы не близкие, женился бы на мне?

— Не знаю, не думал.

— Так, подумай.

— Какой смысл, это все равно невозможно.

— Как много в мире невозможного, Ростик. Тебя это не докучает?

— Мы не делаем того, что даже возможно. Так что зачем сожалеть о невозможном.

— Ты все о том же, — разочарованно произнесла Рената. — Знаешь, нам с тобой никогда не договориться. Но все равно люблю с тобой говорить. А ты?

— Я — тоже, — не без смущения признался Ростик.

— Хоть что-то есть для меня отрадного в этом мире. Я плавать. А ты?

Рената встала и бросилась в бассейн. Ростик последовал за ней.

Соланж уже не меньше часа сидела за компьютером и что-то внимательно изучала. Сначала Святослав не обращал на нее особого внимания, он курил сигары и попивал вино. Он уже докончил бутылку, и больше в баре ничего не осталось. Святослав сам удивлялся, как быстро он опустошался.

— А у Мишки, надо признаться, очень хорошая винотека, — сказал он. — Только одна беда — запасы быстро кончаются.

Соланж на мгновение оторвалось от компьютера, посмотрела на Станислава, бросила: «сочувствую» и снова уткнулась в монитор. Только после этого Святослав заметил, что его подруга чем-то серьезно занята.

— Смотришь фильм со своим участием? — поинтересовался он. Ему было известно, что Соланж довольно часто это делает.

— Нет, — предельно коротко ответила она, не отрывая глаз от монитора.

Святослав встал, подошел к ней и посмотрел в компьютер. То, что он увидел, удивило его. Соланж изучала статьи и материалы, посвященные его брату Алексею Азарову.

— Ты заинтересовалась деятельностью Алексея? — спросил он.

Соланж впервые за довольно длительный отрезок времени внимательно посмотрела на Святослава.

— Да, — подтвердила она. — Мне кажется, он тут самый необычный персонаж из всех.

— Необычней меня?

— Для меня — да. Тебя-то я хорошо изучила.

— А потому потеряла интерес, — констатировал Святослав.

— Вовсе нет. Но твой брат меня действительно интересует. Он русский революционер. В свое время я читала о них. И не предполагала, что сама с ним встречусь. Только мне не нравятся материалы о нем на английском и французском. Мне кажется, они не совсем верные. Как думаешь, я права?

— Даже не знаю, Соланж. Я не читал за многие годы ни одного материала о нем.

— Не может быть!

— Почему же не может?

— Но он твой брат.

— Что из того, — пожал плечами Святослав. — Любое родство не более чем условность. Я что-то не заметил, что ты близка со своими родственниками.

— Я очень любила отца. Но, как ты знаешь, он недавно умер. — Соланж вдруг выключила компьютер. — Расскажи мне о нем. Я хочу понять, что им движет.

Святослав сел рядом на диван и вытянул ноги.

— Не лучше ли у него спросить?

— Спрошу. Но сначала ты. Так мне будет легче понять.

— А я не знаю, что тебе сказать.

— Тебя же, как кинематографиста, это же должно волновать.

— Вообще-то не волнует. Хотя в чем-то ты права, любопытно разобраться в его мотивах.

— Так, давай.

Святослав задумался.

— Понимаешь, он с детства был такой, уже в школе воевал за правду и справедливость. За это его не любили учителя, особенно директора. У нас таких людей воспринимают плохо.

— У нас — тоже, — заметила Соланж.

— Нет, — покачал головой Святослав. — В России обстоит все гораздо хуже. У вас таких людей не любят, а у нас гнобят.

— Но почему?

— В России главное — это начальство, и все обязаны быть лояльны к нему. Этим пронизано все от самого верха, до самого низа. И те, кто не подчиняются этому правилу, враги государства.

— Но это странно, наоборот, такие люди должны поощряться, они самые ценные в обществе. Разве не так?

— С точки зрения западного человека, скорей всего, так. Но не у нас. По большому счету тут все рабы. Начальство воспринимает так население, а население чувствует себя полностью зависимыми от тех, кто над ним. Когда я это понял, то твердо решил уехать к чертовой матери из этой рабской страны.

— И твой брат этого не понимает?

Святослав какое-то время молчал.

— Понимает. Но он решил не уезжать, а остаться здесь и бороться против такой системы. Много лет назад, когда он только еще начинал это делать, я ему предложил отсюда убраться как можно дальше. Обещал помочь на первое время материально. Алексей очень способный, и непременно нашел бы на Западе работу. Но он отказался.

— И после этого вы с ним долго не общались? — вопросительно посмотрела на Святослава Соланж.

— Да. Не потому что сильно обиделся, просто говорить больше было не о чем. Каждый пошел своим путем. Вот так.

Француженка задумалась.

— Но что с ним случилось дальше? Я прочитала, что ваша власть сильно притесняет его. Это так?

Святослав достал сигару и закурил.

— Я не следил за его судьбой, если, что узнавал, то случайно. Насколько я знаю, он пару раз сидел в тюрьме. Был какой-то процесс, когда его хотели отправить за решетку на долгий срок.

— Долгий, это сколько?

— Не могу точно сказать, может на пять лет, может на семь.

— Но это же ужасно! — охнула Соланж. — Семь лет в тюрьме.

— В России многие получают большие сроки за свои политические убеждения. Это у нас распространенное явление.

— Какая ужасная страна.

— Какая есть. Возможно, по этой причине тут мало людей, которые борются с режимом. Никто не хочет попасть в тюремную камеру.

— Я много раз слышала, что в России что-то не то, но не думала, что все так печально, — задумчиво произнесла Соланж.

— Думаю, ты еще плохо понимаешь, как обстоят тут дела на самом деле, — усмехнулся Святослав. — Одни крадут немерено, других сажают за то, что они их обличают. Причем, случается, что все это происходит в рамках одной семьи. Вот как у нас, Михаил крадет, Алексей его разоблачает.

— Но они же сейчас вместе, живут в одном доме.

— Это вирус их объединил. Эпидемия кончится, они снова вступят в схватку. Знаешь, я иногда думаю, что однажды они могут друг друга перестрелять. Ну, или кто-то один застрелит другого.

— Брат застрелит брата? — не поверила Соланж.

— А что тут такого. В Гражданскую войну все у нас так и происходило.

— Но это же было давно!

— Но это не означает, что все не может повториться. Послушай, — Святослав придвинулся к ней, — Россия — одна из тех стран, которая сама себя разрушает. А таких, вроде Алексея, которые хотят этому помешать, убивает. Рано или поздно она убьет и его. Причем, именно физически, закопает на кладбище, поставит памятник. Когда я смотрю на него, то нередко вижу труп.

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Для вас ужасные, для нас обычные.

— Но почему здесь все так?

— Долгий разговор, Соланж. Да и никто толком не знает. Хотя написано об этом гора книг. И еще напишут — и все они будут бесполезны.

— Но если так, как ты говоришь, и Алексея ждет гибель, его надо остановить.

— Это невозможно, да и зачем. Он сам выбрал свою судьбу. И сына туда же толкает. Слава богу, его жена одумалась и ушла с дочерью от него. Возможно, они уцелеют.

На какое-то время Соланж погрузилась в молчание.

— Но тогда он действительно герой! — вдруг воскликнула она.

Святослав немного озадаченно посмотрел на нее.

— Может, и так, только героем быть плохо, им редко везет.

— Лучше быть трусом?

— Лучше — заниматься своим делом и не пытаться изменить мир. Если проявить немного ума, в нем вполне можно неплохо устроиться. Даже в России, здесь немало тех, которые прекрасно живут.

— Это скучно и противно.

— Ты так думаешь, — усмехнулся Святослав. — Но до этой минуты ты так и жила. И вроде бы чувствовала себя неплохо.

Какое-то время Соланж сосредоточенно молчала. Затем выключила компьютер.

— Хочу немного полежать, — сообщила она. — Немного притомилась.

Соланж легла на кровать и закрыла глаза. Святослав какое-то время наблюдал за ней. Затем встал и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты. Ему почему-то вдруг стало неуютно в ней находиться.

Азаров включил ноутбук, настроил скайп и стал вызывать бывшую жену. Она отозвалась почти сразу же. Прежде чем начать разговор, какое-то время он смотрел в такое знакомое, родное и ставшее чужим лицо. Ему показалось, что Юлия глядит на него с теми же чувствами. Впрочем, возможно, ему хочется, чтобы было именно так, подумал он.

— Здравствуй, Юлия, — поздоровался он.

— Здравствуй, Леша, — поздоровалась она.

— У тебя есть что-то новое? — поинтересовался он.

— Увы, пока ничего. И даже не предвидится, — вздохнула Юлия.

— Так все плохо?

— Да, уж, хорошего мало. Здесь в Ломбардии положение тяжелое. Чуть ли не каждый день могу прямо из окна наблюдать похороны. И зачастую ни одни. Пока вырваться отсюда, шансов почти нет. Ничего не летает, придется и дальше сидеть в гостинице.

— Главное, что ты и Лариса здоровы. А где она?

— Скоро подойдет. Пошла общаться здесь с одним американцем, ее ровесником. Его семья так же застряла в этой гостинице. Ты-то как?

— Да все нормально. Ты знаешь, мы с Ростиком гостим у Михаила.

— Удивительно! Никогда не предполагала, что ты окажешься у него. Не представляю, что должно было такого случиться, чтобы ты принял его предложение.

— Случилась пандемия. Хотя, возможно, дело не только в ней, уговорил отец. Здесь же собралась вся семья, Святослав тоже тут.

— Надо же, — покачала головой Юлия. — Удивительные события должны были произойти, чтобы ваша семья собралась вместе. Но я рада, что Герман Владимирович здесь и что он здоров.

— Я знаю, ты всегда симпатизировала моему отцу. Иногда мне даже казалось, что больше, чем мне.

— Не говори ерунды, Алексей. Я к нему относилась как к старшему товарищу. Вспомни, когда мы поженились, он нам здорово помогал. Как я могу к нему относиться иначе.

— Ты права, отец заслуживает признательности. Вот только даже его помощь не помогла сохранить наш брак.

— Ты опять за свое. Герман Владимирович тут ни при чем.

— Кто же причем?

— Не начинай, Алексей. Ты все прекрасно знаешь. Мы обо всем десятки раз переговорили. Нет смысла повторяться.

— Но сейчас все изменилось.

— Что изменилось? Поясни. Ты отказался от своей работы в своем Комитете борьбы с коррупцией? Ты больше не ставишь задачу покончить с нынешней властью в стране? Ты помирился с ней?

— Ты знаешь, что нет.

— Вот и я о том. Это борьба на уничтожение. Или ты их, или они тебя. Только второй вариант имеет в десятки раз больше шансов. Ты можешь рисковать собой — это твое право, но не мной и не нашими детьми.

— Юлия, ты всегда преувеличивала опасность.

— Преувеличила?! Ты забыл, как в прошлом году меня встретила недалеко от дома группа молодчиков и приставила нож к горлу. Они потребовали, чтобы ты прекратил свою деятельность, иначе они меня просто заколют, как свинью. Это я привожу дословную цитату. А уж сколько раз тебе угрожали, избивали, сажали в тюрьму. Ты никогда не задумывался над тем, что для меня эти испытания были даже тяжелей, чем для тебя. Ты-то сидел в камере, а я металась по городу, ища способы как тебе помочь, извлечь оттуда. И при этом наши дети оставались одни, в этом враждебном мире. Я не знала, заниматься ли твоими делами или оберегать Ростика и Ларису. Я просто раскалывалась на пополам. Понимаю, что ты делаешь крайне важное общественное дело, но у меня больше нет сил выносить весь этот ужас. Я лучше займусь детьми. Впрочем, Ростика я уже упустила, он попал под твое влияние. Но Ларису я тебе не отдам.

Азаров понял, что дальнейший разговор бесполезен, ни к какому согласию они не придут. У него была слабая надежда, что эпидемия что-то изменит в их отношениях, у них появится шанс снова воссоединиться. Но Юлия настроена столь же решительно, как и тогда, когда подавала на развод.

— Жаль, что я не увидел и не поговорил с Ларисой, — произнес Азаров.

— Ничего, увидишь в следующий раз. Я, между прочим, не пообщалась с Ростиком. Где он?

— Где-то в доме. Скорей всего с Ренатой. Они много времени проводят вместе.

Юлия на мгновение задумалась.

— Да, странная дружба. Вы с ее отцом враги, а наши дети — друзья. Сколько живу на свете, столько подтверждается правило, что в жизни может быть все.

— Боюсь, что все же не все, — заметил Азаров.

Юлия внимательно посмотрела на него из Италии.

— Может, ты и прав. Пойду за Ларой, что-то она долго гостит у американцев.

— Я с тобой скоро снова соединюсь.

— Конечно, соединяйся. Развод совсем не причина, чтобы не общаться. Тем более, я беспокоюсь за вас. По местному телевидению идут очень тревожные сводки о том, что происходит в России. Берегите себя.

— Вы — тоже.

Юлия кивнула головой и первой отключила скайп.

Святослав постучался в дверь, получил разрешение войти и оказался в комнате отца. Герман Владимирович сидел в кресле и читал книгу.

— Не помешаю? — спросил Святослав.

— Наоборот, рад, что зашел, — ответил Герман Владимирович. — Сам хотел заглянуть к тебе.

Святослав сел напротив отца.

— Можно узнать, что читаешь?

— «Война и мир», первый том.

— Как-то не ожидал, что станешь читать Толстого.

— Знаешь, я тоже, — кивнул головой в знак согласия Герман Владимирович. — Но когда я тут оказался без дела, неожиданно для себя решил, что перечитаю всю классику. По крайней мере, что успею. Благо библиотека у Миши в доме богатая. Начал с Толстого, затем на очереди Достоевский. Кто будет за ним, еще не решил.

— Судя по твоим планам, ты собираешься тут сидеть, как минимум несколько месяцев, — засмеялся Святослав.

— Я этого не исключаю. Ситуация пока только становится хуже. И когда начнется улучшение, неизвестно. Тем более, с таким качеством управления.

— Правительство, в котором ты был, управляло лучше?

— Лучше. Приходится с прискорбием констатировать, в России все деградирует.

— Значит, я не напрасно смылся отсюда. Я это понял давно, когда деградация еще была в самом начале.

Герман Владимирович внимательно посмотрел на сына.

— Возможно, ты прав. Хотя я не одобрял твоего отъезда. Если все уедут, кто тут останется?

— Отец, мне до этого не было дело тогда, нет дела и сейчас. Отечество там, где хорошо, где ты востребован, где можешь реализовать себя, где уважают не только твой труд, но и твою личность. Скажи, только честно: тут это все есть?

— Я понимаю твои претензии. Но знаешь, почему всего этого нет? Потому что уезжают лучшие, а те, кто остается, никогда не создадут такой системы. Когда я работал вице-премьером, то главной моей головной болью было найти подходящих людей, способных выполнить поставленную задачу.

— Могу лишь тебе посочувствовать.

— Получается заколдованный круг. Мало людей, способных создать нормальные условия для работы и жизни, в итоге, те, кто могут это сделать, уезжают. И положение становится еще хуже. И что делать, никто не знает.

— Выходит, выхода нет?

— Выход всегда есть, беда в том, что далеко не все желают его искать. Ладно, давай лучше о другом.

— О чем же, отец?

— О тебе. Я совсем немного знаю о твоей жизни после того, как ты уехал. Или, говоря по-другому, многое не знаю. Хотя по возможности следил за тобой, читал, что о тебе пишут и говорят. А так же смотрел твои фильмы.

— Все?

— Все.

— Не знал. И тебе это было интересно?

— По ним я пытался понять, что с тобой происходит.

— Понял?

— Сложный вопрос.

— А давай так, ты скажешь, что понял, а я скажу, правильно ли. Не возражаешь?

— Почему я должен возражать. — Герман Владимирович посмотрел на книгу, которая лежала у него на коленях. — У меня создалось впечатление, что все эти годы ты метался из стороны в сторону. Уж слишком разные фильмы ты делал. Как будто не знал, что правильно, а что нет.

Герман Владимирович выжидательно посмотрел на сына.

— Неужели такой вывод можно сделать из просмотра моих фильмов?

— Как видишь, сделал. Но, возможно, он не верен.

— Да, нет, скорее ты прав, чем не прав, — задумчиво проговорил Святослав. — Я действительно ощущаю растерянность. Я уехал из страны в надежде найти совсем другую жизнь, другое общество, других людей. И все вроде так и не совсем так. Что-то лучше, что-то хуже, но в целом иногда возникает ощущение, что ты попал в сумасшедший дом. Там, пусть по-другому, но тоже все не адекватно.

— Не адекватно чему?

— Тому, что я изначально представлял, тому, что я бы хотел там видеть. Я даже начал сомневаться в том, правильно ли что сделал, когда уехал. Но возвращаться тоже не хочу. Побыл тут немного и проникся полным отвращением. Один этот дом Мишки чего стоит. А вокруг — такие же замки. Скажи, отец, неужели они все построены на ворованные деньги?

— Все не все, но большинство, — усмехнулся Герман Владимирович. — Если там у вас, коррупция — это аномалия, преступление, но у нас образ жизни.

— Но ведь это ужасно. Или я что-то не понимаю.

— И да и нет. Живут же люди всю жизнь с какой-нибудь хронической болезнью — и ничего. Вот и мы так. Мне кажется, еще долго протянем.

— А вот Алешка, если я правильно представляю, считает по-другому.

— Да, он хочет обрушить этот порядок. Я могу пожелать лишь ему успеха, но в результат не очень верю. Слишком много бенефициаров у этой системы. Даже он ею пользуется, находясь здесь. А как ты хочешь тогда ее уничтожить.

— Но это все эпидемия. Не будь ее, он бы ни за что сюда не приехал.

— Разумеется. Только либо принципам придерживаются в любых обстоятельствах, либо они уже не совсем принципы. Так уж все устроено. Я видел на своем веку слишком много людей и ситуаций. И ясно это понял. Даже не представляешь, сколько было загублено прекрасных начинаний по этой причине.

— А ты сам?

— И я еще как грешен! Много по этой причине дел завалил. Одно утешает, что тут я далеко не рекордсмен.

— Слабое утешение, отец.

— Слабое, — согласился Герман Владимирович. — Но другого нет. А без утешения совсем уж плохо. Каждый ищет себе оправдания. Я вот нашел такое. Возможно, оно меня и не оправдывает, но как-то становится легче. А у тебя разве нет чего-нибудь подобного?

— Есть, конечно. Я же тоже из плоти и крови, а не из железа. Но я стараюсь перенести оправдание на экран и там подвергнуть анализу и разоблачению.

— Я это заметил, сынок. Мне кажется, это правильный путь. Вот у меня такой возможности нет, мне все приходится носить с собой. Бывает тяжеловато. Иногда даже начинает болеть сердце.

— Папа, но зачем тебе это? Что было, то прошло, и уже ничего не изменишь.

— Тяжесть и раны остаются, они никуда не уходят. Люди, совершая плохие поступки, надеются, что они не будут их мучить в последствие. И часто обманываются.

— Но ты же не совершил ничего такого ужасного?

— А не обязательно совершать ужасное, достаточно совершить то, что не должен был делать, а сделал. Подчас последствия от незначительных поступков могут быть очень значительными. Хочешь, чтобы не было плохого, не делай плохого даже в мелочах. Я эту истину постиг чересчур поздно, когда основные плохие поступки уже совершил.

— Что же ты такое сделал?

Герман Владимирович махнул рукой.

— Давай не в этот раз, нельзя же в одном разговоре признаться во всех грехах. Надо растянуть удовольствие.

— Интересный у нас получается разговор, отец, — отметил Святослав.

— Интересный, — согласился Герман Владимирович. — Мы же давно с тобой не говорили по душам.

— Я помню, последний такой разговор состоялся в аккурат перед моим отъездом за границу.

— Мы проговорили чуть ли не всю ночь.

— Немного поменьше, — улыбнулся Святослав. — На часах было три часа, когда мы разошлись спать. Я тебе до сих пор благодарен, что ты меня не отговаривал от отъезда, хотя и был против.

— Я и сейчас против. Но это было твое решение, и я считал, что ты лучше знаешь, как распорядиться своей жизнью.

— Скажи, а тебе не повредило, что я тогда уехал? Ты же делал политическую карьеру.

— Повредило, но не очень сильно. Но периодически мои противники упоминали про то, что один из моих сыновей живет на Западе.

— И что ты отвечал?

— А что я мог ответить. Подтверждал: да, живет. — Герман Владимирович задумался. — Возможно, когда решался вопрос о назначение меня премьер-министром, этот фактор тоже сыграл свою роль, что я не был назначен. В тот момент против меня в ход шел любой компромат.

— Получается, я виноват…

— Даже не думай об этом, все это дела давно минувших дней. — Герман Владимирович в очередной раз задумался. — Жизнь полна парадоксов; если тогда я стал бы премьером, то скорей всего, этого режима в стране не было. Я бы не допустил.

— Подожди, получается, что все случилось из-за моего отъезда?

— Никто точно сказать не может из-за чего. В любом случае виноват не ты, а те, кто принимали решения. А они руководствовались не интересами страны, а собственными.

— Но все могло быть по-другому, — настаивал Святослав.

— Вариантов всегда много, — пожал плечами Герман Владимирович. — Как и виноватых. Я тогда не проявил должной настойчивости, не стал бороться за должность. Хотя возможности такие были. Вместо этого затаил обиду, предпочел уйти с гордо поднятой головой. В общем, получилось так, как получилось.

— И что именно?

— Я тебе расскажу об этом, но не сейчас. Не чувствую сил.

— Не предполагал, что ты хранишь такие тайны, отец.

— Тайны есть у каждого человека. Я даже не спрашиваю: есть ли они у тебя, потому что уверен, что есть.

Святослав после короткого колебания кивнул головой.

— Но они не столь значительные, как твои.

— Так уж получилось, что мои тайны повлияли на всю страну. Хотя тогда я об этом не думал.

— Ты меня заинтриговал.

— Режиссера это сделать не трудно. А знаешь, какая возникла у меня идея: почему бы не устроить показ одного из твоих фильмов, а затем организовать его дружеское обсуждение. Как ты к этому относишься?

— Не вижу препятствий. Только не уверен, что обсуждение получится дружеским.

— Уж как выйдет. Ты же не боишься?

— Нисколько. Даже не представляешь, что говорили некоторые о моих фильмах.

— Я читаю по-английски, поэтому знаю. Сообщу о нашей идее Мише, надеюсь, он поможет организовать показ.

— Папа, я рад, что мы с тобой так поговорили, — поднялся Святослав. — Я даже не ожидал.

— Нам еще многое надо сказать друг другу. И не только сказать. Я бы очень хотел поехать к твоей матери на могилу. Давно не был. Но пока придется отложить.

— Поедем, обязательно поедем, — сказал Святослав. Он вдруг почувствовал, что взволнован.

Рената уже несколько часов путешествовала по бескрайним просторам Интернета. В обыденной жизни она не часто заглядывала сюда, только при необходимости найти нужную информацию, реже посмотреть какой-нибудь фильм или оперу. Но сейчас ее интересовало совсем другое, она изучала все, что касалось кингвируса, развития эпидемии и того, как с ней борются.

Она сама не понимала, почему у нее возникло желание узнать об этом. Она всегда сторонилась общественной деятельности, да и никаких соответствующих интересов у нее не было. Подобные темы вызывали даже не скуку, а скорей отторжение. Все это ее не касалось, у нее своя жизнь. Правда, что-то в ней протекало не так, она не приносила такого удовлетворения, как раньше. Может, от того, что она разочаровалась в себе, как в певице, особенно когда вдруг осознала, что великой исполнительницей ей не стать. На вторые роли тут она на своем месте, но какая от этого радость. Петь в хоре, петь во втором составе что-то в этом есть унизительное, неполноценное.

Когда началась пандемия, Рената почти не обращала на это внимание, почти не слушала, почти ничего не читала об этом. Ей казалось, что все это происходит далеко от нее, почти на другой планете, и ее не касается. И только когда эпидемия приблизилась к ее дому, Рената немного больше стала уделять этой теме внимания. При этом ощущала большую досаду от того, что приходится менять образ жизни. Но даже, когда это произошло, когда их семья оказалась в изоляции в загородном пристанище, Рената слабо представляла о реальном масштабе проблемы.

Но сейчас, когда Рената битый третий час читала про вирус, про пандемию, про заболевших и умерших, про методы лечения болезни, а точнее, их отсутствие ей вдруг стало не по себе. Она не представляла, что это все настолько серьезно. Вернее, слово серьезно, в данном контексте не подходило, страшно, ужасно. Люди умирают, как мухи, не хватает ни врачей, ни среднего медперсонала, ни коек в больницах. Даже возникла нехватка гробов, покойников не успевают хоронить и они подолгу лежат в моргах и даже, как мясные туши, складируются в рефлежераторах. Прочитав об этом, ей даже стало нехорошо.

Рената вдруг ощутила, что ее охватывает что-то вроде паники. Возможно, Виталий был прав, когда хотел запереться в комнате и не выходить на люди. Хотя с другой стороны это тоже не выход, невозможно провести все время в столь жестком заточении. Она бы точно не смогла.

Ренате вдруг сильно захотелось обсудить то, что она только что прочитала с кем-то. Сразу же возник в качестве собеседника Ростик. Но она отвергла его кандидатуру; с ним об этом она непременно поговорит, но позже. А сейчас остается только мать. Рената выключила ноутбук и решительно вышла из комнаты.

Мать она застала в столовой за обсуждением с шеф-поваром меню обеда. Некоторое время она слушала их разговор. Внезапно ее поразило то, что два человека обсуждают тему о том, какую еду приготовить, а в это время во всем мире умирают десятки тысяч людей. Причем, многие их них совсем рядом от них.

Рената вспомнила, что в минутах пятнадцать езды от их дома расположена большая больница. Она случайно слышала, что в нее кладут зараженных вирусом. А умерших хоронят на поселковым кладбище. Если она, Рената, тут умрет, то и ее вполне могут закопать на нем.

Софья Георгиевна завершила обсуждение с шеф-поваром и повернулась к дочери.

— Хочешь, Рената, мне что-то сказать? — спросила она.

— Да, то есть, не совсем. Поговорить.

— И о чем же?

Рената замялась.

— О кингвирусе. И вообще, о том, что происходит вокруг.

Предложенная тема для разговора сильно удивила Софью Георгиевну. Кому, кому, а уж Ренате, как ей казалось, это совсем не интересно.

— Ты, в самом деле, желаешь это обсудить?

— Да, — уже тверже подтвердила Рената.

— Хорошо, — согласилась Софья Георгиевна. — Пройдем в каминный зал, там уютно. Мне во всем доме эта комната нравится больше всего.

Они расположились возле камина в удобных креслах.

— Так, о чем ты хотела поговорить? — спросила Софья Георгиевна.

— Скажи, мама, это действительно так страшно?

Софья Георгиевна пристально посмотрела на дочь.

— Ты имеешь в виду вирус и его распространение?

— Да.

— Такой беды я еще не припомню. Были разные эпидемии на моем веку, но чтобы такого масштаба…

— И нельзя остановить эпидемию?

— Пока не получается. Нет лекарств, нет вакцины. Никто же к этому не готовился. Эпидемия застала всех врасплох, словно внезапное нападение.

— Но неужели все так безнадежно, мама! — воскликнула Рената.

Софья Георгиевна невольно вздохнула.

— Вирус очень вирулентный и опасный, он поражает разные органы. И заранее никто не способен предсказать, чем заболеет зараженный. Это может быть дыхательная система, а может, эндокринная. А может, еще что-то. Как врач я сталкивалась с разными его проявлениями. Многие умирают быстро, всего за несколько дней.

— И им невозможно помочь?

— В отсутствие действенных препаратов сложно. Многое зависит от ухода за больным, если за ним никто не следит, шансы на летальный исход у него больше.

— Но почему никто не следит?

— В день могут госпитализировать несколько десятков человек, а то и целую сотню. Не хватает ни врачей, ни сестер, ни нянечек.

— Мама, но почему тогда ты не в больнице, а здесь? Сама же говоришь, врачей не хватает.

Софья Георгиевна снова посмотрела на дочь. По ее лицу было заметно, как ей не хочется отвечать на этот вопрос.

— Я, как ты знаешь, не эпидемиолог, ни вирусолог, а кардиолог. А на сердце вирус не влияет. По крайней мере, такие случаи пока не выявлены. И, кроме того, отец настоял, чтобы я укрылась тут.

— Но ты же могла не согласиться с ним.

— Ты хочешь, чтобы я заразилась и умерла на боевом посту?

— Нет, — смешалась Рената. — Но ведь врачей не хватает. Я читала в Интернете, многие медики других специальностей тоже лечат больных вирусом.

— Скажи, Рената, почему ты завела этот разговор? Тебя Ростик настроил против меня?

— Совсем нет, мы с ним о тебе даже не говорили.

— А о чем говорили?

— О многом. Но главным образом об эпидемии. Вот я и решила получше узнать, что происходит.

— Узнала?

— Да, — кивнула Рената головой. — А когда найдут лекарства и сделают вакцину?

— Сложно сказать, Рената. Требуются тщательные клинические исследования. А это не быстро. Возможно, это займет еще несколько месяцев. А то и больше.

— И все это время люди будут умирать?

— А как иначе, если нет лекарств. — Софья Георгиевна несколько минут помолчала, собираясь с мыслями. — Знаешь, мне не нравится твое тесное общение с Ростиславом. Он хороший мальчик, но экстремист. Он принадлежит к какой-то очень радикальной организации. Я в этом мало, что понимаю, но твой отец в курсе. Он как-то сказал мне, что ею занимаются специальные органы. Ты понимаешь, какие.

— Понимаю. Спасибо, мама за разговор. Я подумаю над твоими словами.

— Подумаешь? — удивилась Софья Георгиевна. — И о чем именно?

— Пока не знаю. Очень это все страшно.

— Не беспокойся, мы тут в безопасности. Я держу ситуацию под контролем. Всех регулярно проверяю, все дезинфицируется. Ни один вирус не проскочит.

— А у других, мама? Впрочем, не отвечай, итак, все понятно. Ладно, я пойду.

— Думать?

— Думать, — подтвердила Рената.

После обеда Виталий подошел к Соланж, демонстративно поцеловал актрисе руку.

— Соланж, помните про свое обещание — давать мне уроки французского, — произнес он. — Не можем ли мы начать прямо сейчас.

Француженка несколько обескураженно посмотрела на молодого человека. Она явно не ожидала от него такой прыти.

— Виталий, мне кажется, я поторопилась со своим обещанием. Я не представляю, как обучать языку. Никогда этим и близко не занималась. Даже не представляю, с чего начать.

— Вы же прекрасно владеете французским, уверен, трудностей не будет. Обещаю, быть прилежным учеником.

— Вы так полагаете, — не совсем уверенно произнесла Соланж. — Ладно, давайте попробуем.

— Тогда через полчаса я вас жду в каминном зале.

Святослав и Соланж вернулись в свою комнату.

— Чем сейчас займешься? — поинтересовался Святослав.

— Превращением в учителя французского. Буду твоего племянника учить. Вот что значит давать неосторожные обещания. И кто тянул меня за язык.

— Полагаю, любопытство. Хотелось посмотреть, что из этого выйдет. Хотя я давно не видел этого хлыща, все же некоторое представление о нем имею. Он считает себя неотразимым, а ты для него ценная добыча. Закрутить роман с самой Соланж Жобер — это дорого стоит. Если это случится, он выложит в Интернет целую фотосессию. А уж рассказов хватит на полжизни.

— Неужели я так высоко котируюсь. Конечно, звезда, но все же не самая яркая. Есть куда как ослепительней.

— Они сияют где-то высоко, а ты оказалась прямо здесь. Не удивляюсь, если Виталий онанирует на тебя.

— Фи, — скривила губы Соланж. — Не вижу в этом для себя большой чести. Если с моим именем на устах люди бы погибали за свободу на баррикадах, тогда другое дело. Но пока это как-то не предвидится.

— Вот не знал про подобные твои амбиции.

— Это скорее пустые мечты. Лучше ответить: что с ним мне делать?

— Хочешь спросить: спать ли с Виталиком или нет?

— Предположим. Хотя твоя интерпретация мне кажется чересчур вульгарной.

— Когда мы еще не начали сожительствовать, я предупреждал тебя о своей вульгарности. Вижу, ты пропустила мои слова мимо ушей.

Соланж задумчиво посмотрела на Святослава.

— Иногда мне кажется, что ты все время меня куда-то толкаешь. Ты не хочешь, чтобы мне было бы спокойно и хорошо. Тебе непременно надо взорвать действительность.

— А как ты хочешь, дорогая. Искусство не может иметь дело с неподвижностью, оно постоянно должно куда-то двигаться. Так что иди к нему и попробуй хотя бы куда-нибудь переместиться. Только помни о том, что я рассказал тебе о нем.

Соланж решила, что раз уж ей придется учить французскому, то постарается это делать так, как преподавала ей язык ее учительница в школе. Она всегда вспоминала о ней с благодарностью, она первой разглядела в ней задатки актрисы и посоветовала обратить внимание на эту стезю. Соланж набросала на ноутбуке тезисы первого занятия и направилась в каминный зал.

Виталий уже ждал ее. Как обычно, одет он был ярко, в зеленые брюки и разноцветную тенниску. Его вкус удивил француженку своей броской вульгарностью, но она решила ничего не говорить. В конце концов, это не ее дело.

Языком они занимались полчаса. Соланж детально объясняла урок. Ей даже показалось, что делает она это не так уж и плохо, добросовестный ученик вполне способен понять и освоить материал. К ней пришла мысль, что если у нее вдруг в дальнейшем не заладится карьера актрисы, то сможет переквалифицироваться в преподавателя и учить, например, эмигрантов.

Виталий отложил тетрадь, в котором записывал объяснения своей учительницы, встал со своего места и пересел поближе к Соланж.

— Вы все прекрасно объяснили, — сказал он томно глядя на женщину. — Я все понял. Французский язык совсем не сложный.

— Не знаю, Виталий, это только самое начало. Чем дальше, тем сложней.

— С вами я все усвою, — заверил он.

— Надеюсь.

— Но у нас с вами не так уж много времени. Может, будем заниматься чаще.

— Почему вы думаете, что времени мало. Никто не знает, сколько продлиться эпидемия.

— Я очень надеюсь, что она скоро кончится.

— Надеяться можно на все, что угодно, — насмешливо произнесла Соланж.

Виталий как-то многозначительно посмотрел на нее.

— Знаете, что я думаю, когда гляжу на вас с дядей Святославом.

— Интересно, что?

— Вам скучно друг с другом, вы друг другу надоели. Разве я не прав?

— Боюсь, вас разочаровать, но мне интересно с ним. Ваш дядя много знает, оригинально мыслит. И, я считаю, что он по-настоящему хороший режиссер. По крайней мере, у меня лучшего не было. Хотя не все мне в нем нравится. Но в любом случае, чтобы у вас появились бы шансы, вам следует превзойти его по основным позициям. — Соланж луково посмотрела на своего собеседника. — А как вы говорите, времени у вас немного.

— Это ваше условие? — спросил Виталий, не спуская взгляда с француженки.

— Считайте, что так. Думаю, на этой ноте мы можем закончить наше сегодняшнее занятие и общение. Не возражаете?

— Я ожидал, что мы продвинемся дальше.

— Извините, что не оправдала ваши ожидания, но хочу развеять ваши иллюзии: вы поставили перед собой не простую задачу. Возможно, вы не совсем верно оценили ее сложность. Но и отказываться от нее я вам не советую, с вашей стороны это стало бы проявлением слабости.

В глазах француженки горели веселые огоньки, но Виталий этого не замечал. Он был обескуражен их диалогом. Прежний опыт подсказывал ему, что все случится у них, если не с первого раза, то уж точно со второго. А тут ему предлагали пройти длинный путь с абсолютно неясным результатом. И это никак не могло ему понравиться.

— Подумайте, Виталий, обо всем, что я вам сказала, — встала Соланж. — И главное обязательно сообщите мне, будет ли следующий урок? Я же должна к нему подготовиться. Au revoire, mon ami.

Не дожидаясь ответной реплики, она вышла из зала.

Михаил Ратманов сидел перед телевизором и смотрел любимый свой сериал. Он старался никому не говорить и не кому не показывать, что с некоторых пор подсел на эту кинопродукцию. Ему было неудобно не только перед другими людьми, но и перед самим собой. А потому старался по возможности скрывать это свое пристрастие. Он давал ему ход преимущественно тогда, когда никто не мог его в этом уличить. Вот и сейчас он находился один в комнате и на ноутбуке наблюдал за очередными накрученными перипетиями событий. Он был так поглощен этим занятием, что не сразу услышал звонок телефона, хотя тот лежал буквально в паре метров от него.

Он взял трубку и, услышав голос, сразу подумав, что ничего хорошего предстоящий разговор ему не сулит. Правда, начался он вполне нейтрально, даже благодушно.

— Привет, Михаил Германович! Надеюсь, узнали меня?

— Как же я вас могу не узнать, Роман Викторович.

— Значит, богатым буду.

— Мне кажется, вы уже богаты.

— Думаете, — довольно засмеялся Роман Викторович. — И откуда у вас такие сведения?

— Достаточно посмотреть на вас, чтобы это понять. Богатого с бедным никогда не спутаешь. Разве не так?

— Возможно, вы правы, дорогой Михаил Германович. В богатых людях есть что-то неуловимое, которое присуще только им.

— Я с вами полностью согласен, Роман Викторович.

— Я всегда считал, достигнуть согласие даже по незначительному вопросу — большое достижение. А уж по большому — так это величайшее счастье.

Эти слова еще больше насторожили Ратманова, он был уверен, что они произнесены не случайно. Как и сам звонок.

— Мне сообщили, что вы укрылись в своей загородной резиденции, — продолжил Роман Викторович.

— Это так, — подтвердил Ратманов.

— Был однажды у вас. Прекраснейший дом, где можно прекрасно проводить время. Я вам завидую.

— Я не был у вас, но, насколько мне известно, ваш дом ничуть не хуже, а то и на порядок лучше.

В телефоне послышался довольный смех собеседника Ратманова. Это признание его первенства тому явно пришлось по душе.

— Мне очень приятны ваши слова, уважаемый Михаил Германович. Но даже если это и так, у вас будут все возможности сделать ваш дом еще прекрасней.

— Очень на это надеюсь, Роман Викторович.

— Приятно это слышать. — Внезапно тон собеседника Ратманова изменился, стал более деловым и сухим, из него исчезли дружелюбные интонации. — Но для этого надо хорошо постараться.

— Я ли не стараюсь, Роман Викторович.

— Как раз сейчас наступил такой момент, когда это нужно доказать.

— Что же я должен сделать? Разве мы уже не решили все вопросы?

— Я тоже так думал еще несколько дней назад. Но оказалось это не так.

— Что же случилось?

— Вы не в курсе?

— Нет. Я сижу затворником, до меня не доходит информации.

— Это прискорбно, Михаил Германович. Я бы даже сказал, что очень прискорбно.

— Что же все-таки произошло?

— Весь процесс выделения земель застопорился. Наша компания не получила ни одного участка.

— Как! — изумился Ратманов. — Не может быть! Все же было договорено.

— То есть, вы считаете, что я вру?

Ратманов смутился. То, что его собеседник часто врет, обманывает, лукавит, он прекрасно знал — на этом в немалой степени основан его бизнес. Но в данном случае он это вряд ли делает, никакого резона так поступать, у него нет.

— Как вы можете так подумать, Роман Викторович.

— Вот и славно. Вам надо срочно разобраться в ситуации, почему прокурор района не позволяет выделять участки.

— Я был уверен, что с ним достигнута полная договоренность. И по какой причине он так поступает?

— Насколько я понимаю, уважаемый Михаил Германович, он обосновывает свои действия нарушением экологического законодательства и водного кодекса. По его мнению, выделять участки у самой воды запрещается.

— Скорей всего это так, — пробормотал Ратманов.

— Вполне возможно, — согласился его телефонный собеседник, — но мы с вами заключали соглашение не для того, чтобы выполнялся закон. Или вам напомнить, на каких условиях мы договаривались?

— Не стоит, — поспешно произнес Ратманов.

— Я тоже так считаю, мы оба все прекрасно помним.

— Что же вы хотите от меня? — спросил Ратманов.

— Разобраться в ситуации и разрешить возникшее недоразумение в самые кратчайшие сроки.

— Хорошо, я позвоню, кому следует.

— Кому следует, уже звонили, но это не помогло сдвинуть вопрос с мертвой точки. Прокурор стоит на своем.

— Что я могу тогда сделать? — упавшим голосом спросил Ратманов.

— Вы меня заверяли, что можете сделать все. На этом и основывалось наше соглашение, крайне выгодное для вас. Я ничего не путаю?

— Все так и есть.

— Вот и делайте то, что обещали.

— Но подождите некоторое время, эпидемия кончится — и я все решу.

— Участки нужны сейчас. Надо заниматься их подготовкой. И решать вопрос надо немедленно.

— Но как? Вы сами говорите, по телефону не получается.

— Значит, не по телефону, значит, надо ехать и договариваться с кем надо на месте.

— Но в городе бушует эпидемия, каждый день умирают сотни человек.

— Очень сочувствую вам, но ничего поделать не могу, я требую, чтобы вы поехали и во всем разобрались.

— А если не поеду? — разозлился Ратманов.

— Тогда не позавидую вам. Возможно, вы не в курсе, но у меня есть материалы, которые вас сильно дискредитируют. Если их обнародовать…

— Вы так не поступите.

— Поступлю. Я не прощаю, когда мой контрагент не выполняет взятые на себя обязательства. Могу даже кое-что крайне интересное отослать вашему братцу. Он будет очень рад. Кстати, он вроде бы тоже переживает трудные времена в вашем доме, рядом с вами. Эту информацию он не только придаст огласке, но и снабдит яркими, как это он умеет, комментариями и иллюстрациями.

— Не надо, умоляю, мы же всегда находили общий язык, — взмолился Ратманов.

— Даю три дня. Как вы решите этот вопрос — не мое дело. Через указанный срок жду от вас звонка. Если он не последует, или я услышу не то, что хочу, не взыщите. Затронуты интересы больших и очень влиятельных людей, огромные деньги, которые сейчас зависли по вашей вине. Это все, что хотел вам сказать. Желаю приятно провести время в вашем замечательном доме. Я бы сказал — дворце. — Собеседник Ратманова хмыкнул и разъединился.

Софья Георгиевна вошла в оборудованную отцом Варламом надомную церковь.

— Вы меня просили зайти, отец Варлам, — сказала она.

Отец Варлам кивнул головой и пристально посмотрел на женщину.

— Я хотел с вами переговорить по важному делу, — сообщил он.

— Я слушаю вас, батюшка.

Священник сложил молитвенно руки на груди.

— Вы не передумали провести с вашей дочерью обряд экзорцизма? — спросил он.

Софья Георгиевна почувствовала растерянность. С той минуты, как она попросила его провести, ее не оставляли сильные сомнения. Уж больно все это смахивало на какой-то средневековый шабаш или шаманский обряд. А ведь она современный человек, с высшим образованием и даже кандидат наук, и по определению не должен верить в подобные вещи. А тут она уповает на то, о чем еще совсем недавно почти не имела представления; разве что мельком слышала об этом.

Но как только она решилась на обряд экзорцизма, то сразу же погрузилась в эту тему в Интернете. Прочитанное произвело на нее двойственное впечатление. С одной стороны ей показалось это едва ли не диким предрассудком, пришедшим в наше время из далекой древней эпохи; с другой — а почему, собственно, и нет; есть примеры и их совсем немало, когда изгнание дьявола приносило пользу человеку, избавляла его от засевшего внутри него порока или безумия. А то, что Ренатой завладели нечистые силы, Софья Георгиевна не сомневалась. И их следует каким-то образом нейтрализовать.

— Нет, я твердо решила это сделать, — заявила Софья Георгиевна, хотя на самом деле до твердости ей было далеко; сомнения в необходимости проведения обряда постоянно возвращались к ней.

— Вы правильно поступаете, — похвалил ее отец Варлам. — Я проделал с собой большую работу и готов к проведению обряда. Смею заверить вас, это было совсем не просто.

— Я понимаю и весьма благодарна вам за эту работу, — не слишком уверенно произнесла Софья Георгиевна.

Кажется, отец Варлам это почувствовал, а потому пристально посмотрел на нее.

— В таком случае вы должны подготовить вашу дочь к обряду.

— Я? — растерялась Софья Георгиевна. — Но почему я?

— Более некому. Я для нее чужой человек, она никогда не была моей прихожанкой. Вы должны внушить Ренате доверие к обряду. Без этого трудно надеяться на положительный результат.

Софья Георгиевна внимательно разглядывала священника. Его вид был несколько для нее непривычный; обычно он сурово, в лучшем случае требовательно смотрел на того, с кем говорил, или кому проповедовал. Сейчас же его взгляд был скорее сострадательным, в нем не было привычной жесткости и непримиримости. И внезапно у нее возникло сильное доверие к нему. Она-то полагала, что отец Варлам всегда одинаков, он словно бы вечный укор людям за их грехи. Но сейчас в нем проступала какая-то иная, более мягкая основа. И Софья Георгиевна почувствовала, что взволнована.

— Хорошо, я сделаю все, что от меня зависит, дабы убедить Ренату пройти обряд экзорцизма, — заверила она.

— Я не сомневался, что вы меня правильно поймете, — слегка поклонился священник. — Чем скорее вы это сделаете, тем будет лучше.

— Я понимаю.

— Я намерен провести обряд изгнания бесов уже завтра. Поэтому времени мало. А сейчас идите, — уже привычно сурово произнес отец Варлам. — Мне нужно продолжать подготовку. А для этого я должен оставаться один.

После разговора с бывшей женой Азаров обычно чувствовал себя некоторое время не в своей тарелке. Когда они поженились, он был уверен, что их союз на всю жизнь; ведь их бросила друг к другу бешеная страсть. И в течение долгого времени таких сомнений у него не возникало. Но с какого момента что-то стало трескаться, сначала едва заметно, затем трещины пошли, что называется, по всему дому. Пока вся конструкция не разрушили целиком.

Для него их разрыв стал настоящим потрясением, от которого до конца он пока так и не отошел. И каждое их общение вживую или по скайпу навевало у него в уныние. Требовалось некоторое время, иногда немалое, чтобы он успокаивался до следующего общения. Пока же он никак не мог до конца залечить полученную рану.

Азаров гулял по участку, но не для того, чтобы еще точнее определить диспозиции всех многочисленных построек брата, а исключительно для того, чтобы успокоиться. Он бесцельно бродил вокруг дома, и его мысли так же без всякой цели бродили в голове. Если бы его спросили, о чем он сейчас думает, Азаров вряд ли мог бы ответить. Иногда он поднимал голову и смотрел на звезды, которых высыпало непривычно много. Как будто мироздание решило продемонстрировать в этот вечер все свое богатство.

Именно в этот момент, когда Азаров в очередной раз стал смотреть на звезды, он столкнулся с другим человеком. Послышалось громкое восклицание по-английски. Он всмотрелся и узнал подругу Святослава.

— Извините, — сказал он. — Засмотрелся на звезды и не заметил вас.

— Ничего страшного, — улыбнулась в ответ актриса. — Я тоже любовалась звездами. Не знаю, как вы, а я обычно мало обращаю на них внимание. А вот сегодня прекрасный вечер, захотелось прогуляться.

— Одной? — удивился Азаров. — А Святослав?

— Напился и заснул, — пояснила Соланж. — С ним это случается. А хотите, прогуляемся вместе, — вдруг предложила она. — Не спать же в такой прекрасный вечер.

— С удовольствием прогуляюсь, — ответил Азаров. — Только где? Будем ходить вокруг дома?

— Это имеет для вас значение? Я всегда полагала, что важно ни где гулять, а с кем.

— Согласен. Тогда в путь!

Они одновременно засмеялись.

— Я, как только немного узнала о вас, сразу захотела с вами поговорить, — произнесла Соланж.

— А вы обо мне что-то знаете?

— То, что читала в Интернете на английском и французском языках. Это не очень много, но достаточно, чтобы составить о вас некоторое представление.

— Вот как! Не предполагал, что вы интересуетесь мной.

— Меня с детства привлекали интересные, неординарные люди. И вы, безусловно, один из них.

— Спасибо за такую оценку. Но я как-то не думаю о себе в таком ключе. У меня другие задачи.

— Я понимаю, — задумчиво произнесла француженка. — Именно об этом мне очень хочется поговорить.

— Но зачем, мадам Жобер, какое вам дело до наших дел? Вы актриса, снимаетесь в кино, у вас совсем другая жизнь.

— По-вашему, если я актриса и снимаюсь в кино, то ничем другим интересоваться не должна.

— Нет, конечно, — смутился Азаров. — Признаю, я не прав.

— Вот и прекрасно. — Внезапно Соланж взяла своего спутника под руку. — Вы не возражаете?

— Буду только рад.

— Я хочу вас спросить, Алексей, что вами движет? Я читала, что вы уже несколько раз сидели в тюрьме.

— В тюрьме не сидел, сидел пока только в изоляторе предварительного содержания.

— Боюсь, я не совсем понимаю, что это такое.

— Да вам и не надо понимать, считайте, что это тюрьма для начинающих заключенных. Откуда часть из них все же выходят на свободу.

— Ладно, не станем вдаваться в подробности. Лучше ответьте на мой вопрос.

— Что мною движет? — вздохнул Азаров. — Мне часто задают этот вопрос.

— И как же вы на него отвечаете?

— Честно говоря, по-разному, в зависимости от того, кто задает и при каких обстоятельствах. Последний раз меня спрашивал об этом следователь, ему тоже было любопытно. Он не понимал, почему я веду себя так, что периодически меня сажают в изолятор, то есть в тюрьму.

— Вот видите, ни я одна такая тупая. Даже приятно такое сознавать.

Азаров задумался.

— Я могу вам ответить просто: то, что власть вытворяет с Россией, вызывает у меня омерзение и негодование. И эти чувства такие сильные, что заглушают все остальные, которые призывают меня быть осторожным. Вы видите этот дом моего старшего брата, все, что вокруг него. Это все приобретено благодаря чудовищной коррупции. И это всего один пример, а их по стране тысячи. Те, кто нами руководят, превратили свое правление в невиданный способ обогащения. А чтобы никто бы им не мешал, установили жесткий политический режим. Всех недовольных рано или поздно ждет одна участь — их сажают в тюрьму. А могут и убить; такие случаи уже есть.

— И вас — тоже?

— Я один из первых кандидатов. Если однажды власть примет решение избавиться от всех оппозиционеров, я обязательно буду в этом списке, возможно, даже под номером один.

— И вам не страшно?

— Честно?

— В такой вечер, мне кажется, трудно врать.

Азаров невольно засмеялся.

— Да, я боюсь, иногда сильно. От меня ушла жена, потому что у нее больше не было сил жить в вечном страхе. Она не могла быть уверенной в том, что когда утром я ухожу по делам, то вечером непременно вернусь. Каждый раз это была лотерея. Вот однажды она решила прекратить в нее играть.

— Судя по вашему тону, для вас это был сильный удар.

— Сильный, — коротко подтвердил Азаров. — Но я ее понимаю. Это действительно жизнь на истощение.

— М-да, — неопределенно произнесла Соланж. — Я сейчас подумала, а как бы я поступила на ее месте?

— И как?

— А вот и не знаю. Я никогда не переживала ничего подробного. Но я бы хотела сыграть такую женщину.

— Попросите Святослава поставить такой фильм.

— Я подумаю. Эта идея мне интересна.

— Вот видите, у нас с вами возник замысел фильма, — сказал Азаров.

— В самом деле. С вами очень плодотворно разговаривать.

— На всякие творческие идеи я не мастер. Это случайно.

— А вот с этим я не согласна, ничего случайного в мире нет.

— Пусть так. Главное, что возникла идея.

— А вам не скучно со мной гулять? — вдруг спросила француженка.

— Откуда у вас взялась такая мысль. Наоборот, очень нравится. Вы такая красивая.

— Спасибо, Алексей, — поблагодарила она. — Мне приятны ваши слова.

— Мне кажется, вам их столько раз говорили.

— Говорили, конечно. Но важно кто их говорить. А такие люди, как вы, еще нет. Для меня ваша оценка особенно ценна.

Азаров и Соланж остановились у входа в дом.

— Наверное, пора спать, — сказала француженка.

— Да, уже наступил новый день. Как всегда, незаметно.

— К сожалению, тут все дни похожи друг на друга.

— Что делать, Соланж, мы с вами оказались в очень необычной ситуации. Чего только я не передумал о том, что может случиться, но только не такое. Но и сейчас надо жить достойно и с пользой.

— Совершенно с вами согласно, Алексей. Почему бы нам не погулять как-нибудь еще раз?

— Я только за.

— Вот и прекрасно. Пройду, проведаю вашего брата. Надеюсь, с ним ничего не случилось.

Соланж подала руку, Азаров ее пожал. Он дождался, пока она не скроется в доме, сам же решил еще немного походить вокруг него. Ему вдруг захотелось обдумать только что состоявшийся разговор и свои о нем впечатления.

Соланж вошла в комнату и увидела, что Святослав сидит в кресле, в руках он держал бутылку вина.

— Что-то ты поздно? — спросил он. — Загуляла?

От неожиданности француженка даже замерла на месте.

— Уж не ревнуешь ли ты? — спросила она.

— А если и так, то что?

Соланж удивленно посмотрела на Святослава.

— Как-то с тобой это не сочетается. Всегда считала, что ты и ревность — понятия не совместимы.

— Напрасно. Всем людям присуща ревность. Одним больше, другим меньше.

— А не ты ли утверждал, что ревность это проявление чувства собственности. А цивилизованный человек не должен им обладать.

— Ты так хорошо помнишь мои высказывания?

— У артистов обычно хорошая память, приходится учить много текста. У меня — тоже. Вот и запомнила.

— Теперь буду иметь в виду, — усмехнулся Святослав, делая глоток из бутылки.

Соланж немного обеспокоенно посмотрела на него.

— Тебе не хватит сегодня пить?

— Опасаешься русской болезни — пьянства. Не волнуйся, я ею не заболею. Лучше скажи, где же ты была?

— Гуляла.

— Одна?

— С твоим братом.

— Алексеем?

— Не с Михаилом же.

— Понятно, что не с Михаилом, — пробормотал режиссер. — И что было интересного во время прогулки?

— Это допрос?

— Это расспрос.

— Это меняет дело. — Соланж уселась в кресло. — А дай и мне отхлебнуть, — попросила она.

Святослав протянул ей бутылку, Соланж сделала глоток.

— Ого, вкусно, — оценила она.

— Итак, что же было у вас интересного?

— Интересного не было ничего, мне интересен он сам. Я тебе уже об этом говорила. И Алексей подтвердил мое мнение о себе.

— Что же тебе в нем интересного?

Соланж откинулась на спинку кресла и задумалась.

— Он из тех, кто знает, зачем живет, и что надо делать. При этом у него слова не расходятся с делами — редчайшее качество в современном мире. Он несколько раз сидел в тюрьме.

— Подумаешь, — фыркнул Станислав. — Столько людей сидели и сидят в тюрьмах. А скольких еще посадят.

— Не передергивай, дорогой. Ты понимаешь, что я хотела сказать. Мало ли за что попадают в тюрьму. Он туда попал, потому что не желает отказываться от своей борьбы от своих взглядов. Я знаю, что большинство на его месте не стали бы упорствовать. Знаешь, мне всегда нравились люди, которые понимают смысл собственных поступков, которые идут к цели, а не бесконечно кружат вокруг них сами, не зная для чего.

Святослав пристально взглянул на Соланж мутными от алкоголя глазами.

— Уж не обо мне идет речь?

— И о тебе — тоже. Ведь это не запретная у нас тема.

— У нас нет запретных тем, помнишь, мы так договаривались.

— Помню, как и то, что не все наши договоры соблюдаются.

— Этот соблюдается.

— Я рада.

— Тогда, пожалуйста, продолжай.

— Ты очень талантливый режиссер. Но я до конца никогда не понимала, что ты желаешь выразить в своих фильмах. В них нет стержней, все крайне расплывчато. По большому счету это времяпрепровождение; мне нравятся твои картины, но ни одна из них ни на что меня не нацеливала. Посмотришь и забудешь.

— Вот как ты относишься к моему творчеству, — пробормотал Святослав — Спасибо за откровенность, теперь буду знать. Только не пойму, зачем в них снимаешься?

— Я артистка, моя работа — сниматься, — пожала плечами Соланж. — А твои фильмы не самые худшие, может, даже они среди лучших. По крайней мере, некоторые из них. Но они все показывают твое смятение. Возникает ощущение, что их автор сам не знает, что и зачем все это делает. Просто за эту продукцию ты получаешь деньги. Именно это обстоятельство и есть главный стимул для тебя.

— Не знал, что ты такого обо мне мнения. Или это тебе Алексей внушил?

— О тебе мы почти не разговаривали. Но знаешь, ты прав, без разговора с ним я бы так четко не сформулировали эти мысли. Но можно подумать, что ты и сам этого не знаешь. Ты ни раз мне высказывал что-то подобное. Только я не придавала твоим словам большого значения. А вот сейчас поняла, какое сильное внутреннее неудовлетворение ты испытываешь. Мне даже жалко тебя.

— Вот только этого не надо — жалеть, — сморщился Святослав. — Ты не учитываешь главного — я художник, а художник — это тот, кто постоянно ищет. Отсюда мои метания, как ты их называешь.

— Нет, — подумав, возразила Соланж, — тут дело в другом. Несмотря на твою фронду, по большому счету ты конформист. И это более всего тебе не нравится в себе, но и отказываться от конформизма не можешь. Вот и крутишься вокруг своей оси.

Соланж посмотрела на Святослава, но тот молчал и смотрел на бутылку.

— Извини, — примирительно произнесла она, — я вовсе не собиралась затевать такой разговор. Он возник спонтанно. Я даже не предполагала, что у меня есть такие мысли.

— Поговорила с Алексеем — и они появились, — сказал Святослав.

— Получается, что так, — согласилась Соланж. Она посмотрел на висящие на стене часы. — А ведь уже третий час ночи. Мы с тобой, конечно, полуночники, но не до такой же степени. Я лично спать.

— Я — тоже, — присоединилась к ней Святослав. — Все-таки у нас остались еще пункты согласия, — усмехнулся он.

«Только что на сайте штаба с кингвирусом появились последние сведения о ситуации. Увы, положение не просто ухудшается, мы имеем все более нарастающую отрицательную динамику. За вчерашний день зафиксировано максимальное количество вновь инфицированных и умерших. Возросло так же число тех, кто находится в состоянии интенсивной терапии. По оценкам многих экспертов, пока власть не в состоянии взять положение под свой контроль. Наоборот, многие из них считают, что она действует не эффективно, зачастую принимает неверные решения, что только усугубляет общую эпидемиологическую обстановку».

Михаил щелкнул пультом и экран погас.

— Полагаю, нет смысла все это слушать до конца, и так все ясно, — кисло произнес он, оглядывая сидящих за столом персон.

— Да, уж, положение хуже некуда, — оценил Герман Владимирович. — Я тебе говорил, Миша…

— Папа, давай не будем обсуждать эту тему за столом, — резко прервал отца Михаил. — Другим она не интересна.

— Почему же, очень даже интересна, — подал голос Азаров. — Не вижу причин не поговорить о ней. Отец, что ты хотел сказать?

Герман Владимирович задумчиво посмотрел на младшего сына.

— Полагаю, Михаил прав, не стоит портить аппетит подобными разговорами. Мы сейчас все равно ничего не может изменить.

— Мне кажется, аппетит нам уже подпортило прозвучавшее сообщение, — возразил Азаров. — Только представьте, что творится за стенами этого дома. Люди мрут, как мухи.

— Ты преувеличиваешь, Алексей, — произнесла Софья Георгиевна. — Смертность от этого вируса не самая высокая. Просто на ней сконцентрировано всеобщее внимание.

— Возможно, это и так, Софья, вы профессионал. Но мы лишь еще у истока эпидемии. И уже число умерших ежедневно неуклонно возрастает. И что будет через неделю, месяц? Всем от этого не страшно? Власть же демонстрирует полную беспомощность.

— О чем они говорят? — шепотом спросила Соланж сидящего рядом Виталия.

Молодой человек посмотрел на нее округлившимися от ужаса глазами.

— Они говорят, что умирает все больше людей, — белыми губами произнес Виталий. — И число смертельных случаев будет только расти.

— Но разве не так же во всем мире?

Ее слова услышал Азаров.

— Понимаете, в чем дело, Соланж, — проговорил он, — тут самое важное — это динамика. А по ней мы впереди планеты всей. Нигде с такой скоростью не возрастает число зараженных и умерших, как в России. По этому показателю мы даже обогнали США, которые еще недавно лидировали. А власть не может ничего поделать.

— Это не правда, я официально перед всеми вами заявляю, что это не правда, — громко произнес Михаил. — Власть делает очень много, выделяет большие средства. Но не все во власти даже власти, этот вирус очень опасный, нет эффективных методов его лечения. Моя жена как врач, может это подтвердить.

— Да, это так, — подтвердила Софья Георгиевна. — Надо ждать, пока врачи научатся лечить эту болезнь, а фармацевтические компании создадут нужные лекарства. Поэтому, я согласна с мужем, этот спор сейчас просто бессмысленен. Мы все равно ни к чему не приведет. Давайте побеседуем о чем-нибудь другом.

— А мне совсем так не кажется, — произнес Азаров. — Согласен, лечить эту заразу пока не умеет в мире никто, но вот, к примеру, врачи погибают только от того, что им элементарно не хватает защитных средств. Разве в этом не власть виновата?

— А что он сейчас сказал? — снова тихо спросила Соланж Виталия.

Тот косо посмотрел на нее.

— Дядя Алексей, как всегда обвиняет власть, что она не выполняет своих задач. Он всегда говорит об этом.

— А разве это не так?

— Я согласен с Софией, давайте сейчас не будем развивать эти темы, — произнес Герман Владимирович. — Для этого найдем другое время и место. Как самый старший тут я настаиваю на этом.

— Очень жаль, дедушка, — впервые за весь завтрак произнес Ростислав. — Я надеялся, что ты на нашей стороне против этой продажной власти.

Герман Владимирович пристально посмотрел на внука.

— Я уже в том возрасте, когда человек находится на стороне семьи, Ростик. С годами понимаешь, что, в конечном счете, это самое важное. Но тебя от понимания этой истины отделяет лет пятьдесят. В принципе это не так уж и много, но это осознаешь только тогда, когда они уже прошли.

— Вот видишь, дедушка, мне еще рановато это понимать, — насмешливо проговорил Ростислав.

— В таком случае выполняй мои указания, — заключил Герман Владимирович. — Не знаю, как вы все, а я насытился. Спасибо, Миша, спасибо, Софья. — Он встал, вышел из-за стола и скрылся за дверью.

— Миша, мне надо поговорить с тобой об очень важном. Миша, ты слышишь меня, мне надо поговорить с тобой на важную тему. — Софья Георгиевна дважды повторила одну и ту же фразу, но ее муж так и не отреагировал на обращение к нему. Он сидел в кресле столь глубоко погруженный в собственные мысли, что не слышал голос жены.

Софье Георгиевне пришлось подойти к нему вплотную и потрясти за плечо. Только это заставило Ратманова обратить на нее внимание.

— В чем дело? — спросил он.

— У меня к тебе важное дело. Мне нужно посоветоваться с тобой.

Ратманов недовольно посмотрел на супругу.

— Давай перенесем на другой раз.

— На другой раз нельзя. Дело не терпеть отлагательства.

— Не понимаю, какое тут может быть дело, которое нельзя отложить, — раздраженно буркнул он.

— Это касается Ренаты.

— Ренаты? — удивился он. — Что с ней тут может случиться?

— Это случилось с ней не сейчас, а раньше. К сожалению, когда именно точно не знаю. — Софья Георгиевна села напротив мужа и заглянула в его лицо. Оно было очень озабоченным. Но она догадалась, что совсем не Ренатой. — Миша, тебя что-то беспокоит? — спросила она.

Ратманов как-то отрешенно посмотрел на жену.

— Ты хотела поговорить о Ренате, так, говори.

— Да, ты прав. Тебе известно, что она принимает наркотики?

— Наркотики? — изумился Ратманов. — Не может быть!

— Это правда, я сама все видела. Она кокаинистка.

Ратманов порывисто вскочил с кресла, словно намереваясь куда-то бежать, но затем снова сел.

— Давно?

— Точно не знаю, но, по-видимому, давно.

— Но почему, что ей не хватает. У нее все есть.

— Значит, не все, — возразила Софья Георгиевна. — Наркотики обычно свидетельствует, что человек чем-то не удовлетворен. И ему требуются какие-то иные стимулы для жизни.

— А что она сама говорит?

— Ничего. Она не желает обсуждать эту тему.

— Черт! Только этого не хватало. Да еще в такой момент.

— И что за момент?

Ратманов бросил на жену какой-то непонятный взгляд.

— Что же нам делать? — поспешно спросил он, дабы не отвечать самому на вопрос.

— Вот об этом и хотела с тобой поговорить. Только не удивляйся и не отвергай все с порога.

— Ты это о чем?

— Я говорила о Ренате с отцом Варламом.

— Только этого не хватало! А больше ни с кем еще не говорила?

— Успокойся, больше ни с кем. Он считает, что в нашу девочку вселился бес.

— Кто? Бес?

— Послушай, дело не в терминах. Но в ней действительно сидит что-то нездоровое.

Ратманов какое-то время изумленно рассматривал жену.

— Ты про беса серьезно? Ты врач, кандидат наук.

— И что? Я врач, кандидат наук бессильна вылечить собственную дочь. И никто ей сейчас не может помочь. Решением вашего правительства все наркологические клиники закрыты по причине эпидемии. А каждый день промедления только усиливает в ней это страшное пристрастие. Возможно, еще немного и она никогда не излечится от него.

— Хорошо, что ты предлагаешь?

Несколько секунд Софья Георгиевна молчала, то ли собираясь с мыслями, то ли с решимостью.

— Отец Варлам предлагает совершить обряд экзорцизма.

— Софья, ты сошла с ума! — воскликнул Ратманов.

— Не знаю, Миша, не могу этого исключить. Но я не вижу других возможностей в нынешних условиях. Сам посуди.

Какое-то время оба молчали.

— Ты полагаешь, это может помочь? — вдруг неуверенно спросил Ратманов.

— Не знаю, но это лучше, чем просто смотреть, как загибается наша девочка.

— И что ты хочешь от меня?

— Во-первых, твоего согласия, я одна не могу решить такой вопрос. Во-вторых, ты всегда имел влияние на Ренату, — уговори ее согласиться на обряд.

— Уж от второго ты точно меня уволь. Ты это со своим попом придумала, ты и уговаривай.

— Пусть так. Тогда мне требуется только твое согласие.

— Но это же форменное безумие. В наше время изгонять бесов? Если кто узнает, мы станем всеобщим посмешищем. Только представь, если об этом пронюхает Алексей. Он же меня со света сживет, такое видео на ютюбе выложит, что меня под общее улюлюканье прогонят тут же с работы.

— Надо сделать так, чтобы никто бы не узнал.

— И твой священник…

— Он будет молчать, как рыба, это я гарантирую.

Ратманов встал и прошелся по комнате. Внезапно он замер возле жены.

— Я и представить никогда не мог, что ты обратишься ко мне с таким предложением.

— Я — тоже. Но мы должны спасти нашу дочь.

Ратманов почти упал в кресло.

— Хорошо, если считаешь, что так нужно, совершайте свой обряд. Можешь сообщить Ренате, что я на вашей стороне. И прошу ее согласиться.

— Спасибо, — поблагодарила Софья Георгиевна. Она встала и поцеловала мужа. Но вопреки обыкновению он никак не откликнулся на ее поцелуй. Это ее немного удивило. — Тебя больше ничего не беспокоит?

Ратманов поднял голову и посмотрел ей в лицо.

— Беспокоит. Я хотел тоже с тобой поговорить.

— Так, давай.

— Чуть позже. Сначала поговори с Ренатой. Я должен знать результат. И тогда мы поговорим. Время еще есть.

— Хорошо, я в твоем распоряжении в любой момент. А теперь пойду готовиться к разговору с Ренатой. Знаешь, Миша, я не помню, когда в последний раз так сильно волновалась.

Шевардин уже не первый раз прослушивал запись разговора Михаила Ратманова с неким Романом Викторовичем. Он хорошо знал о темных махинациях хозяина этого дома, но, судя по всему, тут имеет место нечто новенькое. Кто такой Роман Викторович он не знал, это имя слышал впервые. А, судя по разговору, дело не шуточное, по тону собеседников можно понять, что речь идет о больших деньгах.

Шевардин задумался о том, как ему поступить? Можно доложить обо всем начальству, что, собственно, он обязан сделать. Для этого его и внедрили сюда. Некоторое время назад управление, в котором он служил, начало операцию под кодовым называнием «Очищение». С самого верха было спущено указание — выявить коррупционные схемы сотрудников администрации Президента и некоторых других ведомств. Коррупция в них достигла уже такого уровня, что там осознали, что она угрожает устойчивости режима. Вот и решили почистить все эти структуры, но так, чтобы никто бы об этом не прознал.

Михаил Ратманов стал одним из тех, кто попал в разработку. Когда начали копать под него, то накопали столько всего, то даже видавшие виды сотрудники были удивлены таким размахом и такой ненасытной жадностью. Мимо этого человека не проходила ни одна копейка, которую можно было положить в свой карман. Поэтому было принято решение пока его не трогать, а выявить все используемые им схемы, всех связанных с ним людей.

Таких схем оказалось немало, их тщательно изучали, выявляли всех в них замешанных участников. Но так как пока приказа на арест сверху не поступало, приняли решение не форсировать события и ждать, что будет дальше. В конторе прекрасно понимали, насколько много в таком вопросе зависит от политических раскладов. Придет указание не трогать Ратманова — и все материалы надолго залягут в архиве либо до лучших времен, либо навсегда. Сколько раз так уже было.

Но вот последняя схема со спекуляциями земельными участниками, в которых главную роль, судя по всему, играет некий Роман Викторович, была никому неизвестна. А коли так, стоит ли торопиться с докладом? Не лучше ли вникнуть пока самому в то, что происходит. А уж после этого посмотреть, как себя вести?

Все то время, что Шевардин работал в этом доме, его не покидала черная зависть. Почему одни имеют так много, а другие — так мало? Это несправедливо. Он, Шевардин, ничуть не хуже какого-то Ратманова. Конечно, он тоже не бедствует, но до него ему далеко, как до Полярной звезды. Тут даже и сравнивать нечего. И сейчас появляется шанс существенно сократить это галактическое расстояние. Только надо умело разыграть партию и не проколоться. Если такое случится, то самый лучший исход для него, если его просто уволят, а не отдадут под суд. Такое с некоторыми заигравшимися сотрудниками их управления уже было.

Искушение было как никогда велико, но и страх тоже был немалый. И Шевардин все никак не мог решить, как поступить. Он уже не меньше получаса ходил по комнате и все не мог сделать выбор. Подошел к окну, посмотрел на открывающие его взору строения: домик для прислуги, бассейн, крытый корт, поле для гольфа. А там еще есть площадка для конюшни, которую хозяин предполагал в скором времени построить. И ему нестерпимо захотелось жить так же. Почему одним можно, другим нет, уже в какой раз спрашивал он себя? Если у него будет много денег, он уволится с работы, купит в тихом неприметном месте участок земли и начнет большое строительство. Он даже представляет, какой у него будет дом. Не такой безвкусный, как у Ратманова. Про таких говорят: денег много, а вкуса мало. Он построит красивый особняк с гармоничными архитектурными формами. Он уже смотрел проекты и остановился на несколько понравившихся ему. Причем, не такие уж они и дорогие, раза в два или три дешевле, чем этот Версаль, вспомнил Шевардин подслушанные слова этой французской дивы. Весьма точное название, он даже специально рассматривал в Интернете этот дворец. Конечно, сходства мало, но вот по помпезности палаццо Ратманова не так уж сильно уступают. Все владельцы таких строений желают быть королями, если не государства, то жизни.

Шевардин сел в кресло и прикрыл глаза. Пора принимать окончательное решение, либо ему надо прямо сейчас докладывать руководству о новых фактах, либо скрыть их от него. В таком случае ему следует как можно скорей выяснить, кто такой Роман Викторович. Сидя здесь, это сделать проблематично, нужна совсем другая информационная база, чем тут у него. В этом он может довериться только одному человеку. Да, придется делиться добычей, но тут уж ничего не поделаешь. Лучше отдать часть, чем не получить ничего.

Шевардин ощутил облегчение, он принял решение. Это, как в казино, один раз поставить все фишки на одну цифру, и затем ожидать либо большого выигрыша, либо тотального проигрыша. Вот сейчас, хотя в комнате нет рулетки, он так и поступил.

Шевардин достал из кармана телефон и нашел в контактах нужную фамилию. Он знал, что эта линия защищена, и никто подслушать разговор не сможет.

— Петя, это я, — произнес он, когда услышал в трубке знакомый голос. Несколько минут они разговаривали на общие темы. — Слушай меня внимательно, — перешел Шевардин к делу, — тебе нужно как можно скорее узнать, кто такой Роман Викторович. Этот человек связан с земельными махинациями, скорей всего в Подмосковье…

Виталий постучался в комнату к Святославу и Соланж. Услышав разрешение войти, отворил дверь. Ему показалось, что оба ее обитателя были чем-то возбуждены; по крайней мере, сидели напротив друг друга с разгоряченными лицами. Обычно они бывают такими, когда люди ссорятся.

— Это ты, — не скрывая недовольство, проговорил Святослав. — И зачем племянничек к нам пожаловал?

— Я пришел к Соланж, мы хотели продолжить заниматься французским.

Несколько мгновений Святослав смотрел на Виталия.

— А знаешь, ты даже очень вовремя. Соланж, тебе пора заняться делом — учить Виталия французскому языку. Ему без него просто никуда.

— Мне очень хочется продолжить занятия, — подтвердил Виталий.

— Полагаю, это не единственное твое желание, — фыркнул Святослав. — Идите заниматься, а я вас благословляю на все.

— Идите, Виталий, в каминный зал. А я скоро подойду, — сказала Соланж.

Виталию пришлось ждать довольно долго, не меньше получаса, прежде чем Соланж вошла в помещение. Вид у нее был откровенно расстроенный. Виталий вскочил со своего места, бросился к женщине и усадил ее на стул.

— Вы поругались с дядей Святославом? — спросил он.

Соланж не без колебания посмотрела на него.

— Некоторые расхождения на почве кино, — не совсем уверенно, словно так и не решив, нужно ли отвечать на этот вопрос, произнесла она.

— Мне кажется, у вас возникли более серьезные разногласия.

— Почему вы так думаете, Виталий?

— Я же не слепой, вижу по вашему лицу, как сильно вы расстроены.

— Ерунда, — не согласилась Соланж — просто я чрезмерно чувствительная и эмоциональная, чересчур сильно реагирую на пустяковые разногласия. Давайте лучше займемся языком.

— Нет, это не так, я вижу, насколько все серьезно. Знаете, Соланж, я считаю, что Святослав вас не достоин.

— Это еще почему? — удивилась француженка. — Скорее уж я его не достойна. Он известный в мире режиссер, у него хотят сниматься многие звезды мирового кино. А я всего лишь среднего уровня актриса.

— Это не так, вы настоящая звезда! — горячо воскликнул Виталий.

Соланж окинула его испытующим взглядом.

— Что это вас, Виталий, так понесло? Давайте все же приступим к французскому.

Но Виталию было не до урока. Он схватил Соланж за руку.

— Уходите от него!

— К кому? К вам?

— Да! Вы вызываете во мне бешеное желание. Я буду вас боготворить. — Виталий вдруг прижался к ней и впился губами в ее рот.

Поцелуй длился несколько мгновений, Соланж уперлась ему в грудь и оттолкнула его от себя.

— Мне кажется, я вам не давала повода вести себя подобным образом, — вполне спокойным тоном произнесла она, с интересом наблюдая за Виталием.

— Когда я рядом с вами, то не могу себя сдерживать.

— Да, это проблема, — задумчиво протянула француженка. — Даже не знаю, как ее решать. — На губах Соланж на мгновение появилась лукавая улыбка.

— Уйдите от дяди Святослава ко мне. Я сделаю вас счастливой.

— Да я вовсе не чувствую себя несчастной.

— Вам будет невероятно хорошо со мной, — продолжал настаивать Виталий, почти не слушая, что ему отвечают.

— И в чем это будет выражаться? — поинтересовалась Соланж.

На несколько секунд Виталий даже перестал дышать, готовясь к ответу.

— Я получаю большую зарплату, вы не будете ни в чем нуждаться.

— Я и так ни в чем не нуждаюсь. Поверьте, Виталий, у меня есть все, что мне необходимо. И даже много больше.

— Это будут все совсем другое. Вы видите этот огромный дом, он будет и ваш. Вы сможете им распоряжаться по своему усмотрению.

— У меня уже есть дом, в городе Вуван. Он, правда, не такой большой, как этот, всего два этажа, пять небольших комнат. Но мне их вполне достаточно.

— Вуван? — удивился Виталий. — Никогда о нем не слышал. Это где?

— Это совсем небольшой городок, в долине Луары, но очень красивый. И я его безмерно люблю. В нем прошло мое детство. А дом принадлежал родителям, теперь по наследству достался мне. И других — мне не надо. Еще есть аргументы?

Виталий явно ощутил замешательство.

— Мы с вами объездим весь мир, как только кончится весь этот кошмар, — уже не так уверенно предложил он.

— Весь мир я не объездила, но до полмира, пожалуй, уже не далеко. Меня путешествиями не прельстишь. Что еще у вас припасено?

— Вы даже не представляете, насколько богат мой отец. Даже я точно не знаю размер его состояния.

Соланж отрицательно покачала головой.

— Деньги меня давно перестали волновать, больше их или меньше, уже нет разницы. Открою вам секрет, как истинная француженка, я очень прагматична. И в надежном швейцарском банке отложила приличную сумму на черный день или старость. Впрочем, это одно и то же. Поэтому деньгами меня не купишь. — Она взглянула на него в ожидании новых аргументов.

— Я моложе дяди Святослава и прекрасный любовник! — воскликнул Виталий. — Вы останетесь довольны.

— Меня вполне устраивает в этом плане мой нынешний любовник. А, как известно, от добра добро не ищут. Увы, этим меня тоже не соблазнишь. — Она посмотрела в лицо Виталия. — Кажется, ваш запас доводов исчерпан. Поэтому предлагаю перейти все же к изучению французского. Или разойтись.

— Заниматься французским нет настроения, — обескураженно пробормотал Виталий. Он с большим трудом сдерживал бушующую внутри него ярость.

— Я вас даже очень хорошо понимаю. — Соланж встала и выключила ноутбук. — В таком случае до следующего раза. Когда возникнет желание заняться именно языком, а не чем-то другим, то я в вашем распоряжении.

Она вышла из каминного зала. Виталий от злости стукнул кулаком по столу. Ему хотелось настигнуть француженку и ударить по ее прекрасному лицу. Но пока о такой возможности можно было только мечтать.

Дочь сидела на кровати в наушниках и в такт, того, что в них слышала, дергалась всем телом. Софья Георгиевна первым делом бросила взгляд на тумбочку; кокаина на ней не было. Это почему-то немного успокоило ее, хотя она понимала, что Рената просто его спрятала.

Она подошла к кровати дочери и села рядом.

— Рената, вынь наушники из ушей, нам надо поговорить о важном деле.

Рената недовольно извлекала наушники из ушей.

— А попозже нельзя? — спросила она.

— Нет, именно сейчас, — твердо произнесла Софья Георгиевна.

— Ну, хорошо, тогда покороче.

— Извини, но уж как получится.

Рената вытянулась на кровати и посмотрела на мать.

— Только учти, я уже взрослая девочка.

— В этом-то и беда. Я разговариваю не только от своего имени, но и от имени отца. Нам стало известно, что ты колешь себе кокаин. И это нас крайне беспокоит. Я понимаю, что тебе после укола становится хорошо. Но последствия будут ужасными. Это я тебе говорю, как врач. При длительном употреблении этот наркотик провоцирует бессонницу, тремор, депрессию, психозы, инсульт, стенокардию, порождает суицидные намерения. И это я еще не все перечислила, а только основные побочные эффекты. Ты этого хочешь?

Рената никак не отреагировала на вопрос матери, она лежала на кровати и смотрела в потолок.

— Я тебе задала вопрос, — раздраженная отсутствием реакции дочери на ее слова, произнесла Софья Георгиевна. — Изволь, отвечай матери.

— Я не желаю думать о последствиях, мне вполне достаточно того, что мне становится хорошо.

— Может, ты не желаешь думать о последствиях, а мы с отцом не можем о них не думать. И не позволим губить свою жизнь.

— Моя жизнь принадлежит только мне, — возразила Рената.

— Конечно, тебе, мы и не спорим. Но смотреть, как ты ее губишь, мы не в состоянии. Это выше наших сил. Кстати, я уже заметила одно прямое последствие — ты стала плохо есть. У тебя нет аппетита?

— И что? — дернула плечами Рената.

— Это прямой результат кокаиновой зависимости, об этом написано во всей литературе. И это только начало. Ты и представить не можешь, какой ужас тебя ожидает. Зачем тебе это? После окончания карантина мы будем вынуждены поместить тебя в закрытую специализированную клинику. А это почти тюрьма.

Рената резко села на кровати.

— Я туда не лягу.

— Ляжешь. Мы освидетельствуем тебя, как наркоманку, и суд сделает это в принудительном порядке. Речь идет о твоей жизни и смерти, и мы готовы на все.

— Хотите меня убить? — внезапно закричала Рената.

— Спасти. Иногда ради спасения приходится применять жестокие меры. Ты сама нас к ним вынуждаешь.

— И вы это уже решили? — с тревогой в голосе спросила девушка.

Софья Георгиевна решила, что самое время выдержать длительную паузу. И пока она ее держала, то неотрывно смотрела на дочь. Рената явно была сильно напугана, перспектива оказаться на больничной койке вызывала у нее страх.

— Пока окончательного решения мы с отцом не приняли, — сообщила Софья Георгиевна. — Мы рассматриваем и другие варианты.

— И что за варианты? — с надеждой спросила Рената.

Софья Георгиевна придвинулась к дочери почти вплотную.

— Этот вариант покажется тебе на первый взгляд странным, зато, возможно, действенным. Я сама немало изумилась, когда о нем услышала и поначалу отвергла. Но затем подумала, почитала в Интернете, и изменила мнение. Что нам известно, что помогает, а что нет. Наука нередко оказывается бессильной, а методы, которые мы относим к антинаучным, дают результат.

— Мама, я ничего не поняла из того, что ты сказала, — произнесла Рената.

— Известно ли тебе, что такое экзорцизм?

Рената наморщила лоб.

— Кажется, это изгнание бесов, я смотрела один фильм об этом, — не слишком уверенно произнесла она.

— Тем лучше, значит, можно меньше объяснять. Отец Варлам уверен, что за каждым человеческим грехом или пороком прячется бес. И его надо изгнать из тела и души.

— Так ты предлагаешь… — От изумления у Ренаты даже закончились слова.

— Да, попробовать. Отец Варлам готов провести обряд, и обещает, что он поможет избавить тебя от кокаиновой зависимости.

— Мама, у тебя высшее образование, ты кандидат медицинских наук — и веришь в такую чушь?

Софья Георгиевна грустно вздохнула.

— Я не знаю, во что верить, я лишь страстно желаю освободить тебя от наркотиков. Ни один способ не гарантирует успеха. А люди занимаются изгнанием бесов много веков. Что-то же тебя заставляет принимать эту гадость. Значит, эту причину и надо уничтожить. Вот все, что я знаю.

— И если я соглашусь, то вы не положите меня в клинику?

— Если обряд принесет результат, разумеется, не положим.

— А если не принесет?

— Будем думать, что делать дальше. И клиника, как один из вариантов. В любом случае это шанс. А иметь шанс всегда лучше, чем его не иметь. Послушай, девочка, очень тебя прошу, соглашайся. Хуже уж точно не станет. А там, кто знает…

Рената обеими руками обхватила голову.

— Мама, мне иногда кажется, что то ли я, то ли мир сходит с ума.

— Возможно, ты и права, но в этом сумасшедшим мире становится еще важнее сохранить ясную голову. А с кокаином это уж точно не получится. А если у тебя есть другие проблемы, мы вместе их решим. — Софья Георгиевна прижала к себе дочь, Рената положила голову ей не плечо.

— Хорошо, мама, пусть будет так, как ты хочешь, — прошептала она.

— Ты — умница, ты не пожалеешь об этом решении. Пойду к отцу Варламу, пусть готовится.

— А это случится скоро? — В голосе Ренаты послушался испуг.

— Сегодня. Но ты не бойся, чем раньше, тем лучше. Пока же расслабься. Вот увидишь, все будет хорошо.

Об этой комнате не знал никто, даже жена. Когда дом строился, он договорился с архитектором, что тот сделает тайное помещение, вход в которое будет тщательно замаскирован. И, проходя мимо него, ни у кого не должно появиться даже самого легкого подозрения, что тут есть дверь.

Михаил Ратманов внимательно осмотрелся вокруг. В коридоре никого не было. Он отодвинул висящую на стене картину, надавил на кнопку, панель отодвинулась, и он быстро нырнул в помещение. После чего вся конструкция вернулась в прежнее состояние.

Эту потайную комнату Михаил Ратманов мысленно называл своим личным казначейством. И не без основания, так как именно в ней хранил наличные деньги. Он стал складывать их сюда несколько лет назад. Ему было известно, что такие хранилища есть у многих его коллег. Банки — это хорошо и надежно, но не до конца. Они могут лопнуть, средства на счетах могут конфисковать по решению суда, реквизировать для неотложных государственных нужд. А вот эти капиталы, о которых не знает ни один человек, как раз в самой большой безопасности. Конечно, и они тоже подвержены рискам, например, в здании может возникнуть пожар. С этой целью по просьбе Ратманова здесь установили автоматическую противопожарную систему самого последнего образца, которая включалась при малейшим задымлении. Но даже она не давала полной гарантии сохранности. Увы, идеальных способов и мест для хранения накоплений не существуют, везде есть свои опасности.

Михаил оглядел помещение и с радостью убедился, что все в порядке, деньги находятся в полной сохранности. Хранил он их в обычных дорожных сумках. Их уже было восемь, при этом все были набиты до самых краев.

Ратманов расстегнул молнию на одной из них и погрузил руки в море купюр. Он давно и твердо усвоил правило: неосмотрительно хранить сбережения в одной валюте. А потому тут кроме рублей были пачки долларов, евро, фунтов стерлингов, йен, юаней, швейцарских франков и даже, правда, совсем чуть-чуть канадских долларов и бразильских реалов.

Некоторое время он любовался на эти богатства, как самую приятную глазу картину, затем снова застегнул сумку и сел на стул. Практически все утро он думал лишь об одном — ехать или не ехать улаживать земельный спор? Если бы не эта проклятая эпидемия, он был бы давно в пути. Но сейчас было страшно покидать территорию своего поместья. Ему ли не знать: то, что сообщают по телевидению, в других средствах массовой информации — самое настоящее вранье. Эти данные обрабатываются, препарируются и только после этого подаются для широкого освещения. На самом деле, и заболевших и умерших, как минимум, раза в два больше. Он собственными глазами видел эту установку для штаба борьбы с кингвирусом. Правда бы породила, во-первых, панику среди населения, которая и без того то и дело вспыхивает в разных местах, а, во-вторых, наглядно продемонстрировала бы бессилие властей справиться с болезнью. А то и другое было крайне нежелательно.

Но сейчас Ратманова беспокоило совсем другое. Если он не отправится улаживать конфликт, придется платить огромную неустойку. Все эти набитые доверху сумки с наличкой пойдут на ее покрытие. От одной этой мысли у него наворачивались слезы — так жалко было денег. Сколько усилий потрачено, чтобы их скопить. И ведь все это не просто дается, приходится постоянно ходить по краю. Нескольких его коллег замели; он прекрасно знает этих людей, которые уютные, просторные кабинеты, домашние хоромы, изысканные кушанья сменили на лагерные нары и тюремную баланду. Не дай бог повторить их судьбы. А все потому, что нарушили корпоративную этику: одни зажали чужую долю, другие не выполнили данные ими обещания, третьи уж чересчур кичились своими финансовыми возможностями, нарушив священное правило — без надобности не высовываться. А вот он все эти установки свято соблюдал. А потому сидит тут, а не за колючей проволокой. Но сейчас в одночасье он может всего лишиться. Эти люди не прощают, когда их кидают. И им глубоко наплевать, что он в этом лично не виноват. Обещал — сделал, а если не сделал, то отвечай своими активами, а то и не только ими… Но об этом Ратманов даже думать боялся.

Нет никаких сомнений, что проблему следует срочно решать. Иначе он не только не лишится этих сумок, но их количество в комнате еще возрастет. Но с другой стороны, если он заразится вирусом, то зачем ему все эти сокровища? На тот свет их не потащишь, там вообще денежные знаки не используются.

Ратманов не случайно заглянул в свое «казначейство» в надежде на то, что вид денег придаст ему решимость. Так оно поначалу и произошло, но сейчас он снова почувствовал, как одолевают сомнения и страхи. И по-прежнему не знает, как поступить.

Пожалуй, стоит поговорить с женой. Разумеется, он не собирается сообщать ей всю правду, но может она ему посоветует, как вести себя, чтобы не заразиться. Конечно, на эту тему он много читал, но Софья всех-таки врач и очень неплохой. Может, она знает то, о чем не сообщают. Именно так он и поступит, и после беседы с ней примет окончательное решение.

Ратманов ощутил некоторое облегчение, все же он не напрасно сюда пришел. Теперь оставалось выйти отсюда так же незаметно, как он и проник в эту комнату. Для этого существовала специальная камера, которая позволяла на небольшом мониторе обозревать весь коридор. Он был пуст. Ратманов поспешно нажал на кнопку, дверца отворилась, и он вышел из помещения.

Ратманов уже минут пятнадцать носился по дому, но все не мог отыскать жену. Куда бы он ни заходил, ее не было или ему говорили, что была, но недавно ушла. Это невероятно злило его, он готов был буквально наброситься на супругу. Такое важное дело, а ее нигде нет.

Так как в доме, судя по всему, жены не было, он вышел на улицу и огляделся, прикидывая, где же она может все-таки находиться. Надо посмотреть в бассейне, решил он, она любит плавать. Правда, в последние годы делала это не часто. Когда он ее об этом спросил, Софья Георгиевна смущенно ответила, что ей неудобно представить перед чужими глазами в купальнике, так как испортилась фигура.

Ратманов тогда пожал плечами; жена действительно располнела, но не настолько, чтобы всех стесняться. С какими только кошмарными фигурами появляются люди на пляже и при этом чувствуют себя вполне комфортно.

Ратманов решил поискать ее в бассейне. Софья Георгиевна сидела на стуле и отрешенно смотрела на воду. Он подошел к ней.

— Я тебя повсюду искал, — сказал он.

Она медленно подняла на него голову.

— Отец Варлам в ближайшее время будет проводить обряд очищения, — сообщила она.

А он совсем об этом забыл, подумал Ратманов. Впрочем, ему сейчас до того.

— Понятно, — пробормотал он. — Будем надеяться на благополучный исход.

— Я об этом молюсь.

Ратманов нахмурился. Ему не нравилось, что жена становится все набожней.

— Я пришел поговорить о другом, — сказал он.

— Да? — удивилась Софья Георгиевна. — И о чем же?

— Возникло одно срочное дело. Оно требует моего присутствия в другом месте.

— То есть, тебе надо уехать.

— Да, — кивнул он головой.

— Но мы же специально собрались все тут, чтобы никуда отсюда не уезжать.

— Я это прекрасно знаю, — раздраженно произнес Ратманов, — но возникла острая необходимость. Иначе… — Он замолчал.

— Что случится иначе?

— Мы потеряем большие деньги.

— Миша, здоровье важней денег, это я тебе как врач говорю.

— Смотря каких.

— Любых. Риск очень большой, эпидемия разгорается, как облитый керосином костер. Когда я слушаю новости, мне становится страшно, как никогда.

— Да, да, ты права. Но что же делать. Меня сильно подставили. И если я не исправлю ситуации, придется заплатить огромную неустойку. Это подорвет финансовое положение нашей семьи.

— Но ведь не уничтожит же.

— Нет, но мы станем на порядок бедней. И вряд ли сможем содержать этот дом.

— Значит, откажемся от него, не вижу в том ничего ужасного. Нам есть, где жить и без него.

Ратманов ощутил, как вновь наполняется злостью.

— Дай тебе волю, ты от всего откажешься. А я не желаю. Я вложил в этом дом кучу денег и огромные усилия. Пока он строился, я проводил здесь почти все свободное время, следил за подрядчиками, которые мечтали лишь об одном — как бы украсть побольше. Почему я должен его лишиться.

— Потому что надо взвесить, что важней: рисковать здоровьем или деньгами? Сейчас самый опасный момент. Невозможно гарантировать безопасность.

— Ты врач, вот и посоветуй, как мне не подцепить эту заразу?

— Я не знаю и никто не знает. Тебе это прекрасно известно.

— Но неужели нельзя хотя бы снизить вероятность?

— Каким образом? Таких средств нет, кроме карантина. Все эти маски не дают полную гарантию. Конечно, тебе может повезти, но кто знает. Увы, я ничем тебе в этом вопросе не могу помочь. Миша, хотя бы раз в жизни пожертвуй деньгами, какая бы сумма ни была.

— И кем мы тогда станем. Эпидемия пройдет и что будет после нее? Ты даже не представляешь, как некоторые обогащаются, используя нынешнюю ситуацию. Мы же, наоборот, обеднеем. На нас станут смотреть, как на идиотов.

— Миша, да пусть смотрят, как угодно. Лишь мы все были бы живы и здоровы. Ну а денег потом еще наживешь.

Ратманов отрицательно покачал головой.

— Ты ничего не понимаешь в таких делах. Если увидят, как мы обеднели, сколько потеряли во время эпидемии, меня больше не допустят ни до каких дел. Я даже не уверен, что сохраню свою должность. Кто-нибудь даст за нее хороший куш — и я кубарем с нее слечу.

— Что ты говоришь? — испуганно посмотрела Софья Георгиевна на мужа. — Ты хочешь сказать, что должности в администрации президента покупаются? Я понимаю, что это практикуется во многих местах; у нас всем известно, что наша главврач заплатила за свой пост определенную сумму. Все лишь спорят, какую. Но чтобы у вас? Это непостижимо.

— А чем мы лучше других, — раздраженно пробормотал Ратманов. Он сожалел, что проговорился, он никогда не рассказывал жене, что в свое время заплатил за то, чтобы занять свою должность. И кто только его тянул за язык!

— Что же у нас за власть такая, — растерянно произнесла Софья Георгиевна. — Тебе прекрасно известно, я никогда не поддерживала деятельность Алексея, но сейчас я начинаю думать, что он во многом прав. Понятно, что у нас сильно распространена коррупция, но чтобы на таком высоком уровне…

Ратманов едва сдерживал ярость, хотя на кого она была конкретно направлена, он и сам толком не знал. Он злился и на жену, и на себя, и на брата, и на всех остальных. Хотел поговорить, как уберечься от заражения, а в итоге совершенно неожиданно проговорился.

— Послушай, Софья, сейчас не подходящий момент распространяться на такие темы. О них мы можем поговорить в другой раз. Меня интересует, как максимально лучше уберечься от заражения? Ты мне ничего конкретно так и не сказала?

Софья Георгиевна несколько секунд неотрывно смотрела на мужа.

— Я умоляю тебя об одном — останься, не уезжай. Никакие деньги не стоят, чтобы ради них так рисковать.

Ратманов встал.

— Я тебя услышал, обещаю подумать. А ты искупайся, тебе это полезно. Может голова лучше станет работать.

Ратманов кивнул головой и быстро вышел из бассейна.

Отец Варлам вошел в комнату Софьи Георгиевны. Она вопросительно взглянула на священника. Его лицо поразило ее; если раньше оно всегда было хмурым, никогда не улыбалось, то сейчас напоминало лицо непримиримого фанатика. Ей стало не по себе, она в очередной раз пожалела, что все это затеяла. Иначе как помрачнением рассудка объяснить это невозможно.

— Вы идете к Ренате проводить обряд? — спросила она вдруг осипшим голосом.

— Да, — подтвердил отец Варлам. — Но этот обряд проводится при свидетелях. Мы пойдем к ней вместе.

— Я не могу! — вырвалось у нее из глубин подсознания.

— Это обязательно. И нам надо убрать все лишние вещи, оставить кровать и тумбочку.

— Это невозможно, там много мебели, мы ее вдвоем не унесем.

Эти слова заставили священника задуматься.

— Хорошо, мы унесем то, что будет отвлекать нас от обряда: все драгоценности, украшения, косметику, ненужную одежду. Вам придется этим заняться.

— Хорошо, — покорно согласилась Софья Георгиевна, — я уберу.

— Если вы готовы, то идемте к вашей дочери, — повелительно произнес священник.

Рената сидела в кресле, она ничем не занималась, даже не слушала музыку, что делала почти всегда в свободное время. Она испуганно посмотрела на вошедших. У Софьи Георгиевны невольно сжалось сердце от жалости с ней.

— Девочка моя, мы с отцом Варламом пришли проводить обряд. Я буду свидетелем, так положено. Ты не возражаешь?

— Мне все равно, — едва зашевелила Ренату губами.

— Мне надо убрать из комнаты все, что тебе сейчас не будет нужным. Потом я все верну на место.

Рената посмотрела на мать долгим взглядом и кивнула головой. Софьи Георгиевны стала складывать вещи в захваченную ею с собой большую дорожную сумку. И пока она этим занималась, отец Варлам стоял в стороне и молча наблюдал за происходящим.

Софья Георгиевна закончила собирать вещи, вышла из комнаты и поставила сумку в коридоре. Затем вернулась.

— Я все сделала, — доложила она.

— Хорошо, — произнес священник. — Мы начинаем. Сядьте в том углу, — показал он рукой, где ей сесть, — и пока я проводу отчитку, я приказываю вам молчать и ничего не предпринимать, чтобы тут не происходило. Вам все понятно?

— Да, — тихо ответила Софья Георгиевна. Она села на указанный стул.

Отец Варлам какое-то время наблюдал за ней, затем резко отвернулся и двинулся к Ренате. Он сел напротив нее.

— Чтобы начать отчитку, я должен убедиться, что вы действительно одержимы бесом. Говорите мне только правду.

— Хорошо, — произнесла Рената.

— Что заставляет вас применять наркотик?

— Мне трудно ответить, я не знаю, это какая-то сила внутри меня. Я вдруг ощущаю, что мне безмерно хочется это сделать.

— И нет возможности сопротивляться искушению?

— Очень трудно. Сначала я пыталась, но у меня это плохо получалось. А теперь уже не хочется.

— Когда и почему возникает такое желание?

— Оно может появиться в любой момент, я не могу понять, почему это происходит. Но если я нервничаю, то мне хочется это сделать почти всегда.

— Что происходит с вами после приема кокаина?

— Мне становится хорошо. — Рената несколько мгновений молчала, затем ее словно прорвало: — мне очень хорошо, только тогда мне и бывает по-настоящему хорошо! — закричала она. — И я не хочу, чтобы это прекращалось. Оставьте меня, уйдите! — Ренатой явно овладела истерика.

Софья Георгиевна вскочила со стула, чтобы броситься на помощь дочери, но ее буквально пригвоздил к месту, взгляд священника. Отец Варлам так посмотрел на нее, что она невольно замерла и снова села.

— Да, это бес, — вынес вердикт отец Варлам. — Без его изгнания не обойтись. — Он положил ладонь на голову Ренаты, и она сразу же успокоилась. Только поникла. — Ты готова? — спросил ее священник.

Рената как-то безнадежно кивнула головой.

— Ты должна мне об этом сказать членораздельно, — потребовал отец Варлам.

— Готова, — снова едва шевеля губами, проговорила девушка.

— Приступаем. Все мы хотим видеть солнце, море и горы, быть здоровыми. Но для того нужно жить по Закону Божьему. А Закон Божий не все знают, а очень многие и не хотят знать. Иисус посылает демонов как бич, чтобы наказывать им грешников. Они овладевают теми, кто блудит, курит и пьет. И кто принимает наркотики. Спасение от демонов и нечистых сил — праведный образ жизни и молитвы. Важно не только изгнать из себя нечисть, но и не пустить ее в тело и в душу снова. У тебя дергаются глаза, а это верный признак наличия злого духа. Ты это ощущаешь?

— Да, — ответила Рената. — Я что-то такое чувствую.

— Сиди молча и по возможности неподвижно, — приказал священнослужитель. — Сейчас я постараюсь поговорить с твоим бесом. Ты не должна мне мешать.

— Я постараюсь, — пообещала Рената.

— Бес, почему ты вселился в эту женщину? — задал вопрос отец Варлам. Некоторое время он сидел неподвижно, затем пристально взглянул на Ренату. — Он вселился потому, что ты не человек, а всего лишь одна его оболочка. Внутри все пусто в тебе, вот он и занял твое тело и диктует тебе поведение. Бес, ты же понимаешь, что убьешь ее? — Священник снова замолчал, слушая неслышимый ответ сущности. — Ему нисколько не жалко тебя, он считает, что твоя смерть — это даже и не смерть, потому что ты не живешь, а лишь существуешь. А существование — это не жизнь. Поэтому он приучил тебя к наркотикам, чтобы быстрее ты бы завершила свой земной путь. Теперь ты понимаешь, чем тебе это грозит?

— Да, — скорей не сказала, а пискнула Рената. Еще никогда ей не было так страшно, как сейчас. Хотя чего она так боялась, ей было трудно определить.

— Сейчас я прочту молитву Николаю Чудотворцу о здравии, — сказал отец Варлам. — «О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче, и везде в скорбех скорый помощниче, помози мне, грешному и унылому, в настощем житии, умоли Господа Бога, даровати ми оставление всех моих грехов, елико согреших от юности моея, во всем житии моем, делом, словом, помышлением и всеми моими чувствы; и во исходе души моея помози ми окаянному, умоли Господа Бога всея твари Содетеля, избавити мя воздушных мытарств и вечнаго мучения, да всегда прославляю Отца, и Сына, и Святаго Духа, и твое милостивное предстательство, ныне и присно, и во веки веков. Аминь!». — Внезапно священник резко встал со стула. — Изыди, сатана! — зычно потребовал он. — И забудь путь в это тело. Не смей никогда больше приближаться к нему.

Отец Варлам схватил Ренату за плечи и стал с силой трясти. Свет померк в глазах девушки, и она упала бы на пол, если бы священник ее не подхватил на руки и не отнес на кровать.

Михаил Ратманов сидел в каминном зале уже больше получаса и все ни на что не мог решиться. Совсем недавно он было уже принял решение, но оно продержалось совсем недолго. Для стимуляции он уже осушил полбутылки довольно крепкого вина, но это никак не помогало. Это был полнейший паралич воли. И это бесило его до такой степени, что в какой-то момент он бросил бокал, из которого пил, в стенку. Раздался оглушительный стеклянный звон, и град осколков посыпался на пол.

Дверь отворилась, и в зал заглянул Азаров. Он с удивлением сначала посмотрел на то, что осталось от дорого хрустального бокала, затем перевел взгляд на брата.

— Михаил, что тут произошло? — удивленно поинтересовался он. — Это твоих рук дело, — кивнул он на рассыпанные по полу осколки.

— Ты видишь тут еще кого-то, — буркнул Ратманов.

— У тебя что-то случилось? — Азаров прошел в зал и сел рядом с Михаилом. — С Софьей Георгиевной, с Виталием, с Ренатой?

Только сейчас Ратманов вспомнил, что, возможно, в эти минуты этот полусумасшедший священник изгоняет из дочери бесов. Будет ужасно, если Алексей проведает об этом.

— С ними все в порядке, — сказал Ратманов. — С какого времени тебя беспокоят члены моей семьи?

— Они мои родственники.

— Подумаешь, родственники, — фыркнул Ратманов. — Можно подумать, что тебя заботит их судьба. Только не ври.

— В какой-то степени, — пожал плечами Азаров. — Вот хотел бы узнать, что с тобой? — покосился он на осколки бокала. — Я знаю тебя, ты не станешь без причины бить дорогую посуду. Значит, есть для этого веский повод.

— Причина есть для всего, — процедил Ратманов. Ему хотелось, чтобы брат немедленно ушел, и одновременно, чтобы остался. Психологически тяжело все держать в себе. А тут, какое никакое, а общение.

— Вот и я о том. Так в чем причина, Михаил? Что тебя гложет? Вроде бы ты и все твои близкие в безопасности. В такой момент, как сейчас, разве не это самое важное?

Неожиданно Ратманов наклонился к нему.

— А ты знаешь, что никогда нельзя быть до конца уверенным, что самое важное. Утром ты еще считал, что одно, а к обеду выясняется, что совсем другое.

— Согласен, так бывает. Помню, где-то год назад мне надо было встретить жену, которая прилетала из-за границы. А у меня, как на грех, машина не завелась. И я жутко опаздывал, тем более, Интернет показывал, что повсюду огромные пробки. Я невероятно волновался, что не смогу приехать в аэропорт вовремя. А тут появляется наряд полиции, и меня задерживают. И через час я уже сижу в камере. И теперь меня заботит совсем другое — как из нее выбраться?

— Зачем ты мне это рассказал?

— Чтобы показать, как в мире все относительно. Сегодня ты на коне, а завтра — уже под его копытами. Я заметил, что большинство судьбоносных перемен происходят совершенно внезапно, их нельзя предвидеть. Это такая игра судьбы с нами.

Слова брата заставили Михаила Ратманова вздрогнуть. Очень не хочется это признавать, но тут Алексей прав, он, Ратманов, может даже не заметить, как окажется совсем в иной реальности.

— Скажи, а как ты противостоишь таким внезапным ударам судьбы? — спросил Ратманов.

— Ты хочешь это знать?

— А зачем тогда спросил, — раздраженно произнес Ратманов.

Азаров несколько озадаченно посмотрел на него.

— Я давно решил для себя: в такие моменты идти навстречу судьбе. Если она, к примеру, ведет меня в тюрьму, значит, мне туда и нужно. Почему, это выяснится потом, а пока надо следовать зову.

— И что? — Ратманов не спускал глаз с брата.

— В большинстве случаев я убеждаюсь, что так и надо было поступить. Сначала бывает страшно, а потом выясняется, что не все так ужасно. Да и последующий результат оказывается для меня полезным.

— В чем?

— Например, каждая отсидка прибавляет мне немалое число сторонников. А для меня это важно. Я становлюсь более известным в мире, а это усложняет для твоей власти борьбу со мной. Разве не так, Миша?

Но Ратманов не обратил внимания на этот выпад, ему было просто не до того.

— Значит, иными словами надо рисковать?

— Надо, Миша, надо. Без риска вообще ничего не получится. Это я тебе, как борец с режимом говорю. Все, что я сумел сделать, только благодаря тому, что все время что-то ставлю на кон. Поэтому и жена ушла, не выдержала напряжения.

Но Ратманову было сейчас не до семейных дел брата. Он думал совсем об ином.

— И ты не боишься, что рискуя, можешь не просто проиграть, но и потерять все, вплоть до жизни?

— Разве этого можно не бояться. Просто есть два типа людей: одни способны преодолеть свой страх, а других он парализует. И эти уж точно рано или поздно все проиграют.

— Ты прав, на сто процентов прав! — вдруг воскликнул Ратманов. — Делай, что должен, и будь, что будет. Так, кажется, Наполеон говорил.

— По-моему, это было что-то вроде его девиза, — подтвердил Азаров.

— Ты мне здорово помог, Алексей. За это проси, что хочешь, только не сейчас, а как-нибудь потом. Ну и в пределах разумного. Членом твоей организации я не стану. И сливать тебе компромат — тоже.

— Вот уж на что я точно не рассчитываю.

— И правильно, — кивнул головой Ратманов. — А сейчас, прости, мне нужно срочно тебя оставить. Хочешь, допей бутылку, это отличное вино. Между прочим, стоит триста евро.

— Я подумаю, — немного удивленный поведением брата, произнес Азаров.

— Подумай, — сказал Ратманов и стремительно вышел из зала.

Рената открыла глаза и увидела склоненное над ней лицо матери. Несколько мгновений она смотрела на него.

— Что со мной? — спросила девушка.

— Ты была без сознания, — ответила Софья Георгиевна.

— Без сознания? — удивилась Рената. — И долго?

— Минут пятнадцать, не меньше.

Рената задумалась.

— Это плохо, что я потеряла сознание? — поинтересовалась она.

— Не знаю, Рената. Отец Варлам сказал, что после такого обряда это случается нередко. Скажи, что ты чувствуешь?

Рената сосредоточилась на своих ощущениях.

— Я ничего не чувствую.

— Этого не может быть! — не поверила Софья Георгиевна.

— Я, конечно, что-то чувствую, но не могу понять, что же именно. — Некоторое время она молчала. — Мама, ты веришь, что из меня вышел бес? Может, ты даже видела его?

— Я ничего не видела, кроме того, что ты содрогнулась всем телом и потеряла сознание. Мы с отцом Варламом тебя перенесли на кровать. Вернее, это сделал он.

— А где отец Варлам?

— Ушел. Он сказал, что сделал свое дело, и больше ты в нем не нуждаешься.

— Это хорошо, что он ушел.

— Он тебя пугает? — спросила Софья Георгиевна.

— Да, — подтвердила Рената. — Мне кажется, он всех нас ненавидит. И считает, что в каждом из нас сидит бес.

— Это не так, он нас любит, но по своему, — попыталась как можно мягче возразить Софья Георгиевна. — У него свой взгляд на все, что сегодня происходит в мире. Он считает, что пандемия — это расплата за грехи. Впрочем, мы уже с тобой говорили об этом. Но сейчас важно другое, как ты будешь дальше себя вести?

— А как я должна?

— Раз и навсегда покончить с кокаином, — решительно произнесла Софья Георгиевна. — И тогда бес в тебя ни за что не вселится.

— Ты, в самом деле, веришь, что внутри меня сидел бес?

Софья Георгиевна молчала довольно долго.

— Я не знаю. Я даже думаю, что это не суть важно, был ли бес в тебе или нет. Послушай, моя девочка, — задумчиво произнесла она, — я с самого детства мечтала стать врачом. И, как ты знаешь, стала и даже защитила кандидатскую диссертацию. Поверь, это был действительно научный труд, я посвятила ему пять лет своей жизни. Я свято верила, что медицина способна вылечить многие тяжелые заболевания. Но вот пришел этот ужасный вирус — и оказалось, что никто ничего о нем толком не знает, что никаких методик лечения его нет. Вся огромная медицинская наука, на которую тратятся во всем мире гигантские средства, оказалась беспомощной. Мы словно вернулись на сто лет, а может и на все двести назад. Вот ты меня спрашиваешь — верю ли я в изгнание бесов? И я тебе честно отвечаю: еще неделю, ну может две недели назад, я бы твердо ответила: не верю, считаю эту практику сродни мракобесию. Но сейчас я на многое меняю воззрение. Нет, это не совсем так, точнее, я отказываюсь от многих привычных представлений. И в первую очередь в наши знания о происходящем. А коли так, почему бы не быть и бесам, почему они не могут вселяться в нас и разрушать наши души и тела. Вирусы могут, а они нет, как-то не логично. Вот мой ответ на твой вопрос.

— Я поняла тебя, мама. Спасибо, что ты мне так подробно все объяснила. — На губах Ренаты впервые за последнее время появилось нечто подобие улыбки.

— Ты не ответила, откажешься ли ты от наркотиков? — напомнила Софья Георгиевна.

Лоб Ренаты покрылся складками.

— Я сейчас ничего не знаю, но я постараюсь. — Рената задумалась. — Понимаешь, в чем дело, мне надо найти что-то, что их заменит. А я не знаю, что.

Софья Георгиевна ощутила немного остывшую было тревогу.

— Рената, ты же занимаешься пением, все признают твой талант. Разве это не может быть тем самым занятием, что отобьет у тебя желание принимать наркотики?

Девушка опустила вниз голову.

— Мне нравится петь, — тихо произнесла она, — но пение не заполняет меня всю. Мне иногда даже кажется, что это не совсем то, что мне нужно.

— Что же тогда?

— Если бы я знала, я бы этим и занималась, мама. Меня преследует чувство: все, что я делаю, я по-настоящему делать не хочу. Или могу от этого отказаться — и не буду ощущать сильной потери.

— Может, тебе выйти замуж, родить ребенка; это целиком тебя поглотит.

— Я думала об этом, но нет человека, за которого мне хочется выйти замуж.

— Но за тобой же ухаживало несколько парней. Неужели ни один?

— Ни один, — подтвердила Рената.

Софья Георгиевна невольно вздохнула. И что за злой рок преследует ее девочку?

— Ты еще встретишь, — обнадежила она. — Главное, не сорваться и снова не подсесть на эту гадость.

— Я сама больше этого не хочу.

— Вот и замечательно. Постарайся сейчас уснуть, обряд отнял у тебя много сил. Вот увидишь, вечером ты почувствуешь себя совсем другой.

— Хорошо, мама, — покорно согласилась Рената.

— В таком случае, я пойду. — Софья Георгиевна встала и направилась к выходу их комнаты. Перед дверью она вдруг остановилась. — Знаешь, Рената, не стоит никому говорить о том, что тут было. Пусть об этом знают только я, ты и папа. — Она вышла.

Ратманов долго мучился от своей неспособности принять решение. Но когда он вышел из каминного зала после разговора с братом, то вдруг отчетливо ощутил, что, наконец, сделал свой выбор. Он поедет улаживать проблему, несмотря на огромную опасность подхватить заразу.

Ратманов не мог не признать того факта, что принять решение ему помог Алексей. Без разговора с ним он бы все так же продолжал мучиться от неопределенности. И, как ни странно, брат не оставил ему выбора. Если Алексей способен на такие поступки, то и он просто обязан их совершать. Иначе будет чувствовать себя по сравнению с ним неполноценной личностью. А вот этого он никак не может допустить. Их поединок еще только начинается, и будет становиться все ожесточеннее. И он, Михаил Ратманов, победит лишь в том случае, если на его стороне окажется моральное превосходство. Он уже предвидит, что это будет непримиримая борьба двух личностей. Вверх одержит в ней тот, кто сумеет продемонстрировать более сильные индивидуальные качества. И прояви он сейчас трусость, это означало бы его поражение.

Неожиданно Ратманов даже почувствовал облегчение. Пусть он сильно рискует, но зато сможет преодолеть свою слабость, показать в первую очередь самому себе, что он сильная, достойная личность. Да и деньги сохранит и даже не исключено, что приумножит. Что тоже немаловажно.

Он набрал номер своего водителя. Тот сильно удивился, узнав голос шефа. И еще больше — когда тот приказал ему приехать в дом, чтобы отвезти его по нужному адресу. Шофер явно не желал этого делать, он отнекивался под предлогом той опасности, которая представляет эта поездка.

Но Ратманов пригрозил ему, что уволит, если не выполнит его приказ. Он отлично знал, как сильно дорожили шоферы работой в Администрации президента — и место престижное и зарплата достойная. «Хорошо, я приеду, — сдался водитель».

Ратманов быстрым шагом направился в свой кабинет. Нужно было срочно подготовить ряд документов, иначе его опасная поездка может оказаться бесполезной. А времени оставалось мало; в связи с эпидемией дороги свободны. А это означает, что водитель доберется до его дома менее чем за час. Если он, Ратманов, не успеет, все сделать, будет крайне печально. Повторить такую вылазку во второй раз он уж точно не осмелится.

Прошло уже несколько часов, а Соланж все сидела за компьютером и что-то читала. Святослав все чаще бросал в ее сторону удивленные взгляды. Наконец, он не выдержал, подошел к ней и заглянул в ноутбук. То, что он увидел, удивило его, на мониторе он обнаружил статьи про Россию.

— Зачем это тебе? — поинтересовался он.

Соланж подняла на него глаза.

— Я нахожусь сейчас в твоей стране и хочу как можно больше узнать о ней. Нет, даже не так, не просто узнать, а понять. На мой взгляд, она очень необычная.

— Что-то я не замечал раньше такого интереса. Когда мы тобой почти месяц провели в Габоне, не припомню, чтобы ты сильно интересовалась этим государством.

— Это другое. Мы тогда просто путешествовали, решили ощутить экзотику, а тут мы застряли из-за эпидемии.

— И какая, в сущности, разница? Экзотика, эпидемия, что это меняет?

— Для тебя, возможно, ничего не меняет, а для меня — многое.

— А мне кажется, что твой неожиданно вспыхнувший интерес связан с другой причиной.

— И с какой?

— С Алексеем. И только скажи, что я не прав.

— Да, в том числе и с ним, — подтвердила Соланж, выключая ноутбук. — Но меня заинтересовала твоя страна сама по себе. Я прочла сегодня не меньше десятка материалов и немного поняла. Вы какие-то уж очень малопонятные. Такое чувство, что у вас все не так, как у нас. А ты не желаешь мне ничего объяснять.

— Просто не хочется терять время, все равно мало что поймешь.

— Я такая тупая?

— Нет, — покачал головой режиссер, — но ты выросла совсем в другой среде. Если проживешь тут хотя бы лет десять, то, возможно, начнешь что-нибудь понимать.

— Так долго?

— Раньше не получится. Чтобы понять Россию, нужно проникнуться ею. Просто что-то почитать, посмотреть — толку никакого.

— Хорошо, возможно, ты прав. Так, объясни, чтобы я хотя бы понимала, как проникнуть в эту загадку. Только не говори, что это невозможно.

— Это действительно невозможно, но я постараюсь что-то тебе разъяснить. Только не представляю, с чего начать.

Соланж задумалась.

— Объясни, почему у вас так плохо обстоя дела со свободой для граждан? Разве вы не понимаете, как это важно для развития? И вообще, разве можно жить без свободы? Я бы не сумела и месяц. Я прочитала одну статью, в ней говорится, то у вас ее никогда по-настоящему не было.

Святослав какое-то время молча смотрел на француженку. Он подумал о том, что до сих пор не до оценивал ее умственных способностей. Он знал, что Соланж не глупа, но, не исключено, что она значительно умней. По крайней мере, этот ее вопрос метит в самое яблочко.

— Ты спросила о том, о чем в России спорят уже не первый век и никак не придут к общему знаменателю, — усмехнулся Святослав. — Понимаешь, в России к свободе относятся совсем не так, как на Западе. Хотя на словах очень похоже, на деле все по-другому.

— И как по-другому?

Святослав прошелся по комнате. Он думал о том, что до сих пор по-настоящему не задавался этим вопросом. И странно, что искать ответ на него его заставляет чужеземка, которая еще недавно практически не интересовалась Россией.

Святослав сел рядом с Соланж.

— Видишь ли, у нас так повелось издревле, что свободой могут обладать только те, кто правит страной. А все остальные — это подданные и должны им служить. У нас управлять государством означает хорошо жить, пользоваться всевозможными благами. А все жить одновременно хорошо не могут, хотя бы по тому, что мы не умеем хорошо работать. И на всех благ не хватает. Вот и надо, чтобы одни работали на других, чтобы те, на кого работают, жили бы припеваючи. Получается такой расклад: наша свобода для избранных всегда базируется на зависимости от них других. На таком основании Россия существует уже много столетий. По большому счету сегодня все то же самое. Меняется только форма, но не содержание. Надеюсь, я достаточно понятно объяснил.

Соланж наморщила лоб.

— Но почему ничего не меняется? В других же странах многое кардинально поменялось, а тут, как ты говоришь, все остается прежним. В Интернете один автор написал, что все русские по своей природе рабы. Но ты же не раб.

— Но я и не русский, в том смысле, что когда покинул Россию, в каком-то смысле перестал им быть. Понимаешь, русские в России и русские за границей — это во многом разные люди. В России они соглашаются на участь рабов, а за рубежом хотят быть свободными людьми.

— Но почему так? Я везде чувствую себя француженкой и везде свободной, что во Франции, что в другой стране. А ты отрекаешься от своей национальности, чтобы освободиться от зависимости. Я это плохо понимаю.

Святослав глубоко вздохнул.

— Я не могу тебе это толком объяснить. Возможно, в России воздух рабства. Так уж исторически сложилось, что тут нет взаимоуважения, все смотрят друг на друга, как на способ нажиться на другом. В России люди живут либо в немыслимом богатстве, либо в большой бедности. Промежуточный слой очень невелик. И еще у нас принято, если власть, то ничем не ограниченная. Наши властители не желают делиться своими полномочиями. Так уж они устроены.

— Но абсолютная власть — это ужасно! — воскликнула Соланж. — Во всем мире понимают, что ни к чему хорошему она не ведет. Неужели в России это не осознают?

— Осознают, причем, лучше, чем в других странах, потому что вдоволь нахлебались этой абсолютной власти. Поэтому много усилий тратят на то, чтобы сделать вид, что власть в стране не абсолютная. Только она именно почти всегда такая и властители ни на что другое не соглашаются. Им нравится чувствовать себя неограниченными правителями, делать все, что они захотят. Поэтому у нас едва ли не каждый правитель преступник. Но те, кто окружают трон, убеждают его, себя и все общество, что он праведник, что лучше его человека в мире нет. В России власть порождает невиданное по масштабу подхалимство и раболепие. Я еще юношей понял всю эту систему, мне стало так противно, что я дал себе обет, что непременно отсюда дам деру. И при первой возможности это сделал.

Соланж в очередной раз задумалась.

— Но разве можно жить в такой стране и при такой власти? — вдруг спросила она.

В ответ Святослав засмеялся. Француженка удивленно наблюдала за ним.

— Я не понимаю, что смешного сказала, — произнесла она.

— Ничего. Просто степень непонимания России у иностранцев зашкаливает. У нас не только живут при такой системе, но большинству она нравится. Они и представить не могут, что может быть как-то по-другому. В России все стараются угодить вышестоящему начальству. И в этом они видят главный смысл своего существования, залог своего благополучия.

— Я не могу в это поверить, это противоестественно, — покачала головой Соланж.

— Возможно, для вас, да, но не для тех, кто живет здесь. Рабство тут въелась в кожу, как у шахтера — угольная пыль.

— И нет тех, кто выступает против?

— Есть, конечно. Но они либо эмигрируют, либо рано или поздно надолго садятся в тюрьму. И это в лучшем случае. — Святослав внимательно посмотрел на Соланж. — Я почти не сомневаюсь, что Алексей кончит свои бурные дни в одном из исправительных лагерей. Думаю, ждать осталось недолго.

— Почему ты так думаешь? — В ее тоне прозвучала тревога.

— Спроси у Михаила, он должен знать. После пандемии режим непременно примется за репрессии. Все видят, как неумело он справляется с этим вирусом, а это означает, что власть в стране плохая. А чем она может ответить ее критикам? Только одним — заставить их замолчать.

— Но вед это ужасно! Надо их остановить.

— Интересно, как? — пожал плечами Святослав. — Ради своего выживания эти ребята пойдут на любые меры. И плевать им на мировую общественность; власть и деньги они ценят во сто крат больше, чем свою репутацию. Так что кричи, не кричи, возмущайся, не возмущайся эффект один.

— Но ты же его брат и известный режиссер, ты должен как-то спасти Алексея. Обратиться с воззванием к правительствам мира.

— Единственный способ ему спастись — прекратить свою деятельность, — сказал Святослав. — Или уехать из России. Как думаешь, он согласится на это?

— Думаю, не согласится, — ответила Соланж.

— Вот и я так считаю. Каждый идет к своей судьбе. И мешать бесполезно.

— Так нельзя, — сурово посмотрела она на него.

— А я полагаю, что только так и можно. Я не собираюсь его отговаривать. Да и бесполезно, он сам все понимает.

— Это будет не правильно, если он сядет в тюрьму. Я читала статьи про ваши тюрьмы, в них они сравниваются с кругами ада. — Соланж вопросительно посмотрела на Святослава.

— Абсолютная правда, — подтвердил он. — Многие не выдерживают условий и умирают. А что ты хочешь, для рабов места заключения всегда бывают очень суровыми. Какой смысл заботиться о них.

— Алексей же не раб.

— Когда попадет туда, станем им, — пообещал Святослав. — Почти все так кончают.

— То, что ты сказал сейчас, просто мерзко. — Соланж вдруг вскочила и выбежала из комнаты.

Азаров читал книгу «Моя жизнь» Махатмы Ганди. Он давно собирался это сделать, но все как-то не получалось. Теперь же, когда свободного времени было предостаточно, решил, что самое время. Удивительное оказалось то, что он нашел ее в библиотеке Михаила в каминном зале. Он и не предполагал, что у брата может оказаться подобное сочинение. Правда, по абсолютно новому состоянию тома он догадался, что Михаил скорей всего его даже не листал. А, возможно, и не знает, что он у него есть.

Азарову хотелось прочитать эту книгу, так как временами ощущал себя похожим на этого индийского борца за свободу. Тот, как и он, вел, казалось, совершенно безнадежную борьбу с могучим режимом, когда казалось, что победить нет ни единого шанса. И, тем не менее, это случилось. Конечно, на стороне Ганди были исторические благоприятные обстоятельства, но ведь и его заслуга огромна. Кто знает, если бы он не начал свое движение, Индия еще бы долго не освободилось от своего колониального статуса.

Азарова поразили слова Ганди: «Служение без радости не помогает ни тому, кто служит, ни тому, кому служат. Но все другие удовольствия превращаются в ничто, перед лицом служения, ставшего радостью». Это было то, что он чувствовал, но до сих пор не мог обречь в подходящее словесное обрамление. Все так и есть, он видел многих, кто понимал необходимость борьбы с узурпаторами власти, но они быстро, словно проколотый шар, сдувались, не находя в этой деятельности ни радости, ни ответа на запросы своего «я». Как ни странно, индийский мудрец прав: борьба должна доставлять удовольствие, иначе человека надолго не хватит. Одного долга для нее не достаточно, это чувство быстро изматывает, заставляет жить под постоянным напряжением. Нужно обладать сверхчеловеческой волей, чтобы выдержать такое испытание. Если уж говорить о себе, то он не до конца уверен в том, что его сил хватит на всю дистанцию, которая представляется очень длинной. Более того, ее конец пока даже не просматривается. От такой перспективы легко можно впасть в отчаяние. И со многими так и происходит. Раздался звонок телефона. Азаров, прежде чем ответить, посмотрел на монитор — звонил Александр Ломако. — Саша, что-то случилось? — спросил Азаров после того, как они обменялись приветствиями. — Никто из наших не арестован? — Пока нет, — успокоил его Ломако. — Хотя по некоторым признаком наблюдение за нами усилилось. — Нам не привыкать, — усмехнулся Азаров. — Что с нашим проектом? — Он сознательно не стал уточнять, о каком проекте идет речь, так как почти был уверен, что их разговор слушают посторонние люди. И ничего изменить тут невозможно, разве только перестать говорить. Но это для них не реально. — Из-за эпидемии есть некоторая техническая задержка, — сообщил Ломако. — Несколько ребят заразились вирусом и не могут пока заниматься нужным нам делом. Но, думаю, скоро все наладится. — Придется ждать. Речь шла об использовании дрона, которая им предоставляла одна компания, руководство которой разделяло их политические взгляды. — Да, тут мы не в силах ничего изменить, — согласился Ломако. — Что-нибудь еще? — К нам поступает целый вал звонков, сообщений, обращений о возобновление работы твоего канала на ютюбе. Люди хотят услышать твое мнение по актуальным вопросам. — Но я же в последней передаче предупредил, что объявляется перерыв. — Я знаю, но зрителей это не устраивает. Они хотят слушать и видеть тебя. Нужно срочно сделать очередной выпуск. Иначе мы потеряем часть аудитории. Люди не понимают, что происходит в стране в связи с эпидемией, испуг и одновременно возмущение действиями властей нарастает как снежный ком. — Хорошо, я подумаю, Саша. — Леша, думать некогда, надо записывать передачу. Пусть даже на камеру телефона. Нам простят, если качество будет хуже, чем обычно. Ростислав тебе же может помочь? — Может. Это все? — Пока, да. — Тогда до связи. Азаров отложил книгу и задумался. Ломако прав, надо возобновить выход программ. Он допустил ошибку, когда объявил о перерыве. Он исходил из того, что в такой сложный момент не стоит лишний раз раздражать власть, пусть она целиком сосредоточит свои усилия на спасение людей. Но, судя по тому, что он видит и слышит, что читает в Интернете, она в первую очередь занята собственным спасением и сохранением украденных активов и богатств. Нынешний режим никакие бедствия изменить не в состоянии. Жалость и сострадание — это не про него. Его мысли прервал стук в дверь. Азаров был уверен, что это Ростик и пошел открывать. На пороге стояла Соланж. — Алексей, я вам не помешала? — спросила она. — Нет, я рад вас видеть. — Он действительно обрадовался ее появлению. Он поймал себя на том, что ему становилось радостней только от одного ее присутствия. — Проходите, — пригласил он. Они расселись на стульях. Азаров выжидающе посмотрел на француженку. Та поняла его молчаливый призыв. — Я пришла к вам с важным разговором, — проговорила Соланж. — Точнее, захотелось продолжить нашу предыдущую беседу. Если вы, конечно, не против. — Я рад с вами говорить на любую тему, — улыбнулся Азаров. — Я сегодня весь день читала о России, — объявила она. — Да? — удивился он. — И зачем вам это понадобилось? — Вы спрашиваете, как ваш брат. — Могу лишь повторить вопрос, — развел руками Азаров. — Считайте это проявлением женского любопытства, — улыбнулась на мгновение Соланж. — Знаете, я посетила многие страны, все они разные. Но нигде меня не охватывало такое сильное ощущение, что я не понимаю, что происходит, как в России. Для меня это какой-то непостижимый мир. — Святослав разве вам не пытался объяснять? — Пытался, — подтвердила француженка, — но его объяснения скорей лишь усилили мои недоумения. — Боюсь, что и мои объяснения окажут такой же эффект. — И все же попрошу попробовать. — Спрашивайте. Может, сделать чаю? — Нет, чай будет лишь отвлекать. — Я вижу, вы очень серьезно настроены. — Да, — кивнула она головой. — Я вдруг поймала себя на том, что для меня это действительно важно. — Она посмотрела на него и отвела глаза. — Не спрашивайте, почему, просто примите, как аксиому. — Хорошо, не стану спрашивать, — согласился Азаров. — Итак? — Что для русских является свобода? — Мне кажется, то же самое, что и для других наций. — Нет, — не согласилась Соланж, — Святослав мне объяснил, что большинство населения у вас рабы по своему менталитету. А как вы думаете? Некоторое время Азаров размышлял, Соланж не сводила с него глаз. — Я не согласен с ним, — сказал он. — Но Святослав прав в том, что наша власть хочет, чтобы было бы именно так. Они хозяева страны, а все остальные — покорные их подданные. И для этого делается очень много. — Что вы имеете в виду? — удивилась актриса. — Власть под предлогом эпидемии устанавливает для людей жесткие рамки поведения. Вводятся просто драконовские меры и запреты, а за их нарушения — солидные штрафы. Люди возмущены тем, как плохо организована борьба с вирусом, но не могут проявить своего недовольства, так как заблокированы. И при этом постоянно устанавливаются все новые ограничения, что делает протест совсем невозможным. — Но ведь ограничения нужны, заболеваемость растет ужасными темпами. — Конечно, нужны, поэтому мы тут с вами и сидим. Но мы же не слепые и понимаем, что происходит. — А что происходит? — Власть с небывалой активностью опробует все новые меры по ограничению самой элементарной свободы населения. И эпидемия тут не на первом месте, режим апробирует методы, которые затем станет использовать для купирования любого недовольства. Спросите у Михаила, он многое об это может рассказать. — Я непременно спрошу, — пообещала Соланж. — Но Святослав убежден, что ваши граждане на самом деле приветствуют такие меры. Им не нужна свобода. — Конечно, есть и такие, и их немало, — кивнул головой Азаров. — Но мы опираемся на нормальных людей. А они не хотят жить в стране рабов. Может, таких не большинство, но их достаточно. А в любой стране меньшинство ведет за собой остальных. Если бы я думал, что у нас сплошь рабы, я бы не занимался тем, чем занимаюсь. Рабов будить нельзя, иначе они такое натворят, что мало не покажется. Понимаете, Соланж, свободных людей всегда немного, но именно они и задают тон всей жизни. Рабство же всегда ведет в прошлое и в конечном итоге приводит к распаду и деградации. Именно это у нас и происходит. — И вы, Алексей, верите, что сумеете повести за собой свободных людей? — Почему обязательно я, могут появиться другие лидеры. Это же не главное, за кем они пойдут, главное, чтобы пошли и одолели эту нечисть. — Разве вы не хотите возглавить эту страну, стать президентом? Ответьте честно. — Честно? — Азаров усмехнулся. — Хорошо, хочу. Мне кажется, я бы стал не самым плохим президентом. Уж точно лучше нынешнего. Но не это главное. — Вы уверены, что не это главное? — Соланж пристально смотрела на своего собеседника. — Вы задали вопрос, который я и сам себе задаю. Знаете, подчас бывает трудно понять даже собственные истинные мотивы. Но могу вас уверить, что я не намерен узурпировать власть. Все должно происходить строго по закону. А сегодня в стране сплошное беззаконие, сверху донизу. — Но это же ужасно! — воскликнула Соланж. — Как можно жить в стране, если в ней нет честных судов. — У нас никто не может быть уверен, что его в чем-то не обвинят. И не важно, совершал он этот поступок или нет; если большой начальник решил, что он виновен, так скорей всего и будет. У нас это повседневная практика. Я не хочу, чтобы все это продолжалось. Я ответил на ваши вопросы? — Да, но не на все. Может быть, мне стало немножечко яснее, хотя скорей всего я сама точно не знаю. — Соланж встала. — Спасибо за то, что уделили мне время. Я пойду. Азаров тоже встал. — Я вас провожу, Соланж. — Не стоит, — улыбнулась одна, — мне идти всегда несколько десятков метров. — Она двинулась к двери. — Постойте, — остановил ее Азаров. — Ко мне пришла сейчас одна идея. Соланж остановилась и вопросительно посмотрела на него. — И о чем? — У меня есть свой постоянный канал на ютюбе. У него свыше триста тысяч подписчиков, а смотрят гораздо больше. — Я вас поздравляю! — Спасибо. В самое ближайшее время я буду записывать новый выпуск. Не желаете ли поучаствовать? — В качестве кого? Азаров на несколько мгновений задумался. — Скажем, в качестве иностранного гостя, который оказался в нашей стране в такой сложный момент. И который смотрит и оценивает все, что тут происходит, со стороны. — Неожиданное предложение. Я подумаю. — Только думать надо быстро, завтра я записываю передачу. — Хорошо, подумаю быстро, — улыбнулась Соланж и вышла.

Рената постучалась в комнату Ростика. Тот открыл дверь и с удивлением уставился на нее.

— Ты?

— Разве не видно. Не понимаю, чему ты удивлен. Разве я не могу зайти к своему кузену. Ведь ты мой кузен?

— Кузен, — подтвердил Ростик. — Только ты меня так ни разу не называла.

— Теперь буду называть, если не возражаешь.

— Называй.

— Вот и хорошо. Кузен, я пройти я могу?

— Конечно, — смутился Ростик, — проходи.

Рената вошла в комнату, ее взгляд упал на включенный ноутбук.

— Могу я посмотреть, чем ты занимаешься? — кивнула девушка на компьютер. — Или это секрет?

— Никакого секрета, смотри.

Рената села за ноутбук. Минут десять она читала, Ростик расположился рядом и молча наблюдал за ней.

— Ты все это постоянно читаешь? — вдруг поинтересовалась она.

— Да, — подтвердил Ростик, — каждый день. А ты ничего такого не читаешь?

— До сих пор не читала. Теперь, возможно, буду, — не уверенно произнесла Рената.

— Тебе это будет очень полезно, — усмехнулся юноша. — До сих пор ты жила в хрустальном замке.

— Скорей всего, так оно и есть, — согласилась Рената. — Если я правильно тебя поняла, ты считаешь, что пора его разбить.

— А ты этого хочешь?

Она повернулась к Ростиславу.

— Это все правда? — кивнула она на ноутбук. — В нашей стране действительно все это происходит?

— У нас происходит много вещей гораздо хуже. Так что не сомневайся.

— Да, я и не сомневаюсь, — задумчиво сказала она. — Я давно это подозревала, просто не хотела во все это вникать. Или скорей всего боялась. Ты меня понимаешь?

— Чего тут не понять. Всегда спокойней жить в неведении.

— Да, ты прав, Ростик. Знаешь, я решила завязать с кокаином. — Рената пристально посмотрела на брата.

— С чего вдруг такое решение?

Ей захотелось поведать про обряд изгнания бесов, но Рената помнила просьба матери — никому не рассказать об этом. Как-нибудь потом, при случае, решила она.

— Точно не знаю, но мне вдруг захотелось начать жить как-то по-другому. Только вот не знаю, как.

— И что ты хочешь от меня?

Рената неопределенно пожала плечами.

— Мне больше не к кому обратиться. Если что-то помогает тебе, может, и мне это же поможет. Как ты думаешь?

— Не уверен, — не сразу отозвался Ростик. — Я — это совсем другое. Мы с тобой очень разные.

Эти слова заставили Ренату задуматься.

— И все-таки, попробуй объяснить.

— Я же тебе объяснял, но ты пропускала мои слова мимо ушей.

— Да, — призналась она, — пропускала. Но сейчас обещаю, не буду.

Ростислав вдруг встал и прошелся несколько раз по комнате. Рената сопровождала его взглядом. Он сел совсем рядом с ней, их колени соприкоснулись. Но Рената не отодвинула свои.

— Наступает решающий час, — возбужденно проговорил он.

— Для чего?

— Сбросить прогнивший режим. Огромное число людей доведено до отчаяния. Еще никогда они так не ненавидели нынешнюю власть. Это-то ты понимаешь?

— Не очень, — честно сказала Рената. — Просто в моем кругу таких настроений я что-то не ощущаю.

— Еще бы, — иронично скривил губы Ростик, — кто бы сомневался. Они будут защищать свои привилегии до последнего патрона. Такие дворцы отгрохали, у царей были меньше.

— Ты о моем отце?

— И о нем — тоже, — после короткой паузы подтвердил Ростик.

— Я бы не хотела сейчас его обсуждать.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился юноша. — Ни в нем дело. Всю систему надо менять. Она не имеет право на существование.

— Предположим. И что вытекает это для меня?

— Ну, уж этого я не знаю, Рената. Решай сама.

— Хорошо, а что собираешься делать ты?

Ростик задумчиво посмотрел на девушку.

— Я пока не решил. Есть разные варианты. К сожалению, я не могу о них тебе рассказать. Это не мои секреты.

— Жаль, — вздохнула Рената. — А я надеялась… Понимаешь, если я ничего для себя не найду, то боюсь, снова подсесть на наркотики.

— Да, я понимаю, — пробормотал Ростик. — Но я, правда, не могу сказать. Да, пока нет ничего конкретного. Это все планы. Ты видишь, я сам тут сижу и бездействую.

— Но почему?

— Я обещал отцу и матери, что буду тут находиться во время пандемии. Но я не знаю… — Он замолчал.

— Говори! — потребовала Рената.

— Как долго я смогу тут выдержать. События могут начаться в любой момент. К тому же остро не хватает волонтеров…

— Каких волонтеров?

— Больных с каждым днем становится все больше, и медперсонал не справляется. Нужны люди в больницах.

— Ты говоришь о санитарах?

— И о них — тоже. Если нет медицинского образования, — то да.

— И ты хочешь пойти в санитары?

— А почему бы и нет?

— Разве это не опасно?

— Очень опасно, но кто-то же должен спасать людей. В соцсетях полно сообщений, что люди лежат в больницах без ухода, так как не хватает младшего медицинского персонала. Некоторые по этой причине уже умерли. Это не мои домыслы, так пишут люди. Могу дать почитать.

— В другой раз, — поспешно произнесла Рената. — Ростик, я не могу быть санитаркой, я не готова к этому.

— Думаешь, я готов. Носить за больными урны — не самое приятное дело. Но кто-то же должен это делать?

— Почему ты?

— А почему не я? Чем я лучше других.

— Принимать кокаин гораздо легче, чем решать такие вопросы, — вдруг произнесла Рената.

— Я запрещаю тебе принимать кокаин, — решительно проговорил Ростик.

— У тебя нет права мне что-то запрещать.

— Нет — есть!

— И какое же? — насмешливо поинтересовалась девушка.

— Я твой родственник.

— Младший, — уточнила она.

Ростик набрал в легкие воздуха, как перед погружением в воду.

— Я люблю тебя.

Она удивленно посмотрела на него и вдруг покраснела.

— Глупости, мы близкие родственники, не можем любить друг друга.

— Для любви это не имеет значения, — упрямо проговорил юноша.

— Имеет, — возразила она. — Что-то мы заговорились с тобой. Пожалуй, пойду.

Ростик что-то хотел сказать, но в последний миг передумал. Вместо этого он не спускал с нее напряженного взгляда.

Рената встала и направилась к двери.

— Ты не будешь принимать кокаин? — вдруг спросил Ростик.

Она посмотрела на него.

— Пока нет, — пообещала Рената.

За обедом все сидели некоторое время молча, поглощенные едой, которая, как всегда была очень вкусной. И потому мало обращали внимания друг на друга. Внезапно раздался встревоженный голос Виталия:

— А где же отец? Почему его нет?

Все посмотрели на место, на котором обычно располагался Михаил Ратманов, оно действительно пустовало.

— В самом деле, где Миша? — спросил Герман Владимирович. — Софья, он случайно не приболел?

Софья Георгиевна нерешительно взглянула на свекра.

— Нет, он не заболел, — ответила она, — он был вынужден уехать в город по какому-то неотложному делу.

— Как уехать? — ахнул Виталий. — Мы же все решили, что пока этот кошмар не кончится, никто не покинет этого дома. Разве он не понимает, какая теперь опасность нам всем угрожает? — На лице Виталия отразился самый настоящий ужас.

— Успокойся, Виталий, — произнесла Софья Георгиевна, — отец все прекрасно понимает. И предпримет все меры, чтобы свести опасность заражений к минимуму.

— Но она все равно существует! Мама, как ты могла ему позволить уехать.

— Он взрослый человек и сам принимает решения. А раз уехал, значит, причина оказалась безотлагательной. Я думаю, речь идет о деле государственной важности.

— Ты это знаешь или так думаешь? — поинтересовался Герман Владимирович.

— Думаю, — призналась Софья Георгиевна. Она понимала, что если сообщит подлинную причину отъезда мужа, то это вызовет общее возмущение всех присутствующих. — Он не делится со мной тем, что касается работы.

Герман Владимирович с сомнением покачал головой.

— Подождем, когда Михаил вернется, и спросим.

— Что значит, вернется? — снова воскликнул Виталий. — Если папа уехал в такой период, он уже не должен сюда возвращаться. А если он нас всех перезаразит?

— У меня есть надежные тесты, я проверю, — пообещала Софья Георгиевна.

— Ты сама говорила, что они дают только девяносто процентную гарантию.

— Эта высокая гарантия.

— Но не полная, опасность ошибки сохраняется. Пока не кончится эпидемия, отец должен находиться в другом месте.

— Виталий, ты хочешь, чтобы твой отец заразился и умер? — спросил Герман Владимирович.

— А ты, дедушка, хочешь, чтобы мы все заразились и умерли?

— Я хочу, чтобы все остались живы, — возразил Герман Владимирович.

— Вот потому мы и не должны его больше пускать сюда, — безапелляционно произнес Виталий.

— Он твой отец, — хмуро заметила Софья Георгиевна.

— Если он мой отец, то зачем уехал. Вирусам глубоко наплевать, через кого всех нас заражать. Их меньше всего беспокоят родственные связи.

— Пожалуй, ты прав — задумчиво произнесла Софья Георгиевна. — После его возвращения, Михаилу, даже несмотря на отрицательный тест, некоторое время нужно побыть в карантине.

— А если папа не согласится? Он ненавидит изоляцию.

Софья Георгиевна посмотрела на сына и пожала плечами.

— Виталий, риск на самом деле, совсем не велик, — вступил в разговор Святослав.

— Откуда ты можешь это знать? — не согласился Виталий. — Все пишут, что вирус просто невероятно активно размножается в организме. Достаточно несколько его штук — и через какое-то время человек заболевает и заражает других. Правило о том, что тот, кто уезжает из дома, уже не возвращается, должно действовать неукоснительно. Мне тоже надо срочно в город по делам, но я же остаюсь тут. Да и другим, наверное, тоже.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Герман Владимирович.

— Как что? — даже удивился Виталий. — Позвонить прямо сейчас отцу и сообщить ему, что до окончания эпидемии он вернуться в дом не сможет. Если хотите, это могу сделать я. Хотя лучше, если ему позвонит мама или дедушка.

— Я — против, — решительно возразила Софья Георгиевна.

— Я тоже с этим не согласен, — поддержал ее Герман Владимирович.

— А вы что думаете, отец Варлам? — неожиданно обратился к священнику Виталий.

Священник посмотрел сначала на него, затем обвел тяжелым взглядом всех сидящих за столом.

— «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов», — процитировал он. — Мы должны его принять обратно и полагаться на милосердие Господа нашего. Если Он решит, то никто не заболеет.

Софья Георгиевна благодарно посмотрела на священника.

— Видишь, Виталий, отец Варлам тоже за возвращение твоего отца.

— А я не согласен! Я не хочу заболеть! Я не для того сижу в этой тюрьме, чтобы заразиться. И я имею тут право голоса, как и все остальные.

— А, в самом деле, давайте проголосуем? — предложил Ростислав. — Решим вопрос демократическим способом.

Взгляды всех присутствующих тут же скрестились на нем. А затем почему-то переместились на Германе Владимировича. Все явно ожидали вынесения им окончательного решения от него.

Герман Владимирович какое-то время молчал.

— Хорошо, давайте проголосуем, только открыто. Пусть все видят, кто за какое решение. Итак, кто за то, чтобы не пускать Михаила в дом, поднимите руки.

Поднялась единственная рука Виталия.

— А кто за то, чтобы пустить?

Поднялись руки всех остальных.

— Решение принято, — подвел итоги Ратманов-старший. — Михаил может возвращаться. А сейчас предлагаю продолжить обед.

Из-за стола резко поднялся Виталий.

— Вы еще все пожалеете об этом решении, — сказал он и почти бегом выскочил из столовой.

Азаров с сыном спустились из столовой на первый этаж, где располагались их комнаты.

— Можешь заглянуть ко мне? — попросил Азаров Ростика.

Они вошли в комнату Азарова и уселись на стулья.

— Ты какой-то задумчивый, — произнес отец. — Ничего не случилось?

— Все нормально, — ответил Ростик, не глядя на отца. — Вот не ожидал, что Виталий поднимет такую истерику.

— Я — тоже, но Михаил действительно поступил опрометчиво. Какая сила его погнала из дома?

— Уверен, сила бабла, — ответил Ростик.

— Думаешь?

— А что еще может, — усмехнулся юноша. — Где-то что-то разломилось.

Азаров подумал, что весьма вероятно, что сын прав. Действительно, что еще способно заставить брата так рисковать.

— Возможно, ты прав. Но я хотел поговорить о другом. Мои зрители желают как можно скорей увидеть новый выпуск моего канала. Придется делать.

— Здесь? — удивился Ростислав.

— Где же еще. Мне нужна твоя помощь, как оператора. Ты же мне уже помогал.

— И что будет за выпуск? У нас мало свежей информации, только та, что мы получаем по ящику и Инету. Ничего другого нет. О чем говорить? Не повторять же их новости.

— Ты, прав, информации мало, все наши информаторы тоже на изоляции. И ничего нового сообщить нам не могут. Поэтому я решил, значительную часть передачи отдать общению с Соланж Жобер.

— С этой француженкой? — изумился Ростик. — Да кому она нужна.

— Я с ней общался, она интересный человек. Читает о том, что тут у нас происходит, и сравнивает с западными реалиями. Вот об этом мы и поговорим.

Ростик не то озадаченно, не то подозрительно посмотрел на отца.

— И когда же ты успел с ней так хорошо пообщаться?

— Сегодня, например.

— И с чего это вдруг? Она же женщина дяди Святослава.

— Причем тут это, я не претендую на нее. Ей интересна моя оппозиционная деятельность. Ее поразило то, что я несколько раз сидел в тюрьме.

— Понятно, — насмешливо протянул юноша, — в ее глазах ты герой.

— Возможно, и так, — недовольный тоном сына протянул Азаров. — Что из того. Думаешь, сидеть в камере приятно. Многие ломаются уже через несколько дней. И готовы на любое отступничество лишь бы выйти на свободу. Не дай бог, если попадешь туда, сам все увидишь.

— Да, уж придется посмотреть, — проговорил Ростик. — Но это не повод, чтобы таким способом отбивать женщину.

— Ростик, тебе не кажется, что ты переходишь красную черту?

— Просто все происходит уж слишком быстро и неожиданно.

— Что именно происходит?

— Ну, это, — сделал неопределенный жест Ростик.

— Давай с тобой поступим так, ты не будешь вмешиваться в наши отношения ни с Соланж, ни с дядей Святославом. Как-нибудь мы все решим без твоего участия. Твое же дело помочь записать передачу. Я могу на тебя рассчитывать?

— Можешь, папа. Это все, что ты хотел?

— Все. Я сообщу тебя, когда ты мне понадобишься в качестве оператора.

— Успехов тебе, папа, — помахал рукой Ростик, прежде чем выйти из комнаты.

Герман Владимирович нашел Виталия в каминном зале. Он сидел в кресле и пил вино, причем, большая часть бутылки уже была опустошена.

Герман Владимирович сел рядом. Виталий мельком посмотрел на деда и продолжил свое занятие, словно его рядом не было. Некоторое время они сидели молча.

Герман Владимирович вспоминал о том, что когда Виталик был маленький, он много времени проводил у него, практически все лето жил на его даче. Но когда он подрос, их связь почти полностью оборвалась. Он лишь видел его на днях рождения Виталия, приносил подарок, тот благодарил за него. Этим их общение в основном и ограничивалось. Все попытки как-то изменить ситуацию, ничем не кончались.

Герман Владимирович гадал, почему так произошло, но вразумительного ответа не находил. Почему-то это огорчало и даже обижало его, он искреннее хотел наладить отношения со старшим своим внуком. Но тот словно бы ушел от него в другую реальность и не хотел из нее для него выходить. Со временем Ратманов-старший смирился с таким положением вещей, но все же не до конца — какая-то горечь сохранялась. Когда он согласился пожить в доме сына, то в том числе надеялся, что удастся наладить хоть какой-то контакт с Виталием. И сейчас он решил, что настал благоприятный момент для воплощения этого плана.

Но сидя рядом с внуком, который даже не обращал на него внимания, Герман Владимирович почувствовал, что не знает, как это сделать, с чего начать. Его пронзило ощущение, что они чужие. Да он почти ничего не знает о нем, чем занимается, чем увлекается, чего хочет от жизни? Михаил, когда он спрашивал его о Виталии, всегда отвечал неопределенно, словно сам плохо представлял, что происходит с ним. У Германа Владимировича возникало ощущение, что его сын не особенно интересуется своим сыном. Жив, здоров, ну и ладно.

— Послушай, Виталий, ты действительно не хочешь пускать отца? — спросил Герман Владимирович.

Вопрос заставил Виталий резко повернуться к деду.

— Он может привести сюда вирус. Зачем он уехал? — Голос Виталия завибрировал на самых высоких нотах.

— Значит, возникло важное дело. Он все же как-никак занимает ответственную должность. Когда я работал заместителем премьер-министра, меня могли поднять в любое время суток или отозвать из отпуска. Вот однажды…

— Да, какое мне дело до того, чтобы было у вас, — резко прервал его Виталий. — Отец подвергает огромной опасности всех нас.

— Полагаю, тебя в этой истории волнует только ты сам.

Виталий злыми глазами посмотрел на Германа Владимировича.

— А о ком я еще должен волноваться? Семьи, детей у меня нет, а остальные, кто находится тут, мне никто.

— И мать и сестра — тоже никто?

— А зачем мама отпустила его. А сестра? — Виталий пожал плечами. — Я вообще не понимаю, какое она имеет ко мне отношение. Мы всегда жили каждый сам по себе.

— У тебя странное отношение к своим родственникам, Виталий.

— Какое уж есть.

— И я для тебя тоже получаюсь никто. Разве не так?

Виталий какое-то время молчал.

— А собственно, почему должны быть исключения. Я помню, как много времени в детстве проводил у тебя. Но я давно уже не мальчик, мне не так уж долго ждать, когда тридцатник стукнет. У меня давно абсолютно другая жизнь, и тебе в ней нет места. Если ты мой дед, это не дает тебе права вмешиваться в мои дела. И уже тем более читать мне нотации. Насколько я знаю, ты сам далеко не безупречен.

— Да, не безупречен, — согласился Герман Владимирович. — Но мне бы никогда не пришла мысль не пускать своего отца к себе домой из боязни заразиться от него. Это проявление ужасной черствости. Когда ты был маленький, то не был таким, наоборот, был очень отзывчивым. Мог заплакать при виде раненой собаки. Я это помню.

Виталий громко и демонстративно фыркнул.

— Еще скажи, каким я был сразу после роддома.

— Я бы сказал, да не знаю, ты впервые приехал ко мне, когда тебе было семь лет. Ты был прекрасным ребенком.

— А теперь, как я понимаю, таким не являюсь.

— Боюсь, что нет, мой дорогой внук. Такое ощущение, что в тебе кроме эгоизма нет ничего больше.

— А в других есть? Что-то не замечал.

— Может, не желаешь замечать, так спокойней.

Виталий снова повернулся к деду.

— И это говоришь ты, человек, у которого было аж три жены. И все, кстати, умерли.

— Намекаешь, что я их свел в могилу?

— Мысль сама напрашивается.

— Могу тебя заверить, это не так. Смерть каждой из жен было для меня большим потрясением. Я о них заботился, а не сводил в могилу.

— Но при этом ты быстро утешался с другой.

— Мне трудно было жить одному. Так уж я устроен.

— Очень удачно устроен, — насмешливо проговорил Виталий. — Ты бы лучше за обедом меня поддержал и проголосовал против приезда отца. Вот тогда я бы знал, что ты беспокоишься за меня. А сейчас как-то не могу в это поверить. Уж извини, дедушка.

— Да, не получается у нас с тобой разговор, — грустно вздохнул Герман Владимирович. — А я очень на это надеялся.

— Одиночество задолбало? Сочувствую, но ничем помочь не могу.

— Оно — тоже. Но не только. В моем возрасте хочется знать, какое продолжение у тебя будет. А ты мой внук, значит, им тоже являешься.

— Вот уж что меня совсем не беспокоит, так это то, каким я стану твоим продолжением. Лучше бы подсказал, что с отцом мне делать? Он уже, наверное, скоро приедет. Мне опять придется запереться в комнате. А я не хочу, у меня нет тяги к одиночеству. Черт бы его побрал!

— Ты об отце?

— О ком же еще. Он думает только о своих деньжищах. Уверен, отправился улаживать какой-нибудь финансовый вопрос.

— Почему так полагаешь?

— Потому что знаю его. Это ты можешь думать, что он поехал решать какое-то там государственное дело. Так он и будет ради него рисковать собой. Другое дело, бабло. — Виталий снова фыркнул, слил остатки вина в стакан и выпил. Затем поставил пустую бутылку на стол. — Ну, я пошел.

— Куда?

— В свою комнату, у меня же снова карантин, — вдруг закричал Виталий. Затем замер, о чем-то задумавшись. — Ладно, мы еще посмотрим, как все будет, — пробормотал он.

Не прощаясь, Виталий вышел из комнаты.

Герман Владимирович некоторое время сидел молча. Разговор с внуком обескуражил его, он все же не подозревал о степени отчужденности между ними. По сути дела, Виталия можно вычеркивать из списка своих родственников. Он ясно показал ему, что он, Герман Владимирович, для него никто, пустое место. Почему-то он все-таки не ожидал подобного исхода.

Германом Владимировичем вдруг овладел испуг, что его сыновья почти так же относятся к нему. Да, внешне это не заметно, но по сути нельзя исключить. Возможно, он напрасно затеял этот родственный сбор, без него и дальше мог бы пребывать в иллюзии, что является главой большого семейного клана. Как ни странно, но эта мысль в последние годы тешила его самолюбие, придавала жизни какой-то дополнительный смысл. А теперь он рискует тем, что вся эта ментальная конструкция может обрушиться. Вот тогда и наступит для него уже глобальное одиночество, из которого нет выхода. Стоило ли прятаться тут от эпидемии, чтобы это понять?

Михаил Ратманов ехал по родному городу и не узнавал его. Казалось, что это уже не Москва, а что-то другое. Час пик, а машин и пешеходов совсем немного. Вместо полноводных и бурных потоков автомобилей и людей — маленькие ручейки.

Ему стало не по себе. Когда видишь опустевший город, то только тогда по-настоящему понимаешь, какая страшная беда пришла на его улицы. Пожалуй, до этой минуты он не до конца осознавал масштаб бедствия.

Ратманов чертыхнулся. Еще совсем недавно все обстояло просто распрекрасно, у него было все мыслимое и не мыслимое из того, что можно только пожелать. А сейчас все грозит исчезнуть в этой разверзающей под ногами бездне. С какого-то момента его не отпускает ощущение, что удача постепенно начинает отворачиваться от него. Вот и переговоры, ради которых он так рисковал, прошли неудачно, вопрос он решить не сумел. Эти мрази уперлись и не захотели идти ни на какие соглашения. Понятно, что противоположная сторона им хорошо заплатила, и теперь надо предлагать этим мерзавцам большую сумму. Но в таком случае для него эта сделка теряет смысл, он не только на ней не ничего наварит, а наоборот, потеряет. И немало. И к тому же наживет могущественного врага, который, если пожелает, способен сильно подпортить ему жизнь. А он уже намекал, что такие намерения у него есть. И что теперь делать, неизвестно. Возможно, придется снова ехать и договариваться. Но вот что предложить, как воздействовать на этих несговорчивых упрямцев?

Михаил Ратманов погрузился в размышления. Из них его вывел голос водителя:

— Михаил Германович, как отлично стало ездить по Москве. Никаких пробок, все свободно, все катит. Вот бы всегда было так!

Ратманову захотелось ударить этого идиота. Неужели он не понимает простейшей мысли — отсутствие пробок — это признак большой беды. Осознать это способен даже баран.

— Ты понимаешь, что это результат того, что жизнь в городе остановилась, — проговорил Ратманов. — Что тут хорошего, Гена, плакать надо, а не радоваться. Вот когда машины снова появятся на дорогах, это будет означать, что жизнь вернулась.

— Вы правы, Михаил Германович, я и не подумал. Просто, когда нет заторов так приятно вести машину.

Но Ратманов уже не слушал водителя, он снова вернулся к своим недавним мыслям. Но решение не приходило. Это бесило и мучало его. Неужели придется платить огромную неустойку, на нее уйдут чуть ли все те деньги, которые он скопил в потайной комнате. А возможно, и не хватит, это смотря, сколько эти ребята заломят. От этого хотелось выть. Если бы рядом не было бы шофера, возможно, он так бы и поступил.

Чтобы хоть немного разрядить внутреннее напряжение, Ратманов спросил:

— Нам еще долго добираться до дома?

— По такой свободной дороге не более получаса, — радостно доложил водитель. — Не успеете оглянуться, как будете дома. Вы бы подремали пока.

— Спасибо, — буркнул Ратманов. Он бы с большим удовольствием подремал, но после всех этих расстройств, ему не заснуть. Он уже предчувствовал бессонную ночь; с ним такое случалось, когда тревожные мысли не давали покоя.

Ворота отворились, и автомобиль въехал внутрь.

Ратманов вышел из машины.

— Не выходи! — услышал он истошный вопль!

Он обернулся и увидел в метрах десяти от себя Виталия. Он был в маске и в перчатках.

Михаил Ратманов машинально сделал несколько шагов в его направлении, но сын буквально отскочил дальше.

— Не подходи! — завопил он.

— Виталий, что с тобой? — недоуменно спросил Михаил Ратманов.

— Ты разве не понимаешь, тебе надо немедленно отсюда уехать.

— Это еще почему?

— Ты стал источником заразы. Ты всех нас убьешь.

— Не неси чушь, я вел себя очень осторожно. К тому же мама сейчас сделает мне тест.

— Он не дает полной гарантии, — возразил Виталий. — Уезжай немедленно.

— И куда же я, по-твоему, должен уехать?

— Откуда мне знать. Возвращайся в нашу квартиру.

— В ней я уж точно подхвачу вирус.

— А тут подхватим мы.

— Ну, хватит, мне это надоело. — Ратманов двинулся в сторону дома.

Виталий побежал ему наперерез, при этом продолжая держать дистанцию.

— Я тебя не пущу, — широко раскинул он руки.

Из дома выскочила Софья Георгиевна, она с изумлением смотрела на эту сцену между отцом и сыном.

— Виталий, Миша, что происходит? — спросила она.

— Он меня не пускает домой, — пояснил Михаил Ратманов.

— Виталий, что с тобой? — посмотрела она на сына.

— Ты же врач, ты обязана понимать, он заразный. Он был в городе.

— Совсем не обязательно. Сделаю сейчас экспресс-тест — и все станет ясно.

— Он не дает сто процентной гарантии.

— Девяносто процентов — это очень высокая гарантия.

— Но не абсолютная.

— Виталий, позволь пройти, — примирительно произнес Михаил Ратманов. Он уже понял, в чем причина истерики сына.

— Нет, ты должен уехать, — упрямо повторил Виталий.

Михаил Ратманов посмотрел на жену.

— Ну, что мне с ним делать?

Софья Георгиевна приблизилась к сыну.

— Виталик, мы прямо сейчас на твоих глазах сделаем стресс-тест. И ты сам увидишь, есть ли в организме твоего отца вирус.

— Если он сейчас уедет, и мы тут все продезинфицируем, у нас будет сто процентная гарантия. А так всего девяносто процентов.

— Вот что, — решительно произнес Михаил Ратманов, — если сейчас меня не пустишь, я пробьюсь силой. Мы что будем с тобой драться? Как ты себе это представляешь?

Все трое нерешительно поглядывали друг на друга, не зная, на что решиться и что предпринять.

— Вот что, сынок, — произнесла Софья Георгиевна, — если ты сейчас не пропустишь отца, я позову дядю Святослава и дядю Алексею, и они общими усилиями уберут тебя с дороги. У тебя нет никакого права вести себя подобным образом.

Виталий затравленно переводил взгляд с отца на мать.

— Моя смерть будет на вашей совести! — взвизгнул он и побежал в дом.

Едва он в нем скрылся, Софья Георгиевна подошла к мужу.

— Я тебе прямо тут сделаю тест. Если он вдруг будет положительным, тебе придется уехать. Согласен?

Ратманов, соглашаясь, кивнул головой.

— Никогда не думал, что Виталий так сильно может бояться вируса, — сказал он. — Я еще ни у кого не встречал такого панического страха.

Михаил Ратманов вошел в каминный зал, подошел к бару и открыл дверцу. И чуть не ахнул, он был наполовину пуст. Хотя всего пару дней назад он самолично заставил его бутылками так плотно, что не всем досталось в нем место. Ну и пьют, подумал он. Если так дело дальше пойдет, придется снова заказывать алкоголь. С другой стороны, а что тут еще делать, сидишь, словно в заключении и боишься выйти за порог.

Невольно Ратманов вспомнил разыгравшуюся сцену во время его возвращения в дом. Он и представить себе не мог, что его так встретят. И кто, собственный сын. А уж, сколько он сделал для него, сосчитать невозможно. Запихнул в престижный вуз, отмазывал от его бесконечных эскапад, затем устроил на невероятно хорошо оплачиваемую работу, где практически ничего не надо делать. Приходи и уходи, когда положено, этого достаточно, чтобы денежки капали на счет безостановочно. И вот благодарность за все благодеяния.

Ратманов почувствовал злость на сына. Какого черта он заботится о нем, если тот отвечает ему таким вот образом. А дочь, вспомнил он о Ренате, она ему обязана не меньше Виталия. И вместо того, чтобы пользоваться благами, вдруг подсела на кокаин. И как теперь с ней прикажите поступить?

Только сейчас Ратманов вспомнил, что пока он ездил по делам, этот идиот-священник должен был провести над дочерью обряд экзорцизма. За все время его отсутствия, это событие ни разу не всплыло у него в памяти. Надо бы спросить у Софьи, как все прошло и есть ли результаты?

Несколько секунд он размышлял, затем махнул рукой. Попозже, сейчас нет настроения. У него сейчас другие заботы.

Ратманов достал из бара бутылку виски, взял бокал и сел перед камином. Среди деловых партнеров он имел репутацию человека, умеющего распутывать самые сложные клубки, находить решения в трудных ситуациях. Но на этот раз, сколько бы он не думал, ничего позитивного в голову не приходило. Самый настоящий тупик. Конечно, если бы не эпидемия, он бы непременно нашел выход, но сейчас он скован узкими рамками жестких обстоятельств. Даже выехать из дома — тяжелейшая проблема, не говоря обо всем остальном.

Ратманов уже несколько раз опустошал бокал, но лекарство не помогало, скорей, наоборот, становилось только тяжелее.

Шевардин уже довольно долго искал Ратманова. Совсем недавно у него был продолжительный разговор со своим сослуживцем, который снабдил его массой полезной и интересной информацией. И теперь Шевардин находился в раздумье о том, как ему дальше действовать.

Шевардин открыл дверь в каминный зал и увидел сидящего в кресле Ратманова. Рядом с ним на столике стояла более чем наполовину опорожненная бутылка виски. Раз пьет, значит, дела его плохи, сделал он вывод. Петр все верно ему сообщил.

Шевардин подошел к Ратманову, тот посмотрел на него мутным, нетрезвым взглядом.

— Как вы съездили, Михаил Германович? — поинтересовался Шевардин.

— Спасибо, все нормально, — буркнул Ратманов. — Желаете выпить? — кивнул он на бутылку виски.

— Нет, спасибо, я на работе не пью, — отказался Шевардин. Не спрашивая согласия, он сел рядом. — А мне кажется, у вас неприятности.

— С чего вы взяли?

— Вас выдает ваш вид. Вы очень огорчены. Вы явно пьете не с радости, а от горя.

— Вы же видели, как меня встретил Виталий.

— Видел, — подтвердил Шевардин. — Смотрел в окно. Очень колоритная вышла сцена. Но вы огорчены другим, такая неприятность не заставила бы вас столько выпить.

— Вы что по совместительству психолог?

— И психолог — тоже, — кивнул головой Шевардин. — Вам будет полезно знать, что у меня много полезных специализаций.

— Да? И какую же пользу я могу из ваших специализаций извлечь? — уставился на него Ратманов.

— В зависимости от обстоятельств.

— У меня нет никаких обстоятельств, кроме тех, которые у всей страны.

Шевардин отрицательно покачал головой.

— Думаю, что есть. Послушайте, Михаил Германович, вы можете мне доверять. По крайней мере, в определенных пределах. Я способен оказывать вам услуги. Не стану скрывать, разумеется, не бескорыстно.

— А вы не много себе позволяете, Игорь Юрьевич?

— Зачем говорить в таком тоне, это неконструктивно.

— Да? А как конструктивно?

— Я уже сказал. Я вижу, что у вас возникли серьезные проблемы. Я готов их решить. При этом вам совсем не надо посвящать меня во все детали. Достаточно тех, которые нужны для исправления ситуации.

Какое-то время Ратманов напряженно смотрел на Шевардина, затем взял бутылку виски и хотел налить себе в бокал, но Шевардин отнял ее у него.

— Михаил Германович, не надо пока пить. Договариваться лучше на трезвую голову, — произнес Шевардин. — К чему вам лишний риск.

— И что же вы можете?

— Я, конечно, не всесилен, но у меня достаточно большие возможности. Ну, например, если вам требуется кого-либо принудить принять нужное решение, то я могу посодействовать.

— И как это будет выглядеть? — вдруг прищурился Ратманов.

— Ну, зачем вам это знать. Меньше знаешь, лучше спишь. Вам нужен результат, а не то, как он получен.

Внезапно Ратманов наклонился к своему собеседнику.

— И убить можете? — прошептал он.

Несколько мгновений Шевардин смотрел на Ратманова.

— Бывают разные обстоятельства… Но зачем доводить дело до крайнего случая.

— Вы начали вызывать у меня страх.

Шевардин неожиданно широко улыбнулся.

— Вам, Михаил Германович, уж поверьте, с моей стороны ничего не грозит.

— Вы бандит? — спросил Ратманов.

— Давайте не будем углубляться в эту тематику. Мы говорим уже долго, а к конкретике так и не приступили. Или вы хотите заморозить вашу проблему в теперешнем состоянии?

Ратманов закрыл глаза. Ему стало страшно. Он понимал, что жутко рискует, но, возможно, судьба, Бог, черт, в общем, кто-то из них посылает ему единственный шанс. Так заманчиво им воспользоваться, но и опасность огромна, кто знает, как все обернется. Этот Шевардин ему подозрителен.

Шевардин ждал решения Ратманова, затаив дыхание. Он прекрасно понимал, какие мысли и чувства сейчас владеют его собеседником. И теперь все зависит от того, что переселит.

— Хорошо, — вдруг открыл глаза Ратманов, — давайте поговорим. Но строго конфиденциально.

— Можете не сомневаться, Михаил Германович.

— Тогда слушайте.

Последующие пятнадцать минут Ратманов обрисовывал сложившуюся ситуацию. Он старался обходиться минимальным количеством подробностей, опускал имена интересантов, но при этом ясно осознавал: из сказанного, Шевардин получает вполне ясное представление о сущности всей аферы. Для этого не требуется знать все детали. По сути дела, своим рассказом он берет его в долю.

— Да, ситуация не простая, — оценил Шевардин рассказ Ратманова.

— То есть, вы считаете, сделать ничего нельзя?

В ответ Шевардин улыбнулся.

— Ну что вы, Михаил Германович, сделать можно и немало. Я уже вижу возможности, как подвести эту комбинацию к нужному нам финалу.

Ратманову не понравилось местоимение «нам», но он решил не придавать этому значение. Он же сам все ему рассказал.

— Значит, я могу надеяться? — спросил Ратманов.

— Конечно, Михаил Германович, если мы решим с вами один маленький вопрос.

— Какой?

— Оплата моих услуг.

— Разумеется. Какие ваши условия?

— Двадцать процент от суммы всей сделки.

Ратманов даже привстал.

— Но это будет…

— Да, это будут хорошие деньги, — не дал ему докончить фразу Шевардин. — Я за копейки не работаю.

— Но подождите, тут ваш оклад по сравнению с этой суммы почти ничто.

— Вы правы. Не стану докучать ваш подробностями моей биографии, лишь скажу, я к вам устроился потому, что мне понадобилось надежное место.

— Хотите сказать, что для вас работу тут — это что-то вроде укрытия.

— Что-то вроде того. Но могу уверить, вам при этом ничего не грозит. Да и свои обязанности выполняю добросовестно.

— Хочется верить, — пробормотал Ратманов.

— Я так и не услышал вашего решения, — напомнил Шевардин.

— Верните мне бутылку, хочется выпить, — попросил Ратманов.

Шевардин не без колебания отдал бутылку. Ратманов быстро налил и так же быстро осушил бокал.

— Ну что? — произнес Шевардин.

— Черт с вами, согласен.

Шевардин встал с кресла.

— Уже совсем скоро, Михаил Германович, вам сообщат приятные вести, — пообещал он. — А теперь извините, надо возвращаться к своим повседневным обязанностям по дому.

Шевардин склонил голову в почтительном поклоне и вышел.

После обеда Герман Владимирович довольно долго решал, чем бы заняться. По натуре он всегда был человеком крайне деятельным, и даже возраст серьезно не умерил его желание постоянно чем-то себя занимать. Он терпеть не мог пассивного времяпрепровождения, любил загружать либо мозг, либо тело чем-нибудь полезным или интересным. Но сейчас, как на грех, ничего не мог придумать. В бассейне он уже поплавал еще до завтрака, затем переместился в тренажерный зал, где хорошо размял суставы. После еды почитал книгу, очередь дошла до «Бесов» Достоевского. Роман он читал в юности и изрядно подзабыл. И был изумлен тому, что с момента его написания так мало изменилось в родной отчизне. Интерьер, обстановка вроде бы другая, а бесы все те же. Они никуда не исчезли, а перешли дружною толпою в новую эпоху, вселились в новое поколение людей.

К нему пришла странная мысль: если бы он перечитал роман в те времена, когда работал вице-премьером правительства, то, возможно, вел бы себя иначе. Хотя как именно, не слишком ясно представлял. По крайней мере, лучше бы знал, с какими процессами следовала бороться. В том числе и в самом себе. Грустно сознавать, как многое он упустил, не понял, не сделал, хотя до определенной степени повлиять на ситуацию возможность была. Но он не предпринял и половины того, что следовало бы предпринять.

После обеда желание продолжить чтение у Германа Владимировича не возникло, у него еще будет время прочитать весь роман, решил он. А пока хочется переключиться на что-то другое, мрачных мыслей и воспоминаний хватает и без этого произведения.

Внезапно пришла мысль — а не посмотреть ли фильм сына. Об его последней картине: «Свет и тени» немало говорят. А он все откладывал ее просмотр. Причем, причину этого не в состоянии объяснить, какое-то внутреннее незримое препятствие мешало ему это сделать.

В Интернете фильм был представлен только англоязычной версией, из чего Герман Владимирович сделал простой вывод, что в России он пока нигде не показывался. Впрочем, это даже и лучше, при переводе нередко возникают искажения текста и смыслов, а так он получит более точное представление о замысле Святослава.

Герман Владимирович нашел Михаила в каминном зале. Рядом с ним на столе стояли две опорожненных бутылки виски. Их результат был налицо, сын посмотрел на вошедшего отца осоловевшими глазами.

Герман Владимирович поморщился. Он сам пил немало, но вот напивался в жизни всего несколько раз. И то по большому поводу. Например, когда получил известие о своем назначение вице-премьером правительства. С радости влил в себя едва ли не две бутылки коньяка. Это уже потом он понял, что если уж выпивать, то скорее следует с горя, потому что эта должность принесла ему больше огорчений, чем радости. Но кто может предвидеть свою судьбу, особенно в момент ее триумфа? А ему тогда казалось, что он переживает именно такой момент.

Герман Владимирович сел рядом с сыном.

— Миша, ты говорить можешь? — на всякий случай спросил он.

Ратманов-младший в подтверждении кивнул головой, но получилось это у него не слишком убедительно.

— Ты слишком много пьешь, — констатировал Герман Владимирович, смотря на батарею из двух бутылок.

— Ту все много пьют, — не без труда ворочая языком, — отозвался сын. — Не успеваешь пополнять бар.

— Зачем ты выезжал в город? — поинтересовался Герман Владимирович. — Ты поступил опрометчиво.

— Срочное дело по работе, — вдруг нахмурился Михаил.

— И что за дело?

Сын пристально взглянул на отца.

— Я не могу тебе сказать, это конфиденциальная информация.

— Но ты хотя бы с пользой съездил? Решил вопрос?

Какое-то время Михаил молчал, по его виду было заметно, что он о чем-то усиленно размышляет, и этот процесс дается ему не просто.

— Не волнуйся, папа, я все решил, — произнес он. — Ты же меня знаешь, я всегда решаю все вопросы. И этот решу.

— Значит, еще не решил, — сделал вывод Герман Владимирович.

— Я же сказал: решу, — упрямо произнес Михаил Ратманов.

— Ладно, не стану тебя больше пытать. Я пришел по другому поводу.

— Да? — почему-то удивился Михаил. — И по какому?

— Я только что посмотрел фильм твоего брата: «Свет и тени». Ты случайно его не видел?

— Нет.

— Там есть, что обсудить.

— Обсуждайте, — пожал плечами Ратманов-младший.

— Именно об этом я и подумал: почему бы вечером не устроить общий просмотр фильма, а потом его обсуждение. Это лучше, чем глушить виски.

— Ну, так давай, посмотрим и обсудим. Мне даже интересно, что там наснимал братишка Святик. Помнишь, мы в детстве его так называли.

— Помню.

— Значит, договорились, — констатировал Михаил. — Будет, чем вечером заняться. Одно это уже радует. — Его губы расплылись в странной, кривой усмешке.

Герман Владимирович внимательно посмотрел на сына, хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого он встал.

— Пойду, поговорю со Святославом по поводу вечера. — Он направился к выходу.

— Папа, скажи, а кого из нас троих ты больше любишь? — вдруг догнал его вопрос Михаила.

Герман Владимирович застыл на месте.

— Я вас всех троих одинаково люблю, — сказал он.

— Так не бывает, — не согласился Михаил. — Всегда кого-то любишь больше, а кого-то меньше. Вот я Ренату люблю больше Виталика. И ты — тоже. Давай уж колись.

— И зачем тебе это?

— Интересно, — после короткого размышления ответил Михаил. — Так все же кого?

— Я уже ответил. Вы все мне дороги.

— Я не спрашиваю, дороги мы или не дороги, я спрашиваю, кого ты из нас больше любишь?

Герман Владимирович еще раз посмотрел на сына и вышел.

— Я так и знал, — пробормотал Михаил, — я не любимец отца. Он поудобней устроился в кресле и почти сразу же задремал.

Азаров постучался в комнату Святослава и Соланж, получив разрешение войти, отворил дверь. Святослав не слишком приветливо посмотрел на брата, Соланж же широко улыбнулась ему.

— Не помешал? — спросил Азаров.

— Вовсе нет, — мгновенно ответила француженка. — Мы ничем особенно не занимались. Проходите.

— Я зашел к вам, Соланж, — произнес Азаров.

— Кто бы сомневался, — насмешливо отреагировал Святослав. — И что тебя к нам привело?

— У меня есть канал на ютюбе, на время пандемии я решил его прикрыть, а зрители требует возобновления. Я хочу провести очередной выпуск вместе с Соланж.

Святослав удивленно посмотрел на француженку.

— Ты мне ничего об этом не сказала.

— Потому что еще не решила, стоит ли мне это делать.

— Я был бы вам чрезвычайно признателен, — произнес Азаров.

— А что ты хочешь от нас? — поинтересовался Святослав.

— Обсудить, о чем пойдет речь, — ответил Азаров.

— И о чем?

— Я бы хотел поговорить о свободе и диктатуре. Как это видится со стороны человеку, приехавшему к нам из-за границы в такой необычный и сложный момент.

— Пустая тема, — пожал плечами Святослав. — Ничего нового Соланж не скажет. Придумай что-нибудь другое. Например, про секс.

— Позволь мне это самой решать, о чем говорить, — вдруг довольно резко произнесла Соланж.

Азаров по очереди посмотрел на нее и на Святослава.

— Может, вам стоит обсудить этот вопрос без меня, — предположил он.

— У нас от тебя нет тайн, — неожиданно засмеялся Святослав. — В том числе и о том, что мы с Соланж по-разному смотрим на некоторые вопросы. Послушай, Леша, ты, в самом деле, веришь, что этой стране не хватает именно свободы, а не что-то еще?

— В первую очередь ей не хватает свободы.

— Типичная иллюзия русского интеллигента, — фыркнул Святослав. — Он думает, что если будут свобода, все остальное приложится.

— Это не так?

— Абсолютно не так! Этой стране свобода противопоказана. Будет только хуже.

— Что же ей не противопоказано?

— Не знаю. И никто не знает, включая тебя. В этом-то вся и загвоздка. Но в отличие от тебя я это давно понял. России свобода вредна так же, как и не свобода. И то и другое по-разному для нее плохо. Она не способна развиваться ни в том, ни в другом состоянии. Россия — это вечный тупик. Удивлюсь, что ты до этого еще не допер. Может и добьешься, что прольется кровь, а дальше, что с этим будешь делать. Ведь до конца жизни не отмоешься от нее.

— Святослав, что ты говоришь! — воскликнула Соланж. — Призывать к свободе — это вовсе не призывать к пролитию крови.

— У вас — да, у нас — нет, — возразил Святослав. — Соланж, ты иностранка, никогда здесь не жила и не понимаешь суть происходящего. Но он то, как это может не понимать, — кивнул Святослав на Азарова. — В этой стране по большому счету есть две силы: власть, которая желает только одного — бесконечно наживаться, и народ, который ее ненавидит, но при этом ничего не хочет ни делать, ни менять. И это полнейший тупик. Ты бы лучше, Алешка, спросил у нашего родного отца, как все на самом деле обстоит. Он-то был и во власти и среди народа, и может, многое тебе поведать и о ней и о нем.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Азаров.

— Плюнуть на все. Есть два выхода: либо навсегда отсюда смыться, либо жить, как получается, радоваться повседневными удовольствиями. У тебя есть имя, известность, я читал про тебя, что ты хороший юрист. Не хочешь быть коррупционером, зарабатывай деньги честно, защищай обиженных и обездоленных. И одновременно живи в свое удовольствие.

— Я отнюдь не считаю, что невозможно ничего изменить, — возразил Азаров.

Святослав насмешливо взглянул на брата.

— Понятно, тебе хочется быть лидером, вести за собой народные массы. А куда? К свободе? Ха-ха, этим людям на нее начхать. Это вначале они будут внимать твоим призывом, а потом станут громить все подряд, будучи уверенными, что это и есть та самая свобода. Или тебе не известна наша славная история?

— История никогда не повторяется. Она всегда разная.

— Еще как повторяется. Я бы сказал, что история никогда не меняется. А уж в России тем более. Если внимательно в приглядеться к ее страницам, то обнаружишь, что она стоит тут на месте, словно вкопанная. Все вроде бы движется, а на самом деле, полная неподвижность, одно сплошное болото, в котором все тонет. И тебя однажды оно поглотит. Ну, как ты не понимаешь, нельзя у нас ничего изменить. Не знаю, почему, но мы так уж устроены.

— Я не верю в такую неподвижность Я согласна с Алексеем, все в мире меняется, — проговорила Соланж. — Уверенна, что ваша страна не исключение.

Святослав насмешливо посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Азарова.

— Все же кое-чего ты добился, у тебя появился союзник, — проговорил Святослав. — Уж не знаю, идейный или вы соединились на другой основе, да это и не важно, — махнул он рукой.

— Алексей, я согласна участвовать в вашей передаче, — произнесла Соланж. — Если вы не передумали.

— Не вижу оснований, — ответил Азаров.

— Ну, точно, вы нашли друг друга, — едко засмеялся Святослав. — Между мужчиной и женщиной всегда существует взаимное притяжение.

— Причем тут это, — пробормотал Азаров.

— Только это и причем, — возразил Святослав. Он вдруг подошел к брату и положил ему руку на плечо. — Неужели и это тебе не известно? Сколько же тебе еще предстоит узнать. Я даже тебе в чем-то завидую, ты еще такой наивный и простодушный мальчик. Знаешь, я только сейчас понял, ты чем-то похож на отца Варлама. Он тоже верит, что мир можно исправить с помощью проповедей, ты — с помощью своего канала и призывам к освобождению от мерзкого режима. Но при этом сам укрылся у одного из его ярких представителей. Вот, собственно, и вся твоя принципиальность.

— В данном случае это ничего не меняет, — ответил Азаров, — я здесь ненадолго. Я и Михаил мы оба прекрасно знаем, что являемся врагами, которые заключили лишь временное перемирие.

— Это меняет, на самом деле, все, мой дорогой брат, — похлопал Святослав его по плечу. — Даже маленькая выгода несовместима со свободой. Либо одно, либо другое. Предлагаю тебе подумать об этом на досуге. Ну, а Соланж, раз решила, то выступит на твоем канале. По крайней мере, зрители получат эстетическое удовольствие, созерцаю ее.

Шевардин долго и подробно объяснял Петру, что ему следует делать. Оба понимали, что серьезно рискуют, но это тот риск, который перевернет всю их жизнь. Совместно они уже провернули несколько операций, но они принесли совсем небольшой гешефт. Теперь же речь шла о других суммах и возможностей. Они знали своих сослуживцев, которым удавались похожие аферы. И теперь они живут, как шейхи: в огромных дворцах и виллах, расположенных не только в России, но и на разных лазурных берегах. Этим людям давно не надо заниматься всеми этими мелкими и грязными делишками, не пачкать руки во всей этой мерзости, от которой даже у них, ко многому привыкших, подчас к горлу поднимается тошнота. И вот теперь, кажется, такой шанс перейти в иное измерение намечается и у них.

— Вот что еще, Петенька, — проговорил Шевардин, — кровь из носа, но нужно добыть на него досье. Я точно знаю, что оно есть и очень даже толстенное. Обещай любые деньги, только получи компромат.

— Да где же сейчас взять эти деньги? — спросил обескураженный Петр. — Ты же отлично знаешь прейскурант за такие услуги. Мы с тобой, если даже скинемся, и половину не насобираем.

Шевардин задумался. Петр прав, такое досье стоит больших денег, которых у них нет. Не продавать же свои квартиры, это было бы уж слишком рискованно и опрометчиво. Значит, надо найти какое-то решение вопроса. Причем, срочно.

Внезапно к Шевардину пришла одна мысль.

— Вот что Петр, я кое-что должен проверить. Возможно, деньги я найду.

— Где же ты их найдешь? В этом доме? — насмешливо спросил Петр.

— Почему бы им здесь и не быть. Я знаю таких людей, кроме банковских счетов по всему миру у них под рукой непременно должна быть кубышка. Я почти уверен, что тут она тоже есть. Чтобы в этом убедиться, нужно кое-что проверить. Но ты все равно времени не теряй, прощупай возможность заполучить досье. И как только тебе назовут сумму, сразу сообщи мне. У нас на все про все не так уж много времени. Если карантин отменят, вся комбинация летит к чертям.

— Пока нет никаких признаков отмены карантина, — возразил Петр.

— Это нам на руку, но все равно нужно спешить. Надеюсь, ты все понял.

— Не беспокойся, все сделаю, как ты говоришь.

— Тогда отключаемся. Не стоит слишком долго занимать линию. До связи.

— До связи.

К этой мысли все последние часы Софья Георгиевна возвращалась постоянно, она не давала ей покоя. Она пыталась разными способами избавиться от нее, оттеснить куда-нибудь в сторону чем-то другим. Но если это и удавалось, то ненадолго. Слова дочери самопроизвольно то и дело начали звучать в сознании, больно ранили ее. Она не могла не признать правоту Ренаты в том, что ее поведение иначе, как трусостью не назовешь. А ведь она когда-то давала клятву Гиппократа, да и без нее верила, что миссия врача спасать людей в любых обстоятельствах, даже жертвуя собой. По крайней мере, когда она кончила медицинский институт, то была в этом убеждена. Потом, конечно, случилось много всего, эти юношеские идеалы куда-то перекочевали в иные сферы, отдалились от нее. И все же где-то в глубине она ощущала, что то, что когда-то чувствовала, так и должно быть в течение всей жизни. А то, что это уже не так, в лучшем случае не совсем правильно. И сейчас неожиданно для нее юношеские представления о праведном неожиданно воскресли.

Софья Георгиевна решила поговорить с мужем. Она нашла его лежащим в постели. Она слишком хорошо знала все его обличья и сразу поняла, что он изрядно пьян. Такое состояние супруга было не слишком благоприятным для подобного серьезного разговора. Но главное заключалось даже не в этом, а в том, что она не представляла, что же желает услышать в ответ на свои сомнения. Скорей всего, ей хотелось, чтобы ее успокоили, помогли а дальше жить так, как она жила до самого последнего момента.

На ее удачу муж не спал, а пребывал в какой-то полудреме. Она растолкала его, он открыл глаза и удивленно воззрился на супругу.

— Миша, очнись, — попросила Софья Георгиевна, — мне надо сказать тебе кое-что важное для меня.

— А нельзя ли потом, Софа? — невнятно промычал он.

— Потом нельзя, мне нужно срочно что-то решить.

— Хорошо, говори, — крайне неохотно согласился Ратманов.

В течение не меньше десяти минут Софья Георгиевна излагала то, что ее тревожило.

— И это тебя всерьез беспокоит? — изумился Ратманов. Удивление словами жены было столь сильным, что он даже почти протрезвел.

— А почему тебя это удивляет? Мне кажется, это реакция нормального человека.

— Не понимаю, причем тут ты. Ты — кардиолог, когда все завершится, продолжишь работу по специальности, будешь снова спасать людей. А сейчас тебе не за что себя корить, ты поступаешь абсолютно верно.

— Ты в этом уверен, Миша?

— Уверен. И даже не думай об этом. — После короткой эмоциональной вспышке Ратманову снова захотелось спать. — Я немного сосну, если не трудно разбуди меня к ужину. — Он повернулся к ней спиной и почти сразу засопел.

Софья Георгиевна заподозрила мужа, что он это делает демонстративно, чтобы она отвязалась от него со своими разговорами. Что ж, в таком случае придется посоветоваться с кем-то другим.

Отца Варлама она нашла в его молельни. Он стоял перед иконой на коленях и неистово молился. И по своему обыкновению в первые минуты не обратил внимания на вошедшую.

Софья Георгиевна некоторое время молча ждала, пока он завершит молитву, но священник явно не собирался это делать в ближайшее время. Она осмелилась несколько раз кашлянуть. Отец Варлам повернулся к ней.

— Извините, что помешала вам, отец Варлам, — сказала она.

Священник неохотно встал с колен.

— Слушаю вас, дочь моя, — произнес он.

— Хочу с вами посоветоваться.

— Я по мирским делам советы не даю, — ответил он.

Отец Варлам выглядел хмурым и неприветливым, и Софья Георгиевна подумала, что пришла не вовремя.

— Это не совсем мирское дело, оно касается моей души. Но если я не вовремя, то зайду в другой раз. — Софья Георгиевна повернулась, чтобы выйти.

— Останьтесь, — остановил ее отец Варлам. — Я готов вас выслушать.

— Большое спасибо, отец Варлам.

— Не меня благодарите, а Господа. Я лишь его голос и слух. Говорите, — повелительно произнес он.

Софья Георгиевна несколько секунд молчала, собираясь с мыслями.

— У меня неспокойно на душе, с некоторого момента я пребываю в разладе сама с собой.

— И в чем заключается ваш разлад? — пристально взглянул на нее священник.

— Я не исполняю свой долг. Я врач, моя обязанность лечить людей в независимости от ситуации. А я уклонилась от этого и нахожусь здесь. Вы понимаете, о чем я?

— Расскажите подробней, — потребовал отец Варлам.

— Хорошо. Хотя каждое слово дается мне не просто. У меня была возможность отравиться в больницу лечить зараженных вирусов, нам предлагали так поступить. Я кардиолог, и это не мой профиль, я никогда не работала ни инфекционистом, ни вирусологом. И потому по формальным признакам имела все основания для отказа. Но на самом деле, вирусологи и инфекционисты знают о заболевании не намного больше меня, ведь никто в мире этот вирус не изучал. Он появился внезапно. Все врачи примерно в равном положении. И то, чего я не знаю или не умею, можно научиться за считанные дни. Я все же врач с большим стажем. Но я предпочла вместо клиники отправиться сюда, где безопасно. — Софья Георгиевна замолчала.

— Вы одна приняли это решение.

— Не совсем. Я советовалась с мужем, и он был решительно против моего перехода на время эпидемии в инфекционную больницу. Он потребовал, чтобы я поехала с ним сюда. Я подчинилась. С этого момента чувствую, что не спокойно на душе. И это чувство только усиливается. А совсем недавно меня в этом же упрекнула дочь. Я вдруг почувствовала, что совершила неверный выбор. Поэтому пришла к вам. Скажите, я действительно веду себя неправильно и что мне делать в такой ситуации? Пыталась поговорить с Михаилом, но его мысли заняты совсем другим. Кроме вас мне обратиться не к кому. Прошу, помогите мне.

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Ваше душевное неспокойствие знак того, что Господь не доволен вами и хочет, чтобы вы изменили свое поведение.

— И что я должна делать? — с придыханием поинтересовалась Софья Георгиевна.

— Следовать своему долгу, — решительно произнес священник. — Исполнение долга — это то, чего хочет от нас Господь. Именно через долг мы приходим к Нему.

— Я всегда считала, что через любовь, — робко возразила Софья Георгиевна.

Отец Варлам осуждающе посмотрел на женщину, словно бы она произнесла какое-то богохульство, и отрицательно покачал головой.

— Я знаю, так думают очень многие, но это глубокое заблуждение. Бог хочет от нас в первую очередь исполнение человеком его долга. Любовь обманчива и мягкосердечна, часто переполнена плотским содержанием. Она редко приводит нас к Богу. Другое дело долг, он требует от нас всего себя, всех сил, которые есть у нас. Тот, кто исполняет свой долг, и служит Ему.

— Вы так считаете, — пробормотала Софья Георгиевна. — Я никогда не думала в таком ключе. Хотя всегда старалась выполнить свой долг врача, жены, матери как можно лучше.

— Как можно лучше — этого недостаточно, — суровым голосом произнес отец Варлам. — Только максимальное исполнение долга может привести вас к Нему. Отриньте от себя все: страх, сомнение, любое проявление слабости, себялюбия и сребролюбия, сосредоточьтесь исключительно на одном — как выполнить ваш долг. И тогда Он обязательно воздаст вам по заслугам. Возможно, не в этой жизни, но в той — непременно.

— Но если в той жизни, как я могу быть в этом уверенна? — спросила Софья Георгиевна.

— Вы не должны выполнять свой долг исключительно за воздаяние. С Богом нельзя вступать в торговые отношения, это большой и непростительный грех. Вы должны исполнять свой дол только потому, что это ваш долг, потому что этого требует ваша душа. Все остальное неважно, все остальное Он сделает за вас, в том числе и вознаградит. Вам не нужно не только об этом заботиться, но даже — думать. Если выполняете свой долг за вознаграждение, это вам не зачтется. «Ибо придёт Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его». Так нам говорит евангелист Матфей. Больше мне вам нечего сказать.

Софья Георгиевна поняла, что пора уходить, отец Варлам продолжать разговор не желает, хотя у нее были еще к нему вопросы. Но их придется либо оставить на другой раз, либо попытаться найти ответы самостоятельно.

— Я вам очень благодарна батюшка за то, что уделили мне столько времени, — поблагодарила она. — Теперь для меня стало больше понятного.

— Но вы еще полны сомнений, — строго посмотрел священник на нее.

— Я слабая женщина и не могу их устранить сразу. Но я очень постараюсь это сделать.

Отец Варлам протянул ей руку, она коснулась губами его ладони.

— Ты сейчас сделала первый шаг, — доверительно произнес он. — Иди и сделай второй.

Он снова повернулся к иконе, и Софья Георгиевна поняла, что на этот раз их общение завершилось окончательно.

Рената решила возобновить занятия пением. За все время карантина она ни разу не подходила к роялю, ни репетировала оперные партии. Она не то, что не хотела это делать, тут было что-то другое, она даже почти не вспоминала о том, что пение — ее будущая профессия. Все это куда-то ушло, отодвинулось в сторону, потеряла значимость. Зато все чаще размышляла над тем, зачем она вообще этим занимается. Ну, станет еще одной певицей, которых и без того, как фруктов на базаре, может, даже и неплохой, но точно не выдающейся. Об этом в первый год ее обучения ей прямо сказал педагог. Да, она и сама это знала, у нее все же абсолютный музыкальный слух, и она слушает других певцов. И может понять, чем отличается она от самых лучших из них.

Сначала Ренату это сильно огорчало, но когда в ее жизни появился кокаин, то стала думать об этом все меньше и меньше. Она совершила для себя великое открытие; оказывается, в мире есть вещи, вызывающие замечательные ощущения и помимо бельканто.

Но сейчас неожиданно у Ренаты возникло сильное желание петь. Она почувствовала, как соскучилась по своим занятиям в консерватории, по своему преподавателю и даже сокурсникам, которых она не особенно жаловала, за что получила от них прозвище «Гордячки». Когда она впервые его услышала, ее, в самом деле, охватила гордость; то, что ее так зовут, разве не свидетельствует о том, что она выделяется среди прочих, не такая, как все. Да и почему она должна быть похожа на других, ведь она принадлежит к самой высшей части российской элиты, ее отец занимает высокий пост, он по несколько раз в неделю видит самого президента. И даже иногда разговаривает с ним. Никто из ее сокурсников и близко не может этим похвастаться. Но при этом Рената никому не рассказывала о том, из какой она семьи; отец категорически запретил ей распространяться на эту тему. Она понимала причину этого запрета, а потому никогда его не нарушала, но при этом мучилась от невозможности открыть правду. Почему-то Ренате очень хотелось, чтобы ей завидовали, смотрели вслед неважно, с каким выражением, зато она бы вызывала у других бурю эмоций. А что еще по большому счету и надо?

Но сейчас, вспоминая эти мысли и чувства, ей становилось стыдно и противно за себя. Она поймала себя на том, что отец Варлам совершил чудо, он не просто освободил ее от кокаиновой зависимости, но еще от многих недавних представлений, которыми было забито ее сознание. Это было странным, но девушка ощущала что-то вроде прояснения, словно какая-то короста отвалилась от ее души. И стало пусть немножечко, но полегче. Раньше ее постоянно что-то душило, она и к кокаину потянулась, чтобы ослабить эту удавку. А теперь это происходило без участия наркотика, само собой. И это ей нравилось.

Рената пела и играла так самозабвенно, что не слышала, как в ее комнату вошел Ростик. Он решил ей не мешать, а тихонько посидеть в углу, послушать и посмотреть. Такой двоюродной сестры он еще не видел, он даже не знал, что она может выглядеть столь одухотворенно. Ему даже показалось, что она стала красивей лицом. По крайней мере, прежнее выражение уныния и недовольства сменилось на радостное.

Внезапно Ростик закашлялся, Рената резко оборвала пение и повернулась к нему.

— Это ты? — удивилась она. — И давно тут?

— Почти полчаса, — честно ответил юноша. — Ты прекрасно пела и аккомпанировала себе.

— Тебе понравилось? — В голосе Ренаты прозвучало сомнение.

— Да. Ты станешь отличной певицей.

— Возможно, — задумчиво протянула Рената. — И все же я не уверенна, что пение — мое призвание.

— Почему? — удивился Ростик.

— Сама не знаю, — вздохнула девушка. — Но так мне часто кажется. Чего-то не хватает.

— И чего?

— Если бы я знала. Но я это чувствую. Знаешь, — задумчиво сказала она, — когда я пою, то у меня возникает странное ощущение, что я занимаюсь чем-то несерьезным. Как ты, Ростик, думаешь, почему? — пристально посмотрела она на него. — Если найдешь правильный ответ, я тебя поцелую.

Ростик покраснел и отвернулся от нее. Некоторое время оба молчали.

— Не знаешь, что сказать, — прервала молчание Рената.

— Я скажу, только не обижайся. Обещаешь?

— Обещаю. Давай.

— Понимаешь, вся твоя семья ничем полезным не занимается, она живет за счет других. И ты — тоже. Вот тебе становится и неудобно.

— Хорошо, я согласна про отца и про Виталия, я тоже иногда спрашиваю себя: есть ли польза от их работы? И отвечаю — нет. Но мама лечит людей, все считают ее хорошим врачом.

— Хорошо, твоя мама исключение, — согласился Ростик. — Но твой отец и брат не только не приносят пользы, они приносят много вреда. Для меня они враги.

— Но, Ростик, они же твои близкие родственники! — воскликнула Рената. — Что же, их убивать?

— Не знаю, — смотря в пол, произнес Ростик. — Я не хочу их убивать, но бороться с ними буду.

— Но удар по ним коснется и меня. Разве не так?

— Скорей всего, так, — кивнул головой Ростик. — Но этого можно избежать.

— Как?

— Порви с ними, — решительно сказал Ростик.

— Но это мои родители и брат, — растерянно произнесла Рената.

— Тем более, тебе следует с ними порвать. Так нередко бывает, когда дети рвут с родителями.

Какое-то время Рената молчала.

— И как ты себе это представляешь? Материально я целиком завишу от них.

— Будешь зарабатывать, — уверенно произнес Ростик.

— Чем?

— Точно не знаю. Например, давать концерты.

— Ты ничего в этом не понимаешь. Мне еще три года учиться, кто придет меня слушать. Я никому неизвестна. К тому же все это не просто, понадобится импресарио, чтобы все организовывать и пробивать, деньги на аренду залов. Ты что ли их дашь?

— Если понадобится, найду и деньги.

Рената рассмеялась.

— Ты говоришь глупости. Где ты их возьмешь, денег нужно много. У тебя их не хватит даже на то, чтобы напечатать афиши. А еще аренда зала, реклама в средствах массовой информации и много чего еще, о чем ты даже не подозреваешь. С таким импресарио мы оба умрем с голода.

— Если не концерты, так что-нибудь другое. Есть тысяча способов заработать деньги.

— Я их не знаю, я могу только петь. Так что этот твой проект не состоится.

— Это ничего не меняет, — упрямо произнес Ростик, — ты все равно должна порвать с предками. Придет время — и твоего отца будут судить.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Рената. — За что?

— За все. Мы уже с тобой об этом говорили. Или ты полагаешь, что можно бесконечно воровать. А тут все ворованное, — посмотрел вокруг себя юноша. — Даже то, что на тебе сейчас надето, куплено на не честные деньги.

— Может, в таком случае мне сейчас раздеться и сидеть перед тобой голой? — едко проговорила Рената.

Ростик снова покраснел.

— Это совсем не обязательно. Но когда ты заработаешь честно деньги, будет лучше, если выкинешь все шмотки, что купила на родительские бабки, и приобретешь все заново на свои.

— У меня много вещей, которые мне нравятся. Можно я их оставлю?

— Нет!

— Неужели ты, в самом деле, такой непримиримый? — вдруг спросила Рената.

— Не знаю, — опустил голову Ростик. — Но по-другому нельзя, эту власть иначе не сковырнуть. Будет лучше, если ты порвешь со своим окружением.

— И примкну к твоему?

— Не обязательно, но я бы хотел. Мы будем вместе бороться.

Рената изучающе посмотрела на двоюродного брата.

— Я поняла, кто ты, ты — революционер. Такие, как ты, когда-то бросали бомбы в людей.

— Не собираюсь бросать бомбы.

— Наверное, те, кто их бросали, когда-то говорили то же самое, — задумчиво произнесла Рената. — Но затем бросали. Не боишься повторить их судьбу?

— Не знаю. Если начнется большая заварушка…

— А она начнется?

— Да, — кивнул головой Ростик. — И совсем скоро. Тебе надо спешить?

— С чем?

— Определиться, с кем ты? С нами или со своими, — кивнул Ростик на дверь. — Времени осталось немного.

— Ты хочешь, чтобы я начала борьбу против отца и матери?

— Да. Это будет самое лучше для тебя. Приходит момент, когда надо определяться.

— Ты забыл, что идет страшная пандемия.

— Она кончится. И тогда начнется… — скорее не сказал, а прошептал Ростик.

— Что начнется? — так же шепотом спросила Рената.

— Увидишь. — Ростик придвинулся к девушке. — Только ни к кому.

— Обещаю.

— Есть люди, которые готовят важные события. Больше ничего не скажу.

— Среди них твой отец?

— Нет, — после короткой паузы ответил Ростик. — Я бы хотел, но это не так.

— Все это ужасно. Неужели ты не понимаешь, как плохо это все обернется.

— Обновление не бывает простым и гладким. Рената, будь с нами.

— И что я должна буду делать? Стрелять?

— Нет. Если понадобится, для этого есть другие.

— Тогда что?

— Например, помогать больным вирусом. Добровольцев не хватает. Я уже тебе это говорил.

— А если я заражусь и умру? Тебе меня не будет жалко?

— Риск есть, — признал Ростик. — Но кто-то же должен это делать.

Рената посмотрела куда-то в сторону.

— Я что-то устала. И мне надо подумать. Я еще не принимала никогда таких решений.

— Я — тоже, — признался Ростик.

Рената удивленно посмотрела на него.

— Я думала, что ты уже все решил.

— Я решаю. Отец и мать против.

— Вот видишь, у тебя сходная ситуация.

— Да, — кивнул головой юноша. — Будет лучше, если мы станем решать все вместе.

— Хорошо, а пока иди.

Ростик встал.

— Если ты решишь, приходи ко мне в любое время, даже глубокой ночью.

— Ночью я привыкла спать. Иди, я немного попою еще. Только хочу без зрителей.

За ужином Герман Владимирович объявил:

— Мы с Михаилом приготовили для всех сюрприз. Сразу после еды в каминном зале будем смотреть фильм Святослава: «Свет и тени». Очень прошу, приходите все на просмотр, не пожалеете. А после сеанса обсудим. Кстати, картина была номинирована на Венецианском кинофестивале, но из-за эпидемии он, как вы знаете, не состоялся.

Первым откликнулся Ростик.

— Дед, я не понял, мы должны обязательно идти смотреть?

— Что значит, обязательно, Ростик? Разумеется, каждый по желанию. Но я настоятельно рекомендую тебе посмотреть фильм.

— Зачем?

— Мне будет очень интересно твое мнение. Ты самый молодой среди нас, и я бы хотел знать, какие у тебя возникнут мысли. Сделай это для меня, внук.

— Если дедушка просит, пожалуйста, не отказывай, — попросил Азаров.

— Не думаю, что есть смысл смотреть кино, я давно этого не делаю, — проговорил Ростик. — Там сплошное вранье и патока. Но если вы просите… — пожал он плечами. — Но только, дядя Святослав, — посмотрел он на режиссера, скажу все, что я думаю.

— Буду рад, племянничек, — усмехнулся Святослав. — А почему, папа, ты меня не предупредил об этом мероприятии? — обратился он к Герману Владимировичу.

— Мы с Мишей приняли это решение буквально пару часов назад, — пояснил Герман Владимирович. — И, кроме того, хотели сделать тебе сюрприз. Я так понимаю, фильм еще мало, где показывали. Я его с трудом нашел в Интернете.

— Ты прав, папа, из-за пандемии он по-настоящему нигде не шел. Так, было пару показов в Голливуде и в Нью-Йорке.

— И что писали? — поинтересовался Азаров.

— Да, так, разное, — уклонился от ответа Святослав. — Зачем пересказывать чужие суждения, если у вас совсем скоро появится возможность составить свои.

— А вы что скажите, Соланж? — обратился к ней Герман Владимирович по-английски. — После ужина мы намерены организовать просмотр фильма моего сына: «Свет и тени». У вас же там главная женская роль.

— Вы хотите посмотреть «Свет и тени»? — Только сейчас француженка поняла, о чем столь оживленно идет речь за столом. Она долгим взглядом посмотрела на Святослава. — Мне это будет интересно. Вы, наверное, не знаете, но так получилось, что целиком я не видела фильм. Только фрагменты. — Она помолчала. — Боюсь, что картина не всем понравится.

— Почему? — тут же поинтересовался Азаров.

— На мой взгляд, она чрезмерно спорная. Хотя я в ней снималась, но со многим не согласна.

— Вы нас интригуете, — произнес Азаров, не сводя с нее взгляда.

Соланж в ответ посмотрела на него.

— Отнюдь, когда вы увидите фильм, сами все поймете. Скажу одно, что когда я снималась, то постоянно впадала в депрессию. Даже пила депрессанты.

— Ты пила депрессанты? — удивился Святослав. — Я ничего об этом не знал.

— Я не говорила тебе, чтобы не мешать твоей работе. Я видела, как тяжело тебе давался этот фильм.

— Уж не поэтому ты тогда уехала почти на неделю. И до сих пор не знаю, где была? И даже не звонила, только слала смс.

— Я была на море. Мне понадобилось немного положительных эмоций. Впрочем, теперь это уже неважно.

— Мы тогда по причине твоего отсутствия чуть не сорвали график съемок, — недовольно произнес Святослав. — Если бы это случилось, пришлось платить большие штрафы.

— Извини, так вышло, — произнесла француженка.

— Если бы пришлось платить неустойку, мы бы с тобой тут не сидели, — резко проговорил Святослав. — Артист не может позволять себе так поддаваться эмоциям, если он профессионал. Они не должны в съемочное время так сильно им овладевать.

— Значит, я не совсем профессионал, — как-то странно улыбнулась Соланж. — По крайней мере, не вполне соответствую твоим критериям.

— По-видимому, да, — буркнул Святослав.

Герман Владимирович удивленно взглянул на эту пару.

— Мне кажется, ты не во всем прав, Святослав, — произнес он. — Если артист и особенно артистка так глубоко погружается в роль, значит, что у нее не просто талант, это еще означает, что она очень глубокая личность. И по этой причине ты должен особенно ценить мадам Жобер.

— Папа, я как-нибудь сам в этом вопросе разберусь, — ответил отцу Святослав.

— А по-моему, отец прав, — заявил Азаров. — Разве кино — это не часть жизни. Меня всегда поражала одна вещь: некоторые артисты очень убедительно играют на экране честных или мужественных людей, а в реальности они обманщики и трусы. И когда об этом узнаешь, то уже иначе смотришь на их сценические образы. Мне кажется, что нужно стремиться к тому, чтобы они как можно больше совпадали с теми, кто их изображает. Разве не так?

— Если следовать твоему принципу, Алексей, то боюсь, снимать кино стало бы крайне проблематично, — усмехнулся Святослав. — Мне лично по большому счету все равно, что за человек артист, мне важно, чтобы он играл убедительно, делал то, что я хочу, как режиссер. А как он будет вести себя вне съемочной площадки, мне глубоко наплевать. Про некоторых мне точно известно, что они подонки, а в моих фильмах играют положительных персонажей. Я тебе больше скажу, это даже еще интересней предлагать им именно такие роли и смотреть, как они с ними справляются.

— Наверное, это звучит глупо и не профессионально, но мой подход мне ближе, — сказал Алексей.

— Ты идеалист, это давно известно, — пожал плечами Святослав. — Но, если ты думаешь, что это тебя оправдает, или придает дополнительный шарм, то ошибаешься. По крайней мере, в моих глазах. Может быть, в чьих-то других, не знаю, — покосился он на Соланж. — На мой взгляд, идеализм происходит из-за недомыслия. Нет ничего легче, чем упираться рогом в какую-нибудь идиотскую идею и отстаивать ее с пеной у рта, вопреки очевидному, что она никуда не годится.

— Если я и идеалист, то мой идеализм заключается совсем не в этом, — горячо возразил Азаров.

— Давайте не будем спорить, — подала голос Софья Георгиевна. — Лучше посмотрим фильм, может, тогда кое- что станет ясней. И вообще, вам не кажется, что мы тут начинаем дискутировать едва ли не по любому поводу. Это свидетельствует о нашей психической неуравновешенности.

— Полностью согласен с моей многоуважаемой снохой, — поспешил вмешаться Герман Владимирович. — Мы чересчур горячимся, градус наших разговоров постоянно повышается. А это не есть хорошо. — Он оглядел сидящих за столом. — Вижу, что все уже поели. Тогда через пятнадцать минут собираемся в каминном зале, будем смотреть кино.

Экран погас, Михаил Ратманов зажег свет. От его яркой вспышки все дружно начали прищуриваться. При этом почему-то все старались не смотреть друг на друга, а глядели куда-то в сторону. Прошло уже несколько минут, а никто не нарушил молчание.

Со своего места поднялся Герман Владимирович.

— Раз публика дружно молчит, то роль модератора дискуссии, как самый старший и, надеюсь, самый мудрый из всех присутствующих, возьму на себя. Никто не возражает? — Он посмотрел в зал, но все продолжали молчать. — Иногда молчание красноречивей слов, — продолжил Герман Владимирович. — Скажу кратко, что я думаю о фильме. Святослав, хочу тебя поздравить, это замечательная картина. Говорю это не потому, что ты мой сын, я бы то же самое сказал тебе, если бы ты им не был. Да, это ужасное кино, и я со многим в нем не согласен. Но автор имеет право на свой взгляд, в том числе и на такой, какими мы показаны. Когда смотрел фильм, то ловил себя на мысли: если это правда, то мы не имеем право на существование. Если в каждом из нас скрывается такой кошмарный, темный негатив, то мы, в самом деле, больной и неизлечимый нарост во Вселенной, как говорит главный герой.

— А я не согласен! — воскликнул Михаил Ратманов. — Это страшная клевета. В фильме ни разу не говорится, что действие происходит в России. Но всем понятно, какую страну автор имеет в виду. Иначе, как поклепом на нас, я это назвать не могу.

— Я совсем не имел в виду Россию, это была обобщенная страна. Но коли ты узнал в ней именно Россию, то это лишь говорит о том, что ты прекрасно осознаешь, что все так здесь и есть, — воскликнул Святослав. — Ты сам себя разоблачаешь.

— Ерунда! — закричал Михаил Ратманов. — Ты просто мизантроп, ты всех ненавидишь. Этим чувством пронизан весь фильм. Россия же прекрасная страна, и ее президент совсем не такой, каким ты его показываешь. Он пользуется реальной поддержкой большинства населения.

— Не смеши, — фыркнул Святослав. — Эта поддержка — главная ваша ложь. Да, есть большое число идиотов с промытыми телевизором мозгами. Но они так же поддерживали бы бегемота во главе страны, если бы им каждый вечер внушали, что ничего лучшего быть не может. Но это не только ничего не меняет, а лишь усугубляет. Люди — самые ничтожные существа на земле, по глупости, либо за мизерное вознаграждение они готовы на все, что угодно. И вся мировая история говорит лишь об одном: ничего не может их изменить. Ну, скажите, разве не так? — Святослав медленно осмотрел присутствующих. Его взгляд остановился на Азарове. — Алексей, а ты чего молчишь? Ты уж точно считаешь, что я все преувеличил.

— Как ни странно, но едва ли не впервые я в чем-то согласен с Михаилом, — произнес Азаров. — Это действительно пасквиль на человечество, проявление твоей мизантропией. Никто не спорит, что в человеке много ужасных черт, и при определенных условиях они проявляются очень ярко. Но ведь это только половина правды, у человека так же много и замечательных качеств. Ты же сосредоточил показ исключительно на негативе. Не спорю, в художественном произведении ты имеешь полное право на свою интерпретацию, но считать это правдой, извини, не могу. В том-то и задача политики — апеллировать к лучшим сторонам человеческой натуры.

— И где ты видел такую политику? — скривил губы Святослав.

— Не везде же в мире так ужасно, как показываешь ты, есть немало мест, где даже вполне ничего. И в России есть немало хорошего, хотя нынешняя власть кроме отвращения не способна вызывать других чувств.

— Говори исключительно за себя! — выкрикнул Михаил Ратманов. — Последний рейтинг поддержки власти был свыше семидесяти процентов.

— Не смеши, давно известно, что все эти опросы ничего не стоят. Мы многократно разоблачали эти фальсификации.

— Это ваши досужие домыслы! — снова выкрикнул Михаил Ратманов.

— Подождите выяснять политические отношения, — вмешался в перепалку сыновей отец. — Мы собрались обсуждать фильм, а не то, что происходит в стране. Согласитесь, это все же немного разные вещи. А давайте послушаем исполнительницу главной женской роли.

Соланж немного растерянно посмотрела вокруг.

— Так получилось, что сегодня первый раз посмотрела этот фильм целиком. И я потрясена, я не предполагала, что он такой безнадежный и мрачный. Я помню те дни, когда Святослав только замышлял снимать картину. Мы много говорили на эту тему. И ни разу речь не шла о том, чтобы показать, что в человеке нет ничего светлого, что вокруг сплошь темнота — и ничего больше. И когда мы снимали, я понимала, что фильм мрачный, трагичный, но чтобы настолько. — Француженка повернула голову к Святославу. — Ты не говорил, что хочешь снимать такую картину. Если бы я знала, что получится на выходе, то подумала много раз о своем участие в ней. Ты обманул меня.

— Я тебя не обманывал, моя концепция изменялась во время съемок. В какой-то момент я понял, что должен показать все, как есть.

— Но в картине нет ни одного светлого эпизода, сплошной мрак! — воскликнула Соланж. — Ты представляешь, с какими впечатлениями будут выходить зрители?

— Зато может кто-то из них, наконец, прозреет, в каком мире они пребывают. Или нужен очередной фильм со счастливым концом? Их уже столько наделано, что хватит на многие поколения. А конец-то на самом деле всегда плохой. Только по своей слепоте мы этого не видим.

— Я врач, я часто вижу смерть, но я не приемлю такого взгляда на мир, — заметила Софья Георгиевна. — В противном случае моя профессия теряет всякий смысл. А нынешнюю пандемию в таком случае следует признать самое лучшее, что может с нами произойти. Но это полнейший абсурд! Нет, Святослав, я никак не могу одобрить твой фильм.

— Абсурд — это верить в то, во что верить невозможно. Но мы же это делаем ежедневно, — произнес Святослав. — Вот среди нас сидит человек, который хочет, чтобы мы всем скопом преклонили перед святым ликом его бога колени.

Отец Варлам резко встал и с высоты своего немалого роста посмотрел сначала на сидящего Святослава, затем на всех остальных.

— Этот фильм от сатаны, — веско произнес он. — Все, кто участвовал в нем, угодят в ад. Человек — подобие Бога, а если человек такой, как в этой картине, то и Бог такой же. Это богохульство, фильм должен быть уничтожен, а его авторы покаяться и отречься от него. Только в таком случае возможно прощение. Если вы согласны, я готов принять ваше раскаяние прямо сейчас.

— А вы не преувеличиваете свои полномочия, святой отец? — насмешливо проговорил Святослав. — Не знаю, как другие, — посмотрел он на Соланж, — а я в покаянии за этот фильм не нуждаюсь. Это вы должны каяться за то, что ваш Бог создал мир и человека таким. Я лишь отразил вами содеянное. Так что это я жду от вас, отец Варлам, прощение за все, что вы тут насоздавали.

— Не богохульствуй! — крикнул отец Варлам, размахивая рукой с крестом. — Приложись к нему — и тогда, возможно, Он тебя простит.

— Если бы Он даже простил, я бы не стал просить прощения, — ответил Святослав. — Да, Он никого и не прощает, это давно всем нормальным людям известно. Эта ваша большая ложь, что Он милосердный. А вся жестокость как раз идет от Него.

Лицо священника стало багровым. Он вдруг сделал несколько решительных шагов и остановился буквально в нескольких сантиметрах от режиссера. Мужчины с ненавистью пожирали друг друга глазами. В любое мгновение между ними могла вспыхнуть драка.

— Думаю, мы достаточно обсудили фильм, — раздался обеспокоенный голос Германа Владимировича. — Сейчас самое лучшее в одиночестве обдумать и увиденное и услышанное. Тем более, пищи для размышлений предостаточно.

Слова Германа Владимировича разрядили напряженность. Священник и режиссер почти одновременно устремились к выходу. За ними последовали и остальные.

Святослав и Соланж вошли в свою комнату. И сразу же с порога француженка набросилась на него.

— Как ты мог со мною так поступить?

— И как же я поступил? — пожал плечами Святослав.

— Я бы ни за что не стала сниматься в этом фильме. Я до сегодняшнего вечера не представляла, как ты всех презираешь и ненавидишь.

— Теперь ты знаешь, и что дальше?

Француженка замерла, словно бы натолкнулась на невидимое препятствие. Соланж осознала, что действительно не представляет, что ей делать дальше. Она растерянно посмотрела на Святослава. Той поймал и понял этот взгляд.

— А хочешь, скажу, что тебя больше всего возмутило и одновременно смутило? — ухмыльнулся он.

— Скажи.

— Тебя смутили откровенные сексуальные сцены. Тебе стало неудобно перед зрителями. А больше всего перед одним зрителем.

Какое-то время она молчала.

— Кстати, ты обещал, что в окончательном варианте сцены не будут столь откровенными, — упрекнула Соланж.

— Я так и хотел. Но когда стал просматривать снятый материал, понял, что следует подавать все предельно натурально. — Внезапно Святослав издал смешок. — Ты бы видела, как возбудились мужчины. Даже мой отец, а ему семьдесят пять. Значит, эти сцены хорошо получились.

— Ты не имел права делать то, на что мы не договаривались, — возбужденно произнесла француженка.

— Важны не договоренности, а результат, а он налицо. Ты можешь гордиться своим участием в фильме. Не удивлюсь, если на следующем фестивале отхватишь приз за лучшую женскую роль.

— К черту приз! Я не хочу, чтобы мною манипулировали, чтобы делали все, что угодно, и при этом не считались с моим мнением. Ты поступил подло, Святослав!

— Да, успокойся же ты, наконец, Соланж. — Святослав развалился в кресле и закурил. — Если даже Алексей увидел твою грудь, ей богу ничего от этого в мире не изменилось, он все такой же.

— Там не только моя грудь, — возразила француженка.

— Не только, — согласился Святослав. — Но чего ты бесишься, ты никогда не была пуританкой. — Он вдруг засмеялся.

— Что тебя рассмешило?

— Я подумал, с каким чувством смотрел эти сцены наш святоша. Представляю, что делалось в его душе, а, возможно, не только в ней. Как думаешь, он возжелал тебя?

— Тебя только это волнует? — спросила француженка.

— Меня это не волнует, мне это любопытною. Зря я не посмотрел в те минуты на его штаны. Хотя все равно ничего бы не увидел, они же под рясой. А жаль.

— Мне иногда кажется, что ты сумасшедший.

— Я единственно нормальный из всех собравшихся тут. И не только тут, — усмехнулся Святослав. — Я вижу мир таким, какой он есть. А вы все смотрите на него через розовые очки. Особенно это характерно для тебя и Алексея. У вас одинаково нелепый взгляд. С братом говорить без толку, да и желания особого нет. А вот тебе хочу сказать: очнись, посмотри на все реально. Эта пандемия все поставила на свои места. Люди против нее бессильны, они трусливо забились по своим норам. Алексей с Михаилом еще недавно были непримиримыми врагами, готовыми убить друг друга. А сегодня живут под одной крышей вполне по-дружески. А все потому, что жизнь важней всего. Плевать на собственные идеалы, когда появляется задача, — спасти свою шкуру. Вот тебе и момент истины. И разве не об этом мой фильм?

— Ты не прав, между ними царит непримиримость.

— Это всего лишь видимость, не могут же они взять и моментально капитулировать. Вот и продолжают играть в ту же игру. Сначала меня это забавляло, а теперь и смотреть не хочется — уж больно все тривиально. Ты не находишь, любимая?

— Ты все врешь! — выкрикнула француженка. — Все не так. Они были врагами, ими же и остались.

— Тебе так хочется, боишься, что образ борца за свободу потускнеет в твоих глазах. Но это рано или поздно неизбежно.

— Ничего я не боюсь.

— Еще как боишься, я же вижу. Даже руки трясутся.

Соланж вытянула вперед руки и обнаружила, что они, в самом деле, трясутся.

— Я же говорил, — громко расхохотался Святослав. — Все боятся правды.

— Я не боюсь.

— Тогда пойди и выясни ее. Что может быть проще.

— Так и сделаю, спасибо за полезную мысль. — Соланж выбежала из комнаты.

Соланж выскочила из дома и замерла на месте. Было уже темно, прохладный воздух смягчил дневную жару, на небе высыпала обильная россыпь звезд. Она невольно засмотрелась на эту неземную красоту.

Внезапно француженка услышала недалеко от себя чьи-то шаги. Спустив свой взор с небес на землю, она увидела в шагах тридцати от себя мужской силуэт. Лицо человека было скрыто темнотой, но по фигуре она узнала Азарова. И решительно направилась к нему.

— Этот фильм, я не думала, что он выйдет таким, — сказала она.

— Каким бы он не вышел, вы прекрасно справились со своей ролью, — произнес Азаров. — А фильм… — Он задумался. — Не знаю, как вам, после него мне захотелось на свежий воздух. — Он поднял голову вверх. — Вот посмотрите, какая красота, этой ночью самая настоящая феерия звезд. Как думаете, Соланж, может быть, под таким небом существовать такой ужасный мир? Я в это не верю.

— Я — тоже, — поддержала его француженка. — И, тем не менее, здесь на земле, под таким прекрасным небом происходит множество кошмарных событий. А если все же Святослав по большому счету прав?

— Ужасных событий много, но ведь и замечательных — тоже. Святослав назвал картину: «Свет и тени». Но про свет он напрочь в ней забыл. Если поселиться на кладбище, то через какое-то время покажется, что кроме смерти в мире ничего не существует. Знаете, Соланж, Россия как раз такая страна, где дилемма света и тени всегда была очень актуальна. Поэтому так важно тут защищать и взращивать свет. Вы понимаете, меня?

— Да, Алексей. — Неожиданно Соланж взяла Азарова под руку. — Не хотите прогуляться?

— Хочу, — улыбнулся он.

Они медленно пошли по тропинке в сторону небольшого сада. В нем было высажено много разных цветов, и их запахи наполняли воздух невероятным сладким ароматом.

— Алексей, скажите только честно, вы верите в то дело, которое делаете? — вдруг спросила Соланж. — Для меня ваш ответ очень важен. Вот Святослав не верит ни во что, для него наш мир — это одна большая клоака. У него задача — не провалиться в нее и получать как можно больше удовольствий. А все остальное ему безразлично.

— Отвечу честно, Соланж. Да, я верю в то, что делаю, что для нашей страны — это жизненно необходимо, иначе она, в самом деле, превратиться, как вы только что сказали, в клоаку. — Азаров на несколько мгновений секунд замолчал. — Но одновременно в какие-то моменты меня охватывает сильное сомнение, что все это нужно, что можно что-то изменить. Идут месяцы и годы, а мы все на том же месте. И это вызывает отчаяние.

— Как же вы его преодолеваете? — спросила француженка.

— По большому счету, никак. Жду, когда само рассосется. — Азаров задумался. — Когда мы были с моей женой вместе, одно только это обстоятельство, сильно помогало преодолеть отчаяние. Даже не знаю, как это можно объяснить. Я просто смотрел на нее и чувствовал, что снова готов к борьбе.

— Наверное, это и есть любовь.

— Скорей всего, да, — согласился Азаров. — Теперь мы в разводе, былой любви нет. И я не знаю, как в дальнейшем буду преодолевать это чувство.

— Вам нужна другая любовь, — негромко проговорила Соланж.

Он остановился и посмотрел на нее.

— Нужна, — подтвердил Азаров. — Но я боюсь.

— Чего же?

— Моя жизнь сопряжена с большим напряжением, в любую минуту следует ждать провокации, даже ареста. Мало женщин способных это выдержать. Я сам бываю нередко на пределе. Другое дело, стараешься не показывать, на меня же смотрят не только ближайшие соратники, но и миллионы моих соотечественников. Пока получается, а вот как будет дальше…

— Я очень хочу, чтобы у вас все получилось, — произнесла француженка.

— Спасибо, Соланж. Только странно.

— Что именно?

— Святославу то, что я делаю, абсолютно все равно, а вы иностранка, которая совсем мало знает о нашей стране, так переживаете за нас. Согласитесь, это выглядит немного странным.

— Боюсь, Алексей, мне сложно вам это объяснить. Я и сама плохо понимаю. Но я это чувствую всей кожей. А у нас артисток, это гораздо важней.

Они стояли совсем рядом, и их дыхание смешивалось и переплеталось.

— Алексей, а вам понравились эротические сцены в фильме? — внезапно поинтересовалась Соланж.

— Да, — хрипло ответил Азаров. Он судорожно схватил ее за руку, но почти сразу же отпустил.

— Почему? — шепнула она.

— Вы женщина моего брата. Это неправильно.

Несколько мгновений Соланж смотрела на Азарова.

— А если я скажу…

— Что?

— Ничего, пока ничего. Пойдемте в дом, — предложила Соланж.

— Да, пойдемте. — В голосе Азарова послышалось сильное разочарование.

На этот раз Соланж первой нашла его руку.

— Мне понравилась наша прогулка, — сказала она.

Обычно Софья Георгиевна вставала раньше мужа. Михаил любил поспать, если не надо было никуда идти, мог это делать и до полудня. Она же любила пробуждаться ранним утром, и не спеша готовиться к трудовому дню или выходному. Особенно ей нравилось принимать утренний душ, он надолго придавал ей бодрости. К тому же сейчас у нее появилась еще дополнительная функция — проверять, как идет подготовка к завтраку. В принципе большой нужны в таком контроле не было, прислуга хорошо знала свои обязанности, и вполне справлялась с ними и без ее бдительного ока. Но ей нравилось заниматься этим делом, оно давало приятное ощущение хозяйки большого дома.

Софья Георгиевна встала, покосилась на спящего мужа, из ноздрей которого с шумом вырывался воздух, и направилась в ванную комнату.

Минут пятнадцать она нежилась под теплыми струями воды, затем подошла к большому зеркалу и стала разглядывать себя. Внезапно она вспомнила, что вчера вечером сняла здесь с себя колье и забыла убрать. Оно так и осталось на полке в ванной. Но сейчас его тут не было.

Софье Георгиевне стало тревожно. Она обыскала всю ванну, но драгоценность не обнаружилась. Хотя она ясно помнила, что оставила ее здесь. На всякий случай прошла в спальню, открыла шкатулку, где обычно хранила свои ювелирные украшения. Но среди них то, что она искала, не нашла. Получается, украли.

Это колье муж подарил ей на их серебряную свадьбу, стоило оно баснословных денег — пятьдесят тысяч долларов. Помимо огромной цены сама по себе вещь была очень красивая. И Софья Георгиевна влюбилась в нее с первого взгляда и всегда носила на себе, хотя Михаил ни раз советовал ей этого не делать — такие ценности надевать надо лишь в исключительных случаях. Но она его не послушала. И вот, пожалуйста.

Муж все так же спал, выдувая воздух из ноздрей, как ракета из сопла. Не хочется, но придется его будить. Михаил спросонья не сразу уразумел, что произошло. Но когда понял, разразился ругательствами.

— Как ты могла забыть колье в ванной! Это же такое искушение для любого — сразу положить в карман пятьдесят тысяч долларов.

— Мне казалось, что тут собрались все честные люди, — не слишком уверенно возразила Софья Георгиевна.

— Такого и в раю нет. Скорее всего, это сделал кто-то их прислуги. Ты вечером закрыла дверь ванной, что ведет в коридор?

Только теперь Софья Георгиевна вспомнила, что вопреки обыкновению вчерашним вечером этого не сделала.

— Ну, теперь все ясно, — констатировал Ратманов. — Если отыщем колье, спрячем в сейф.

— Что же сейчас делать? — растеряно спросила Софья Георгиевна.

— Идем к Шевардину, пусть ищет. Это его прямая обязанность. Не найдет, уволю, — грозно пообещал Ратманов.

Шевардин внимательно выслушал Софью Георгиевну и подающего резкие реплики Ратманова.

— Не беспокойтесь, найдем колье, — уверенно заверил он. — Посмотрим камеры наблюдения, а если вора не обнаружим, проведем тотальные обыски у всего персонала. Идите и не волнуйтесь.

Супруги вернулись к себе.

— Мне понравился этот Шевардин, — произнесла Софья Георгиевна. — У меня создалось впечатление, что он знает свое дело. И мне кажется, он может найти колье.

Ратманов взглянул на жену.

— Будем надеяться, — глухо проговорил он. Он подумал, что начинает чересчур сильно зависеть от этого человека. И вряд ли тут есть основание для радости.

Шевардин заглянул к ним уже через полчаса и попросил следовать за ним. Он привел их в комнату, в которой находились экраны видеонаблюдения за происходящим в доме и на территории всего владения.

— Пожалуйста, посмотрите на это видео, — сказал Шевардин, подводя их к монитору.

Супруги уставились на экран. Он показывал коридор и дверь в ванную. Появилась служанка, она вошла в ванную комнату. Вышла она оттуда буквально через пару минут, было заметно, как сильно она напряжена. Девушка осмотрелась вокруг и затем бросилась бежать.

— Узнаете вашу горничную? — спросил Шевардин.

— Разумеется, — подтвердила Софья Георгиевна. — Эта девушка у нас убирает. Если не ошибаюсь, ее зовут Катя.

— Катя Бухарова, — уточнил Шевардин. — Ее поведение наводит на подозрение, что именно она украла колье. Остается произвести у нее обыск. Михаил Германович, вы разрешаете это сделать?

— Разумеется, разрешаю, — раздраженно произнес Ратманов. — Более того, требую, чтобы обыск провели немедленно. Кто ее знает, куда она может спрятать колье.

— Полностью с вами согласен, — кивнул головой Шевардин. — Хотите присутствовать?

— Да, — решительно подтвердил Ратманов.

— Я предпочитаю на это не смотреть, — отказалась Софья Георгиевна.

— Как вам будет угодно, — произнес начальник охраны. — Идемте, Михаил Германович.

Прислуживающий персонал проживал в небольшом отдельно стоящем домике. Шевардин, пара охранников и Ратманов вошли в него, поднялись на второй этаж и остановились возле одной из дверей. Шевардин резко дернул за ручку, дверь распахнулась, и вся группа вошла в комнату. Впрочем, правильней ее было назвать каморкой, так как она не превышала шести квадратных метров. На этой площади с трудом умещались кровать, пару стульев и небольшой платяной шкаф.

На кровати сидела совсем молоденькая девушка, она с испугом смотрела на ввалившихся к ней непрошенных гостей.

Шевардин подскочил к горничной, схватил за кисть и резко вывернул ее. Девушка громко вскрикнула от боли.

— Немедленно верни колье! — приказал Шевардин. — Иначе сейчас проведем обыск. Будет только хуже, посажу в морозильник. Будешь сидеть там вместе с мясом. Жду пять секунд.

Шевардин отпустил руку девушки. На ее лице отразилась нерешительность, она явно не знала, как лучше поступить.

— Взять ее и отвезти в морозильную камеру, — приказал Шевардин.

Два охранника крепко обхватили горничную с двух сторон.

— Я верну! — закричала горничная. Из-под подушки она достала колье и протянула начальнику охраны.

Тот взял колье, несколько мгновений внимательно рассматривал его.

— Эта? — показал Ратманову он драгоценность.

— Да, — подтвердил Ратманов.

— Запереть ее тут, пока не решим, что с ней делать, — приказал Шевардин.

«Прошедший день вновь стал рекордным по числу как заболевших, так и умерших. При этом появляется все больше признаков того, что система здравоохранения не справляются с наплывом пациентов. Многим под разными предлогами отказывают в госпитализации. В результате растет число скончавшихся дома. Независимые врачи уверены, что значительная часть их них можно было спасти. На этом фоне в некоторых регионах, несмотря на запрет, люди выходят на улицы с протестом против такого поведения властей. В отдельных местах дело дошло до столкновения с полицией…»

— Хватит! — вдруг раздраженно воскликнул Михаил Ратманов, выключая телевизор. — Каждый раз за завтраком мы это слушаем. Мне надоело.

— А мне — нет, — возразил Азаров. Прошу, Михаил, включить телевизор, я хочу прослушать новости целиком. И, думаю, ни я один. Если тебе они не нравятся, это не причина их не слушать. Я прекрасно понимаю тебя, это по вашей вине страна не справились с подготовкой к пандемии. А потому с твоей точки зрения лучше вообще ничего об этом не знать.

Михаил Ратманов с раздражением посмотрел на брата.

— Ты уже примерно то же самое говорил. Не стоит повторяться, для политика это большой недостаток.

— Я вынужден повторяться не потому, что мне нечего сказать нового, а потому, что вы снова и снова совершаете те же ошибки. Я считаю, ты не имеешь право лишать собравшихся за столом права знать, что творится в стране.

— В самом деле, Миша, пусть работает телевизор, — примирительным тоном произнес Герман Владимирович. — Кому это не интересно, тот и слушать не станет.

— Вместо телевизора расскажу вам о происшествии сегодняшнем утром. Думаю, это будет интересней, — сказал Михаил Ратманов.

— И что же такое произошло, что это важнее кингвируса? — поинтересовался Святослав.

— Утром, зайдя в нашу ванную комнату, моя жена обнаружила, что нет оставленного вечером колье. А оно, между прочим, весьма дорогое. Мы сразу заподозрили кражу. Позвали Игоря Юрьевича, нашего начальника охраны. Он сработал оперативно, отсмотрел материалы видеокамер и быстро обнаружил виновника. А затем мы заставили его отдать сворованное.

— Это все? — спросил Азаров.

— А что ты еще хочешь? Перестрелок, погоней, как в хорошем боевике, увы, не было. Обошлись без них.

— И кто виновник? — спросил Азаров.

— Это наша горничная. Ее зовут Катя Бухарова. Она заперта в своей комнате. — Михаил Ратманов оглядел сотрапезников. — Предлагаю после окончания завтрака пройти в каминный зал и всем вместе определить судьбу воровки.

— То есть, наказание ей, — уточнил Азаров.

— Можно сказать и так, — согласился Михаил Ратманов. — Это серьезное преступление, колье очень дорогое, я подарил Софьи на двадцати пятилетие нашего бракосочетания. А на такие даты дешевые подарки не дарятся.

— То есть, ты предлагаешь, чтобы мы все вынесли бы приговор этой служанке? — спросил Святослав. — Устроить что-то вроде суда присяжных.

— Именно так, — подтвердил Михаил Ратманов. — В обычное время я бы немедленно передал эту девицу в руки полиции. И ее после следствия ждал бы суд. Но сейчас это несколько затруднительно. Да и не хотелось бы появление посторонних лиц в доме. Вот и предлагаю взять на себя миссию правоохранительных и судебных инстанций.

— А если приговорим ее к высшей мере, то и исполнять приговор тоже мы будем?

— Не передергивай, Святослав, никто ее к высшей мере приговаривать не собирается. Мы вынесем такой приговор, который способны исполнить.

— Например, пустить ее по рукам, — предложил Святослав.

— Прошу тебя, не юродствуй. Но воровку необходимо наказать.

— Это абсолютно незаконно, — произнес Азаров.

— Ты прав, — согласился Михаил Ратманов, — но случаются ситуации, когда в силу объективных обстоятельств закон невозможно соблюсти. Сейчас как раз такой случай. И давайте больше не дискутировать на эту тему. Вместо этого через сорок минут собираемся в каминном зале.

— Хорошо, — неожиданно согласился Азаров. — Но если это суд, то должен быть судья, обвинитель и защитник. А так же представлены доказательства вины. Без всего этого это будет не судебное заседание, а расправа. Иначе я не согласен участвовать в этом процессе.

Михаил Ратманов какое-то время размышлял.

— Хорошо, Алексей, пусть будет так, как ты говоришь. Папа, — обратился он отцу, — ты согласен быть судьей?

— Кому тут им быть, как не мне, — ответил Герман Владимирович.

— Я так понимаю, обязанности защитника возьмешь на себя ты, Алексей?

— Да.

— В таком случае я выступлю в качестве обвинителя. Роли распределены, можем приступать.

За столом воцарилось неловкое молчание. Все продолжали есть, но при этом старались не смотреть друг на друга.

Охранник ввел девушку в каминный зал, превратившийся на время в зал суда. Она испуганно смотрела на собравшихся. Они же с любопытством ее разглядывали.

Девушка была совсем молоденькой, худенькая, небольшого роста, с миловидным лицом, которое готово было в любой момент разрыдаться. Она явно не до конца понимала, какое действо тут должно произойти.

— Посадите подсудимую вот на этот стул, а сами стойте рядом с ней, — приказал Михаил Ратманов охраннику.

— Михаил, во время суда о том, что делать его участникам распоряжается судья, — произнес Герман Владимирович. — Раз мы все решили провести судебное заседание, судить подозреваемую, то, пожалуйста, исполняй правила.

— Хорошо, папа. — Лицо Михаила Ратманова отразило недовольство.

— Встать, суд идет, — громко и отчетливо объявил Герман Владимирович.

Все дружно встали.

— Садитесь, — произнес Герман Владимирович. — Подсудимая встаньте.

Девушка послушно встала со своего места.

— Сообщите суду ваше имя, возраст, где проживаете, ваши профессиональные обязанности.

Девушка какое-то время смотрела на «судью», не до конца все еще понимая, что это такое — суд или фарс.

— Мы ждем, — напомнил Герман Владимирович.

— Меня зовут Катя Бухарова, мне 19 лет, я работаю тут горничной. Живу в доме для прислуги.

— Здесь нет такого дома.

— Я знаю, но мы все так его называем.

— Пусть так. Откуда вы родом и есть ли у вас другое жилье?

— Я из Тамбова, а другого жилья у меня нет.

— Приступаем к самому главному. Вы обвиняетесь в том, что похитили колье у Софьи Георгиевне Ратмановой, которое по самым скромным оценкам, стоит не меньше двадцати тысяч долларов.

— Ваша честь, она стоит значительно больше, — подал реплику Михаил Ратманов.

Герман Владимирович перевел взгляд на него.

— Господин прокурор, я вам слова пока не давал. В свое время у вас будет возможность огласить свою оценку драгоценности. Подсудимая, вы признаете себя виновной в краже колье?

Девушка, опустив голову и не смотря ни на кого, молчала.

— Вы слышали мой вопрос?

— Да, — тихо ответила она.

— У нас есть убедительные доказательства для предъявления вас обвинения. В таком случае слово предоставляется прокурору.

Михаил Ратманов быстро встал.

— Я обвиняю Екатерину Бухарову, горничную в краже колье моей супруги стоимостью в пятьдесят тысяч долларов. В нашем распоряжении есть доказательства совершенного преступления. Во-первых, запись, сделанная видеокамерой, на которой Бухарова входит в ванную комнату, где было оставлено колье, и почти сразу выходит из нее. При этом вид у подсудимой очень взволованный вид. Во время обыска в ее комнате под подушкой была обнаружена краденная вещь. И, наконец, признание подозреваемой в совершенном поступке. Поэтому считаю, что вина Екатерины Бухаровой полностью доказана, сомнений, что это она совершила кражу, нет ни малейших. Теперь о мере наказания. В качестве прокурора на этом судебном процессе прошу выгнать подсудимую из этого владения, а материалы дела передать в прокуратору с просьбой наказать виновную по всей строгости закона. У меня, ваша честь, все.

— Продолжаем прение сторон, — сказал Герман Владимирович. — Слово адвокату.

— Спасибо, ваша честь, — поблагодарил Азаров. — Хочу задать Кате несколько вопросов. Как давно вы работаете здесь?

— Один месяц.

— А почему устроились именно сюда?

— Так получилось. Я приехала из Тамбова, не знала, куда пойти работать. Одна знакомая сказала, что тут нужна горничная. Я пошла, меня взяли.

— А почему уехали из родного города?

— Мне негде было жить. У мамы родился мой братик, уже третий после того, как она вышла замуж за моего отчима. А у нас всего две маленькие комнаты. Вот мне и сказали, чтобы я убралась.

— Именно «убралась»?

— Да именно так и сказали. — Бухарова низко опустила голову. — Отчим меня невзлюбил и давно хотел выгнать из дома.

— То есть, вам жить сейчас негде?

Девушка посмотрела на Азарова заплаканными глазами.

— Получается, что так, — тихо проговорила она.

— Скажите, а сколько вам тут платят? — спросил «адвокат».

— У меня зарплата пятнадцать тысяч. Из нее вычитают за еду и за форменную одежду.

— Пятнадцать тысяч минус еда и одежда, — изумился Азаров. — Но это крайне мало, это же нищенское существование.

— Мне кажется, подобные вопросы не имеют никакого отношения к делу, — громко произнес Михаил Ратманов.

— А мне кажется, что очень даже имеют, — возразил Азаров.

— Задавайте, — разрешил «судья».

— А как много вам приходится работать за эти пятнадцать тысяч минус еда и одежда?

— Весь день, ведь на мне целый этаж. Дел много, все надо содержать в чистоте иначе уволят. Так мне сказали при приеме на работу, что с этим тут очень строго.

— Хочу для суда подчеркнуть, что за пятнадцать тысяч приходится работать с утра до вечера, — произнес Азаров. — А есть ли выходные?

— Да, один в неделю, в одну неделю суббота, в другую — воскресенье.

— Я бы хотел подчеркнуть это обстоятельство, — произнес Азаров. — Оплата труда совершенно непропорционально самому труду. Пользуясь тем, что девушка в безвыходном положении работодатель по сути дела ее обкрадывает.

— Мы не на политическом митинге, чтобы обсуждать подобные темы! — вскочил Михаил Ратманов. — Требую это прекратить.

— Я так не считаю, — возразил Азаров. — Все имеет свои причины и следствия.

— Продолжайте, — снова разрешил «судья».

— Скажите, вам хватает денег на жизнь?

— Нет, даже на самое необходимое не всегда хватает. Но я умею хорошо экономить.

— У вас, кроме той одежды, что сейчас на вас, есть другая?

— Есть одна юбка и кофта, я их из дома еще привезла.

— Да, совсем небольшой гардероб. Давайте перейдем к самому событию. Катя, объясните всем нам, почему совершили кражу?

Внезапно девушка разразилась рыданиями. Слезы обильно потекли по щекам, а из горла вырывались громкие всхлипывания.

— Катя, успокойтесь, вам нужно честно рассказать, как все случилось. От этого во многом зависит ваш приговор.

Девушка в знак того, что она это понимает, кивнула головой и попыталась успокоиться.

— Рассказывайте, — попросил Азаров.

— Я все расскажу. Ничего такого я не собиралась делать. Я вошла для уборки в ванную комнату — и вдруг увидело эту вещь. Я не понимаю, что со мной произошло, какая-то сила заставила меня взять это колье. И я выбежала тут же в коридор.

— Что было дальше?

— Я пришла в свою комнату, я не знала, что мне делать. Я хотела вернуть эту вещь на прежнее место, но испугалась, что меня заметят. Думала подбросить колье немного позже, но не успела.

— Так все преступники говорят, что хотели вернуть украденное, да что-то им помешало, — снова выкрикнул Михаил Ратманов. — Я в это объяснение не верю ни минуты.

— Я хотела вернуть колье, — снова проговорила девушка и вновь зарыдала.

— Скажите, Катя, что же все-таки вас толкнула на такой поступок? — спросил Азаров. — Только абсолютно честно.

— Я скажу честно. Когда я его увидела, сразу поняла, что оно очень дорогое. И мне захотелось с его помощью все изменить. Но когда я пришла к себе, то поняла, что наделала. Умоляю, простите меня, я никогда так больше не поступлю.

— Адвокат, я прекращаю ваш допрос подсудимой, все уже ясно, — произнес Герман Владимирович. — У вас есть, что сказать по существу дела?

— Да, ваша честь. Я бы хотел обратить внимание на несколько моментов. На мой взгляд, они наглядно характеризуют не только то, что произошло в этом доме, но и то, что происходит по всей стране. Это гигантский и ничем не оправданный и не обоснованный разрыв в доходах между богатыми и бедными. В этом шикарном поместье, где все буквально кричит о роскошной жизни его хозяев, прислуга ютится в малюсеньких коморках и получает зарплату, на которую просто невозможно существовать. А если и можно, то только в полуголодном состоянии. Скажите, Катя, вы питаетесь здесь нормально, не испытываете голода?

— Я протестую! — закричал «прокурор».

— Протест отклоняется, адвокат продолжайте, — заявил «судья».

— Спасибо, Прошу подсудимую ответить на мой вопрос.

Бухарова бросила испуганный взгляд на Михаила Рахманова, затем нерешительно оглядела окружающих.

— Не бойтесь, отвечайте, это в ваших интересах, — подбодрил ее Азаров.

— Я все время была голодна, — тихо произнесла девушка.

— И это при том, что еды в доме огромное количество, много ее остается и просто выкидывается. Когда царит такая вопиющая несправедливость, то моральные установки невольно искажаются. И моя подзащитная оказалась жертвой такого воздействия на ее еще неокрепшую психику. Ни в коей мере не оправдаю ее поступок, но, во-первых, он совершен под воздействием той обстановки, которая существует здесь. Во-вторых, моя подзащитная быстро раскаялась и хотела вернуть колье. Это так? — посмотрел Азаров на Бухарову.

— Да, — кивнула она головой, — поверьте, я правда, очень хотела это сделать. Я сразу пожалела, что так поступила.

— А если человек раскаялся, то, как минимум, заслуживает снисхождения. К тому же предложенное прокурором наказание чрезмерно жесткое. У Кати нет другого жилья, изгнание по сути дела означает, что ей придется жить либо на улице, либо в самой дешевой ночлежки. В нынешней ситуации это практически означает заражение вирусом. А это уже прямая угроза ее жизни. С моей точки зрения эта неоправданная жестокость. И уж тем более, нет оснований для передачи этого дела в прокуратору, украденное колье вернулось хозяину.

— Что вы предлагаете? — спросил «судья».

— Я считаю, что мы должны вынести Екатерине Бухаровой общественное порицание и предупреждение, что в случае повторного такого поступка, наказание будет гораздо суровей. Так же предлагаю двухдневное домашнее заключение, после чего перевод ее на другую работу в этом владении. Кроме того, хочу, чтобы суд вынес отдельное определение о том, что оплата персонала необоснованно занижена и нуждается в изменении. Я завершил, ваша честь.

— Суд удаляется на совещание для оглашения приговора, — объявил Герман Владимирович. Он встал и ни на кого, не смотря, вышел в соседнее помещение.

Со своего места вскочил Михаил Ратманов и направился к Азарову. Его лицо было багровым от ярости. Он встал перед братом.

— Я хочу, чтобы ты, борец за справедливость и права угнетенного населения знал, что персонал получает столько, сколько того заслуживают. И все твои инвективы, что я им не доплачиваю, большая ложь. И я требую, чтобы ты публично опроверг эту клевету.

— Ничего опровергать я не стану, — произнес Азаров. Он тоже встал со своего места, и теперь братья стояли друг против друга. Их разделяло всего несколько сантиметров. У них был такой вид, что они готовятся к драке.

— А я говорю — будешь, — брызнул слюной Михаил Ратманов.

Внезапно он схватил Азарова за грудки и стал трясти. Сидящий рядом Ростик вскочил с кресла и стал толкать Михаила Ратманова. Тот не удержался на ногах и упал.

К нему тут же подскочила Софья Георгиевна. Она помогла мужу встать.

— Миша, ты не ушибся? — спросила она.

— Нет, — ответил Ратманов, вставая. Он посмотрел на Азарова, затем перевел взгляд на его сына.

— Ты и твой сынок пожалеете о том, что сделали, — предупредил он.

В каминный зал вернулся Герман Владимирович. Он с удивлением посмотрел на стоящих напротив друг друга с красными лицами своих сыновей. Но ничего не сказал.

Герман Владимирович сел на свое место за столом судьи.

— Немедленно займите все свои места, — приказал он. Все быстро расселились. — Для оглашения приговора прошу всех встать. Приговор по делу подсудимой Екатерины Бухаровой, девятнадцати лет. Она признается виновной в совершение инкриминированного ей преступления, а именно кражи колье. Однако в деле есть смягчающие обстоятельства. В связи с этим постановляю: Екатерина Бухарова наказывается двухдневным домашним арестом в своей комнате. Ей так же выносится общественное порицание и предупреждение, что в случае рецидива, наказание будет более суровым. Суд так же запрещает выгонять подсудимую из дома до официального завершения эпидемии. А так же он выносит определение в адрес ее работодателя о недопустимо низкой оплате труда Бухаровой. И настоятельно рекомендует пересмотреть ее ставку. На этом судебное заседание объявляется закрытым.

Герман Владимирович лежал на кровати и смотрел в потолок. Он чувствовал себя не очень хорошо, в груди сжимало и давило на все тело. Скорей всего это состояние — результат того напряжение, которое потребовало от него исполнение роли судьи. Несмотря на внешнее спокойствие и даже легкость, она далась ему не просто, ведь он попал под перекрестный огонь двух своих сыновей. И ему было нелегко сделать свой выбор — встать на сторону одного из них.

Поначалу он даже немного растерялся, когда ощутил накал этого противостояния. И даже пожалел про затею с судом. Он неожиданно оказался уж чересчур идеологичным. Хотя почему неожиданно, скорей, наоборот, все закономерно. Однажды эти противоречия должны были где-то прорваться. Вот прорыв и случился на этом процессе. И можно теперь не сомневаться, что отношения между Михаилом и Алексеем обострятся еще больше. А они и без того враждебные. Прямо настоящая гражданская война, когда брат шел на брата. Хотя в каком-то смысле она идет и сейчас. И совсем не исключено, что после завершения эпидемии она перейдет в более горячую фазу. И как переживет ее их семья, неизвестно. А вот что можно сказать точно — она непременно коснется их всех.

Дверь без предварительного стука отворилась, и в комнату решительной походкой вошел Михаил. Его лицо с такой наглядностью выражало владеющие им чувства, что Герман Владимирович невольно забеспокоился — не кинется ли сын с кулаками на отца.

Ратманов-младший внезапно остановился возле кровати, словно бы наткнулся на невидимое препятствие. Герман Владимирович сел на постели.

— Миша, что с тобой? — спросил он.

— Что со мной! — возмущенно воскликнул Ратманов-младший. — И ты еще спрашиваешь?

— Разумеется, спрашиваю, — пожал плечами Герман Владимирович. — Ты без стука ворвался в мою комнату, бесцеремонно нарушил мой покой. Разве так поступают воспитанные люди?

— А так, как ты, поступают? — вопросом на вопрос ответил Михаил.

— Какие у тебя есть ко мне претензии? — Герман Владимирович всеми силами пытался сохранить спокойствие, так как опасался, что в противном случае напряжение в груди возрастет. А там и до инфаркта недалеко.

— Как ты мог так поступить? — Ратманов-младший, словно мельница, замахал руками.

— Выпей воды, сядь и по возможности спокойно все объясни, — потребовал Герман Владимирович.

К некоторому его удивлению сын покорно сделал все, что он ему сказал: налил из графина воды, выпил, затем сел.

— Отец, я не понимаю тебя, я всегда был уверен, что ты на моей стороне.

— Вообще-то я всегда на своей стороне, — заметил Герман Владимирович. — Но не будем в данный момент вдаваться в словесные спекуляции. Ты еще так ничего и не объяснил.

— В нашем с ним споре ты встал на его сторону, — произнес Ратманов-младший.

— Ты говоришь об Алексее, — уточнил Герман Владимирович.

— О ком же еще, черт возьми! — воскликнул Михаил.

— Ну, мало ли… О Наполеоне, например.

— Какой Наполеон! Причем, тут Наполеон. Неужели ты не понимаешь, что мы должны быть вместе, сохранять единство. Иначе такие, как Алексей, нас уничтожат, разрушат наш мир. Он и его сынок только и мечтают об этом. Алексей в полной мере отыгрался на мне, используя эту воровку. А ты даже не разрешил мне ее выгнать. Теперь они оба чувствуют себя победителями. Ты должен все изменить.

— Это каким же образом? — удивился Герман Владимирович.

— Коли у нас был суд, я подам апелляцию, ты ее рассмотришь и вынесешь другое решение.

Несколько мгновений Герман Владимирович ошеломленно смотрел на сына.

— Ты сбрендил, — произнес он. — Какая еще апелляция. Забудь об этой глупости.

— А что ты предлагаешь? Чтобы я смирился с твоим вердиктом, оставил эту воровку у себя, да еще, как хочет мой братик, повысил ей зарплату. Этому не бывать!

— Миша, ты просто перевозбудился. Иди, поплавай в бассейне, это помогает успокоиться.

— Никуда я не пойду. Я хочу, чтобы ты изменил свое решение.

— Послушай, Миша, неужели тебе ее не жалко? Да, она оступилась, но в жизни всякое бывает. Разве ты не оступался. Ведь она по сути дела находится в безнадежном положении. У нее нет ни своего жилья, ни доходов, кроме этого жалкого жалованья, которое ты платишь ей от своих щедрот. Что ты вцепился в нее, как клещ.

— Я — клещ? — возмутился Ратманов-младший.

Герман Владимирович грустно вздохнул.

— Если бы ты платил ей более достойную зарплату, скорей всего, ничего такого бы и не случилось.

— Я удивляюсь тебе, папа, ты одни в один повторяешь тезисы этого демагога.

— Хочешь, откровенно? — спросил Ратманов-старший.

— Ну, давай, даже интересно, что ты скажешь.

— Я давно наблюдаю за нынешней политической верхушкой. Больше всего меня поражает в ней одно — безумная любовь к деньгам и другим материальным благам. Иначе как аномалией я это назвать не могу. Полное ощущение, что за них вы готовы не только душу отдать, но буквально распродать целиком страну, а было бы возможность — то и весь мир и даже Вселенную. Эта страшное психическое заболевание. Ну, вот скажи, у тебя бабла, как вы любите говорить, немерено, тебе не только до конца жизни его хватит, но и внукам и правнукам, если они у тебя будут, останется. А ты все заработаешь и зарабатываешь. Хотя бы одни раз задал себе вопрос: зачем?

Какое-то время Михаил сидел молча, явно собираюсь с мыслями.

— Понятно, что Алексей может выступить с таким спичем, но от тебя отец, я ничего подобного не ожидал. Можно подумать, что когда ты был у власти, то ты и те, кто работал с тобой, деньги любили меньше.

— А знаешь, меньше. Да, мы любили деньги, я сам много сил отдал, чтобы их прилично заработать. Но вот того помешательства, как сейчас, у нас не было. И не могло быть, потому, что мы все-таки стеснялись воровать так, как делаете это вы. Я все думаю: когда вы украдете все ценное, что есть в стране, на что направите свои усилия? Вы же по-другому уже не можете. Миша, пока не поздно, одумайся и остановись. Лучше всего после эпидемии увольняйся к чертовой матери из Администрации президента. Я боюсь, что однажды вы все там плохо кончите.

— Я уж как-нибудь сам решу, где мне работать, — зло буркнул Ратманов-младший.

— Разумеется, тебе решать, это всего лишь мой совет. И жаль, что не хочешь к нему прислушаться. Когда пожелаешь это сделать, может быть поздно.

— Я так понял, помогать в решение вопроса о пересмотре приговора, ты не станешь, — произнес Михаил, вставая.

— Хоть это ты понял правильно, — безнадежно махнул рукой Герман Владимирович. — Очень тебя прошу, не мсти этой Кати. Пусть живет спокойно, как можно быстрей забудет об этом. Договорились?

Ратманов-младший посмотрел на отца, ничего не ответил и вышел.

Азаров с Ростиком сидели за столом в комнате отца и пили чай, когда в дверь постучали. Ростик отворил дверь и впустил Бухарову. Весь вид девушки демонстрировал сильное смущение, ее глаза почти все время смотрели в пол.

— Извините, если помешала, — пролепетала она.

— Совсем нет, — мгновенно отозвался Ростик, не отрывая от нее взгляда. — Садись, сейчас налью чай.

Так как девушка продолжала стоять на одном месте, Ростик взял ее за руку, подвел к столу и усадил на стул. Налил в чашку чаю и пододвинул ее к ней.

— Пей! — приказал он.

Катя послушно взяла чашку в руки и сделала глоток.

— Вот печенье и конфеты, — показал Ростик на вазы с угощеньем.

— Спасибо, — поблагодарила девушка и едва ли не впервые взглянула на юношу. — Вы очень добры.

— Катя, — вступил в разговор Азаров, — ты не стесняйся. Раз пришла сюда, значит, что-то хочешь нам сказать.

— Да, — подтвердила Бухарова. — Я вам очень благодарна. Если бы меня выгнали отсюда, я бы не знала, куда пойти.

— Мы так и поняли, — произнес Ростик. — Поэтому папа постарался тебе помочь. Теперь тебе ничего не угрожает. Он не посмеет тебя выгнать.

— Да, это так, — подтвердил Азаров. — Михаил плохо обращается с тобой, платит мало, поселил в какую-то коморку. Но это не причина красть колье. Ты с этим согласна?

Несколько мгновений Бухарова молчала.

— Я не хотела красть, — призналась она. — У меня и мысли такой не было.

— Почему тогда это произошло?

Внезапно лицо Бухаровой побагровело, а глаза засверкали ярким светом.

— Я ненавижу их. А когда увидела это колье, то рука сама положила его в карман. Я немного понимаю в драгоценностях; чтобы мне заработать на него, не хватит всей жизни. И вообще, пока я сюда не попала, то даже не представляла, как тут люди живут. Моя семья ютится в маленькой квартирке, у нас всего две комнаты да кухонька общей площадью в тридцать шесть квадратных метров. А тут на почти такую же семью целый дворец! Разве это справедливо? — В голосе девушки прозвучала откровенная классовая ненависть.

— Ты права, это не справедливо, — поддержал ее Ростик. — И мы боремся против такого порядка вещей. Вот увидишь, мы его непременно разрушим.

Девушка недоверчиво посмотрела на него.

— Они очень сильные, — сказала она.

— Это только так кажется, на самом деле они трусы. Они сильны только тогда, когда никто им не сопротивляется. А если начнем это делать, вот увидишь, как они побегут. Нужно только нанести по ним удар — и все дальнейшее е будет легче.

— Не преувеличивай, Ростик, они трусливы и слабы, но не настолько, — возразил Азаров. — Им есть что терять, поэтому они будут сопротивляться. Никто не хочет лишиться такого имущества.

— Мы с папой все время спорим на эту тему, — сообщил Ростик. — Я доказываю, что их можно легко победить, а он не соглашается. Знаешь, иди к нам, — вдруг положил он ладонь на руку девушки. — Ты же пострадала от них.

— Не соблазняй Катю, пусть она хотя бы немного оправится от шока, — произнес Азаров. — А там уж она решит, что ей делать. Мой сын — настоящий радикал, — пояснил он. — И тебе надо хорошенько подумать, прежде чем вставать под его знамена. Это может быть чревато.

Несколько мгновений Бухарова, не отрываясь, смотрела на Ростика.

— Я пойду, — вдруг тихо, но решительно произнесла она. — Но я не хочу, чтобы они так жили.

— Молодец! — воскликнул Ростик. — Ты правильно рассудила. Вот увидишь, мы их уничтожим. Я возьму над тобой шефство. Ты не пожалеешь.

Азаров осуждающе покачал головой.

— Ростик, Катя не понимает, на что соглашается. Она действует под влиянием эмоций.

— Мой отец полагает, что их власть можно сокрушить роликами на ютюбе, — усмехнулся Ростик. — Но так можно бороться с ними сто лет. И то не хватит. Пойдем со мной. — Он взял Катю за руку и заставил ее встать.

Она нерешительно посмотрела на Азарова.

— Прежде чем что-то делать, подумай о последствиях, — произнес Азаров.

— Кто думает о последствиях, тот никогда ничего не добьется, — парировал Ростик. — Идем, — потянул он девушку к выходу.

— Катя, не забудь, что согласно приговору, два дня ты должна провести под домашним арестом, — напомнил Азаров.

— Но я же могу ее навещать. В приговоре такого запрета нет. Мы идем отбывать наказание. — Ростик подмигнул девушке.

Держась за руки, они вышли из комнаты.

Михаил Ратманов ворвался в комнату и бросился к сидящей возле зеркала жене. Софья Георгиевна смотрела на свое отражение, на ее лице застыло какое-то странное, непонятное, грустное выражение.

— Ты должна немедленно что-то сделать! — с порога закричал он.

Софья Георгиевна медленно повернулась к мужу.

— Ты о чем?

— Об этой воровке. Она украла твое колье, а ты сидишь спокойно, словно бы ничего не случилось.

— Колье вернулось, чего еще надо?

— Как ты не понимаешь… — Михаил Ратманов замолчал, не находя нужных слов. — Лучше бы его не нашли.

— Миша, ты в своем уме? — изумилась Софья Георгиевна.

Ратманов сел на стул и уставился куда-то в стену. Внезапно он встрепенулся.

— Она должна быть наказана, — произнес он.

— Девушка наказана, что ты еще хочешь?

— Ты считаешь это наказанием за такой поступок? Два дня посидеть в своей комнате. Она должна сидеть в тюрьме.

Софья Георгиевна повернулась к мужу.

— Не понимаю, что тебя так бесит. Ты никогда не интересовался прислугой. Всегда смотрел на них, как сквозь стену.

— Ты не понимаешь, я в своем доме, но не могу поступить с ней так, как считаю нужным. Я вынужден подчиниться отцу и своему братцу. Думаешь, я не знаю, они специально вынесли такой мягкий приговор, чтобы досадить мне.

— Ты несешь вздор, — не согласилась Софья Георгиевна. — Меньше всего они думали об этом.

— Ты очень наивна, хотя живешь на свете уже немало лет. Когда-то меня это умиляло, теперь же… — Он вдруг резко замолчал, почувствовав, что говорит лишнее.

— Что же теперь?

Ратманов посмотрел на жену, затем махнул руками.

— Неважно. Просто мы сейчас не в такой ситуации, когда можно проявлять наивность и прекраснодушие. Я только что был у отца и сказал ему, что желаю подать апелляцию на его приговор.

— И что он?

— Высмеял меня. Разумеется, с его точки зрения, ни о какой апелляции не может идти речь.

— И правильно, я с ним согласна. Я думаю, эта Катя надолго запомнит процесс. И не станет впредь делать ничего подобного. Я внимательно за ней наблюдала, она не похожа на закореневшую воровку.

— Да что ты привязалась к этой Кати! — закричал Ратманов. — Плевать мне на нее. Я в этом доме больше не хозяин — вот что меня бесит.

— И ты хочешь отыграться на ней, чтобы она понесла настоящее наказание. В этом случае ты будешь чувствовать себя хозяином.

Ратманов бросил на жену злобный взгляд.

— А если это и так.

— Это не красиво, не благородно с твоей стороны. Ты сам согласился на этот суд.

— Я был уверен, что ей вынесут по-настоящему обвинительный приговор. А мне не позволяют не только ее выгнуть взашей, но и требуют повысить этой воровке зарплату. Я чуть с кресла не упал, когда это услышал.

— Миша, тебе надо успокоиться, — постаралась как можно мягче произнести Софья Георгиевна. — Хочешь, дам тебе успокоительное?

— Не надо мне твоего успокоительного. Я был уверен, что ты как моя жена и хозяйка нашего дома меня поддержишь. А что вместо этого…

— Я тебя поддерживаю, но только в хорошем, Миша. А хочешь, пойдем к отцу Варламу. Пусть он нас рассудит. Если он скажет, что наказание этой девушке неверное, что оно должно быть жестче, я тебя поддержу.

— А хорошо, давай у него спросим, — вдруг вскочил Ратманов. — Мне это даже интересно. Идем к нему.

Отец Варлам стоял на коленях перед образами и молился. Софья Георгиевна невольно подумала, что он пребывает в такой позиции целыми сутками. Впрочем, то была всего лишь мимолетная мысль.

Священник при виде вошедших поднялся с колен и вопросительно посмотрел на каждого из них.

— Отец Варлам, — с хода начала Софья Георгиевна, — мы пришли узнать ваше мнение. Вы были, как и все мы, на суде, скажите, согласны ли вы с приговором этой девушке, не должен ли он быть жестче? Ведь она реально совершила воровство. Мы с Михаилом Германовичем разошлись во взглядах. Он не согласен с таким мягким наказанием, а я считаю, что судья поступил правильно.

Какое-то время отец Варлам молчал, лишь переводил взгляд с мужа на жену.

— «О, человек! сказано тебе, что — добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить перед Богом твоим», — процитировал священник. — Ее поступок — это прямая ваша вина.

— Это почему же наша вина? — возмутился Ратманов. — Разве я ее соблазнял на воровство? Что-то за собой такого не припомню.

— Вся твоя жизнь соблазнение других на воровство, — убежденно произнес отец Варлам. — Неправедно нажитое богатство и есть самое большое соблазнение. Говорил тебе уже — отдай то, что не принадлежит тебе по праву. И снова повторю это же — расстанься со своим имуществом, раздай сиротам, неимущим, больным и страждающим. И душа твоя очистится от того моря скверны, что сейчас в ней.

— Ну, хватит, не желаю слушать эти бредни! — со злостью в голосе проговорил Ратманов. Он повернулся к жене. — Не понимаю, зачем мы пришли к этому психопату. Больше я сюда ни шагу ногой.

— На колени, встань перед Его святым ликом на колени, — показал отец Варлам на изображение Христа. Голос священника был столь повелительным, что Ратманов невольно опустился на колени. При этом он с испугом посмотрел на священнослужителя. — А теперь кайся, — приказал он. — Это последний твой шанс, я вижу, как небесные силы собираются тебя наказать за все твои богопротивные деяния.

Ратманов после минутного замешательства пришел в себя и вскочил на ноги.

— Черт! — выругался он. Затем посмотрел прямо в лицо отцу Варламу. — Кто ты такой, чтобы тут меня судить. Какой-то поп из богом забытого прихода. Не хочу больше тебя ни видеть, ни слышать. Очень жалею, что пустил тебя в свой дом.

Ратманов с силой оттолкнул священника и выбежал из часовни. Софья Георгиевна виновато посмотрела на отца Варлама.

— Простите его, он не ведает, что творит, — сказала она. — Позвольте мне раскаяться и попросить у Бога прощения за него.

— Вы не можете этого сделать, каждый ответственен за собственные грехи, — отказал отец Варлам. — Если хотите их искупить, идите и сделайте так, чтобы ваш муж ушел бы с дороги тьмы и вышел бы на путь света. Это вам мое задание, как моей прихожанки. — Он вдруг почти вплотную подошел к женщине. — Если вы этого не сделаете, погибните оба — и вы и он. Для Господа судьба мужа и жены — это одна судьба.

— Я понимаю, — проговорила Софья Георгиевна. Она с тоской подумала о том, что ей вряд ли удастся убедить мужа раскаяться и уж тем более, отказаться от своего имущества. При этом она ощущала, как собирается угроза над головами всех членов ее семьи.

— Папа, я не понимаю, зачем нужна тебя это актриска. У меня нет никого желания ее снимать. Твои зрители ждут от тебя совсем другой передачи. Сейчас самое время, чтобы поднимать народ. А ты хочешь говорить про кино.

— Ростик, я не собираюсь говорить про кино. Ты знаешь, я далеко не самый большой его любитель. Но я считаю, что людям будет интересно услышать взгляд на то, что происходит у нас сейчас, со стороны. Мы так привыкли к нашей действительности, что зачастую не можем по-настоящему понять, что же у нас реально творится. Вот пусть она и расскажет нам, как все ей видится.

— Да, какая разница, что она видит. Я тебе уже много раз говорил: надо поднимать народ на борьбу с этим мерзким режимом. А ты, наоборот, успокаиваешь людей, хочешь отвлечь их от борьбы с помощью этой француженки. Я никогда не думал, что ты будешь так поступать.

Азаров и Ростик спорили уже не меньше получаса, а все никак не могли прийти даже к относительному согласию. Наоборот, с каждой минутой их расхождение только возрастало. А с ним — и ожесточенность спора.

Азаров встал и раздраженно прошелся по комнате.

— Как ты не понимаешь, мы не можем сейчас поднимать людей, это крайне безответственно. Это приведет к дезорганизации всей государственного механизма, включая медицину. А значит, количество смертей резко подскочит. Ты этого хочешь?

— Я хочу свергнуть этих мерзавцев, включая дядю Мишу. Папа, сейчас это самое главное. А все остальное не важно. Потом разберемся.

— Это ты скажи тем, кто умрет из-за таких твоих действий, — возразил Азаров. — Нельзя быть столь бесчувственным, мы не имеем права так вести себя. Если мы, создавая хаос, придем к власти, люди нам этого не простят.

— Если мы ничего не предпримем, то мы не просим себе такое поведение, — возразил Ростик.

— Вы все не можете понять: власть — это очень важно, но важнее, как и какими мы к ней придем. Столько уже было примеров, когда одни свергали других, но от этого никому не становилось лучше. Знаешь, сынок, нет ничего в мире страшней, чем власть, она коверкает самых стойких и казалось бы неподкупных. А глядишь через год все то же самое, если не хуже. Вот этого я боюсь больше всего.

— Никогда с тобой не соглашусь. Послушать тебя, то вообще ничего не стоит предпринимать, потому что лучше все равно не станет. А то будет хуже. И что же в таком случае делать? Сидеть тут в уюте и безопасности и ждать, когда все рассосется.

— Совсем нет, — не согласился Азаров. — Как раз сейчас надо нам всем активизироваться. Но только не такой ценой — уничтожим режим, а там трава не расти. Поверь мне, она и не вырастит. Я много изучал этот вопрос, как оно было в России, в других странах. Одни диктаторы сменяли других, одни отвратительные режимы — другие отвратительные режимы. И ради чего в таком случае?

— Вот я и говорю, что ты предлагаешь ничего не предпринимать. Скажи, папа, если ты однажды придешь к власти, то станешь диктатором?

Азаров задумался. Надо отдать Ростику должное, он умеет смотреть в самую суть. Вот только никак не желает понимать, к каким последствиям может привести неразборчивость в средствах.

— Я не знаю, стану ли я диктатором. Это зависит от того, насколько человек понимает самого себя. А почти у всех с этим большая проблема. Я могу с полной уверенностью заявить, что никогда, ни при каких обстоятельствах им не буду. Но это я говорю сейчас, сидя в этом кресле, очень далеким от власти. А когда я ею стану, то у меня нет ясной уверенности, как буду себя вести. Таких перерожденцев в истории было уйма. Вот почему так важно, как ты борешься. Чем больше не обращаешь внимания на используемые средства, тем выше шансы, что когда станешь главным, будешь действовать точно так же, как и до тебя. Подумай об этом, Ростик. В пылу борьбу обычно не до того, но потом может стать поздно.

— Я не хочу думать, я хочу действовать, — решительно заявил юноша. — Думать будем потом.

— Не уверен, что потом начнете думать. Ладно, давай закончим этот схоластический спор. Я вижу, что согласие у нас пока не намечается. Лучше скажи, будешь снимать наша передачу с Соланж? Без твоего операторского мастерства мне не справиться.

— Хорошо, папа, если просишь, то буду. Но я не согласен с этой идеей.

— У нас плюрализм мнений, ты имеешь полное право на несогласие. Думаю, сразу после обеда приступим.

В комнату постучали, отец и сын одновременно вопросительно посмотрели на дверь. Азаров подошел к ней и отворил. Вошла француженка.

— Я пойду, — тут же произнес Ростик. Он встал и быстро вышел. Соланж проводила его удивленным взглядом.

— Я вам помешала?

— Вовсе нет. Мы обсуждали с сыном предстоящую съемку передачи. Возникли некоторые концептуальные расхождения.

— Расхождения? — свела свои тонкие брови в единую линию француженка.

— Да, — махнул рукой Азаров. — Вечные русские споры. Это у нас такой спорт — не соглашаться друг с другом. Сколько русских, столько и позиций. Наша беда — нам трудно достигать согласия. Как политик, я это вижу очень отчетливо. Меня часто обвиняет в том, что я не хочу ни с кем объединяться. На самом деле, это чаще всего невозможно по причине того, что никто этого не желает. Каждый надеется, что одолеет неприятеля единолично. Но что-то ни у кого пока не получается.

— И ты надеешься? — спросила Соланж.

— Когда начинал, то да. А сейчас очень бы хотел объединить все оппозиционные силы, да только ничего не выходит. Но не будем о грустном.

Француженка, соглашаясь, кивнула головой.

— Алексей, я пришла, чтобы расспросить, что было на суде. Я далеко не все поняла, а Святослав, как всегда, объяснять толком ничего не желает.

Азаров коротко рассказал, что происходило на судебном процессе. Соланж слушала очень внимательно.

— Твой отец мудрый человек, — проговорила она. — Он вынес справедливое решение.

— Я тоже так считаю, а вот Михаил с ним категорически не согласен. Он хочет наказать эту девушку по полной программе.

— Я заметила, он жестокий человек.

— Вы это заметили? — удивился Азаров. — Каким образом?

— Я актриса и должна чувствовать людей. Именно таким я его ощущаю.

— Вы молодец, Соланж, — искренне восхитился Азаров. — Вы совсем недавно с ним познакомились, да и говорите на разных языках. Мало кто бы при таких обстоятельствах сделал бы верный вывод. Чем не тема для разговора в нашей передаче.

— Я о ней тоже хотела бы поговорить.

— Вас что-то беспокоит?

— Почему-то очень волнуюсь, — призналась Соланж. — Я в своей жизни выступала в десятках передачах у себя во Франции, в Америке, даже в Японии. И никакого волнения не испытывала. А тут вся на нервах.

Азаров подошел к молодой женщине, обнял ее за плечи.

— Все пройдет нормально. Обещаю. — Азаров продолжал обнимать француженку, она же этому никак не противилась.

Внезапно она подняла голову и посмотрела ему в лицо.

— Когда же будет съемка? — спросила Соланж.

— Сразу после обеда, — сообщил Азаров.

— Но обед уже совсем скоро! — воскликнула француженка. — Мне же надо привести себя в порядок. Я пойду.

Азаров убрал руки с ее плеч.

— Да, конечно, Соланж, идите. И главное, не волнуйтесь.

— Я постараюсь, — пообещала француженка.

Она встала и быстро направилась к выходу. Азарову показалось, что она смущена. Машинально он положил руку себе на грудь и вдруг ощутил, как учащенно бьется сердце.

Едва Соланж вошла в комнату, как к ней тут же подскочил Святослав.

— Ты где была? — спросил он. — Опять у него?

— Да, а что? — удивленно посмотрела она на режиссера. — Ты чем так обеспокоен?

— Хотел бы узнать, чем вы там занимались?

— Разговаривали о предстоящей съемке его передачи. Она начнется сразу после обеда. Тебя-то, почему это так волнует?

— Откажись.

— С какой стати?

— Это не безопасно.

— Не вижу, в чем может быть опасность?

— Не видишь, потому что не понимаешь, в какой стране ты находишься.

— И в какой? Просвети.

— Тут может случиться все, что угодно.

— В любой стране может случиться все, что угодно.

— Нет, не в любой. Здесь могут убить любого, кто критикует власть, кого она посчитает опасным для себя.

— Какую опасность я могу представлять для вашей власти. Я всего лишь актриса. Ей на меня глубоко наплевать.

— На тебя наплевать, а вот на Алексея совсем не наплевать. Он считается самым опасным и влиятельным оппозиционером нынешнего режима. И все, кто сотрудничают, поддерживают его, автоматически зачисляются в его врагов.

— Я иностранка, они не посмеют меня тронуть.

Святослав едко рассмеялся.

— Плевать они на это хотели. Наоборот, в каком-то смысле ты представляешь для них большую угрозу, чем Азаров.

— Я? — изумилась Соланж. — Да ты с ума сошел.

— Ты не представляешь их логики.

— И что за логика?

— Они сочтут, что ты станешь вредить им за границей. И просто тебя не выпустят.

— Если они попытаются меня задержать, я устрою международный скандал. Или ты запамятовал, что я известная актриса.

— Помню, Соланж, очень даже хорошо помню, — усмехнулся Святослав. — Они, конечно, тебя выпустят, вот только в каком виде.

— На что ты намекаешь? — подозрительно посмотрела она на него.

— Да я и не намекаю, могу сказать прямым текстом — они выпустят тебя в гробу для захоронения в горячо любимой тобой Франции. Или в любом другом месте. А твою смерть спишут на естественные причины. От чего бы ты хотела умереть?

Несколько мгновений Соланж молчала, собираюсь с мыслями.

— Этого не может быть, на такое злодейство они не посмеют пойти, — сказала она.

— Еще как посмеют. Скольких они уже отправили на тот свет и в России и за рубежом. Могу назвать много имен.

— Не надо, — после короткой паузы отказалась француженка. — Я помню, по крайней мере, некоторые имена.

— Тем лучше, — снова усмехнулся Святослав. — Надеюсь, я тебя убедил.

— В чем?

— Не участвовать в шоу Алексея.

— Это совсем не шоу, — возразила Соланж. — Я специально смотрела на ютюбе, его передачи смотрят по всему миру.

— Не шоу, так не шоу, — согласился Святослав. — Какая, в сущности, разница. Главное, чтобы ты понимала, чем тебе это грозит и пока не поздно отказалась участвовать.

— Вот не предполагала, что ты станешь так настойчиво отговаривать меня.

— Я пекусь о твоей безопасности.

— Только ли о ней?

— И о чем же еще?

— Мне кажется, ты ревнуешь меня к нему.

— Глупости! — фыркнул Святослав.

— Ой, ли. Я давно заметила.

— И что же ты заметила?

— Ты всегда уверял и меня и других, что ты за свободные отношения, что каждый не должен навязывать другому свою волю, а уважать его решения. На самом деле, ты очень даже ревнив. Я видела проявления твоей ревности неоднократно. Говорить гораздо легче, чем быть таким на деле. Разве не так?

— Не так, — нахмурился Святослав. — Я всегда стараюсь, чтобы мои слова и дела не расходились.

— Возможно, стараешься, другой вопрос — получается ли?

— Соланж, мы сейчас говорим не о том.

— Кто знает.

— Ты откажешься от участия в программе Алексея?

— Нет. Я не дам себя запугать, ни тебе, ни кому-то другому. Я привыкла везде говорить то, что считаю нужным.

— Ты можешь об этом пожалеть.

— Да, может быть, и пожалею, но не откажусь. Мне противно поддаваться страху. Это самое унизительное, что может быть в жизни.

— Вот не знал, что ты можешь быть такой, — покачал головой Святослав.

— Теперь знаешь.

— Да, уж. Не предполагал, что ты так легко и быстро попадешь под его влияние. Только ни чем хорошим это не закончится.

— Хватит меня запугивать, — вдруг почувствовала раздражение Соланж. — Я не думала, что ты можешь оказаться таким.

И каким же? — вопросительно посмотрел на нее Святослав.

— Трусливым, осторожным, ревнивым. Ты всегда презирал таких людей. А получается, что сам такой.

— Каждый из нас обманывается в отношении себя и других, — усмехнулся он.

Соланж какое-то время молчала.

— Пойду, пройдусь, мне надо кое-что обдумать, — сказала она. — Встретимся на обеде.

После обряда экзорцизма Рената испытывала странное чувство, ее не покидало ощущение, что из нее действительно что-то вышла, какая-то темная, негативная сущность или энергия. Но вот что вошло вместо нее, она не понимала. Возможно, что и ничего. По крайней мере, она ловила себя на том, что внутри нее образовалась какая-то пустота, которую она не знала, чем заполнить. И боялась, что может снова сорваться, снова обратиться за помощью к кокаину. А ей этого не хотелось, в ней стала пробуждаться жажда деятельности. Вот только какой, она так же не представляла.

Рената ловила себя на том, что мир вокруг нее как-то неуловимо изменился. Или, скорее всего, мир остался прежним, а изменилась она сама. Но если это и так, то в чем состояла эта перемена, она не могла осознать. Как ни странно, еще совсем недавно в этом плане было даже легче, она принимала наркотик — и уходила то ли в прострацию, то ли в иные измерения. И ей было глубоко наплевать на то, что творилось вокруг нее. А чем сейчас ей заменить это состояние?

Единственный человек, к которому она могла обратиться за помощью, был Ростик. К нему она и отправилась. Юношу она застала сидящим за ноутбуком. Когда она вошла, он лишь бросил на нее мимолетный взгляд и снова уставился в монитор. Так прошло минут пять, а он все не обращал на нее внимания.

— Что ты там смотришь? — не вытерпела Рената.

— Изучаю, что творится в стране, что пишут блогера.

— И что они пишут? — полюбопытствовала девушка.

— Люди кипят от возмущения тем, что делает власть. Точнее, она почти ничего не делает. Все шлют в ее адрес проклятия. А я сижу тут в полном бездействии.

— Зато здесь ты не заболеешь.

— Дура! — внезапно выкрикнул Ростик.

— Ну, знаешь, — обиделась Рената. Она встала и направилась к выходу.

Ростик бросился за ней. Он схватил ее за плечи и не позволил открыть дверь.

— Извини, я не хотел тебя обидеть. Просто вырвалось. Очень обидно быть запертым тут, когда назревают такие дела. — Он на мгновение замолчал и посмотрел на гостью. — А чего ты пришла?

— Ты не рад?

— Я рад. — Внезапно щеки Ростика заалели. — Но ты просто так или по делу?

— Не знаю. Захотелось поговорить с тобой.

— Давай, говори. — Они уселись напротив друг друга.

— У меня какое-то странное чувство, я чего-то хочу сделать, а что не знаю, — сказала Рената.

Ростик задумался.

— Пойдем, — вдруг произнес он.

— Куда?

— Увидишь. Просто иди за мной.

Они вышли из дома и направились к относительно небольшому строению — флигелю. Рената знала, что в нем обитает обслуживающий персонаж. Но до сей поры ни разу туда не заходила.

Они вошли в дом, остановились возле одной из многих дверей. Ростик постучался, раздалось разрешение «войти», и они оказались в комнате.

Рената увидела сидящую на кровати недавнюю подсудимую. Она с удивлением смотрела на вошедших, точнее, в основном на Ренату.

Рената же с не меньшим удивлением разглядывала комнату. Она была совсем крошечной, в ней с трудом помещались: кровать, тумбочка, стул и маленький платяной шкафчик. Из-за мебели проход был таким узким, что приходилось продвигаться бочком.

— Как тут можно жить, — невольно вырвалось у Ренаты.

— Тут все так живут, — пояснил Ростик. — Все комнаты такие маленькие. Правда, Катя?

— Да, — подтвердила девушка, не спуская испуганного взгляда с Ренаты. — Вы садитесь на кровать, — вдруг вскочила Катя.

— А вы? — спросила Рената.

— Я постою.

— Не говори глупости, стоять буду я, — сказал Ростик. — Рената, садись на кровать, а ты, Катя, на стул, — распорядился он.

Рената села на кровать и сразу почувствовала, какая она жесткая. Катя осторожно, словно боясь сломать, села на стул.

— Теперь видишь, Рената, как живут те, кто тебя обслуживают, — в презрительной ухмылке скривил губы Ростик.

— Вижу, — опустила голову Рената.

— И что на это скажешь?

— Это несправедливо.

— А то раньше не знала.

— Нет, я тут ни разу не была.

— Еще бы, не царское это дело ходить по местам, где проживает прислуга. И что ты собираешься в связи с этим делать?

— Я?

— Между прочим, это все принадлежит тебе.

— Ни мне, отцу, — возразила Рената.

— Но ты наследница.

— Все равно я тут не распоряжаюсь.

— Ладно, пусть так, — согласился Ростик. — Но ты же можешь попросить дядю Мишу улучшить положение персонала. Его даже кормят плохо. Подтверди, Катя.

Катя снова испуганно посмотрела на Ренату.

— Я не жалуюсь.

— Мне жаловалась. Катя, не бойся Ренату, она за нас. Правда же.

— Да, — не очень уверенно подтвердила Рената.

— Вот видишь, — обрадовался юноша. — Расскажи, как тебя тут кормят?

— Расскажи, пожалуйста, — присоединилась к просьбе Рената.

— Если вы просите, — неуверенно произнесла Катя. — Утром чаще всего каша, пшенная или манная. Потом обед, суп-лапша, котлета с макаронами или картошкой.

— Котлета совсем маленькая. — Ростик наглядно продемонстрировал ее размер.

— Да, маленькая, — подтвердила Катя. — Ну и ужин, яичница или омлет, иногда гречка.

— Тоже совсем немного, — произнес Ростик.

— И ты наедаешься этим? — поинтересовалась Рената.

— Ответь честно, — призвал Ростик.

— Нет. Мне почти все время хочется есть. Только нечего.

— Теперь ты видишь? — спросил Ростик Ренату.

— Вижу. Это неправильно.

— Да что ты говоришь, — насмешливо протянул Ростик. — А вот твой отец так не считает. Он полагает, что хорошо кормит свою прислугу. Хотя он нагло крадет у них еду. И никто его за это не судит. А вот ее за кражу хотели засудить. Вспомни, какое наказание просил прокурор. Если бы не мой отец, ее вполне могли бы передать полиции. А там уже засудят реально. Как ты считаешь, это все правильно?

— Нет, — покачала головой Рената.

Внезапно Ростик схватил ее за запястье.

— Эта систему нужно под корень срыть! — горячо произнес он. — Ты согласна? — посмотрел он на Катю.

— Не знаю, — пробормотала она.

— Говори, как думаешь, — повелел Ростик.

— Да, — сказала горничная.

— А ты как считаешь? — повернул он голову в сторону Ренаты.

— Не знаю.

— Я так и думал, — презрительно скривил губы юноша. — Ты не можешь быть честной, ты сама к ней принадлежишь.

— Ты не прав, — не согласилась Рената. Она опустила голову. — Да, я к ней принадлежу, но мне не нравится, когда люди так живут. Это надо исправлять.

— Тебе и карты в руки.

— Что ты имеешь в виду, Ростик? — посмотрела Рената на двоюродного брата.

— Пойди к отцу и потребуй улучшить условия проживания и кормежку Кати и всех остальных, кто тут живет. У тебя на это имеются все права.

— Он не послушает меня.

— А ты заставь. Или тебя не будут мучить совесть, что Катя будет продолжать жить в этой каморке и постоянно испытывать голод?

— Будет, — призналась Рената. Несколько минут она сидела неподвижно. — Я поговорю с отцом, — пообещала она.

— Все готово, можно начинать, — объявил Ростик, прицеливаясь в них камерой. — Считаю до трех, и начинаю снимать: раз, два три.

Азаров в знак согласия кивнул головой. За последние несколько лет он много раз снимал выпуски своей передачи, и давно перестал волноваться. Это стало его повседневной работой, он даже шутил, что после победы над режимом, пойдет работать на телевидении ведущим. И сейчас тоже чувствовал себя спокойно.

— Добрый день! Я Алексей Азаров, на вашем любимом канале: «Мы победим». Мы пропустили несколько выпусков, но сейчас по вашей просьбе снова вышли в эфир. Несмотря на не простые условия, это необходимо было сделать, так как ситуация в стране стремительно ухудшается. Власть не справляется с вызовом, который бросила ей эпидемия. Она стремительно распространяется по всей территории, захватывая, словно вражеское войско, все новые города. К большому нашему сожалению, быстро растет число не только заболевших, но и жертв. И пока не видно этому конца, все идет только по нарастающей.

Я знаю, вы привыкли, что в своих выпусках мы разоблачаем коррупционеров и прочих врагов нашей любимой Родины. Но сегодня мы решили сделать исключение и посвятить передачу немного иной теме. У меня в гостях известная французская актриса Соланж Жобер. Не сомневаюсь, что вы смотрели хотя бы один фильм с ее участием. А многие — и ни один. Так получилось, что мы случайно оказались в одном месте. Для меня это была очень приятная неожиданность. Но еще более она стала приятной, когда мы стали общаться. Мадам Жобер оказалась не только замечательным артистом, красивой женщиной, но и умным и тонким наблюдателем. Она совсем недавно приехала в Россию, но ее проницательный взгляд сумел за это небольшой период увидеть много.

Знаете, о чем я подумал, почему решил посвятить этот выпуск беседе с нашей гостьей. Именно в это очень сложное время взгляд со стороны особенно важен. Мы ко многому привыкли, и многое потому не замечаем. И вот появляется новый человек и видит то и поражается тому, что для нас обыденное явление. Мы зачастую не осознаем, в какой трясине пребываем, нам кажется это вполне нормальным состоянием. И так можно жить дальше. А это означает, что ни мы, ни страна не изменимся. Привычка к плохому приводит к тому, что мы уже не ощущаем, что это плохое, а воспринимаем это как обыденность. И это я вам скажу, дорогие мои, это ужасно. Такое общество может существовать долго, оно медленно будет погружаться в пропасть, а мы даже не будем этого замечать, пока не очутимся все на ее дне. И уж тогда нам точно оттуда не выбраться.

Извините за долгое предисловие. Мне кажется оно необходимо перед тем, как мы начнем с мадам Жобер наш разговор. Иначе можно не понять, зачем мы его затеяли, какой в нем смысл. Хочу предварить его техническим замечанием: наше общение будет идти на английском, внизу будут идти субтитры, поэтому внимательно их читайте.

Азаров посмотрел на сына, тот в знак одобрения поднял большой палец и кивнул головой.

— Мадам Жлобер, можно я буду просто называть вас Соланж?

— Буду только рада.

— Спасибо. Вы у нас недавно, но поделитесь вашими первыми впечатлениями.

— С удовольствием. Пока я видела в основном Москву. Это грандиозный город, возможно, самый грандиозный из всех, в которых я побывала. А я была во многих городах. Но…

— Что-то вам не понравилось?

— Мне трудно это выразить словами.

— И все же попробуйте.

— Постараюсь. У меня создавалось впечатление, что Москву строят не совсем для жителей, не для того, чтобы в ней было уютно или комфортно жить.

— Для чего же тогда?

— Это такой парадный фасад вашей страны. Чтобы видели, какая она грандиозная, мощная. Знаете, хотя я артистка, но в детстве всерьез думала стать архитектором. И до сих пор интересуюсь архитектурой. Так вот, в других городах как-то не так. В Москве доминирующий архитектурный стиль я бы охарактеризовала, как стиль подавления.

— Поясните, пожалуйста.

— Хорошо. Когда вы здесь строите здания или какие-то комплексы, то основная задача не сделать его удобной для проживания или работы и посещения. Стоит задача произвести впечатление, показать мощь и величие, поразить роскошью отделки. Хотя зачастую на мой вкус получается самый настоящий кич. Возможно, я ошибаюсь, я видела мало, но вы меня попросили поделиться своими впечатлениями. Именно такие они возникли у меня.

— Это интересно. Пожалуйста, продолжайте, Соланж.

— Я думаю, что скорей всего сознательно заказчики, архитекторы, строители так специально не поступают, в них действует некая подсознательная программа. С одной стороны поразить, с другой стороны — подавить. Причем, одно неотделимо от другого. Я выскажу, возможно, странную мысль, но в архитектуре я более всего ценю состояние свободы. Когда человеку легко, приятно, когда его не угнетают величием сооружения и собственной по сравнению с ним ничтожностью, потому что оно соизмеримо с ним. А у вас все направлено именно на то, чтобы человек чувствовал себя маленьким, беззащитным по сравнению с государством. Ему как бы внушают мысль: даже не думай рыпаться, сопротивляться, видишь, какое я мощное — раздавлю. И это корежит психику, человек соглашается, что он маленький, покорный, от него ничего не зависит.

— Знаете, Соланж, это удивительно то, что вы сейчас говорите. Я тоже не в восторге от архитектуры Москвы, но, признаюсь, никогда не думал о ней в таком ключе. Вот что значит взгляд со стороны. Продолжайте. Вы затронули тему свободы.

— Да, как-то само собой получилось. На самом деле, между архитектурой и свободой более тесная связь, чем полагают многие. По крайней мере, мне так представляется.

— Что же вы думаете о свободе в России?

— Очень сложный для меня вопрос, мои впечатления так поверхностны.

— Знаете, Соланж, иногда поверхностные впечатления бывают глубже и точнее, чем впечатления тех, кто всю жизнь прожил в стране.

— Даже не знаю, что вам на это сказать. Но попробую. Меня удивила в России пропасть между богатством немногих и благосостоянием основной массы населения. Так получилось, что я оказалась в месте, где это можно весьма зримо оценить. В данном случае меня поразило даже не та безмерная роскошь, в которой живет некоторая часть общества, а ее бессмысленность и вакханалия. Такое ощущение, что эти люди охвачены страстью получить и попробовать все, что только есть на земле. Я не уверена, что они понимают, зачем им это, и что это делают их счастливей. Но это напоминает какое-то общее помешательство, которому очень трудно противостоять.

— То есть, это какой-то вид психической болезни.

— Можно сказать и так. Эти люди глубоко порабощены своим богатством, несвобода сквозит в каждом их движении. Они очень закабалены и мне кажется, очень боятся все потерять. И потому вынуждены держать в зависимости от себя все общество. С моей точки зрения это ужасно.

— То есть, богатство и власть делают их несвободными.

— Вы правильно, Алексей, выразили мою мысль. Эти люди вынуждены держать в зависимости всех остальных, подчинять их своей воли. Иначе однажды они лишатся всего. Так уже было много раз, в том числе и в моей Франции. У нас тоже есть такие тенденции, но они лишь небольшая часть всей нашей политической и общественной системы. К счастью, мы не позволяем им развиться и стать доминирующими. В России вокруг этого строится, как мне показалось, буквально все. И это большое несчастье. Честно скажу, я не хочу жить в такой стране.

— Из ваших слов выходит, что Россия — это глубоко рабская страна.

— Я бы не стала так утверждать, я слишком ее мало знаю. Но некоторые наблюдения подтверждают такое мнение. Я не верю, что в стране все люди рабы — такое просто не может быть, но несвобода, как мне кажется, здесь укоренилась глубоко и в обыденной и политической жизни, и в массовом сознании. Меня не оставляет ощущение, что ею тут пронизано едва ли не все.

— А что для вас несвобода, в чем она выражается?

— В подчинении всех общим представлениям о самых разных вещах. Лично я за плюрализм, чем больше разных мнений, тем лучше. Когда все считают одинаково или делают вид, что считают, это ужасно. Такое общество не может быть справедливым, оно превращает людей в бездушных автоматов, которые поддерживают любые деяния властей, вплоть до самых преступных. Рано или поздно это кончается плохо, причем, для всех. В истории такое случалось неоднократно.

— Вы предсказываете нам мрачное будущее, Соланж?

— Я не Нострадамус, мне будущее неведомо, но боюсь, что это вполне вероятно. Мне кажется, что у вас очень многие люди пребывают в оцепенении, им что-то внушили, и они без конца тиражируют эти представления. Но в таком случае они не чувствуют никакой ответственности за происходящее, главное, что они хотят, чтобы их это не касалось. С таким народом власть может делать все, что пожелает. И рано или поздно она превращает страну в концлагерь. Одни будут наслаждаться жизнью, остальные их обслуживать, живя на подачки. И радоваться тому, что им их бросают, как бездомной собаке кость.

— Соланж, вы нарисовали мрачную картину.

— Извините, если она такой получилось. Я не хотела этого. Но вы задавили вопросы, а я привыкла честно на них отвечать. В этом, на мой взгляд, один из высших смыслов свободы — не лгать ни себе, ни окружающим. Когда от тебя требуют постоянно говорить неправду, быть двоедушным, то это разрушает личность. С моей точки зрения это большое несчастье. Его нельзя допускать.

— Спасибо, Соланж. Мне было очень интересно с вами общаться. Надеюсь, и нашим зрителям — тоже. И что тоже немаловажно, они теперь лучше знают вас не только как кинозвезду, но и как человека.

— Благодарю вас! И спасибо всем, кто меня слушал. Извините, если я была иногда чересчур резка в своих суждениях.

Рената вошла в комнату родителей. Отец был один, он сидел в кресле и смотрел телевизор, но ей показалось, что на самом деле он пребывает где-то в своих мыслях. А то, что происходит на экране, его совершенно не интересует.

— Папа, можно с тобой поговорить? — спросила Рената.

Ратманов как-то отчужденно, словно она ему помешала, посмотрел на дочь.

— Это срочно?

Рената слегка замялась.

— Хотелось бы поговорить прямо сейчас.

— Ну, давай. Что у тебя?

Рената вдруг почувствовала смущение, еще никогда с отцом не разговаривала на подобную тему. И скорей всего она ему вряд ли понравится.

Рената села напротив отца.

— Папа, я была у Кати Бухаровой, — произнесла она.

— У кого? — не понял Ратманов.

— У той девушки, что судили.

— И что ты там делала?

— Захотелось посмотреть, как она живет.

Ратманов недоверчиво поглядел на дочь.

— Что-то не припомню раньше у тебя таких желаний. И зачем тебе это нужно? — Он на мгновение задумался. — Это не твоя инициатива. Тебя кто-то к ней привел. А ну, Рената, колись.

— Да, — после короткого колебания подтвердила девушка. — Мы были там с Ростиком.

— Нисколько в этом не сомневался. Без него ты туда бы никогда не пошла.

Рената понимала, что отец прав, без Ростика у нее никогда бы не возникло даже намерение отправиться к служанке. Но эта мысль почему-то ей была неприятна.

— Папа, какая разница, кто меня туда привел. Вопрос не в этом.

— А в чем же?

— Я увидела, в каких условиях она живет. И не только она, в этом доме они у всех одинаковые.

— И что за условия?

— А ты не знаешь? У Кати комната метров в шесть, там едва хватает для нее места. И она жаловалась, что живет впроголодь, ее кормят так, что она не наедается. У нас, что еды мало. Вон сколько остается после каждого раза.

— И что же ты хочешь? — хмуро посмотрел отец на дочь.

— Надо как-то улучшить условия проживания обслуживающего персонала. И лучше их кормить.

— То есть, если я тебя правильно понял, ты предлагаешь мне улучшить жилищные условия этой воровки, да еще кормить ее всякими изысками. — Голос Ратманова гневно зазвенел.

Рената с испугом взглянула на отца. Она знала, что если он разгневается, то остановить его будет не просто. Но и отступать ей не хотелось, она чувствовала свою правоту.

— Папа, воровство тут ни при чем. Она виновата, но это же не меняет того, что она живет в очень тесной комнате и плохо питается. Мы же можем ей помочь, это же нам совсем не трудно. Давай это сделаем.

— Вот что я тебе скажу, доченька. Каждый в обществе живет так, как он того заслуживает. Да, комнаты в доме для обслуживающего персонала невелики, но в них вполне можно жить. Не может же у них быть площадь такая, как у нас. Что касается питания, то они получают его достаточно, и я не вижу причин его увеличивать. Эта девица, увидев, что ты к ней пришла, стала давить на жалость, надеясь, что ты по неопытности поддашься на нее. Так и получилось. Но мне давно известны все эти нехитрые уловки. И меня они не обманут. Поэтому, Рената, иди к себе и занимайся своими делами. А туда я тебя запрещаю больше ходить. Нечего там тебе делать.

— Папа, ты не прав, Катя не обманывает, она действительно не доедает. И ты не можешь мне запрещать ходить туда, куда я хочу.

Какое-то время Ратманов молчал, и Рената ощущала, как с каждой секундой все тяжелей давит на нее это молчание отца.

— Это все его влияние, — проговорил Ратманов. — Мне никогда не нравился сынок Алексея. Ты не все знаешь про него. Не хотел тебе говорить, но видимо придется. Он член одной их самых радикальных молодежных неформальных организаций, которая ставит цель ликвидации действующей политической системы. И я скажу тебе по секрету, что, если бы я его тут не приютил вместе с отцом, он бы уже сидел в тюрьме. Он и его товарищи давно на примете наших органов. И его не сажали только по причине молодости, надеялись, что он образумится. Но, судя по всему, он не намерен это делать. И очень тебя прошу, не только не связывайся с ним, но даже не общайся. Держись от него подальше.

— Папа, мы дружим с детства. И я не собираюсь, отказываться от наших отношений.

Ратманов в ярости сжал кулаки.

— Хочешь испортить себя жизнь! Хочешь, чтобы и тебя загребли. К нему надо относиться, как к больному проказой, всегда быть на расстоянии, за сто метров обходить стороной. Однажды он себя погубит. Но мне на это глубоко наплевать. Но ведь он и тебя за собой утащит. Я запрещаю тебе даже приближаться к нему. Зачем я только согласился его принять!

Из-за рта Ратманова в сторону Ренаты полетела слюна. Девушка невольно отстранилась.

— Ты меня услышала! — продолжил Ратманов. — С этой минуты забудь о нем, как будто он умер или не существовал никогда. Если я тебя увижу рядом с ним, то запру в комнате. И ты будешь там сидеть до окончания эпидемии. Я тебя предупреждаю.

Рената почувствовала, как слезы стали быстро заполнять глаза. Она давно знала, что является любимицей отца, он не только никогда на нее не кричал, но всегда потакал ее капризам. Часто вопреки возражениям матери. И сейчас она не узнавала своего дорого папочку.

— Папа, ты не прав. Я точно не знаю, с кем связан Ростик, но он хороший и отзывчивый. А Катю жалко, у нее по сути никого и ничего нет.

— У многих ничего нет, но это не повод им помогать. Иначе сама без штанов останешься. Ты уже взрослая девочка и тебе бы пора это понять. Нельзя быть такой жалостливой, люди будут пользоваться этим, и доить тебя сильней, чем любую корову. Ты меня поняла?

— Да. Но помощь Кати никак нас не разорит.

— Если поможем ей, придется помочь и всем остальным. И так будет без конца. Она добровольно согласилась на предложенные ей условия. А значит, не имеет право предъявлять претензии. И хватит об этом, я не хочу больше слушать на эту тему ничего. Перестань общаться с Ростиком, да и с его отцом — тоже. Эпидемия завершится, и я навсегда разорву все контакты с этим семейством. Нам таких родственников не нужно. А сейчас давай закончим этот разговор.

— Да, папа. — Рената поняла, что продолжать его, в самом деле, нет никакого смысла, отца не переубедишь. Только себе навредишь. Она ничего так и не добилась. Точнее добилась того, что теперь ее отношения с двоюродным братом будут затруднены, возможно, им даже придется прятаться.

Ратманов проводил дочь злым взглядом. Его худшие предчувствия сбываются, от Алексея и его сыночка одни неприятности. Он, Ратманов, это прекрасно знал с самого начала, но ведь проявил слабину и согласился приютить этих проходимцев у себя. А теперь попробуй выстави вон, за них тут же вступится отец. А ссориться с ним ему сейчас не хочется. Но и оставлять эту ситуацию без последствий тоже неправильно.

Азарова Михаил Ратманов обнаружил в каминном зале. Он вошел в него и даже остановился от удивления — его брат пил виски. Ратманов знал, что Алексей ведет очень здоровый образ жизни: бегает по утрам, не злоупотребляет едой. И уж тем более пьет алкоголь редко и мало.

Впрочем, удивление быстро прошло, ему глубоко наплевать, пьет Алексей виски или нет, он пришел сюда совсем по другому поводу.

Ратманов сел напротив брата. Азаров посмотрел на него и поднес ко рту бокал с виски.

— Мне надо с тобой поговорить, — произнес Ратманов.

— Говори, вроде никто не мешает, — отозвался Азаров.

— Я требую прекратить сношения между твоим сыном и моей дочерью.

— Ты это о чем? — удивился Азаров. — Они близкие родственники, какие могут быть между ними сношения.

— Я не о тех сношениях говорю. Твой сын очень плохо влияет на Ренату. Мне все равно, каких он придерживается политических воззрений, чем занимается. Но он вовлекает мою дочь в свою деятельность. И я требую, чтобы они перестали общаться.

— Каждому из них больше восемнадцати лет, они сами выбирают, с кем им общаться, — пожал плечами Азаров.

— Хватит! — внезапно заорал Ратманов. — Мне до жути надоела твоя демагогия. Если твой сын хочет закончить свои дни в тюрьме, это его полное право. Но я не позволю вовлекать свою дочь в его дела.

— Миша, а что собственно произошло? С чего вдруг ты так осерчал на Ростика. Здесь-то, что он может сделать?

— Он водил Ренату к этой воровке. И моя дочь теперь на ее стороне. Она наивная и доверчивая, ее не сложно убедить в правоте этой негодяйки, которую, кстати, ты же и спас от заслуженного наказания.

— Вот оно что, она увидела, как реально живут твои холопы. И ей это не понравилось. Я не ошибся? — пристально посмотрел Азаров на брата.

Ратманов вскочил с кресла.

— Я не позволю ни тебе, ни твоему сыночку вмешиваться в мою жизнь и влиять на жизнь моей семьи. Ты меня слышишь?

— Да, слышу, Миша, не ори так громко. Сейчас весь дом сюда сбежится. В жизнь твоей семьи я не вмешиваюсь. А если Рената имеет свое мнение отличное от твоего по каким-то вопросам, то ни я, ни Ростик тут ни причем. Я бы на твоем месте задумался, почему у твоей дочери возникло неприятие того, что ты делаешь. Может, в самом деле, стоит что-то изменить вместо того, чтобы набрасываться на меня с упреками.

Ратманов встал рядом с сидящим Азаровым и стал смотреть на него сверху вниз.

— Я вижу, ты не намерен внимать моим предупреждениям. Что ж, пеняй на себя. — Он вдруг схватил Азарова за рубашку и потянул на себя с такой силой, что тому пришлось привстать. — Раз так, убирайся отсюда вместе со своим сыночком. Чтобы через час ни тебя, ни его тут не было!

— Очень уж ты гостеприимный, Миша, — усмехнулся Азаров.

Эти слова окончательно вывели Ратманова из себя, долго копившаяся ненависть к брату прорвала сдерживающую ее плотину и горячим потоком полилась наружу. Он вдруг ударил его кулаком в лицо.

Азаров рухнул в кресло, но тут же вскочил и сильно толкнул Ратманова в грудь. Тот откатился назад, но ненадолго и снова бросился на противника.

На этот раз Азаров оказался более готовым к наскоку брата и не дал себя повалить. Мужчины обхватили друг друга, каждый старался припечатать другого к полу. Их яростные крики разносились по всему дому.

Первым в каминный зал вбежал Виталий, за ним Софья Георгиевна, после них — Соланж и Святослав. Последним — Герман Владимирович. Все с изумлением взирали на дерущихся братьев, которые, казалось бы не замечали никого.

— Что тут происходит? — громко поинтересовался Герман Владимирович.

Его голос заставил драчунов остановиться и даже немного отодвинуться друг от друга.

— Мы с Мишой немного повздорили, — пояснил Азаров.

— Я вижу, — сказал Герман Владимирович. Он повернулся к собравшимся. — Прошу вас, всех удалиться, — повелительно произнес он. — Я вас потом позову.

Все тут же ушли. Герман Владимирович сел в кресло и взглянул по очереди на сыновей. На лице Азарова он остановился дольше, так как под глазом у него явно наливался синяк.

— Объясните, что вы оба не поделили? — потребовал Герман Владимирович.

— Миша хочет, чтобы я и Ростик немедленно покинули этот дом, — пояснил Азаров.

— Почему?

— Не нравится влияние моего сына на его дочь. Он считает, что Ростик непременно окажется в тюрьме и не хочет, чтобы Рената с ним дружила.

— Да, не хочу, папа, — подтвердил Михаил Ратманов. — Пусть она оба убираются из моего дома. Я не желаю их больше терпеть.

— Вот оно как, — протянул Герман Владимирович. — В самый пик эпидемии ты выгоняешь ближайших родственников.

— Выгоняю. С меня довольно. В своем доме я хочу видеть только тех людей, которых мне хочется видеть. Имею на это полное право.

— Значит, имеешь полное право, — повторил за сыном отец. — И ты считаешь, что это твой дом.

— А чей же, позволю тебя спросить.

— А скажи мне, на какие шиши ты его построил. У тебя большая зарплата, но чтобы оплатить счета за это грандиозное сооружение, тебе этих денег, что ты официально получаешь, и ста лет не хватит. Лично у меня нет никаких сомнений, что ты построил этот Версаль, как называет его подруга Святослава, на незаконные доходы. Или, проще говоря, на взятки и откаты. Я не хотел поднимать эту тему, но ты сам заставил меня это сделать. А потому права у тебя на эту собственность птичьи. Или я что-то неправильно сказал?

Михаил смотрел на отца налившимися кровью глазами и молчал.

— Вижу, что правильно, — констатировал Герман Владимирович. — А потому перестань тут командовать. Пока эпидемиологическая обстановка не улучшится, никуда Алексей, его сын или еще кто-либо не уедут. И чтобы больше этот вопрос не поднимался. Ты согласен?

Михаил продолжал молчать. Ему явно было трудно выговорить даже одно слово.

— Я что-то не слышу ответа, — произнес Герман Владимирович.

— Да, папа, согласен, — тихо проговорил Михаил Ратманов. — Пусть остаются.

— Вот и хорошо, — кивнул головой Герман Владимирович. — Будем считать, что на этой ноте конфликт благополучно исчерпан.

Ни Азаров, ни Михаил Ратманов не произнесли в ответ ни слова.

— Опять что-то я ничего не слышу. Или мои сыновья одновременно потеряли дар речи?

— Да, папа, конфликт исчерпан, — подтвердил Азаров.

— А ты как считаешь? — посмотрел Герман Владимирович на старшего сына.

— Я тоже так думаю, — неохотно ответил Михаил Ратманов.

— В таком случае расходитесь по своим комнатам. И до ужина я вам не разрешаю встречаться; как раз хватит времени остыть. Алексей, выходишь первым.

Азаров кивнул головой и вышел. Вслед за ним через минуту двинулся и Михаил Ратманов. Герман Владимирович некоторое время стоял в задумчивости, затем тоже покинул каминный зал.

Шевардин уже битый час смотрел записи с видеокамер. Он делал это периодически, точек для видеонаблюдений в доме и его окрестностях было натыкано много. И он постоянно наблюдал за тем, что происходит. Но пока ни разу ничего уж особо интересного не видел, обычные картинки повседневной жизни.

Однако сейчас все было несколько иначе. Шевардина привлекло одно наблюдение видеокамеры, установленной на третьем этаже — там, где располагались покои четы хозяев этого дворца. Он смотрел с разных ракурсов и тем дольше это делал, тем ему становилось все интересней.

Камеры засняли хозяина дома — Михаила Ратманова, идущего по коридору. В этом не было ничего особенного, если бы не то, как он двигался. Он то и дело оглядывался по сторонам, а его лицо выражало явный страх того, что его обнаружат.

Но и это было не самым странным, а то, что в какой-то момент Ратманов исчез из поля зрения камеры. Секунду назад он шел по коридору, а затем куда-то пропал, словно растаявшее в воздухе привидение. Шевардин понимал, что здесь есть как раз мертвая зона, но почему он не выходил из нее, а просто испарялся. И вновь появлялся на экране уже через двадцать минут. Возникает невольный вопрос: где же он пребывал столько времени, ведь на этом участке никаких комнат и других помещений, куда бы он мог зайти, нет. Или все-таки есть?

Получается, размышлял Шевардин, на этом маршруте расположено пространство, куда Ратманов мог зайти и провести там эти двадцать минут до своего нового появления в коридоре. Выходит, где-то там расположена потайная комната, вход в которую известен только владельцу дома. В принципе ничего странного или необычайного в этом нет, ему, Шевардину, хорошо известно, что многие владельцы элитной недвижимости устраивают в ней потайные помещения. В большинстве случаев в них они хранят деньги, драгоценности, антиквариат и произведения искусства. Это их, так сказать, неприкосновенный запас на черный день, который они не доверяют ни банкам, ни другим хранилищам. Было бы даже странно, если бы Ратманов тоже не имел бы подобного тайника. А, зная его характер, в этом можно почти не сомневаться.

Придя к таким выводам, Шевардин ощутил радостный ажиотаж. Он должен непременно отыскать это потайное помещение, большая вероятность того, что его ждут там интересные открытия. Вот только как это сделать; днем к его поискам может быть привлечено внимание. Скорей всего, придется заняться этим делом ночью, когда все погрузятся в сладкий сон. А сейчас можно просто прогуляться по коридору и сделать предварительную регонсцинировку.

Им овладело сильное нетерпение. Он вышел из своей комнаты и поднялся на третий этаж. К его радости в коридоре никого не было, и Шевардин несколько раз прошелся по нему. С особой тщательностью он рассматривал тот участок, где исчез Ратманов. Он почти не сомневался, что за стеной скрывается потайная комната. Вот только нужно найти способ, как в нее проникнуть. Должна быть специальная кнопка, нажав которую можно туда попасть. Обычно она либо где-то спрятана, либо замаскирована под что-то совсем другое.

Зрительная память у Шевардина была очень хорошая, не даром же он всегда ей гордился. И сейчас он мысленно «фотографировал» стены коридора интересуемого его участка. Кроме нескольких картин ничего примечательного он не обнаружил. Значит, нужно будет их тщательно обследовать. Есть большая вероятность, что именно где-то там кроется заветная кнопочка в пещеру Али бабы.

Хотя Шеврадина буквально жгло нетерпение, он решил не форсировать события. Ночью он сюда вернется и без помех все обследует. А чтобы ему никто бы не помешал, обитателям этажа подсыпет снотворное. Глубокий сон оно им гарантирует. А теперь можно уходить отсюда и возвращаться к обычным делам.

Михаил Ратманов все так же кипел от негодования, когда он ворвался в комнату сына. Виталий не ожидал его, он сидел за компьютером и смотрел порнографию. При виде отца он поспешно убрал изображение, но Ратманов успел заметить, чем занимается его чадо. Впрочем, сейчас его это совершенно не интересовало. Да и вообще, он не видел в этом ничего предосудительного, он и сам в свободные минуты иногда посматривал подобное видео. Оно бывает подчас полезным, чтобы всколыхнуть угасающее либидо.

— Представляешь, что только что произошло! — воскликнул Ратманов.

— Нет, папа, а что?

Ратманов от возмущения несколько мгновений не мог продолжать говорить.

— Я хотел выгнать Алексея и его сыночка из моего дома. Мне надоело наблюдать за тем, как этот негодяй втягивает Ренату в свои грязные делишки. И знаешь, что заявил мне мой отец и по совместительству твой дед?

— Не знаю.

— Он сказал, что я не имею право распоряжаться своим имуществом, потому что оно приобретено на нечестные деньги. Да, какое кому дело, сам-то он далеко не всегда был чист на руку. Уж мне это известно точно.

— Надеюсь, это все не серьезно? — встревоженно спросил Виталий.

— Очень даже серьезно. Мой отец действительно так считает.

— Не ожидал я это от него.

Ратманов несколько мгновений молчал.

— А вот я не слишком удивлен, отец всегда был со странностями. Я ни раз слышал от него удивительные заявления. Но я пришел к тебе не для того, чтоб его обсуждать. Ведь ты так же не думаешь, как твой дед.

— Нет, конечно! — воскликнул Виталий. — Это все наше и только наше. И дед к этому имуществу не имеет никакого отношения. Пусть и не думают тут командовать.

— Именно все так оно и есть. Но… — Ратманов замолчал и выжидательно взглянул на сына.

— О чем ты, папа? Разве это не наше семейное владение?

— Конечно, наше. Но я не уверен, что и другие члены семьи так же считают.

— Ты это серьезно? — изумился Виталий.

Ратманов кивнул головой.

— Я не уверен в Ренате, она все больше подпадает под влияние этого Ростика. А он самый настоящий радикал.

— Ну а мама?

Ратманов выдохнул из себя целый поток воздуха.

— Понимаешь, Виталик, в последнее время мама стала не похожа на саму себя. Ведет себя не так, как раньше, говорит странные вещи. Одного отца Варлама, которого она приволокла сюда, достаточно. В общем, я в ней не уверен.

— Что же тогда делать? — растерянно проговорил Виталий.

— Нам нужно держаться с тобой вместе, отстаивать наши интересы против всех. Даже если придется это делать и против твоей сестры, и против твоей мамы, и против твоего деда. Ни говоря уж об остальных. Иначе можем многого лишиться. Ты понимаешь, какая возникла у нас угроза?

— Да. Папа, я с тобой.

— Я был уверен в тебе, сынок. И знаешь, что я решил? — Ратманов выразительно посмотрел на сына.

— Что?

— Когда эпидемия завершится, и мы покинем этот дом, вернемся в московскую квартиру, мы с мамой тут же отправимся к нотариусу и зарегистрируем завещание. Я хочу все это загородное имущество оставить только тебе. Не надо будет его делить.

— Папа! — От переполнявших его чувств Виталий даже вскочил со стула. — Я буду стоять на смерть за этот дом.

— Надеюсь, до этого дело не дойдет, — пробормотал Ратманов. — Впрочем, кто может что-то предугадать наперед. Пусть это будет пока наше тайное с тобой соглашение.

— Буду нем, как могила.

— Да что тебя понесло на похоронную тематику, — раздраженно проговорил Ратманов. Впрочем, это чувство владело им совсем недолго. — Он подошел к сыну и обнял его. — Хорошо, что ты у меня есть. А вот все остальные… — Ратманов безнадежно махнул рукой. — Продолжай смотреть свой ноутбук, — усмехнулся он. — В твоем возрасте это даже иногда полезно, особенно в условиях изоляции.

Несмотря на возраст, Герман Владимирович хорошо владел компьютером, умело ориентировался на бескрайних просторах Интернета. В свое время он понял, что наступает новая эпоха, и нужно овладевать ее языком. Он не пожалел денег, нанял толкового учителя, обучившего его премудростям компьютерной грамоты.

Герман Владимирович нисколько не жалел о понесенных расходах, Интернет оказался бесценным кладезем информации. Он настолько овладел способами ее добывания там, что нередко оказывался более информированным, чем его молодые знакомые.

Сейчас Герман Владимирович занимался весьма щекотливым делом, с помощью всемирной паутины он пытался понять, каким образом его старший сын нажил свои непомерные богатства. Но информационный поток на сей счет оказался очень скудным; даже сайты, которые специализировались на разоблачение высокопоставленных должностных лиц, почти ничего не писали на эту тему. Лишь пару раз Герман Владимирович наткнулся на весьма расплывчатые упоминания Михаила, как человека причастного к каким-то сомнительным сделкам. Но ничего конкретного не приводилось. Судя по всему, Михаил умело скрывал свои аферы, сделал он вывод.

Возможно, в нынешних условиях это даже и хорошо, для него стало бы сильнейшим ударом, если бы Михаила уволили, не говоря уж о том, если бы обвинили в мошенничестве. Если это и случится, то пусть уже после его ухода из жизни. Некоторые вещи лучше не знать, даже если о них и догадываешься. Герман Владимирович часто использовал этот принцип на практике, он неоднократно помогал ему выбираться из трудных ситуаций. Уж слишком в этом мире много неприятных моментов, много такого, что вызывает оторопь, негодование, но что ты все равно не в состоянии изменить. Если находишься наверху общественной пирамиды, то неизбежно сталкивается с самыми отвратительными проявлениями человеческой природы. А как ее исправить, пока не знает никто. А потому лучше принимать все так, как оно есть. Позиция, может быть, не самая достойная, но, как показывает практика, единственно работающая.

Вот и сейчас Герман Владимирович чувствовал, что опять попал в такую ситуацию. В последнее время его все больше тревожили сообщения в Интернете. Он был слишком опытным человеком, чтобы не видеть взаимосвязь между некоторыми событиями. Хотя он понимал и другое, кое-кто очень не хочет, чтобы она обнаружилась. Но его жизненный опыт, опыт человека, который немало лет провел в разведке, потом на государственной службе на самых высоких должностях позволял ему обнаруживать то, что для большинства остается незамеченным. Хотя вряд ли это долго продлится, скоро все выплывет наружу. Ему ли не знать, что подобные вещи долго в тайне не остаются.

Герману Владимировичу вдруг стало душно. К нему пришла мысль, которая вызвала в нем большую тревогу. Но как поступить дальше, он пока не представлял. Он, конечно, сделает все зависящее от него, вот только от него почти ничего не зависит.

Ему захотелось на свежий воздух. Он вышел на улицу и направился в небольшой сад. Сел на скамейку, огляделся. Ничего не скажешь, у Михаила отличный садовник, он тут соорудил настоящие райские кущи. И даже странно представить, что совсем близко свирепствует пандемия, умирают люди и самое ужасное, что не только от вируса…

Герман Владимирович так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу заметил появление Алексея. А когда увидел, то с изумлением посмотрел на него, пораженный таким знаменательным совпадением, — ведь только что он думал именно о своем младшем сыне.

— Папа, я тебя обыскался, всю имение обошел. А ты, оказывается, тут.

— Решил подышать здешним ароматом, — ответил Герман Владимирович. — У тебя что-то случилось?

— В общем, нет, — после короткой заминки ответил Азаров. — Хотел с тобой посоветоваться.

— Тогда садись рядом.

Азаров сел на скамейку рядом с отцом.

— Михаил хочет, чтобы мы с Ростиком немедленно уехали отсюда. Я считаю, он прав, нам не надо тут находиться.

— Даже не думай! — резко отреагировал Герман Владимирович на слова сына. — Ты останешься тут, Это я тебе, как твой отец, говорю.

— Но, папа, ты же видишь, что мы с ним несовместимы, как муж и жена с разными характерами. В обычной жизни мы годами не общаемся.

— В обычной — можешь не общаться, а сейчас другая ситуация. Ты останешься тут.

— Мы же опять подеремся. Это только был пробный поединок. Ну не можем мы ужиться под одной крышей. Лучше уехать — и всем будет спокойней.

— Сейчас не спокойствие важно.

— Что же еще?

— Эпидемия разрастается как снежный ком. Все меньше остается мест, где можно чувствовать себя в безопасности.

— Поверь, папа, я найду место, где мне не будет угрожать этот вирус.

Герман Владимирович молчал, вместо ответа он рассматривал клумбу. Она действительно была такой красивой, что от нее было трудно отвезти глаза.

— Послушай меня внимательно, — вдруг очень серьезно произнес Герман Владимирович. — Ты заходишь в Интернет, отслеживаешь, что там пишут?

— Конечно, каждый день по несколько раз.

— И что можешь сказать?

— Ситуация с каждым днем только ухудшается, народ все больше проявляет недовольство.

— И это все, что можешь сказать?

— Это, на мой взгляд, самое важное.

— Плохо же ты смотришь Интернет, мой сын.

— Я что-то важное пропустил?

— Боюсь, что да. За два последних дня внезапно умерли два блогера, которые очень критиковали правительство и президента. Вместе у них было почти два миллиона подписчика и более десяти миллионов просмотров.

— Да, я это читал, — наморщил лоб Азаров. — Жалко их, молодые парни. Но смерть не щадит никого.

— Смерть или люди?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, о чем ты подумал. Я не пожалел времени и прочел буквально все, что написано об их смерти. А ты знаешь, что сопоставлять факты я умею.

— Знаю, папа.

— Они умерли не просто так. Их убили.

— Ты уверен?

— На девяносто процентов, а это очень много. Началась охота на противников режима. Народ очень разозлен, того и гляди выйдет на улицу. Вот они и решили обезглавить возможные выступления.

— Это даже для них слишком, — пробормотал Азаров. — Я понимаю, выгнать с работы, посадить в тюрьму, но убить.

— Для них время пришло убивать, Алеша, — тихо проговорил Герман Владимирович. — Когда я был вице-премьером мне доподлинно известно, что кое-кто вынашивал подобные планы. Нас ведь тогда беспощадно критиковали, обвиняли в любых мерзостях, которые только есть или можно придумать. Но тогда до конкретного дела не дошло. А сейчас все обстоит намного хуже.

— Если так, то это ужасно. Но все же нужны доказательства.

— О чем ты говоришь, никаких доказательств не будет, все спишут на обычную смерть. Врачи зафиксируют любой диагноз, который им укажут. Тебе ли не знать, как у нас все это делается. На самом деле, меня гложет другой вопрос. Догадываешься, какой?

— Кто следующий.

— Именно. А если им будешь ты?

— Не посмеют, эти блогеры были популярны, но все же не настолько. Меня же знают и во всей стране и за границей.

— Посмеют. Для них ставки быстро растут, речь все больше идет о сохранении их власти. Поэтому ты останешься у Михаила. Тут до тебя им будет трудней добраться. Мы с тобой договорились?

— Да, папа, пока останусь.

— Вот и прекрасно, — с облегчением выдохнул Герман Владимирович. — А если будут возникать конфликты с Михаилом, тут же зови на помощь меня. Буду их улаживать. Считай меня вашим третейским судьей.

Герман Владимирович проводил сына взглядом. Во время разговора с ним он немного успокоился, но едва тот ушел, им вновь овладело волнение. Он никогда не был особенно мнительным, но сейчас его мучила какое-то неясное предчувствие. Он слишком долго пробыл на государевой службе в самых разных чинах и ипостасях, и хорошо знает, как работает государственный механизм, включая специальные органы. Никогда нельзя быть до конца в чем-то уверенным; если перед ними поставлена задача, то она, в конце концов, будет каким-то образом решена. Он сам участвовал в нескольких операциях, о которых без острой необходимости предпочитал не вспоминать. Есть вещи, которые лучше забыть, да вот только не получается. О них можешь долго не вспоминать, но в какой-то момент под влиянием подчас самых причудливых обстоятельств, они всплывают, словно подводные лодки, из глубин памяти. Именно это сейчас с ним и произошло.

Герман Владимирович довольно долго сидел на скамейке, а память, словно кинопроектор, прокручивала кадры из архива воспоминаний. В отличие от архива бумажного его нельзя раз и навсегда уничтожить, стереть, как надпись мелом на доске. С какого-то момента становится понятным, что невидимый резец навечно вырезает эти письмена на грифеле мозга. И они лишь ждут подходящего случая, чтобы вновь напомнить о себе.

Германа Владимировича вдруг пронзило острое чувство ответственности за судьбу своего сына. Если Михаилу и Святославу по большому счету ничего не угрожает, то Алексей ежеминутно рискует собой. И как только у него хватает выдержки постоянно ходить по острию ножа. Он, Герман Владимирович, помнит, как ему было трудно, когда приходилось вести такое существование. Каждый новый день становился и новым испытанием.

Он должен постараться принять хотя бы самые минимальные меры по обеспечению его безопасности. Не факт, что они здесь нужны, не факт, что они помогут, но и сидеть пассивно он тоже не может. Некоторое время Герман Владимирович размышлял над возможными шагами, затем встал и направился к дому.

Свою сноху он отыскал на кухне, Софья Георгиевна обсуждала с шеф-поваром меню на ужин. Она сильно удивилась, увидев его здесь.

— Герман Владимирович, что вы тут делаете? Интересуетесь процессом приготовления еды?

— И этим — тоже. — Он внимательно осмотрел кухню, остановился взглядом на каждом работнике. С виду все было просто идеально, повсюду царили чистота и порядок, персонал был одет в белоснежную униформу.

— Если хотите, могу провести небольшую экскурсию, — предложила Софья Георгиевна.

— Почему бы и нет, — согласился он.

Следующие полчаса Софья Георгиевна показывала и рассказывала ему, как обстоят дела на кухне, как идет приготовление еды. Делала это со знанием дела, было видно, что она глубоко погружена в эти процессы.

— Вот не знал, Софья, что вы так хорошо разбираетесь в кухонных делах, — похвалил ее Герман Владимирович. — Вы все же врач, а не кулинар.

— Всегда любила готовить, — улыбнулась она. — После медицины это второе мое любимое занятие.

Они вышли из кухни.

— Софья, хочу с вами поговорить, причем, разговор конфиденциальный. Вы не против?

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Вы меня сегодня удивляете, Герман Владимирович, — сказала она.

— Удивлю еще больше, — пообещал он.

— Ну, тогда пойдемте где-нибудь присядем.

— Если в каминном зале никого нет, то можно там, — предложил Герман Владимирович.

Каминный зал оказался пустым. Герман Владимирович плотно закрыл дверь, затем сел и близко придвинулся к своей собеседнице.

— Не удивляйтесь тому, что я вам сейчас скажу, — попросил он.

— Постараюсь, — удивленно посмотрела на него Софья Георгиевна.

— Скажите, вы хорошо знаете вашего шеф-повара?

— Мне кажется, да. Он работает у нас почти два года. Мы взяли его по рекомендации наших хороших знакомых. И ни разу не пожалели.

— А остальной персонал на кухне?

Софья Георгиевна пожала плечами.

— Этих людей нанимал шеф-повар. Их знаю гораздо хуже. Но все добросовестно работают. Вы же видите, как вкусно все у нас. Или вам что-то не нравится?

— Все замечательно, Софья, — поспешно успокоил он ее. — Я вас расспрашиваю с другой целью.

— Тогда не понимаю, с какой.

Герман Владимирович согласно кивнул головой.

— Сейчас постараюсь объяснить. Только помните, наш разговор должен остаться между нами.

— Не сомневайтесь, — заверила Софья Георгиевна.

— С некоторого момента меня кое-что стало сильно беспокоить. У меня возникло подозрение, что в стране за последние дни было отравлено несколько человек. И все они оппоненты нынешней власти.

— Откуда вы это взяли? Ничего такого я не слышала.

— Просто я умею лучше вас читать между строк. Есть инциденты, которые навеяли меня на такие мысли.

— Даже, если и так, мы-то тут причем.

Герман Владимирович невольно вздохнул.

— У режима длинные руки, они могут достать, где угодно.

— Вы намекаете, что и у нас… — Глаза Софьи Георгиевны не то от изумления, не то от ужаса округлились.

— Почему бы и нет.

— Герман Владимирович, такого не может быть. Чтобы здесь…

— Может, Софья. Это может быть в любом месте земного шара. Уж поверьте мне, у меня есть на сей счет некоторый опыт.

— Не буду спорить, хотя не представляю…

— Спорить не надо, просто примите это как данность.

— Но кто может отравить?

— Да кто угодно, чаще всего тот, которого вы совершенно не подозреваете.

— Вы имеете в виду шеф-повара?

— Вовсе не обязательно, никаких подозрений на его счет или кого-то еще у меня нет.

— Даже не знаю, что вам на это сказать, — растерянно пробормотала Софья Георгиевна. — Предположим, это так и что я должна делать?

— На самом деле, это самый сложный вопрос во всей этой истории, — вздохнул Герман Владимирович. — Ничего особенно делать вам не надо, за исключением одного — быть бдительной. И если что-то вдруг покажется подозрительным, сразу же, не медля ни минуты, сообщите мне. Обещаете?

— Постараюсь. — Софья Георгиевна задумчиво посмотрела на тестя. — А против кого может быть отравление?

— Вы не догадываетесь?

По мгновенно изменившемуся ее лицу, он понял, что она догадалась.

— Нет, этого не может быть. Мы все же живем не во Франции Марии Медичи.

— По мне так мы живем в гораздо худшей стране, уж точно намного опасней. И последний вопрос: в доме есть антидоты?

— Нет. Я не думала, что они могут понадобиться.

— Плохо. Придется учитывать и этот фактор. Вот все, что я хотел вам сказать.

— У меня и так было мало спокойствия, а вы лишили меня его остатков.

Герман Владимирович развел руками.

— Очень сожалею об этом, Софья, но, поверьте, у меня нет выбора.

Софья Георгиевна задумчиво посмотрела на тестя и опустила голову.

Разговор с отцом сильно встревожил Азарова. Он давно и твердо знал, что рискует, что он занесен в списки самых больших врагов режима. Об этом ему неоднократно предупреждали сочувствующие ему люди из враждебного лагеря. Как ни странно, но в нем у него было немало сторонников. Правда, они тщательно скрывали, что симпатизируют тому, что он делает. Некоторые очень боялись любых контактов с ним, некоторые готовы были рискнуть. Именно от них он получал немало ценной информации, в том числе и о том, что входит в перечень лиц, подлежащих нейтрализации при возникновении опасной ситуации для правящей группировке. Это заставляло его быть крайне осторожным, вести на половину затворнический образ жизни, отказываться от многих радостей, доступных обычным людям. Вот жена и не выдержала. Об этом он думал очень часто, но сейчас ему совсем не хотелось в очередной раз мусолить эту мысль. Ушла и ушла, значит, так тому и быть.

Гораздо больше Азарова беспокоило другое: а что если отец прав? В гостях у Михаила он как-то расслабился, частично подзабыл про опасность, стал меньше думать о мерах предосторожности. Ну, что может тут ему угрожать? прикидывал он. И не находил конкретных угроз. В город он не выходит, посторонних людей тут нет, а те, что тут работают, все на виду. Поэтому гораздо больше он вспоминал о Соланж, чем о том, что нужно остерегаться.

Но после разговора с отцом, что-то сдвинулось в его сознании, такая приятная беспечность стала исчезать. Он вернулся в свою комнату, включил ноутбук и стал искать интересующую его информацию.

Да, отец, похоже, прав, думал Азаров, чутье его редко подводит. Или большой опыт, которого могло бы хватить на несколько человек. Эти смерти, о которых он говорил, действительно выглядят подозрительно. А главное они образуют некую последовательную цепь событий. Неужели эта преступная власть пошла на совершение таких чудовищных преступлений? Он сам много раз предупреждал на своем канале, что однажды она встанет на путь уничтожения своих противников. Но, если быть честным, с его стороны это была больше пропаганда. Сам же не очень верил в реальность подобного развития событий; уж слишком невероятными, омерзительными они представлялись. Должны же быть хоть какие-то моральные тормоза даже у негодяев. С другой стороны, откуда он может знать — должны они быть или нет? Это ему так кажется, а вот у них совсем иные представления о том, что можно, а что нельзя. Безгранична власть, гигантские деньги для них куда важней морали и совести. Неограниченные возможности все иметь, что только можно иметь, блокируют лучшие качества в человеке, заставляют обо всем забывать, соглашаться на самые подлые деяния. И если надо кого-то убить для сохранения подобных привилегий, они легко идут на такие преступления.

Но в таком случае, что ему делать, как поступить? Не может же он запереться в комнате и никуда не выходить. И что о нем подумают окружающие. В голове сразу же зазвучало имя Соланж. Азаров невольно вздохнул: по большому счету ему довольно безразлично, как отнесутся к его затворничеству все, кто находится в доме, за исключением француженки. Она может начать его презирать, считать трусом. А Святослав не упустит возможность укрепить ее в этом мнении.

В таком случае, как ему, Азарову, поступить? Самое плохое во всей этой ситуации то, что он и представить не в состоянии, откуда способна прийти опасность. Она может произойти с любой стороны. Безвылазно сидя в комнате, он, конечно, существенно снижает уровень угрозы в отношении себя, но ведь это тоже не жизнь. Он постоянно хочет ее видеть, общаться с ней, прикасаться к ее телу… Давно ничего подобного с ним не происходило, он оказался застигнутым врасплох этим мощным наплывом чувств и желаний.

После расставания с Юлией он пребывал в уверенности, что ничего подобного в ближайшее время с ним не случится, что у него появился иммунитет от подобных чувств. И тем самым он может безраздельно посвятить себя тому делу, который он избрал в качестве главного в своей жизни. А оказалось, что все обстоит не совсем так. Невозможно оградить себя от проявления того, что составляет саму человеческую суть. Она всегда сильней всех наших планов, всегда найдет способ просочиться в сознании или душу и подчинить их себе. И ему сейчас совершенно не хочется отказываться от того, что постоянно наплывает на него, что заставляет биться сердце и делаться счастливым. Борьба борьбой, но любовь никто отменить не в состоянии, нет ничего сильней ее. И не случайно, когда ушла жена, он вдруг поймал себя на том, что ему уже не так сильно хочется заниматься своим делом, оно уже так его не поглощает. Он тогда постарался замуровать в себе эти ощущения, он не мог себе позволить дать им собой овладеть. Ведь на него смотрят, ему верят его ближайшие соратники, которые доверились ему и пошли за ним, тысячи, десятки тысяч людей по всей стране. Конечно, он не давал клятву в том, что не свернет с выбранного пути, но это как бы само собой подразумевалось. Иначе, какой смысл в этом смертельном противостоянии, в этом отказе от многих привычных радостей, от комфортного и безопасного существования. Ведь он нередко ломал себя, заставлял делать то, к чему не всегда лежало сердце. Большая цель требует от человека и большого самопожертвования, повторял он в такие минуты себе. Это самовнушение помогало, но не всегда и не до конца, было нечто такое, что не позволяло отдаться своей миссии полностью. И это сильно мешало жить.

Об этом никто не знал, он тщательно скрывал эти свои ощущения от всех и в первую очередь от сына. Если ему станет известно о них, между ними тут же возникнет пропасть. Ростик очень непримирим к проявлению чужой слабости.

Но сейчас речь не о сыне, мысленно оборвал Азаров себя. Он должен определиться с тем, как станет вести себя после разговора с отцом и того, что он только что узнал из Интернета? Теперь и он чувствует опасность, как приближается она к нему неслышными шагами.

Азаров подошел к окну, за которым постепенно догорал прекрасный солнечный день. Он представил себе, что может стать добровольным узником, отказаться от радостей земных во имя спасения своей жизни. Вопрос в том, а чего стоит в этом случае она?

Святослав закончил плавать и вышел из воды. Он ощущал себя бодрым и полным сил, что случалось с ним в последнее время реже, чем бы хотелось. Все же занятие в бассейне очень полезны. Было время, когда он едва ли не каждый день ходил туда, но затем стал лениться. Да и часто было просто некуда; съемки отнимали много сил. И на купание их уже не хватало. Но теперь, решил он, пока тут находится, будет заниматься плаванием постоянно.

Внезапно он увидел, как в бассейн вошел Азаров. В руках он нес пакет явно с купальными принадлежностями. Увидев брата, он замер на месте.

— Ты что испугался меня? — засмеялся Святослав. — Или ты с некоторых пор всего боишься?

К удивлению режиссера Азаров отнесся к его словам вполне серьезно.

— Мне всегда есть чего бояться, — уклончиво ответил Азаров.

— Даже здесь?

— Везде.

Азаров быстро разделся. Святослав оценил его фигуру, она была вполне спортивной, с развитой мускулатурой и полным отсутствием жировых отложений. Таких мужчин любят женщины, вдруг подумал он. Эта мысль сразу подпортила настроение.

Святослав сел в кресло и стал наблюдать за братом. Тот бросился в воду и быстро поплыл. Святослав не мог не оценить его спортивный стиль.

Поплавав минут тридцать, Азаров вышел из воды и сел на соседнее со Святославом кресло.

— Я смотрю по твоей фигуре, что ты много занимаешься спортом, — заметил Святослав.

— Занимаюсь, — подтвердил Азаров. — Если не буду в хорошей физической форме, при моем образе жизни надолго меня не хватит.

— Может, в таком случае стоит поменять образ жизни?

— Не получается.

— Ну да, ты же спаситель отечества. Кроме тебя его спасать некому.

Азаров посмотрел на брата долгим взглядом, затем вдруг усмехнулся.

— А ведь ты прав, если так посмотреть, то больше и некому. Ты вот уехал и тебе глубоко наплевать, что тут творится форменный беспредел. Снимать кино спокойней, чем противостоять беззаконию.

— Я борюсь с ним своими средствами. Ты же видел мой последний фильм. Разве это не вклад в общее дело?

Азаров, не соглашаясь, покачал головой.

— Кино эту стену не прошибешь. Даже если сделаешь сто подобных картин, она даже не шелохнется. Ее можно разбить только какой-нибудь мощной колотушкой.

— И ты колотишь ею?

— Стараюсь.

— Но, как я погляжу, пока она вроде держится.

— Держится, — подтвердил Азаров. — Но раскрошим, разберем по кирпичику. Она уже не такая монолитная, как была еще совсем недавно.

— Да, понимаю. Мужественный борец с режимом. И женщинам твой образ очень нравится. Разве можно пройти мимо такого супермена?

— Ты это сейчас о чем? — удивленно посмотрел Азаров на брата.

— Да, в общем, ни о чем, — пожал Святослав плечами. — Точнее, только о том, о чем только что сказал.

— Ну, уж нет, не делай из меня дурака.

— И в мыслях не было, Алексей.

Азаров пристально и одновременно задумчиво поглядел на него.

— Я знаю, что у тебя в мыслях.

— Даже так. Это круто! — насмешливо протянул Святослав.

— Давай на чистоту, — предложил Азаров.

— Лучшего места, чем бассейн, говорить начистоту, не отыскать во всем мире.

— Хватит устраивать балаган. Все же мы братья — и вполне можем обойтись без него.

— Ладно, давай, говори все, как оно есть, — согласился Святослав.

— Все дело в Соланж, мне она нравится, — сказал Азаров. — Я хочу, чтобы она была бы со мной.

— Быстро же! Если память мне не изменяет, вы знакомы-то всего несколько дней.

— Это не столь важно. Она удивительная.

— Ты хотел сказать красивая?

— Красивая — тоже, но в первую очередь — удивительная. Она очень глубокая, мне почему-то кажется, что среди артистов такие личности встречаются редко.

— А я, значит, неглубокий. Правильно тебя понял?

— Не знаю, Святослав. Мы крайне редко общаемся.

— А мои фильмы? Они не говорят о моей глубине?

— Мне — нет.

— Вот как! Объяснись.

— Твои фильмы актуальны, резки, беспощадны к действительности. Но они о поверхностных слоях явлений, а не об их сути. Они полезны, как иллюстрация процессов, но не дают ответа ни на один вопрос.

Святослава внезапно пронзила обида. Такой отзыв от Алексея он не ожидал. Тоже мне великий кинокритик.

— Я не википедия, чтобы давать ответы на все вопросы. Но поставить вопрос тоже крайне важно.

— Я не отрицаю. Только всему свое время. Невозможно все время только ставить вопросы, когда-то пора давать на них ответы. Не то мы так и застрянем на одном месте, пока с нами не случится нечто ужасное. Ты отстал от времени как минимум на один шаг.

— Знаешь, есть и другие мнения…

— Я и не спорю, но сейчас ты говоришь со мной. Но, если быть честным, меня сейчас волнует не кино.

— Понятно, Соланж.

Азаров кивнул головой.

— Хочу, чтобы от тебя она ушла ко мне.

— Твое желание меня нисколько не удивляет. Такую женщину тебе во второй раз уж точно не встретить.

— Дело в не в этом…

— В этом, — не дал ему досказать фразу Святослав. — И только в этом. Это же престижно иметь такую любовницу.

— Глупости, престиж тут ни при чем, — раздраженно произнес Азаров. — Мне она нравится, как человек.

— А давай все решим в честной спортивной борьбе, — вдруг хлопнул Святослав брата по ноге.

— Это как? — удивленно посмотрел на него Азаров.

— Проплывем двести метров. Кто первый к финишу придет, тому Соланж и достанется.

— Ты с ума сошел, мы же не на ипподроме, не на лошадь ставим.

— А чем бассейн хуже ипподрома, а Соланж — племенной кобылы. К тому же ставка весьма высока. Я бы на твоем месте не отказывался, шансы у тебя хорошие. Ты моложе меня и спортом регулярно занимаешься. Не отказывайся. Потом жалеть будешь.

— Уговорил, Святослав. Идем на старт.

Они встали рядом, каждый на своей дорожке.

— Прыгаем! — сказал Святослав.

Одновременно братья бросились в воду. Заплыв начался. Азаров понимал, что все это ужасно некрасиво и не достойно. Но одновременно уж очень хотелось победить. Если бы он знал, что ему предстоит такое испытание, то не плавал бы так долго перед ним, а берег силы. А теперь есть шанс проиграть.

Азаров скосил глаза на соседнюю дорожку и обнаружил, что Святослав плывет плечо в плечо с ним. Получается, что его преимущества пока не работают. Он попытался ускорить движение, но почувствовал, что сил на это почти нет. Им вдруг овладела паника. А что, если он проигрывает заплыв?

Они закончили один круг, и пошли на второй. Азаров видел, что соперник не отстает. И откуда только у Святослава столько сил? Или это нежелание отдавать Соланж дополнительно придает их ему.

Финиш неуклонно приближался, а положение соперников не менялось, они по-прежнему плыли на одной линии. Азаров собрал последние силы для заключительного рывка. Но их уже почти не осталось.

Они коснулись стены бассейна почти одновременно. Оба были совершенно без сил. Выползли из воды и растянулись на влажном полу. Несколько минут лежали молча и неподвижно, приходя в себя.

Первым ожил Святослав. Он приподнялся на локтях и посмотрел на брата.

— Кто же из нас победил? — задал он вопрос.

— Не знаю, — честно ответил Азаров. — Мне кажется, мы пришли одновременно.

— Так не бывает, кто-то все равно был первый. Пусть даже на секунду.

— И кто? Здесь же нет фотофиниша.

— Да, задачка, — протянул Святослав. — Придется признать ничью. Как же тогда делить Соланж?

Азаров встал и направился к раздевалке.

— Пусть она сама решает, — ответил он и скрылся в раздевалке.

Святослав вошел в комнату. Соланж лежала на кровати и читала что-то на мониторе. Он заглянул в него и обнаружил, что это был роман «Братья Карамазовы» во французском переводе. При других обстоятельствах он бы не оставил этот факт без внимания, но сейчас им владели совсем другие мысли и чувства.

Святослав сел рядом с ней.

— Представляешь, что мне только что заявил мой брат.

Соланж оторвалась от книги и скосила на него глаза.

— Какой именно? — спросила она.

— Разумеется, Алексей. Он заявил, что мои фильмы поверхностны. Это он сказал о режиссере, которого критики считают одним из самых серьезных на сегодняшний день.

Соланж положила книгу рядом с собой.

— С чего это вы вдруг заговорили о кино? Я заметила, что вы не слишком много общаетесь.

— Так получилось, встретились в бассейне.

— И что вы там делали?

— А что можно делать в бассейне — только плавать.

— Я как вижу, вы там не только плавали.

— Да, мы разговаривали, — как-то неопределенно проговорил Святослав.

Француженка пристально посмотрела на него.

— А ну, выкладывай, что там у вас произошло? Кажется, вы там не просто общались. Я хочу знать правду.

— Когда люди узнают правду, они обычно жалеют об этом, — усмехнулся Святослав.

— Так бывает, — согласилась Соланж. — Но я все же рискну. — Она вдруг задумалась. — Послушай, вы там не повздорили? Иначе он бы не стал отзываться негативно о твоих фильмах.

— Почему так думаешь?

— Он не стал бы обижать тебя без причины. Если сказал такое, значит, разговор зашел далеко. О чем вы говорили? Я требую, чтобы ты сказал мне правду.

Святослав пожалел, что затеял этот разговор, но было уже поздно давать задний ход. Он уже сказал слишком много.

— Сейчас все немного взвинчены, — все же попытался он уйти от прямого ответа.

— Не говори ерунды, я тебя знаю. Что у вас так произошло? — Соланж вдруг задумалась. — Постой, я, кажется, догадалась, вы говорили обо мне. И поругались из-за меня. Только не ври, для тебя это унизительно. — Она пристально посмотрела на своего собеседника.

— Ты права, мы говорили о тебе.

— Святослав, говори конкретно.

— Мы поспорили о том, кому ты будешь принадлежать. Мой брат хочет сделать тебя своей женщиной. А возражал.

Соланж то ли от возбуждения, то ли от возмущения вскочила с кровати.

— Что значит, спорили о том, кому я достанусь. Я что ли вещь из магазина?

— Не кипятись, Соланж, все было немного не так.

— А как? Говори все, как было. Иначе поссоримся уже мы с тобой.

— Он сказал, что ты ему нравишься, он хочет отбить тебя у меня.

— И что ты ему на это сказал?

Святослав несколько мгновений колебался с ответом.

— Предложил ему решить этот вопрос честно.

— Это как?

— Мы были в бассейне. Вот я и предложил: кто быстрей проплывет двести метров, тот и получит тебя.

— А что он?

— Согласился. И мы поплыли.

Какое-то время Соланж молча смотрела на режиссера, Святослав тоже ничего не говорил.

— То есть, ты хочешь сказать, что он согласился? — вдруг спросила она.

— Согласился, — подтвердил Святослав.

— То есть, я выступила в этом соревновании в роли переходящего кубка.

— Получается, так, — развел руки Святослав.

— Ну, вы и гады! То, что ты гад, я знала давно, но он… Я тебе этого не прощу.

— Ты же помнишь, как мы с тобой договаривались, это же всего лишь игра.

— По таким правилам я не играю. Вы не рабовладельцы, а я не ваша раба. Кстати, забыла спросить: какой же результат вашего состязания?

— Он не выявил победителя, мы пришли к финишу одновременно.

— И как же теперь будете меня делить? Распилите пополам? Каждый получит свою часть? Кому достанется верхняя, кому нижняя?

— Это мы не успели обсудить. Но вопрос интересный.

— Полагаю, в этом нет необходимости. — Она ненадолго замолчала. — Напрасно ты это сделал. — Больше не глядя на него, Соланж быстро вышла из комнаты.

Михаил Ратманов, как не напрягался, но понять того, что ему говорит Соланж, не мог — английский в очередной раз подводил его. Она же выстреливала словами, как пулемет очередями. Он лишь мог различать часто повторяющиеся слова: «can», «mast», «impossible», «swimming pool», «to live». Но чаще всего повторялось «room». Он знал, как оно переводится, но связать его смысл со всем остальным сказанным француженкой не мог.

Такая бесплодная беседа шла уже минут десять. Ратманов окончательно понял, что можно продолжать в таком духе разговаривать еще долго, но никого результата все равно не будет. Из скудных знаний английского ему удалось составить фразу: «I don't understand you. I'll ask Renata to help us».

К большому удивлению и одновременно радости француженка поняла то, что он хотел сказать. Она тут же замолчала, а он отправился за дочерью.

С помощью Ренаты ему удалось понять, чего же хочет от него французская гостья. А когда понял, то его изумлению не было предела. Соланж хотела жить отдельно от Святослава. На вопрос: чем обусловлено это желание, Соланж тут же ответила, что намерена порвать с ним отношения, так как он не уважает женщин.

Просьба Соланж заставила Ратманова задуматься: куда же ее поселить? Свободных комнат не было, не отдавать же ей часть своих помещений. Он попытался ей это объяснять, но она продолжала настаивать с прежней напористостью, переходящей в неистовство.

Такое поведение немало удивило и Ратманова, и Ренату; француженка, как и положено представительнице этой нации, нередко проявляла себя энергичной и импульсивной особой. Но ничего подобного в ее исполнении они еще не видели. Судя по всему, актриса была сильно уязвлена и разгневана. А потому аргумент о том, что свободных помещений нет, не производил на нее никакого впечатления.

Внезапно Ратманов вспомнил, что на первом этаже есть свободная комнатка метров не то восьми, не то десяти, без душа и туалета. Их посещать придется в местах общепользования. Это он попытался объяснить, но Соланж к его большому удивлению данное обстоятельство нисколько не смутило. Она выразила согласие туда переселиться, причем, immediately. Это слово она повторила, как минимум, трижды.

Все вместе они спустились на первый этаж, и зашли в комнату. В ней было весьма тесно, хотя мебели находилось по минимуму: узкая кушетка, шкаф, стол, да пару стульев. Ратманов не сомневался: как только эта привыкшая к роскоши француженка увидит, где ей предстоит жить, тут же дурь с переездом отпадет сама собой. Но ничуть не бывало, несколько мгновений Соланж осматривала помещение, затем согласилась остаться тут.

Ратманову ничего не оставалось, как только пожать плечами. С его точки зрения француженка совершала большую глупость, которую от нее он никак не ожидал.

— Я пойду собирать вещи, — сообщила Соланж.

— Как пожелаете, Соланж, — ответил Ратманов. — Пока вы собираетесь, прикажу горничной тут все помыть и почистить. На это предложение у француженки возражений не последовало.

Ратманов отправился давать соответствующие распоряжения, Соланж же отправилась собирать вещи. Когда она вошла в их еще недавно совместную комнату, то Святослав лишь быстро посмотрел на нее и снова уткнулся в монитор. По доносившимся из компьютера звукам, француженка определила, что он смотрит их один из последних фильмов.

Но ей было сейчас не до того, у нее были гораздо более важные дела. Она подошла к шкафу, достала из него чемодан и стала кидать в него свои вещи. Это заставило Святослава переместить свое внимание на нее.

— Ты уезжаешь? — безучастным голосом поинтересовался он.

— Переезжаю, — уточнила Соланж.

— Можно узнать, куда?

— На первый этаж. Там нашлась для меня комната.

— Большая?

— Десять метров, хотя, возможно, и меньше. Точно не знаю. Эти слова заставили Святослава встать и быстро подойти к ней.

— Ты собралась там жить? Не делай глупости, давай оставим все, как есть.

— Нет, Святослав, не могу. Твое поведение меня оскорбило.

— Я готов извиниться.

Соланж прервало свое занятие по сбору вещей, и посмотрела на него.

— Даже сейчас в твоем голосе не слышу ни одной нотки раскаяния. Скажи честно, ведь тебе глубоко все равно.

— Послушай, Соланж, за кого ты меня принимаешь?

— За человека, которому кроме себя никто и ничего не интересует. Все остальное не более чем притворство. Для тебя важны только деньги и успех.

— Можно подумать, что тебя они не интересуют, — едко произнес Святослав. — Не помню, чтобы ты снималась хотя бы в одном фильме, бесплатно. Хочу напомнить, что твои гонорары весьма высоки.

— Я получаю деньги за свой труд. Но это не означает, что за деньги я готова на все, что угодно. Хоть есть дерьмо лошадей.

Последняя фраза была столь непривычна в устах кинозвезды, что Святослав несколько мгновений даже опешил.

— Соланж, мы с тобой не первый год вместе, сделали несколько хороших фильмов, которые заслужили разные награды на кинофестивалях. Будут и другие проекты.

— Уверен, что будут?

— А почему нет.

— А потому что я вижу, как ты мучаешься, потому что не знаешь, что дальше снимать. Я даже как-то подумала, что ты полностью себя исчерпал.

— Ты так подумала? — уязвленно спросил Святослав.

— И сейчас так думаю. Тебе нужно найти в себе творца.

— Значит, выходит, я не творец. Почитать тебе в Интернете рецензии хотя бы на мой последний фильм.

— Не стоит, я их знаю досконально. Как и то, что твой продюсер заказывал их разным блогерам и другим авторам. Мне даже известен бюджет на эти цели. Он совсем не мал.

— Так делают все сегодня. Есть, кстати, немало искренних откликов. И большинство меня хвалят.

— Это ничего не меняет по существу, — пожала плечами Соланж. — Ты все равно не знаешь, что тебе делать дальше. У тебя нет замыслов.

— И поэтому уходишь?

— Не поэтому.

Святослав схватил Соланж за плечи и прижал к себе.

— Послушай, нельзя же так рвать. Признаю, что вел себя неадекватно, затеяв это глупое состязание. Ну чего мы только не делаем, какие ошибки не совершаем.

— Это не ошибка, это совсем другое.

— Интересно что?

Прежде чем ответить, Соланж высвободилась из его объятий.

— Ты решил, что я твоя собственность, что ты меня купил ролями, гонорарами. Но это не так. Ты проповедуешь свободу, но сам большой собственник. И терпеть не можешь, когда теряешь свою собственность.

— Даже если и так, я старался, чтобы тебе было бы хорошо.

— Спасибо тебе за это, но, по-видимому, настало время для моего ухода.

Несколько мгновений Святослав сосредоточенно молчал.

— Постой, где ты говоришь, расположена эта комната? На первом этаже. Как же я сразу не усек, ты же все это затеяла, чтобы перебраться поближе к Алексею.

— Он тут ни причем! — резко возразила Соланж. — Просто других комнат в этом огромном доме для меня не нашлось. А кто живет там по соседству, не важно.

— Это всегда важно, — возразил Святослав. — Между прочим, Алексей тоже участвовал в том заплыве.

Соланж посмотрела на Святослава, но ничего не сказала, а покатила чемодан к выходу.

Софья Георгиевна осматривала сына, мерила давление, измеряла температура тела, слушала грудь, смотрела горло. В последнее время Виталий стал болезненно мнительным и требовал от матери своего ежедневного осмотра. Она пыталась его как-то увещевать, убедить, что так часто это делать нет никакого смысла, особенно, если чувствуешь себя вполне здоровым. Но Виталий не обращал внимания на ее слова и ультимативно настаивал на своем. И ей приходилось выполнять его прихоть, она боялась, что в противном случае с ним случится истерика. Пару раз от страха, что он заразился, он уже подходил к такому состоянию. Ей с трудом удавалось его успокоить и убедить, что ничего подобного с ним не случилось, никакой коварный вирус не проник в его организм.

Вот и сейчас, хотя Виталий и был далек от истерики, но вел себя нервно. Он требовал, чтобы Софья Георгиевна сделала ему тест. Она же отказывала ему в этом, так как тестов оставалось немного. Она берегла их на случай, если у кого-то действительно возникнет подозрение на кингвирус. Сопротивление матери сильно раздражало Виталия, и она боялась, что он может потерять контроль над собой. А только этого ей и не хватало и без того есть о чем тревожиться.

Из головы Софьи Георгиевны не выходили слова свекра, что в их доме может произойти отравление. Сначала она категорически отвергла это предположение, но затем ею овладели сомнения. И теперь она уже не была столь уверенна в невозможности такого развития событий. В стране творятся такие вещи, что уже перестаешь чему-то удивляться. Она никогда не увлекалась политикой, полностью была поглощена работой и семьей. Но с некоторого момента стала гораздо больше читать о том, что происходит вокруг. И это чтение подчас повергало ее в транс.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату почти вбежал Михаил Ратманов. На его лице царило какое-то странное выражение.

— Я вас целых полчаса ищу, а вы, оказывается, тут, — произнес он.

— Что-то случилось, Миша? — с тревогой спросила Софья Георгиевна.

Прежде чем ответить, Ратманов сел рядом с ними на стул.

— Кое-что случилось, — каким-то странным голосом произнес он.

— Плохое? Кто-то заболел? — Софья Георгиевна почувствовала тревогу.

— Как сказать. Нет, Софья, не беспокойся, слава богу, никто не заболел. Это скорей интересная, хотя и неожиданная новость.

— Папа, не томи, — попросил Виталий.

— Наша великая актриса ушла от не менее великого режиссера, — сообщил Ратманов.

— Соланж ушла от Святослава, — изумилась Софья Георгиевна. — Ничего не понимаю, мне они казались очень гармоничной парой.

— Факт остается фактом. Она попросила меня подобрать ей другую комнату, так как вместе со Святославом жить больше не желает.

— Тебе известно, что между ними произошло? — с явным интересом спросил Виталий.

Ратманов внимательно посмотрел на него.

— Я не совсем понял, но что-то связано с бассейном.

— С бассейном? — почти одновременно переспросили Софья Георгиевна и Виталий.

— Мне тоже это кажется немного странным, — согласился Ратманов, — но подробностей я не знаю.

— Куда же ты ее пересилил? — поинтересовалась Софья Георгиевна.

— Куда я мог ее переселить, не отдавать же наши комнаты. А других нет, точнее, осталась одна, та, что на первом этаже.

— Но она же совсем маленькая и без удобств! — воскликнула Софья Георгиевна.

— Я ее об этом сразу предупредил, но она ответила, что согласна и на такой вариант.

— Очень странно, — произнесла Софья Георгиевна. — Что же у них случилось такое со Станиславом, чтобы она согласилась жить без удобств?

— Я же сказал, что мало, что понял. Но Святославу поделом.

— Что значит, поделом? — посмотрела на мужа Софья Георгиевна.

— Он не заслуживает такой женщины. Он и без того заносчив, а Соланж делала его еще заносчивее. Может, теперь станет немного скромней.

— Миша, ну что ты говоришь, — возмутилась Софья Георгиевна. — Я уверен, что он сильно переживает разрыв. Мне кажется, мы должны их помирить.

— Даже не думай! — вдруг резко произнес Ратманов. — Это не наше дело. Пусть сами разбираются.

— Правильно, — поддержал отца сын. — К тому же он слишком стар для нее.

— У них всего двенадцать лет разницы, — сообщила Софья Георгиевна. — В наше время это совсем немного. Но вот как она будет жить в этой комнате, я не совсем понимаю. Там же просто очень тесно.

— Это не наше дело, она попросила, я выполнил, — произнес Ратманов.

— Все равно, надо ее навестить и спросить, что ей надо. Может, мы сможем ей чем-то помочь.

— Я это сделаю! — внезапно вскочил Виталий. — Потом вам сообщу, все ли у нее в порядке и что ей нужно.

Виталий поспешно выскочил из комнаты.

— К ней пошел, — покачал головой Ратманов. Он вдруг о чем-то задумался. — А знаешь, если они поженятся, это совсем неплохо. Родство с очень известной актрисой пошло бы нам на пользу. Да и мало ли что, если вдруг придется уехать из страны…

— Ты собрался уезжать?

— Это на крайний случай. Она может приютить родственников во Франции или в Голливуде. Никто не знает, что завтра будет.

— Что за странные мысли, Миша. Виталий младше ее на целых восемь лет. Такие браки долго не длятся. И вообще, зачем мы ей. Да и уезжать из страны я лично не собираюсь.

Но Ратманов уже слушал жену в пол уха.

— А ведь это очень хорошая идея. Почему бы им не пожениться. Будет сниматься и у других режиссеров, на брате свет клином не сошелся. Как ты считаешь?

— Считаю это глупой затеей. Прошу, забудь про нее.

— Ты ничего не смыслишь, такая родственница нам может оказаться очень полезной. Этот проект надо непременно осуществить. Да и Виталию, почему бы не поработать за границей.

— Кем, Миша? Он здесь пристроен на теплое место только благодаря твоей протекции. Какая заграница. Посмотри реально.

— Ерунда, не боги горшки обжигают. Английский у него в совершенстве, не напрасно столько денег переплатили репетиторам. А все остальное как-нибудь сложится. — Ратманов вдруг наклонился к жене. — У нас в администрации президента у многих дети живут или работают там. Это не афишируется, но я знаю не меньше таких пяти человек. А о скольких еще не знаю. И часть денег можно будет легально перевести в какой-нибудь иностранный банк. И как мне эта мысль раньше не приходила.

— Какая мысль?

— Об этом браке. Это прекрасный проект. Только надо подумать, как ему помочь. Вот увидишь, все получится. Надо немедленно дать Виталику нужные инструкции.

Ратманов вскочил со стула и вслед за сыном бросился к выходу.

Рената ходила по территории имения и изнывала от скуки. Она навалилась на нее внезапно, даже история с уходом француженки от Святослава не развеяла ее. Ей было все равно, их отношения ее интересовали в самую последнюю очередь. Рената пожалела, что завязала с наркотой, по крайней мере, пообещала это сделать матери. Было бы неплохо сейчас принять дозу — и на некоторое время это гарантировало ей совсем другое восприятие мира. И кто сказал, что наркотики вредны и даже убивают, они позволяют совсем иначе воспринимать жизнь. А так…

Но она не успела до конца додумать мысль, так как увидела Ростика. Ей показалось, что он направляется в дом для прислуги. Она окликнула его. Юноша повернул голову, увидел Ренату и изменил направление движения в ее сторону.

— Что делаешь? — поинтересовался он.

— Прогуливаюсь, — ответила она. — А ты куда?

— Я к Кате.

— К Кате? — удивилась Рената. — Что-то ты к ней зачастил.

— Ей же скучно сидеть одной. Пошли вместе.

Идти к Кате ей не хотелось, но других вариантов у нее не было.

— Пойдем, — согласилась она.

Они подошли к двери комнаты узницы и словно по команде остановились. Они услышали пение Кати, она исполняла известный романс.

— Ты знал, что она поет? — шепотом спросила Рената.

— Первый раз слышу, — так же шепотом ответил Ростик. — Хорошо поет?

— Да. У нее отличный голос. Я в этом кое-что разбираюсь.

— Не сомневаюсь. Стучимся.

Они вошли в комнату. Катя встретили их смущенным взглядом.

— Мы слышали, как ты пела, — сообщил Ростик. — Это было классно.

— У тебя замечательный голос, — поддержала Рената. — Ты можешь стать певицей, даже оперной. Это настоящее меццо сопрано. — Рената вдруг поймала себя на том, что завидует этой девушки, ее вокальные данные лучше, чем у нее. Это оно уже знает точно.

— Какая учеба, — грустно произнесла Бухарова. — Мне бы на жизнь заработать. А петь я всегда очень любила, — призналась она. — Могла это делать часами.

Ростик сел на кровать рядом с Катей и посмотрел на Ренату.

— Ей надо помочь, — решительно сказал он.

— Как? — спросила Рената.

— Подумай. Ты же занимаешься пением, а не я.

Рената раздраженно пожала плечами.

— Ей надо сдавать экзамены в консерваторию. Но она даже не училась в музыкальной школе. Ее до них не допустят.

— Но ты же видишь, что у нее талант. — Ростик задумался. — Ты права, сразу ее никто не примет. Но если она с годик позанимается с педагогом, то может появиться шанс.

Рената с сомнением покачала головой.

— Ты хоть умеешь играть на пианино? — задала она вопрос.

— Немного. Я подбирала мелодии по слуху, а вот нот не знаю.

— Значит, надо научить, делов-то совсем ничего, — безапелляционно произнес Ростик.

— Это тебе так кажется, — буркнула Рената. — Я закончила музыкалку, но играю так себе. Это совсем не простое дело.

— Но Катя же не на пианистку собирается учиться, а на певицу. Зачем певице хорошо играть на фортепиано.

— Ты ничего не понимаешь в этом. — Рената замолчала, она подумала, что по сути Ростик прав, многие певцы и певицы была отнюдь не мастерами игры на музыкальных инструментах. Но это не мешала им замечательно петь.

— А давай проверим, как она играет, — неожиданно предложил Ростик.

— Как?

— В столовой стоит рояль. Пусть она покажет, что умеет.

— Ей же нельзя еще выходить из комнаты, — напомнила Рената.

— Ерунда. Объявляется амнистия.

— Я не пойду, — испуганно проговорила Катя.

— Не дури, это же тебе надо, — проговорил Ростик. — Идем прямо сейчас. Подтверди, Рената.

— Да, пойдем, — не слишком уверенно произнесла Рената. Эта затея ей не очень нравилась. — В этом нет ничего такого. Сыграешь нам что-нибудь. А мы оценим.

По лицу Кати было видно, как сильно ей хотелось сыграть на рояле. И одновременно она сильно боялась покинуть комнату.

— Ну что ты сидишь, вставай и пойдем. — Ростик схватил ее за руку, но Катя с силой вырвала ее.

— Давайте завтра, когда я выйду на свободу, — тихо произнесла она, упрямо смотря в пол. — И я к тому же порепетирую.

— Без инструмента, — удивилась Рената.

— Я мысленно. Я часто мысленно играю.

Рената и Ростик обменялись взглядами.

— Ладно, уговорила, — сказал юноша. — Но завтра пойдешь обязательно. Обещаешь?

Катя лишь кивнула головой.

— Тогда мы пошли. А ты репетируй в своей голове, — напутствовал ее Ростик. — Идем Рената.

Виталий постучал к Соланж. Француженка так резко отворила дверь, что ее створка едва не ударила Виталию по лбу.

— Это вы? — удивленно произнесла она. — Какова черта!

Виталий, несколько растерявшийся от такого приема, какое-то время собирался с мыслями.

— Мне стало известно, что вы переехали, вот я и пришел посмотреть на то, как вы устроились, — не слишком уверенно произнес он.

— Посмотрите! — все так же резко произнесла она. Соланж освободила проход, и Виталий вошел в комнату. — Нравится? — поинтересовалась француженка.

— Соланж, но как вы тут будете жить? — искренне недоумевая, воскликнул Виталий.

— Прекрасно буду, — буркнула француженка. — В мире миллионы людей живут еще хуже. Да и что вам за дело. — Она не скрывала, что крайне раздражена.

Виталий же решил по возможности не обращать внимания на ее настроение и гнуть свою линию.

— Это не причина, чтобы вы так жили, — сказал он. — Вы известная на весь мир актриса — и вдруг такая комнатка.

— Вы что-то предлагаете? — поинтересовалась Соланж и посмотрела в глаза Виталию. — Если да, то не тяните. Терпеть не могу мужчин-мямлей.

Виталий набрал воздух в легкие, как перед прыжком в воду с высокого трамплина.

— Я предлагаю переселиться в мою комнату. Она как минимум раз пять больше этой.

— Прекрасное предложение, мне подходит.

— Значит, вы согласны, Соланж, — обрадовался Виталий.

— Разумеется, она же раз в пять больше, как вы сказали. А куда денетесь вы?

Вопрос обескуражил молодого человека.

— Но мне некуда деваться, не сюда же, — не совсем уверено произнес он. — Да и зачем?

— Что значит, зачем? Что-то я вас, Виталий, не пойму.

Виталий вспомнил только что состоявшийся разговор с отцом. Надо признать, что у старика иногда выпадают в осадок прекрасные идеи.

— Мы могли бы жить вместе, — красноречиво посмотрел на нее Виталий.

— Вместе?! — Казалось, что изумлению и возмущению Соланж не было предела, как и у Вселенной. — Это как любовники?

— Не обязательно. Можно, как муж и жена. Если стать ими официально, то этот прекрасный дом, в том числе будет и ваш. — Виталий выжидающе посмотрел на француженку; разве можно отказаться от столь привлекательного предложения, говорил его взгляд.

Вместо ответа Соланж внезапно расхохоталась.

— Вы имеете в виду этот ублюдочный Версаль? Вы его мне уже как-то предлагали.

— Почему ублюдочный, — искренне обиделся Виталий. — Я читал отзывы, в том числе специалистов. Дом все хвалят.

— Либо ничего не понимают, либо хотят к вашей семье подольститься. Полагаю, от таких отбоя нет. Примитивных людей неудержимо влечет роскошь и богатство. Ради них они готовы безудержно врать.

Виталий почувствовал, что разговор заходит в тупик. Это ему крайне не понравилось. Надо его немедленно возвращать к нужной тематике.

— Но что в этом плохого? — пробормотал он.

— А что хорошего? — вопросом на вопрос ответила она.

— Ну как что… — Виталий усиленно подбирал аргументы и не находил их. Вернее, находил, но такие, которые, как он понимал, не произведут на француженку никакого впечатления. Он поймал себя на том, что не знает, как разговаривать с этой женщиной. И это вызвало в нем вдруг прилив слепой ярости. И чего только она кочевряжится, не так уж долго осталось ей блистать. Еще несколько лет — и ее красота начнет увядать. И что она тогда будет делать, кому окажется нужной? Таких звезд, о которых давно все забыли, и которые давно пребывают на обочине жизни, легион.

Виталий схватил француженку за руку и резко дернул на себя. Ее лицо оказалось рядом с ним, он впился в ее рот своими мокрыми губами.

Но поцелуй длился буквально несколько мгновений. Соланж, проявив неожиданную силу и прыткость, резко оттолкнула его от себя. Виталию пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть.

— Трахаться очень хочется? — спросила она.

Виталий пришел в изумление, но не от самого вопроса, а от того, что слово «трахаться» француженка произнесла по-русски, причем, очень чисто, без акцента. И откуда она его знает? мелькнула мысль. Наверное, ее бывший любовничек, дядя Святослав научил произносить.

— Найди кого-нибудь другого, ты в этом плане мне не интересен, — продолжила она. — Не люблю таких мужчин.

— А каких любишь? — зло спросил Виталий.

— Других, на тебя не похожих. Запомни это и не подходи больше ко мне.

— Думаешь, если звезда, то все можно. Знаешь, кто ты на самом деле? Французская надутая кукла.

— А ну вон отсюда, урод!

Виталий окончательно потерял самообладание. Он схватил Соланж и толкнул на кровать. Ему хотелось даже не овладеть ею, а ударить и унизить, растоптать, как она только что унизила и растоптала его. Он навалился на нее всем телом, лишая француженку возможности к сопротивлению.

— Помогите! — завопила Соланж.

Дверь с шумом распахнулась, и в комнату влетел Азаров. На секунду он остановился, оценивая ситуация, затем схватил Виталия за плечи и оторвал от Соланж. После чего толкнул его. Виталий ударился о край тумбочки и поранил голову. Кровь обильно оросила волосы и закапала на пол. Виталий громко завопил и выскочил в коридор.

Соланж медленно поднялась с кровати, подошла к зеркалу и поправила одежду.

— Что случилось? Как вы оказались в этой комнате, Соланж? — спросил Азаров.

— А вы не знаете? — в свою очередь спросила она.

— Знал бы, не спрашивал.

Француженка с сомнением, словно не доверяя его словам, взглянула на Азарова.

— Я думала это известно уже всем, — едва заметно усмехнулась она. — Я рассталась со Святославом, и теперь буду жить здесь.

— Здесь? — изумился Азаров, оглядывая комнату. — Вы шутите?

— Говорю то, что есть, — сухо произнесла Соланж.

— Но что случилось?

— Это я хочу вас спросить.

— То есть, я должен объяснить, почему вы расстались с моим братом?

Француженка гневно посмотрела на Азарова.

— Вы заключили пари обо мне, словно я ваша прислуга или наложница, и устроили заплыв в бассейне.

— Вот оно что, — смущенно пробормотал Азаров. — Да, было дело. Признаю, это было чрезвычайно глупо.

— Глупо! — возмутилась Соланж. — Это вы называете просто глупостью. А я считаю, что это самым настоящим и омерзительным мужским шовинизмом. По-вашему я безропотно должна была перейти во владение того, кто выиграет этот заплыв. Кто вы такой, чтобы распоряжаться моей судьбой. Я всегда сама выбирала мужчин, с кем хотела находиться. И если чувства остывали, сама же и уходила, не дожидаясь, когда мне укажут на дверь.

— Соланж! Прошу меня извинить. Это пари явилось результатом какого-то помутнения рассудка.

— Это не помутнение, — не согласилась француженка, — это был очень удобный способ отнять меня у Святослава. И вы за него ухватились. Я думала, вы настоящий революционер, который борется с омерзительным режимом, а вы реакционер ничуть не меньше, для которого женщина — разменная монета. И я не желаю больше с вами иметь дело.

— Но… — Азаров невольно протянул руки к ней.

— Не трогайте меня! — закричала Соланж, отскакивая от него. — Никогда не трогайте и не подходите ко мне.

Азаров с изумлением смотрел на актрису; такой он ее еще не видел. Он привык ее видеть выдержанной и здравомыслящей, сейчас же она явно не справлялась со своими эмоциями. Еще этот идиот — Виталий, он уже второй раз пытается ее практически изнасиловать. В такой ситуации действительно трудно справиться с собой.

Азаров вдруг захотелось ее утешить, он сделал к ней шаг, но Соланж отпрыгнула назад и выставила вперед руки, не пуская его к себе.

— Уйдите и не подходите больше ко мне никогда! — выкрикнула она.

— Я уйду, только успокойтесь. Жаль, что вы не желаете меня выслушать. Вы слишком придаете большое значение этой истории. Случается, что у мужчины от женщины сносит голову, и он уже не способен здраво мыслить. До свидания, Соланж.

Француженка проводила взглядом Азарова, затем закрыла за ним дверь. Села на кровать и неожиданно для себя расплакалась.

Виталий с громким воплем ворвался в апартаменты своих родителей. Софья Георгиевна сидела в кресле и листала медицинский журнал. Она давно хотела заняться повышением своего профессионального уровня, познакомиться с новой литературой. Но на это либо не хватало времени, либо не оставалось сил. Сейчас же в период изоляция появился удобный случай восполнить этот пробел.

Софья Георгиевна подняла голову и увидела сына, его лицо и волосы были в крови. В ней же была запачкана и рубашка.

— Виталик, что с тобой? — с испугом вскричала она.

— Меня избил Алексей, — ответил Виталий.

Софья Георгиевна вскочила с кресла.

— Как избил? Не может быть.

— Может! — заорал Виталий. — Лучше погляди, что со мной.

Софья Георгиевна, которая при виде окровавленного сына впала в некоторое оцепенение, тут же освободилась от него.

— Иди сюда.

Виталий подошел к матери и опустил голову. Она быстро посмотрела ее и с облегчением убедилась, что рана совсем не серьезная. Ее и раной трудно называть, просто содрана кожа на черепе. И даже кровь уже не идет.

— Сейчас тебе перевяжу. — Софья Георгиевна бросилась к аптечке, достала бинт и йод и вернулась к сыну. — Расскажи, как все произошло? — попросила она, перевязывая голову.

— Я разговаривал с Соланж, — не очень охотно стал рассказывать Виталий. — Вдруг он ворвался и набросился на меня.

— Просто так взял и набросился, — с сомнением произнесла Софья Георгиевна.

— Именно так, взял и набросился. Он ревнует меня к ней.

— Ты хочешь сказать… — изумилась Софья Георгиевна.

— А ты что не знала?

— Нет. Я была уверенна, что у Святослава и Соланж прочные отношения. И когда узнала, что она переезжает в другую комнату… Подожди, она это сделала из-за Алексея?

— Не знаю, но он точно хотел воспользоваться ситуацией. И когда увидел меня в ее новой комнате, то пришел в ярость.

— Это на него не похоже. С другой стороны… — Софья Георгиевна на мгновение задумалась. — Если это действительно так, я не могу оставить это событие без последствий. Слава богу, что тебя задело по касательной. А ведь могло быть все гораздо хуже.

— Ты хочешь сказать, что я мог умереть? — мгновенно охрипшим голосом спросил Виталий.

— Когда человек ударяется о чем-то головой, это не проходит без последствий. Может произойти все, что угодно. Алексей должен ответить за свой поступок.

Софья Георгиевна закончила бинтовать голову сына и резко вскочила с кресла.

— Я скоро приду, — сказала она.

— Ты куда?

— К нему. Пусть объяснит свое поведение. Мы предоставили ему приют в нашем доме, а он так ужасно себя ведет.

— Мама, не надо, — попытался остановить ее Виталий.

— Иди в свою комнату и полежи, — посоветовала она. — Не делай резких движений, нужно чтобы кровь окончательно остановилась. А я скоро вернусь.

Не желая больше ничего слушать, Софья Георгиевна выбежала из комнаты.

Азаров был ошеломлен тем, что только что произошло. Впрочем, он почти не думал о своей стычке с Виталием. Сын Михаила никогда ему не нравился, он считал его никчемным прожигателем жизни, не способным ни на что полезное. Типичный представитель когорты золотой молодежи, которая считает, что все в этом мире создано исключительно для удовлетворения их низменных желаний. А все, что не входит в эту категорию, не достойно существования. Если можно о чем-то и жалеть то лишь о том, что этот бездельник мало получил за свое гнусное поведение.

Гораздо больше Азарова занимал вопрос ухода француженки от Святослава. Неужели только из-за их идиотского пари в бассейне? Почему-то ему казалось, что тут кроется другая причина, гораздо более серьезная и глубокая. А этот спор то ли предлог, то ли катализатор ее разрыва с братом. Ему, Азарову, едва он их впервые увидел, показалось, что между ними что-то не так. Вроде бы делают одно дело, имеют общие интересы, но при этом уж очень разные. Это различие он почувствовал почти сразу, но что их конкретно разделяло, сказать не может даже сейчас.

Если люди из разных миров, и как бы они не были между собой по жизни близки, рано или поздно они разойдутся. Так случилось у них с женой; когда они поженились, между ними была такая страсть, что все родственники, друзья и знакомые только изумлялись и завидовали. Но настал момент — и они расстались. Когда это произошло, он очень переживал. А вот сейчас понимает неизбежность этого события. Все в этом мире предопределено, вот только люди этого обычно не осознают. И часто безмерно удивляются, когда случается такое.

Азаров вспомнил о разговоре с Соланж. Каким же он был дураком, поддавшись на провокацию Святослава. А то, что это была с его стороны сознательная провокация, теперь ему ясно. Трудно сказать, какую точно преследовал он цель, но своего добился — поссорил его с ней. И как теперь помириться, не ясно. Судя по ее поведению, она настроена против него очень решительно. Он понимает, как глубоко ее обидел. Это у нас подобные вещи воспринимаются снисходительно, а вот европейские женщины такого не прощают. Они там все помешаны на равноправии и независимости, на своем праве выбора партнера. Хорошо это или плохо, другой вопрос, но надо же было ему учитывать ее психологию. Тем более, она кинозвезда, богатая дама, привыкла к тому, что все смотрят ей в рот, что журналисты разносят каждое ее слово по всему миру, как нечто драгоценное. А он отнесся в данном случае к ней, как к базарной торговке. Вот она и обиделась, да так, что не желает его ни видеть, ни слышать.

Азаров и дальше готов был размышлять на эту тему, но потом мыслей прервало появление Софьи Георгиевны. На ее лице было написано предельное возмущение.

— Как вы могли так поступить с Виталием, Алексей? — едва перешагнув порог комнаты Азарова, воскликнула она. — Вот уж от кого, так это от вас не ожидала ничего подобного.

— Что с ним? — спросил Азаров.

— У него рана на голове. Вытекло много крови. Я крайне возмущена вашим поведением. Вы обязаны перед ним извиниться.

— Извиняться перед ним не собираюсь. Вы бы лучше спросили вашего сына, почему я так поступил.

— И почему?

— Он едва не изнасиловал Соланж.

— Это наглая ложь, Алексей!

— Когда я вбежал в комнату, он лежал на Соланж, а она звала на помощь. Я услышал ее крик и помчался к ней. В тот момент я даже не знал, что она сюда переселилась. Просто я услышал, как кто-то зовет на помощь.

Что-то изменилось в лице Софьи Георгиевны. Она уже не так враждебно смотрела на Азарова.

— Неужели все так и было? — неуверенно спросила она.

— Спросите у Соланж. Если мне не верите, ей-то доверяете?

— Доверяю, — пробормотала женщина.

— Пойдемте вместе, благо она совсем рядом.

— Не надо. — Софья Георгиевна обессиленная, опустилась на стул. — Я знаю, вы не станете обманывать. Так все и было. — Она вдруг закрыла лицо руками.

Ему стало жалко ее. Он подошел к ней и положил руку на плечо.

— Успокойтесь, бывают ситуации и похуже.

Софья Георгиевна открыла лицо и в упор посмотрела на Азарова.

— Алексей, вы не понимаете, я давно переживаю за него. Я вижу, что он идет не туда. Но ничего не могу поделать. Михаил ему во всем потакает. Вы не знаете, но у него уже были случаи, когда он приставал к девушкам. Однажды даже завели уголовное дело. Но Миша задействовал свои связи и заставил взять обратно заявление. — Она вдруг испуганно прикрыла рот. — Напрасно я вам это сказала, мы тогда решили никогда и никому об этом не говорить.

— Не беспокойтесь, Софья, я не стану этот факт использовать и кому-то о нем рассказывать.

— Алексей, я вас очень прошу. Но что мне теперь делать с Виталиком, не представляю.

— Не знаю, — честно ответил Азаров. — Я тоже часто не представляю, что мне делать со своим сыном.

— Ростик совсем другой, хотя я понимаю вашу тревогу. Но при этом завидую вам, не у каждого такой сын.

— Иногда не знаешь, что лучше, — грустно усмехнулся Азаров. — Как вы думаете, почему Соланж ушла от Святослава?

— Я тоже об этом думала, — призналась Софья Георгиевна.

— Ваша версия?

Софья Георгиевна задумалась.

— Мне кажется, они очень разные. Святослав ни во что не верит, или точнее, во всем разуверился. Даже в своем таланте. Я это иногда ясно вижу. А она надеется, что что-то еще можно изменить. И ее тянет к другим людям. — Софья Георгиевна многозначительно посмотрела на Азарова.

— Вы так думаете?

— Такое у меня создалось впечатление. Возможно, я ошибаюсь. Я все же не психолог.

— Да нет, вы все верно изложили. Впрочем, это уже не важно.

— Что не важно? — не поняла Софья Георгиевна.

— Это тоже не важно, — на мгновение улыбнулся Азаров. — Мне жаль, что все так получилось с Виталием.

— Мне жаль еще сильней, — опустила голову Софья Георгиевна. Она встала и направилась к двери. — Извините меня за него, — сказала она, остановившись. — Нет, за нас.

Сначала Святослав почти не почувствовал огорчению из-за ухода любовницы. Он был так разозлен, что злость блокировала все другие ощущения. Но прошло совсем немного времени, и внезапно им завладела самая настоящая тоска. Это было так странно, что поначалу он даже в это не поверил. Он был уверен, что давно и навсегда расстался с этим чувством. А тут оно такой силы, да еще из-за женщины. Только этого ему и не хватает.

Да, он знал, что любит Соланж, что она приносит ему бездну наслаждения. До нее у него было много женщин, но когда он ее встретил, то все остальные представительницы прекрасного пола перестали его волновать. Ну, почти перестали, если быть уж до конца честным. Раньше он изменял своим возлюбленным, и не считал это каким-то безнравственным поступком. Ну, переспал мимоходом с еще одной, ни у кого от этого не убудет. А вот за время его отношений с Соланж ни одной измены. И не потому, что он считал в данном случае это недопустимым, а потому что элементарно не тянуло на подобные свершения.

Святослав признавался себе — ему хватает ее одной. Он даже испытывал определенное смущение перед самим собой от такой верности, но поведения не менял. Более того, даже гордился тем, что неожиданно для себя оказался способным сохранять моногамию. До встречи с ней такая мысль даже не приходила ему в голову, а если бы пришла тут же была с позором из нее изгнана, как грешник из рая.

И вот сейчас он не находил себе места. Даже проверенный многократно способ блокировать неприятные душевные переживания — алкоголем не помогал. Скорее, даже обострял их, делая его слезливым от жалости и сочувствия к самому себе.

Так прошло несколько часов, а боль все никак не рассасывалась, словно бы поселилась в груди навечно. И как ее оттуда изгнать, он не представлял. Несколько раз он порывался отправиться к Соланж и умолять ее вернуться, но в последний момент останавливал себя. Только еще не хватало унижаться перед ней; он известный в мире режиссер, признанный мэтр, — и словно школьник должен просить ее возобновить их отношения? И как это сделать? Стоя на коленях? Склонив виновато голову? Он хорошо знает ее характер, она бывает упрямой и непреклонной. И переубедить ее крайне трудно, а подчас и невозможно. Не случайно ему иногда казалось, что она больше чем-то похоже на русскую, чем на француженку с их легкостью переходящую в легкомыслие, с их способностью к компромиссам и уступкам даже тогда, когда компромиссы и уступки делать нельзя. А у Соланж эти качества, если и есть, то в зародыше, зато, если она по-настоящему во что-то упрется, то ее, как слона, не сдвинешь с места. Нет, сейчас не время идти к ней на поклон, кроме унижения он ничего не добьется. Нужно выждать, это едва ли не единственный шанс, что она сменит гнев на милость. Вот только ждать становится невыносимо, внутри все ноет и ноет, не давая, как при зубной боли, ни минуты покоя. И ни один человек не способен облегчить его страдания.

На этой мысли он остановился. Святослав вдруг подумал, что такой человек все же есть — это его отец. Если к кому-то обратиться за сочувствием, так только к нему. При всех своих недостатках он имеет одно неоспоримое достоинство — как никто способен понять другого. В этом он, Святослав, убеждался неоднократно. Правда, это было очень давно, в студенческие годы и потом, когда он делал первые и не всегда уверенные шаги на крайне неровной и сколькой почве режиссуры. Несколько раз в особенно трудных ситуациях он обращался к нему за советами. И не просто получал их, они ему реально помогали. Даже покинуть Россию и попытать свое счастье за границей, порекомендовал ему тоже он, хотя и был против его отъезда. Но и в этом случае он был прав, ему там улыбнулась удача. Трудных моментов тоже было достаточно, особенно в первые годы пребывания в Голливуде, когда никто даже не желал с ним разговаривать, не то, что давать снимать фильм. Но он, Святослав, выдержал это испытание непризнанием и добился своего.

Получается, что если бы не отец, его нынешнего успеха, известности не было бы и в помине. Здесь, в России он бы никогда ничего не добился, эта страна уж точно не для него, как не по размеру одежда. Именно в Америке, в Европе, даже в некоторых государствах Азии он чувствует себя как дома, а тут для него все чужое. И неважно, что здесь он родился и вырос; уже давно он осознал, что на самом деле это обстоятельство не имеет значения. Появиться на свет можно где угодно, а вот жить надо там, где чувствуешь себя так, словно бы это и есть твои настоящие родные места.

Да, он пойдет к отцу и поговорит с ним. О чем, ненадолго задумался Святослав? Да, какая разница, он убежден, что разговор сам выведет его на нужную тему. Он по этому принципу и кино снимает: если правильно задал основную линию, она обязательно приведет весь процесс в нужную точку. В искусстве, да и не только в ней крайне важно задать правильный вектор движения. И все остальное на него нанижется, как на шампур кусочки шашлыка. Значит, он идет к отцу.

Отца в его комнате не оказалось, пришлось его поискать. Застал в каминном зале. Он сидел в кресле, читал книгу. Рядом с ним стояла бутылка вина и рюмка, в которой оно плескалось.

При виде сына Герман Владимирович посмотрел на него долгим взглядом. По нему Святослав понял, что ему известно о разрыве с Соланж.

— Не помешаю, папа? — спросил Святослав.

— Нет, садись, — ответил Герман Владимирович. — Я совсем недавно думал о тебе.

— Вот не думал, что ты обо мне часто думаешь.

— Часто не думаю, а сейчас думал.

Святослав несколько секунд сидел молча, собираясь с мыслями.

— Что читаешь? — спросил он, лишь бы прервать молчание. Этот вопрос его интересовал в самую последнюю очередь.

— «Идиот» Достоевского. Знаешь, о чем я размышлял, пока читал: почему бы тебе не экранизовать роман?

— «Идиота?» — изумился Святослав. — Никогда таких замыслов не имел. Во-первых, это сделали до меня, во-вторых, сомневаюсь, что это кому-то сегодня интересно.

Герман Владимирович взял бокал и с удовольствием выпил вино.

— Тебе не предлагаю, мне кажется, ты и без того хорошо принял. — Святослав, подтверждая, кивнул головой. — Что касается экранизации, то какая разница были они уже или нет. Важно только то, что выскажешь ты. Разве я не прав?

— Прав, — после короткого раздумья согласился Святослав.

— А на счет того, интересно это кому-то сегодня или нет, тут ты, пожалуй, прав. Но разве такая мелочь должна тебя останавливать. Ведь ты меня всегда уверял, что для художника главная задача — это выразить себя, сообщить миру то, что он хочет, что он видит, а не то, что мир желает от него получить. Этим занимаются всякая бездарь.

— Так и есть, папа, — подтвердил Святослав. — Я своего мнения не поменял.

— Ну, ну, — хмыкнул Герман Владимирович, — и снова налил себе в бокал. — У тебя все в порядке? — вдруг спросил он сына.

— Нет, не в порядке.

— Что же случилось?

— Ты знаешь.

— Ты о Соланж?

— Да.

— Тяжело?

Святослав выразительно взглянул на отца — и ничего не сказал.

— Когда я вас увидел вместе, то подумал, что долго вам вместе не быть.

— Почему? — мгновенно встрепенулся Святослав.

— Прости, если скажу тебе сейчас неприятную вещь и тем самым сделаю тебе еще больнее, но ты сам завел этот разговор.

— Ничего, постараюсь вытерпеть.

— Я давно это понял про тебя — твоя беда в том, что ты потерял почву под ногами. А Соланж крепко стоит на ней. И однажды ваш общий дом должен был покатиться вниз по склону. Вот только не предполагал, что это случится здесь и сейчас.

— Подожди, ты считаешь, что я потерял почву под ногами. А я уверен, что как раз ее обрел.

— У каждого из нас много иллюзий, Святослав.

— Пусть так. Тогда объясни, что в моем случае означает потеря почвы?

Герман Владимирович невольно глубоко вздохнул.

— Ну и сложные ты задаешь задачи такому старому человеку, как я. У большинства в моем возрасте маразм, а ты спрашиваешь такое.

— Отец, у тебя нет ни малейших признаков маразма, так что отвечай.

— Когда ты уехал за границу, то позиционировал себя в качестве гражданина мира.

— Это плохо?

— Нет, это неплохо, сын, это даже замечательно. Вот только не все осознают связанные с этим риски. Я смотрел все твои фильмы и видел, что они как бы провисают в пространстве. Не до конца понятны, о чем и ком они. В них чересчур много абстрактного. Ты утратил родную почву, но не укоренился ни в какой другой. Да, добился успеха, но успех — это далеко не всегда то, чего следует добиваться.

— Не ожидал услышать от тебя такие слова. Чего же надо добиваться?

— Я и сам задаю себе этот вопрос, если не всю жизнь, то уж точно вторую ее половину.

— Нашел ответ?

— Возможно, — кивнул головой Герман Владимирович. — Надо всегда что-то любить: какую-то землю, какой-то народ, какой-то город. Быть космополитом — это совсем не означает полное отсутствие привязанности. А если означает, то это скорей провал, даже при большом успехе. Вот с тобой он и случился. Прости, если тебя огорчил.

Несколько мгновений Святослав сидел молча.

— Нет, я все же выпью, — вдруг заявил он. Святослав встал, подошел к бару, внимательно рассмотрел его содержимое, извлек бутылку виски и бокал. Снова сел в кресло, налил себе и осушил.

— Ладно, не стану спорить, — сказал он. — Лучше посоветуй, что делать с Соланж?

— Честно скажу, не знаю, Святослав.

— Но у тебя же было много женщин, одних жен только три. Разве ты не попадал в такую ситуацию?

Герман Владимирович медленно покачал головой.

— Помнишь у Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Я долго сомневался в справедливости этого утверждения, но потом понял, что автор прав. Да, от меня уходили женщины, и я сильно переживал. Но всякий раз это были разные истории. И твоя не похожа на мои. Лучше всего оставь Соланж, пусть у нее все уляжется. А в дальнейшем будет видно.

— Я не могу, отец, у меня тут болит, — ткнул себя пальцем Святослав в грудь.

— Вот это я как раз понимаю, у самого там неоднократно болело. Но как исцелить эту боль — не ведаю. Знаю только, что со временем все стихает. Но от этого тебе сейчас не легче. Что поделать, жизнь уж совсем без страданий не бывает. Потерпи, сынок.

— Да, не хочу я терпеть! — грохнул Святослав бокалом по столу. — Из любой ситуации есть выход.

— А вот это большое заблуждение, я много раз оказывался в ситуации, из которого не видел выхода. Вернее, он действительно есть, но тебе такой, какой имеется, не подходит — это терпение. А ты крайне нетерпелив. Это одновременно твое достоинство и твой недостаток.

— Значит, ничего не подскажешь.

— Хотел бы, да не знаю. Хочешь, с ней поговорю.

— Ты же считаешь это не правильным.

— Считаю, но ради тебя готов.

— Спасибо, не надо. — Святослав встал.

— Ты куда?

— Пойду терпеть, это же твой единственный отцовский совет.

— Не единственный, дам тебе еще один. Если Соланж выберет даже кого-то другого, смирись и не противься ее выбору. И на того человека не таи злобы. Она непременно однажды ударит по тебе.

Какое-то время Святослав молчал в задумчивости, словно переваривал слова отца.

— Всегда знал, что ты мудрый. Как и то, что от твоей мудрости никакой пользы. — Он сгреб со стола бутылку виски и бокал и вышел из зала.

Софья Георгиевна не находила себе места. То, что узнала она о сыне, убивало ее. Она и раньше понимала, что Виталий далеко не образец для подражания, что он крайне разбалован, а если быть честной, развращен, что он конченый эгоист, и кроме получения удовольствий его ничего не интересует. Но чтобы совершать такие поступки — насиловать женщин, это уже слишком даже для него. Она и представить не могла, что он способен на такие ужасные вещи. Это уже выход за некую красную черту, которая отделяет пусть не самого лучшего человека от мерзавца. И ей невероятно стыдно, что она воспитала такого негодяя. Когда Азаров рассказывал ей о том, что пытался сделать Виталий, она едва не провалилась от стыда.

В голове Софьи Георгиевны билась одна мысль — надо срочно что-то предпринять. Но что, не представляла. Она понимала, что разговор с сыном ничего не даст, он ее и слушать не станет. Она для него давно не авторитет. Внешне он еще соблюдал пиетет по отношению к ней, но реально не обращает на нее внимания. Единственный человек, который может ей помочь, — отец Варлам. Надо срочно идти к нему.

Она застала священника сидящего на табуретке. Вид у него был непривычно задумчивый и скорбный. Таким она его еще не видела. И потому была удивлена. Может, он размышляет о чем-то очень важным, а она тут со своими мелкими заботами его отвлекает.

— Отец Варлам, я вам не помешаю? — робко спросила Софья Георгиевна.

— Проходите, дочь моя, — обратился к ней священник, хотя был намного ее моложе. — С чем пожаловала?

Софья Георгиевна приблизилась к нему и села напротив. Ей было трудно рассказывать, но она понимала, что говорить нужно только правду, иначе ее визит сюда окажется бессмысленным и полезным.

Священник слушал ее внимательно и молча.

— Я не могу вам помочь, — произнес он, когда Софья Георгиевна замолчала.

— Почему? — удивилась она.

— В вашем сыне в отличие от вашей дочери нет места для Бога. Его душа целиком закрыта для Него. Мои обращения к ней не дойдут до нее. Не всегда слова священника воздействуют на людей, очень многих они оставляют безразличными. Виталий из их числа.

Мысленно Софья Георгиевна согласилась с ним. Все так и есть, просто отец Варлам был последней ее соломинкой.

— Но что же мне делать в таком случае? — скорей машинально спросила она.

— Попробуйте поговорить с ним вместе с вашим мужем. Надежда слабая, но она есть.

— Вы думаете, что может быть от этого польза?

— По крайней мере, вы те люди, кого он вынужден слушать.

— Хорошо, мы попробуем, — согласилась Софья Георгиевна, мало веря в пользу такого разговора. — Больше вы ничего мне не посоветуете?

— Больше ничего. Не всех можно исправить даже самой суровой проповедью. Для вашего сына это слишком поздно.

«Да, это так, — снова мысленно согласилась она. — Мы его упустили».

— Я пойду.

— Идите. Я вас благословляю.

Отец Варлам перекрестил Софью Георгиевну, она поцеловала ему ладонь. И двинулась к двери. Внезапно остановилась.

— Отец Варлам, можно спросить?

— Спрашивайте.

— Вы сегодня какой-то другой, я таким вас не видела.

Священник бросил на нее внимательный взгляд.

— Мною овладели сомнения, — сказал он.

— В чем? — изумилась она. — В вере?

— В вере? — Отец Варлам даже отшатнулся от Софьи Георгиевны. — Как вы могли такое подумать, как ваши уста осмелились это произнести, — возмущенно произнес он. — Я сомневаюсь в своих возможностях служить Господу.

— Но почему, отец Варлам, вы же все силы отдаете своему служению.

Некоторое время священник угрю молчал.

— Да, отдаю, но ничего не меняется к лучшему. Я молюсь денно и ночно, я часами взываю к Господу, а эпидемия только стремительно разрастается. Выходит, Он не слышит моих молитв. Или не обращает на них внимания, считает, что я недостоин взывать к Нему.

— Но, батюшка, так во всем мире. Тысячи священников молятся, а пандемия только набирает обороты.

— Мне нет дела до других молящихся! — вдруг резко произнес отец Варлам. — Я был уверен, что Он слышит и внимает мне.

— Но почему вы так думали?

— Мне были знаки… Я не могу вам о них говорить. Просто поверьте.

— Да, я понимаю, — растерянно пробормотала Софья Георгиевна. — Но Бог часто нас не слышит.

— Как вы можете так говорить! Он слышит каждое наше слово, он знает каждую нашу мысль. — От возмущения отец Варлам даже привстал. — Я полагал, что вы настоящая христианка.

— Так и есть, я верю всей душой, — попыталась оправдаться она.

— В вашей семье ни у кого нет веры. У всех, кто в этом доме, ее нет. Слышите, что я говорю.

— Да, да, мы недостаточно верим. Но что же нам всем делать?

По лицу священника Софья Георгиевна вдруг поняла, что он не знает ответа на поставленный ею вопрос. Ей почему-то стало страшно и обидно. Что-то безнадежное накрыло ее.

— Вера ко всем вам придет в мучениях, — сделал пророчество отец Варлам. — Никому от этого не уйти.

Внезапно Софье Георгиевне захотелось покинуть эту душную келью как можно скорей. Ей не следует заводить с ним подобных разговоров, они вносят в ее душу смуту. А ее у нее и без того хватает.

— Это так ужасно, — сказала она. — Неужели ничего другого мы не заслужили?

— Это случится, если Господь к вам не низойдет. Иначе вас даже не постигнет раскаяние. А нет ничего страшнее не раскаявшегося грешника.

Софья Георгиевна невольно подумала о Виталии.

— Я пойду — сказала она.

Отец Варлам ничего не ответил, она с облегчением вышла из комнаты.

Михаил Ратманов уже полчаса говорил по телефону. Точнее, он почти все время молчал, лишь иногда издавал междометия и вставлял короткие слова. По лицу было заметно, что разговор неприятный.

Софья Георгиевна все это время молча сидела в кресле и наблюдала за мужем. Внутри нее все кипело, но внешне она старалась сохранять спокойствие. Она почти никогда не вмешивалась в его дела, более того, довольно смутно представляла, чем он вообще занимается. Несколько раз она пыталась это узнать, но супруг весьма неохотно рассказывал ей о своей работе. И она отстала от него, решив, что если он не желает посвящать ее в свои дела, то и ей не стоит лезть в них.

Наконец, разговор завершился. И едва Ратманов положил телефон в карман, Софья Георгиевна тут же вскочила с кресла и устремилась к мужу.

— Миша, мне надо срочно с тобой переговорить.

— О чем? — рассеяно спросил он. Было видно, что его мысли витают где-то далеко.

— О Виталике. Это очень важно.

— Что с ним?

У Софьи Георгиевне возникло ощущение, что муж никак не вернется в реальность, а блуждает по-прежнему в других мирах.

— Ты слушаешь, что я говорю? — Она схватила его за руку.

Этот жест помог ей вернуть мужа из неизвестных ей далей в комнату. Его взгляд приобрел осмысленность.

— Слушаю тебя, — раздраженно произнес он. — Что случилось?

Софья Георгиевна стала рассказывать о том, что произошло между Виталием, Соланж и Азаровым. Она видела по его взгляду, что ее рассказ вызвал у него интерес. Его глаза загорелись.

— Хочешь сказать, что она ему отказала? — спросил он, после того, как Софья Георгиевна завершила свое повествование.

— Что значит отказала? Он пытался ее изнасиловать.

Ратманов каким-то странным взглядом посмотрел на жену.

— Что значит изнасиловать, откуда ты это взяла. Я уверен, что она дала ему повод, вот он не выдержал. Парень тут без женщины. В его возрасте это трудно выдержать.

— Миша, о чем ты? Я могу понять его затруднения в этом плане, но это не повод, чтобы набрасываться на женщину. Надо уметь элементарно себя сдерживать.

Но Ратманов уже ее не слушал.

— И ты говоришь, что Алексей избил Виталика.

— Он не избивал его, а только оттолкнул. И он слегка поранил голову о тумбочку. Ничего страшного, небольшая царапина.

— Вот гад! Я его приютил, можно сказать, спас от гибели, а он в благодарность избивает нашего сына.

— Миша, ты меня слышишь! Я говорю, что Виталий пытался изнасиловать Соланж, и нам надо что-то срочно предпринимать. Если его не остановить, он может докатиться до более страшных деяний.

— Нет, я так этого не оставлю, Алексей ответит за свой поступок.

— Алексей тут ни при чем, он лишь защитил честь дамы. Нам следует подумать ни о нем, а о том, что делать с сыном. Это же ужасно, как он себя ведет.

Но Ратманов не слушал жену, он был во власти собственных мыслей и чувств.

— Послушай меня, Софочка. С Алексеем я разберусь. Я хочу посоветоваться с тобой по поводу этой француженке. Когда она была любовницей Святослава, мы даже слова не сказали, приняли ее. Но теперь они рассорились, значит, она перестала ею быть. Тогда объясни, почему мы должны по-прежнему давать ей приют в доме, кормить, поить. А это, я скажу тебе, совсем не дешево. Не указать ли ей нам дверь. Мы не обязаны ее содержать, будь она звездой экрана или королевой Англии. К нам она уже не имеет никакого отношения. Я бы не стал так ставить вопрос, если бы она сошлась с Виталием. Так нет же! Не возражаешь, если я сегодня попрошу ее удалиться. Она легко может переселиться в любой отель, в том чисел в самый лучший. Денег у нее много.

Предложение мужа привело Софью Георгиевну в оторопь. Несколько мгновений она молчала, не зная, что сказать.

— Миша, ты сбрендил, — вдруг произнесла она. — Что ты несешь? Хочешь ее прогнать на верную смерть? Чтобы она подхватила вирус?

Ратманов пожал плечами.

— Умирают далеко не все, если она будет соблюдать осторожность, ничего с ней не случится. Она богатая женщина, может в гостинице снять целый этаж. И будет в безопасности. Я могу даже ей помочь найти подходящий отель.

— Я и представить себе не могла, что ты додумаешься до такого. Она наш гость и будет здесь столько времени, сколько пожелает. Если ты ее прогонишь, я тоже уйду.

— Но Софья, причем здесь ты. Она нам совершенно чужая.

— Да, чужая, но это вовсе не означает, что ее можно выставить из дома. Я предупредила тебя: мы уйдем вместе.

Ратманов задумчиво посмотрел на жену.

— Хорошо, если ты так ставишь вопрос, я не стану требовать от нее покинуть наш дом. Но я уверен, что именно она провоцировала Виталия. И я не могу пройти мимо ее поведения.

— Миша, оставь Соланж в покое. Ты собираешься говорить с сыном?

— А что тут говорить, — пожал плечами Ратманов. — Уверен, он и сам все понимает. — Ратманов тронул жену за плечо. — Ты же не хуже меня знаешь, насколько актрисы развратны.

— К Соланж это не относится.

— Да, откуда тебе известно?

— Я вижу человека. Она из другого теста.

— Ну, ну, — с сомнением покачал он головой.

— Оставь ее в покое! — решительно потребовала Софья Георгиевна. — Неужели ты еще не понял, что мы с тобой упустили сына.

— Ты все преувеличиваешь, — пробормотал он. — Извини, мне надо срочно позвонить по работе. Дела не ждут.

Ратманов достал телефон, и Софье Георгиевне показалось, что он уже забыл о только что состоявшимся разговоре. Возможно, это даже и к лучшему, с горечью подумала она. Все равно польза от мужа в этом вопросе нет никакой.

После ужина Азарову неожиданно позвонил Ломако. Обычно в такое время он редко его беспокоил, и Азаров сразу подумал, что что-то стряслось. Удивляться этому не приходиться, времена наступили тревожные, против их организации прессинг возрастал все последние месяцы. Причем, процесс шел постоянно по нарастающей. То и дело раздавались звонки с угрозами, незнакомые голоса обещали разобраться с ними в самое ближайшее время.

Несколько сотрудников не выдержали давление и уволились. Никто их не осуждал, все понимали, что не каждый способен работать в таких условиях, для этого требуется изрядное мужество и крепкие нервы. Ломако обладал нужными качествами, по мнению Азарова, даже в излишнем количестве, так как нередко шел на рожон.

— У нас все в порядке? — первым делом обеспокоенно поинтересовался Азаров.

— В целом, да, если не считать, что постоянно вижу за собой слежку. Но я не об этом хотел с тобой поговорить.

— Давай, говори, о чем хотел, — предложил Азаров.

— Мы вчера полностью смонтировали расследование о премьер-министре. Получилась настоящая бомба. Взорвется по чище атомной.

— Не сомневаюсь, если помнишь, я сам подготавливал эти материалы.

— Одно дело готовить, другое впечатление, когда все смонтировано. Это смотрится совсем по-другому.

— Согласен, Саша, с тобой, сам это замечал. Но к чему ты клонишь?

На несколько мгновений в телефоне воцарилась тишина.

— Мы с ребятами посовещались и хотим завтра вывесить сюжет в Интернете, — проговорил Ломако.

Азаров ощутил, как его начинает захлестывать волнение.

— Мы же обсуждали этот вопрос и приняли решение. Зачем к нему возвращаться.

— Алексей, месяц назад была совсем другая ситуация.

— И в чем она так сильно изменилась?

— Народ сильно обозлен, в больницах не хватает мест, врачи по вызовам часто не приходят, доходы катятся вниз. И многое чего другого. В общем, все очень плохо.

— Я знаю, что плохо, я это предсказывал в своих передачах все последнее время.

— Кстати, сюжет с француженкой произвел на зрителей хорошее впечатление, — заметил Ломако.

— Я рад, но давай не откланяться от главной темы.

— Алексей! Сейчас самое время выставить материал в Интернет. Мы получим небывалый всплеск интереса к нему. Нельзя упускать такой шанс.

— Ты знаешь мое мнение, сейчас не время. Наш премьер вор и проходимец, каких свет не видывал. Но он все же, хоть как-то борется с эпидемией. Если мы вывесим наш сюжет, это дезорганизует правительство. И положение станет только хуже. Пойми, сейчас не подходящей момент, люди мрут, как мухи, от вируса. Не надо усугублять и без того ужасную ситуацию. Пусть все успокоится — и тогда мы ударим нашим роликом.

— Будет не тот эффект. Нужно именно сейчас. Пусть все видят, почему страна так плохо справляемся с эпидемией. Народ готов взорваться, нужно только поднести искру. Кто знает, может этот сюжет ею и станет. Подумай об этом.

Азаров ощутил растерянность. В словах Ломако был свой резон, но время ли сейчас раскачивать ситуацию? Тогда эпидемия окончательно выйдет из-под контроля. Нет, прав он, Азаров, надо подождать.

— Саша, я все понимаю, но слишком большой риск, что страна окажется неуправляемой. Не время поднимать народ. Мы погубим множество людей.

— Думаешь, они и так не умрут. Другой такой благоприятной ситуации может долго не представиться. Алексей, это общее решение наших сотрудников. Кроме тебя, все за.

— Надеюсь, ты не забыл, что директор комитета пока еще я.

— Мы это прекрасно помним, но ты не можешь идти против всех. В противном случае… — Ломако замолчал.

— И что будет в противном случае?

— Мне бы не хотелось обсуждать этот вопрос. Никто не ставит под сомнение твои полномочия. Ты признанный наш лидер.

— Рад это слышать, — насмешливо протянул Азаров.

— И все же ты не можешь пойти против всех. Каждый из нас вложил в подготовку этого фильма огромные усилия. Вспомни, с каким трудом он создавался.

— Я прекрасно все помню.

— Нужно твое решение, Алексей.

— А если не соглашусь?

Ломако снова на некоторое время замолчал.

— Боюсь, но это внесет в нашу организацию раскол. Мы все равно вывесим сюжет в Интернет. Очень прошу, не делай этого.

Азаров почувствовал, что Ломако не шутит, комитет действительно может расколоться. И все же сейчас не время выходить на публику с такими разоблачениями. Но он, Азаров, знает, каким упрямым может быть его заместитель. В свое время именно за это качество он его им и сделал. И сейчас расплачивается за то решение.

— Вы не понимаете, что творите, — произнес Азаров.

— Как раз очень даже хорошо понимаем, — возразил Ломако. — Нельзя смотреть и мириться с тем, что делается. Пусть весь мир узнает, какой премьер коррупционер, как он живет, пока люди умирают от вируса, потому что нет достаточного количества мест в больницах, не хватает ни лекарств, ни медперсонала. Пусть они увидят, на что идут огромные деньжищи. Пусть полюбуются этой невероятной роскошью. Ну, вспомни, как мы все это обсуждали.

— Тогда не было эпидемии.

— Была, не было, какая к черту разница! Мы должны уничтожить этого мерзавца.

— Я полностью с этим согласен, если бы от него не зависело так много.

— Да как ты не понимаешь, ни черта от него не зависит! — взорвался Ломако. — Что-то ты, находясь в доме своего проходимца-братца, стал петь с его голоса.

— Не неси чушь! — разозлился Азаров. — С Михаилом мы постоянно конфликтуем.

— Хорошо, хорошо, я сказал, не подумав. Но это не меняет сути дела.

Но Азаров уже понял, что у Ломако эти слова вырвались совсем не случайно, он действительно так думает и ни он один. Его авторитет после отъезда к брату поколебался. И если он сейчас запретит вывешивать сюжет про премьер-министра, то может окончательно погубить свою репутацию. Но что самое худшее в этом раскладе, его, скорее всего в любом случае не послушают.

— Мы все с нетерпением ждем твоего решения, — снова раздался в телефоне голос Ломако.

— Делайте, что решили, — сказал Азаров.

— Ты поступаешь правильно, — уже другим, гораздо более радостным и приветливым голосом произнес Ломако. — Завтра вся страна будет гудеть. Что там страна, весь мир.

— Будет, — согласился Азаров, не испытывая от этого никакой радости. Его не оставляло ощущение, что он, поддавшись давлению со стороны своего заместителя, совершает непоправимую ошибку.

Азаров ясно сознавал, что он, как некогда Юлий Цезарь, только что перешел Рубикон. Публикация расследования о коррупционных связей премьер-министра не может не повлиять на жизнь всех, кто причастен к ее появлению. И можно только гадать, какая реакция последует в ответ.

Все те годы, что он руководил Комитетом борьбы с коррупцией, требовали от него большого мужества. Даже нереально сосчитать количество угроз, которым он подвергался, сколько раз его репрессировали. Одних тюремных заключений было несколько. Но при этом до сих пор он ощущал, что власть, против которой боролся, которую нещадно разоблачал, все же сдерживает себя, не переходит некой невидимой, но существующей красной черты. Между ним и ею было заключено негласное соглашение, что стороны соблюдают некие правила игры. Да, он подвергался преследованиям, но при этом его не покидало ощущение, что его жизни и жизни его близких не угрожает смертельная опасность. И, в общем, до сих пор так оно и было.

Если быть откровенным с самим собой, то он ценил такую ситуацию, она вселяла в нем уверенность, что ничего страшного ни с ним, ни с членами его семьи, ни с его сотрудниками не случится. Ну, встретят на улице, изобьют, но не до смерти, ну, посадят в тюрьму, но ненадолго. Конечно, там не сахар, условия отвратительные, но их можно вытерпеть, тем более зная, что в скором времени выпустят.

Но сейчас Азаровым владело предчувствие, что все может резко измениться. Это расследование уже выстрел из орудия совсем другого калибра, это огонь по самой верхушке, по второму лицу в государстве. И надеяться, что не последует ответ, просто наивно.

Азаров не мог скрывать от себя того факта, что он боится. У каждого человека есть предел мужества, вот он и подошел к его краю. Да и вообще, все это очень не вовремя, он, Азаров, действительно уверен, что обнародование расследования следовало бы отложить хотя бы до момента, когда эпидемия пойдет на спад. И без того, в стране все держится на соплях, вот-вот рухнет вся система здравоохранения. И что тогда будут делать люди, кто их станет спасать, вытаскивать с того света. Ни Ломако, ни другие сотрудники Комитета не желают принимать во внимание это обстоятельство, они упоены возможностью мощно и больно ударить по противника. А то, что этот удар, придется по всему населению, включая их самих, об этом думать не желают.

Азарову вдруг сильно захотелось с кем-то поговорить на эту тему. Пожалуй, это сделать он может только с сыном, все остальные обитатели дома далеки от подобных этих дел.

Ростик сидел на кровати и что-то читал в Интернете. При виде отца он оторвался от своего занятия и вопросительно посмотрел на него.

— Не помешаю? — спросил Азаров, садясь неподалеку от сына.

— Я общался со своими единомышленниками, но я уже кончил.

— И что говорят единомышленники?

— Да одно и то же. Пора кончать с этим омерзительным режимом. Нельзя, чтобы он пережил эпидемию. Нужно нанести по нему смертельный удар.

— Я вижу, они решительно настроены.

— А как иначе, — пожал плечами Ростик. — Жаль, что я нахожусь тут, а не с ними.

— Ты обещал и мне, и маме, — напомнил Азаров.

— Я не забыл об этом, поэтому здесь и сижу.

Несколько секунд Азаров молчал, он раздумывал, стоит ли сообщать сыну о предстоящем выходе расследования. Впрочем, какая разница, завтра все равно узнает.

— У меня важная новость, завтра в Интернете появится фильм о премьер-министре.

— Тот самый? — мгновенно оживился Ростик.

— Да, — подтвердил Азаров.

— Представляю, какой кипишь начнется. — В голосе Ростика послушался восторг. Он вдруг внимательно взглянул на отца. — Ты как будто не рад?

— Не знаю, Ростик. Не уверен, что именно сейчас нужно обнародовать этот сюжет.

— Но ты же сам говорил, что это давно было необходимо сделать.

— Я и сейчас так считаю. Но резко изменилась ситуацию. Сейчас нельзя раскачивать лодку, она и без того едва держится на волнах. Нужно думать об ее спасении, иначе мы все пойдем ко дну.

— Папа, о чем ты говоришь! — От возмущения Ростик даже вскочил с кровати. — Сейчас самое подходящее время, все против правительства. Если мы теперь его не сковырнем, то неизвестно, когда наступит новый такой момент. Нужно действовать немедленно.

Азаров понял, что окончательно приперт к стене. Все против него, включая сына. По сути дела, ему не дают возможность выбора. Под влиянием этой страшной пандемии многие терять чувство реальности. Им кажется, что победа близка, нужно только сделать последние усилия ради нее. А на самом деле, близок всеобщий крах. И что тогда будет?

— Ростик, как ты и твои друзья не понимают, что в сложившейся ситуации нужно действовать крайне осторожно. Иначе не соберем потом даже осколки. Разрушить бывает легко, а что потом.

— Хуже, чем сейчас, не будет, — уверенно произнес Ростик.

Азаров, не соглашаясь, покачал головой.

— Это сейчас так кажется. А вот когда будет хуже, тогда мы поймем, что натворили. Так, может, лучше не творить?

— Не думал, отец, что ты такой пугливый, — вдруг презрительно проговорил Ростик. — Я всегда гордился тобой, а ты оказывается, всего боишься.

— Да, боюсь, потому что люди не понимают последствий своих действий. Тобой владеет одна мысль — любым путем разрушить этот режим. Но разрушить его недостаточно, мы даже отдаленно не представляем, что придет ему на смену.

— А разве ты сам не раз говорил, что любые способы хороши, чтобы этот мерзкий режим пал?

— Но тогда была другая ситуация! — воскликнул Азаров. — Тогда ежедневно не умирало по несколько сот людей от вируса. А если начнется хаос, умирать будет намного больше.

— Ну и что, — бесстрастно пожал плечами Ростик. — Все когда-то умрут. Так уж пусть умрут с пользой.

— И тебе их не жалко? — Азарову от слов сына даже стало жарко.

— Я не думаю об этом. Бескровных переворотов не бывает.

— А если погибнешь ты или кто-то из твоих друзей?

— Я думал об этом, — глухо произнес Ростик. — Ничего в этом нет особенного. Если кто-то должен умереть, то почему не я? Ты можешь объяснить?

— Я не хочу, чтобы кто-то погиб.

— Боюсь, тогда ничего не получится, — презрительно усмехнулся Ростик. — В этом случае все останется, как и было.

— Значит, ты готов пожертвовать собой? — пристально посмотрел на сына Азаров.

— Если понадобится. Разве не ты мне однажды сказал, что перед смертью все равны. И исключений не бывает. Так что, папа, будь последователен.

— Это труднее всего, — пробормотал Азаров. — Самое ужасное, что никогда невозможно предугадать последствия своих поступков.

— Значит, не надо это делать. Так что размещай свое расследование. А мы поможем сделать так, чтобы оно не оказалось бы напрасным.

— И как?

— Это уже наше дело.

— А если мама узнает?

— Но ты же ей не скажешь.

— Не скажу, — пообещал Азаров. Никогда у него на душе еще не было так тяжело; даже когда он впервые оказался за решеткой, и то у него не было такого мрачного состояния духа. Но уже ничего не изменишь, часы событий начали неумолимо набирать свой ход.

Перед сном Соланж вышла из своей кельи, как прозвала она свою комнатушку, на свежий воздух. Он, в самом деле, был свежий, оживленная трасса пролегала на достаточно большом удалении, а потому дышалось легко и свободно.

Соланж немного прошлась вдоль дома, затем остановилась и стала смотреть в небо. Оно было разукрашено гирляндами звезд, которые ярко сияли с высоты, заливая землю своим далеким и холодным светом. Некоторое время француженка смотрела на небосвод и пыталась вспомнить, как выглядел он в ее родном городе. Девочкой она часть любовалась им, почему-то это доставляло ей большое и неизъяснимое удовольствие. Этот безграничный простор неудержимо манил ее к себе. Нет, она вовсе не мечтала стать космонавтом; тут было нечто иное, что она осознала не сразу. Небеса навевали на нее свои ассоциации, манили в другую жизнь, совсем не похожую на ту, что она ежедневно и ежечасно видела вокруг себя. В ней еще не пробудилось по-настоящему стремление стать артисткой — это будет чуть позже, пока же ей лишь хотелось заглянуть хотя бы одним глазком в другой мир, который начинался где-то там, за околицей, а завершался неизвестно где, но очень далеко. И Соланж подсознательно чувствовала, что однажды она начнет свое большое путешествие.

И вот оно привело ее в Россию — в страну, о которой до недавнего времени она знала не так уж и много, и которой особенно не интересовалась. Даже тогда, когда ее любовником, а скорее гражданским мужем стал Святослав. Она долго не ассоциировала его с Россией, он был просто одним из ее многонационального окружения. В нем были представители разных наций, теперь появился и русский. И ничего особенного в этом она не видела. Тем более, что абсолютно ничего не изменилось; этот человек практически ничем не отличается от других ее знакомых и друзей. Так, о чем тогда говорить.

Это там он не отличается, а здесь, в России, еще как отличается. Это она поняла совсем недавно. У себя на родине он предстал перед ней совсем другой личностью. И Соланж вдруг почувствовала, как между ними стремительно нарастает отторжение. Это было так странно, неожиданно и не понятно, что поначалу она в это даже не поверила. Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда. Но с каждой минутой она убеждалась, что это есть.

Но самое удивительное заключалось в том, что причина этого отчуждение стала Россия, их разное к ней отношение. Все происходило ровно наоборот, Святослав все сильней отдалялся от своей отчизны, а она к ней приближалась. Для нее самой это стало большой неожиданностью, но она вдруг ощутила сильный интерес к стране, в которой находилась. В какой-то степени она стала воспринимать ее проблемы, как свои, они вызывали отклик в ее душе.

Почему такое происходило, Соланж не слишком хорошо понимала. Да особенно и не пыталась понять; все-таки она артистка, хотя весьма образованная — таково было общее мнением ее знакомых, но все же не ее это дело глубоко анализировать ситуацию. Вместо этого она предпочитала интуитивное проникновение в нее. Так, она играла все роли, так по сути дела и жила.

И вот сейчас, стоя под русским небом, Соланж размышляла о том, что же ей делать дальше в России? Неожиданно она осталась здесь одна, но удивительное дело — ей совсем не хочется отсюда уезжать. Правда, даже если бы и захотела, не получится, все полеты за границу приостановлены. И она по сути дела заложник ситуации. Но это-то ее как раз и не слишком печалит, потому что ей тут интересно. Она на подсознательном уровне чувствует, как много ей еще предстоит здесь познать. Россия совсем не похожа ни на ее родную Францию, ни в целом на Европу, и уж тем более на Америку. Это другая цивилизация со своим специфическим мировоззрением и представлениями. Здесь творятся ужасные дела, а некоторые люди вызывает у нее изумление своей непохожестью на тех людей, которые она видела до сих пор. Это относится как к их хорошей, так и плохой стороне. И ее неудержимо тянет постигнуть этот мир, и как человека, и как актрису. Она бы не отказалась пожить тут некоторое время. Она ощущает, что в России заключено одновременно нечто ужасное и притягательное. Это она за короткий срок своего пребывания на этой земле уже успела понять. Более того, она готова заняться изучением русского языка, он по-своему очень красив, хотя, говорят, сложен для овладения. Но чтобы все это бы свершилось, ей не хватает одного важного компонента. Соланж даже замерла от пришедшей к ней мысли. Да, без любви ничего не случится, у нее не хватит ни сил, ни терпения, ни желания войти в этот новый для нее мир. Для нее любовь — это проводник и одновременно смысл той жизни, в которую ей захотелось бы окунуться, возможно, даже с головой. Вот только найдет ли она ее тут?

Соланж так глубоко погрузилась в свои мысли, что на какое-то время забыла обо всем, что ее сейчас окружало. Да, это самое главное для нее сейчас, все остальное вытекает из этого. Невольно француженка перевела взгляд на дом, он был погружен в темноту, ни одно окно не светилось. Внезапно то ли ей померещилось, то ли на самом деле, в одном из оконных пролетов мелькнул огонек и тут же исчез.

Соланж некоторое время всматривалась в дом, пытаясь найти исчезнувший всполох света. Но он больше не появлялся. Скорей всего, это ей показалось, просто очень хотелось, чтобы кроме нее, еще кто-то бы не спал… Что делать, люди часто принимают желаемое за действительное. А для нее это означает, что пора отправляться на покой. Она всегда строго соблюдала режим, ложилась и вставала в одно и то же время. А вот сегодня решила его нарушить и ничуть о том не жалеет. Она провела замечательное время под этим звездным русским небом наедине с собой. Периодически это делать просто жизненно необходимо.

Соланж развернулась и направилась к дому.

Шевардин, крадучись, пробирался по коридору. Чтобы не шуметь и ненароком не разбудить семейство Ратмановых, он обулся в туфли на толстой и мягкой подошве. А чтобы не привлекать к себе внимания, не включал свет, вместо него периодически пользовался фонарем.

Перед тем, как отправиться на поиски потайной комнаты, он долго изучал видеозаписи расположенных тут камер. И примерно представлял, где находится это помещение и где может быть спрятана кнопка или рычаг, которой отодвинет стену и пропустит в него. А то, что оно существует, он почти не сомневался. Шевардин знал, что многие толстосумы оборудуют в своих дворцах специальные отсеки, о которых, кроме них, неизвестно никому. В них они хранят огромные суммы наличности, драгоценности, произведения искусств. В общем, все то, что представляет огромную ценность и чем можно воспользоваться при возникновении чрезвычайных ситуаций. И было бы странно, что у такого богатого коррупционера, как Михаил Ратманов отсутствовал бы подобный тайник. Он есть, остается только его обнаружить.

Шевардин тщательно обследовал стены на предполагаемом участке коридора, где, судя по всем признакам, располагался этот тайник. Нужно было только найти кнопку, нажав на которую открылся бы проход в нее.

Он примерно представлял, где она может быть. Именно здесь почти вплотную висели картины, он насчитал их десять штук. Они явно находились тут не случайно, а для маскировки. За одной из них и прячется то, что он ищет.

Об этом свидетельствовал и тот факт, что картины были прочно прикреплены к стене, их невозможно было просто снять. Хотя Шевардин специально узнавал, никакой художественной ценности они не представляли, были куплены у каких-то уличных художников, продающим лохам за копейки свою мазню. Но Ратманов явно не лох, а раз приобрел эти «шедевры», значит, преследовал определенную цель. И кроме как замаскировать заветную кнопку в тайник, другой быть не могла.

Дабы не шуметь, приходилось делать все медленно. Шевардин опасался, что если дело так пойдет и дальше, то времени до утра для обследования всей поверхности стен за картинами ему может не хватить. Придется продолжать поиски на следующую ночь. А это дополнительный риск, что его могут застукать. Если кто-то из семейства Ратмановых выйдет в коридор, зажжет свет, то сразу же его увидит; спрятаться тут просто негде. И что ему в этом случае отвечать?

Он уже обследовал примерно половину картин. Это оказалось не простым делом, так как подлезать под них было неудобно, ладонь то и дело застревала в этом узком пространстве. Но ведь Михаил Ратманов это как-то делает. Конечно, ему гораздо проще, он знает, где расположена заветная кнопка. Но все же она не на виду, так что и ему приходиться терпеть некоторые неудобства. А как бы хотелось, чтобы ему, Шевардину, сейчас повезло.

И это случилось. Под шестой картине его пальцы нащупали заветную кнопку; она едва выделялась из стены. Он надавил на нее и услышал тихий звук отодвигающейся панели. Навел фонарь и увидел образовавшийся узкий проем. Не без труда он протиснулся в него.

Шевардин вернул стену на прежнее место, только теперь он находился по другую ее сторону. С помощью фонаря нашел выключатель. Свет оказался не ярким, но его было вполне достаточно, чтобы все осмотреть.

По размеру комната была не больше четырех квадратных метров и оборудована стеллажом. На его двух ярусах стояли сумки. Он открыл их, и ему стало даже не по себе от количества увиденных денег. Доллары, фунты, евро, еще какие-то купюры, происхождение которых ему было неизвестно. Впрочем, Шевардин нисколько не сомневался, что они тоже обладают огромной ценностью, иначе бы их владелец не стал тут складировать эти банкноты.

Шевардин даже приблизительно не мог представить, сколько тут хранится денег. Но ясно, что ни один миллион долларов и евро. Считать купюры, несмотря на сильное желание это сделать, Шевардин не стал; это занятие растянулось бы на много часов. А ему надо быстрей отсюда выбираться пока его тут не застукали. Главное, что он нашел эту пещеру местного Али бабы с сокровищами. И теперь надо на досуге обдумать, как ему поступить. А теперь пора уходить.

Шевардин нажал на кнопку; на этот раз ее искать не пришлось, она была сразу заметна. Стена отодвинулась, он вышел в коридор, и надавил уже на кнопку за картиной. Все встало на свои места.

Довольный собой Шевардин стал спускаться вниз, на второй этаж в свою комнату. Он с удовольствием стал бы насвистывать какую-нибудь бравурную мелодию, она так и рвалась из груди. Но есть опасность разбудить кого-нибудь из обитателей дома. А это совсем нежелательно.

«Вчерашний день стал самым плохим с момента распространения кингвируса, как по количеству вновь зараженных, так и по числу умерших. Больницы переполнены настолько, что все больше людей отправляют болеть домой. А во многих случаях это означает, что они обречены. Врачи скорой помощи по секрету сообщают, что они приезжают все чаще к остывшему телу. Или человек умирает в машине. Мы получаем все больше информации, что морги переполнены, трупы хранятся в рефлежераторах. По оценкам некоторых экспертов, еще немного и ситуация может полностью выйти из-под контроля правительства и местных властей. И что тогда будет, не знает никто. Если эпидемия станет развиваться бесконтрольно, то последствия могут оказаться устрашающими. Но пока нет признаков, что положение может улучшиться, предпринимаемые меры явно недостаточны. И не видно, чтобы они бы разрабатывались в срочном порядке. Мы будем следить»…

Михаил Ратманов в очередной раз резко выключил телевизор. Он угрюмо оглядел завтракающих за столом, но ничего не сказал.

Азаров молча выслушал сообщение. Он был прав, когда возражал против вывешивания расследования в Интернете. Оно лишь усугубит общую ситуацию, внесет дополнительный элемент неразберихи. А ее и без того предостаточно. Но теперь уже поздно отменять, в ближайшие пару часов бомба взорвется. Вопрос лишь в том, кого она поранит, а кого убьет.

— Это правительство надо срочно менять, — произнес Ростик. — Иначе в стране не останется ни одного живого человека. Вы со мной согласны, дядя Миша?

Азаров понял, что сын специально провоцирует своего дядю.

— Когда надо будет, поменяют, — буркнул Михаил Ратманов.

— Будет поздно. Надо прямо сейчас.

— Хватит! — вдруг взорвался Михаил Ратманов. — Не тебе, сопляку, об этом судить.

— Это еще почему, мне уже есть восемнадцать, так что я полноценный гражданин своей страны. И если власть у нас дрянь, я имею право об этом говорить.

— В самом деле, Михаил, не затыкай Ростику рот, — вдруг вмешался Святослав. — Всегда интересно, что думает молодое поколение. Я бы на твоем месте прислушался к тому, что он говорит.

— Когда будешь на моем месте, тогда и прислушивайся. Только этого никогда не будет. Раз убежал из России, то не тебе судить о том, что тут происходит.

— Да, уж, вы тут никому не даете и слова сказать, — усмехнулся Святослав. — У вас все схвачено, все либо должны плясать под вашу дудку, либо молчать в тряпочку. Прекрасные порядки за время моего отсутствия вы тут завели. Весь мир оторопел от ваших действий. Стыдно представляться русским.

— Ты же не хочешь быть русским, сам ни раз об этом говорил.

— Не хочу, да приходиться, коли уж им родился. Вы опозорили собственную нацию. На нас смотрят, как на дикарей.

— Если на тебя смотрят как на дикаря, значит, ты стоишь этого. А на остальных не кивай. Между прочим, у вас там немало всяких ужасов творится. Так что еще неизвестно, кто диче.

— Постойте, — вмешался Герман Владимирович, — давайте не будем ругаться, особенно за столом. Это мешает пищеварению. Софья, подтверди, — посмотрел он на Софью Георгиевну.

— Такая зависимость существует, — подтвердила она.

— Я предлагаю другое, — продолжил Герман Владимирович. — У нас в каком-то смысле уникальная семья, в ней представлены самые разные политические взгляды. Вот давайте после завтрака и подискутируем. Думаю, это будет полезно всем. Только одно условие — без личных нападок и оскорблений. Согласны сыновья? Михаил — ты?

Михаил Ратманов пожал плечами.

— Если, отец, ты так считаешь…

— Святослав?

Святослав тоже пожал плечами.

— Не уверен, что от такого разговора будет какая-нибудь польза, но почему бы и нет.

— Что скажешь, Алексей? Ты у нас главный борец с режимом.

— Я всегда готов к дискуссиям.

— Вот и прекрасно. Час на усвоении пищи — и собираемся в каминном зале. Разумеется, приглашаются все желающие. Вход бесплатный.

Михаил Ратманов и Софья Георгиевна после завтрака вернулись в свои покои. Михаил Ратманов молча сел в кресло напротив большого трюмо и стал смотреть на свое отражение. Софья Георгиевна подошла к нему сзади и обняла за плечи.

— Миша, я не совсем понимаю, что затеял твой отец. Какое обсуждение и ради чего?

Ратманов резко повернулся к жене.

— Что тут непонятного, захотелось старику покомандовать, так сказать, вспомнить молодость. Он до сих пор грезит о том, чтобы войти в правительство. Мне рассказывали, что когда он был вице-премьером, то организовывал такие посиделки среди своих подчиненных или сторонников. На них они обсуждали судьбы России. Кончилось это, как тебе известно, его отставкой.

— Но не по этой же причине?

— Нет, конечно. Там были гораздо более серьезные аргументы. Он провалил все, что ему поручали. Но и это сыграло свою роль. Говорят, он приглашал людей, которые яростно ненавидели тогдашнюю власть. И поливали ее грязью прямо в доме правительства. Кто-то доложил, разразился большой скандал. А вскоре последовала и отставка. Но, как видишь, он не успокоился. Решил все возобновить, правда, в более скромном формате. — Ратманов насмешливо скривил губы.

— Но в таком случае может тебе отказаться от участия?

Ратманов энергично замотал головой.

— Если я откажусь, а мои дорогие братья — нет, я прослыву трусом. Придется поучаствовать. Хотя ничего хорошего от этого не жду. И Алексей, и Святослав по-разному, но не приемлют нынешнюю власть. А я, как ее представитель, не могу не защищать. Для меня это вопрос чести. Ты меня понимаешь?

— Я тебя прекрасно понимаю — задумчиво произнесла Софья Георгиевна. — Но меня беспокоит то, что дискуссия лишь усилит раскол между вами. Вы и без того не дружите, а этот разговор лишь увеличит вашу неприязнь.

Ратманов махнул рукой.

— Не беспокойся, хуже не будет, потому, что некуда. Мы с Алексеем враги и всегда ими будем. Это просто момент, когда мы стали жить рядом. Он пройдет — и все станет на свои места. Ну а Святослав… Что о нем говорить, он здесь вообще случайный гость. Я имею в виду не наш дом, а нашу страну. Пусть говорит, что хочет, это не имеет значения. Для меня он давно умер. Можно сказать, что сейчас он вернулся с того света. К счастью, ненадолго.

— А Герман Владимирович?

— А что отец? — пожал плечами Ратманов. — Я никогда не отрекался от него, но он давно уже никто. И до конца жизни так и останется никем. Так что его суждения не имеют значения. Поговорим и разойдемся.

— Как-то все это грустно, Миша.

Ратманов посмотрел на жену.

— Ты некоторым вещам придаешь преувеличенное значение. Запомни, что я тебе скажу. — Он невольно снизил голос. — Мы никому не отдадим власть в стране, это наша принципиальная позиция. Да, мы ее не афишируем, но едва ли не на каждом совещании нам напоминают об этом. И сколько бы Алексей не пыжился, у него ничего не получится. Хотя крови он нам пьет немало, но, как видишь, мы ни на миллиметр не сдали своих позиций. И не сдадим. И хватит, Софочка, об этом. Лучше посоветуй, одевать мне костюм или пойти так, как я одет сейчас?

Азаров заглянул в комнату сына, Ростик, как обычно, сидел за ноутбуком.

— Ты пойдешь на дебаты? — поинтересовался отец.

— Конечно, — ответил Ростик, не отрывая глаз от компьютера.

Азаров присел рядом с ним.

— А если попрошу не ходить.

— Все равно пойду. А почему не ходить? Ты чего-то боишься?

— Боюсь, что ты не станешь молчать и начнешь поливать власть помоями. Михаил может не выдержать и полезть в драку. И не только в фигуральном смысле. А мне бы этого не хотелось.

Ростик оторвал взгляд от монитора и посмотрел на отца.

— Твой дядя Миша большая мразь, — сказал он.

— Даже если это и так, совсем не обязательно затевать скандал. Поверь мне, власть от этого не поколеблется.

— Причем тут власть! Я же не идиот, прекрасно это понимаю. Но мы не должны идти на компромисс с этими сволочами ни по одному вопросу. А ты постоянно хочешь договориться с ними.

— Это не так, Ростик, и ты это знаешь. Но нельзя буквально все превращать в сражение. Нам тут еще жить неизвестно сколько времени. Прошу тебя, угомонись.

Ростик энергично замотал головой.

— Теперь уж точно не угомонюсь. А на счет жить… Пусть выгоняют.

— Ты обещал маме оставаться тут до конца пандемии.

— Так я и не ухожу. Другое дело, если выгонят.

Азаров понял, что спорить с сыном бесполезно. Он чуть ли не с каждой минутой становится все радикальней. А любые обращения к нему немного нажать на тормоза, только заставляет его еще сильней давить на газ.

— Ладно, делай, что пожелаешь. Но если будет хуже, вини только себя.

— Не беспокойся, папа, тебя обвинять ни в чем не стану, — насмешливо произнес Ростик.

Святослав лежал на кровати и смотрел в потолок. С того момента, как ушла Соланж, в его груди поселилась тяжесть. И никак не исчезала. О предстоящих дебатах он не думал, вот уж что его абсолютно не интересует, так подобные пустопорожние разговоры. Что способны они изменить, к чему привести? Понятны мотивы отца, захотелось снова ощутить себя в центре событий. Для него это насущная потребность, которой он был лишен не по своей воле много лет. Но он-то, Святослав, тут причем. Впрочем, почему бы не потрафить ему, в конце концов, он в определенном долгу перед ним. Возможно, он его выплатил, а возможно, нет, этого никто не знает. В этой жизни нет ни одного вопроса, в котором можно было бы до конца разобраться. Да что до конца, до половины не получается. Только идиоты имеют на все ответы, а нормальные люди ничего не понимают в происходящем. У них во всем сплошные сомнения. Когда-то он, Святослав, был уверен, что сумеет на многое пролить свет; ведь он такой талантливый. Черт с два, только напустил еще больше тумана.

Ему важно сейчас одно — чтобы вернулась Соланж, а на все остальное глубоко наплевать. В том числе и на судьбу России. Пусть она катится в тартары. Он бы обменял ее всю на возвращение француженки. Ей богу этот обмен того стоит. Все равно, это не страна, а зловонная клоака. От нее только вред всему миру. И чего там обсуждать, нормальным людям давно все ясно. Тут все сгнило — и ничего исправить невозможно. Вот только странно, что неожиданно Соланж увлеклась Россией, без конца задает о ней ему вопросы. Задавала, поправил он себя. И снова ощутил тяжесть в груди. Как только в голове возникает ее имя, оно тут же отзывается внутри него каким-то противным нытьем. И все это не имеет конца.

Даже сон не помогает, он засыпает с ее именем и просыпается с ним. Он даже решил у Софье Георгиевне попросить какое-нибудь лекарство для успокоения. Но вовремя одумался; препаратов простив душевных мук, насколько ему известно, еще не изобрели. И очень жаль. Как бы они ему сейчас пригодились. У человечества огромное число всевозможных изобретений, но самые необходимые — не придуманы. Вечно оно занято не тем. А еще хочет побороть эту страшную эпидемию. Куда там. Пока вирус вдоволь не покуражится над людьми, не успокоится. И самое ужасное — это полная беззащитность перед ним.

Нет, о вирусе он думать тоже не хочет. Ему вообще не тянет ни на какие размышления. Он бы с преогромным удовольствием отключил на время голову. А может, и навсегда; мысли только угнетают его. Столько в мире безмозглых людей, которые живут себе припеваючи. А ему досталась способность к мышлению. И за какие грехи его так прокляли. Хотя совсем недавно он безмерно гордился этим своим качеством. Но все быстро меняется, достаточно одному событию — и все переворачивается вверх дном. Вот у него все и перевернулось.

Святослав прикрыл глаза. У него в запасе есть еще полчаса. Почему бы не попробовать подремать. Это все же лучше, чем бесконечно думать об одном и том же.

Собрались все, кроме Виталия, который в резкой форме отказался присутствовать. Пришла даже Соланж, и Ренате пришлось взять на себя нелегкие обязанности переводчика. Все расселились в свободном режиме, кто, где хотел.

Герман Владимирович оглядел собравшихся и улыбнулся.

— Раз я это затеял, мне и начинать, — произнес он. И тут же его лицо стало серьезным. — Мне захотелось с вами поговорить, точнее, обменяться мнениями и суждениями. Меня беспокоит то, что между моими сыновьями, а значит, братьями нет согласия ни по одному вопросу. Давайте скажем прямо, нет ни просто согласия, а полное расхождение во взглядах на окружающий мир. Расхождение, которое порождает враждебность. И я крайне этим обеспокоен. При этом я смотрю на вас и вижу всю нашу страну. Ее особенность в том, что тут все крайне разобщены. Возникает ощущение, что речь идет не о единой нации, а о конгломерате враждебных народов. Мы не можем достичь согласия ни по одному важному пункту. Знаете, когда я был вице-премьером, то правительство буквально разъедали расхождения по любой проблеме. Вместо того, чтобы их решать, мы все время спорили, как это сделать. И редко находили решения. Это нам печально аукнулось, эффективность нашей работы оказалась низкой. Это привело к тем последствиям, которые вам хорошо известны. Не стану дальше развивать эту тему, сейчас речь не о ней. Это дела давно минувших дней. Но печалит то, что прошло немало времени, а мало, что изменилось. Скорее разногласия только усилились. Даже в пределах одной семьи они носят непримиримый характер. Но это всегда является предвестником краха. Так уж вышло, что один мой сын — большой чиновник в нынешней администрации, другой — один из самых видных ее оппонентов. Ну а третий смотрит на все со стороны. Вот и получается, что это некая уменьшенная копия общественного устройства. Если мы найдем способ примирить все наши противоречия, то, возможно, получится эту схему распространить на все общество. — Герман Владимирович замолчал, о чем-то задумавшись. — Может быть, я излишне наивен, что в моем возрасте даже неприлично. Но цинизм — это потеря надежды, а мне хочется все же ее сохранить. Вот потому я собрал вас здесь. Миша, ты, как представитель власти, начни первым.

— Как скажешь, папа, — отозвался Михаил Ратманов. — Да, ты прав, я представляю власть и безмерно этим горжусь. Ты верно заметил, что у нас в стране нет согласия, зато есть много сил, желающих ее растащить по частям, а то и вообще уничтожить. И те, кто сегодня находятся у руля правления государством, делают все возможное, чтобы удержать этот огромный корабль на плаву, чтобы он не развалился бы на части. Мы слышим много обвинений в свой адрес, и далеко не все беспочвенны. Мы же люди, а не ангелы, да и задача у нас наитруднейшая. Вспомните, какое ужасное наследство нам досталось, в том числе и от правительства, в котором ты, папа, был не последним лицом. Еще не так давно наблюдался развал по всем направлениям. А сейчас, когда нас постигло такое испытание, мы выдерживаем ее. Да, оказались не полностью готовыми, но ведь никто в мире не ожидал подобной напасти. Дайте небольшой срок — и все наладится. Да только те, кто нас критикует беспощадно, — Михаил Ратманов откровенно посмотрел на Азарова, — это делать не желают. И я их прекрасно понимаю; ведь если у нас все получится, чем им тогда заняться, кого нещадно бранить. Эта логика оппозиции, она всегда проста: чем хуже, тем лучше. А эпидемия самый подходящий момент, чтобы смешать нас с грязью. Но я заявляю: не выйдет, мы решим все вопросы. А если эти люди не уймутся, то у нас есть способы, как их вразумить. Считайте это моим вступительным словом.

— Спасибо, Миша, думаю, мы поняли твой заход. Алексей, твоя ответная речь. Только очень прошу — без личностных выпадов.

— Я постараюсь, только не знаю, получится ли, — раздался голос Азарова. — Михаил выступил в роли адвоката дьявола, потому что защищает преступную власть. Страна по сути дела пребывает в руинах, было давно безмерное количество обещаний, а что выполнено? Да, почти ничего. Мы очень богаты, но живем бедно. Правда, не все, есть группа людей, чей уровень жизни даже не знаю, с чем может сравниться. Непомерная роскошь. Понятно, что честным образом она не может быть заработана, для этого нужно создать такую систему, при которой основная часть национального богатства бесконечным потоком льется в карманы небольшого числа избранных. Именно под эти цели и заточен весь государственный механизм. Маленькая группировка безраздельно владеет всей полнотой власти, при этом все в стране гниет сильней и сильней. Пандемия наглядно это показывает; медицина просто трещит по швам, люди не могут получить элементарную врачебную помощь. Многих можно было бы спасти, если бы у нас была бы честная, сменяемая власть. Но она даже в таких экстремальных условиях зациклена только на самосохранении и обогащении. Поступает все больше сведений, что чиновники и аффилированный с ними бизнес используют нынешнюю ситуацию для захвата новой собственности вместо того, чтобы спасать нацию от вымирания. Скажи, отец, о каком примирении может идти речь, когда творится такой беспредел? Если мы не сменим правящий слой, мне страшно думать о нашем будущем. Его просто не будет. Это мое вступительное слово.

— Мда, мира что-то не получается, — грустно вздыхая, промолвил Герман Владимирович. — Может, ты, Святослав, скажешь что-то примирительное.

— Боюсь, не оправдаю твои надежды, папа, — произнес Святослав. — Я смотрю на ситуацию крайне пессимистически. Мой пессимизм даже сильней, чем у Алексея. Он хотя бы верит, что сменив власть, можно улучшить ситуацию в стране. Я же считаю, что в России ничего изменить нельзя. Я еще в молодости осознал, что дело не в том, кто тут правит, а в генетике самой страны и нации. Она не способна ни на настоящее развитие, на то, чтобы стать гуманной и цивилизованной. Цивилизация и культура тут только внешняя, а под ней — дикость и жестокость. Мне смешны, Алексей, твои попытки здесь что-то преобразовать. Неужели не видишь, насколько это бесполезно. Эта власть сгинет, уверяю, придет другая, ничуть не лучше, а может, и хуже. Брось ты это дело, займись личной жизнью. А если не бросишь, руку даю на отсечение, однажды тебя уничтожат. Пожалей хотя бы отца, ему будет трудно пережить эту потерю. Больше мне на эту тему сказать нечего, потому что это будет бесконечным повторением. Я вообще предлагаю свернуть дискуссию. Отец, ты меня удивляешь, неужели ты не видишь, что никакого согласия не добиться. В России никто никого не слышит и не слушает, здесь выигрывает только тот, кто способен уничтожить своих недругов и взобраться вверх по спинам других. Иных способов выяснения, кто прав, тут нет и не предвидится. В этом балагане участвовать больше не желаю.

Святослав встал и, сопровождаемый взглядами всех присутствующих, направился к выходу.

Софья Георгиевна смазала мужу покраснение на лице мазью, понимая, что синяка все равно не избежать. Пока она это делала, Михаил Ратманов то и дело морщился от боли.

— Нельзя ли как-нибудь помягче, — не выдержал он.

— Помягче не получается, — вздохнула жена. — Он тебя довольно сильно приложил.

Ее слова вызвали у Ратманова мгновенный выброс эмоций.

— Я это так не оставлю, Алексей пожалеет, что ударил меня! — завопил он.

— Миша, ты же сам его спровоцировал, вспомни, как ты обозвал его и его сторонников.

— Они это заслужили. Если бы нас не разняли, он бы не с синяком, а проломанным черепом сейчас лежал.

— Миша, остынь, дискуссия уже закончилась. Вам лучше протянуть друг друга руки.

— Протянуть руки, — возмутился Ратманов. — Ни за что! Между нами отныне война. На этот раз я выгоню Алексея и его сынка из дома. Прямо сейчас.

Софья Георгиевна покачала головой.

— Твой отец не позволит. А если его не послушаешься, он тоже может уйти. Ты же знаешь, какой он решительный.

— И пусть убирается! Это он затеял эту дурацкую дискуссию. Приспичило ему выяснять судьбы страны. Стало скучно — вот и нашел себе забаву.

— Вообще-то получилось весьма интересно, — заметила Софья Георгиевна. — Я внимательно слушала всех вас. Мне показалось, что было сказано много верного.

Ратманов с осуждением посмотрел на жену.

— От тебя я не ожидал таких слов. Еще скажи, что ты на стороне Алексея. Кстати, отец его постоянно поддерживал.

— Но согласись, Миша, в стране много неблагополучия. Я, как врач, с этим сталкиваюсь постоянно.

— А никто не говорит, что все хорошо. Мы работаем над устранением недостатков. Но Алексею и таким, как он, это совсем не интересует, для него главное нас ошельмовать, смешать с грязью. И он это с успехом сегодня проделал.

— Я далека от политики, но мне кажется, к его многим словам стоит прислушаться. Это противоборство ничего хорошего не принесет. — Софья Георгиевна внимательно посмотрела на лицо мужа. — Все, больше ничем не могу тебе помочь, придется походить с фингалом.

Ратманов посмотрел на себя в зеркало, багрово-синее пятно под глазом вызвало у него очередной приступ ярости.

— Я сегодня же выгоню его из дома. И мне все равно, что скажет отец. Лучше не иметь брата совсем, чем такого.

Софья Георгиевна решила на этот раз промолчать. Возможно, через пару часов муж остынет и все обойдется без скандала. Конечно, Алексей проявил крайнюю несдержанность, но Михаил сделал все возможное, чтобы его спровоцировать на нее. Если братья не помирятся, рано или поздно они снова подерутся. И не так, как сегодня, а по-настоящему. Но если быть объективной, то Азаров почти во всем прав, а вот Миша — нет. Но об этом она мужу, естественно, говорить не станет.

Соланж без стука ворвалась в комнату Азарова. Тот сидел на стуле перед ноутбуком и внимательно изучал открытую страницу и Интернете.

— Алексей, объясните, что произошло? — с порога воскликнула она. — Я не все поняла, Рената не успевала переводить. Но это же ужасно, что вы подрались. Я такого от вас не ожидала. Вы же братья, а деретесь, как мальчишки в школе. — Соланж незаметно для себя перешла на французский, который Азаров не понимал. Но ему это и не надо было, он любовался ее мимикой, интонацией, ежесекундной сменой выражения лица.

Соланж вдруг осознала, что говорит на родном языке и поспешно перешла на английский.

— Объясните все-таки, что произошло между вами, мне важно это знать. — Внезапно она пристально посмотрела на лицо Азарова. — Алексей, у вас из носа течет кровь.

Азаров встал, поспешно подошел к зеркалу — из носа действительно сочилась кровь.

— Все же он меня задел, — пояснил Азаров.

Соланж быстро подошла к нему, достала из кармана брюк платок и вытерла кровь с лица.

— Вот теперь лучше, — сказала она. — Вы будете объяснять, что произошло? Неужели обязательно нужно было драться? По-другому нельзя?

Азаров снова сел.

— По-другому нельзя, — сказал он.

— Почему? — удивилась Соланж. — У нас тоже много спорят, но драться… — Она пожала плечами. — Это случается, но очень редко.

— Мы тоже не всегда деремся, — усмехнулся Азаров. — Но иногда не выдерживаем. Вот как только что.

— Но что произошло?

Азаров задумался о том, как объяснить Соланж, почему вспыхнула потасовка. Не так-то это и легко.

— Понимаете, Соланж, у вас там, на Западе, разные группы общества научились договариваться между собой, искать компромиссы, находить балансы интересов. Я понимаю, что и там далеко не все идеально, тем не менее, как-то все же получается. У нас все иначе, в России те, кто захватили власть, во-первых, хотят, чтобы она была бы у них безгранична, во-вторых, они используют ее для невиданного обогащения. А оно происходит за счет остального населения, у которого разными путями отнимают деньги, доходы, обкладывают непомерными налогами. В такой системе координат никаких компромиссов быть просто не может, зато велик риск столкновения стенка на стенку. А чтобы этого не случилось, власть предержащая создает в стране полицейский режим, всех своих критиков и оппонентов преследует, не пускает в публичное пространство.

— Но вы же, Алексей, выступаете против власти. Я сама видела в Интернете ваши ролики. Я мало, что поняла, но разве они не против власти?

— Против, — признал Азаров. — Но это Интернет, на телевидении я персона нон-гранда, я не выступал на нем лет пять, а то и больше. Но и в Интернете нас ограничивают, преследуют, облагают штрафами. И эти меры становятся все более жесткими.

— Неужели нельзя ничего сделать, как-то смягчить ситуацию?

— Нельзя, — замотал головой Азаров. — Увы, но мой сын тут прав, с этой властью невозможно договариваться, ее можно только свергнуть. Поймите, Соланж, у нас совсем другая культура, у нас власть и все остальное общество разделены великой китайской стеной. Для правящего слоя страна — это только источник обогащения. А все остальное делается лишь по мере необходимости. А потому нет темы для диалога, есть только постоянно усилившаяся конфронтация. И рано или поздно тут все взорвется.

— Но же страшно! — воскликнула француженка.

— Страшно, — подтвердил Азаров. — А что делать. Иной альтернативы просто нет. Мы живем в режиме оккупации, только оккупанты не пришлые враги, а наши же соотечественники. Им в отличие от всех нас повезло, они оказались в правящей верхушке. А это позволяет им качать и качать деньги из страны в собственные карманы. И при этом они никак не насытятся, хотя у них и без того всего столько, что хватит наперед их потомкам на сто лет, но они не могут остановиться. Обогащение — это сродни наркомании, человек подсаживается на него, как на иглу. Михаил яркое тому подтверждение; видите, сколько он всего наворовал. Думаете, на этом он остановится? Ни за что, пока есть возможность, будет продолжать. Он давно не знает, зачем ему все эти богатства, но он все продолжает их накапливать. Но самое страшное, Соланж, даже не это, они готовы убивать всех, кто встает на их пути. Жадность делает их кровожадными и беспощадными.

— Вы нарисовала страшную картину, Алексей. Самый настоящий апокалипсис.

— Возможно, — пожал плечами Азаров, — но картина реалистическая. На самом деле, все еще страшней. — Азаров на несколько мгновении о чем-то задумался. — Ужас в том, что мы не представляем до конца, на что они способны.

— Даже вы не знаете?

— Да что там я, они этого не знают. Они все сильнее отодвигают предел допустимого. Еще недавно нас только штрафовали, потом стали сажать в тюрьму. Что дальше?

— Я не понимаю, почему все так, — растерянно произнесла Соланж. — Москва такой красивый город, в этом доме живут прекрасные люди. И такое…

— За красивым фасадом может скрываться все, что угодно. Что скрывается у нас, я объяснил.

— Когда я ехала в Россию, то не представляла, с чем тут столкнусь.

— Теперь у вас есть некоторые представления, — улыбнулся Азаров. — Можете сделать вывод. Самый простой — уехать отсюда и никогда не возвращаться. Святослав так и поступил. Его возвращение — короткий эпизод; если бы не кингвирус он бы давно уже дал отсюда деру.

Соланж пристально посмотрела на своего собеседника.

— А почему вы, Алексей, как вы говорите, не даете деру?

— Я много раз себе его задавал.

— Что же вы отвечали?

— Наверное, то омерзение, которое я испытываю к нынешней власти, сильнее даже страха за свою жизнь. Пожалуй, другого вразумительного ответа у меня на сегодня нет.

— И вы не боитесь, что вас убьют?

— Очень боюсь. Но пока уезжать не собираюсь. Я больше боюсь за Ростика, чем за себя — уж очень он радикально настроен. Эту власть он ненавидит даже сильней меня. Если я уеду, а он нет, то натворит тут бед. Пока я еще как-то его удерживаю.

— Понимаю, — задумчиво произнесла Соланж. — Если бы у меня был сын, я, наверное, вела себя бы так же. Я хочу все обдумать.

Азаров кивнул головой.

— Конечно. Но мой вам совет: как только вирус отступит, тут же уезжайте. Вам не стоит участвовать в наших заварушках, они могут оказаться очень жестокими.

— Я приму к сведению ваш совет, Алексей, но не обещаю, что последую ему, — сказала Соланж, направляюсь к выходу.

Рената и Ростик зашли к Кате Бухаровой. Девушка лежала на постели. При виде гостей она поспешно вскочила с кровати.

— Собирайся, — приказал Ростик.

— Зачем? — спросила девушка.

— Ты что забыла, у тебя сейчас урок музыки.

— Я не пойду! — решительно отказалась Бухарова.

— Что значит, не пойду! — возмутился Ростик. — Мы вчера все решили. Рената, подтверди.

— Пойдем, Катя, у тебя большие музыкальные способности и очень хороший голос. Тебе надо учиться.

— Хотите, чтобы меня выгнали отсюда. Мне некуда идти, у меня нет денег. Что я буду делать?

— Глупости, никто тебя не выгонит, — заверил Ростик. — Я и Рената не позволим.

— Не бойся, мы на твоей стороне, — поддержала Рената. — Мы просто немножко помузицируем. За это не выгоняют.

Бухарова нерешительно по очереди смотрела на Ростика и Ренату. Она явно колебалась.

— Хорошо, пойдемте, — сдалась она. И сразу в ней что-то переменилось, на ее лице появилось радостное выражение. И пока они шли от флигеля для прислуги к хозяйскому дому, она все время говорила о том, как сильно с самого раннего детства любит музыку.

Рената слушала, как играла и одновременно пела Бухарова и завидовала ей черной завистью. В отличие от нее она настоящий самородок, даже удивительно, каким талантом наделил ее создатель. Конечно, очень много времени упущено, но при таком даровании все можно наверстать. В истории случалось и не такое.

Ростик слушал игру и пение горничной и то и дело посматривал на Ренату. Он явно получал удовольствие от исполнения. Рената невольно подумала о том, что если бы выступала она, ее двоюродный брат вряд ли бы испытывал такие сильные эмоции.

Внезапно дверь распахнулась, вошел священник. Катя хотела прервать игру, но он стал делать энергичные жесты, призывая ее продолжить свое занятие. Некоторое время он слушал девушку.

— Это божественно! — воскликнул отец Варлам, когда она замолчала. — Так поют только ангелы.

— Я не ангел, — смущенная похвалой, возразила девушка.

— Это Господь решает, а не ты, — возразил священник. — Не была бы ангелом, не было бы у тебя такого небесного голоса. Поют хорошо многие, но они это делают, как люди, а не как посланники Бога. Ты должна дорожить своим божьим даром.

Рената невольно подумала, что она уж точно поет не как ангел, до этого уровня ей далеко.

— Вы преувеличиваете, отец Варлам, — смущенно произнесла Катя. — Я никогда так о себе не думаю.

— А тебе и не надо об этом думать, за тебя уже подумал Господь и даровал тебя голос, которым бы ты прославляла Его величие. Спой что-нибудь еще.

— А чего мне спеть?

— Сама реши.

— Хорошо.

К изумлению Ренаты Катя запела арию из оперы «Лючия ди Ламмермур». Она считалось очень сложной, не все профессиональные певицы справлялись с ней. Рената внимательно слушала и понимала, что слышит безупречное пение — ни одной фальшивой ноты. Священник прав, это, в самом деле, божественный дар.

— Катя, откуда тебе известна эта партия? — поинтересовалась Рената, когда Катя закончила петь.

— Однажды я была в оперном театре и слышала ее.

— И сразу запомнила? — недоверчиво спросила Рената.

— Да. А что это трудно?

Рената ничего не ответила. Вместо этого попросила исполнить партию еще раз.

Катя снова запела, в этот момент дверь отворилась, и в зал вошел Михаил Ратманов. Несколько мгновений он с нескрываемым изумлением взирал на солистку.

— Что тут происходит? — громко спросил он.

Пение немедленно прервалось, Катя с испугом посмотрела на Ратманова.

— Мы попросили Катю нам немного попеть, — поспешно стала объяснять Рената. — Папа, у нее замечательный голос, таких голосов в мире наперечет.

Ратманов перевел взгляд на дочь.

— Ты помнишь, что она украла у твоей матери драгоценность? — спросил он.

— Папа, причем тут это, я говорю про ее голос.

— Ты должна думать о своем голосе. Что-то я не слышу, чтобы ты тут особо занималась.

— Папа, сейчас речь идет не обо мне. Мы должны помочь Кате.

На лице Ратманова вновь появилось изумленное выражение.

— Помочь воровке? Ты в своем уме, Рената. Пусть скажет огромное спасибо, что не оказалась в полиции. Это уже помощь. А сейчас я требую всем разойтись. А ты, — посмотрел он на горничную, — немедленно займись своими непосредственными обязанностями. И чтобы я тебя у рояля больше не видел. А увижу, не посмотрю на решение суда, сдам в полицию.

— Дядя, Миша, даже для вас это уже излишняя мерзость, проговорил Ростик.

— Что ты сказал, негодяй? — Лицо Ратманова в считанные мгновения побагровело. — А ну все немедленно вон отсюда! — крикнул он.

— Михаил Германович, эту девушку отметил сам Господь, — произнес отец Варлам.

— Вы правы, Он ее отметил, сделав воровкой. — Ратманов повернулся к Бухаровой. — Ты еще тут, я тебе сказал, — немедленно приступай к своим обязанностям. И чтобы я никогда больше не слышал твоего отвратительного пения. Иначе окажешься за решеткой. Даже не надейся, я не забыл твоего воровства. Ты обязательно за него ответишь.

Катя сорвалась с места и через мгновение исчезла за дверью.

Несколько мгновений все стояли в полном молчании.

— Рената, идем со мной, мне надо с тобой переговорить, — потребовал Ратманов и тоже пошел к выходу из каминного зала.

Рената растерянно посмотрела по очереди на Ростика и на священника и двинулась вслед за отцом.

— Садись, — тоном, не терпящим ослушания, произнес Ратманов, когда они оказались в комнате Ренаты.

Рената послушно села.

Ратманов сделал несколько кругов по комнате. Его жесты наглядно демонстрировали, как сильно он раздражен. Он остановился рядом с дочерью.

— Ты соображаешь, что вытворяешь?

— О чем ты, папа?

— Не изображай из себя дуру! — закричал Ратманов. — Ты все прекрасно понимаешь.

— Что именно?

Ратманов глубоко вздохнул.

— Не хотел тебе это говорить, полагал, сама все прекрасно понимаешь, да вижу, что нет. Ты должна держать дистанцию между собой и всеми остальными. Они нам неровня, мы находимся на вершине, а они внизу. Об этом нельзя вслух говорить, но это надо ясно представлять.

— Папа, ты это всерьез? — изумилась Рената. — Я должна держать дистанцию с Ростиком.

— Нет, с ним не надо держать дистанцию, его вообще не должно быть рядом с тобой. Я тебе уже это объяснял. И больше повторять не буду. Я больше скажу: мы сегодня новое дворянство, в этой стране мы обособленное сословие. Нам завидуют, нас ненавидят, но при этом больше всего хотят влиться в наши ряды. Но мы не можем пускать всех подряд, должен быть жесточайший отбор. И уж явно ни твой Ростик, ни эта горничная его никогда не пройдут. Теперь ты меня поняла?

— Да, папа, — безжизненным голосом произнесла Рената.

— Очень хорошо. Надеюсь, мне не придется внушать тебе эту мысль с помощью наказания. Вот Виталий ее хорошо усвоил. Бери пример с брата. — Ратманов посмотрел на дочь, но не увидел у нее никакой реакции на свои слова. Рената смотрела куда-то мимо него. Он снова ощутил раздражение. — То, что я сказал тебе, крайне серьезно. Считай это нашим кредо. Я тебя прошу, не выходи из комнаты пару часиков, подумай над моими словами. — Ратманов поцеловал висок дочери и покинул ее комнату.

Шевардин закончил разговаривать, положил телефон в карман и довольно улыбнулся. Теперь можно начинать операция «Захват». Так мысленно он назвал свой замысел, который разрабатывал последние дни. И сейчас начинается его первая стадия. Если она пройдет успешно, то есть надежда, что все закончится удачно. И тогда…

От открывающихся радужных перспектив начинала сладко кружиться голова. Но он профессионал и не должен попадать под власть настроения и эмоций, иначе все может завершиться совсем иначе. А пока пора действовать.

Михаила Ратманова он обнаружил в каминном зале. На столе стояла бутылка виски, рядом с ней наполовину наполненный стакан. Сам же хозяин дома, судя по выражению лица, пребывал не в лучшем расположении духа. Он чересчур много пьет, мысленно отметил Шевардин.

При виде Шевардина, Ратманов встрепенулся, но тут же снова поник. Начальник службы безопасности дома сел рядом с ним.

— Выпьете со мной? — предложил Ратманов.

— Не сейчас, — покачал головой Шамардин. — Приятные новости лучше узнавать на трезвую голову.

Ратманов пристально посмотрел на него.

— Вы не шутите?

— Я никогда не шучу. — Это действительно было так, Шевардин знал, что начисто лишен чувства юмора, о чем впрочем, не сильно расстраивался.

— Говорите, — нетерпеливо произнес Ратманов.

— То, что вы просили, выполнено, — тихо сказал Шамардин. — Все бумаги подписаны час назад.

— Это правда?! — Еще секунду назад тусклые глаза Ратманова засияли.

— Если я сказал, что дело сделано, значит, оно сделано, — с нарочитой обидой проговорил Шевардин. На самом деле, это была не более, чем игра, он нисколько не обиделся. Ему было глубоко наплевать на реакцию Ратманова.

— Когда я смогу получить документы? — нетерпеливо спросил Ратманов.

— Как только уладим все формальности.

— Что за формальности? — нахмурился Ратманов.

— Вы же не думаете, что вы получите документы бесплатно. Люди старались, многим рисковали. Поверьте, это было совсем не просто.

— Я верю, — кивнул головой Ратманов. — И сколько?

Шевардин какое-то время молчал, раздумывая над ответом. Размер суммы он определил сразу, после того, как побывал в сокровищнице дома Ратманова, но сейчас вдруг засомневался — а не много ли так сразу? Не лучше ли наращивать ее постепенно. И если Ратманов откажется, как тогда поступать?

— Я жду ответа, — напомнил о себе Ратманов.

Шевардин набрал в легкие воздуха. Он далеко не первый раз вымогал деньги у бизнесменов, чиновников, но тогда суммы были намного меньше. Просто очень намного. Но сейчас он не станет ее уменьшать, как решил, так и будет.

— Как мы и договаривались, двадцать процентов от суммы сделки. Это два миллиона долларов, — твердо сказал он. — Наличными.

— Вы это всерьез? — От изумления и возмущения у Ратманова сперло дыхание.

— Михаил Германович, торг не уместен. Хотите получить документы, платите.

— Побойтесь бога, Игорь Юрьевич, на все есть своя цена. Такие услуги этих денег не стоят. Я готов заплатить…

Но Шевардин не дал ему договорить.

— Два миллиона долларов. Наличными, — как мантру, повторил он.

Какое-то время Ратманов молчал.

— Как вы себе это представляете? Вы полагаете, что я храню два миллиона баксов под подушкой.

— Где вы их храните, это не мое дело, Михаил Германович. Вы спросили, сколько это стоит? Я ответил. И учтите, я никогда не торгуюсь. Расклад простой: либо два миллиона зеленых, либо вы никогда не получите эти документы.

Шевардин встал, демонстрируя своим видом, что намерен уйти.

— Да, подождите же, Игорь Юрьевич, — замахал руками Ратманов. — Я же не сказал: нет.

— Но и да не сказали.

— Мне надо подумать, сумма непомерно большая.

— Но я так понимаю, что доход от этой операции огромный, — усмехнулся Шевардин.

Ратманов бросил на начальника службы безопасности настороженный взгляд.

— Я должен быть уверен, что эти документы подписаны.

— Вы абсолютно правы, — согласился Шевардин.

На соседнем столе лежал ноутбук, Шевардин подошел к нему, включил, дождался, когда он загрузится, затем зашел в свою почту.

— Михаил Германович, подойти сюда, — попросил он. Ратманов подошел к Шевардину. — Смотрите, вот фотографии нужных вам документов. На всех них есть подписи и печати. Можете их изучать, сколько угодно.

Несколько минут Ратманов тщательно изучал файлы. Шевардин не соврал, это были те самые документы, которые ему нужны.

— Ну, что? — спросил Шевардин.

Ратманов закрыл файлы.

— Это они, — признал Ратманов.

— Видите, все честно. Остается всего-то лишь обменять их на деньги.

Ратманов закрыл лицо руками. Ему было до боли жалко два миллиона долларов отдавать этому подозрительному проходимцу. Но он понимал, что по-другому документы не получить. Придется смириться и расстаться с деньгами.

— Я согласен, — промычал он.

— Прекрасно, когда я получу деньги?

— Через два часа.

Шевардин мысленно усмехнулся. Он прекрасно сознавал, что нужную сумму Ратманов может ему вручить уже минут через пятнадцать.

— Хорошо, — согласился Шевардин. — Через два часа приносите деньги.

— А документы?

— Сожалею, но вам придется за ними съездить. Как только получу деньги, сразу вам дам адрес и телефон человека, который их вам вручит. Ваша поездка займет не более часа — это недалеко. Поверьте, Михаил Германович, по-иному не получается.

— Мы так не договаривались, — возразил Ратманов.

— Уже договорились, — на этот раз откровенно усмехнулся Шевардин. — Гарантирую, все пройдет без сучка и задоринки. А теперь можем и выпить за успех нашего дела.

Но Ратманов не пошевелился, Шевардин взял со стола бутылку и разлил виски по бокалам.

— За успех нашего безнадежного дела, — засмеялся он.

Расследование о премьер-министре появилось в Интернете перед обедом. Азаров увидел его не сразу, точнее, когда оно появилось, он в это время не был в сети. После разговора с Соланж его мысли были поглощены француженкой так плотно, что он на время даже забыл о предстоящем событии.

Ему о нем напомнил сын. Взволнованный Ростик ворвался в комнату отца, даже забыв постучать в дверь.

— Папа, они это сделали! — радостно завопил он.

— Что сделали? — даже не понял в первое мгновение Азаров.

— Расследование об этом индюке. — Так обычно Ростик называл главу правительства. — Оно висит в Интернете.

Азаров тут же включил ноутбук, и пока он загружался, поймал себя на том, что испытывает сильнейшее волнение. Давно он так не волновался, даже когда ему реально грозил немалый срок.

Ростик сжал в ладони мышку и кликнул курсором на ролик. И сразу же пошли знакомые кадры. Азаров невольно посмотрел на счетчик просмотров и изумился; менее чем за полчаса их ужа насчитывалось свыше тридцати тысяч. Сколько же будет к концу дня!

Азаров смотрел на себя на видео. За последние несколько лет он записал большое число своих выступлений и роликов, но это без всякого сомнений был лучшим. И не удивительно, они столько работали над текстом, над каждым словом, над интонацией, над тем, чтобы быть предельно убедительным, по много раз переписывали отдельные фрагменты. Они надеялись, что это расследование о втором человеке в государстве станет самой настоящей бомбой, которая, возможно, похоронить весь режим. По крайней мере, такие надежды они лелеяли, не случайно же работа над расследованием шла почти два года и еще три месяца они снимали и монтировали сюжет, не выходя из аппаратной по много часов. И вот результат.

— Класс, папа! — оценил Ростик. — Это лучшее, что вы сделали. Смотри, как стремительно растет число просмотров.

— Мы старались, — улыбнулся Азаров, польщенный похвалой сына. Он знал, что Ростик не станет его хвалить только потому, что он его отец, значит, ему на самом деле нравится. А сын, несмотря на свой молодой возраст, в таких делах знает толк.

Но радовался Азаров совсем недолго. Его беспокоила мысль о том, нужно ожидать плохих последствий. Власть эти разоблачения так просто не оставит без внимания, они слишком сильно ее задевают, бьют в самом сердце. И даже только, исходя из одного инстинкта выживания, не могут не ответить на брошенный им вызов. И ждать реакцию долго не придется, он, Азаров, за эти годы слишком хорошо изучил своего противника.

— Надо маме сообщить о выходе расследования, — сказал Ростик. — Она обещала сегодня с нами связаться.

— Сообщим, — без большого воодушевления согласился Азаров. Он не стал говорить сыну, что одна из причин их развода, как раз и стало это расследование. Юлия была категорически против него, умоляла его не начинать, предрекала, что все это плохо кончится. Но он ее не послушал, да и не мог даже при желании это сделать; сотрудники Комитета борьбы с коррупцией единодушно требовали от него приступить к этой работе. Вот тогда и появилась первая большая трещина между ним и женой, которая со временем переросла в непреодолимую пропасть.

— Давай это сделаю я, — предложил Ростик. — Мне очень хочется рассказать маме о расследовании.

Азаров кивнул головой.

— Послушай меня, что я тебе скажу, — произнес он. — Ты должен уяснить себе, что после выхода этого видео у нас с тобой начинается новая жизнь. Мы переступили через некую красную черту, они не станут безропотно сносить этот удар, он чересчур сильный. Поэтому постараются нанести свой. И нам надо быть к этому готовым.

Какое-то время Ростик сосредоточенно молчал.

— Да, понимаю, — сказал он. — А каким может быть удар?

— Если бы знал, постелил бы соломинку. Но он может быть самым неожиданным, нанесенным с любой стороны. Следует быть предельно осторожным.

— И в чем это должно проявляться?

Азаров задумался. Ростик задал более чем резонный вопрос. Пойди, определи, откуда может прилететь опасность и как от нее уберечься?

— Пока не знаю, но не сомневайся, они сейчас думают об этом.

— Прямо сейчас? — усомнился Ростик.

— Именно. Именно сейчас они тщательно изучают наше расследование. А следующий этап — выработка ответных мер. Причем, все сделают предельно быстро.

— Но пока мы у дяди Миши, разве мы с тобой не в полной безопасности?

Какое-то время Азаров задумчиво смотрел на сына.

— Ты прав, тут они не посмеют ничего предпринять. Но когда-нибудь мы выйдем отсюда.

— А хочешь, тогда мои друзья будут тебя охранять? — предложил Ростик.

Азаров улыбнулся и погладил сына по голове.

— Занимайтесь своими делами, а я уж как-нибудь сам о своей безопасности позабочусь.

Михаил Ратманов сидел на полу в своей тайной комнате, доставал из сумок купюры и складывал их в большой пакет. Ему предстояло собрать два миллиона доллара. Денег было так жалко, что периодически он останавливал их сбор и начинал всхлипывать. Это был самый настоящий плач с обильным выделением слез, которые двумя ручьями текли по щекам. Единственное отличие было в том, что он это делал почти молча, чтобы не выдать свое местонахождение. Все же стены здесь не настолько толстые, чтобы поглощать все звуки.

Михаил Ратманов смотрел на деньги, как на своих детей, и вспоминал, каким образом они ему достались. Историй самых разных было немало, подчас приходилось рисковать, связываясь с сомнительными личностями, вот как сейчас, или ходить по тонкому лезвию, опасаясь разоблачения. Сколько же хитрости, ума, деловой смекалки, изворотливости он проявил, чтобы собрать эту замечательную коллекцию денежных знаков. Особенно удачным стал прошлый год, так много он еще никогда не зарабатывал. Появилась возможность реализации целого ряда крайне прибыльных схем. Конечно, пришлось делиться, отдавать кровно заработанные чужим людям, которые подчас и палец о палец не ударили, чтобы провернуть все эти операции. Но приходилось платить либо за молчание, либо за покровительство и прикрытие. Было безумно жалко отдавать этим ничтожествам рубли, доллары, евро, фунты стерлинги, но иного выхода не было.

Но то, что случилось сегодня, вызывало намного большую жалость. Жаба душила Ратманов, как удавка приговоренного к смерти. Мысль неустанно крутилась вокруг одного — как сделать так, чтобы не отдавать эти деньги. Но ничего конструктивного в голову не приходило. И это то вызывало вспышку ярости, то новый поток слез. Придется совсем скоро вручить Шевардину эту сумму. И прощай она навек. Конечно, здесь еще останется совсем немало, но этих средств больше он никогда не увидит, они исчезнут для него навсегда. Он сделал ошибку, что взял на работу этого вымогателя. С другой стороны, а что он мог делать, ему его порекомендовал человек, которому он не смел отказать. Так что выбора по сути дела и не было.

Михаил Ратманов закончил собирать деньги, они едва уместились в двух огромных пакетах. Теперь еще предстоит их незаметно вынести отсюда. Что он скажет, если его, к примеру, с этим грузом увидит жена? Быстро версию не придумать.

Он с грустью смотрел на пакеты с деньгами. Два миллиона баксов — это огромная сумма. Даже представить сразу, что на эти деньги можно купить или сделать, трудно. Ясно одно — очень много всего, так много, что и думать об этом не хочется.

Михаил Ратманов почувствовал, как снова к глазам подступают слезы, а из-за рта готово вот-вот вырваться горестное рыдание. Последний раз возникла мысль: а если не отдавать? И тут же погасла; если он не выполнит своих обязательств перед этими людьми, они способны сделать с ним все, что угодно. Лучше не испытывать судьбу. В конце концов, проклятая эпидемия кончится — и он снова станет зарабатывать, возместит эти потери. Как раз первым делом этим и займется, как только появится такая возможность. Он непременно возьмет свое, причем, гораздо больше, чем сейчас отдает. Он клянется себе в этом.

Михаил Ратманов встал с пола, прислушался к доносящим из коридора звукам. Судя по их отсутствию, там никого не было. Хоть в этом ему повезло, подумал он.

Катя Бухарова лежала на кровати в своей каморке. Слез уже не было, она все их выплакала. Но это лишь отягощало состояние, теперь не возникло даже некоторого облегчения от них. Она не понимала, зачем ей жить, что делать в этой жизни? Впереди ее ждет исключительно мрак и новые тяжелые испытания. Но к чему они ей, и без того она нахлебалась невзгодами. Может, с нее достаточно? Ей все равно никогда не стать певицей, несмотря на уникальный голос. Для этого нужно учиться, но для учебы у нее нет ни малейшей возможности. Зато есть все шансы угодить в тюрьму. Хозяин дома ей постоянно это обещает. Она каждый раз кожей ощущает, как закипает в нем ненависть, когда он ее видит. И он рано или поздно непременно выполнит свою угрозу.

Но в таком случае стоит ли ждать, когда она окажется в тюрьме? От одной этой мысли все в ней леденеет от холодного ужаса. Она прекрасно знает, что это такое, ее знакомые сидели и рассказывали ей о том, что творится по ту сторону колючей проволоки. Она ни за что не выдержит этих мучений, они не для нее. Хотя она родилась в простой семье, но всегда ощущала, насколько хрупка ее душевная организация. Она и из дома сбежала, потому что больше было не в силах выносить царящую в нем омерзительную жизнь. У нее еще сохранялись надежды, что однажды ее судьба каким-то чудесным образом изменится. Хотя Катя даже смутно не представляла, как такое с ней может случиться, но это не убивало упование на то, что все же однажды произойдет. Но сейчас от этих надежд ничего не осталось, все испепелила ненависть и враждебность этого омерзительного человека. Так какой смысл продолжать тянуть лямку жизни? Не лучше ли одномоментно покончить с ней раз и навсегда?

Взгляд девушки невольно потянулся к люстре точнее, к крюку, на котором она крепилась. На нем очень даже удобно повеситься. Катя вспомнила своего соседа, дядю Лешу, который именно так и свел счеты с жизнью. Он, конечно, пил, не просыхая, и однажды в пьяном угаре покончил с собой. Но какая, в сущности, разница, почему и кто это сделал. У него были на то свои причины, у нее свои. И всего-то это займет каких-то жалких пару минут. И больше не будет ни этого дома, ни его хозяина, ни бесконечной пыли, которую она с утра до вечера обязана вытирать. Оказывается, все легко и просто. И как к ней раньше не пришла такая мысль.

Катя вспомнила, что у нее и веревка подходящая есть, она ее брала для хозяйственных нужд. Даже искать не надо, как будто кто-то специально снабдил ее всем необходимым для задуманного.

Удивительно, но она не испытывала страха, скорее грусть от предстоящего расставания с миром. Она ведь так молода, ничего не видела, ничего не испытала. Никто не верит, но у нее даже не было мужчины. Хотя там, где она жила, обычно с девственностью расставались самое позднее лет в пятнадцать. А она, сама не зная для чего, себя берегла. Ну и ладно, так ли это важно. Хватит сожалеть, пора приступать.

Из тумбочки она достала веревку. Вполне прочная, не оборвется под весом ее легкого тела. Ловко сделала петлю и даже всунула в нее голову. Все будет, как надо в таких случаях.

Катя встала на единственный в комнате стул, отодвинула люстру и закрепила веревку на крюке. Просунула в петлю голову, а ногами оперлась на стул. Осталось только его вытолкнуть из-под ступней, она повиснет, и удавка затянется на ее шее.

Катя закрыла глаза. И о чудо, высохшее было озерцо слез, снова наполнилось, и они обильно потекли по щекам. А что удивляться, конечно, жалко расставаться с жизнью, было в ней и что-то хорошее. Да, очень мало, но все-таки не все страницы в ней ужасные, есть и приятные.

Все, хватит, приказала она себе. Решила, надо делать. Невольно все тело напряглось, и Катя ударила ногой по спинке стула. Тот упал, и она повисла.

Дверь отворилась, в комнату вошли Ростик и Рената. Увидев висящую Бухарову, Рената завопила. Ростик мгновенно поставил стул на ножки, запрыгнул на него и вынул самоубийцу из петли.

— Помоги уложить ее на кровать, — закричал он.

Вместе они уложила Бухарову на кровать. Девушка издавала какие-то странные, хриплые звуки.

— Дай ей воды, — приказал Ростик Ренате.

Вода окончательно привела Бухарову в чувство. Она перестала хрипеть, зато с выражением ужаса смотрела на своих спасателей.

— Можешь говорить? — спросил Ростик.

Девушка неуверенно кивнула головой.

— Ты это решила сделать из-за этого старого негодяя? — спросил Ростик.

Рената поняла, что под словосочетанием «старый негодяй» он имеет в виду ее отца. Но решила, что сейчас не время и не место его защищать.

— Не только, — прошептала Катя.

Ростик посмотрел на девушку, хотел что-то сказать, но промолчал. И погрузился в задумчивость.

— Ладно, потом разберемся, — сказал он. — Дай нам слово, что больше ничего такого не сотворишь.

— Второй раз не получится, — проговорила Катя.

— Только это и обнадеживает. А мы пришли, чтобы тебе сказать: сегодня решили после ужина организовать концерт. Петь будет Рената, ты и еще Соланж. Правда, с ней мы еще не говорили.

— Я не стану петь, — испуганно вытаращила глаза Катя.

— Будешь, — убежденно произнес Ростик. — И никто этому не помешает, — посмотрел он на Ренату. Та невольно отвела глаза в сторону. Юноша снова взглянул на Бухарову. — Подумай о репертуаре. А мы скоро снова зайдем. — Он вдруг наклонился к ней. — Ты должна всем показать, что глубоко плюешь на них, не боишься их и не склонишь перед ними головы. А мы тебе поможем. Правда, Рената?

— Да, Ростик, правда.

Рената вошла в комнату к матери с таким лицом, что Софья Георгиевна сразу поняла — что-то случилось.

— Рената, что произошло? Ты не заразилась случайно кингвирусом?

— Нет, мама, я здорова. Но у нас произошло ужасное событие, повесилась Катя Бухарова.

Софья Георгиевна от испуга сначала приподнялась в кресле, затем в нее упала.

— Как повесилась? Почему? И где тело?

— Успокойся, она жива. Мы с Ростиком успели в самый последний момент вынуть ее из петли. Еще мгновение — и было бы поздно.

— Какое счастье! — с огромным облегчением выдохнула Софья Георгиевна. — Но в чем причина?

Рената как-то странно посмотрела на мать.

— Мы не спрашивали, было не до того. Но думаю, ее до такого поступка довел наш отец.

— Отец? Но каким образом?

— Он не видит в ней человека. Он третирует ее, отказывает в праве на любое будущее. Вот Катя и не выдержала.

— Ты не преувеличиваешь, Рената? — с сомнением посмотрела Софья Георгиевна на дочь.

— Нет, — покачала Рената головой. — Да, и Ростик, если хочешь, подтвердит.

— Хорошо, возможно, ты права, — опустила голову Софья Георгиевна, чтобы не встречаться с взглядом с дочерью. — Но что ты хочешь от меня?

— Во-первых, сходи к ней, осмотри, как врач. Может, ей требуется медицинская помощь. Она все же была на волосок от смерти.

— А во вторых?

Рената ответила не сразу.

— Понимаешь, мама, у Кати редкостный вокальный дар. Ее может ожидать блистательная карьера. Но для этого надо много учиться. А она упустила массу времени.

— И что? — Софья Георгиевна бросила на Ренату подозрительный взгляд.

— Уговори папу ей помочь найти педагогов. Я понимаю, это недешево, но стоит того. У нас же есть деньги. В крайней случае один раз не съездим отдыхать на модный курорт. Я готова продать свои драгоценности.

— Ты уверенна, что у нее действительно такой большой талант?

— Я все же профессионально занимаюсь вокалом.

— Ты права, — пробормотала Софья Георгиевна. — Но уговорить отца помочь ей будет нелегко.

— Я знаю, поэтому тебя и прошу. Кстати, а где он? Я его нигде не вижу.

— Он срочно уехал по каким-то важным делам. Обещал возвратиться к ужину.

— Это хорошо, — задумчиво протянула Рената. — Мы с Ростиком решили вечером устроить небольшой концерт. Буду петь я, Соланж, но главное Катя. Пусть папа послушает. Тогда ему будет трудней тебе отказать.

— Ты уверенна, что это хорошая идея? Отцу не понравится, что она будет петь наравне с тобой.

— Выходит, ей по этой причине вообще никогда не петь? Мама, ты понимаешь, что говоришь ужасные вещи?

Софья Георгиевна вздохнула.

— Пусть будет так, как вы задумали, — согласилась она. — А сейчас пойду, осмотрю ее. Самое главное, чтобы не случилось психологического надлома. Не все после суицидов остаются прежними.

Катя Бухарова лежала на животе, зарывшись в подушку. И даже не подняла голову, когда Софья Георгиевна вошла к ней. Она нерешительно села на кровать рядом с девушкой.

— Катя, повернись ко мне, — мягко попросила Софья Георгиевна.

Девушка повернулась и с беспокойством посмотрела на нее. Она была явно напугана появлением хозяйки.

— Не бойся, — попыталась успокоить ее Софья Георгиевна. — Я пришла только для того, чтобы осмотреть тебя. С тобой все нормально? Нигде не болит?

— Все хорошо, Софья Георгиевна, — пролепетала Катя.

— Все же позволь тебя осмотреть.

Следующие десять минут Софья Георгиевна проводила медицинский осмотр девушки.

— Кажется, действительно все нормально, — констатировала она. — А как чувствуешь себя психологически?

— Обычно.

— После такого, — с сомнением покачала головой Софья Георгиевна. — Скажи, почему ты это сделала?

Вопрос заставил Бухарову всю сжаться. Она затравленно посмотрела на Софью Георгиевну.

— Не знаю, — произнесла Бухарова. — Вдруг накатило.

— Так не бывает. Не бойся, у нас с тобой доверительная беседа. Это из-за того, что тебя третирует мой муж?

— Нет! — поспешно воскликнула Катя.

— Скажи честно. Обещаю, я тебя в обиду на дам. Ты мне веришь?

Какое-то мгновение Катя колебалась с ответом.

— Да.

— Тогда скажи предельно честно.

— Из-за него, — едва слышно проговорила девушка.

Софья Георгиевна грустно вздохнула. Впрочем, в таком ответе она уже не сомневалась.

— Он больше тебя не обидит, — заверила она. — Мне Рената сказала, что ты любишь петь? И у тебя прекрасный голос. Это так?

— Да, люблю. Мне хочется все время петь.

Софье Георгиевне захотелось попросить ее прямо сейчас продемонстрировать свой талант, но в последний миг она одумалась, сообразив, что обращаться к ней с такой просьбой в данный момент неуместно.

— И хочешь учиться пению?

— Очень хочу. — Катя подняла глаза на Софью Георгиевну, и она поразилась бездне грусти в них. И почувствовала, как сжалось ее сердце.

— Рената хочет вечером организовать небольшой концерт. Поучаствуй в нем?

На лице девушки отразилось колебание.

— Ты боишься? — спросила Софья Георгиевна.

— Да.

Софья Георгиевна снова вздохнула. Кого боялась Катя, было ясно и без слов.

— Не бойся, я тебе разрешаю принять участие. И никто тебя за это не накажет. Я гарантирую. Будешь петь?

— Да, — кивнула Катя.

— Вот и хорошо. Тогда готовься. На сегодня освобождаю тебя от любой работы. Если кто-то станет тебя заставлять, отсылай ко мне. Договорились?

— Договорились.

— Вот и прекрасно. С удовольствием послушаю твое пение. А пока пойду.

Михаил Ратманов ехал по Москве. Путешествие по такому же маршруту он проделал совсем недавно. И тогда удивился малому количеству машин и людей по сравнению с тем, что было еще пару недель назад. А сейчас он видел, что движение в городе стало еще разряженней. В другое время это вызвало у него бы сильное беспокойство; эта ситуация наглядно свидетельствовала о том, что обычная и экономическая жизнь в столице затихает. Но сейчас он пребывал в гораздо более радостном настроении, чем во время его предыдущей поездки. Он вез в папке комплект таких желанных ему документов. А потому затухающий мегаполис не вызывал у него таких обильных отрицательных эмоций.

То, чего он так сильно боялся, к великому счастью не случилось, Шевардин его не обманул. Он, Ратманов, приехал по указанному адресу, встретился с названным ему человеком, тот вручил ему подписанные договора. Хотя он проверял их уже в электронном виде, не поленился сделать это еще раз. Все оказалось абсолютно нормальным.

Ратманов даже перестал так сильно кручиниться по поводу уплаты за эти услуги двух миллионов долларов. Конечно, их жалко, но благодаря этим договорам он вскоре поручит сумму на порядок больше. В конце концов, в бизнесе так не бывает — получить прибыль без вложений. Вот ему пришлось их сделать. И не стоит заклиниваться на этом, вскоре все окупится.

Ратманов так глубоко ушел в свои мысли, что даже не расслышал сразу звонок мобильного телефона. А когда он достал его и посмотрел, чья фамилия высветилась на дисплее, сразу стало тревожно. Этот человек не стал бы звонить ему без важной на то причины. И скорее всего она негативная.

Разговор был короткий, не больше пяти минут. Но когда он завершился, телефон невольно выпал из рук Ратманова. А сам он без сил развалился на заднем сиденье машины. От радостного настроения не осталось и следа, наоборот, им теперь владели страх и ярость.

Ратманов поднял с пола телефон, вошел в Интернет и стал искать видеоролик. Найти его было просто, он загрузил изображение и стал смотреть и слушать.

Ратманов смотрел на лицо брата и чувствовал, что готов его убить. Если бы он был рядом, то, возможно, так бы и сделал. И уж точно, что они бы вцепились друг в друга. Какую же он совершил непростительную глупость, что пригласил к себе Алексея. А вторую глупость, не менее большую, что до сих пор не выгнал его к чертовой матери, хотя очень хотел. Но теперь уж точно его никто не остановит. Даже отец.

Ратманов заскрипел зубами от обуреваемых им чувств. Ответить на его гостеприимство такой черной неблагодарностью. Даже зная Алексея, все же такого от него не ожидал. Что за проклятая судьба, которая подсунула именно его в качестве брата. А ведь то, что случилось сегодня, вполне может стать концом его, Ратманова, карьеры. Никто не посмотрит на то, что он тут ни причем, что считает Азарова своим идеологическим врагом. Возьмут и перечеркнут все его годы и усилия на службе государства. Кто там будет разбираться, есть ли его вина или нет, сейчас не до того. Ситуация в стране разогревается с каждым днем и такой удар по власти не простят.

Ну что же делать, что же делать, билась, как муха о стекло мысль. Хотелось разразиться яростными криками, да не может это сделать при шофер. Вот когда вернется домой, он себя сдерживать не станет. Скорее бы это произошло, из него просто прет желание выгнать Алексея. Ему эта выходка так не сойдет, он еще сполна получит свое. Но это будет несколько позже, а пока надо немедленно избавиться от этого негодяя. Чтобы духа его в доме не было. Ну а дальше, как уж судьба распорядится.

Едва машина пересекла границу владения, Михаил Ратманов выскочил из автомобиля и бросился в дом. Чтобы изгнать брата с сыном он хотел заручиться согласием отца. Ссориться с ним ему не хотелось, это уже только в самом крайнем случае. У старика, несмотря на то, что он давно не при деле, сохранились кое-какие влиятельные связи. И при желании он способен ему серьезно навредить.

Михаил Ратманов понимал, что отец будет всячески сопротивляться изгнанию Алексея, но сейчас для достижения его согласия есть очень весомые аргументы. И Михаил Ратманов надеялся его в этом убедить.

В комнате отца он не нашел, пришлось на его поиски затратить некоторое время. И это сильно раздражало Михаила Ратманова, так как внутри него все полыхало нетерпением. Он мысленно наслаждался то и дело вспыхивающей в мозгу картиной под названием: «Изгнание брата». Уж он постарается это сопроводить максимальным для того унижением.

Отца он отыскал в павильоне зимнего сада. Герман Владимирович расхаживал по дорожке и вдыхал аромат цветов и растений.

— Мне очень нравится твой зимний садик, — такими словами встретил он сына. — Пожалуй, это самое лучшее место в твоих владениях.

Но Михаилу Ратманову сейчас было не до зимнего сада и похвал ему, хотя в свое время на создание его он потратил немало сил и средств.

— Папа, ты видел, что учудил Алексей? — с ходу спросил он.

Герман Владимирович удивленно посмотрел на сына.

— Что же он учудил?

— Неужели не знаешь. В ютюбе появилось его очередное расследование, на этот раз об имуществе премьер-министра.

— А ты об этом, — рассеяно произнес Герман Владимирович, рассматривая очередной цветок. — Согласен с тобой, хорошее расследование.

— Папа, ты в своем уме! — От слов отца у сына едва не подкосились ноги. — Ты осознаешь, какой возникнет кипеш. Все встанут на уши. Мне уже звонил руководитель администрации президента. Он был в ярости, он назвал Алексея предателем национальных интересов, наймитом наших врагов. Получается, что я брат иностранного агента. Раньше на это смотрели сквозь пальцев, но на этот раз мне этого не простят. А если узнают, что он пребывает в моем доме… Ты понимаешь, чем мне это грозит.

— И чем? — невозмутимо поинтересовался Герман Владимирович.

— И ты еще спрашиваешь. Тебе известно не хуже меня — выставят из администрации, да еще с волчьим билетом. Куда я устроюсь после этого.

— И что ты хочешь от меня, сынок?

Невозмутимый, даже какой-то отстраненный тон отца так воздействовал на Михаила Ратманова, что он поперхнулся словами. Понадобилось несколько секунд для восстановления речи.

— Твоей поддержки, я намерен немедленно выставить его и Ростика из моего дома. Пусть убирается восвояси.

— За что?

Михаил Ратманов снова поперхнулся словами.

— Как за что? И ты еще спрашиваешь?

— Спрашиваю, Миша. Так за что?

— Это дискриминация не только премьер-министра, но и всей нашей власти. И это в момент, когда она героически противостоит этой ужасной заразе.

— Перестань говорить лозунгами. — Герман Владимирович сел на скамейку и подозвал к себе сына. Тот опустился рядом с ним. — В этом расследовании Алексея и его комитета есть какая-то неправда?

— Да, там все неправда!

Герман Владимирович покачал головой.

— А вот я считаю, что там, как раз, правда и ничего кроме правды. Мне кое-что известно было и до этого расследования о делах нашего славного премьера. Такого коррупционера, как он, надо еще поискать. И не факт, что отыщется. А если в этом сюжете правда, так за что выгонять Алексея? Мне представляется, такого правителя надо отправлять в отставку и возбуждать уголовное дело.

— Отец… — попытался возразить Михаил Ратманов.

— Постой, я не все сказал. Такой глава правительства ни за что не справится с эпидемией. Поверь, я знаю, что говорю. А потому расследование — это никакой ни удар по власти, а возможность для нее хотя бы немного очиститься. Да, это смелый шаг, даже вызывающий. А как иначе, по-другому у нас невозможно. В противном случае просто не обратили бы внимания. А так, все повскакали. Даже ты. — Герман Владимирович замолчал и вопросительно посмотрел на сына.

— Очень печально от тебя слышать такие слова. Но хочу напомнить, это все же мой дом, и распоряжаюсь в нем я.

— Дом твой, — согласился Герман Владимирович. — Но если ты выгонишь Алексея, я до конца своей жизни стану твоим личным врагом. И постараюсь испортить тебе карьеру. Кое-какие возможности для этого у меня сохранились. О некоторых тебе известно, но о некоторых ты не в курсе. Не забывай, что я когда-то служил в разведке. У меня остались связи с бывшими своими коллегами. А они весьма влиятельные люди.

Михаил Ратманов молчал, он понимал, что отец не шутит, он поступит именно так, как сейчас сказал. И серьезно повредить его карьере ему вполне по силам. Интересно, о каких связях он говорил, и которые ему, Михаилу Ратманову, неизвестны. В свое время он на всякий пожарный случай изучал их. Но отец об этом не скажет, все же бывший разведчик.

— Хорошо, я понял тебя, — встал Михаил Ратманов. — Пусть остается. Но мы все совсем скоро об этом сильно пожалеем.

— Знаешь, Миша, люди жалеют всего о двух вещах: либо о том, что сделали, либо о том, чего не сделали, — улыбнулся Герман Владимирович. — Так что не слишком расстраивайся. Давай лучше полюбуемся садом.

— Спасибо, папа, что-то не хочется, — процедил Михаил Ратманов. Как же он их всех ненавидит.

Азаров изучал отклики на расследование коррупции премьер-министра в социальных сетях. Хотя оно было опубликовано всего три часа назад, но их число росло, как грибы после дождя. Такого количества комментарий не вызывало еще ни одно разоблачение коррупционеров. Причем, многие высказывания носили крайне агрессивный характер. И Азаров не знал, радоваться ли этому или огорчаться? С одной стороны, очевидно, что их опасная работа явно не напрасна, она вызывает большой отклик, настраивает людей против продажного антинародного режима. С другой стороны, у него вызывало немалые опасения очевидная радикализация общественных настроений. Многие откровенно писали, что готовы идти против власти. Да, в свое время они именно этого и добивались, занимаясь разоблачением этой продажной своры. Но сейчас, когда в стране пожар эпидемии, народные бунты могут привести лишь к ухудшению ситуации. К тому же многие просто доведены до отчаяния, а такие люди способны на самые ужасные и разрушительные эксцессы. И попробуй их останови. Если они выйдут на улицы, жди беды. И обратно в дома эти агрессивные толпы вернуть будет крайне сложно.

Азарова не отпускало ощущение, что своим расследованием они будят силы, которые окажутся совершенно неуправляемыми. Так уже было в истории ни раз, когда народные массы выходили из-под контроля. И события приобретали разрушительный оборот. А сейчас надо государство всячески укреплять, иначе оно не справится с вирусом. И тогда количество жертв может превысить самые пессимистические прогнозы.

Внезапно Азаров услышал характерный сигнал скайпа. Вызывала бывшая жена. Ну вот, первое последствие расследования уже появилось, подумал он.

— Лешенька, у тебя все в порядке? — спросила Юлия, едва завидев в мониторе Азарова.

— Да, Юлия, у нас с Ростиком все в порядке? А почему спрашиваешь?

— Сегодня узнала о том, что ты вывесил расследование о премьер-министре. Здесь в Италии это стало одной из важных новостей. Эта тема даже потеснила эпидемию.

— Не может быть!

— Почему не может, тут очень четко реагируют на все разоблачения коррупции. Я видела по телевидению об этом уже несколько сюжетов. Я крайне встревожена.

— Чем?

— Не делай вид, что не понимаешь. Когда мы были еще женаты, я тебе об этом говорила. Помнишь: можно дразнить гусей, но нельзя задевать их вожаков. Зачем ты себя подставляешь, особенно теперь?

— Это была не моя инициатива, — неохотно признался Азаров. — На меня сильно давили.

— Это Александр Ломако, я так и знала. Я тебя предупреждала, просила с ним расстаться. Он тебя постоянно подставляет.

— Не говори глупостей, никто меня не подставляет, и уж тем более, Саша. Окончательное решение я принял сам.

Юлия недоверчиво покачала головой.

— Я очень беспокоюсь за тебя, — сообщила она. — Вот увидишь, они это так не оставят.

— Ни первый раз.

— Но ты еще никогда не задевал премьер-министра. Это совсем другой коленкор.

— Не посмеют. Сама говорила, что в Европе уже знают об этом расследовании.

— Думаешь, их это остановит. Знаешь, Алексей, ты всегда был в какой-то степени наивен. С одной стороны меня это твое качество привлекало, с другой — пугало.

— В конце концов, испугало.

— Да, — согласилась Юлия. — Ты не замечаешь, как стягивается вокруг тебя кольцо.

— Все я замечаю.

— Если бы, — с горечью произнесла Юлия. — А знаешь, что самое страшное в такой ситуации?

— И что?

— Невозможно предугадать, с какой стороны последует удар. Ждешь с одной, а он с другой.

Азаров подумал, что в данном случае Юлия скорей всего прав, он сам об этом постоянно думает. Но что он может изменить.

— Ладно, хватит об этом. Лучше расскажи, как вы. Опять не вижу дочь.

— Я специально связалась с тобой, когда Лары нет рядом. Не хочу ее пугать. Она и без того запугана окружающей ситуацией. Пока эпидемия не идет на спад. Мы сидим на карантине. Целыми днями читаем книги и смотрим телевизор. Но лучше бы не смотреть, от новостей волосы встают дыбом. Скажи, Леша, мы все умрем?

Вопрос бывшей жены привел Азарова в смятение. Никогда она ни о чем подобном не спрашивала. Значит, там, где она находится, тоже положение ужасное, и тоже выходит из-под контроля.

— Ни от одной эпидемией, даже самой страшной все не умирали. А в наше время и подавно. Не хуже меня знаешь, как интенсивно во всем мире работают над лекарствами и вакциной.

— Пока все это появится, столько людей умрут. Я из окна вижу, как едут катафалки на кладбище. Как раз дорога к нему проходит мимо нашего отеля. Примерно каждые полчаса новая машина. Даже не представляешь, как это угнетает. Впрочем, я тебе уже об этом говорила.

— Надеюсь, Лариса этого не видит.

— Разумеется. Я не сумасшедшая ей такое показывать. Но, боюсь, рано или поздно она это заметит. Вот я и думаю, сколько людей это переживет. Сначала всем казалось, что вирус — это какая-то ерунда, с ним справятся одним щелчком. А выходит, человечество против него бессильно. Чего же тогда стоят все нашли разрекламированные достижения? Можешь мне это сказать?

Вопрос бывшей жены заставил его задуматься.

— Мы чересчур возгордились нашими достижениями. Вирус вернул нас к действительности. А это очень полезно, давно пора было это сделать.

— С помощью таких жертв? — спросила Юлия.

— Наверное. Возможно, их количество определяется уровнем нашего заблуждения или гордыни. Чем они больше, тем больше наши утраты.

— Ты говоришь ужасные вещи, Алексей.

— Я говорю то, что вижу. Жертв будет еще много. Поэтому, умоляю, береги себя и Ларису. Ситуация с каждым днем становится все опасней.

— Я это понимаю не хуже тебя. И стараюсь Лару не отпускать от себя. Или чтобы она ходила только туда, где есть полная гарантия, что не заразится. Впрочем, полной гарантией нет нигде. И все же ты поступил крайне неосмотрительно.

Азаров понял, что она снова заговорила о расследовании.

— Уже ничего не изменишь. Будем надеяться на лучшее.

Юлия выразительно посмотрела на Азарова, и он понял, что она не слишком сильно надеется на лучшее.

— Давай чаще выходить на связь, — предложила она.

— Согласен.

— Заклинаю тебя, не отпуская от себя Ростика. Пусть сидит у Михаила. И ты — тоже.

К нему вдруг пришла мысль, что еще недавно ее обеспокоенность его судьбой вызвала бы у него прилив благодарных эмоций. А вот сейчас он ничего не почувствовал.

Софья Георгиевна нашла мужа в каком-то странном настроении. Он то вдруг улыбался, то на его лице появлялось злое выражение. Михаил Ратманов сидел за компьютером и был так поглощен своим занятием, что не заметил появление жены. Ей пришлось кашлянуть, чтобы он обратил на не внимание.

— Ты уже знаешь, что выкинул сегодня Алексей? — поинтересовался он.

— Нет, а что?

— Взгляни.

Софья Георгиевна подошла к мужу, взглянула на монитор и увидела Азарова. Некоторое время оба молча слушали его.

— Что скажешь? — спросил Ратманова.

— Это его не первый такой сюжет, — довольно равнодушно пожала плечами Софья Георгиевна. — Мы с тобой их видели, кажется, три или четыре.

— Пять, — уточнил Ратманов. — Неужели не понимаешь?

— Что я должна понять?

— На этот раз он сделал видео о самом премьер-министре. Таких высоких персон он еще не затрагивал.

— Все к этому шло.

Реплика жены вывела из себя мужа.

— Ты что не понимаешь, чем это кончится? — почти закричал он.

— Для Алексея?

— Плевать мне на Алексея, для нас с тобой.

— Мы-то тут причем?

— Я его родной брат.

— Сводный, Миша.

— Какая разница, кто в этом будет разбираться. А ты моя жена, тебе это тоже может задеть по касательной. Мне уже звонили… — Он с многозначительным лицом посмотрел в потолок.

— И что хотели?

— Интересовались, не знаю ли я где Азаров? Им пока неизвестно, что он тут. А когда узнают… — У Ратманова сделалось перепуганное лицо.

— Миша, что ты так испугался. Не убьют же.

Какое-то время Ратманов сидел молча.

— Уже почти миллион просмотров. И это всего за три часа. — Он вдруг решительно выключил ноутбук. — К счастью, есть у нас с тобой и хорошие новости. — Его лицо озарилось довольной улыбкой.

— И что за новость?

— Пока не могу тебе сказать.

По его лицу Софья Георгиевна видела, как сильно хочется ему сообщить ей новость.

— Это касается Ренаты или Виталика? — наобум спросила она.

Ратманов энергично отрицательно замотал головой.

— Возможно, мы станем богаче. Больше ничего пока не скажу.

Софья Георгиевна почувствовала некоторое разочарование. Если они станут богаче, как это изменит их жизнь? Скорей всего, никак.

— Я рада, — произнесла она и поцеловала мужа. — Хочу кое о чем тебя проинформировать.

— Давай.

— Рената мне сообщила, что вечером она хочет организовать небольшой концерт.

— Давно пора, пусть продемонстрирует всем, как она замечательно поет.

— Да, конечно, она покажет. Но Рената хочет, чтобы в нем приняла участие и Катя.

— Какая Катя? — не понял Ратманов.

— Горничная. У нее шикарный голос.

— Та, что украла колье. — От возмущения Ратманов привстал. — Этому не бывать!

— Но послушай, она оступилась. С кем не бывает. Она еще так молода, не понимает, что делает. Давай забудем эту историю раз и навсегда. Рената хочет, чтобы мы материально помогли бы ей начать учиться пению. Хотя бы сделали первый взнос.

— Ты говоришь это серьезно? — недоверчиво посмотрел Ратманов на жену.

— Разумеется. Я на стороне Ренаты. Для нас эти деньги не проблема, всего каких-то несколько тысяч долларов. А там посмотрим.

— То есть, этим все может не ограничиться.

Софья Георгиевна невольно вздохнула.

— Знаешь, Миша, ради помощи девушки я готова продать то самое колье. Будем честны, мы так мало делаем в течение жизни добрых дел. Давай совершим одно из них. Нам это не будет стоить дорого, зато нам же и воздастся.

— Где? Там? — показал пальцем вверх Ратманов.

— И там — тоже.

— Это тебе твой священник внушил?

— Нет, Миша, мое сердце так говорит. На эту тему с отцом Варламом я не разговаривала. Но уверена, что он одобрит.

— Мне нет дела до его одобрения.

— А мне есть. Сделай это не ради этой девушки, а ради меня. Согласись, в последнее время я редко что у тебя прошу.

Ратманов подумал: а ведь верно, жена почти перестала одолевать его просьбами, как это было в первые годы их супружества.

— Я подумаю, — недовольным тоном произнес он. Он сказал это не потому, что жена его переубедила, а потому, что хотелось завершить этот разговор.

— Я была уверенна, ты согласишься. — Софья Георгиевна поцеловала мужа в губы. Когда-то этот аргумент действовал безотказно, но не в последние годы. — И я скажу Ренате, что Катя сможет сегодня петь. — Она вопросительно взглянула на него.

Ратманов едва заметно кивнул головой. Он был совсем не рад, что почти поддался на уговоры жены.

Рената решила, что будет совсем не лишним, если они с Катей проведут репетицию тех произведений, которые она станет исполнять. После довольно бурных и продолжительных споров они их отобрали. Затем Рената села за пианино и стала аккомпанировать, а Катя петь.

Рената слушала ее голос и испытывала противоречивые чувства. С одной стороны она восхищалась этим чудом природы, с другой — завидовала ему. И почему у этой невежественной, необразованной чухонке такой дар? За что, за какие заслуги? Этот вопрос возникал в ней не в первый раз.

Рената понимала, что если Катя займется своим музыкальным образованием, ее ждет мировая слава. И мучительно раздумывала, стоит ли ей содействовать этому? В ней боролись два чувства: стремление помочь ей и стремление помешать стать знаменитой. И она склонялась то к одному, то к другому. В какой-то момент Рената даже пожалела о своей затее с концертом, и о том, что просила маму взять шефство над Бухаровой. Лучше всего оставаться в этом вопросе нейтральной — ни помогать, но и не мешать. В этом случае и совесть у нее будет чистой, а змея зависти не будет ее столь больно кусать. Не то можно и с ума сойти от внутренних противоречий. В любом случае жить с ними очень нелегко.

На репетиции помимо Ренаты и Кати присутствовал Ростик. Когда Бухарова пела, Рената то и дело посматривала на него. И видела, что он буквально не сводит с певицы глаз, явно завороженный то ли ее пением, то ли самой исполнительницей. К чувствам Ренаты присоединилась еще и ревность. Конечно, Ростик не ее парень, одна эта мысль вызывает у нее смех; он и младше и довольно близкий родственник. И все же она привыкла к тому, что является и, по крайней мере, до сих пор являлась его главной женщиной. А теперь есть опасность переместиться на вторые роли. Она вовсе не жаждет потери статуса фаворитки.

Репетиция закончилась и все расселись за столик. Рената на правах хозяйки разлила всем чаю.

— Ну как я пела? — робко спросила Катя, глядя на Ренату.

— Отлично, — решила честно говорить Рената. — Есть некоторые погрешности в техники, но их можно устранить за несколько уроков. В голосе главное природа, а не мастерство. Поэтому у тебя все должно получиться. А вечером тебя ждет первый большой успех.

— Вы, правда, так думаете? — обрадовалась Катя. Она буквально вся засияла.

Рената внимательно посмотрела на нее и кивнула.

— Я тоже в этом уверен, — подал голос Ростик, не спуская глаз с Кати. Рената видела это очень ясно.

— Вот только есть одна проблема, — сказала Рената.

— Какая? — мгновенно испугалась Бухарова.

— Нужен хоть какой-нибудь сценический костюм. Нельзя же выступать в платье горничной.

— У меня ничего такого нет, — растерянно произнесла Катя.

— Это плохо, — вздохнула Рената.

— Слушай, Ренатик, у тебя же тут полно нарядов. Подбери что-нибудь для Кати, — предложил Ростик.

Рената задумалась. Ей очень не хотелось одалживать свои наряды Кати.

— Но я на полголовы ее выше, — сказала Рената. — Не получится.

— Всегда можно подогнать, заколоть булавкой, — возразил Ростик.

— Представляешь, как это будет выглядеть, — насмешливо произнесла Рената.

— Ничего страшного, ни в Ла скала же Катя будет петь.

— Хорошо, я поищу что-нибудь подходящее, — согласилась Рената. — А тебе, Катя, надо подумать о настоящем сценическом платье. Всегда пригодится.

— Какое там платье, — горестно вздохнула девушка, — оно же дорогое. У меня нет на него денег. Расходов и без того много.

— А что за расходы, можно узнать? — спросила Рената.

— Домой надо деньги отсылать — брату и сестре. — Им иногда купить еды не на что.

— А родители, они что не работают? — поинтересовалась Рената.

— Работают. — Внезапно лицо Кати стало пунцовым. — Да что с того толку.

— Не понимаю, объясни, — попросила Рената.

— Мой отчим все пропивает. А когда пьяный, нас бьет. Вот я и сбежала от него. А теперь надо брата и сестру оттуда вызволять, только не знаю, как, — грустно произнесла Катя.

— И вы живете все вместе? — удивилась Рената.

— В двухкомнатной квартире, в одной комнате мама с отчимом, в другой — мы трое.

— Но это же ужасно! — возмутилась Рената. — Как можно жить в такой тесноте?

— Не всем же жить в хоромах, — желчно произнес Ростик. — Теперь ты понимаешь, что происходит в стране?

— И что ты предлагаешь? — после довольно продолжительной паузы спросила Рената. — Переселиться всем в хижины?

— Конфисковать все эти дворцы. Ни одна семья не должна иметь право жить в таких палаццо.

— Мир хижинам, война дворцам, — усмехнулась Рената. — Ростик, да ты у нас коммунист.

— Я не коммунист, я их не люблю и я им не верю. Но в обществе должна царить справедливость. Нельзя, чтобы одна семья жила во дворце, а другая, такая же примерно по численности так, как Катя. Рената, ты так не считаешь?

— Неравенство всегда существует. Ростик, мы с тобой уже говорили об этом.

— Что толку от разговоров, от них ничего не меняется. Катя, я тебе обещаю, что пройдет не так много времени — и все будет по-другому. Мы изменим в стране порядки.

— Выселишь нас из дворца? — поинтересовалась Рената.

— Непременно, — пообещал Ростик. — Вам лучше заранее самим съехать.

— Кому же достанется наш дворец? Кате?

— Что вы, я никогда не соглашусь тут жить, — поспешно проговорила Бухарова.

— Почему? — спросила Рената. — Тут есть все для жизни.

— Я не привыкла. Мне достаточно однокомнатной квартирки. Ей богу, Рената, мне больше не надо.

— Аппетит приходит во время еды, — пробормотала Рената. — Сначала достаточно однокомнатной квартиры, а потом и целого дома мало. Я не удивлюсь, если однажды Катя придет сюда и займет это наше пристанище. А ты Ростик ей в этом будешь помогать. Я не права?

— Права. — Ростик и Рената посмотрели в глаза друг друга. — Если Катя станет великой певицей, почему бы и нет.

— Теперь я знаю, к чему мне следует готовиться, — усмехнулась Рената. — Надо предупредить об этом родителей.

— Предупреди, — согласился Ростик. — Им будет полезно знать, что их ждет.

— А ведь ты жестокий, Ростик, — грустно вздохнула Рената.

— Ни я виноват, что ситуация такая. В нашей стране царит чудовищная несправедливость. И Катя наглядный тому пример.

— Ладно, давай на этом пока остановимся, — встала Рената. — Пойду, поищу достойный наряд для будущей примы и одновременно владелице этого дома. А вы пока обсудите планы по его захвату.

Рената помахала рукой и вышла из каминного зала.

С того момента, как совершенно неожиданно ушла Соланж, Святослав не мог найти себе места. Он искал какую-то психологическую замену ей и не находил. Все было не то. Он постоянно думал о том, как вернуть ее, но способы, что приходили на ум, не давали надежды на позитивный результат. Беда в том, что она всегда была чрезмерно самостоятельной, успех, известность принесли ей солидные деньги. И она не нуждалась ни в ком, чтобы жить так, как ей хочется. Соланж ни раз говорила, что будет с ним или с кем-то другим ровно до тех пор, пока так пожелает ее сердце. А как только оно переменится, то сразу уйдет. Он не очень-то верил этим ее словам, но, как оказалось, все так и произошло. И попробуй теперь верни ее.

Святослав с каждой минутой ощущал, как все больше тяготит его одиночество, как оно неумолимо сжимает вокруг него свое стальное кольцо. Он вдруг ясно понял, что ему срочно нужен кто-то, с кем можно пообщаться, кто отвлечет и перенаправит его мысли и чувства.

Святослав стал перебирать людей, кто соответствовал бы этим критериям. Их круг крайне ограничен обитателями дома. И через несколько минут он с ужасом констатировал, что никто из них не подходит. Лучше всего для этой роли соответствует два человека: отец и брат Алексей. Но с отцом он уже имел разговор на эту тему и ничем он ему не помог. А с Алексеем по понятным причинам об этом он общаться не может. Не исключено, что их беседа завершится потасовкой. В принципе ничего уж такого в этом и нет; в молодости, да и в более зрелом возрасте он ни раз подобным образом завершал свое общение со своими оппонентами и недругами, в которых у него никогда не было недостатка. Но он не сомневался, что в этом случае Соланж встанет на сторону брата, а это никак его не устраивает. Поэтому Алексей отменяется.

Внезапно к Святославу пришла мысль, которая в первую минуту показалась ему абсолютно нелепой и вздорной. А не пойти ли к отцу Варламу? Священников он никогда не жаловал, считал их дармоедами, зарабатывающие себе на хлеб обманом людей, продавцами Бога по сходной цене. В одном из своих фильмов он даже вывел такого персонажа. Это вызвало довольно большой скандал, который в немалой степени способствовал популярности картины. Правда, было это уже довольно давно и та лента сильно забыта. Да и если говорить честно, большими достоинствами не обладала. Он был тогда еще начинающий режиссер, готовый на все ради признания и денег. И мечтал получить все это с наскока и потому зачастую впопыхах делал халтуру. Вот он и вывел в той ленте образ, который непременно вызовет разговоры. И не ошибся, разговоры возникли именно об этом персонаже, а вот все остальное действо прошло незаметно.

Святослав решил, что нет никаких причин не посетить священника. Он подошел к зеркалу и внимательно стал разглядывать себя. Средних лет мужчина, приближающийся к уже своему закату, но еще обладающий немалым потенциалом для интересной, творческой и сексуальной жизни. Для него еще ничего не потеряно, пройдут эти ужасные дни — он еще покажет всему миру, чего он стоит. И в первую очередь Соланж.

Эти мысли не слишком понравились ему, он отдавал себе отчет в том, что они какие-то уж инфантильные. Так думают охваченные вожделением подростки, когда им отказывают их сверстницы. Но удалить их из головы, как напечатанный на компьютере текст, был не в состоянии, они прочно укоренились в его мозгу. Придется некоторое время с ними пожить. Все мы по большому счету дети, мнящими себя взрослыми. Когда-то у него было намерение сделать на эту тему фильм, но он отказался от замысла, посчитав его недостаточно серьезным для столь прославленного, как он, мастера. А вот теперь впервые сожалеет, что не воплотил его. Ну, хватит об этом, решил пообщаться со священником, пора приступать к реализации этой затеи. Хотя один Бог знает, что из нее вылупится.

Отец Варлам был так погружен в чтение какой-то книги, что не сразу обнаружил гостя. Тому даже пришлось для привлечения к себе внимания несколько раз кашлянуть.

Священник оторвался от своего занятия и посмотрел на пришельца. Святославу показалось, что в этом взгляде отразилось осуждение.

— Извините, что побеспокоил вас, отец Варлам, — произнес режиссер. — Но вот потянуло поговорить с вами. А можно узнать, что вы читаете?

Какое-то время отец Варлам молчал. И Святославу невольно показалось, что тот размышляет: стоит ли ему разговаривать с ним?

— Я читаю житие преподобного Варсонофия Оптинского.

— Не слышал о таком, — признался Святослав.

— Нисколько в том не сомневался. — В голосе священнослужителя прозвучало нескрываемое осуждение.

Но Святослав решил, что сейчас не тот момент, когда стоит смущаться.

— Расскажите мне о нем, отец Варлам, — попросил он.

Священник пристально взглянул на режиссера.

— Зачем вам это?

Святослав напряг мозги для того, чтобы ответ прозвучал для собеседника максимально убедительно.

— Понимаете, в такое сложное время, как сейчас, переосмысливаешь многие привычные представления. Старые уже не работают, а вот чем их заменить? Вот и хочется узнать что-то новое.

— Так вы пришли ко мне за этим?

— Да, — кивнул головой режиссер. — Бывают времена, когда искусство не дает ответа. Хочется получить его из другого источника.

— У Бога?

— Именно, — подтвердил Святослав. — А у кого еще? Понятно, что не лично у Него самого, а у того, кто к Нему ближе, нежели, к примеру, я. Только хочется доверять этому человеку.

Отец Варлам смотрел на Святослава с откровенным недоверием. Но Святослав его нисколько не осуждал, на его месте он бы испытывал схожие чувства.

— Вас, в самом деле, интересует преподобный Варсонофий Оптинский?

— Да, — подтвердил Святослав. — Скорей всего, не он конкретно, но с чего-то надо начинать. Пускай будет он. Я так думаю, что Бог не случайно выбрал на эту роль этого Варсонофия. Вы согласны со мной?

— Нисколько в том не сомневаюсь, — ответил отец Варлам. — Все происходит по воли божьей.

— Тогда расскажите о нем, — снова попросил Святослав.

— Он был военным, полковником, у него была прекрасная воинская карьера. Но в одну ночь он ее оставил и стал старцем на сорок седьмом году жизни.

— Вот как! — удивился Святослав. — Мне тоже сорок семь. Это не случайное совпадение.

— Случайных совпадений не бывает. Все происходит по Его воли, — снова повторил свой тезис священник.

— Хорошо, — согласился режиссер, — не стану спорить. — Что же случилось с ним дальше? Нет, об этом чуть позже. Почему он оставил мирскую жизнь?

— Это всегда тайна, почему одна душа остается в тисках мирских забот, а другая — освобождается от них и устремляется к Богу. Могу лишь привести эпизод из его жизни: однажды он вместе с отцом пребывал в саду. Вдруг они заметили, как приближается к ним странник. Но странное отроку показалось даже не это, а то, как тот попал сюда; ведь территория охранялась большими собаками, которые без лая никого не пропускали. А этот человек спокойно их миновал, ни одно животное не подало голоса. Тихо подошёл странник к отцу и, показывая на мальчика рукой, сказал: «Помни, это дитя в своё время будет таскать души из ада!» И после этих слов он исчез. Вот так началось его обращение, которое завершилось много лет спустя. — Отец Варлам, выжидающе посмотрел на режиссера.

— Интересная история, — пробормотал Святослав. — Что же случилось дальше? Может, этот человек сильно страдал в мирской жизни и от того подался в монахи?

— То, что известно о нем, опровергает ваше утверждение. Дед и прадед мальчика были весьма богаты. Почти все дома на улице, где они жили, принадлежали их семье. Да и потом ничего не свидетельствует о том, что он бедствовал или страдал. Зато есть сведения, что его жизнь была успешной и благополучной. Могу лишь сказать, что его мачеха — вторая жена отца была очень набожной. И приучила пасынка к вере, к постоянному посещению церкви. А всегда важно то, что заложено в детстве. Но в течение многих лет он не вспоминал те уроки благочестия. А уж о монашеской жизни не только не мечтал, но и всячески противился ей. Известны его слова о ней: «страшная скука, там только редька, постное масло да поклоны».

— Да, не слишком лестный отзыв, — кивнул головой режиссер. — И все же он вступил на этот путь. Непонятно.

— Душа человеческая есть главная тайна, — наставительно произнес отец Варлам. — Но ничего не возникает вдруг, в одни момент, он долго шел по этому пути. Хотя о том мог и не догадываться. Приведу эпизод из его жизни. Однажды он поехал в оперный театр по приглашению своего военного начальства. Среди представления он вдруг почувствовал невыразимую тоску. «В душе как будто кто-то говорил: «Ты пришёл в театр и сидишь здесь, а если ты сейчас умрёшь, что тогда? — вдруг вместо музыки зазвучали в голове слова. — С чем и как предстанет душа твоя Богу, если ты сейчас умрёшь?» Возможно, этот вопрос стал главным, что изменил всю его жизнь.

Отец Варлам замолчал и выжидательно посмотрел на своего собеседника в ожидании его реакции. Но Святослав тоже ничего не говорил.

— Почитайте его биографию, это будет лучше, чем мой пересказ, — произнес священник.

— Спасибо за совет, так и сделаю.

— Вот книга о нем, — взял со стола отец Варлам том. — Когда возникнет желание, приобщиться, я вам ее дам.

— Вы очень любезны. А можете процитировать какие-нибудь его высказывания. Так сказать, чтобы получить представление.

— С удовольствием, Святослав Германович. «Есть разные пути ко спасению. Одних Господь спасает в монастыре, других, в миру. Везде спастись можно, только не оставляйте Спасителя. Цепляйтесь за ризу Христову — и Христос не оставит вас». А вот еще, одно из самых моих любимых его высказываний. «Каждую душу ставит Господь в такое положение, окружает такой обстановкой, которая наиболее способствует ее преуспеянию. Это и есть внешняя обитель, исполняет же душу покой мира и радования — внутренняя обитель, которую готовит Господь любящим и ищущим Его». Я знаю, вы человек неверующий и вам трудно понять, что руководило старцем Варсонофием. Поэтому мне кажется, что наш разговор не имеет смысла.

— Я убежден, что любой разговор имеет смысл. Что-то в человеке да меняется. Разве не так, отец Варлам?

Священник задумчиво посмотрел на Святослава.

— Я принимаю вашу точку зрения. — Внезапно священник усмехнулся. — Как видите, я не такой ортодокс, каким вы меня представляете.

— Ну, ортодокс не всегда глуп, он может обладать весьма гибким умом. Но при этом оставаться ортодоксом.

— Боюсь, мы никогда не поймем друг друга.

— А мне, наоборот, кажется, что мы неплохо друг друга понимаем. Просто для вас это означает мой переход на ваши позиции. А вот я не стремлюсь к тому, чтобы вы разделяли мои представления. С моей точки зрения единообразие и единомыслие — самое большое зло.

— Самое большое зло — это неверие, — возразил священник.

— Если Бога нет, все позволено. Вы же согласны с этой мыслью?

— Никогда в ней не сомневался.

— А вот я так не считаю. Все позволено, если Бога нет, и все позволено, если Он есть. Вера в Бога, как и неверие, совсем не мешает совершать преступления. Подчас самые ужасные и гнусные. Значит, тут что-то не то.

— Не у всех верующих в душе есть Бог.

— Не у всех неверующих в душе нет Бога. Опять что-то не то в ваших суждениях. Вера — это не повод для отказа от сомнений. Разве не так?

Отец Варлам пристально посмотрел на Святослава.

— Чего вы добиваетесь, Святослав Германович?

Святослав глубоко вдохнул.

— Если бы я вам поведал правду, вы бы осудили меня. Впрочем, это последнее, что имеет значение. Но знаете, я вам благодарен за нашу беседу, она навела меня на определенные мысли. Возможно, однажды вы это увидите зримо. До свидания, отец Варлам.

— До свидания, Святослав Германович. Да, благословит вас Господь.

Шевардину позвонил сам начальник управления. Это было неслыханное дело, чтобы полковник, минуя своих заместителей, напрямую связывался с капитаном. По крайней мере, в своей практике Шевардин такое не помнил. Но удивление длилось совсем недолго, уже через минуту он понял причины такого необычного поступка.

Речь шла об Азарове. К своему стыду Шевардин даже не знал, что тот опубликовал разоблачительный сюжет о премьер-министре. Ему пришлось из-за всех сил выкручиваться, чтобы его начальник не догадался о проколе своего подчиненного. В противном случае его репутации был бы нанесен непоправимый удар.

Шевардин слушал своего начальника и с каждой секунду все больше хмурился. Судя по сбивчивой и невнятной речи полковника, ситуация складывалась тяжелая, расследование Азарова и его соратников привело правящую верхушку в состояние близкой к панике. И сейчас решался вопрос, какие принять ответные меры.

По тому, что говорил его начальник, Шевардин все больше проникался уверенностью, что на данный момент те, кто должен был принимать решение, пока никак это сделать не могли. Удар оказался настолько сильным и метким, что поверг многих в растерянность. Она, как лавина сверху распространялась все дальше вниз. И полковник весьма наглядно демонстрировал это состояние всеобщего замешательства.

Шевардин в какой-то момент даже проникся к нему презрением. Все они там сильны и уверенны в себе, если никто им не противостоит, если могут делать все, что пожелают. Но едва попадается им серьезный враг, как они тут же проявляют слабость и страх. И не удивительно, у них в конторе большинство сотрудников не сомневаются, что страной правят ничтожества. Да, им приходится подчиняться, потому что у них власть, но это не делает их ни сильней, ни умней, ни компетентней. Когда-нибудь они доведут государство до краха — в этом Азаров абсолютно прав. Но так уж получилось, что они с ним по разные стороны баррикады, а потому он, Шевардин, будет бороться с этим человеком.

— Я понял ситуацию, товарищ полковник, — произнес Шевардин. — А какая мне отводится роль?

В трубке некоторое время слышались лишь шорохи эфира и тяжелое дыхание собеседника.

— Роль, капитан, у тебя важная, — прозвучал голос полковника. — Тебе следует в срочном порядке прощупать планы и настроения Азарова. Не замыслил ли он еще расследования? В общем, все, что представляет для нас оперативный интерес. Во многом на основе предоставленных тобой сведений и будет приниматься окончательное решение. Тебе это понятно?

— Так точно.

— И помни, все следует сделать, как можно скорей. Этот вопрос на специальном контроле сам понимаешь кого. — Полковник сделал небольшую, но очень многозначительную паузу. — Для тебя это хорошая возможность продвинуться по службе. Если тобой останутся довольны, считай, ты уже майор.

— Буду стараться.

— Старайся. Жду сообщений.

Полковник отключился, Шевардин некоторое время стоял в задумчивости. Затем поспешно включил компьютер и стал искать в Интернете расследование Азарова.

Святослав постучался в дверь, получил разрешение войти и оказался в новой комнате Соланж. Он еще не был тут и сейчас был в изумление от ее малюсеньких габаритов. Сама француженка сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в ноутбук. Когда Святослав вошел, она оторвала от компьютера взгляд и довольно безучастно посмотрела на недавнего любовника.

— Это ты? — произнесла она.

Святослава обидело ее демонстративное равнодушие, но он решил не попадать под власть чувств.

— Чем занята? — поинтересовался он.

— Смотрю расследование Алексея, — ответила Соланж.

— Ты же не знаешь русского, — изумился Святослав. — Какой в этом смысл?

— Мне интересно вслушиваться в его интонации. А кадры говорят сами за себя. Они очень выразительны, не нуждаются в комментариях. Я бы тебе посоветовала научиться так же снимать.

— Непременно, поучусь. — Обида была такой сильной, что прорвалась в голосе.

Соланж быстро посмотрела на него и поняла свою оплошность.

— Я тебя не хотела обидеть, но это правда здорово снято.

— Можно сесть? — спросил он.

— Конечно.

Святослав сел на единственный в комнате стул.

— Тебе тут не тесно?

Соланж оглядела комнату.

— Я уже привыкла.

— Быстро, даже не верится.

— За свободу всегда приходится платить. А эта плата вовсе не велика.

— Свободу от меня?

Соланж отрицательно замотала головой.

— Не от тебя, от своей зависимости от тебя. Теперь я от нее избавилась, и мне это нравится.

— Вот как, не думал, что ты таким вот образом смотришь на наши отношения.

— В разные времена я смотрела на них по-разному, — пожала плечами Соланж. — Ничего не бывает неизменным.

Святослав понял, что его замысел терпит провал, она к нему не вернется. Она решительно настроена жить без него. Он уже хотел встать и уйти, но какая-то сила не позволила ему это сделать.

— Я это обязательно учту, — проговорил он. — Я пришел к тебе поделиться своим замыслом. Я понял, какой следующий фильм хочу снимать.

Соланж посмотрела на него, но он не почувствовал в ее взгляде большого интереса. Может, не стоит делиться своей идеей с ней, мелькнула мысль.

— Ты хочешь услышать? — спросил он.

— Конечно, расскажи.

— Ты удивишься, но замысел подсказал мне священник.

— Какой священник?

— Отец Варлам, разумеется.

— Ты разговаривал с ним? — удивилась Соланж.

— Да. Он мне поведал историю некого старца преподобного Варсонофия Оптинского.

— Никогда о таком не слышала.

— Я — тоже. После рассказа о нем отца Варлама я прочитал о старце все, что есть в Интернете. Довольно любопытная личность с необычной биографией.

Несколько минут Святослав рассказывал Соланж все, что узнал об этом человеке. Она с нескрываемым интересом слушала.

— Я уже поняла, что русские весьма необычные люди, — резюмировала Соланж его рассказ. — И что ты хочешь выжить из этого сюжета?

— Сделать фильм о человеке, который на вершине своего благополучия бросает все и уходит в скит.

— Что такое скит? — не поняла Соланж.

— В монастырь, — пояснил Святослав. — Хотя не совсем. Это не столь важно. Хочется понять и проследить этот перелом, как, откуда он возникает? Ведь он совершенно не понятен, сродни некоторому чуду.

— Возможно, — согласилась француженка. — Это действительно необычный поступок.

— Вот и я том. Тебе хочу предложить сыграть главный женский персонаж, большую любовь этого человека, которую он меняет на любовь к Богу. Я даже уже представил эту женщину, какая она и внешне и внутренне. Ты идеально подходишь для нее. Я почти не сомневаюсь, что это будет твоя лучшая роль. Ну как?

Соланж молчала, и ее молчание нагнетало в нем тревогу. Он был уверен, что она не сумеет противостоять такому искушению и отказать ему.

— Спасибо тебе за это предложение, Святослав, — медленно произнесла Соланж, — но я не стану играть эту роль. Я приняла решение больше не сниматься в твоих картинах.

— Но почему, Соланж? — не сдержал себя Святослав.

— Для меня этот этап жизни закончился. Я даже особо не задаю себе этого вопроса: почему. Просто решила, что дальше пойду без тебя.

— И с кем?

— Пока не знаю. Возможно, одна.

— Ты — одна? Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Соланж пожала плечами.

— Будет так, как будет. Больше я ничего пока не знаю.

— У меня такое чувство, что ты превратилась в русскую больше, чем многие русские, — констатировал Святослав.

— Может быть, со стороны видней. Но это не вызывает у меня внутреннего протеста. Может быть, я попала сюда именно с этой целью. Как думаешь?

— Этот вопрос больше к отцу Варламу, он у нас специалист по промыслу Божьему.

— Возможно, при случае я его об этом спрошу. Извини меня, Святослав, я сама не ожидала, что так все обернется. Но я нисколечко не жалею об этом, — задумчиво, словно сомневаясь в своих словах, произнесла Соланж.

Шевардин наблюдал за тем, как плывет по дорожке Азаров. Шевардин знал, что тот никогда профессионально не занимался плаванием, но сейчас делал это вполне по- спортивному: мощно и уверенно. Да, он физически развит значительно лучше, чем об этом написано в досье, невольно подумал он. В случае чего, если потребуется, с этим человеком не так-то легко будет справиться, он может оказать достойное сопротивление. Это надо непременно взять на заметку и учитывать, если вдруг возникнут соответствующие обстоятельства. А возникнуть может все, что угодно.

Азаров доплыл до конца бассейна, перевернулся и поплыл в обратном направлении. Он сделал уже десять кругов, отметил Шевардин, а усталости не заметно. Ладно, посмотрим, что будет с ним дальше?

Но Азаров демонстрировать это не стал, вместо этого вышел из бассейна. И только сейчас заметил сидящего Шевардина. Взял со стула полотенце, направился в его сторону.

— Вы ко мне, Игорь Юрьевич? — спросил Азаров.

— Вы уж простите меня, Алексей Германович, но уж очень захотелось пообщаться с вами.

— С чего вдруг?

— Я смотрел ваше расследование. Позвольте, поздравить, это грандиозно.

— Спасибо, — поблагодарил Азаров. — Вот не знал, что вас интересуют подобные сюжеты.

— Почему же?

— Мне кажется, ваши мысли заняты совсем другим.

— И чем же, по-вашему?

— Вы охраняете этот дом, моего брата, его семью.

— Это мои служебные обязанности, но ведь есть и не служебные.

Азаров посмотрел на Шевардина и сел рядом с ним в плетенное кресло.

— И что же вас заинтересовало в нашем расследовании?

Шевардин тоже сел рядом с ним.

— Я полностью разделяю вашу позицию, наша власть вся пронизана коррупцией. Она гниет со всех сторон.

— Это не новость, это понятно всем нормальным людям.

— Одно дело понятно, другое — когда появляется такое расследование. Я целый час читал отзывы на него, такого взрыва ненависти и негодования я еще не встречал.

— Я — тоже.

— А можно спросить, Алексей Германович, а что дальше?

— В каком смысле?

— Вот вы опубликовали расследование, которое показывает, что наш премьер, если чем и занимается на госслужбе, так только ворует. Но нужно же идти дальше?

— И куда, Игорь Юрьевич?

— Не знаю, я не политик, — развел руками Шевардин. — Но мне очень хочется знать, что после этого последует.

— Я тоже хотел бы это очень знать. Но не знаю.

— Надо взорвать ситуацию, момент крайне благоприятный. Эту власть необходимо сменить.

— Согласен, надо. Вот и сменяйте.

— Я?

— А почему нет. Разве вы не гражданин России?

— Гражданин, — подтвердил Шевардин. — Но я даже не представляю, как? Никогда не занимался ничем подобным.

— И я не представляю. Даже если бы я призвал людей на баррикады, сомневаюсь, что пришло бы много народа.

— А вы собираетесь призвать?

— Нет. Да и каким образом? Сидя тут? К тому же призывами заполонен весь Интернет, да что толку.

— Одно дело другие, Алексей Германович, другое — вы. У вас большой авторитет.

— Возможно, но я не собираюсь сейчас это делать.

— А можно узнать, почему?

— Нельзя раскачивать лодку во время шторма, потонем все. Я доходчиво объяснил.

— Не совсем.

Азаров невольно вздохнул.

— В стране тяжелая ситуация, правительство плохо ли, хорошо ли, но что-то делает для борьбы с эпидемией. Если власть рухнет, вся система здравоохранения посыпается. Как вы думаете, скольких людей это погубит?

— Полагаю, много.

— Вот и я того же мнения. Не время сейчас.

— А все ли ваши сторонники придерживаются такой позиции? — спросил Шевардин.

Азаров покосился на него.

— По-разному. Горячие головы есть всегда.

— Я понимаю, — задумчиво протянул Шевардин. Он размышлял о том, следует ли на этом остановиться, или попытаться выведать что-нибудь еще? Азаров уже кидает на него подозрительные взгляды, а в таких вопросах он человек дошлый.

— А можно ли в ближайшее время ожидать еще разоблачений? — все же решил спросить Шевардин.

— Не могу вам сказать, но работа у нас ведется постоянно. Следите за Интернетом.

— Понимаю, Алексей Германович, в любой организации есть свои фирменные секреты. Хочу лишь, чтобы вы знали, что я ваш сторонник. Может быть, не самый активный и рьяный, но я понимаю, какое полезное дело вы делаете для страны.

— Спасибо, Игорь Юрьевич. Всегда приятно найти еще одного сторонника.

— Не буду больше вам мешать, я всего лишь хотел поблагодарить вас. А вот какой интересный вышел нежданно разговор. — Шевардин сделал вид, что не решается что-то сказать. — Очень вас прошу, не передавайте его Михаилу Германовичу.

— Даже в мыслях такого не было.

— Очень вам за это признателен.

Шевардин встал и направился к выходу из бассейна. Азаров проводил его взглядом. Его не покидало ощущение странности этой беседы. Вроде был в ней какой-то подтекст, а вроде бы и не было. Такой человек, как Шевардин, вполне может сопереживать тому, что он, Азаров, делает. Он ни раз встречал сочувствие к своей деятельности среди людей, которые по своему статусу его не могли испытывать. не все же, потерявшие совесть, истуканы, среди даже высшего чиновничества есть те, кто понимают, что творится, и испытывают чувство стыда. Только отказаться от своего привилегированного положения не могут и не хотят. Вот и живут годами с раздвоенным сознанием Возможно, Шевардин тоже из них.

Ладно, черт с ним, мысленно произнес Азаров, этот человек все равно не станет его активным сторонником, не перейдет на его сторону. А потому не так уж и важно, что он думает и чувствует. Пусть сам разбирается со своей совестью, если она у него все-таки есть.

Таким Софья Георгиевна мужа не видела давно. Выпить он любил, но вот напиваться терпеть не мог. И всегда очень точно знал меру: мог быть слегка выпившим, но никогда пьяным. Но сейчас он был именно пьяным, а не выпившим.

Михаил Ратманов сидел в кресле и держал в руках почти пустую бутылку виски. На полу, у его ног разлилась лужа этого напитка, в которой лежали осколки разбившегося бокала. Но муж не обращал на это ровным счетом ни малейшего внимания. Она сразу поняла, почему: он смотрел вокруг себя абсолютно осоловевшим взглядом, в котором отсутствовал даже намек на человеческое сознание. То были глаза совершенно бессмысленного существа.

Несколько мгновений Софья Георгиевна молча наблюдала за этой картиной. Она не понимала, что могло случиться такого, что повергло мужа в столь ужасное состояние. Дети все живы и здоровы, все имущество цело, ничего страшного в доме не происходит. Не понятно!

Она взяла веник и совок и стала сметать осколки стекла. Затем пошла в туалет и там бросила их в мусорное ведро. Вернулась к мужу. Ей показалось, что сознание постепенно начинает возвращаться к нему.

Софья Георгиевна присела на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Мишенка, что произошло? — как можно мягче спросила она.

Сначала Ратманов посмотрел на нее непонимающим взором, затем он приобрел некоторую осознанность.

— Все кончилось, для меня все кончилось.

— Что кончилось? — Софья Георгиевна почувствовала беспокойство. Если муж такое говорит, то это серьезно. Такими словами на ветер он не бросается.

— Неужели не понятно: моя жизнь, моя карьера. — Он попытался пригубить из бутылки, но Софья Георгиевна вырвала ее из его рук.

— Почему ты так решил?

— Это не я решил, это он решил, — чуть не плача, проговорил Ратманов.

— Ты о ком?

Ратманов удивленно взглянул на жену.

— Как о ком! — изумился он. — Об этой твари Алексее, вестимо.

— Он-то причем? Что такого он сделал?

Изумление Ратманова усилилось.

— Ты не понимаешь?

— Нет.

— То, что он разместил в ютюбе, для меня это конец.

— Он и раньше многое чего размещал в ютюбе.

— Да, размещал, но не такое. То была всякая мелюзга. А на этот раз против самого премьер-министра, а он второе лицо в государстве. Следующий будет… — Лицо Ратманова стало очень испуганным.

— Я тут с тобой соглашусь, в этот раз он перегнул палку. Но ты-то причем?

— Неужели не ясно? — уставился он на жену. — Я его брат, мне это ни за что не простят. Мое увольнение вопрос времени. Совсем ничтожного, — добавил он после паузы.

— Это не справедливо.

Ратманов пьяно засмеялся.

— Как будто у нас есть справедливость. Ну, ты, чувиха, и сказанула.

Софья Георгиевна не могла припомнить, чтобы ее хотя бы раз кто-либо обозвал «чувихой». От изумления и возмущения она не представляла, что сказать. Конечно, муж пьяный, но даже в таком состоянии он должен соображать, что нельзя говорить некоторые вещи.

Кажется, Ратманов сообразил, что сморозил что-то не то.

— Прости, Софочка, сам не знаю, чего несу. — Он вдруг вплотную приблизил свой лоб к ее лбу.

— Миша, может не все так плохо, — предположила Софья Георгиевна, растроганная жестом мужа.

— Нет, Софочка, плохо. Я это кожей чувствую. Я бы задушил его вот этими руками, — показал Ратманов на свои руки.

Софья Георгиевна с опасением посмотрела на них.

— Даже, если все так, как говоришь, обещай мне, что не тронешь его. — Подумав, добавила: — Он же тебя сильней, хуже будет только тебе.

— И пусть, мне уже все равно. Зато я с ним поквитаюсь. Даже не представляешь, как я этого хочу.

Софья Георгиевна подумала, что представляет. Он сейчас в таком состоянии, что способен на самые безрассудные поступки. И она не уверенна, что сможет его остановить. Если у кого это и получится, то только у Германа Владимировича. Надо срочно идти за ним.

Герман Владимирович и Софья Георгиевна вошли в комнату. Михаил Ратманов все так же сидел на стуле и раскачивался на нем. Он бросил на них взгляд и отвернулся, словно демонстрируя нежелание общаться с ними.

Герман Владимирович и Софья Георгиевна переглянулись, затем отец направился к сыну. Сел рядом с ним и сразу же ощутил удушающий резкий запах перегара.

— Миша, с чего такой выпивон? — поинтересовался Герман Владимирович.

Михаил Ратманов посмотрел на отца мутным взглядом.

— Отец, зачем ты его родил? — вдруг спросил он.

— Кого?

— Алексея. Было бы хорошо, если бы ты его не рожал. То есть, что я говорю, ты же не женщина, было бы хорошо, если бы ты его не зачал. Теперь правильно. — Михаил Ратманов победоносно посмотрел сначала на отца, затем на жену.

— У тебя от водки помутился разум, — сказал Герман Владимирович.

— От виски, — поправил его сын. — Я пил виски. Софья это подтвердит.

— Разница не большая. А почему ты считаешь, что я напрасно зачал Алексея? А может я напрасно зачал тебя? К тебе такая мысль не приходила в голову?

По взгляду Михаила Ратманова было ясно, что ничего подобного в голову ему не приходило.

— Ты, в самом деле, так думаешь? — спросил он отца.

— Нет. Но нельзя смотреть на весь мир исключительно с собственных позиций, словно он тебе принадлежит. Хотя вы там так и считаете.

— Ты всегда его защищаешь. А что делать мне?

— В первую очередь протрезветь.

— А потом? Ты обвиняешь меня в эгоизме. А Алексей подумал, что будет со мной, когда делал свое расследование? Могу поспорить на что угодно, ему даже мысль такая в голову не приходила.

— Если я тебя правильно понял, ты считаешь, что он свою жизнь обязан выверять по лекалам твоих интересов. А когда его сажали в кутузку, ты что-нибудь предпринял, чтобы ему как-то помочь. А ведь с твоими связями…

— Он сам виноват, — пробормотал Михаил Ратманов.

— Конечно. Тут я с тобой полностью согласен. Он сделал выбор и несет за него ответственность. Ты тоже сделал свой выбор и тоже отвечаешь за него. Как видишь, вы в одинаковом положении.

— Ты, в самом деле, так думаешь? — изумился Михаил.

— Если бы думал иначе, говорил бы по-другому. Послушай, Миша, я понимаю, ситуация очень и сложная, и напряженная. Вы — братья, но вы и враги. И с этим ничего поделать нельзя. Но и враги должны с уважением относиться друг к другу. И не совершать по отношению друг другу подлостей. К сожалению, у нас сплошь ведут себя иначе.

— Отец, о чем ты говоришь. Враги на то и враги, чтобы стараться их уничтожить. Какое к черту уважение!

Герман Владимирович грустно вздохнул. Он сознавал, что до Михаила не доходят его слова, а значит, ему не удастся, пусть не примирить двух своих сыновей, а хотя бы научить их как-то сожительствовать друг с другом, без взаимной, всепоглощающей ненависти. Иначе дело может кончиться более чем печально.

— Да, враги борются друг с другом, подчас не на жизнь, а на смерть, но при этом соблюдают правила чести, не переступая определенную черту.

Михаил Ратманов в очередной раз изумленно уставился на отца.

— Уж не предлагаешь ли мне вызвать его на дуэль. Тебе бы жить в девятнадцатом веке.

— Дуэль не самая плохая вещь, — согласился Герман Владимирович. — Уж точно лучше удара исподтишка.

— Нет, ты меня точно удивляешь, — вдруг ухмыльнулся Михаил Ратманов. — Не ожидал такого от тебя услышать. Софа, а ты?

Софья Георгиевна все это время молча стояла немного в стороне. Она внимательно слушала разговор отца с сыном.

— Я согласна с Германом Владимировичем, уж лучше дуэль, чем суд по ложному обвинению или тем паче удар из-за угла. По крайней мере, это честно.

— Да вы спелись, — констатировал Михаил Ратманов. — Ха, вдруг засмеялся он, — а вы были бы неплохой парой. Между прочим, между вами не так уж и много лет, может, ты отобьешь ее у меня, папа?

— Что ты несешь, Миша, — возмутилась Софья Георгиевна. — Герман Владимирович твой отец, а я твоя жена.

— Бывают странные сближенья, — пробормотал Михаил Ратманов. — Не вижу в этом ничего криминального. И не такое случается. Правда, папа? Вспомни, ведь двух жен из твоих трех ты отбил у других мужей. Почему не можешь отбить у сына?

— Ты это говоришь по пьяни, — произнес Герман Владимирович. — Когда протрезвеешь, станет стыдно.

— А что такого я сказал? — удивился Михаил Ратманов. — Житейское дело. Какие только истории не случаются.

— Давай закончим этот разговор. Мы говорили совсем о другом.

— А что тут говорить. Сам сказал, что мы враги. Разве этого не достаточно. Выгнать его из дома ты мне не позволяешь, значит, будем жить вместе тут. А там уж как получится. — Михаил Ратманов о чем-то задумался. Затем вдруг резко поднял голову и посмотрел на отца. — Вот ведь какая фигня получается, вдвоем нам здесь не ужиться.

— Здесь — это где?

— В доме. — Михаил Ратманов на мгновение замолчал. — В стране. На всей планете. Вот про космос еще не знаю, он очень большой. Там мы бы могли затеряться. Но когда мы еще туда попадем. У нас в космической отрасли сплошной развал. Я недавно готовил об этом докладную записку.

— Да, уж вы постарались, — кивнул головой Герман Владимирович. — Я ведь курировал космонавтику. Тогда все было более или менее благополучно.

— Значит, это мы во всем виноваты?

— Алексей уж точно в этом не виноват.

— Если бы его допустить, он бы все развалил.

— Так, допустите и тогда увидим. А это голословные обвинения.

— Я понял, ты на его стороне, отец, — пробормотал Михаил. — Что ж, буду иметь в виду.

— Я на стороне вас обоих, я не могу разделить своих сыновей, — встал со своего места Герман Владимирович. — Очень прошу, иди и поспи хотя бы часок. Проснешься, то поймешь, что не все так ужасно.

Михаил Ратманов поднял голову, посмотрел на отца и кивнул головой.

— Ты прав, поспать действительно нужно. — Он тоже встал т тут же закачался.

Софья Георгиевна подбежала к нему и крепко взяла за руку.

— Отведи его в спальню, пусть выспится, — сказал Герман Владимирович и вышел из комнаты.

Рената долго подбирала подходящее платье для Бухаровой. Оказалось, нарядов много, а выбрать сложно — все не то. После длительных поисков она все же остановилось на одном — черном, с бархатным воротником. Оно одновременно смотрелось и скромно и красиво. Катя будет выглядеть в нем прелестно. Проблема была лишь в том, что Рената была выше ее почти на полголовы. Значит, нужно как-то подшивать одежду.

Но Рената была уверенна, что справится с этой задачей. С детства ей нравилось шить и у нее это получалось хорошо. Причем, никто специально этому искусству ее не обучал, — она все делала по наитию. Все ее куклы ходили в сделанных ею нарядах. И потом, став старше, она изредка что-то кроила для себя.

Рената позвонила Бухаровой и попросила, не откладывая, зайти к ней. Катя появилась уже через десять минут. Она робко вошла в комнату.

Рената взяла ее за руку и подвела к столу, на котором лежало платье.

— Смотри, что я для тебя нашла, — сказала она. — Нравится?

Катя взяла в руки платье и стала рассматривать.

— Очень. — Затем поспешно положила его назад. — Оно очень дорогое, я его не одену.

Платье, в самом деле, было не из дешевых, так как являлось авторской работой известного модельера. В свое время Рената не сразу решилась его приобрести по причине высокой цены.

— Ерунда, платье не дорогое, — соврала Рената, дабы не смущать Бухарову. — К тому же его цена в данном случае не имеет значения. Примерь.

— Нет, — отказалась Катя.

— Слушай, у нас мало времени до концерта. А мне надо будет его еще подогнать под твой рост. Иначе будет выглядеть некрасиво.

— Так вы еще будете подшивать? — изумилась Бухарова.

— Ну, да, самую малость. Чтобы сделать все, как следует, нет времени. Может, после.

— Я не могу, — тихо, но решительно произнесла Катя.

— Чего не можешь?

— Одеть это платье, чтобы вы бы его подшивали. Что скажут ваши родители?

— Ничего не скажут, они не узнают. Да, если бы и сказали, что с того.

— Вы же знаете, Рената, как относится ко мне Михаил Германович.

Рената несколько мгновений молчала, собираясь с мыслями. Она понимала, что опасения девушки не безосновательны.

— Он разрешил этот концерт, — не до конца правду сказала Рената. — А значит, не станет возражать, если ты появишься в этом платье. Хватить пререкаться, мне нужна примерка. Рената взяла платье и отдала Кати. — Не теряй времени.

Бухарова нерешительно стала переодеваться, то и дело, с испугом поглядывая на дверь. Рената догадалась, она боится, что войдет ее отец.

Рената внимательно разглядывала Катю, наряженную в ее платье. У нее не только изумительный голос, но она еще и красивая, мысленно отметила она. И снова ощутила ревность и зависть. Ей ни за что не стать такой же, не первый раз подумала она. Она села и несколько минут пребывала в молчании. Ей нужно во что бы то ни стало успокоиться, изгнать из себя мерзкие чувства.

— Рената, что с вами? — спросила удивленная ее поведением Катя. — Мне снять платье?

Рената словно очнулась.

— Сначала я замерю, а потом снимешь. Стой ровно и прямо. — Рената быстро сделала необходимые замеры, записала на бумагу. — Теперь снимай.

Катя быстро сняла платье и одела прежнюю одежду.

— Понравилась себе в этом платье? — поинтересовалась Рената.

— Очень, — призналась Бухарова. — Я такой себя еще не видела. Даже не представляла.

— Тебе нужно иметь несколько разных концертных платьев, — сказала Рената.

— Что вы, откуда мне их взять.

— Этот вопрос мы решим.

— Прошу вас, Рената, не надо. Это кончится плохо.

— Почему? — удивилась Рената.

— Я знаю, никому не нравится, когда деньги тратятся на чужих. Особенно на таких, как я.

— Ты очень талантливая, настоящий самородок.

Катя покачала головой.

— Даже если это и так, до этого мало кому есть дела. Других мой талант не интересует.

— Но ты же видишь, что я, Ростик помогаем тебе.

— Таких, как вы, очень мало. До вас мне никто не помогал.

— Если бы не Ростик…

— Я знаю, — быстро проговорила Бухарова. — Он очень хороший.

— Он тебе нравится?

Катя смущенно посмотрела на Ренату.

— Да. Я даже не знала, что такие существуют.

— Вот видишь, если есть один, есть и второй и третий.

— Очень трудно в это поверить.

Рената невольно подумала, что, несмотря на юный возраст, у Кати уже немалый житейский опыт и свои устоявшие представления о жизни. И их трудно поколебать.

— Возможно, ты права, — сказала Рената. — Тем более, надо воспользоваться своим шансом. Мы с Ростиком сколько сможем, будем тебе помогать.

— Я вам очень признательна. Рената, вы такая хорошая.

Рената подумала, что на самом деле, она не такая уж и хорошая, помогает Кати, а сама полна к ней самой черной зависти.

— Ладно, иди и приходи через два часа. Я постараюсь сделать платье, чтобы ты могла бы в нем выступить.

Рената проводила Катю взглядом. После того, как девушка вышла, она достала швейную машинку и принялась строчить на ней. Рената старалась ни о чем не думать постороннем, кроме как о той работе, которую она сейчас выполняет. И все одна мысль не покидала ее: как же все-таки трудно быть хорошим.

Ростик зашел к Соланж, он хотел договориться с француженкой об ее выступлении на вечернем концерте. Она сидела на кровати, поджав ноги и о чем-то напряженно думала. Невольно он залюбовался ею; пожалуй, красивей женщины в своей жизни он пока не встречал.

Соланж посмотрела на него и улыбнулась.

— Ты чего-то хочешь, Ростик? — спросила она, тщательно выговаривая его имя.

Он объяснил причину своего появления в ее комнате.

— Я с удовольствием выступлю на концерте, — ни секунду не колеблясь, согласилась она. — У меня есть фонограммы, так что с аккомпанементом проблем не будет. Сколько нужно исполнить песен?

— Сколько хотите. — Ростик вдруг смутился, красота француженки сбивала его с мысли.

— Три номера достаточно?

— Вполне.

— А кто еще будет выступать? — поинтересовалась Соланж.

— Кроме вас, Рената и еще Катя Бухарова.

— Катя Бухарова, — сморщила лоб француженка. — Можно узнать, это кто?

— Помните, недавно был суд. Ее как раз и судили.

— Это она? — удивилась актриса.

— Выяснилось, что у нее прекрасный голос, — пояснил Ростик.

Соланж о чем-то задумалась.

— Сначала ее судят, теперь она будет петь на концерте. Как-то все это странно. У вас всегда так?

— Как так? — не совсем понял Ростик.

— Сочетание несочетаемого.

— Вот вы о чем. Да, у нас так нередко бывает. А что у вас подобное не происходит?

— Наверное, происходит, но я про такое не слышала.

Ростик демонстративно пожал плечами, словно говоря, что не знает, что на это сказать.

— Если мы договорились, я пойду.

— Подожди, я хочу тебя кое о чем спросить?

— Да, пожалуйста.

— Твой отец разместил в Интернете целое расследование. Там речь идет о коррупции вашего премьер-министра. Верно?

— Верно, — подтвердил Ростик.

— Я не все поняла, но это не так уж и важно. Скажи, это очень опасно для твоего отца?

Ростик внимательно посмотрел на француженку. Он не совсем понимал, почему ее волнует этот вопрос.

— У нас такие вещи всегда опасны. Мы живем в такой стране.

— Это я уже поняла. А что конкретно ему может угрожать?

Ростик задумался, до этого момента на эту тему он не размышлял. В самом деле, что может угрожать отцу? задал он себе вопрос.

— Я точно не знаю. Его могут привлечь к ответственности, посадить в тюрьму. Такое уже бывало.

— Мне это известно. А кроме тюрьмы?

Ростик вновь погрузился в размышления.

— Могут послать каких-нибудь отморозков его избить.

— Но это же ужасно! И как сильно избить?

— Трудно сказать. У нас были случаи, когда избивали до полусмерти.

— Неужели такое возможно!

— Еще как возможно, — заверил Ростик. — Вы плохо знаете нашу власть. Она на все готова.

— В таком случае надо себя защищать. Нанять телохранителей.

Слова Соланж в очередной раз заставили юношу задуматься.

— Наверное, это было бы полезным, — произнес он. — Но папа не согласиться нанять телохранителей.

— Почему? Речь же идет об его безопасности.

— Где-то полгода у нас уже был такой разговор, мама просила папу нанять телохранителя. Он отказался, он сказал, что это станет признанием того, что им удалось его запугать.

— Но это как минимум крайне неосмотрительно! — воскликнула Соланж. — Безопасность важней всего.

— Я не знаю, — пожал плечами Ростик, — так папа считает. И, кроме того, тут ему уж точно ничто не угрожает. Здесь на него не нападут.

— Пожалуй, ты прав. — Соланж немного успокоилась. — Но он не будет же вечно здесь находиться. А что будет, когда он отсюда выйдет?

— Возможно, все тогда уже успокоятся. Да и мало ли что произойдет в ближайшее время.

— Что ты имеешь в виду?

— Да все, что угодно, — уклончиво произнес Ростик. — Я пойду?

Соланж посмотрела на Ростика. В ее взгляде сквозила неуверенность, как у человека, который не получил исчерпывающих ответов на свои вопросы.

— Да, иди. Спасибо, что уделил мне время.

Ростик подумал, что с удовольствием уделил бы ей еще времени, вот только сам их разговор не очень ему понравился.

— Концерт начнется через полчаса после ужина, — предупредил он.

Соланж знала за собой одну черту, которая во многом определяла всю ее жизнь, — она была очень ответственная и добросовестная, если что-то обещала, то выполняла непременно, чего бы это ей ни стоило. Вот и сейчас она решила, что раз согласилась принять участие в этом импровизированном концерте, то следует это сделать максимально хорошо. А значит, нужно освежить ее репертуар, тем более, она давно нигде с песнями не выступала.

Соланж знала, что является обладательницей хорошего голоса, который, по ее мнению, давал ей право петь на публике. И во время встреч со зрителями они нередко просили ее это сделать. Да и в фильмах вокальные партии она исполняла сама. А потому решила, что пока есть время, совсем будет не лишне порепетировать. Не хватало только, чтобы во время исполнения она бы забыла слова.

Но хватило ее не очень надолго, разговор с Ростиком занимал ее больше, чем собственное пение. Он никак не выходил из головы, мыслями она постоянно возвращалась к нему. Он беспокоил ее больше, чем грядущее исполнение песен. Неожиданно для себя она оборвала свой вокал и задумалась.

Думала Соланж недолго. Она быстро переоделась и вышла из комнаты.

Германа Владимировича она отыскала в каминном зале. Он читал книгу, запевая ее вином из бокала.

— Я вам не помешаю? — спросила француженка.

— Что вы, я только рад вашему обществу. Красивые женщины меня давно им не балуют.

Соланж улыбнулась, но всего лишь на одну секунду. Затем села рядом с Германом Владимировичем.

— У меня к вам очень серьезный разговор, — сказала она.

— Даже так, — слегка удивился Герман Владимирович и положил книгу на стол. — Давайте поговорим серьезно.

— Не удивляйтесь только, я хочу поговорить о вашем сыне — Алексее.

— Постараюсь не удивляться, — пообещал Герман Владимирович. — О чем вы хотите поговорить?

— Алексей выложил в Интернет расследование о вашем премьере. Он обвиняется в ужасной коррупции.

Герман Владимирович, подтверждая, наклонил голову.

— Это так. Почему вас это интересует? Речь же идет не о премьере Франции.

— Если я правильно поняла, это очень опасно. Ваш сын сильно рискует. Это так?

— Да, опасность есть, — подтвердил Герман Владимирович.

— Но почему вы тогда так спокойны, ничего не предпринимаете?

Герман Владимирович какое-то время молчал, затем взял бокал в руки и сделал глоток.

— Кстати, не желаете вина? Очень хорошее.

— Нет, спасибо. Лучше ответьте на мой вопрос.

— Я не спокоен, я очень даже не спокоен, дорогая Соланж. Но я ничего не могу сделать, я не в силах защитить Алексея.

— Но так не бывает, Герман Владимирович! — эмоционально воскликнула француженка. — Всегда можно что-то сделать. Нанять телохранителей, например.

Герман Владимирович замотал головой.

— Телохранители не помогут. Поверьте, я работал в спецслужбах и знаю их возможности. Если будет принято решение о ликвидации, спасти может только бегство. Но он не побежит. Я бессилен, — развел руками Герман Владимирович.

— А налейте мне вина, — вдруг попросила Соланж.

Герман Владимирович улыбнулся и отправился к бару за вторым бокалом. Затем подал его актрисе. Она выпила его одним глотком.

— Я пытаюсь понять вашу страну, — сказала она, с шумом поставив бокал на стол. — И ничего не понимаю. Объясните, Алексей разоблачил злостного коррупционера. Государство должно быть ему благодарно, он сделал его работу. Вместо этого ему грозит большая опасность. Но это же несправедливо, это просто нелепо.

— С вашей точки зрения именно так все и обстоит. Но не у нас.

— А как у вас?

— У нас государство живет само по себе, оно не служит своему народу.

— Кому же тогда оно служит?

— Оно служит себе и заставляет народ служить ему. А он либо соглашается, либо к этому безразличен. Тех же, кто с этим не согласен, абсолютное меньшинство. В этом наша большая беда.

— Но если, как вы говорите, государство служит не народу, а себе, то почему на выборах не сменить такое государство, то есть правительство. Избрать другое. Так происходит везде.

На лице Германа Владимировича мелькнула ироническая улыбка.

— Вы правы, чего может быть проще. Только не у нас, в России государство все контролирует, включая выборы. И не позволяет получать результаты, которые ей не выгодны. Поймите, Соланж, в нашей стране государство повсюду, оно проникает везде. Если понадобится, то и вашу постель.

— Но как так можно, я не могут понять. И зачем ему моя постель?

— Как же вам объяснить, дорогая Соланж, — задумался Герман Владимирович. — Вам действительно это трудно понять. Когда я работал на Западе, то многократно с этим сталкивался. Когда вы на нас смотрите, то вам кажется, что мы ничем от вас не отличаемся. Так же одеты, так же едим и пьем, разговариваем на многих языках. Вот наша беседа происходит по-английски. Вы смотрите наши фильмы или читаете книги — и вам кажется, что кроме каких-то деталей и мелочей нет коренных отличий. На самом деле, все совершенно не так. Хотите еще вина?

— Да, пожалуйста.

Герман Владимирович наполнил бокал ей, затем — себе.

— На самом деле, мы только внешне напоминаем европейцев, а по сути свои — азиаты, да и то не самые лучшие. У нас восточная деспотия, когда значение имеет только государство. А все остальное — приложения к нему, которые должны на него работать. Что это означает в реалии? Государство по большому счету — это миф, оно не бывает само по себе, а состоит из конкретных людей, которые правят от его имени. Вот они-то и есть подлинное государство. Когда они уверяют, что защищают его интересы, то, на самом деле, они защищают собственные интересы; когда они требуют повиновение ему, они хотят, чтобы повиновались им. Это корпорация людей, которые олицетворяют себя с государственной машиной, с властью. И здесь считается хорошим только то, что хорошо для них. А все, кто против такой системы, автоматически зачисляются во врагов. Вот это и есть подлинная наша страна. Надеюсь, теперь вам стало немного ясней.

— Да, спасибо, за разъяснение, стало ясней. Но и страшней. Но почему ничего нельзя изменить?

Герман Владимирович пожал плечами.

— Было время, когда я часто задавался этим вопросом. Но к окончательному выводу так и не пришел. Мой ответ весьма горек: по-видимому, большинству народа такая система нравится. Или люди к ней так привыкли, что уже не желают ничего другого. Когда я был вице-премьером, то пытался что-то изменить — предоставить больше свободы гражданам. И быстро увидел, что в массе своей они ее не желают; они не знают, что делать с той свободой, что у них есть. А уж если им дать ее еще, то они почувствуют полную растерянность. А потому предпочитают от нее отказаться.

— И ничего исправить нельзя?

Герман Владимирович развел руками.

— Когда Алексей только приступал к своей деятельности, мы спорили с ним на эту тему. Я ему доказывал, что ничего изменить невозможно, попыток было много, а результат один — все возвращалось к прежней системе. Он мне доказывал, что они изменят страну.

— И кто прав? — пристально посмотрела Соланж на своего собеседника.

— Это покажет жизнь. — Герман Владимирович замолчал. — Но я не верю в положительные перемены в России. Идет век за веком, а по сути ничего не меняется. Почему должно что-то измениться сейчас?

— Но в таком случае, зачем Алексей все это делает, рискует своей жизнью? — растерянно произнесла Соланж.

— Он верит в свою миссию. В конце концов, никто не знает, кто прав, а кто заблуждается. Я придерживаюсь одной точки зрения, он — другой. У нас с ним плюрализм. Чем вам не Запад, — вдруг улыбнулся он.

— Но он может за это сильно пострадать!

Герман Владимирович нахмурился.

— Да, это меня крайне беспокоит. Но он взрослый мужчина, я не могу его удержать. Он ведь не только мой сын, в первую очередь он принадлежит сам себе. И поступает так, как считает нужным.

— Как-то все это звучит грустно.

— Согласен. Напрасно, Соланж, вы к нам приехали. Уезжайте, как только будет дорога открыта. Не впутывайтесь в наши дела. Вот Святослав давно решил не иметь ничего общего со своей Родиной. А уж вам это вообще ни к чему. Здесь русские не могут разобраться, что делать с Россией, а иностранцы — тем более.

Соланж какое-то время молчала.

— Это очень хороший совет, Герман Владимирович. Но я не уверен, что последую ему, — сказала она.

Герман Владимирович задумчиво поглядел на француженку.

— Могу в этом случае только предложить вам еще бокал вина, — сказал он.

Концерт всем понравился, правда, каждому по- своему. Соланж спела три всем известных французских песенок. Рената, которая аккомпанировала ей, отметила, что голос у нее чистый, красивого тембра, но не сильный. Впрочем, для драматической актрисы вполне достаточный, чтобы самой исполнять вокал в фильмах. Ее долго не отпускали, просили спеть на бис, но она отказалась, сославшись на то, что больше не готовилась.

Сама Рената исполнила две популярные арии, которые всем понравились, но большого восторга не вызвали. Только Ростик долго и громко аплодировал. Для нее это стало очередным подтверждением того факта, что великой певицей ей не быть. Она старалась не думать об этом, но это было не просто, мысли без ее разрешения сами лезли в голову.

Но настоящий триумф вызвало выступление Кати Бухаровой. Причем, это касалось не только пения. Ренате так удачно удалось подогнать платье под фигуру девушки, что практически не было заметно, что оно не ее размера. Но и это было не главным. Перед выступлением Рената почти час занималась макияжем и прической Кати. И сама поразилась тому преображению, которое произошло с горничной. Из золушки она превратилась в настоящую принцессу, совершенно неожиданно словно бы ниоткуда появилась невероятно привлекательная молодая женщина. Рената заметила, что глаза Бухаровой даже засияли иначе: запуганный и робкий свет исчез из них, и они стали излучать яркое, волнующее и уверенное свечение.

Едва Катя появилась в каминном зале и подошла к роялю, за которым сидела Рената, все тут же потрясенно замолчали. Представшая перед ними молодая женщина не имела ничего общего с горничной, которую они видели еще несколько часов назад. Затем полился ее изумительный голос.

Рената своим чутким ухом улавливали, что в отдельных местах исполнении было не идеальным, было заметно нехватка мастерства. Но понять это мог только профессионал, все же остальные завороженно слушали ее пение. Голос звучал настолько чудесно, что внимать ему хотелось бесконечно.

Как они договаривались изначально, Катя исполнила две арии и один романс. Затем под бурные аплодисменты, она смущенно убежала из каминного зала.

Неожиданно со своего места вскочил Михаил Ратманов.

— Куда она убежала? — громко крикнул он. — Ее надо догнать.

— Правильно, — поддержал отца Виталий. — Пусть исполнит еще. — Рената найди ее, — попросил он сестру.

Рената обнаружила Катю на первом этаже. Она сидела на диванчике, низко опустив голову. Рената расположилась рядом с ней и обняла ее за плечи. И почувствовала, как они вздрагивают. Бухарова плакала.

— Катя, что с тобой? Ну-ка, посмотри на меня.

Рената силой заставила Катю повернуться в ее сторону, на ресницах и щеках девушки висело несколько бусинок слезинок.

— А ну перестань плакать. У тебя первый в жизни триумф, а ты ревешь.

Эти слова вызвали у Кати новый водный поток.

— Этого не может быть, — сквозь рыдания прошептала она.

— Очень даже может. У тебя будет еще много таких вечеров, — заверила Рената. — Это только начало. Ты и представить близко не можешь, какой тебя ждет успех.

— Вы, правда, верите в это?

— Причем, тут вера, твой голос — это огромное сокровище. Непонятно, откуда он у тебя.

— У нас в семьи все хорошо поют. Слышали бы вы, как это делает мама. Правда, только когда выпьет.

— Ты не хорошо поешь, хорошо поют многие. У тебя уникальный голом. Мы еще поговорим об этом. А теперь пойдем в каминный зал, там тебя ждут. Надо будет что-то исполнить на бис.

Возвращение Кати было встречено овацией. Внезапно к ней подскочил Виталий и поцеловал в губы. Девушка от неожиданности отпрянула от него и испугом посмотрела на молодого человека. Тот хотел не то что-то сказать, не то повторить сделанное, но его оттер от Бухаровой отец. Он сурово посмотрел на сына.

— Виталий, веди себя подобающим образом, — строго проговорил Михаил Ратманов. — Сядь на место. — Затем больше не обращая внимания на сына, подошел к Кате и нежно взял за локоть.

— Ничего не бойся, Катенька, — произнес он. — Я в восторге от твоего исполнения. Я был не прав в отношении тебя, прошу извинения.

Ошеломленная Катя молча смотрела на него, не зная, как реагировать на его слова.

— Так я прощен? — не дождавшись ответа, спросил Михаил Ратманов.

— Михаил Германович, вы ни в чем не виноваты, это я совершила плохой поступок.

— Даже не хочу о нем больше вспоминать. Будем считать, все забыто, ничего не было. А сейчас спой еще, все тебя просят. — Он обернулся к залу. — Попросим нашу солистку порадовать нас еще раз своим пением. Предлагаю это сделать хором.

Раздались голоса, просящие продолжить выступление. Катя растерянно посмотрела на Ренату. Та кивнула головой.

— Мы с Катей больше номеров не готовили. Но если вы так хотите, мы сейчас с ней посоветуемся и что-нибудь исполним, — пообещала Рената.

После концерта Ростик и Рената проводили Бухарову в дом для прислуги. Катя вошла в свою каморку и понуро села на кровать. Ростик и Рената пристроились рядом с ней.

— Ты молодец! — похвалил Катю Ростик. — Не любил раньше оперу, а теперь полюбил. И все благодаря тебе.

Катя как-то безрадостно улыбнулась, затем посмотрела на Ренату.

— Мне надо переодеться, вернуть вам платье, Рената, — тусклым голосом произнесла Бухарова.

— Оставь его себе, пусть это будет твоим первым концертным костюмом, — ответила Рената. — Карантин кончится, мы тебе купим настоящее, под твою фигуру.

Катю отрицательно замотала головой.

— Это ваше платье, мне оно больше ни к чему. Утром я снова стану горничной, а у горничных совсем другой наряд.

— В самом деле, ты же должна утром приступить к своим обязанностям, — удивленно произнес Ростик. — Это невозможно, ты не будешь этого делать.

— А что я должна делать, по-твоему? Петь?

— Именно петь, — подтвердил Ростик.

— Концерт окончен, больше мое пение тут не нужно.

— Ростик прав, ты не должна больше нас обслуживать, — поддержала Ростика Рената. — Поговорю с папой, пусть он тебя освободит от этих обязанностей.

— Мне деньги платят за них, а не за пение, — возразила Катя. — Поэтому утром я снова стану горничной. Рената, очень вас прошу, не надо обо мне говорить с Михаилом Германовичем. А сейчас прошу вас подождать за дверью, я переоденусь и отдам вам, Рената, платье. И, пожалуйста, не спорьте, я так решила.

Ростик и Рената переглянулись между собой, и вышли из комнаты.

Катя уже почти засыпала, когда в дверь тихо постучали. Она подумала, что это опять пришли Ростик и Рената или кто-то один из них уговаривать не работать больше горничной. Но она не собирается их слушать.

Катя накинула халатик на ночную рубашку и открыла дверь. На пороге стоял Михаил Ратманов. От неожиданности и изумления у девушки даже подкосились ноги.

Ратманов, не спрашивая разрешение, переступил порог. Катя непроизвольно отскочила в сторону. Но отступать было почти некуда, комната была слишком маленькой.

Михаил Ратманов почувствовал ее состояние.

— Катенька, ничего не бойся, я пришел с миром и добром. С твоего разрешения я сяду.

Ратманов сел на кровать. Катя по-прежнему жалась к противоположной стене.

— Садись рядом, — мягко, но одновременно требовательно проговорил Ратманов. Катя не осмелилась проявить непослушание и села рядом с ним.

Михаил Ратманов посмотрел на нее и улыбнулся.

— Я в восторге от твоего пения, Катенька. И не только от него. Ты очень привлекательная девушка. Странно, что я это сразу не разглядел. Я хочу помочь тебе стать певицей.

— Правда? — недоверчиво взглянула Катя на Михаила Ратманова.

— Разумеется, правда. Неужели ты думаешь, что я стану тебя обманывать. За кого ты меня принимаешь?

— Я не знаю, — растерянно пролепетала Катя.

— Все будет у нас хорошо, — пообещал Ратманов. — Но и ты должна кое-что сделать для меня.

— Что именно?

Михаил Ратманов зачем-то внимательно оглядел комнату, словно опасаясь, что кроме них здесь есть еще кто-то, затем прислушался к звукам из коридора. Но там было тихо. Внезапно он положил руку на ее плечо.

— Ты очень красивая девушка, очень соблазнительная. Будь со мной нежной — и ты будешь иметь все! — Последние слова Михаил Ратманов проговорил с надрывом.

— О чем вы? — Катя попыталась встать, но он силой ее удержал.

— Тебе пора уяснить: ничего в мире не дается бесплатно. Сделаешь мне, как я хочу, я сделаю то, что тебе больше всего сейчас нужно. Иди ко мне, ты не пожалеешь.

Михаил Ратманов притянул к себе Катю, но та вырвалась из его рук.

— Я не хочу! — крикнула она.

— Тише! — злобно прошипел Ратманов. — Ты всех разбудишь. Глупая, не хочешь стать знаменитой певицей?

— Хочу, но не так.

— Дура, другого пути не существует, уясни себе в своем маленьком мозгу. Иди ко мне. — Он встал с явным намерением снова обнять девушку.

Катя схватила со стола кухонный нож и выставила его перед собой.

— Я не дамся, я не хочу, как мама. Умоляю, уйдите. Я никому ничего не скажу.

— Попробуй сказать, уничтожу, — пригрозил Ратманов. Несколько секунд он то смотрел на нож, находящийся в полуметре от его груди, то в лицо девушки. И понял, что она действительно способна его ударить, об этом говорил ее отчаянный и одновременно решительный взгляд.

— Ладно, я пойду, — сказал он. — А тебя попрошу не забывать про свои обязанности горничной. Будешь плохо их выполнять, накажу сурово. Тебе понятно?

— Да, — едва слышно произнесла Катя.

— Ты еще очень пожалеешь об этом, — произнес Михаил Ратманов. Резким движением он отворил дверь и вышел.

Виталий увидел выходящего из флигеля для прислуги отца и спрятался за углом здания. Он проводил Михаила Ратманова взглядом, пока тот не скрылся в главном доме.

Эта едва не состоявшаяся встреча удивила Виталия, он прекрасно знал, что отец считал ниже своего достоинства посещать место, где обитает обслуживающий персонал. И потому никогда там не бывал.

Внезапно к нему пришла догадка: да уж не новоявленную ли певичку он навещал? Через пару мгновений Виталий больше в этом не сомневался. Выходит, батя тоже положил глаз на нее. Но, судя по тому, что он так быстро ушел, вряд ли ему что обломилось.

Виталию было известно про измены отца матери. Как часто это происходило, он не знал, да и не особенно этим интересовался. Главное сам факт. Он не осуждал его — все мужчины делают это. И почему родитель должен быть исключением, не понятно.

Но этот визит отца к девушке ему не нравился. Только еще не хватало им соперничать за ее ласки. Но если он захочет, ее обязательно добьется; уж больно силы не равны. Катя не сможет долго сопротивляться своему хозяину. Надо во что бы то ни стало его опередить.

Виталий на всякий случай подождал еще пару минут, но нигде никого не было, и он быстро направился в сторону флигеля.

Катя лежала в постели, ее колотило. Она с ужасом думала о только что разыгравшейся сцене и о том, что ее ждет в самое ближайшее время. Этот страшный человек в покое ее не оставит, он непременно отыграется за свое поражение. А ведь она чуть не проткнула его ножом, и он это видел. Что же с ней будет? Может, стоило уступить домогательствам?

От одной этой мысли девушка вздрогнула всем телом. К Ратманову ничего, кроме отвращения, она не испытывает. Как она может с ним лечь в постель, отдаться ему. Ну почему же ей так мучительно не везет. Только она поверила, что впереди ее ждет что-то хорошее — и тут же все пошло насмарку. Повезет, если ее просто выгонят отсюда, как шелудивого пса, а ведь могут и под суд отдать. Припомнят украденную драгоценность.

Мысли Кати прервал стук в дверь. Она с испугом посмотрела на нее. Неужели он вернулся? Лучше не открывать. Стук повторился еще более настойчиво. Решимость быстро исчезла, она встала, снова накинула халатик и пошла открывать.

— Вы? — изумилась Катя, увидев Виталия.

Тот вместо ответа шагнул в комнату, закрыл дверь, затем повернул замок. Теперь они оказались запертыми.

Виталий извлек из пакета бутылку вина, два бокала, а так же баночку с черной икрой.

— Я не мог не прийти и не поздравить тебя с великолепным пением. По сравнению с сестрой ты поешь, как ангел.

Он поставил на стол бутылку, открыл икру.

— У тебя хлеб есть?

Катя отрицательно замотала головой. Ей снова стало страшно.

— И ладно, будем есть икру ложкой. — Виталий разлил вино по бокалам, один подал девушке. — Выпьем за тебя, за твой великий голос. Тебя ждет большое будущее, но только если правильно станешь себя вести.

— Я не буду пить, — отказалась Катя. — Прошу вас, Виталий Германович, уйдите. Мне рано утром на работу.

— Ну, какой я Виталий Германович для тебя, зови меня Виталием или Виталиком. Как тебе больше нравится?

Катя угрюмо смотрела на него и молчала.

— Не хочешь со мной разговаривать? Напрасно. Все равно придется. Пей!

Виталий силой попытался всучить ей бокал, Катя отпрянула, и вино пролилось на пол. Это взбесило молодого человека. Он снова налил вино.

— Пей! — приказал он. — Не то будет хуже.

— Уйдите, прошу вас, уйдите, — умоляюще посмотрела на него девушка.

— Ну, уж нет, ты сейчас будешь моя. Лучше по доброму, а впрочем, как хочешь. Выбор за тобой.

Катя затравленно осмотрелась, бежать было некуда.

— Я буду кричать, — предупредила она.

— Только попробуй, пикни. — Виталий схватил лежащий на столе большой столовый нож. — Полосну по твоему личику — и прощай красота, а с ним и карьера. Уродливые певички никому не требуются. Лучше выпей, а я тебе обещаю, не пожалеешь. Тебе же надо учиться, а для этого нужны деньги. Где ты их возьмешь? Я дам.

— Нет, ни за что!

Виталия накрыла волна ярости.

— Мне надоело тебя уговаривать. Не хочешь пить, обойдемся.

Он плеснул вином из бокала в лицо Кати. Оно залило ей глаза, и на несколько мгновений девушка ослепла. Этого было достаточно, чтобы он резким движением распахнул ей халат, затем рванул ночную рубашку, которая разорвалась с треском. Катя инстинктивно попыталась оказать сопротивление и острыми ногтями впилась ему в подбородок. От боли Виталий закричал, сильно ударил ее в щеку, а затем, бросив на кровать, навалился на нее всем телом.

Рената проснулась от какого-то неясного шума. Она открыла глаза, прислушалась. Звуки явно шли из ванной комнаты. Она встала и направилась туда.

Рената увидела Бухарову, точнее, ее спину и затылок. Она чистила щеткой унитаз. Причем, делала это очень старательно.

— Катя, чем ты тут занимаешься? — спросила Рената.

— Вы разве не видите, — не оборачиваясь, как-то глухо ответила девушка.

— Ты с ума сошла, немедленно перестань. Ты не должна больше этим заниматься.

— Это моя работа. Пожалуйста, Рената, не мешайте.

За время разговора Катя ни разу не обернулась, не посмотрела на Ренату; ей такое поведение показалось несколько странным. У нее возникло неясное предчувствие чего-то плохого.

— Пожалуйста, посмотри на меня, — попросила Рената.

Но Катя вместо выполнения этой простой просьбы вдруг застыла. Она стоял неподвижно, словно статуя. Рената подошла к ней и повернула к себе. И ужаснулась, на лице Бухаровой алел большой кровоподтек.

— Что это? — спросила Рената.

— Стукнулась, — ответила Бухарова.

Но Рената почувствовала, что она обманывает.

— Ты говоришь неправду, тут что-то другое.

Вместо ответа Катя молчала.

— Идем в комнату. — Так как Катя даже не пошевельнулась, Рената взяла ее за руку и отвела в комнату.

— Рассказывай, — потребовала Рената.

— О чем?

— Что случилось с тобой после концерта?

— С радости выпила вина и стукнулась о косяк.

— Не рассказывай сказки. Я хочу услышать правду.

— Это правда, — настаивала Катя, но весь ее вид говорил об обратном.

— Вот что, Катя, я тебя отсюда не выпущу, пока не расскажешь все, как есть. Даже не надейся.

— Оставьте меня в покое!

Катя устремилась к выходу из комнаты. Но Рената опередила ее, она провернула оставшийся с ночи ключ в замочной скважине и спрятала его в карман.

— Будем сидеть тут до тех пор, пока не скажешь правду, — поставила ультиматум Рената.

Катя внезапно рухнула на стул, закрыла лицо и зарыдала. Рената присела перед ней на корточки, осторожно разжала пальцы и заглянула в глаза.

— Катя, говори, что случилось? — мягко попросила она.

— Меня изнасиловали, — сквозь рыдания пробились слова девушки.

— Изнасиловали? — ужаснулась Рената. — Кто?

— Я вам не скажу. — Рыдания Кати усилились.

— Я от тебя не отстану, пока не скажешь. Я все равно узнаю. Признавайся.

Катя нерешительно посмотрела на Ренату, и та поняла, что она боится произнести имя.

— Ничего не бойся, я и Ростик не дадим тебя в обиду. А мерзавцу, кто это сделал, будет очень плохо. Я жду.

Внезапно плач Кати прекратился, а на ее лице появилось выражении лютой ненависти.

— Это Виталий Германович.

— Виталий! — охнула Рената. Она сразу поверила словам Бухаровой, ее брат вполне способен на такой поступок. Даже странно, что она сразу не подумала о нем.

— Что теперь будет? — испуганно спросила Катя.

Рената задумалась; то, что насильник брат, резко осложняло ситуацию.

— Катя, я сейчас этого не знаю, — честно призналась Рената, — но обещаю, что ему его поступок с рук не сойдет. Мне надо подумать над дальнейшими действиями. Главное, ничего не бойся.

Катя неуверенно кивнула головой. Она явно боялась последствий своего признания.

— Мне надо работать, — вдруг встала она. — Надо протереть пыль в спальне ваших родителей.

— Не говори глупостей, работать горничной ты больше не будешь. — Рената ненадолго задумалась. — Вот что, иди в свою комнату и отдыхай. А я займусь твоими делами.

— Но…

— Без всяких но, я тут тоже хозяйка, а потому велю тебе отдыхать. Какая может работа после того, что случилось с тобой. Иди. — Рената подошла к двери, достала ключ и открыла ее. — Мы скоро тебя навестим, — заверила она.

Софья Георгиевна уже встала и приводила себя в порядок перед завтраком. Отца в комнате не было, что удивило Ренату.

— Он решил поплавать перед завтраком, — пояснила Софья Георгиевна дочери. — Странно, не правда ли, ты же знаешь, как не любит он заниматься спортом. — Она внимательно посмотрела на Ренату. — Что с тобой, у тебя странное лицо. Ты случайно не подхватила кингвирус.

— Мама, я не болею, но лучше бы болела.

— Что такое ты говоришь? — удивилась Софья Георгиевна.

— У нас случилось несчастье, — сказала Рената.

— Ты меня пугаешь. Говори.

Рената какое-то время молчала, словно собираюсь с духом.

— Изнасиловали твою горничную, Катю Бухарову.

От неожиданности Софья Георгиевна даже привстала.

— Это правда?

— Да, мама, правда.

— Кто этот негодяй?

Рената молчала, она смотрела куда-то мимо матери.

— Тебе известно, кто он? — нетерпеливо спросила Софья Георгиевна.

Рената кивнула головой.

— Так назови имя.

— Мама, это Виталий.

Софья Георгиевна рухнула на стул и едва удержалась на нем от того, чтобы не скатиться на пол. Рената бросилась, чтобы подержать мать.

— Откуда тебе это известно?

— Катя сообщила.

— Но почему ты ей веришь? Она может обманывать.

— Она не обманывает. Мама, ты знаешь, он на такое способен.

Софья Георгиевна взглянула на дочь и отвернулась.

— А что Катя? — глухо спросила Софья Георгиевна. — Где она сейчас?

— Она пришла ко мне убираться, у нее лицо в кровоподтеках. После того, как я заставила все ее рассказать, я сказала ей, чтобы сегодня она не работала и шла к себе отдыхать.

Софья Георгиевна кивнула головой.

— Ты верно поступила. — Внезапно она так побелела, что Рената испугалась, как бы матери не стало плохо. — Какой ужас!

— Да, ужас, — согласилась Рената. — Я не знаю, что делать.

— Думаешь, я знаю. Надо посоветоваться с твоим отцом. Он должен что-то решить. Ты никому не рассказывала?

— Нет. Но в таком узком кругу это невозможно долго скрывать. Ростик непременно навестит Катю, она ему во всем признается.

— Ты права. Но все равно пока молчи. Сначала мы обсудим все с отцом.

— Хорошо, мама. Я пошла?

— Да, иди.

Рената вышла, Софья Георгиевна встала и направилась к домашней аптечке. Накапала в стакан с водой корвалола и выпила. Такой несчастной она давно себя не чувствовала, возможно, с того самого дня, когда впервые узнала об измене мужа. С тех пор прошло много времени, за которое она к этому привыкла. А тут совершенно свежая рана.

Михаил Ратманов вошел в комнату с мокрым полотенцем на плече. И замер, как вкопанный. Софья Георгиевна лежала на кровати и держалась за грудь.

— Софа, что с тобой? Сердце болит?

Софья Георгиевна не без труда приподнялась.

— Миша, у нас большое несчастье.

— Кто-то заразился, — испугался Ратманов. — Я так и знал.

— Никто не заразился. Но то, что случилось, еще хуже. Виталик изнасиловал нашу горничную после ее концерта.

Михаилу Ратманову понадобилось немало усилий, чтобы взять себя в руки — удар оказался сильным, а главное неожиданным.

— Откуда тебе известно? Он сказал?

Софья Георгиевна пересказала мужу разговор с дочерью. Михаил Ратманов сидел в кресле и угрюмо молчал. Рассказ жены его поразил не слишком сильно, гораздо больше его удивило другое — когда Виталий успел это сделать? Неужели сразу вслед за тем, как он ушел от нее?

— Что ты молчишь? — с негодованием воскликнула Софья Георгиевна. — Ты должен что-то предпринять.

— Предпринять можно одно — как можно быстрей выдворить ее из нашего дома.

— Чтобы она отправилась в полицию?

— Верно, это не выход, — согласился Михаил Ратманов. — Главное, чтобы никто не узнал.

— Это будет трудно сохранить в тайне. Но меня больше волнует, что делать с сыном?

— А что с ним делать? Пусть извинится.

— И все?

— Мы его накажем, когда выберемся отсюда, — неохотно проговорил Ратманов.

— И как собираешься его наказывать?

— Что ты пристала, — вдруг разозлился Ратманов. — Что-нибудь придумаю.

— А сейчас ты намерен с ним только поговорить? Миша, он совершил тяжкое преступление!

Ратманов встал и прошелся по комнате, затем сел на кровать рядом с женой.

— Софья, я, разумеется, с ним поговорю, потребую, чтобы он раскаялся. Но ты же врач и понимаешь, как пагубно действует изоляция на людей. Особенно на молодых. Вот он и не выдержал.

— То есть, ты считаешь, что раз изоляция, то можно насиловать?

— Не передергивай, — поморщился Ратманов. — Он совершил ужасный поступок, но он имеет свои оправдания. Нам сейчас нужно думать о том, как не дать разгореться всей этой истории. Иначе…

— Что иначе?

— А ты не понимаешь. Здесь же Алексей. Представляешь, когда он узнает, он растиражирует этот факт на весь мир. А тут еще и эта француженка… — Ратманов вздрогнул, он вдруг ясно осознал, какой резонанс может иметь эта история. И как он этого не понял с первой минуты. — Нам надо договориться.

— С кем?

— Как с кем? — удивился Ратманов. — С этой девицей.

— И как ты хочешь договориться?

— Это уже моя задача, — встал Михаил Ратманов и направился к двери.

— Ты куда? — спросила ему вдогонку Софья Георгиевна.

— Сначала к сыну, — бросил он, не глядя на жену, выходя из комнаты.

Виталий был уже одет и собирался идти на завтрак. Он удивленно взглянул на вошедшего отца.

— Куда собрался, мальчик? — хмуро поинтересовался Михаил Ратманов.

— Завтракать, очень хочется есть. А ты чего пришел так рано?

Михаил Ратманов вплотную подошел к сыну и залепил ему громкую пощечину.

— Отец, ты что? — Виталий схватился за мигом покрасневшую щеку.

— Ты что натворил, щенок?

— О чем ты?

— О нашей горничной. Что ты с ней сделал?

Виталий мгновенно сник.

— Она пожаловалась? — уже совсем другим тоном спросил он.

— Рената заставила ее все рассказать. У тебя голова совсем не варит?

Виталий посмотрел на отца — и вдруг что-то в нем изменилось. Он больше не глядел на него виноватым взглядом.

— А что такого случилось, — пожал он руками. — Мы оба получили удовольствие, собственно и все.

— Особенно она, от полученного удовольствия у нее лицо все расквашено. Это так сейчас называется.

Виталий вдруг демонстративно сел на стул и достал сигарету.

— Ну, немного перестарался, эта телка слишком много о себе возомнила.

— Да, плевать на то, что она там возобновила. Ты представляешь, что будет, если об этом проведает Алексей. Хочешь в ютюбе ролик про нашу семью с миллионом просмотров.

Упоминание об Азарове смутило Виталия, но совсем ненадолго.

— А что мне оставалось делать, отец. Я ее уговаривал по- хорошему, обещал золотые горы. Но эта дура ни в какую. Ну, я потерял самообладание и… Я не могу обходиться так долго без женщины, я же еще молодой. Да и ты, кажется, тоже, хотя постарше меня, — откровенно ухмыльнулся Виталий.

— Это ты о чем, сыночек? — пристально посмотрел на него Михаил Ратманов.

— Я видел, как ты выходил из флигеля для прислуги. Думаю, ты передвигался по тому же маршруту. Я прав?

— Это не твое дело. Я никого не насиловал.

— Но был бы не прочь.

Михаил Ратманов невольно поднял руку для удара, но опустил ее. Внезапно он успокоился.

— Ладно, что говорить, что сделано, то сделано. — Ратманов ненадолго задумался. — Сейчас пойдем на завтрак, я переговорю с матерью и сестрой — пусть делают вид, что ничего не случилось. А я буду есть и думать, как выкрутиться из этой ситуации. Все понятно?

— Не дурак, папа.

— Лучше был бы дураком, а еще лучше кастратом. Напрасно в детстве тебя не кастрировали. Все равно внуков не сделаешь, только весь материал напрасно растранжиришь. И не думай, что тебе все это так и сойдет. Ты обязательно будешь наказан.

«В стране разрастается эпидемия кингвируса. И одновременно все больше появляется признаков, что медицина не справляется с наплывом больных. Кареты «Скорой помощи» по многу часов простаивают у дверей больниц, которые не принимают новых зараженных. Есть случаи, когда люди, не дождавшись госпитализации, умирают прямо в машинах. Наши корреспонденты нам сообщают, что в ряде городов в моргах так же не хватает мест, людей складывают на полу, как дрова в вереницы. Отечественная медицина на грани коллапса, не достает ни медперсонала, включая врачей, ни коек, ни медикаментов. Это ведет к резкому взлету смертности; будь ситуация иная, многих можно было бы спасти. Мы полагаем»…

— Хватит, — вдруг рявкнул Михаил Ратманов. — Надоело слушать каждый день одно и то же. Журналисты сильно все преувеличивают, мне доподлинно известно, что не все так плохо.

— А мы бы хотели дослушать, — сказал Азаров. — А уж плохо или хорошо, нам решать.

Михаил Ратманов хотел что-то возразить, но не успел, из-за стола поднялся отец Варлам.

— Наступают последние дни, божья кара неотвратима. Но в наших силах отвести ее от себя. — Священник замолчал, ожидая реакции слушателей.

— Каким образом, отец Варлам? — спросила Софья Георгиевна.

— Нужно провести крестный ход, немедленно. Время не ждет, — ответил священник.

Все сидящие за столом дружно уставились на него. Первой отреагировала Софья Георгиевна.

— Я согласна, давно надо было это сделать. А ты, Миша?

Ратманов посмотрел на жену, затем перевел взгляд на священника.

— Проводите, — громко произнес он. Затем тихо добавил: — Хуже не будет, уже некуда.

Сидевшая рядом с Азаровым Соланж, спросила, что происходит. Он объяснил ей, в чем дело.

— Я согласна участвовать в крестном ходе, — заявила она. — Я предлагаю это сделать всем. Не важно, кто во что верит, мы не можем знать, каких действий хочет от нас Бог.

Почему-то этот аргумент произвел впечатление, все согласились.

— Хорошо, пусть так, — резюмировал Михаил Ратманов. — Но только через час после завтрака.

Михаил Ратманов, не стучась, попытался открыть дверь, но она оказалась запертой. Пришлось, терпя боль, громко барабанить по ней костяшками пальцев. Но это не помогло, вход в комнату Бухаровой по-прежнему оставался закрытым, хотя он не сомневался, что она находится в комнате.

Его охватило сильное раздражение. Могла бы и не выкобениваться. Подумаешь, изнасиловали, ни ее первую, ни ее последнюю. Если рассудить разумно, ничего такого страшного не случилось. Жива, здорово, ну слегка лицо расквашено. Так пройдет.

Ратманов невольно бросил взгляд на сумку, которую держал в руке. Когда он обдумывал разные варианты урегулирования ситуации, к нему пришла мысль: а не поручить ли этим заняться Шевардину. Деликатно попросить его сделать так, чтобы эта девка пропала бы раз и навсегда. Мера вполне безопасная, особенно, если хорошо спрятать тело. Вряд ли кто-нибудь начнет шуметь по причине ее исчезновения. Родственникам дела до нее нет, а больше некому поднимать тревогу.

Но после короткого раздумья решил оставить этот вариант, как запасной. Если его реализовать, он окажется в полной зависимости от своего начальника службы охраны, а это нехорошо. Мало ли что тому придет однажды в голову. А чтобы он не сделал ему, Михаилу Ратманову ничего плохого, пришлось бы снова тому хорошо заплатить. Нет, уж по возможности лучше не втягивать Шевардина в эту неприглядную историю.

Ратманов снова постучался и снова с тем же результатом.

— Катя, открой, это Михаил Германович! — крикнул, но не очень громко, чтобы никто посторонний не услышал бы его.

Как ни странно, это подействовала, дверь отворилась.

Михаил Ратманов некоторое время рассматривал Бухарову, затем покачал головой. Положение хуже, чем он предполагал, этот негодник не только ее изнасиловал, но и избил, о чем наглядно свидетельствовали следы от побоев на лице.

— Катя, мне надо с тобой поговорить на очень важную тему, — произнес он. — Ложись, пожалуйста, как лежала.

Катя послушно легла на кровать и сжалась в комок. Михаил Ратманов сел рядом на стул.

— Катя, мне известно, что произошло. Я пришел не оправдывать своего сына, по отношению к тебе он поступил нехорошо. И будет непременно очень серьезно наказан — я тебе это обещаю. — Он взглянул на девушку, она лежала неподвижно с закрытыми глазами. Он даже не был уверен, слушала ли она его. И все же решил продолжить. — Хотя с другой стороны у него все же есть оправдания. Он молодой человек, находится в изоляции, без женщин. А ты красивая, талантливая, вот он и не выдержал. Мне кажется, ты могла бы это осознать и проявить к его положению больше понимания.

Внезапно Катя приподняла голову с подушки, посмотрела на него и тут же вернулась в прежнее положение. Михаил Ратманов понял, что пошел не с той карты. И надо снова пересдавать колоду.

— Пойми меня правильно, я не пытаюсь его обелить, такое поведение не может быть оправдано. Но что сделано, то сделано, уже ничего не изменишь. Но можно же договориться о возмещение понесенного вреда. Все имеет свой эквивалент. Разве не так?

В ответ снова было молчание, и Михаил Ратманов стал вновь злиться. С этой мерзавкой пытается договориться по-хорошему человек, который и по возрасту, и по положению находится неизмеримо выше ее, а эта девка упрямо играет в молчанку. Кем она себя возобновила! Великой певицей? Невольно в голове снова закопошились мысли о варианте с Шевардиным. Нет. Это исключительно, только на самый крайний случай, оборвал он их.

Михаил Ратманов постарался взять себя я руки; не та ситуация, когда можно позволять себе легко выходить из равновесия. Это всегда успеется.

— Катя, я предлагаю, давай договоримся по-хорошему. Член моей семьи совершил по отношению к тебе неблаговидный поступок. И я хочу возместить тебе этот ущерб эквивалентный ему суммой. В этой сумке десять тысяч долларов. Они твои.

Михаил Ратманов поставил сумку на кровать рядом с девушкой. Внезапно случилось то, чего он никак не ожидал. Бухарова буквально взвилась с кровати.

— Оставьте себе свою сумку. Ваш сын негодяй, и вы ничуть не лучше. — Она швырнула ее на пол. — И убирайтесь из моей комнаты. — Катя снова упала на кровать и зашлась громкими рыданиями.

Михаилу Ратманову захотелось ее ударить, как можно больней. Но он все же удержался от этого, схватил сумку и вылетел из комнаты.

На крестный ход собрались все обитатели дома, включая свободную часть обслуживающего персонала. Все немного смущенно смотрели друг на друга, словно бы удивляясь, что оказались среди участников этого странного действа.

Отец Варлам одетый в богато расшитую рясу, подходил к каждому из них, благодарил за то, что присоединился к крестному ходу и вручал, кому хоругви, кому икону. Он явно давно готовился к его проведению, хотя никто не заметил, когда и как он это делал.

Обойдя всех, отец Варлам занял место во главе этого небольшого шествия. Затем повернулся к его участникам.

— Братья и сестры, — своим зычным голосом произнес он, — все вместе попросим господа нашего Иисуса остановить великое бедствие, посланное на землю за наши безмерные грехи. Покаемся дружно в них и тогда, возможно, нам простятся наши ужасные прегрешения. Повторяйте всё за мной: Господи, помилуй, Господи помилуй. А теперь идем в противосолонь.

Отец Варлам двинулся против солнца вокруг дома, все последовали за ним, распевая на разные голоса: «Господи помилуй».

Азаров нес икону с незнакомым ему ликом, скорей всего какого-то святого и думал о том, почему абсолютно неожиданно для себя принимает участие в этом шествии? Для него православная церковь была одним из верных и надежных столпов правящего в стране режима. А потому он критиковал ее не намного меньше, чем его представителей. Другое дело — Бог, чтобы верить в Него или чтобы жить по Его заветам, вовсе не обязательно посещать храм и ежедневного бубнить молитвы, гораздо надежней прислушиваться к своей совести. Ведь она и есть Его глас в человеке, способ общения с ним. И больше ничего не надо: ни этих огромных, пожирающих большие деньги на свое содержание соборов и монастырей, ни большого количества служителей культа, ни всей этой дорогостоящей сребролюбивой иерархии. Тогда почему он здесь?

Его привело сюда отчаяния, ощущение бессилия против невидимого врага, который торжествует над человечеством. Скольких людей он еще приговорит к исчезновению, скольким сломает жизнь? Даже подумать страшно, ведь эпидемия только у самого своего истока. Государство остановить ее неспособно, даже, если удастся сменить правящий режим, все равно еще долго ничего принципиально не переменится. Люди продолжат болеть и умирать. Может, действительно некая высшая сила вдруг остановит этот вселенский мор. Когда нет надежды на свои возможности, остается уповать на вмешательство извне. Возможно, это самый глупый и нелепый его поступок, но если так рассудить, кто может определить, что мы делаем с умом, а что без него. На самом деле, это великая тайна. Вон даже Ростик, который уповает только на компьютерные технологии и заговоры против власти, тоже присоединился к крестному ходу. Значит, в его душе не все так уж забетонировано, есть щелочка для сомнений, для иррациональной веры в нечто такое, что не укладывается в традиционные представления рассудка. Хотя не исключено, что для многих из тех, кто идут сейчас за священником и распивают: «Господи помилуй» — это на самом деле жест отчаяния, когда уже не верится ни во что другое.

Крестный ход совершил круг вокруг дома и вернулся к началу исхода. Отец Варлам снова вышел вперед и осмотрел свою паству.

— Помолимся господу нашему Иисусу Христу, и попросим еще раз смилостивиться над нами грешными.

Священник неистово закрестился, все стали повторять эти жесты за ним.

— Крестный ход закончен, будем надеяться, Господь внял нашим молитвам.

Пока шел крестный ход и его участники распевали: «Господи помилуй», Михаил Ратманов, идя вместе со всеми и вместе со всеми без конца повторяя «Господи помилуй», думал о своем. Он размышлял над тем, что ему делать дальше? Но ни одного удачного решения в голову не приходило. Зато настойчиво возвращалась мысль обратиться за помощью к Шевардину. Без сомнения, это стало бы самым эффективным способом избавиться от проблемы. Но Ратманов отчетливо понимал и другое, в этом случае он окажется целиком заложником этого человека. И что тому взбредет в голову, можно только гадать.

В какой-то момент его вдруг осенила мысль, которую сначала он отверг, но уже через минуту обдумывал со всех сторон. А что если обратиться за помощью к отцу. Он знал, что Герман Владимирович обладает большим даром убеждения. Он много раз испытывал его силу на себе и видел, как она действует на других. Маловероятно, что эта проклятая девка сумеет противиться ему. Главное, чтобы родитель согласился.

В данном варианте Михаилу Ратманову смущало лишь одно обстоятельство — что придется все поведать отцу. И как он отнесется к этой истории, непонятно. Вполне может и заартачиться, пойти на принцип. Чем он становится старше, тем чаще с ним это случается. Раньше он не был столь принципиальным, ему, Михаилу Ратманову, кое-что известно об его не самых благовидных делишек. Нет, ничего такого уж слишком неприглядного он не совершал — не делал заказов на убийство противников и недоброжелателей, не брал огромных взяток, не содействовал наркотрафику. И все же в крайнем случае, можно напомнить ему пару историй из его прошлого, но которые не потеряли свою актуальность. В том числе и в плане судебного разбирательства. Хотя, конечно бы, очень не хотелось.

Когда Михаил Ратманов вошел в комнату отца, то застал его выходящим из душа. Из одежды на нем было только обернутое вокруг бедер полотенце.

— Миша, ты не вовремя, — сказал Герман Владимирович. — Если у тебя есть ко мне дело, давай немного попозже. Люблю беседовать с людьми после того, как обсохну.

— Папа, ты оденься. У меня разговор, не терпящий отлагательств. Важна каждая минута.

— Даже так. Тебе предлагают пост премьер-министра или поработать на американскую разведку. Выбирай второй вариант, он надежней.

— Поверь, папа, мне не до шуток. Ты одевайся, а я зайду через пять минут.

Когда через пять минут Михаил Ратманов снова вошел к отцу, тот уже сидел в кресле в брюках и тенниске и читал книгу. При виде сына он положил ее на журнальный столик.

— Что у тебя такого срочного? — спросил Герман Владимирович.

Сын сел рядом с ним в кресло.

— Папа, прошу тебя, только сохраняй спокойствие. История неприятная, но надо искать из нее выход. — Михаил Ратманов поведал о случившимся.

Выслушав, Герман Владимирович так долго хранил молчание, что сын забеспокоился, не понимая, что оно означает. От отца можно ожидать все, что угодно; возьмет и прямо сейчас позвонит в полицию и сдаст своего внука. Он уже стал жалеть о своей откровенности.

— Я его сейчас убью, — вдруг очень отчетливо проговорил Герман Владимирович.

— Папа! — воскликнул Михаил Ратманов, — не говори глупости. Да, Виталий совершил отвратительный поступок, но его уже не исправить. Нужно думать, как минимизировать последствия. Или ты хочешь, чтобы все узнали, что твой внук насильник.

Герман Владимирович посмотрел на сына.

— Что же ты хочешь от меня?

— Я разговаривал с этой Катей, она настроено непримиримо, грозится пойти в прокуратуру. Я предлагал ей денег, она не согласилась взять. Только ты можешь уговорить ее отказаться от своих претензий.

Герман Владимирович снова молчал некоторое время.

— Миллион долларов, — так же медленно и отчетливо произнес он.

— Что миллион долларов? — не понял Михаил Ратманов.

— Ты предложишь ей в качестве компенсации миллион долларов. Только на таких условиях я готов попытаться с ней договориться.

— Ты с ума сошел! — едва не подпрыгнул в кресле Михаил Ратманов. — За что ей такие деньги?

— За изнасилование.

— Но не миллион же!

— Как хочешь, — пожал плечами Герман Владимирович. — Я считаю, за такой поступок это не так уж и много. Послушай, мой сын, наша семья далеко не идеальная. В своей жизни я кое-что натворил, чего бы сейчас не хотел, чтобы это было. Да и у тебя, милый мой, рыльце еще в каком в пушку! Но никто из нас никого не насиловал. Я даже представить не мог, что кто-нибудь из моих сыновей или внуков совершит нечто подобное. Как оказалось, я ошибался. Я считаю изнасилование одно из самых омерзительных преступлений. Если хочешь, чтобы я подключился к урегулированию вопроса, заплатишь ей миллион долларов. Иначе решай проблему самостоятельно. Это мое последнее слово.

Михаил Ратманов растерянно молчал. Возможно, отец и прав, миллион долларов вполне адекватная цена, но его буквально душила жаба. Он и без того выложил большой куш за услуги Шевардина, а теперь еще платить огромные деньги этой девке. Но что ему еще остается делать.

Его охватила ярость, правда, против кого она была направлена, он не мог определить: отца, сына, Бухаровой? Скорее всего, против каждого по отдельности и всех вместе одновременно. Почему он должен платить, ведь лично он ничего не сделал. Он хотел с этой Катей договориться мирно, на добровольной и взаимовыгодной основе. А когда она ему отказала, просто удалился. Можно сказать, что он вел себя идеально. Невольно он заскрежетал зубами.

— Что с тобой, Миша? — удивленно посмотрел на него отец. — Дать воды?

— Не надо, — процедил Михаил Ратманов. — Я согласен.

— Хорошо, — кивнул головой Герман Владимирович. — Мне понадобятся наличные доллары, иначе она вряд ли пойдет на мировую. Да деньги некуда переводить; я уверен, что у нее нет счета ни в одном из банков мира.

Михаил Ратманов бросил на отца раздраженный взгляд. Еще издевается.

— Хорошо, папа, у меня как раз в доме есть миллион. Через полчаса я его тебе принесу.

— Я был уверен, что ты человек запасливый. Собирай деньги, а я пока подумаю, что мне сказать Кате.

Герман Владимирович постучал в дверь комнаты Бухаровой.

— Уйдите, не хочу никого видеть, — крикнула в ответ девушка.

— Катя, это Герман Владимирович. Открой, пожалуйста. У меня к тебе важный разговор.

Дверь отворилась, на пороге возникла Катя.

— Это вы, Герман Владимирович? — удивленно произнесла она.

— Как видишь. — Несколько секунд он внимательно рассматривал кровоподтек на лице Бухаровой. — Не возражаешь, если я войду.

Катя отошла от двери, пропуская в комнату гостя.

— Пожалуйста, садитесь, — пригласила она.

— Спасибо. — Герман Владимирович опустился на стул, а между ног поставил на пол сумку. — Выслушай меня. От того, какое ты примешь решение, зависит твоя дальнейшая жизнь.

Катя села на кровать. Она старалась не смотреть на своего гостя.

— То, что произошло, настолько ужасно, что я даже не стану об этом распространяться. Виталий мерзавец, другого слова для него у меня нет. И мне очень печально, что он еще по совместительству и мой внук. Я знал, что он с гнильцой, но чтобы настолько… Ну, да черт с ним, обещаю, он будет наказан. Но я пришел говорить не об этом, а о тебе. Точнее, о твоем великом таланте. В том, что тебя ждет большое будущее, я уверен. В своей жизни я слышал много певцов и певиц в самых разных театрах мира. Честно тебе скажу, ты многих превосходишь. Может, они поют лучше тебя с точки зрения техники, но это вопрос учебы. А вот твой голос неподражаем, он уникален. Да, впрочем, ты и сама это знаешь лучше меня. Поэтому я тебя призываю: переступи свою обиду, не ввязывайся в это противоборство. Семья моего сына влиятельна и богата, тебе будет трудно одержать над ней победу. Потратишь много времени и сил, а тебе надо заниматься собой, шлифовать свой талант. Ты согласна со мной?

Катя едва ли не впервые за визит Ратманова-старшего подняла голову и посмотрела ему в лицо.

— Предположим, что из этого?

— Сейчас узнаешь. Честно скажу, прийти к тебе попросил мой сын — Михаил. Он хочет, чтобы ты не предпринимала против Виталия никаких действий. Я согласился провести с тобой переговоры, но поставил условие — в качестве компенсации он заплатит тебе один миллион долларов. Они в этой сумке, — кивнул Герман Владимирович на сумку. — Если согласна на примирение, эти деньги твои. Они решат все твои проблемы, ты сможешь купить в Москве квартиру и начать учиться пению. В том числе нанять лучших педагогов, которые помогут тебе поступить в консерваторию. Ты вскоре забудешь о том, что тут случилось. Не надо, чтобы прошлое помешало бы твоему будущему. А оно может быть прекрасным, для этого у тебя есть все предпосылки. Что ты мне скажешь? Если тебе надо подумать, я приду за ответом позже.

— Герман Владимирович, вы меня покупаете?

— Буду честен, да, покупаю. Но я предлагаю настоящую цену, как раз такую, которая и стоит всего того, что произошло. Только поэтому я пришел к тебе. Никакой суд не присудит тебе такой компенсации.

— Я понимаю, — пробормотала Бухарова. — Я согласна.

Герман Владимирович поднял сумку с полу и передал девушке.

— Можешь посчитать, — предложил он.

— Я верю вам, — отрицательно покачала она головой.

— И еще у меня есть к тебе одно предложение. Оставаться тут тебе вряд ли стоит. Тебе будет крайне неприятно видеть своего обидчика. И как я понимаю, никого жилья у тебя в Москве нет.

— Нет, — подтвердила Катя.

— Пока ты приобретешь в Москве квартиру, пройдет какое-то время. А жить тебе где-то надо. Я предлагаю поселиться у меня дома, все равно он пустует. Попрошу Михаила, чтобы он предоставил машину тебя туда отвезти. Поверь, в данный момент это лучший вариант решения вопроса.

— Хорошо, пусть так.

— Вот и замечательно. Думаю, в крайнем случае, завтра тебя отвезут в мою квартиру. Мы еще увидимся, я дам тебе ключи и инструкцию, как и чем можно там пользоваться. — Герман Владимирович на мгновение замолчал. — От имени моей семьи и от себя лично, я приношу тебе глубокие извинение за случившиеся. — Он встал, поцеловал девушку в голову и вышел.

Герман Владимирович нашел сына в каминном зале. Михаил сидел в кресле и пил вино. При виде отца он встрепенулся.

— Ну как? — с тревогой спросил он.

Герман Владимирович сел в кресло напротив сына.

— Можешь считать, что ситуация урегулирована. Деньги взяла, никаких претензий предъявлять не будет.

Михаил вздохнул с явным облегчением.

— Я был уверен, что тебе удастся ее уговорить. Мне говорили, что в правительстве тебя считали лучшим переговорщиком. Когда однажды мы в очередной раз накосячили, тебя послали в Вашингтон улаживать ситуацию. Говорят, ты два часа в Белом доме разговаривал с их президентом. И уговорил урегулировать конфликт на выгодных для нас условиях. Много раз хотел тебя спросить — это правда?

Герман Владимирович махнул рукой.

— Это было все очень давно.

— Не так уж давно, каких-то двадцать лет назад. Можно сказать, вчера. Давай выпьем за удачное завершение этого мерзопакостного дела.

Михаил хотел разлить вино по бокалам, но отец его остановил.

— Подожди, выпить всегда успеем. Я хотел с тобой поговорить.

— Да о чем говорить, раз все кончено. Одной заботой меньше.

— Считаешь не о чем говорить. А тебя ничего не удивляет?

— А должно?

— Например, что твой сын совершил такой поступок.

Михаил Ратманов пожал плечами.

— Он плохо поступил, но, возможно, она сама его спровоцировала.

— Ты слышишь себя, Миша. Знаешь, я долго закрывал глаза на то, чем ты занимаешься, как зарабатываешь деньги. Успокаивал и оправдывал себя тем, что все так поступают вокруг, что в этой стране по-другому невозможно жить. Но когда я узнал о поступке Виталия, то понял, что край уже совсем близок.

— Какой край, отец? Что-то я плохо тебя разумею.

— Ты и Виталий, каждый по своем дошли до края, за которым уже может быть все, что угодно. Уже почти не осталось куда дальше падать. Это предел.

Михаил Ратманов нахмурил брови.

— Отец, вспомни себя или у тебя рыльце не в пушку?

— В пушку, Миша, но не в таком. Я уже тебе говорил, что никогда не переступал определенной черты, хотя возможностей было сколько угодно. Но я всегда удерживал себя. Потому и очень больших денег не скопил. А что творишь ты? Ты же целиком разложился, потерял все ограничения. Я могу лишь догадываться о размахе твоей коррупции, она уже достигает циклопических величин Понимаю, что не ты один такой, ты лишь часть длиннющей цепочки, но чужие преступления не оправдывают собственные. Я прошу тебя уйти из этой системы. Хотя бы ради своей семьи, ради своих детей. Добром это не может кончиться. Поступок Виталия — это первый сигнал, но, боюсь, не последний. У тебя достаточно уже есть всего, можно найти честную работу, где можно трудиться без злоупотреблений.

Михаил Ратманов с изумлением смотрел на отца.

— Ты это все серьезно?

— Я давно не говорил так серьезно, как сейчас, — ответил Герман Владимирович. — Отец Варлам в этом случае привел бы библейскую цитату: они не ведают, что творят. У меня такое чувство, что вся страна не ведает. Но ты-то можешь вырваться из этого капкана. Знаешь, Миша, последние десять лет своей трудовой жизни я работал председателем Совета директоров в одной компании — ты знаешь в какой. Как только занял эту должность, сразу решил: буду трудиться честно и остальных — тоже заставлю. И представляешь, заставил. За это меня многие там ненавидели и, в конце концов, выперли. К тому моменту у меня уже не было сил на дальнейшую борьбу. Но за это десятилетие я мог бы стать очень богатым, но не стал и нисколько о том не жалею.

Какое-то время Михаил Ратманов молчал, затем решительно потянулся к бутылке, налил вина в бокал и выпил.

— Спасибо, папа, за интересную лекцию и за заботу обо мне. Но я уже давно взрослый и сам решаю, как мне жить. Потому даже перед тобой не стану отчитываться. И уж тем более каяться. Давай условимся таким образом: я не вмешиваюсь в твою жизнь, ты — в мою. Поверь, так будет лучше для нас обоих. И еще раз тебе спасибо за помощь в этом деле.

— Что ж, на другой ответ я не очень и рассчитывал, — с горечью произнес Герман Владимирович. — Но учти, если снова вляпаешься лицом в грязь, на меня не надейся. Я тебя предупредил. — Он встал, чтобы выйти из зала, но затем снова сел. — Знаешь, сынок, нельзя до бесконечности попирать все человеческие и божественные законы. Конец приходит всему. Я понимаю, вы там все надеетесь, что проскочите, что вас это не заденет. Может, оно и так, но, согласись, уверенности в таком исходе все-таки нет. И в глубине души вы очень боитесь возмездия. Это сильно портит вам жизнь. Не думай, что я желаю, чтобы оно бы тебя настигло. Все же ты мой сын. Но смотреть на это очень больно. И, опасаюсь, что однажды будет еще больней. — Он замолчал и посмотрел на сына. — Кажется, мои слова тебя так и не проняли. Печально. Тогда последнее: я пригласил Катю какое-то время пожить у меня дома, все равно квартира пустует. Вызови на завтра машину ее отвезти.

Герман Владимирович снова встал с кресла и на этот раз уже вышел.

Михаил Ратманов зашел к дочери. Рената тут же подскочила к нему.

— Ну что, папа? — с тревогой спросила она.

— Успокойся, все нормально, твой дед убедил ее не поднимать шума.

— Наш дедушка убедит, кого угодно, — довольно сказала Рената.

Михаил Ратманов, соглашаясь, кивнул головой.

— Да, этого качества у него не отнять. Правда, у него был очень сильный аргумент — один миллион долларов.

— Один миллион долларов! — охнула Рената.

— Столько мне, точнее нам, стоило ее согласие забыть обо всем. Скорее всего, к большой моей радости завтра она покинет навсегда наш дом.

— Папа, ну что же делать, если мой братец натворил таких дел, — вздохнула Рената. — После всего этого мне с ним говорить не хочется.

Михаил Ратманов посмотрел на дочь и вышел из ее комнаты. Рената села в кресло и задумалась. После того, что она услышала от отца, ситуация резко изменилась. С такими деньжищами Катя особенно не нуждается в ее покровительстве. Если она не последняя дура, то всего добьется сама.

Рената отчетливо ощутила, как утихшая было зависть к Бухаровой, воскресла снова, да еще с большей силой. Если отвлечься от некоторых неприятных моментов, то бывшей горничной несказанно повезло. Изнасилование скоро забудется, зато какие радужные перспективы благодаря нему открываются перед ней. Воистину, нет худа без добра. С таким голосом Бухарову ждет большая слава, а вот ее, Ренату, забвение. Это так ужасно, это так несправедливо.

Рената осознала, что после знакомства с Катей она еще меньше желает стать певицей. И раньше сомневалась в собственном предназначении, а теперь и подавно. Она давно откладывала под разными предлогами решение, но теперь это стало делать особенно трудно. В противном случае зависть и порожденная ею ненависть к этой девушке буквально испепелит ее душу. А она не желает бросать ее в топку этих ужасных чувств. Чтобы не оказаться под их властью, придется вернуться к наркотикам. А они только только разжали свои челюсти на ее горле. Нужно искать другой выход.

Рената погрузилась в размышления. Затем взяла телефон.

— Ростик, можешь зайти ко мне? — попросила она. — Если, конечно, ничем не занят.

Ростик пришел уже через пять минут. Он внимательно посмотрел на свою двоюродную сестру.

— Сестренка, ты чего такая смурная? — поинтересовался он.

— Есть причина. Мне нужна твоя помощь. Ты готов?

— Тебе помочь? Знаешь же, что всегда готов.

— Поэтому к тебе и обращаюсь. Я много думала, как мне дальше жить, чем заняться.

— По-моему все ясно, ты будешь певицей.

— Не буду, Ростик. Ты слышал, как поет Катя, и как пою я. На ее фоне я просто никто.

— Ты преувеличиваешь, то тоже ничего поешь.

— Вот именно, ничего. У меня очень средний голос. Таких пруд пруди. Я не стану дальше учиться пению. Я твердо решила.

— Неожиданно, — после короткой паузы произнес юноша. — И чем займешься?

— Для этого я тебя и пригласила. Я хочу участвовать в вашем движении вместе с тобой.

От неожиданности Ростик даже присвистнул.

— Ты понимаешь, чем это грозит? Каждого из нас вполне могут упечь в тюрягу. Зачем тебе это надо?

Ренате захотелось рассказать Ростику о том, что произошло с Катей, но она удержалась. Пусть это останется их семейной тайной.

— Я хочу, чтобы у нас в стране хоть что-то изменилось. Раньше я не обращала на это внимание, а теперь не могу. Когда я слышу, что люди, зараженные кингвирусом, не получают лечения, я понимаю, что так дальше быть не должно.

Какое-то время Ростик молчал.

— И как ты себя это представляешь?

— Вот для этого я и попросила тебя прийти. Мне требуется твоя помощь, без тебя у меня ничего не выйдет.

— А ты понимаешь, что тебе придется бороться с собственным отцом. Такие, как он, и губят страну.

— Да, понимаю, — кивнула Рената. — Для меня это очень трудно. Но я попробую. Ни я первая, кто уходит из семьи в революцию. В последние дни в Интернете специально читала про таких девушек и женщин, которые порвали со своим окружением, отказались от своего привилегированного положения и даже большого богатства.

— Сестренка, ты молодец! Не ожидал от тебя. А ты в последний момент не сдрейфишь?

Рената задумалась.

— Не знаю, Ростик. Но я постараюсь.

Ростик вдруг придвинулся к Ренате.

— Я тоже много думал в последнее время, — тихо произнес он, хотя в комнате они были одни. — В стране ни по дням, а по часам зреет огромное недовольство. Такой ситуацией нельзя не воспользоваться. Неизвестно, когда она еще появится.

— Ты прав, — согласилась Рената.

— В общем, я решил. Я дал слово родителям, что пока эпидемия не утихнет, не покидать этого дома. Только поэтому я еще здесь. Но долго тут я сидеть не стану. В любой момент может где-то вспыхнуть по-настоящему. И надо быть к этому готовым. Понимаешь, о чем я?

— Конечно.

— Скоро я отсюда свалю. Жду, когда мои товарищи меня об этом попросят. Если хочешь, можем это сделать вместе. Сама понимаешь, это опасно, в любой момент можно словить вирус. Но другого случая свалить режим не будет. Если ты согласна, то будь наготове.

— Я согласна, Ростик. Иначе я взбешусь от зависти.

— Не понял тебя, — удивился ее словам юноша.

— Это я так, — попыталась улыбнуться Рената. — Не обращай внимания на мои слова.

— Как скажешь. Кстати, а где Катя? Ее с утра не видно.

— Наверное, у себя отдыхает. Лучше не трогай ее. Она решила уехать от нас.

— Уехать? — изумился Ростик. — И куда?

— Точно не знаю, но она очень хочет учиться пению. Наша семья собирается ей в этом помочь. Детали я не знаю, этим занимается наш дед.

— Он у вас классный. Ладно, пусть занимается. Мы с тобой договорились? — Ростик вопросительно посмотрел на Ренату.

— Да. Я действительно это хочу.

Ростик встал.

— Пойду, окунусь в бассейн. Уж очень жарко. Хочешь, приходи.

— Нет, я здесь останусь. А ты иди.

Рената проводила взглядом юношу. Ее не покидало ощущения, что она только что переступила самую важную в своей жизни черту.

Катя смотрела на деньги и не могла поверить, что это не сон, а самая что ни на есть реальность, что она является обладательницей целого состояния. Еще вчера она была абсолютной нищенкой, получала мизерную зарплату, которую едва хватало на скудное питание, а сейчас богачка, может позволить себе все, что душе угодно. Неужели такое случается не только в фильмах, но и в жизни. А главное это произошло с ней. Словно из воздуха материализовался волшебник и совершил чудо. Да, она заплатила за него немалую цену, но, в конце концов, Герман Владимирович прав: это ужасное событие в ее жизни постепенно загладится, перестанет саднить, а вот деньги останутся. Точнее, даже не сами деньги, а то, что она сумеет сделать с их помощью.

А она это твердо представляет, давно составила план, что ей следует делать. Только до этой минуты то были бесплодные мечты, которыми она тешила себя в минуты отчаяния. И при этом нисколько не сомневалась, что они никогда не сбудутся — никаких предпосылок для этого не было. Получается, что ошибалась.

И еще ее радовало одно обстоятельство — совсем скоро она покинет этот ненавистный дом. И хочется верить, что больше никогда не увидит ни его хозяина, ни его мерзкого сыночка. Хотя ради справедливости следует отметить, что не все в семье Ратмановых такие уж противные. Софья Георгиевна вполне себе нормальная женщина, даже защищала ее, когда она украла ее колье. А уж Рената просто клевая, сколько ей, Кате, помогала. Возможно, без нее она бы никогда не поверила, что сможет профессионально петь. Ей даже жалко расставаться с ней, они могли бы стать подружками. Грустно, что у Ренаты голос довольно слабый, она это сразу усекла, когда услышала ее пение. Хорошей певицей из нее точно не получится. Интересно, она знает об этом?

Бухаровой захотелось на прощание повидаться с Ренатой. Она бросила на себя взгляд в зеркало — большой, многоцветный синяк все так же украшал ее лицо. Пройдет, наверное, не меньше недели, прежде чем он пожухнет, и можно будет появляться на людях. К счастью, Герман Владимирович разрешил некоторое время пожить в его квартире. Но ее встрече с Ренатой это нисколько не помешает.

Бухаровой повезло, была жара, и все попрятались по комнатам, где со зноем успешно боролись кондиционеры. Пока она шла к Ренате, ей не встретился ни один человек.

Катя постучала в дверь комнаты Ренаты. Невольно она вспомнила, что совсем недавно приходила сюда вытирать пыль и наводить порядок. Но теперь с этим навсегда покончено.

— Войдите, — услышала Катя знакомый голос.

Рената явно не ожидала ее прихода.

— Это ты? — произнесла она. — Почему-то я думала, что ты не захочешь никого из нас видеть.

— Так и есть, — подтвердила Катя. — Но к вам это не относится.

— Надеюсь.

Кате показалось, что Рената держится настороженно. Ей захотелось, чтобы это чувство у нее бы прошло. Она пришла к ней исключительно с дружескими чувствами.

— Герман Владимирович обещал, что я совсем скоро уеду отсюда. Мне захотелось попрощаться с вами. Вы не против?

— Я только рада. Я чувствую большую вину перед тобой.

— Вы-то тут причем? — удивилась Катя. — Вы ни в чем не виноваты.

— Он мой родной брат…

— И что? Моя родная мать часто меня била, иногда сильно. Все эти родственные связи мало, что значат. К вам я чувствую только благодарность. Вы такие все разные, — задумчиво произнесла она. — Вы, Герман Владимирович совсем не похожи… — Катя замялась.

— Хочешь сказать, на моего отца и брата.

— В общем, да.

— Так бывает, Катя. Мне приятно, что ты понимаешь, что не все мы одинаковы.

— Знаете, Рената, еще пару дней назад я думала, что все одинаковы. И я жутко вас всех ненавидела. Я даже думала поджечь этот дом.

Рената внимательно посмотрела на свою собеседницу.

— Я рада, что все же не подожгла.

— Я тоже этому рада. Я казалось себя такой несчастной. Если бы вы с Ростиком не вынули меня тогда из петли…

— Давай не будем об этом, — прервала ее Рената. — Сейчас у тебя нет причин для такого поступка.

— По большому счету я хочу одного — учиться пению, — взволнованно произнесла Катя. — Даже не верится, что это стало возможным. И еще надо помочь своему брату и сестре вырваться из нашего дома.

— Теперь у тебя для этого есть все возможности. — Рената задумчиво замолчала. — Хочу кое о чем тебя спросить. Только ответь максимально честно. Договорились?

— Да.

— Ты слышала, как я пою. Что ты об этом думаешь?

Катя не спешила с ответом, она сидела на стуле и смотрела мимо Ренаты. Ей очень не хотелось отвечать на прозвучавший вопрос.

— Я жду. Мы договорились, что ты скажешь честно, — напомнила Рената.

— Не будете обижаться?

— Я хочу знать твое мнение.

Бухарова набрала в легкие воздуха, как перед погружением в морскую пучину.

— Если бы у меня был бы такой голос, как у вас, я бы не стала учиться петь.

— Настолько все плохо?

— Мне кажется, да.

Хотя Рената практически не сомневалась в ответе Бухаровой, ее слова ударили по ней, словно плеткой.

— Я так и думала, — пробормотала Рената. — Спасибо тебе за искренность.

— Мне очень не хотелось это говорить, но вы сами настояли.

— Я знаю. Но ты правильно поступила, что сказала. Как и я.

— О чем вы?

— Я решила уйти из консерватории. Я не буду певицей.

— А кем?

— Пока не знаю. Есть кое-какие планы, но по большому счету, я понятие не имею, что будет со мной дальше.

— Это плохо, Рената.

— Что же делать. И я тебе очень благодарна.

— За что? — удивилась Катя.

— Когда я услышала твой голос и сравнила с моим, то поняла, что мне мало, что светит в моей профессии. Я и раньше сомневалась, что правильно ее избрала, а теперь знаю точно, что она не для меня.

— Я не думала, что вы примете такое решение, — проговорила Бухарова.

— Я и сама не думала, а вот приняла. Осталось сказать об этом родителям. Это почти так же трудно, как и решиться уйти из консерватории. Но я справлюсь.

— Если я могу вам чем-то помочь…

Рената отрицательно замотала головой.

— Занимайся собой, а я уж как-нибудь сама. Я буду следить за твоей карьерой, если не возражаешь.

— Что вы, конечно, нет. Можно я вас, Рената, поцелую на прощание?

Девушки поцеловались. Катя ушла. Рената некоторое время неподвижно сидела на стуле, затем легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и зарыдала.

Софья Георгиевна вошла в комнату и услышала протяжные стоны. И следом за ними увидела мужа, он лежал на кровати и громко стонал. Вид у него был такой несчастный, словно он только что узнал о смерти близкого человека.

Она встревожено подошла к нему.

— Миша, что случилось?

Ратманов резко сел на кровати и посмотрел на жену.

— Случилось то, чего я больше всего боялся! — выкрикнул он. — Ну, скажи, за что мне все это?

— Ты можешь рассказать, в чем дело?

Михаил Ратманов с такой обжигающей ненавистью взглянул на жену, что ей стало не по себе.

— Только что звонил руководитель Администрации президента. Произошло то, чего я больше всего боялся, там каким-то образом проведали, что в моем доме поселился Алексей. И теперь они обвиняют меня, что я его сообщник, что причастен к появлению расследования о премьер-министре и что, возможно, снабжал его информацией.

— Но это же нелепо! — воскликнула Софья Георгиевна. — Ты не можешь быть замешан ни в чем подобном.

— Я это и сказал, но он не желает ничего слушать. Он сказал, что как только все выйдут на работу, против меня будет проведено служебное расследование. Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Меня выставят с работы! — истерично закричал Ратманов. — Теперь для меня уже точно конец.

— Но подожди, Миша, ты докажешь им, что ни при чем.

— Ты ничего не понимаешь, все и так знают, что я к этому делу не имею касательства. Да только какое это имеет значение. Там ищут козла отпущения. А я в этой ситуации самая удобная кандидатура. Мне уже не отмазаться.

Ратманов сжал руками виски и стал раскачиваться, сопровождая эти движения стонами и бессвязными выкриками.

Софья Георгиевна села рядом с ним и попыталась его обнять, но он резко отбросил ее руки и вскочил с кровати.

— Я готов его убить! У меня сейчас это единственное желание.

Ратманов затравленно огляделся, его взгляд упал на лежащий на столе большой нож, он схватил его и выскочил из комнаты. У Софьи Георгиевны что-то оборвалось в груди. Она помчалась за мужем, понимая, что вот-вот может случиться непоправимое.

По какому-то странному наитию она заскочила в часовню к отцу Варлама. На ее счастье он находился там.

— Батюшка, мой муж хочет убить Алексея. Помогите не дать ему это сделать! — закричала Софья Георгиевна.

Отец Варлам, не задавая никаких вопросов, бросился за ней. Они поднялись по лестнице с цокольного этажа на первый этаж.

Дверь в комнату Азарова была распахнута. Михаил Ратманов наступал на него, размахивая ножом. Тот отступал к стене, не сводя глаз с оружия.

— Убью тебя, мерзавец! — кричал Ратманов. — Таким, как ты, нет места на земле.

Вслед за Софьей Георгиевной и отцом Варламом в комнату вбежала Соланж и застыла у порога. Она с ужасом смотрела на разыгрывающуюся перед ней сцену. Она много видела похожих и даже сама в них участвовала. Но то были эпизоды из фильмов, а тут все происходило по- настоящему.

— Мишенька, успокойся, брось нож, — попыталась уговорить Софья Георгиевна мужа.

Ратманов повернул голову в сторону жены.

— Уйди, не мешай! — завопил он. Из его рта обильно полилась слюна. Зрелище было крайне неприглядное, но никто не обращал на это внимания.

— Бог не простит вам убийства, — попытался увещевать его священник. — Дайте мне нож.

— Бог все прощает, — истерично возразил Михаил Ратманов. Он снова стал сближаться с Азаровым. Отступать тому было уже некуда, так как был прижат к стене. Для защиты он принял оборонительную стойку.

— Arettez, je vous en pris arettez, — сбилась Соланж на французский, который тут никто не понимал.

— Оставьте все меня, не приближайтесь, заколю! — грозно зарычал Ратманов, смотря вокруг себя выпученными от ярости глазами. Для большей убедительности своих слов, он ткнул ножом в сторону присутствующих. Затем снова повернулся к Азарову. — Я тебя давно мечтал убить. И, наконец, сегодня свою мечту осуществлю. Ты даже не представляешь, какое это великое счастье!

— Что же, попробуй, если получиться, — ответил Азаров, пристально следя за каждым движением своего брата.

Внезапно в комнате мелькнула еще чья-то фигура, и через мгновение нож уже лежал на полу. Там же растянулся с заломленными за спину руками и его владелец.

Шевардин уперлся коленом в спину Ратманова, не позволяя тому подняться с пола.

— Михаил Германович, вы успокоились? — спросил он.

— Отпустите, — глухо попросил Ратманов.

Шевардин снял ногу с его спины, Ратманов встал и, не глядя ни на кого, вышел.

Азаров подошел к Шевардину и протянул ему руку.

— Спасибо! Если бы не вы, не знаю, чем бы это кончилось, — поблагодарил Азаров.

Шевардин ответил Азарову странным взглядом, пожал протянутую ему руку и молча удалился из комнаты.

Все ушли, Азаров упал в кресло и перевел дух. Только сейчас он до конца понял, что был на волоске от смерти или серьезного ранения в лучшем случае. Михаил совсем слетел с катушек, становится все более невменяемым. С самого начала было понятно, что их с Ростиком приезд сюда ошибка. Нельзя укрываться в логове врага и при этом чувствовать себя в безопасности. Так просто не бывает. И если поначалу Михаил старался держать себя в руках, то после публикации расследования о премьер-министре уже себя сдерживать не в состоянии. Судя по всему, ему звонят с работы и упрекают в том, что он как-то причастен к этому видео.

Надо будет поговорить с отцом. Он, конечно, будет против их отъезда, но другого выхода, похоже, нет. Хотя стены этого дома защищают его не только от вируса, но и до некоторой степени от мести режима. Здесь его сатрапам труднее арестовать его, а если он уедет отсюда, то препятствий для этого будет гораздо меньше.

Азаров невольно вздохнул, он поймал себя на том, что сейчас ему совсем не хочется переселяться в тюрьму. Раньше он воспринимал свои аресты в качестве неизбежного компонента своего противостояния власти, но в какой-то момент у него сформировалось ощущение, что он уже перебрал свой лимит. Снова оказаться в камере ужасно не хочется, особенно после здешнего комфорта. Но надо готовиться и к такой перспективе — уж слишком большой вызов он бросил этой камарильи, и вряд ли они его простят.

В дверь постучали. Азаров открыл ее и увидел Соланж.

— Можно войти? — спросила она.

— Да, конечно. Располагайтесь.

Они сели напротив друг друга.

— Я хочу понять, что сейчас было? — поинтересовалась француженка.

— Мой брат хотел меня убить, — как можно беззаботней произнес Азаров.

— Но это же ужасно! Почему?

— Точно не знаю, но я ему сильно порчу жизнь. Подозреваю, что из-за меня у него возникли неприятности на работе. Вот он и не выдержал. Но, как видите, все обошлось.

— Сейчас обошлось, а в следующий раз?

— Соланж, этого никто не знает. Как говорят у нас в России, все мы ходим под Богом.

Француженка кивнула головой.

— Я это понимаю. В этой стране никто не может гарантировать вашу безопасность.

— Это так, — подтвердил Азаров.

— Я кое о чем подумала. — Она замолчала. — У меня есть одна идея, точнее, предложение к вам, Алексей.

— Интересно послушать.

— Я предлагаю жениться вам на мне.

— Что?!

— Я все обдумала. Я иностранка, подданная другого государства. К тому же известная актриса. Если вы мой муж, они вас не тронут, иначе это будет громкий международный скандал. К тому же вы сможете уехать их России. Например, во Францию. На какое-то время поселиться в моей квартире в Париже. Уж там вы будете в полной безопасности.

Азаров молчал, приходя в себя от столь неожиданного предложения.

— Почему вы молчите, Алексей?

— Соланж, вы это все всерьез? — спросил Азаров.

— Разумеется. Я очень хочу вас спасти.

— Это очень неожиданно и приятно.

— Я понимаю, вам нужно время подумать.

— В том числе. Честно говоря, я не планировал в ближайшее время снова вступать в брак.

— Но это не совсем обычный брак, — горячо проговорила Соланж.

— Более чем необычный, — согласился Азаров. — Для меня брак всегда сочетался со словом любовь.

— Бывают разные обстоятельства…

— Бывают. Но вы забыли, что у меня двое детей. Сына вы знаете.

— Прекрасный юноша.

— Да, только очень непримиримый.

— Он поймет.

Азаров кивнул головой. На самом деле, он был в этом далеко не уверен. Ростик воспримет его бегство из страны, как предательство, как отказ от борьбы. И скорей всего не станет слушать никакие аргументы. Иногда он бывает очень глух и нечувствителен к любым доводам, если они расходятся с его представлениями о должном.

— Для меня это очень важное решение, и вы правильно заметили, что я должен подумать, — уклончиво произнес Азаров. — Но я за само предложение вам очень признателен. Вы француженка, но интересуетесь и сочувствуете тому, что происходит на моей родине намного больше, чем многие мои соотечественники. Это просто удивительно.

— Знаете, Алексей, я сама этим удивлена. Но я чувствую с вашей страной какую-то незримую связь. Меня сильно задевает то, что тут происходит. Иногда мне даже кажется, что больше, чем в моей Францией или Америке, где я подолгу живу. Я пойду, а вы думайте.

— Спасибо, Соланж. Я очень растроган вашим предложением.

Азаров встал, подошел к француженке и поцеловал ей руку. Несколько мгновений она смотрела на него, затем порывисто поднялась и быстро, не прощаясь, вышла.

Предложение Соланж действительно сильно взволновало Азарова. А что, если его принять, уехать подальше от этой ужасной страны, в которой никогда ничего не будет хорошего. Конечно, публично он выражает оптимизм, что в недалеком будущем тут все изменится. Но если быть честным с самим собой, то вера в это слабое.

Азарову пришел на память разговор с одним из его соратников, который отказался от борьбы и ушел в личную жизнь. В ответ на упреки за такой поступок, тот сказал ему: «Леша, вот ты и твои сторонники все время повторяют, что скоро наступят лучшие времена, что в прекрасной России будущего все будет по другому, люди станут свободными, а государство и общество будет жить по справедливым законам. Но ведь о такой перспективе говорится уже не первое столетие, можно вспомнить десятки и сотни людей, которые, как заклинание или мантру, повторяли этот текст. И что? Где это прекрасное грядущее, где всем хорошо? Проходят десятилетия и столетия, а оно все так же не наступает. Наше настоящее — это то самое будущее, о котором мы думали в недавнем прошлом. Вот оно наступило — и ничего не изменилось. Все эти упования — не более, чем утопия. И через год, пять, десять лет будет все то же самое. Не пора ли признаться в том, что ничего такого не случится, мы все будем находиться в том же самом дерьме. Не знаю, почему, но Россия может существовать только в таком состоянии. По-другому не получается. Сколько должно пройти еще времени, чтобы это понять. Для меня оно подошло к концу. Однажды и ты придешь к такому же выводу. Наша борьба не имеет смысла, нам не одолеть этого монстра под название российское государство».

Этот разговор состоялся лет пять тому назад. Первое время Азаров часто мысленно возвращался к нему, потом он забылся. А вот сейчас как бы сам собой всплыл в памяти.

Может, действительно принять предложение Соланж, уехать во Францию или в Америку и зажить там обычной человеческой жизнью с красивой женщиной. Правда, если он правильно понял француженку, она имела в виду фиктивный брак с целью защитить его. Но в один момент все может измениться, он чувствует, что такая возможность вполне реальна.

Конечно, его соратники, многие соотечественники негативно воспримут его отъезд, посчитают это бегством. Но разве он недостаточно посвятил себя борьбе, подвергался гонениям, тюремным заключениям, его пытались ни раз избить какие-то темные личности, скорее всего подосланные властью. Если бы тысячи людей последовали его примеру и приступили к активным действиям, нынешний режим давно бы пал. Но таких желающих что-то не находится, их буквально единицы, подавляющее же большинство надеется, что эту работу сделают за них другие. А, собственно, почему он должен отдуваться, жертвовать собой, своей семьей ради их свободы, если сами они никаких жертв приносить на ее алтарь не желают. Если так посчитать, в этой огромной стране тех, кто готов бороться, невероятно мало, ничтожнейшая кучка людей. Поэтому власть легко справляется с ними, гноит их, как может.

Азаров вдруг ощутил раздражение против Соланж. Она своим предложением расколола его сознание, оно распалось на две противоположные части, которые начали войну друг с другом. Одна половинка считает, что следует продолжать борьбу, другая — хочет, чтобы он ее прекратил и обрел бы семейное счастье где-нибудь далеко от родных мест. Вот, поди, и сделай выбор между двумя решениями.

Азаров вышел из комнаты и постучался в дверь сына. Ему никто не ответил. Он уже хотел вернуться, как увидел Ростика. Волосы сына были мокрые.

— Ты где был? — спросил Азаров.

— Плавали с Ренатой в бассейне, — ответил Ростик. — А что?

— Хочу с тобой посоветоваться.

— Со мной? — удивился юноша. — И о чем?

— Пройдем в комнату, там и поговорим.

Ростик с ногами забрался на кровать и выжидательно посмотрел на отца. Азаров поведал ему о том, что только что случилось.

— Почему он на тебя вдруг напал? — поинтересовался Ростик.

— До конца я так и не понял. Он вбежал ко мне с перекошенным лицом и стал кричать, что я загубил его жизнь. А затем набросился с ножом. Судя по всему, Михаил вполне мог меня убить в состоянии аффекта.

— Дядя Миша мне никогда не нравился, — констатировал Ростик. — В отличие от Ренаты. И что ты собираешься делать?

— Мы сегодня же уедем отсюда, вернемся домой. Невозможно жить в доме, хозяин которого тебя ненавидит.

— Здорово! — обрадовался Ростик. — Я давно хотел смыться отсюда.

— Но это еще не все. — Азаров колебался, стоит ли сыну рассказывать о предложении француженке. — Мне Соланж сегодня сделала одно предложение.

— Соланж? — удивился Ростик.

— Она предлагает уехать нам из России.

— А она тут причем?

— Она считает, что если я заключу с ней что-то вроде фиктивного брака, это обезопасит меня, власть не посмеет меня преследовать. Она предлагает переселиться во Францию или в Штаты. А может, и куда-то еще. Мир велик.

Ростик нахмурился.

— Папа, ты это всерьез?

— Соланж говорила абсолютно серьезно.

— Не знаю, как ты, а я никуда не поеду. Я останусь здесь. Если ты считаешь, что можно все тут бросить, перестать бороться с этой преступной властью, то это твое личное дело.

Азаров почти не сомневался, что услышит от сына подобный текст. Просто надо знать его характер. Конечно, можно было бы пересказать ему тот самый разговор со своим бывшим соратником, но он не произведет на него никакого впечатления. Возможно, лет через десять или пятнадцать, но не сейчас.

— Я тебя услышал, — сказал Азаров.

— И что ты решил?

— Ничего. Точнее, все останется по-прежнему.

Он увидел, как облегченно вздохнул Ростик.

— А когда мы уезжаем? — спросил он.

— Думаю, к вечеру. Нужно проститься с отцом, да и со всеми остальными.

— Я понимаю, — кивнул головой Ростик. Он было хотел сообщить, что с ними, скорее всего, отправится и Рената, но решил, что скажет об этом позже, перед самым отъездом. Отец станет уговаривать не брать с собой ее. — Тогда я начинаю собираться.

Софья Георгиевна помогла мужу добраться до спальни. Неожиданно он настолько ослабел, что ей приходилось почти тащить его на себе. Пару раз она посмотрела ему в лицо; такого отсутствующего выражения у него она еще не видела. Было полное ощущение, что он плохо воспринимает происходящее.

Она довела его до кровати и уложила на нее. Ратманов неподвижно лежал на постели, и ей показалось, что он спит. Но как раз в этот момент он вдруг застонал и открыл веки. На нее посмотрели пустые, безразличные ко всему глаза.

Софья Георгиевна присела рядом с ним.

— Миша, как ты себя чувствуешь?

— Не знаю, — последовал ответ.

Софья Георгиевна взяла его за запястье, стала измерять пуль. Он был нормальный.

— Я померю тебе давление, — сказала она.

— Не надо, — отказался он. — Мне все равно, какое у меня давление.

Михаил Ратманов тяжело перевернулся с живота на спину и стал смотреть в потолок.

— Миша, что это было? Ты действительно собирался убить Алексея? — спросила она.

— Не знаю.

— Но ты же набросился на него с ножом.

Эти слова на мгновение привели его в ярость.

— Можешь понять, я ничего не знаю. Как тебе это объяснить?

— Так не бывает, — возразила Софья Георгиевна. — Может, тебе обратиться за помощью к отцу Варламу.

Внезапно Ратманов сел на кровати.

— Ни за что! — злобно процедил он. — Я не желаю о нем слышать. — От душащей его ярости он даже стал задыхаться.

Эта энергическая вспышка израсходовала чуть ли не весь остававшийся у него запас его сил, и он снова растянулся на кровати.

Софья Георгиевна растерянно взирала на мужа, таким она его видела впервые. И не представляла, как себя вести в такой ситуации. Кажется, они дошли до точки, раз уже речь пошла о смертоубийстве. Сегодня это не произошло, но кто знает, что будет в следующий раз. А она кожей ощущает, как накаляется ситуация.

— Напрасно, Миша, ты отказываешься от разговора с отцом Варламом, — впрочем, без всякой надежды произнесла она. — Ты нуждаешься в психологической разрядке, а я не знаю, как тебе в этом помочь.

Некоторое время оба молчали.

— Хорошо, если так считаешь, зови его, — каким-то отрешенным тоном произнес Ратманов.

— Я сейчас его приведу, — тут же вскочила Софья Георгиевна. — Только прошу, выпей успокаивающего. Тебе сейчас это очень нужно.

Софья Георгиевна и отец Варлам вошли в комнату. Михаил Ратманов все так же лежал на кровати, ей показалось, что и в той же позе.

— Миша, отец Варлам готов с тобой говорить, — негромко известила мужа Софья Георгиевна.

Ратманов не пошевелился. Отец Варлам сел рядом с кроватью на стул.

— Надо прочесть покаянную молитву, — сказал он. — Вы готовы?

— Да, — почти беззвучно ответил Ратманов.

— Повторяйте за мной. «О милосердный Отец! К Тебе возношу мольбу о прощении за грешные поступки мои! Умоляю Тебя, позволь покаяться в ошибках и поступках неправедных. Подари мне Свое прощение, позволь очистить душу свою от грехов и наполнить сердце лишь любовью к Тебе и искренней верой. Молю, прости меня, раба Твоего, ибо каюсь я. Да восхвалю я Тебя до небес, Господь мой. Во имя небес и всех святых. Аминь».

Ратманов послушно повторял слова молитвы вслед за священником. Софья Георгиевна удивленно смотрел на мужа, таким надломленным она его еще не видела. Она вообще, почти не узнавала собственного супруга, перед ней был совсем другой, почти совсем незнакомый человек.

— Скоро вам станет легче, на вас прольется божья благодать, — произнес отец Варлам. — Но одной молитвы, сын мой мало.

— Что же еще? — спросил Ратманов, не спуская глаз со священника.

— Важно не только просить Бога прощения за грехи, во много важней перестать грешить. Пока вы не измените свое поведение и свои мысли, вы продолжите жить во грехе. И снова и снова на вас будут насылаться тяжелые испытания. Но и этого недостаточно. — Отец Варлам замолчал.

— Что же еще?

— Следует избавиться от всего, что приобретено не праведным способом. Только тогда Господь отпустит ваши грехи и поселит в душу мир и покой. И начинать надо как можно быстрей. Иначе ваше душевное здоровье будет подвергаться все новым и новым испытаниям. И вы можете их не выдержать.

— Что же со мной может случиться?

— Это знает один только Он. Не бывает грехов без наказания. Нет ничего ужасней, чем быть проклятым свыше. Вы подошли к этому рубежу совсем близко. Вы перестали владеть собой, можете совершить тяжкое преступление. События сегодня это наглядно показали.

Ратманов хмуро посмотрел на священника.

— И кому же я должен, по-вашему, все отдать?

— Это вам решать, тут я не советчик.

— А вы, отец Варлам, возьмете все это? — Ратманов обвел взглядом спальню, посмотрел в окно.

— Если вы мне передадите, возьму. Но не для себя. Я знаю, кому все это можно пожертвовать.

— А вот этого не желаете! — совершенно неожиданно взвился Ратманов, показывая священнику фигу. — Церковь еще никогда не отказывалась от имущества. А ведь Христос, если я правильно помню, призывал быть нищими.

— Я беру не для себя, — повторил священник.

— Вы все так говорите, а сами живете во дворцах покруче моего.

— Я живу в маленьком домике. — Отец Варлам встал со стула. — Вижу, Михаил Германович, вы не вняли моим увещеваниям. Очень прискорбно. Скоро вы почувствуете последствия этого, но будет поздно. Грешник, не желающий каяться, должен испить всю чашу страданию до дна. Другого способа направить его на путь истинный не существует. — Священник повернул голову к Софье Георгиевны. — Видит Господь, я очень хотел помочь вашему супругу, но невозможно это сделать, если он сам не желает исцеления.

Михаил Ратманов снова лежал без движения. Софья Георгиевна смотрела на него, а ее сердце сжималось от сознания, что она не в силах ничего изменить. Ни усовестить Виталия, ни помочь мужу обрести душевный покой. Ее не покидало ощущение, что их брак себя исчерпал, им уже не найти общего языка, каждый отныне станет думать, говорить и делать только что, что хочет он сам. Но что ей в таком случае делать?

Поток горестных мыслей прервал негромкий стук в дверь. Софья Георгиевна поспешила на этот зов и сильно удивилась, увидев Азарова.

— Это вы?

— Как видите, — подтвердил Азаров.

— Вы к Михаилу? Он спит и будет спать еще пару часов. Я ему дала довольно сильное успокоительное.

— Я скорее к вам, Софья, — пояснил Азаров.

— Тогда пойдемте куда-нибудь в другое место, не будем Михаилу мешать спать.

Они спустились на этаж ниже и вошли в каминный зал. Он был пуст. Они расселись в креслах.

— Я пришел с вами попрощаться, — пояснил Азаров. — После этой сцены не хочется уезжать, не поговорив.

— Вы решили уехать?

— Да, мы с Ростиком пришли к единодушному мнению, что оставаться тут дальше просто неудобно. Наше присутствие порождает большое напряжение.

— Алексей, вы же понимаете, насколько это опасно! — воскликнула Софья Георгиевна.

— События показывают, что опасность состоит не только в том, чтобы подцепить кингвирус.

— Да, вы правы, — грустно подтвердила Софья Георгиевна. — Если честно, я потрясена.

— А я не очень. С самого начала я не исключал, что такое может случиться. У нас с Михаилом слишком большие идейные разногласия. Нам лучше не пересекаться. Я уступил уговорам отца и вижу, что напрасно.

— Алексей, я хочу, чтобы вы знали, что я рада, что вы погостили у нас.

— Я знаю. Вы и Михаил — это две большие разницы. Я всегда удивлялся, как вы вместе живете.

— Неужели наши различия так бросались в глаза?

— Не знаю, как другим, а мне — да.

Софья Георгиевна какое-то время молчала, Азаров терпеливо сидел напротив нее и ждал, что она скажет.

— Знаете, Алексей, я давно хотела искренне поговорить с вами.

— В таком случае сейчас самый подходящий момент. Неизвестно, когда мы пересечемся снова.

— Вы правы. — Она задумалась. — Я очень долго старалась не замечать того, что происходит вокруг меня.

— Ни вы одни, это наша национальная черта — не видеть даже очевидной правды.

— И снова вы правы. Но эта эпидемия на многое открыла глаза.

— И еще откроет.

— Да. И я в отчаянии. Меня не покидает ощущение, что привычный мир раскололся, как чашка. И вокруг одни осколки. Я совершенно не представляю, что делать в этой новой для меня ситуации.

— Софья, вы хотите, чтобы я дал вам совет?

Софья Георгиевна как-то странно взглянула на Азарова.

— Я сама не знаю, что хочу. Никогда не чувствовала себя такой растерянной. И сегодняшний поступок Миши лишь усилил это чувство. Еще несколько часов назад я и представить не могла, что он способен так вести себя. Как мне жить теперь с ним?

— Мда, задачка. Хотел бы дать вам совет, но у меня его нет. Могу сказать только одно: если уж решать, как жить, то надо жить не по лжи. Сначала очень трудно, но в какой-то момент вдруг становится легче. Многие вопросы решаются сами собой.

— Да, вы снова правы. Но я представила, каких усилий это потребует, и мне стало что-то страшновато.

— Других рецептов не знаю, — развел руками Азаров.

— Вот вы так живете, Алексей, это трудно?

Азаров вздохнул.

— Я бы не стал утверждать, что я всегда так живу. По-разному бывает. Но все же стараюсь. А у большинства людей даже такой мысли просто не возникает, они всю жизнь лгут себе и другим и не испытывают никакого дискомфорта. Их невозможно изменить, их можно только нейтрализовать.

— Вы неверующий, Алексей, но иногда мне кажется, что вашими устами говорит сам Господь.

— Знаете, Софья, я давно пришел к выводу, что устами честного человека говорит Господь. А устами лжеца и лицемера — дьявол. И эта борьба между ними бесконечна. Хотя в девяти из десяти случаев побеждает дьявол. Но я все же надеюсь, что окончательная победа будет все же за нами.

— Какую-то уж очень безнадежную картину вы нарисовали, Алексей.

— Это не я нарисовал, это кто-то другой ее такой создал. Я иногда думаю: зачем?

— И зачем?

— Кто же его знает. Возможно, это такой способ эволюции человека — от зла к добру. Но тогда почему зло растет гораздо быстрей, нежели добро. В общем, не знаю, но знаю другое — в таком мире я жить не хочу. Уж больно он мерзкий. Когда я смотрю на то, что происходит вокруг, то иногда просто задыхаюсь от омерзения и отвращения. В эти минуты приходится очень нелегко. Становится легче лишь тогда, когда этому начинаешь хоть как-то противостоять. По крайней мере, я устроен именно так. Другие относятся к этому проще, а некоторые даже не замечают.

— Я всегда вас очень уважала, Алексей, даже тогда, когда не соглашалась с вашими высказываниями или поступками.

— Для меня очень приятно ваше признание, Софья. Я надеюсь, что мы когда-нибудь с вами встретимся при более приятных обстоятельствах.

— Хотелось бы, — не слишком уверенно проговорила Софья Георгиевна. — Хотите, я вам признаюсь в том, о чем не говорила еще никому?

— Разумеется.

Софья Георгиевна сосредоточилась, ей явно было нелегко сделать это признание.

— С некоторых пор я подумываю уйти в монастырь.

— Вы это серьезно? — изумился Азаров.

— Да, — кивнула головой она. — Хотя, возможно, и не серьезно. Но такие мысли возникают все чаще.

— Говорили об этом с отцом Варламом?

— Еще нет. Это всего лишь пока мысли.

— Вот не предполагал, что вам так тяжело.

— Сейчас очень многим тяжело.

— Но это же не облегчает ваше состояние.

— Нет, — отрицательно замотала Софья Георгиевна головой. — Я вас очень прошу, даже умоляю, когда вы окажетесь за стенами этой крепости, берегите себя и сына. Так много людей от эпидемии давно не умирало.

— Обещаю, мы постараемся себя уберечь.

Они одновременно встали и впервые в жизнь обнялись и поцеловались.

— Я буду молиться за вас, — пообещала Софья Георгиевна.

— Спасибо, — поблагодарил Азаров. — Наш разговор я никогда не забуду.

Соланж была смущена и обескуражена. Задумав план спасения Азарова, она была почему-то уверенна, что Алексей тут же не просто согласится с ним, а будет ей безмерно благодарен за него. Но его крайне сдержанная реакция, а практически отказ застали ее врасплох. Она давно отвыкла, что мужчины ей в чем-то отказывают. А тут она по сути дела предложила ему себя, а он ее не взял.

Соланж чувствовала большую обиду. Этих русских невозможно понять. Азаров с первой минуты их знакомства смотрел на нее почти с нескрываемым вожделением. А когда она предложила ему брак, не согласился. Конечно, формально речь шла о фиктивном супружестве, исключительно для его безопасности. Но ведь это только начало, а потом может все кардинально перемениться. Если они начнут жить вместе…

Теперь вдруг она ощутила себя уже оскорбленной в самых своих лучших чувствах. Она была готова пожертвовать собой, связать себя брачными узами с этим человеком, а он этого не желает. Неужели Азаров не осознает, насколько опасно ему тут находиться. Она, иностранка, это понимает, а он — нет. Может, действительно все русские такие — потенциальные самоубийцы. Когда в молодости она читала некоторые произведения Достоевского, ее не оставляло ощущение, что она попала в какой-то иной мир, совсем не похожий на тот, к которому привыкла. Эти персонажи жили, мыслили и поступали каким-то невообразимым образом, мотивы их поведения ей были часто непонятны. Они ей даже иногда казались инопланетянами, она думала, что возможно где-то на просторах Вселенной действительно существует планета, где живут подобные существа. Именно по этой причине она заинтересовалась родиной писателя; в немалой степени это обстоятельство толкнуло ее к Святославу. Он же был русский, из России, значит, чем-то должен напоминать героев писателя.

Но ее ждало большое разочарование, Святослав совершенно не походил на персонажи Достоевского. Она не видела между ним и ими ни малейшего сходства, он был совсем таким же, как она, как ее знакомые. С одной стороны это разочаровала ее в нем, а с другой — даже обрадовала. Она сомневалась, что могла бы жить с человеком, похожим на героев этих книг. Тогда она для себя решила, что скорей всего, таких людей в России не существует, а те, что действуют в романах, — порождение больной и буйной фантазии автора.

И все же, когда она оказалась в России, полузабытые представления, навеянные чтением Достоевского, воскресли в ней. А когда познакомилась с Азаровым, то вдруг поняла, что далеко не все — выдумка писателя, что он опирался на какую-то реальность. Конечно, ее новый знакомый мало походил на известные ей персонажи автора, но что-то неуловимо общее с ними у него было.

Но даже герои в романах Достоевского все же не шли с открытой грудью на штыки, они пытались найти какие-то обходные пути. Но получается тогда, что Азаров не желает даже этого, ему все равно, что с ним будет? Но такое поведение на него совсем не похоже; насколько она понимает, он вовсе не жаждет оказаться жертвой режима. Он сам ей об этом говорил, да и она ощущает то же самое.

Соланж окончательно поняла, что запуталась, одной ей никак не разобраться в этом ребусе под названием «русский мужчина». Кто-то должен ей в этом помочь. А кроме Святослава обратиться не к кому. Она подумала о Германе Владимировиче, но отбросила эту мысль. Ей как-то неудобно задавать ему такие вопросы.

Святослава она застала в своей комнате, печатающего на компьютере. Он тут же прекратил это занятие и с надеждой посмотрел на нее. Соланж поняла смысл его взгляда, и отрицательно покачала головой.

— Я всего лишь пришла задать тебе несколько вопросов. Ты же все-таки русский, из России. Хотя на него не похож.

— Ты правильно это заметила, никогда не хотел быть похожим на русского. Знаешь, сколько я потратил времени и усилий, чтобы избавиться от акцента в моем английском.

— Не знаю и знать не хочу. Я пришла не за этим.

— Тогда зачем?

Соланж бросила на него задумчивый взгляд.

— Что ты сейчас печатал? — спросила она.

— Я решил сам написать сценарий для своего фильма. Не хочу зависеть от других.

— Что за фильм?

— Я же тебе рассказывал.

— Ах да, — вспомнила Соланж. — Прости, забыла.

— Хочешь, прочту. Я уже написал пару эпизодов.

— В другой раз, Святослав. Я пришла поговорить с тобой о Достоевском.

— О ком? — изумился Святослав.

— Ты плохо слышишь?

— Даже не знал, что ты его читала.

— В молодости несколько романов. Ты согласен отвечать мне.

— Спрашивай, — пожал плечами Святослав. — Но я тоже читал его только в молодости.

— Это не важно. Я не собираюсь спрашивать тебя об его романах.

— Я перестаю тебя понимать. О чем же ты хочешь спросить? Только не о загадочной русской душе. Терпеть не могу эту тему.

— Именно о ней.

— Ладно, задавай, что с тобой сделаешь, — обреченно вздохнул режиссер.

— Правда ли, что русские готовы ради идеи идти на любые жертвы, в том числе рисковать своей жизнью? Неужели для них она главнее ее?

— Некоторые да, но большинство нет. Понимаешь, моя дорогая Соланж, я тебе уже говорил, что Россия странно устроена.

— И как же она устроена, Святослав?

— Абсолютное большинство населения — это примитивные, крайне умственно ограниченные обыватели, которые хотят одного — чтобы власть им бы гарантировала скромный уровень проживания. А за это они готовы ей не только прощать любые подлости и преступления, но и рьяно ее защищать. И если они регулярно получают свои подачки, то на все остальное им глубоко наплевать. Но есть и другая Россия, она не просто малюсенькая, она мизерная, которая живет мечтами о вселенской счастье и гармонии. И ради этого она готова на любые жертвы, в том числе пожертвовать своей жизнью. Как раз в этом и заключается пафос произведений Достоевского. Я ответил на твой вопрос?

— Пока не знаю. Но откуда берутся такие люди?

— Так в этом и заключается главная тайна, которую еще никто не разгадал. В России гордились и гордятся до сих пор, что у нас в отличие от Запада, есть такие люди. И одновременно их тут всегда безжалостно гнобили.

— Разве может быть такое?

— Соланж, в свое время я пытался внушить тебе мысль — Россию умом не понять. Здесь по большому счету он вообще не нужен. Тут все население делится на две части: подавляющая — это палачи и совсем мизерная — жертвы. Так они вместе и живут, уже много веков. И бог знает, сколько еще так будет продолжаться.

— Тебе не кажется, это чересчур ужасный расклад — палачи и жертвы. Неужели практически все жители готовы убивать?

— Ты слишком прямолинейно воспринимаешь мои слова. Когда я говорю, что почти все палачи, я не имею в виду, что все они готовы участвовать в казнях. Они то молчаливое большинство, прикрываясь которым уничтожают меньшинство. Причем, многие из них полностью на палаческой стороне.

— Ты рисуешь какие-то ужасы. В такой стране невозможно жить. Да и я сама ничего подобного здесь не видела.

— И гарантирую, не увидишь. Внешне тут все обстоит нормально, цивильно, как и повсюду. Но под этим покрывалом скрывается именно то, что я тебе сказал. Просто это на поверхность выходит не каждый день, а только в определенные моменты истории. Но такой выход происходит обязательно. И не дай бог оказаться тогда в нужное время и в нужном месте. Удовлетворил твое любопытство?

— Это не любопытство, — возразила Соланж.

— Что же тогда?

— Попытка разобраться. Хочу задать еще вопрос: а твой брат Алексей он тоже ищет, как ты сказал, вселенскую гармонию?

Какое-то время Святослав молчал.

— Вот ради чего ты затеяла этот разговор, — усмехнулся он. — В какой-то степени, да. Я верю, что ему действительно важно изменить свою страну. И он готов чем-то для этого пожертвовать.

— Чем же?

— Это лучше у него спросить. Но то, что он в этом мизерном меньшинстве, к гадалке не ходи.

— Значит, все остальные против него, они палачи.

— У него немало сторонников, но в целом ты права.

— И его убьют?

— Откуда я могу знать, — развел руками Святослав. Он задумался. — Странно другое, что он еще не убит. Мне бы очень не хотелось, чтобы это случилось.

— Спасибо, Святослав, ты мне в чем-то помог.

Святослав пристально посмотрел на француженку.

— Мой тебе совет — не связывайся с ним. Это принесет тебе только несчастье и разочарование.

Соланж встала.

— За совет отдельное спасибо. Обещаю, что подумаю о нем.

— Так тебе прочитать начала сценария?

— Прости, но сейчас меня это совсем не интересует. Но ты пиши. А сейчас я пойду.

Соланж ушла, Святослав снова переместился за компьютер и продолжил прерванное занятие. Но быстро его прервал и стал размышлять о только что состоявшемся разговоре. Теперь уже нет сомнений, что она влюбилась в Алексея. И не просто влюбилась, а видит в нем представителя той самой пресловутой загадочной русской души. Иначе, зачем бы стала расспрашивать о Достоевском. И кто бы мог подумать, что Соланж — европейка до мозга костей купится на этот явно устаревший бренд. И еще неизвестно, у кого более загадочная душа в этой паре, — у него или у нее? Что же ее привлекло в брате? Ореол борьба за справедливость, против тирании, жертвенность? Поди, разберись.

Он, Святослав, всегда довольно пренебрежительно относился к Алексею, считал, что своей деятельностью он занялся только потому, что не обладал никаким большим творческим потенциалом. Вот и нашел замену для своих амбиций, так сказать, сублимацию. То ли он, Святослав, известный во всем мире режиссер, фильмы которого идут в кинотеатрах многих стран. Но выходит, образ Алексея в глазах Соланж более привлекателен. Он давно заметил, что француженке что-то не доставало в их отношениях, она хотела добавить в них чего-то еще, хотя, что именно, вряд ли осознавала. Не случайно она несколько раз пыталась заняться общественной деятельностью. Но то съемки, то их многочисленные путешествия по миру мешали этому. А вот сейчас с ее точки зрения все сошлось.

Когда он приехал в этот дом, у него и в мыслях не было, что событиях могут принять подобный оборот, и он потеряет Соланж. Для него это невосполнимая потеря. Женщин вокруг него крутится море, но найти такую, как она, вряд ли получится. Что-то в ней есть нечто такое, чего лишены другие. А вот что, поди, разберись. Наверное, это и есть главная женская тайна.

Святослав ощутил прилив раздражения. Лучше бы она и не приходила, он бы продолжил сочинять сценарий. А сейчас больше не может, его мысли переключились совсем на другую тему. И неизвестно, когда он вернется к своей работе.

Он почувствовал, что ему трудно оставаться одному в своей комнате. Пустое пространство давило на него. Захотелось с кем-то поговорить. И первый кандидат — Алексей. Почему бы им не побеседовать. Тем более, и причина для этого есть.

Святослав постучался, услышав разрешение войти, вошел в комнату Алексея. Тот собирал чемодан.

— Не помешаю? — поинтересовался Святослав. — Зачем собираешь вещи?

— Мы с Ростиком сегодня уезжаем, — объяснил Азаров.

— Ты с ума сошел! В городе самый настоящий мор, а тут безопасно. А ты решил уехать.

— Ты разве ничего не слышал?

— А что я должен слышать?

— Крики, например.

— Не слышал. Я писал сценарий, а чтобы ничего не отвлекало, вставил в уши бируши.

— Тогда понятно. — Азаров прервал свое занятие. — Ко мне ворвался Михаил, схватил нож и пытался меня зарезать. При этом визжал на весь дом.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно. Вот я и решил, что пора съезжать с этого постоя. Иначе хорошо это не кончится.

— Пожалуй, ты прав, — задумчиво произнес Святослав. — Если честно, меня это не слишком удивляет.

— Меня — тоже. Не хотел сюда ехать, отец уговорил.

— Он всех нас уговорил погостить у Михаила. Зато ты познакомился с Соланж.

Азаров удивленно посмотрел на брата.

— Ты как-то странно это произнес. Очень многозначительно.

— Возможно. Тут есть о нем поразмышлять.

Азаров сел на стул и посмотрел на Святослава.

— Ты ко мне зашел не случайно.

— Можно сказать и так, — подтвердил Святослав. — Меня полчаса назад посетила Соланж. И знаешь, с какой целью?

— Даже не догадываюсь.

— Захотела поговорить о Достоевском. А на самом деле, о тебе.

— Так о Достоевском или обо мне? Как-то не улавливаю связи.

— Она видит в тебе некий образ, созвучный героям Достоевского. Для нее ты олицетворение загадочной русской души. И это ее очень увлекает.

— А почему она пришла к тебе?

— За справочным материалом о русской душе, — хохотнул Святослав. — Хочет лучше разобраться в этом феномене.

— Разобралась?

— Это вопрос не ко мне.

— Ну, хорошо, Святослав, не к тебе, так не к тебе. А вот ты зачем пришел ко мне? Тоже хочешь в чем-то разобраться?

— Если честно, меня гложет ревность. Почему она предпочла тебя мне?

— А она предпочла?

— Если бы не предпочла, зачем ей было говорить о Достоевском.

— Весомый аргумент, — улыбнулся Азаров. — Только я не уверен, что все обстоит именно так. Она всего лишь хочет мне помочь избежать опасности. Это расследование вызвало сильный резонанс. Люди еще сильнее ненавидят власть, которая вместо того, чтобы спасать их, занимается бесконечным обогащением.

— А когда на Руси было по-другому. Пошумят и успокоятся.

— Никто не знает, ни они, ни мы, чем все это кончится. Я и сам не рад, что поднял такую бучу.

— Так зачем поднял?

— Соратники настояли. А теперь уже придется все это расхлебывать.

— И что ты намерен в этом случае предпринять?

— Идти до конца. Если бы даже хотел, то уже по-другому никак. А там уже будь, что будет. Я так решил. Я вдруг ясно понял, что от судьбы не уйти. Она тебя найдет, где угодно.

— Я так не думаю Алеша. В свое время я уехал из этой страны и тем самым кардинально поменял судьбу. Ты тоже можешь это сделать, если уедешь с Соланж. Будешь в полной безопасности. Разве плохо?

— Быть в безопасности хорошо, все остальное плохо.

— Что именно?

— Например, быть трусом плохо.

— А мне кажется, что спасать свою жизнь — это главная обязанность человека. У нас в России очень любят умирать за идею, за родину. А то, что всякий раз это оказывается туфтой, что смерть бесполезна, об этом говорить здесь не принято. Сколько отдано на алтарь отечества жизней и что? Мы все в том же дерьме, здесь правит диктатор и его омерзительное окружение. Стоит ли все это таких жертв?

— Каждый решает сам.

— Вот и решай не под воздействием навязанных тебе представлений, а исходя из своих личных интересов. Только они и имеют значение. Или ты хочешь быть похожим на героев Достоевского. Если память не изменяет, они все плохо кончили. И по-другому не могло просто быть.

— Святослав, меня мало интересует Достоевский и его герои. Честно говоря, не помню, когда последний раз думал о них. И так же мало меня волнует загадочная русская душа. От этой мифологии никакой пользы, скорее, вред. Но я вижу, что страну захватили негодяи и преступники и прямой дорогой ведут ее к краху. Разве это не причина для борьбы с ними?

— И пусть ведут. А ты смотри на это из прекрасного далека.

Азаров глубоко вздохнул.

— Я много об этом думал. Но не получается. В груди возникает такая тяжесть, что бывает трудно даже дышать.

— Уверяю, Алешенька, пройдет. Однажды проснешься — и не почувствуешь никакой тяжести. Нужно только перерезать пуповину, которая тебя связывает с здешним миром. Я это сделал — и мне хорошо.

Азаров отрицательно покачал головой.

— Я вижу, как хорошо, кошки на душе скребут.

— Это из-за Соланж. Я привязался к ней больше, чем предполагал. Не думал, что когда-нибудь совершу такую ошибку.

— Нет, брат, все друг с другом связано. И Соланж ушла от тебя не просто так. Сам же об этом говорил.

Святослав посмотрел на брата и покачал головой.

— А ты поднаторел в ведении полемики. Я все эти годы смотрел на всех вас сверху вниз. На Мишу так вообще как на насекомое.

— Понимаю, я не очень далеко ушел от насекомого в твоих глазах, — усмехнулся Азаров.

— Да, я был уверен, что ты занимаешься бесполезным делом. Но недавно ко мне пришла мысль: а кто знает, какое дело более бесполезное? Мое, твое, отца или еще кого-то. — Святослав вопросительно посмотрел на брата.

— Боюсь, на этот вопрос не ответит даже отец Варлам. Хотя нет, он считает, что именно он занят самым важным делом. А по мне так какая разница. Если я в это верю, значит, этим мне и следует заниматься. Нельзя только размышлять и ничего не делать. От этого все беды.

— Ну, хорошо, пусть будет так. Значит, ты уезжаешь?

— Да, через два-три часа.

— Встретимся ли еще?

— Никто не знает.

— Вот и я о том же. Я рад, что у меня есть такой брат, хотя ты причиняешь мне боль.

— Не хотел, но так получилось.

— Давай обнимемся, — предложил Святослав.

Братья обнялись.

— Не пойду тебя провожать, — сказал Святослав. — У меня одно к тебе пожелание — не дай себя уничтожить.

— Постараюсь, — пообещал Азаров.

— Пойду, поработаю над сценарием. — Режиссер помахал рукой и вышел.

Шевардин выключил трансляцию. Да, этот Азаров упертый малый, что он еще раз подтвердил в разговоре с братом. Так и лезет на рожон. Теперь это запись следует переслать в контору. С некоторых пор от него требуют предоставление буквально всех материалов о нем. Раньше все же такого не было, а сейчас их интересует ни Михаил Ратманов с его махинациями, а его младший брат. Умеет же он наживать себе врагов. Против него ополчились первые лица государства. Хотя ему, Шевардину, об этом ничего не сообщает, но он не первый год работает в системе и понимает, что происходит нечто важное.

Шевардин вспомнил утренний разговор с начальником департамента. Тот явно был на взводе, требовал от него любой информации об Азарове. Шевардин прекрасно понимал, что это отнюдь не инициатива его шефа, не трудно догадаться, что от него самого постоянно просят снабжать сведениями о каждом шаге оппозиционера. А это обычно происходит тогда, когда что-то готовится. Хотя понять, что именно, пока невозможно.

По результатам прослушки Шевардин быстро составил краткое изложение разговора. Одно радует, что Азаров уже сегодня покинет этот дом. А это означает, что он, Шевардин, больше не отвечает за него, этим займутся другие оперативники. А он снова сможет переключиться на Михаила Ратманова. Вот уж кто заслуживает самого сурового наказания. Даже приблизительно трудно подсчитать, сколько он украл сам и сколько получил разных подношений от других. Пора с ним серьезно разобраться. Если присутствие Азарова больше мешать не станет, то он, Шевардин, с большим удовольствием этим займется.

Некоторое время Шевардин быстро печатал, затем перечитал текст. Главное в нем то, что Азаров уезжает, все остальное — второстепенные детали. Вот и прощай.

Шевардин отослал все материалы по адресу и довольный тем, как складываются обстоятельства, вышел из комнаты. Он решил, что может себе позволить часок поплескаться в бассейне.

Азаров постучал дверь, ему открыла Софья Георгиевна. Она удивлено и вопросительно посмотрела на гостя.

— Хотите, Алексей, еще что-то мне сказать? — спросила она.

Азаров отрицательно покачал головой.

— Я зашел к Михаилу.

— Но зачем?

— Есть небольшой разговор.

Софья Георгиевна замялась.

— Миша только что пробудился после сильного транквилизатора. Он не до конца пришел в себя. Приходите через пару часиков. А лучше после ужина.

— После ужина меня уже тут не будет. Мне надо уладить с ним одни вопрос прямо сейчас.

Софья Георгиевна обеспокоенно посмотрела на Азарова. Тот понял смысл ее взгляда.

— Не беспокойтесь, Софья, я пришел не сводить счеты и не выяснять отношения. Это небольшой практический, но принципиальный вопрос. И его надо решить прямо сейчас.

— Ну, если так, то проходите.

Михаил лежал на кровати, но уже не спал. При виде Азарова от неожиданности даже сел. Вид у него действительно был никудышный: волосы растрепаны, лицо мятое, как белье после стирки, глаза пустые и тусклые. Казалось, что они смотрели, но ничего не видели.

— Это ты? — вяло протянул Михаил Ратманов.

— Как видишь.

— Зачем пришел?

— Уладить один маленький вопрос.

— Что за вопрос? — подозрительно посмотрел Ратманов на брата.

— Я прожил у тебя некоторое время. Хотя ты мой брат по крови, я не могу считать тебя близким человеком. Думаю, это у нас взаимно.

— Предположим, и что из этого?

— А коли так, я не могу считать, что был у тебя в гостях. Будем считать, что я здесь проживал, как в гостинице на полном пансионе.

— Что за чушь ты несешь?

— Извини, Михаил, это не чушь, а принципиальный вопрос. По крайней мере, для меня. Я не желаю, чтобы кто-либо осудил меня за то, что я провел какое-то время у своего врага за его счет. И тем самым бросил бы мне обвинения в продажности. Я хочу с тобой расплатиться за себя и сына.

— Алексей, что ты говоришь! — воскликнула Софья Георгиевна, внимательно слушавшая разговор братьев.

Азаров обернулся к ней.

— Я полагаю, это будет правильно. Я заплачу за проживание и питание, а Михаил выдаст мне чек.

— Ты спятил, у меня нет никаких чеков. Я тут не держу кассовых аппаратов, — сказал Ратманов.

— Ну, про чек это я сказал с формальной точки зрения. Понятно, что у тебя нет возможности его выдать. Ты выдашь мне расписку, в ней напишешь: я такой-то, получил от такого-то деньги за проживание в моем доме с такое то по такое число. И распишешься. Мы с тобой будем считать это официальным счетом. Поэтому я прошу тебя, посчитай, сколько я тебе должен. А перед отъездом мы произведем расчет. Я понятно излагаю?

— Ничего я считать не буду, и денег с тебя брать не стану, — фыркнул Ратманов. — Тем более это сущие копейки.

— Возможно, и копейки, но я уже сказал, что это вопрос принципа. Поэтому настаиваю на расчете. Сам понимаешь, дело не в сумме. Кстати, очень прошу, чтобы она была бы реальна. Иначе меня обвинят, что я заплатил чисто формально. Не возражаю, если она даже будет больше.

Реакция Ратманова оказалась быстрой и неожиданной. Он вдруг соскочил с кровати и сжал кулаки, явно намереваясь броситься на Азарова.

Софья Георгиевна среагировала моментально, она встала между ними.

— Миша, остынь, не надо затевать ссору. Вы все-таки братья.

— А ты не видишь, что он напоследок решил поиздеваться надо мной! — закричал Ратманов. — Он думал, что я от жадности обрадуюсь и возьму с него кучу бабла. Запомни, ничего я брать не стану.

— Михаил, у меня и мысли не было издеваться над тобой. Просто я хорошо знаю своих врагов, они используют любой аргумент для моего очернения. И я хочу подстраховаться. Я прекрасно сознаю, что ты человек богатый, и принимать меня для тебя совсем ненакладно. Но я снова повторяю, дело в принципе. Ты не тот человек, от которого я хочу принимать помощь. Когда я ехал сюда, то не очень верил, но все же надеялся, что мы как-то поладим. Но не случилось. Поэтому расстанемся с соблюдением всех формальностей, как чужие люди. А они оказывают услуги друг друга на платной основе. Михаил, это к тебе моя последняя просьба, больше никогда с просьбами к тебе не стану обращаться. Выполни, пожалуйста, ее. Не буду вам больше мешать.

Азаров быстро вышел. Супруги остались одни. Какое-то время оба молчали.

— Миша, сделай, как он просит, — первой проговорила Софья Георгиевна.

— Ни за что! Хочет показать всем, какой он чистенький. Не позволю, пусть все знают, что он жил за счет своего врага. У меня до этой минуты и мысли такой не было, а теперь я ее стану распространять.

— Зачем тебе это нужно. Знаешь, Миша, у меня предчувствие, что вы больше никогда не встретитесь.

— Это самое лучшее, что может быть. Но это ничего не меняет. Расчета от меня он не дождется.

— Ты чересчур зол на него.

Ратманов стрельнул взглядом в жену.

— Зол? — Он хрипло засмеялся. — Я ненавижу его всеми фибрами своей души. Это совсем другое чувство. Жалею, что не убил его два часа назад.

— Я надеялась, что ты немного угомонился и сожалеешь о своем поступке.

— Между нами никогда ничего не изменится. Это только отец по наивности мог надеяться на примирение. Не желаю больше говорить о нем. Когда я думаю об Алексее, мне кажется, у меня подскакивает давление.

— Я тебе сейчас его измерю, — предложила Софья Георгиевна. Она поймала себя на том, что ей совершенно не хочется разговаривать с мужем. И вся похолодела, такого с ней еще не было. Но если это так, как же жить дальше?

Ростик позвонил Ренате и попросил ее выйти из дома. Он встретил ее возле крыльца, взял за руку и потащил в сад.

— Ростик, куда ты меня ведешь? — спросила девушка.

— Не хочу подниматься к тебе, лучше погуляем тут.

— Не хочешь встречаться с моими родителями? — догадалась Рената.

— И это тоже же, — признался Ростик. — Ты меня извини, но твой отец… — Он замолчал.

— Да, я знаю, наши отцы сегодня повздорили.

— Это ты называешь, повздорили. Твой отец чуть не убил моего отца. Еще бы немного — и кто знает.

— Мне трудно говорить о моем отце. Наши семьи окончательно поссорились.

Ростик смерил Ренату взглядом.

— Я понимаю, но дети за отцов не в ответе. Ты — это ты, а твой отец — это твой отец. Но я хотел спросить тебя о другом: ты готова пойти против своей семьи?

— Это очень жесткий вопрос, Ростик.

— А иначе никак. Мой отец решил уехать отсюда сегодня, разумеется, вместе со мной. Я предлагаю тебе поехать с нами. Ты должна прямо сейчас решить: ты с нами против них или с ними против нас?

— Сейчас? — растерянно пробормотала Рената.

— До отъезда осталось немного времени. Если уезжаешь, то тебе надо уже собирать вещи.

— Мне так трудно решить, Ростик.

— Недавно ты говорила иначе.

— Ты прав, но тогда не надо было непосредственно принимать решение. А что я скажу маме, отцу?

— Это уж ты решай. Можно вообще ничего не говорить. Потом позвонишь и объяснишь. Так будет легче.

— Но мама с ума сойдет, увидев, что я исчезла.

— Тебе важней мама или страна?

Рената на секунду задумалась.

— Они мне важны одинаковы.

— Так не бывает, придется выбирать. И прямо сейчас.

— Какой же ты все-таки, непримиримый, Ростик.

— Уж такой у тебя брат, — пожал плечами юноша. — Иначе ничего не получится. Мы с отцом постоянно об этом спорим.

— И как?

— Отец считает, что с этой властью можно идти на компромиссы и сотрудничество, а я считаю — ни в коем образом. Только борьба на уничтожение.

— Видишь, дядя Леша считает, что можно искать компромиссы.

— Значит, не едешь? — Ростик остановился. — Тогда прощай, нам отныне в разные стороны.

— Подожди, не уходи. Я еще не решила. Пойми, мне нужно собраться с духом. Я еще не совершала таких решительных поступков. Ты даже не представляешь, как это трудно.

Ростик взял сестру за руку.

— Не думай, что я совсем уж не понимаю. Но ты же видишь, страна на грани развала, войны нет, а умирают, как на войне.

— Так эпидемия же.

— Это не эпидемия, это власть. Ей плевать на людей. Она хочет заботиться только о себе. Посмотри на своего отца, разве он не так себя ведет? Кроме самого себя, его ничего больше не беспокоит. Он даже слышать не хочет, что происходит в стране, просто выключает телевизор. Или я не прав?

— Да, отец всегда был таким. Его интересуют только карьера и деньги.

— Сама подтверждаешь. И какой с такими людьми может быть компромисс. Мой отец молодец, я горжусь им, он многое сделал, у него масса сторонников. Но теперь настал момент идти дальше. Нельзя пережевывать одно и то же, кроме отрыжки уже ничего не возникнет. Настало время для решительных действий. Другого подобного благоприятного момента может долго не быть. — Ростик замолчал и несколько мгновений рассматривал Ренату, словно бы видел ее впервые. — В общем, я все сказал, а ты уж решай. Хочешь с нами, приходи, не хочешь… — Он пожал плечами. — А мне пора собираться. Надо попрощаться, с Катей, например. Кстати, не знаешь, где она, я ее целый день не видел.

— Наверное, в своей комнате. Вроде бы приболела. Точно не знаю. — Рената не собиралась рассказывать Ростику о том, что с ней произошло на самом деле.

— Тогда навещу больную. Пока.

Рената проводила взглядом Ростика и медленно побрела к дому.

К своему удивлению Ростик в комнате Бухаровой обнаружил своего деда. Но еще больше его изумил большой кровоподтек на лице девушки. Юноша стоял у порога и переводил взгляд с ее лица на лицо Германа Владимировича.

— Ничего не понимаю, — произнес Ростик. — Дед, что ты тут делаешь? И что случилось с тобой, Катя? Тебя избили?

— Я все объясню, — ответил Герман Владимирович. — Я здесь потому, что решил, что Катенька пока поживет в моей квартире. Нечего ей тут делать, а у меня дома никого нет. Так что это не опасно с точки зрения заражения вирусом. Я пришел к ней, чтобы дать инструкции и ключи. Я ответил на твой первый вопрос?

— Да, — согласился Ростик. — А что с лицом?

Ростик заметил, как дед и Катя быстро обменялись взглядами.

— Катя неудачно упала, — сообщил Герман Владимирович.

— Это так? — посмотрел на нее Ростик.

— Да, — подтвердила девушка. — Я поскользнулась.

— И где? — продолжал выпытывать Ростик.

— Ростик, так ли это важно, где именно? — вмешался Герман Владимирович. — До свадьбы заживет, а это главное. Правда, Катя?

— Да, — снова подтвердила она.

Ростик почувствовал, что они оба что-то не договаривают.

— Я все-таки хотел бы узнать, где это несчастливое место. Вдруг и я там поскользнусь.

— Успокойся, дорогой внук, дважды снаряды в одну воронку не падают. Ты там не поскользнешься. Чего еще желаешь узнать?

— Как-то все это странно.

— Что именно? — поинтересовался Герман Владимирович.

— Что Катя отправляется жить к тебе, этот кровоподтек…

— Про кровоподтек, думаю, сказано достаточно, — сказал Герман Владимирович. — Что же касается того, что Катя какое-то время поживет у меня, то не вижу ничего странного. У нее большой талант, и когда эпидемия стихнет, будем думать, как его развивать. Возможно, я стану ее импресарио. Надо же мне чем-то заниматься на старости лет. К тому же… — Герман Владимирович не договорил, его лицо исказила гримаса боли.

— Что с тобой дед? — встревожился Ростик.

— Что-то сегодня не очень хорошо с сердцем. Как проснулся, так и болит.

Катя вскочила с кровати.

— Герман Владимирович, очень прошу, прилягте.

— Правда, дед, приляг, — присоединился Ростик. — Хочешь, схожу за тетей Софьей, она же врач.

— Попозже. Я лучше, в самом деле, несколько минут полежу. — Герман Владимирович лег на кровать и посмотрел на внука и Катю. — Это не мешает нашему общению, — заявил он. — Катенька, ты перед приходом Ростика, хотела что-то мне сказать.

— Хотела, Герман Владимирович. Я хочу вас поблагодарить, это все так неожиданно. Я никогда не предполагала, что такое возможно.

— Мне кажется, ничего особенного мы не делаем, — возразил с кровати Герман Владимирович.

Неожиданно Катя всхлипнула, а на ее глазах появились слезы.

— Вы не понимаете, я еще вчера была уверенна, что добрых людей в мире нет. Особенно среди вас. Я вас всех так ненавидела, что во мне начинало все пылать.

— Я тебя очень хорошо понимаю, Катенька. И ты во многом права в своих чувствах. В нашей стране правящей класс за многое можно ненавидеть. Но, как видишь, даже среди него попадаются не самые плохие людишки.

— Да, они есть. Вы, Рената, Ростик, так мне помогли.

— Ну, положим, еще не помогли, еще только это в наших планах. А они не всегда исполняются. Это я тебе как бывший вице-премьер говорю.

— Нет, вы мне очень помогли, — не согласилась Катя. — Еще несколько дней назад мне не хотелось жить.

— Вот это ты напрасно, жить надо хотеть всегда, — проговорил Герман Владимирович. — В этом залог успеха. Мой тебе завет на будущее — в любой ситуации не отчаивайся, шагай дальше вперед. Самая большая глупость, которую можно только совершить, как человеку, так и целому государству, — при встрече с трудностями пятиться, словно рак, назад. А искушение всегда велико. Запомнишь?

— Запомню, — кивнула Катя головой.

— Да, совсем забыл, в квартире есть коллекция восточных ваз, я их собирал по всему свету. Очень прошу, будь осторожна, не разбей. Остальное я тебе сказал.

— Катя, я могу тебя как-нибудь там навестить? — вдруг спросил Ростик.

Катя вопросительно посмотрела на Германа Владимировича, тот кивнул головой.

— Конечно, Ростик, буду очень рада.

— Только ведите себя прилично, — шутливо погрозил сначала Ростику, потом девушке пальцем Герман Владимирович. — Тебе еще рано становится отцом, а мне прадедом.

Катя вдруг покраснела.

— Вы даже не думайте, я не…

— Это я в шутку сказал, — прервал ее Герман Владимирович. — Вы взрослые люди и сами решите, как себя вести. — Катя, я очень рад, что ты не таишь на нас зло. Мне бы не хотелось, чтобы ты уехала с этим чувством.

Несколько мгновений Катя молчала.

— Я очень постараюсь, Герман Владимирович, — пообещала она.

Ростик снова подозрительно посмотрел на обоих, он хотел что-то спросить, но в этот момент раздался звонок телефона Германа Владимировича.

— Катя, звонил шофер Михаила, он готов тебя везти. Так что иди. Все будет хорошо.

Катя встрепенулась, она подскочила к Герману Владимировичу и поцеловала его. Затем подошла к Ростику и тоже быстро прикоснулась губами к его щеке. Юноша обнял ее, несколько мгновений они стояли, прижавшись друг к другу. Затем девушка выскользнула из объятий, взяла за ручку чемодан и выбежала из комнаты.

— Кажется, Ростик, мы с тобой сделали доброе дело, — сказал Герман Владимирович. — Еще одно.

— Дед, ты что, их копишь?

Герман Владимирович взглянул на внука.

— Вот что, мой милый, помоги мне дойти до своих апартаментов.

— Тебе все же плохо? — встревоженно спросил Ростик.

— Уже не так плохо, как несколько минут назад. Но подстрахуй меня на всякий случай. Знаешь, Ростик, что я понял, как бы молодость долго не длилась, все же конец приходит и ей. Идем, внучек, проводим Катю, а потом ко мне.

Азаров колебался, стоит ли ему прощаться с отцом Варламом, но, в конце концов, невежливо уезжать, не сказав священнику до свидания.

Он вошел в молельную комнату, священник сидел за столом и читал Библию. Увидев гостя, он вопросительно посмотрел на него.

— Я пришел попрощаться, отец Варлам, — сообщил Азаров. — Мы с Ростиком уезжаем. После того, что случилось, оставаться тут дальше просто нелепо. Вы не находите?

Отец Варлам молчал, и Азарову показалось, что он думает о чем-то своем. Не дождавшись ответа, он решил, что отдал дань вежливости и с чувством выполненного долга может удалиться.

Азаров встал, чтобы уйти.

— Я давно хотел с вами поговорить, — вдруг произнес священник.

— Со мной? — удивился Азаров. — И о чем? В вашего Бога я не верю, вашу церковь терпеть не могу, она полноправный сообщник преступной власти.

— Я хотел поговорить о вас.

— Давайте поговорим, — с сомнением согласился Азаров.

— Вы служите Богу больше, чем многие иерархи нашей церкви.

— Я вообще стараюсь никому не служить. Я всего лишь делаю то, что считаю нужным.

— Лучшего служения не бывает.

— Вы так полагаете, — удивился Азаров и снова сел.

— Я это знаю, об этом говорит сам Господь.

— Мне он ничего не говорит.

Отец Варлам бросил на Азарова негодующий взгляд.

— Он вам об этом постоянно говорит, но вы не слышите. А сейчас я повторю специально для вас Его слова. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.

Так, благость и милость Твоя, да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни». Это двадцать второй псалом Давида. Разве это не о вас?

Азаров какое-то время раздумывал.

— Что-то похожее действительно есть. Но эти слова можно отнести ко многим людям. В истории было много борцов с преступной властью, с разными узурпаторами.

— Разумеется, — согласился отец Варлам, — но это не умаляет обращение Господа лично к вам. Разве вы не идете каждый день долиной смерти, преодолевая страх перед злом? Разве не приготовлена для вас трапеза в виде врагов? То, что вы делаете, делаете по Его призыву и благословению.

Азаров пожал плечами.

— Лучше бы он помог в борьбе с этим злом, уж больно оно сильно и обильно. Куда ни кинь, всюду его следы. Объясните мне, как священнослужитель, зачем Он создает его в таком немереном количестве? Мы бьемся об эту стену годами, а пробить все не можем.

— Мне не ведомы Его замыслы, но я принимаю все, что Он сотворяет. Не было бы зла, не было бы и добра.

Азаров махнул рукой.

— Так можно объяснить все, что угодно. Да что толку от таких толкований. Как-то все не очень вяжется.

— Не надо искать объяснений, Алексей Германович, надо принимать мир таким, какой он есть. И постоянно искать в нем божественное начало. Тогда все становится объяснимым, все наполняется смыслом.

— Может быть, для вас, но не для меня.

— Хотите, скажу, в чем ваша главная проблема.

— Еще бы не хотеть!

— Ваше сознание чересчур поглощено борьбой, за ней вы не видите ничего другого. Вам надо мысленно отойти от нее и взглянуть на все по-другому. В противном случае то зло, с которым вы сражаетесь, однажды вас и поглотит.

— Я сознаю, что постоянно рискую. Можно сказать, это мой осознанный выбор.

Отец Варлам внимательно посмотрел на Азарова.

— Я бы очень не хотел, чтобы с вами что-то плохое произошло. Я каждый день молюсь, чтобы с вами ничего не случилось.

— Вы молитесь за меня? — изумился Азаров. — Не знал, — как-то непривычно тепло взглянул на отца Варлама Азаров.

— Да, — подтвердил священник. — К сожалению, от меня не все зависит. Лишь Бог решает, чью молитву принять, а чью отвергнуть. Молитве праведника Он внимает совсем не так, как молитве грешника.

— Но вы-то праведник.

— Ни мне это решать. Я стараюсь быть смиренным, но не всегда способен победить гордыню. Боюсь, от этого ослабевает сила моих обращений к Господу. — Голос отца Варлама прозвучал грустно.

Азаров захотел съязвить, но что-то в последний миг его остановило.

— Не печальтесь, отец Варлам, я думаю, Господь во всем разберется. Иначе это уже не Господь.

— Помните о долине смертной тени, она давно нависла над вами. Я пытаюсь ее устранить, но я всего лишь слабый человек. Праведники рискуют больше, чем грешники, ибо, в чем тогда смысл праведничества.

— Не очень понимаю вашу мысль.

— Праведник берет на себя грехи и риски этого мира, потому и подвергается большей опасности. Он противостоит греховности нашей земной жизни.

Азаров несколько мгновений обдумывал эту мысль.

— Как-то все устроено не совсем верно. Вы не находите?

— Не нам судить.

Азаров почувствовал, что разговор пора завершать. Кажется, они сказали друг другу все, что могли.

— Может быть, судить не нам, а вот расхлебывать точно нам. Еще раз спасибо, что молитесь за меня. В конечном счете, никто не ведает, что и от чего зависит.

— Прошу вас, берегите себя, — призвал отец Варлам.

— Насколько это получится, непременно.

— Не желаете перед расставанием вместе со мной помолиться?

— Вы один справитесь лучше. Да я и не знаю молитв. До свидания, отец Варлам.

Когда Азаров вышел, священник опустился на колени перед образами и стал молиться.

Михаил Ратманов подошел к жене, наклонился к самому ее уху и едва слышно прошептал:

— Софочка, нам надо поговорить.

Софья Георгиевна удивленная его странным поведением с ног до головы оглядела мужа. Выглядел он не слишком хорошо: волосы всколочены, внезапно постаревшее лицо, как долина реками, пересекалась многочисленными складками, одежда мятая. А ведь он всегда так следил за своим внешним видом, словно в любую минуту был готов отправляться на свидание.

— Давай поговорим, если нужно, — обычным тоном ответила Софья Георгиевна.

Ратманова аж всего передернуло.

— Не здесь, — так же едва слышно ответил он. — Я пойду в сад, а ты через десять минут приходи туда.

Сказав эти слова, он тут же быстрой походкой вышел из комнаты, оставив изумленную жену одну. Она терялась в догадках, зачем нужна эта конспирация? Что у мужа на уме? Он сегодня явно не в себе.

Выждав десять минут, Софья Георгиевна направилась в сад. Мужа она нашла не быстро, он затаился в его глубине, да еще так, что она его даже сразу не заметила.

— Софочка, я тут, — окликнул он ее.

Только после этого она увидела мужа, стоявшего за толстым платаном. Она подошла к нему.

— Миша, что происходит? Что за тайны мадридского двора?

— Нам надо поговорить так, чтобы нас никто не слышал.

— А в нашей комнате это нельзя? — удивилась Софья Георгиевна. — Или там стоят прослушивающие устройства?

— Не знаю, может и стоят. В любом случае тут безопасней.

Софьи Георгиевне стало неприятно. Если у них в спальне стоят «жучки», то кто-то слышат все, что там происходит. И не только разговоры. Вчера ночью, например, они занимались любовью. И, возможно, кто-то это всему внимал. А она обычно громко кричит при наступлении оргазма. Не трудно представить, какие ассоциации и чувства возникли у этих «слушателей».

— Скажи, у тебя есть весомые основания считать, что нас могут прослушивать? — спросила она.

Ратманов рассеяно пожал плечами.

— Я не знаю, но все возможно. Наши доблестные органы занимаются этим очень широко. Они повсюду отслеживают крамолу и компромат.

— Какая гадость!

Ратманов как-то странно взглянул на жену.

— А ты этого не знала? В этой стране тотальный контроль. Власть должна знать все и про всех. А уж тем более про такого высокопоставленного чиновника, как я. Представляю, какой толщины где-то лежит мое досье. И твое, как моей жены, кстати, тоже.

— Но ведь это мерзость, Миша. Когда знаешь, что следят за каждым твоим шагом, так и жить не хочется.

— Не говори глупости. Ну, следят, и черт с ними. Конечно, неприятно, но эта плата за нашу с тобой жизнь. Но я не об этом хотел с тобой поговорить. — Ратманов не без опасения посмотрел по сторонам.

— О чем же, Миша?

— Мне в последние часы буквально стали обрывать телефон. Я даже его отключил. В общем, для нас все складывается очень плохо.

— Объясни, пожалуйста, попонятней.

— Я оказался под большим ударом. Расследование Алексея вызвала небывалый резонанс. И рикошетом он летит прямо в мой адрес. Раньше по отношению меня действовало негласное условие: то, что я его брат, мне прощалось. Как говорится, родственников не выбирают.

— А сейчас?

— Наверху так взбешены, что это условие больше не работает. Тем более, уже известно, что Алексей сейчас гостит у меня.

— Он собрался сегодня уезжать.

— Это уже не имеет значения. В общем, когда все вернутся на работу, скорей всего мне придется уйти из администрации президента.

— Даже, если это случится, не вижу в том большой трагедии.

— Ты не видишь, а я вижу, — раздраженно пробормотал Ратманов. — Хотя ты в чем-то права, не это самое главное.

— Что-то еще?

— Да, — подтвердил Ратманов. — И это хуже всего.

— Не пугай, Миша.

— Я сам напуган до мозга костей. Мне позвонил мой сослуживец — у нас с ним доверительные отношения. Он читал последний отчет ФСБ. — Глаза Ратманова странно округлились.

— Что же такого страшного в этом отчете?

— Расследование Алексея угодило прямо в самое яблочко. Еще никогда народ не был так возмущен и взвинчен. Все просто кипят от негодования. В стране не хватает коек в больницах, лекарств, медперсонала, «Скорая помощь» иногда приезжает на следующий день, а то и позже. У людей не денег, подчас даже на медикаменты и еду. А в высших эшелонах власти живут в роскоши, несмотря на ужасную ситуацию, воруют по-прежнему. Так говорят и пишут очень многие. Этот негодяй Алешка извлек из бутылки страшного джина.

— Так это Алексей виноват, а не те, кто продолжают воровать?

Ратманов бросил на жену яростный взгляд.

— Причем тут это, сейчас не время обсуждать этические вопросы. В любой момент может разразиться непоправимое.

— Ты говоришь о всеобщем возмущении?

— Все, Софья, возможно, — после продолжительной паузы подтвердил Ратманов. — Никто не знает, что будет завтра. Но для меня, для нас, — поспешно поправился он, — в любом случае ничего хорошего не ждет.

— Ну, не голод же нам грозит.

— Да, причем тут голод! — громко воскликнул Ратманов и тут же осекся. — Причем, тут голод, — уже совсем тихо повторил он. — И без него неприятностей достаточно. В общем, я много думал и пришел к выводу… — Он замолчал.

Софья Георгиевна смотрела на мужа и тоже молчала.

— Нам надо отсюда валить, — вдруг решительно, но очень тихо проговорил Ратманов.

— Откуда валить? — ошеломленно спросила Софья Георгиевна.

— Разве не понятно? Из России матушки.

— И куда?

— То, что я тебе сейчас скажу, умоляю, никому не сообщай. Даже детям. Им скажем потом. Обещаешь?

— Обещаю, — не без колебаний пообещала Софья Георгиевна.

— Некоторое время назад я через доверенное лицо прикупил небольшой домишко в Испании. У самого синего моря, между прочим.

— Как в Испании! И ты мне ничего не сказал.

— Прости, дорогая, но так было лучше для всех нас.

— Как тебя, прикажешь, понимать?

— Таким, как я государственным служащим, с некоторых пор запрещено иметь счета в иностранных банках и недвижимость за границей. И чтобы никто про это не прознал, я решил, что будет лучше, если никто и не узнает про мою покупку. Даже ты.

— И дорого стоит тот домик?

— Не так уж и дорого, особенно по сравнению с этим домом, — кивнул Ратманов в сторону своего дворца.

— И зачем ты его купил, если даже никому нельзя об этом сказать?

— Вот для того и купил, что чувствовал, что в этой стране случиться может все, что угодно. Вот оно и случилось. Как только границы откроются, нам надо туда валить. И скорей всего, навсегда.

Софья Георгиевна стояла неподвижно, не зная даже, что сказать. Мысли и чувства толкались в полном беспорядке; слова мужа застали ее врасплох. Она никогда не мечтала жить за границей, хотя чуть ли не три четверти ее подруг и знакомых переселились туда на постоянное или временное жительство. Для нее всегда вставал один, но самый насущный вопрос, — а что она там будет делать?

— Миша, если мы переедим, что я там стану делать?

— А почему непременно надо что-то делать. Это чисто русская привычка — обязательно искать себя занятие. Ничего не будешь делать, точнее, будешь наслаждаться жизнью. Там почти круглое лето, море с прекрасным пляжем на расстоянии триста метром. Можешь себе представить, каждое утро начинается с морского купания.

— Это замечательно, но я врач, я хочу лечить людей. Для меня в этом смысл жизни. А там я это делать не смогу. И второе, а дети с нами поедут?

— С превеликой радостью.

Софья Георгиевна с сомнением покачала головой.

— Виталий — да, но вот в Ренате не уверенна. К тому же ей надо еще учиться.

— В Испании тоже есть консерватории.

— Но она не знает языка. И я — тоже. Да вроде и ты…

— К черту язык! Чтобы жить в Испании, совсем не обязательно болтать по-испански. Гораздо лучше иметь достаточно денег. Тогда и язык не так важен, наймем переводчика.

— А что с моей работой?

— Не знаю, что с твоей работой! — раздраженно произнес Ратманов. — Пора нам с тобой уже отдыхать.

— Безделье не отдых, а пустое времяпрепровождение.

— Это гораздо лучше, чем если нас тут… — Ратманов замолчал.

— Что тут? Договаривай.

— Да откуда я знаю. Могут все конфисковать, а могут и убить. Или забыла про русский бунт — бессмысленный и беспощадный. А люди доведены до предела.

— Так зачем вы их доводили?

— Хватит, Софья, дискутировать на пустые темы. Не могут же все жить хорошо. Если один живет хорошо, значит, пятеро живут плохо. Такая вот арифметика.

— Мне она не нравится.

— Но она есть и никуда от нее не деться. Я хочу, чтобы ты знала, что не исключено, что собираться придется в крайней спешке.

— А если я откажусь?

Ратманов неожиданно громко засопел.

— Я уеду один. Боюсь, что в этом случае я перестану считать тебя своей женой. Если мы супруги, то должны быть вместе и в горе и в радости, где я, там и ты. Разве не так?

— Но я могу сказать тебе то же самое. Если я хочу остаться здесь, значит и ты должен остаться.

— Уж не попала ли ты под влиянием нашего карбонария? — подозрительно посмотрел Ратманов на жену.

— Здесь мой дом и моя работа — вот и все объяснение. Алексей тут ни при чем.

— Я думал, ты обрадуешься.

— Извини, если не оправдала твоих надежд.

— Я должен понимать твои слова, что ты не поедешь?

— Я что-то сильно устала, мне надо отдохнуть, — сказала Софья Георгиевна. — Я теперь ни минуту не смогу быть спокойной. Извини, но я сейчас пойду. В конце концов, не завтра же мы уезжаем. Когда настанет время, тогда и решим.

— По мне хоть бы и завтра, — пробормотал Ратманов. — Пойду что-нибудь выпью. Однажды ты сильно пожалеешь о своем решении.

Ратманов быстро пошел в сторону дома. Софья Георгиевна присела на лавку. Что-то ее жизнь окончательно слетает с накатанных рельсов. Когда она ехала сюда, то и предположить не могла, чем все это для нее обернется.

Катя уехала, Герман Владимирович и Ростик проводили ее. Перед самым отъездом девушка вдруг стала так горячо целовать молодого человека, что это явно превышала обычную практику поцелуев перед расставанием. Это заставило Ростика сильно покраснеть. Его дедушка лукаво посмотрел на него.

— Это не похоже на обычное прощание, внучек, — произнес он.

— Мы друзья, — пробормотал Ростик.

Герман Владимирович обнял внука за плечи.

— Друзья, так друзья, — сказал он. — Она хорошая девушка. И я надеюсь, что у нее все сложится замечательно. А вот для нас главное другое.

— Что же по твоему?

— Мы сделали доброе дело. А это дорогого стоит. Была такая пьеса: «Спешите делать добро». Замечательное название. Я очень долго делать добро не спешил. А когда опомнился, уже мало что мог сделать. Поэтому, Ростик, не упусти своего шанса, как можно больше делай добро. Тогда в конце жизни у тебя будет совсем другое ощущение, чем у меня.

— Дед, мне всегда казалось, что ты много делал добра.

— Ты далеко не все знаешь. О некоторых своих поступках мне даже вспоминать не хочется. Они так и уйдут в небытие вместе со мной. Прошу тебя, постарайся, чтобы у тебя таких деяний было бы как можно меньше. А в тебе излишек непримиримости. А она никогда не ведут к добру.

— Я непримирим к врагам. А как еще к ним относиться.

Герман Владимирович внимательно посмотрел на внука.

— Это самая большая и извечная проблема. Враги служат оправданием для непримиримости, ненависти, жестокости. Какое уж тут добро. Вот человек незаметно для себя и погружается в непроницаемую тьму зла.

— Так что же, быть добрым к тем, кто сам хочет тебя уничтожить. Ты это предлагаешь.

— Некто спросил у Конфуция: «Правильно ли говорят, что за зло нужно платить добром?» Он ответил: «За добро надо платить добром, а за зло — по справедливости». Лучше этого высказывания на эту тему, Ростик, я не встречал. Мое тебе напутствие: никогда не отвечай злом на зло. Это путь в бездну. Отвечай по справедливости.

Юноша насупился.

— Не знаю, дед, это очень сложно. Наше движение исповедует другой подход — этот режим должен быть уничтожен так, чтобы не мог бы возродиться.

— Я тебя понимаю. Только есть большая опасность, что этот режим не возродится, зато появится другой, ничуть не лучше. Ты даже не представляешь, насколько зло — плодородная почва, нигде не бывает так много всходов, как на ней. Вот только растения эти уж больно ядовиты.

— Вот увидишь, дед, мы не позволим, чтобы эта растительность стала бы снова прорастать.

Герман Владимирович грустно посмотрел на внука.

— Так все поначалу говорят, но затем обстоятельства и искушения все меняют. Дай бог, чтобы ты явился бы исключением. Честно тебе скажу, я их почти не видел. А вот числу перерожденцев нет конца. Ладно, пойдем в дом, мне надо прилечь.

Ростик встревоженно посмотрел в лицо деда.

— Тебе снова плохо?

— Не то, что плохо, а не так хорошо, как обычно. На всякий случай доведи меня до комнаты. Кстати, запишешь в свой послужной список еще одно доброе дело. Таким образом, сегодня у тебя их будет, как минимум, два.

Софья Георгиевна не могла не признаться себе, что известие о том, что муж втайне от семьи приобрел дом в Испании, потрясло ее даже больше, чем, когда она узнала о том, что сын виновен в изнасиловании. В первые мгновения она была так обескуражена, что даже не могла ни о чем ясно думать. Но прошло некоторое время, и густой рой мыслей налетел на нее.

Что же получается, что Миша живет двойной жизнью, втайне от нее совершает такие большие приобретения. Если бы не чрезвычайные обстоятельства, когда бы она еще узнала об этой недвижимости. Да и узнала ли вообще? Теперь она сильно сомневается, что он вообще имел намерения сообщать ей об этом приобретении. Так бы все и шло, и она бы оставалась в полнейшем неведении.

Но зачем ему этот дом? Он неоднократно уверял ее, что в отличие от Святослава никогда не покинет Родину, что является ее истинным патриотом. Она не особенно верила в эти заверения, считая их несколько преувеличенными. Но все же была убеждена в том, что супруг не эмигрирует из страны, что он искренне считает ее родной для себя. Но теперь получается, что он ей врал, а на самом деле прорабатывал совсем иной сценарий. Наивно полагать, что Михаил потратил такие огромные деньги ради того, чтобы просто иметь собственность за границей. Он много раз говорил, что это весьма небезопасно, что многие его коллеги прокололись на этом, и он не собирается так необдуманно рисковать. Но если он так все же поступил, это может означать только то, что он давно готовил маршрут отхода, а точнее, бегства, что он никогда не верил в надежность того режима, которому, по его словам, он служил верой и правдой. Получается ложь, ложь и ничего кроме лжи.

Мысли Софьи Георгиевны переместились в другую плоскость. Она не знает, сколько стоит такой дом, но легко предположить, что немалых денег. Но возникает невольный вопрос: откуда они у Миши? Да, он получает хорошую зарплату, хотя какую точно, ей неизвестно. Но не трудно представить, какой бы большой она не была, ее никогда не хватит на подобное приобретение. А ведь у них бесчисленное количество и других расходов. Какие в таком случае у Михаила реальные доходы? И откуда они берутся?

Софья Георгиевна ни первый раз спрашивала себя об этом, Но в поисках ответа до сих пор не проявляла настойчивости, наоборот, старалась поскорее освободить сознание от этого назойливого вопроса. Подсознательно ей не хотелось ничего об этом знать, так было проще, спокойней, не щипала по утрам совесть. Мало ли откуда у мужа могут быть такие доходы. К тому же он уверял ее, что берет кредиты в банках. Правда, из каких источников он их собирался погашать, не уточнял. А она не интересовалась. Такой вариант ее вполне устраивал.

Но покупка дома в далекой Испании — это перебор, на их семейные доходы его не купишь. Прав Алексей, сплошь коррупция, они там все погружены в нее по самую. макушку. Все, что она имеет, все, чем они владеют, приобретено на украденные деньги. Она, конечно, была полной дурой, когда верила Михаилу, что все куплено на официальные заработки. В глубине души она была убеждена в обратном, но это была такая глубин, когда можно делать вид, что все честно и по закону. А ведь она видела, как плохо живут люди, как не хватает элементарного, в том числе и в ее родной сфере — медицине. Хотя она работает в престижной клинике, но и там далеко не все благополучно. А уж что говорить о районных поликлиниках и больницах не приходится; она бывает в них регулярно и видит своими глазами, какая бедность в них царит. А что удивляться этому, когда процветает воровство в циклопических масштабах. И она пусть и пассивный, но участник этого грандиозного разворовывания.

Софья Георгиевна стало не очень хорошо, и она опустилась на скамейку. Еще совсем недавно она не ожидала, что увидит свою жизнь в таком неприглядном свете. Конечно, подобно страусу, она долгие годы прятала голову в песок, ведь ей было так и комфортно, и спокойно, и безопасно. И вот совершенно неожиданно эта конструкция разлетелась на части. И уже снова ее в единое целое не собрать.

Софья Георгиевна отчетливо поняла, что с этой минуты окончательно не представляет, как ей строить отношения с мужем? Даже как находиться с ним в одной комнате? Лежать в одной постели? А ведь он еще захочет секса, как ей в этом случае себя вести? У нее нет ответа ни на один этот вопрос. Подавать на развод? Все эти годы она была уверенна, что ее минует чаша сия. Многие знакомые разводились, а у нее был прочный брак, крепкая семья, чем она всегда гордилась. Она хорошо знала, что ей завидуют, некоторые даже по-черному. Еще бы, муж работает в такой высокой инстанции, на большой должности, а ведь начинал простым преподавателем в университете. Большинство его коллег ими и остались, а вот он взлетел на невообразимую высоту. И она вместе с ним. Но ведь правильно же говорят: тем выше летаешь, тем тяжелее падать. Вот, кажется, и настал такой момент ее тяжелого приземления.

Софья Георгиевна вдруг почувствовала себя постаревшей. А ведь еще совсем недавно ощущала себя почти молодой женщиной. Она была верна мужу, но ей нравились красноречивые взгляды на нее мужчин. Они волновали, позволяли переживать приятные ощущения, наполняли душу жизненным ветром. А теперь в один миг все исчезло. А как жить без этого? Уныло и серо?

Как жаль, что Алексей уезжает, ей вдруг сильно захотелось с ним поговорить. Может, он скажет ей нечто такое, что позволит примириться с действительностью. Надежды на это немного, но ведь должна же она во что-то верить.

После обеда Азаров зашел попрощаться с отцом. Герман Владимирович лежал на кровати. Обычно в руках или рядом с ним на журнальном столике лежала книга, но сейчас Азаров ее не увидел.

При виде сына Герман Владимирович сел на кровати. Азаров внимательно посмотрел на него, ему показалось, что лицо у отца непривычно серое. Да и глаза смотрели как-то тускло и безжизненно.

— Папа, пожалуйста, восприми мои слова спокойно, через час мы с Ростиком уедем отсюда. И не отговаривай меня, я это решил окончательно.

Герман Владимирович внимательно посмотрел на сына.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Разве ты ничего не знаешь? — удивился Азаров.

— Возможно, я что-то упустил. После завтрака я снова лег спать. Всю ночь провел с «Бесами» Достоевского. Последний раз читал роман лет сорок назад. Честно говоря, стало страшно, я вдруг ясно осознал, что мы никогда не избавимся от бесов. Боюсь, они и есть наша истинная суть.

— Странно, здесь не только ты вспоминаешь Достоевского, — произнес Азаров.

— А кто еще?

— Не важно. — Азарову не хотелось сейчас говорить о Соланж. — Важно другое, это симптом.

— Иногда мне кажется, что Россия — это самое больное общество, которое только существует на земле. И никакие ни лекарства, ни операции не способны его вылечить. Так что же случилось, что ты решил уехать?

Азаров кратко рассказал о том, что произошло утром. Герман Владимирович молча слушал сына, и ему вдруг в какой-то момент показалось, что отец стал меняться в лице. Его перекосила болезненная гримаса.

— Папа, тебе нехорошо? — обеспокоенно спросил Азаров.

— Нормально. Продолжай.

— Да, собственно, все. После этого инцидента я решил, что оставаться тут будет неправильно. Да и опасно. Еще неизвестно, что способен выкинуть Михаил.

— Вот паршивец, кидаться на брата с ножом. Такого даже я от него не ожидал. Ничего, я ему выскажу все, что думаю о нем.

Герман Владимирович резко встал с кровати, но вдруг лицо перекосилось, а затем его тело почти сложилась пополам.

— Отец, что с тобой? — вскочил со стула Азаров.

— Сердце, очень болит сердце, — простонал Герман Владимирович.

Чтобы он не упал, Азаров обхватил его за плечи.

— Немедленно ложись!

Герман Владимирович не лег, а скорее упал на кровать и схватился за сердце.

— Такой боли я еще не испытывал, — пробормотал он побелевшими губами.

— Отец, держись, я сейчас сбегаю за Софьей.

Азаров вылетел из комнаты. Софья Георгиевну он нашел в ее спальне.

— Софья, у отца плохо с сердцем! — прокричал он с порога. — Берите лекарства и бежим к нему.

После укола Герман Владимирович заснул. Только тогда Софья Георгиевна устало опустилась в кресло.

— Что это было, Софья? — спросил Азаров.

— Сильнейший гипертонический криз, — пояснила она. — Я его купировала и ввела успокоительное. Думаю, до вечера он не проснется.

Азаров сел рядом с ней.

— Он мог умереть?

— Да, — кивнула она головой. — К счастью, я предусмотрительно взяла сюда большую аптечку. Это его спасло.

— Приступ может повториться?

— Любое волнение способно его спровоцировать снова. Для Германа Владимировича сейчас главное покой. Это важнее лекарств. Вы идите, а я еще на всякий случай посижу с ним. Хотя, думаю, в ближайшие часы ничего не случится.

— Если что, сразу мне сообщи.

— Хорошо, Алеша.

Азаров направился в комнату сына. Ростик уже собрал чемодан и сидел в ожидании отца. При виде его он тут же вскочил со стула.

— Едем?

Азаров отрицательно покачал головой.

— Ростик, наш отъезд откладывается. Я прямо от отца, с ним случился сильнейший гипертонический криз. Его спасла Софья. Пока я не увижу, что он чувствует себя нормально, я не уеду. А значит и ты.

На лице сына появилось сильное разочарование.

— Но папа, за дедом присмотрят. Здесь еще два твоих брата.

— Это не имеет значения. Я не могу оставлять отца в таком состоянии. Думаю, если не завтра, то послезавтра отчалим.

— И как ты будешь тогда общаться с дядей Михаилом?

— Постараюсь, по возможности, не общаться. Полагаю, он тоже не станет искать со мной контактов. В общем, отбой.

— Я понял, — грустно вздохнул Ростик. — Могу навестить деда?

— Сейчас он спит. Возможно, вечером. Софья сообщит.

— Это они его довели, — вдруг проговорил Ростик.

— Не только. Мы все постарались. Впрочем, возраст есть возраст. В общем, распаковывай чемодан.

Герман Владимирович продолжал пребывать в состоянии глубокого сна, Софья Георгиевна решила, что действие лекарства продлится еще, как минимум, пару часов, и она может на время без опасения покинуть своего пациента. Она вышла из комнаты, раздумывая, куда направиться.

На душе было так тяжело, как не было уже много лет. Мысли разлетались в разные стороны, как стая напуганных птиц. И она даже не пыталась их собрать, понимая, что это бесполезно. Ею владела растерянность, все ее привычные представления и установки оказались, как корабль о скалы, разбиты в щепки. Это было невероятно тягостное состояние, от которого хотелось избавиться, но как это сделать, она не представляла.

Ноги сами собой привели ее к отцу Варламу. Она вошла в молельную комнату. Как обычно, священник читал Библию. И Софья Георгиевна невольно подумала, что он не расстается с ней ни на минуту. Берет ли он в руки другие книги?

Впрочем, она тут же забыла о возникшем вопросе. Софья Георгиевна вдруг ясно осознала, что пришла именно в то единственное место, к тому единственному человеку, который может помочь. Или, по крайней мере, облегчить ее страдания.

При виде ее отец Варлам встрепенулся и быстро пошел ей на встречу.

— Что с вами? — спросил он.

— А что со мной?

— Вы плохо выглядите. Я вас еще не видел такой потерянной.

Проницательность священники удивила Софью Георгиевну. Неужели она действительно так плохо выглядит? А, впрочем, какое это имеет сейчас значение.

— Помогите мне, только вы можете это сделать, — умоляюще посмотрела она на него.

— Что с вами случилось?

— Я совершенно не знаю, как мне дальше жить.

— Поясните, в чем дело?

— Все, чем я жила, во что верила, в чем была убеждена, оказалось ложью. Человек, которого я любила, которому посвятила всю жизнь, недостоин этого. Сын… — Софья Георгиевна безнадежно махнула рукой. — Как жить, чем жить я больше не представляю. И все это навалилось на меня практически одномоментно. Я не могу это выдержать.

Внезапно женщина зарыдала, отец Варлам прижал ее к своей груди.

— Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь. Это все просто замечательно.

От изумления Софья Георгиевна даже перестала плакать, отодвинулась от священника и посмотрела ему в лицо.

— Замечательно? — переспросила она таким тоном, словно бы не верила, что услышала все правильно.

— Именно замечательно, — подтвердил отец Варлам. — То, что с вами сейчас происходит, это и есть очищение от скверны. Вы жили в ней, вам было в ней хорошо, вы не понимали, что это такое, и надеялись, что так все и будет продолжаться до конца ваших дней. Но Господь сжалился над вами и послал вам свою высшую милость — открыл глаза на то, что происходит вокруг вас. Такое благорасположение Он проявляет не часто.

— Вы это сейчас серьезно, отец Варлам?

— Я никогда не шучу подобными вещами. Вы скоро это поймете.

— Но мне плохо, внутри меня все болит. Вы это понимаете?

— Прекрасно понимаю. Так и должно быть. Это очистительные страдания. «Эти страдания служат не к погублению, а к вразумлению рода нашего» сказано во второй книги Маккавея. Вы жили в большом грехе, и страдания плата за эту жизнь.

Софья Георгиевна задумалась. В первые мгновения слова отца Варлама показались ей чуть ли не кощунственными, но сейчас до нее вдруг стал доходить их совсем другой смысл.

— Неужели, в самом деле, у меня началось очищение? — робко посмотрела она на него.

— Именно так, — убежденно произнес священник. — Прислушайтесь к тому, что в вас сейчас происходит. Господь привел вас к этому состоянию не для того, чтобы оставить неприкаянной.

— Но я не знаю, как дальше жить! — воскликнула Софья Георгиевна. — Даже, если я очищусь от греха, я все равно не знаю, что мне делать дальше. Как прежде уже не смогу, но по-другому не представляю.

Отец Варлам вдруг сурово посмотрел на женщину.

— Если вы пришли за готовым ответом, то вы пришли не по адресу. Господь дал вам разум, чтобы самой его искать.

— Я ищу, но не нахожу, — растерянно пробормотала Софья Георгиевна. Она задумалась. — Спасибо вам, отец, я многое поняла. — Она перекрестилась на иконы и двинулась к выходу.

Несколько мгновений отец Варлам смотрел ей вслед.

— Подождите, сестра, — остановил он ее.

Софья Георгиевна замерла и повернулась к священнослужителю.

— Я был не прав, — сказал отец Варлам. — Мой долг открыть вам глаза на ваш дальнейший путь.

— Я буду вам безмерно благодарна, если вы это сделаете.

Отец Варлам молчал, но при этом не спускал горящих глаз со своей прихожанки.

— То, что я скажу, вызовет у вас поначалу отторжение, — проговорил священник. — Хотите выслушать мои слова?

— Я готова выслушать все, что вы мне скажите, — смиренно произнесла Софья Георгиевна.

— Я давно размышляю над вашей дальнейшей судьбой. Только не предполагал, что наш разговор состоится сегодня. Я склонялся к тому, что он вообще не состоится.

— Разве я давала вам повод до этого дня усомниться в моей искренней вере?

— Мне не нужен был повод, я видел, что вы чистая духом, а идете грешным путем. А значит, однажды с вами случится то, что сегодня случилось.

— Вы никогда мне даже не намекали на что-то подобное.

— Вы бы тогда сразу же отвергли мои слова.

— Скорей всего, так оно бы и было, — признала Софья Георгиевна. — Но что же такое вы хотите мне сообщить?

Отец Варлам смотрел на нее; ей даже показалось, что он колеблется — говорить или не говорить.

— Пришла пора покинуть вам этот грешный мир, — вдруг решительно произнес он.

— Вы говорите о смерти? — даже испугалась она.

— Я не распоряжаюсь смертью. Только Господь решает, когда человеку пришла пора покинуть эту юдоль. Я говорю о другом.

— О чем же, батюшка?

— Вам следует уйти в монастырь и со временем, когда будете готовы, принять постриг.

— В монастырь! — испуганно охнула Софья Георгиевна. Такие мысли у нее изредка, мелькали, но еще ни разу она не воспринимала их всерьез. Уход в обитель казался ей абсолютно нелепым и неприемлемым. Да, она искренне верит в Бога, но остается совершенно светским человеком, который любит развлечения, интересуется искусством, которому нравится общение с разными людьми. Что она станет делать в монастыре?

— Нет, я не могу, — сказала она.

— Для вас настала пора стать монахиней, — повторил свою мысль священник. — Бог не случайно возжелал вашего очищения, он хочет, чтобы вы не останавливались, а продолжали этот путь. Раздайте имущество и уходите из мира.

— Я не могу, — снова пролепетала она.

— Ничего другое не принесет в вашу душу покоя. Там вам будет хорошо.

— А моя профессия?

— В монастыре люди тоже болеют. Вы станете их лечить.

— А муж, а дети?

— Мужа надо оставить, а дети взрослые, у них своя жизнь. Я знаю один монастырь, где вам будет хорошо. Он совсем недалеко отсюда, каких-то тридцать километров.

— Я ничего не решила, — поспешно проговорила Софья Георгиевна.

— Бог решил за вас, вам лишь следует подчиниться Его воли.

Софья Георгиевна растерялась, она уже не знала, что отвечать, как возражать. А если отец Варам прав, закралась мысль. Все, что с ней случилось в последнее время, и, особенно в последние часы, куда-то ее ведут.

— Мне надо пойти и все обдумать, — пролепетала она. Ей вдруг стало страшно от того, что слова отца Варлама могут оказаться пророческими.

— Идите и думайте, — разрешил священник.

— Благословите, батюшка, — попросила Софья Георгиевна.

Отец Варлам перекрестил женщину.

— Я буду вас ждать, — сказал он.

После случая с Катей, Виталий заперся в своей комнате, выходил из нее редко, в столовую да иногда на прогулку. Раскаяния он не испытывал, он вообще мало думал о том, что произошло и еще меньше — о самой девушки. С его точки зрения эта история не стоила и выведенного яйца. В его жизни случалось и не такое, вместе с компанией таких же как он лоботрясов, они совершали гораздо более отчаянные «подвиги». И ничего, все сходило им с рук. А тут поднялся такой хай. Слава богу, отец не придал всему этому большое значение, так поругался для порядка, а вот мать перестала с ним разговаривать.

В принципе Виталию было по большому счету наплевать и на отца и на мать, свое дело они сделали: родили его, дали образования, пристроили на хлебное место. Чего еще от них ему ждать. Конечно, у отца до черта бабла и недвижимости, и когда-нибудь все это достанется ему и дуре сестре. Но когда это еще будет, умирать предки пока что-то не собираются. Так что придется, хочется того или не хочется, подождать.

Но с какого-то момента Виталием овладела мысль: а что собственно он делает в этой говеной стране? Многие его друзья намылились свалить из нее как можно дальше. И некоторые уже осуществили это намерение. И они неоднократно предлагали ему последовать их путем.

В последнее время Виталий стал замечать, что в кругу, где он вращается, все сильнее возникают тревожные настроения. Хотя среди его друзей и приятелей было много детей высокопоставленных деятелей режима, они не стеснялись говорить, что все идет к краху, и это лишь дело времени. А потому надо вовремя отсюда слинять.

Эти разговоры Виталию не нравились, даже вызывали раздражение. Ему было очень хорошо и комфортно здесь, и уезжать никуда не хотелось. Да и краха режима он что-то не замечал. Ну, да бедных много, ну да, медицина, образование не на высоте, экономика стагнирует, повсюду вранье и неприкрытый цинизм. Так ничего страшного в этом нет, в истории человечества было немало подобных режимов, они могут существовать долго. А ему, Виталию, важно лишь только то, чтобы хватило на его жизнь. А дальше пусть будет все, что угодно. Он же, в конце концов, не идиот из телевизора, чтобы быть патриотом.

Но в самые последние дни его умонастроение стало кардинально меняться. Во-первых, это кингвирус совсем озверел, косит людей, как из пулемета, а власть ничего противостоять ему не может. Ему даже страшно выходить из своей комнаты; если заразится, гарантии выздороветь нет никакой. Конечно, его поместят в элитную клинику, но ему ли не знать, что даже там далеко не всегда лечат качественно.

Во-вторых, он вдруг проникся мыслью, которую еще недавно решительно отвергал, что нынешняя власть крайне непрочная, и если за нее, как следует, возьмутся, она вполне может и посыпаться, как яблоки при тряске яблони. И вот тогда его семье мало не покажется, все припомнят и все отберут. Виталий прекрасно понимал, что все их богатства нажиты нечестным путем. Молодец отец, умеет проворачивать дела, но это когда тебя защищает режим. А если защита исчезнет, никто не спасет.

Но и отправляться в дальние края тоже страшновато. Это здесь он получает крутую зарплату и при этом ничего не делает, по крайней мере, полезного, а там, чем он будет зарабатывать на хорошую жизнь? Виталий понимал, что по-настоящему ничего делать не умеет, реально не владеет никакой профессией. Студенческие годы преимущественно провел не за партой, а в кабаках, затем отец устроил на очень хлебное место, где от него ничего не требуют делать и за это раз в месяц переводят хорошие деньги. А за бугром это не прокатит, никто за него не замолвит даже словечко, никто просто так и цента не заплатит.

Внезапно в этом месте мысли Виталия приобрели другую направленность. А почему, собственно, не замолвят, а дядя Святослав на что. Он же знаменитый режиссер, можно сказать, свой человек в Голливуде. Он, Виталий, однажды сам видел репортаж по телеку, как его принимал американский президент. Ну, не его лично, там было много разных кинодеятелей, но среди них и его родственничек. Почему бы ему в таком случае не оказать протекцию племяннику. Главное за что-нибудь зацепиться. Тем более, английский знает почти в совершенстве. За это можно поблагодарить родителей, не жалевших денег на репетиторов. Это уже большой плюс, с этим можно начинать новую жизнь. И приедет он туда не с пустым карманом, кое-какие сбережения скопил. Да и у отца можно выпросить стартовый капитал. Например, для того, чтобы поработать продюсером, профинансировать фильм дяди Святослава.

Правда, сколько на это понадобится денег, Виталий представлял смутно. В крайней случае можно вступить с кем-нибудь в коалицию. Если будет сопутствовать удача, то тогда все затраты окупятся, и он будет на коне. А залог этого дядя Святослав. Он же поставил несколько фильмов, которые имели успех и принесли хорошую прибыль. Поэтому можно надеяться, что и ему, Виталию, повезет. Значит, нужно срочно переговорить со своим родственником.

Святослав сидел за ноутбуком и быстро печатал. Визит племянника сильно удивил его, между ними по большому счету никогда не было никаких отношений. Режиссер даже не мог припомнить, когда они в последний раз о чем-то разговаривали. Возможно, этого никогда и не было.

— Ты чего, Виталий? — не стал скрывать Святослав своего удивления. — Случилось что-то?

— Можно сказать и так, — загадочно улыбнулся Виталий. — У меня есть к вам важный разговор.

Святослав откинулся на спинку стула, и некоторое время рассматривал племенника. Затем закрыл крышку компьютера.

— Ну, давай, племяш, приступай.

Виталий присел на стул.

— Я решил, что пора валить из страны. Скоро тут будет совсем дрянь. Вы же видите, что происходит.

— Предположим.

— Но начинать новую жизнь за границей всегда сложно. Вы это прекрасно знаете.

— Предположим.

Виталий покосился на режиссера. Ему не очень нравилось, как тот разговаривает с ним.

— Дядя Святослав, у вас есть другие слова? — раздраженно спросил он.

— Предположим.

— Если не желаете со мной разговаривать, я уйду.

— Не будь таким обидчивым. Излагай суть, у меня мало время. Хочу пока я тут, написать сценарий.

— Нового фильма?

— Нового, — подтвердил Святослав.

— Вот по этому поводу я к вам и пришел.

Святослав удивленно воззрился на него.

— Не понял. Где ты, а где кино. Не вижу связи.

— Сейчас объясню. Если перебраться на ПМЖ за границу, то там надо найти работу, чтобы зарабатывать деньги.

— Мысль абсолютно верная. И чем ты хочешь там зарабатывать деньги? Насколько мне известно, ты ничего не умеешь.

Эти слова покоробили Виталия. Но он решил не обижаться, сейчас не тот случай.

— Не умею, так научусь, — попытался он придать своему голосу решительность.

— Ну, ну, — протянул Святослав. — Что же ты хочешь конкретно от меня?

— Помогите мне освоиться там, дядя Святослав.

— Каким образом?

— Я могу стать продюсером ваших фильмов.

От изумления глаза Святослава на миг стали круглыми.

— И как ты себе это представляешь?

— У меня есть накопления, попрошу дать еще отца — вложу эти деньги в ваш фильм. Вам же нужны средства на съемку.

— Еще как нужны, — подтвердил Святослав.

— Ну, вот, значит, по рукам, — обрадовался Виталий.

— И сколько ты готов вложить в проект?

Виталий замялся, ему не хотелось озвучивать конкретную сумму.

— Мы можем об этом поговорить поздней, когда дело дойдет до конкретики.

— Ну, уж нет, я привык договариваться на берегу, а не во время плавания.

— Два миллионы, нет даже три миллиона долларов я готов вложить.

Несколько мгновений Святослав сидел молча, затем расхохотался.

— Этих денег даже на подготовку к съемкам не хватит. Умножь на десять — и я готов с тобой вести переговоры.

— Но таких денег у меня нет, — растерянно произнес Виталий.

— Тогда извини, племяш, у нас нет темы для приятной беседы. Мой тебе совет, выбрось из головы мысль эмигрировать из России. Тебе самое место здесь жить.

— Это еще почему? — обиделся Виталий.

— Эта страна очень подходит для бездельников, вроде тебя. Ты даже не удосужатся прочитать в Интернете, сколько реально стоит сделать фильм в Голливуде. А для этого всего лишь надо было включить компьютер. Топай к себе, а я продолжу работу. Пока можешь, сиди в России. тут. А сейчас goodbye, my friend.

— Вы еще об этом пожалеете! — закричал Виталий и устремился к выходу.

В первые минуты предложение отца Варлама уйти в монастырь показалось Софье Георгиевне столь нелепой, что ей стало смешно. У нее даже немного улучшилось настроение. Но ненадолго. Чем больше она об этом размышляла, тем реальней стала казаться такая перспектива. Во-первых, жить в обители можно по-разному, не обязательно принимать постриг; некоторые годами пребывает в статусе послушниц. Во-вторых, если не давать обет, то в любой момент можно покинуть ее стены и вернуться к прежнему образу жизни.

Софья Георгиевна вдруг вспомнила о своей сокурснице по медицинскому институту. Это была веселая, миловидная девушка, у которой всегда были поклонники. Но через несколько лет после окончания вуза внезапно для всех ушла в монастырь и в качестве послушницы провела там много лет. Потом вернулась в прежнюю жизнь, но уже совсем другим человеком.

Софья Георгиевна встречалась однажды с ней и поразилась ее глубокой перемене. Это был человек, полностью погруженный в самого себя. Внешне она была похожа на всех остальных людей, но если только не присматриваться к ней внимательно. Она жила в каком-то своем измерении, в котором все материальное имело второстепенный характер.

Через какое-то время от одной общей знакомой Софье Георгиевне стали известны кое-какие подробности жизни той женщины. Оказывается, она была дочерью крупного бизнесмена и после его кончины получила большое наследство. Но вместо того, чтобы пользоваться им, наслаждаться каждый днем, пожертвовала все имущество благотворительным организациям и, не имея больше ничего за душой, ушла в монастырь. Пожалуй, именно факт раздачи поразил в то время Софья Георгиевна больше, чем превращение жизнерадостной молодой женщины в послушницу. Об этом истории Софья Георгиевна давно и прочно забыла, но сейчас она отчетливо воскресла в памяти.

А ведь она тоже может поступить подобным образом, неожиданно возникла мысль. Ведь большая часть их с мужем имущества записано на ее имя, в том числе и все это огромное владение. Так в свое время настоял Михаил, мотивирую это тем, что ему не по чину владеть таким количеством недвижимости. До сих пор она не только не придавала этому факту значения, но почти не вспоминала о нем. Это не более чем формальность, у них одна семья и в ней все принадлежит всем ее членам. Но теперь обстоятельство в новом свете приобретает и новое звучание. Вот только что с этим делать, она пока не очень представляет.

Софья Георгиевна понимала: если она скажет мужу, что отец Варлам предложил ей стать монахиней, Михаил в гневе может просто выгнать священника из дома. Без того он не питает к нему теплых чувств, а тут еще такое! Но ведь что-то же надо менять в их жизни, продолжать так больше невозможно. Они уже докатились до того, что Виталий стал насильником. А что будет дальше и представить страшно. Но Михаил явно намерен сохранять все в прежнем виде, разве только в случае опасности укрыться в своем испанском убежище. А чем это лучше монастыря, то же самое затворничество в стране, где она никого не знает, не умеет разговаривать на языке ее жителей. Сидеть на веранде и смотреть на море. Да, это красиво. Но если глядеть на него неделю, месяц, два, то в один прекрасный момент это жутко наскучит. Все это отдает какой-то безграничной бессмыслицей. Если Мишу такое существование устраивает, то ее — нет. От своего отца — профессора медицины она усвоила мысль, что смысл жизни — это приносить людям пользу, а профессия медика одна из самых подходящих для выполнения этой миссии. То были не просто красивые и благородные слова, он именно так и жил. Неоднократно отказывался от выгоднейших предложений, в том числе стать заместителем министра здравоохранения ради возможности лечить больных. Он никогда много не получал за свою работу, но главное даже об этом почти не думал. Зато всю жизнь совершенствовал свое врачебное мастерство, пока не стал одним из ведущих специалистов в своей области. Но вот парадокс судьбы, как только он получил признание, то вскоре скоропостижно скончался разрыва сердца — оно не выдержало нагрузки работой по десять-двенадцать часов ежедневно.

В молодые годы ее отец всегда был для нее примером для подражания. Поэтому она и выбрала профессию медика, о чем ни разу не пожалела. Но вот что с ней случилось потом, даже страшно подумать, с какого-то момента она стала обо всем забывать. Водоворот новой жизни подхватил ее и понес неведомо куда. И теперь она обладательница огромного имущества стоит у разбитого корыта и не знает, как дальше жить. Достойное завершение большого этапа жизни.

Может все же попробовать поговорить с мужем, робко пробилась мысль. Если это не сделать, ничего никогда не сдвинется. Они так и продолжат жить, пока их не поглотит какая-нибудь катастрофа. Надо преодолеть нерешительность и попытаться его убедить, что их семья, как в воздухе, нуждается в кардинальном обновлении.

Софья Георгиевна мало верила, что такой разговор принесет хоть какой-нибудь позитивный результат. Но все оставлять, как есть, тоже невозможно. Вот и пойми, как следует поступать.

Михаил развалился на кровати и смотрел какой-то очередной сериал. Некоторое время назад Софья Георгиевна с удивлением обнаружила, что ее супруг пристрастился к подобной кинопродукции, причем, ему нравились даже не боевики, а сделанные для домохозяек слезливые мелодрамы. Он мог смотреть их часами; нередко она засыпала, а он продолжал следить за крутыми перипетиями очередной мыльной оперой. Она терялась в догадках, откуда у него возникло такое странное увлечение. Однажды даже спросила его об этом, но Михаил вдруг сильно разозлился и по сути дела нагрубил, сказав, что это не ее дело. Больше она такого вопроса не задавала.

Софья Георгиевна села на кровати рядом с мужем.

— Миша, мне надо с тобой поговорить.

Ратманов недовольно покосился на нее.

— Потом, — бросил он и снова воззрился на экран.

— Нет, сейчас. — Софья Георгиевна понимала, что если не проявит настойчивость, у нее не хватит затем решительности на этот разговор. — Фильм может подождать. Прошу, выключи телевизор.

Муж с явной неохотой выключил телевизор.

— Ну, что там у тебя? Только давай коротко и быстро.

— Уж как получится. У меня возникала одна идея. Точнее, даже предложение.

— И что за предложение?

— У нас слишком много разного имущества, в том числе недвижимости. Зачем нам его столько?

— Что? — От изумления у Ратманова даже на мгновение отвисла челюсть.

— Миша, если говорить откровенно, не все оно куплено на законно заработанные деньги. Я никогда не вмешивалась в твои дела, но мне кажется, они не всегда были честными. Скажи мне правду.

— Софочка, дорогая, что с тобой случилось? Заболела?

— Я здорова и полностью в здравом уме. Пойми, мне стыдно иметь столько всего, когда оно не честно заработано. Давай это продадим и деньги переведем в какие-нибудь благотворительные фонды. Это будет наилучшим решением вопроса.

— Кто тебе внушил такую дикую мысль? А, понятно, наш святоша. У тебя бы она без него ни за что не возникла.

— Не важно, кто внушил, важно, что я так думаю и чувствую.

— Нет, это очень важно! — вдруг закричал Ратманов. — Сколько раз я уже пожалел, что впустил его в наш дом.

— Отставь отца Варлама в покое. Неужели ты не видишь, что неправедно нажитое имущество разъедает нашу семью, как ржавчина железо. Вспомни, что произошло только что с Виталиком.

— Это-то тут причем?

— Он видит, как мы живем. И сам становится таким же. Будем честными, у нашего сына нет никаких представлений о морали. Он хочет одно: сладко жить и ни в чем себя не стеснять. А каким достигается это способом, ему все равно. Нам надо разорвать этот порочный круг.

— Теперь я слышу голос Алексея. Быстро же ты набралась у этих двоих.

— Миша, ты ни о том говоришь. Давай говорить, как дальше жить, — взмолилась Софья Георгиевна.

— Поговорим и об этом, — зловеще пообещал Ратманов. — Но сначала немного о другом. Запомни, моя жена, как я приобрел свое имущество, это только мое дело. И тебя оно не касается. Ничего продавать и уж тем более раздавать я не намерен. Больше таких разговоров я слушать не хочу. Слава богу, Алексей уезжает, а со святошей я разберусь.

— Алексей отсрочил отъезд по причине болезни твоего отца.

Ратманов удивленно уставился на жену, и Софья Георгиевна вдруг поняла, что он даже не знает, что случилось с Германом Владимировичем.

— У него сильный сердечный приступ, — объяснила она. — Я его купировала, но надо дальше наблюдать. Сейчас Герман Владимирович спит.

— Только этого нам не хватало! — чертыхнулся Ратманов. Софья Георгиевна не поняла, относятся ли его слова к болезни отца или к отсрочке отъезда брата.

— Я хочу тебе напомнить, что этот дом и все остальное, что тут есть, записано на меня. И я сама могу принять решение, что с этим делать.

Ее слова вызвали у мужа ярость, он схватил жену за плечи и стал трясти так, чтобы у нее голова стала мотаться из сторону в сторону.

— Что ты делаешь? Немедленно прекрати! — закричала Софья Георгиевна.

Но Ратманов явно вошел в раж и не думал прекращать. Софья Георгиевна вырвалась из рук мужа, вскочила с кровати и побежала к двери. Михаил, словно лев, одним прыжком настиг ее и повалил на пол. Он придавил коленом ее грудь и поднял над ней кулак. Она в ужасе закрыла глаза.

Костяшки кулака мужа вжались в ее лицо. Удар был не сильный, но она все равно почувствовала боль. Софья Георгиевна открыла глаза и увидела, что муж стоит над ней и тяжело дышит.

— Уйди, иначе я не сдержусь, — прорычал он. — А если снова примешься за свое, я за себя не ручаюсь.

Софья Георгиевна поспешно встала и выскочила выйти из спальни.

Она заперлась в ванной комнате. Подошла к зеркалу и долго рассматривала себя. Под глазом появилось заметное покраснение; прикосновение к этому месту тут же отзывалось болью.

Но гораздо сильней Софья Георгиевна была потрясена самим фактом того, что муж поднял на нее руку. Это случилось за их совместную жизнь впервые. До этого момента она даже не могла припомнить, когда он повысил на нее голос. Они ссорились, не часто, но все же такое случалось. Но размолвки были не продолжительными и не имели большого накала. И всякий раз супруги быстро мирились. В худшем случае хранили молчание пару дней. Потом им это надоедало, и кто-то из них заговаривал первым. Этим все до сих пор и исчерпывалось. А сейчас Михаил ударил ее, пусть не сильно, но разве это принципиально. Главное — сам факт того, что в их отношениях отныне пройдет некий рубеж. И развод становится неизбежным. Она не сможет простить мужа.

Софья Георгиевна наложила тональный крем на место покраснения, оно стало менее заметным, но отнюдь не невидимым. Ну и ладно, решила она, пускай все видят. Если спросят, то не станет скрывать, что с ней случилось. Пусть все знают, какой у нее муж.

Внезапно Софья Георгиевна вспомнила, что за этими событиями совсем забыла про своего свекра. Как там Герман Владимирович, он мог уже пробудиться. Надо срочно к нему.

Она оказалась права, Герман Владимирович уже лежал с открытыми глазами. И сразу же заметил неполадки на ее лице.

— Софья, что с тобой случилось? — воскликнул он.

Софья Георгиевна немного растерялась, она вспомнила, что только что решила говорить об этом правду. Но не больному же человеку, его опасно так волновать.

— Стукнулась о притолоку двери, — выдвинула она версию.

Герман Владимирович пристально взглянул на нее и покачал головой.

— Это неправда. Давай, колись.

— Герман Владимирович…

— Софья, не надо меня обманывать. Я бывший разведчик, нас учили распознавать по лицам и голосам, говорит ли человек правду или врет. Прости, но ты врешь. Что случилось на самом деле?

Софья Георгиевна глубоко вздохнула и рассказала, что произошло.

— Герман Владимирович, только не нервничайте. Вам это очень вредно, — поспешно добавила она к своему рассказу.

— Я постараюсь, — сказал он. — Нас еще учили не поддаваться эмоциям, в любых ситуациях оставаться спокойными, сохранять ясную голову. Но с Мишкой я поговорю.

— Только не сейчас.

— Хорошо, — согласился Герман Владимирович.

— А сейчас я вас осмотрю.

Ближайшие двадцать минут Софья Георгиевна осматривала Германа Владимирович: мерила давление, измеряла пульс, слушала сердце. Состоянием свекра она осталась довольна.

— Непосредственная угроза миновала. Но давление еще высокое, хотя не такое, какое было. Немного отекли ноги, видите?

Герман Владимирович посмотрел на свои ноги и кивнул головой.

— Вам придется некоторое время полежать. Будете принимать гипотензивные препараты. К счастью, их у нас тут достаточно, причем, хороших. Но главное не волноваться, для вас это приговор. Забудьте про все здешние дела, вам надо себя беречь.

— Спасибо, Софушка, — дотронулся до руки невестки Герман Владимирович. — Ты меня спасла.

— Ерунда, на моем месте так бы лечил любой врач. Ничего тут сложного нет, все давно апробировано. Главное — вовремя оказать помощь. Есть болезни, купировать которые не сложно, но важно успеть это сделать. Иногда все решает буквально минута.

— Значит, мне опять повезло, — улыбнулся Герман Владимирович. — Знаешь, у меня в жизни было несколько моментов, когда мне очень крупно везло. Я бы мог до конца жизни провести в американской тюрьме, но буквально слинял из страны за сутки до моего ареста. Пару раз в меня стреляли, причем с близкого расстояния, но мимо.

— Я этого не знала, — удивилась Софья Георгиевна.

— Это было под грифом: «секретно». Я дал подписку о неразглашении. Но сейчас эти истории давно потеряли актуальность. И еще пара случаев, когда меня спасло чудо.

— Вам надо писать мемуары.

— Я думал об этом, но решил этого не делать.

— Почему?

Герман Владимирович несколько минут задумчиво молчал.

— Понимаешь, я так и не разобрался во многих вещах, процессах, даже в некоторых людях. По большому счету моя жизнь — это цепь ошибок и провалов. Практически я не добился ничего из тех целей, что ставил перед собой. Обстоятельства оказались сильней меня.

— Вас это напугало?

— Скорей обескуражило. В какой-то момент я понял, что даже власть не позволяет ничего изменить из того, что хочешь изменить. А был период, когда власти у меня было много, я являлся третьим, ну, может, четвертым по влиянию человеком в государстве. Об этом мало кто догадывался, тем не менее, это так.

— Не знала, — покачала головой Софья Георгиевна. — Тогда ответьте мне, что в нас не так? Я это ясно, вот как сейчас вас вижу, но объяснить не могу.

— Ты задала глобальный вопрос, — улыбнулся Герман Владимирович. — Я тоже искал на него ответ, пока это мне не надоело.

— И все же, что-то вы для себя прояснили.

— У нас каждый печется только о своей выгоде, ради нее мы готовы на все. Как люди, мы очень мелкие. Любим в свободное время поговорить о вселенских идеях, о том, как спасем от нравственного запустения мир. Но эта болтовня служит лишь оправданием все поглощающей нас жажды наживы. По большому счету у нас только одна эта страсть, все остальное — приложения к ней. Отсюда и вытекают все наши беды. Стремление к обогащению делает из людей рабов. По крайней мере, я так для себя объяснял, что происходит с нами. Возможно, кто-то найдет более глубокие причины. Но жизнь довольно поверхностное явление, часто многие большие события совершаются под влиянием весьма простых, а то и примитивных факторов. Я наблюдал это сотни раз.

— Боюсь, что вы правы, Герман Владимирович, — согласилась Софья Георгиевна. — Я тоже наблюдаю за тем, что творится вокруг меня. И поведение людей только подтверждают ваши слова. Вопрос лишь в том, как нам к этому относиться?

— Вы правы, Соня, именно в этом и заключается наше главное отличие друг от друга.

— Я пойду, а вы лежите, и по возможности не вставайте. На ужин не ходите, я распоряжусь, чтобы вам принесли еду сюда. Только учтите, придется пожить на бессолевой диете. Я знаю, вы любите острую пищу, но об этом забудьте.

— Всегда вы врачи под конец скажите что-нибудь неприятное, — улыбнулся Герман Владимирович. — Софочка, пожалуйста, скажи муженьку, пусть заглянет ко мне.

На лице Софье Георгиевне тут же появилось протестующее выражение.

— Но…

— Обещаю, я не стану волноваться, поговорю с сыном спокойно.

Герман Владимирович читал книгу. Михаил не очень уверенной походкой приблизился к отцу и сел на стул.

— Что ты читаешь? — поинтересовался он.

— Иван Тургенев: «Отцы и дети». Тебе это название что-нибудь говорит?

— Говорит, — недовольно буркнул Михаил. — В школе проходил.

— Я — тоже. Но с тех пор прошло столько лет, что и подумать страшно. Вот решил перечитать.

— И как?

— Полезно, но не во всем согласен с автором. Он исходит из концепции, что новое поколение, то есть сыновья непременно прогрессивней старого, то есть, отцов. А я полагаю, что это далеко так не всегда и не везде. Подчас именно сыновья несут ретроградную тенденцию.

— Возможно, не думал об этом.

— Я — тоже. А вот начал читать роман — и подумал. И мне кажется, что я прав.

— И что из этого вытекает?

— Да, многое вытекает, Миша. Можно ли некоторым сыновьям доверять управление государством?

— Хочешь, угадаю твой ответ — нет.

— Угадать было не трудно. Миша, ответь мне, что с тобой творится?

— Разве со мной что-то творится? — сделал удивленные глаза Ратманов-младший.

— Ты ударил Софью. Еще недавно я представить себе не мог, что такое возможно.

— Я тоже многое не мог себе представить, но получается, что это вполне может быть.

— Тут я с тобой соглашусь, в жизни много неожиданного. Например, я не ожидал, что ты будешь владеть таким огромным домом. Наша французская гостья завет его Версалем. Скажи, ну зачем тебе так много имущества. Выстроил бы небольшой коттедж и с чистым сердцем наслаждался жизнью. А ведь тут каждый, кто видит всю это роскошь, сразу понимает, что она принадлежит коррупционеру. Тебе это надо?

— Ты позвал меня, чтобы сказать мне это?

— Но, согласись, это важная вещь. Из-за нее у тебя возникли разногласия в семье. Уже дошло до рукоприкладства. А что дальше? Изобьешь жену до потери сознания?

— Отец, я сожалею, что не сдержался. И буду просить у нее прощение. Но ты бы слышала, что она стала городить, предложила все это продать, а деньги раздать на благотворительность.

— Миша, согласись, это же благородно.

Михаил посмотрел на отца, пытаясь понять, говорит он серьезно или издевается. Но Герман Владимирович с невозмутимым видом лежал на кровати.

— Полагаешь, можно быть благородным за чужой счет.

— Но это имущество принадлежит Софье в той же мере, что и тебе, раз вы его нажили в браке. Так гласит семейный кодекс. Не помню точно статью, но могу хоть сейчас попросить своего юриста ее уточнить. Подай мне телефон.

— Папа, у меня такое чувство, что ты паясничаешь. Раньше в тебе такого я не замечал.

— Это защитная реакция, сынок. Я обещал твоей жене, что при разговоре с тобой буду сохранять ледяное спокойствие. А это нелегко.

Несколько мгновений Михаил молчал.

— Мне кажется, будет лучше, если я уйду.

— Не исключено. Только прежде одно небольшое замечание. А потом можешь идти на все четыре стороны. Слушай внимательно и запоминай. Мне нет дела, как вы решите, что делать со всем этим богатством. Но если ты еще раз хоть пальцем тронешь жену, я задействую все свои связи, чтобы опорочить тебя. Последствия будут печальными. Ты уяснил?

— Да, — глухо ответил Михаил.

— Теперь иди, а я продолжу чтение.

Шевардин понимал, что где-то в верхах происходит нечто неординарное. Иначе, как объяснить эти бесконечные звонки начальства. В обычной ситуации оно не баловало его своим вниманием, могло по неделям не беспокоить его. А тут ежедневно по несколько телефонных трелей. И с каждым разом все новые требования к нему.

Но даже на таком фоне последний разговор его сильно обеспокоил. Звонил начальник департамента. Но даже не это обстоятельство удивило его, а тот тон, в котором шла беседа.

Начальник департамента начал с того, что довольно долго расспрашивал об его здоровье, настроении и даже о том, что он думает о текущем моменте. Это было так неожиданно, что Шевардин немного испугался — уж не желают ли его отозвать отсюда. А он далеко не завершил тут свои дела. К счастью, эти опасения оказались беспочвенными.

— Игорь Юрьевич, я рад, что у вас все нормально, — заявил после учиненного допроса начальник департамента. — Для нас это крайне важно.

— Я понимаю, — на всякий случай ответил Шевардин, хотя пока он мало, что понимал.

— Уверен, что пока вы не все понимаете, подтвердил эти мысли его собеседник. Начальник департамента даже позволил себе небольшой смешок. — Но очень скоро все поймете.

— Буду ждать этого момента, — снова максимально осторожно ответил Шевардин.

— Ждать осталось недолго. Пока же скажу только одно: вам предстоит выполнить очень ответственное задание.

— Я готов.

— Не сомневаюсь, вы офицер и патриот.

— Именно так и есть, — подтвердил Шевардин.

— Это как раз то, что в данный момент необходимей всего. Уверен, что мы в вас не ошиблись. В накладе не останетесь, вам давно пора присвоить очередное воинское звание. Вы его можете получить в самое ближайшее время.

— Служу России! — на всякий случай произнес Шевардин, полагая, что немного пафоса в данной ситуации будет не лишним.

— Именно, речь идет о службе России. Я с вами скоро свяжусь.

Шевардин положил в карман телефон и с облегчением выдохнул из себя воздух. Было о чем задуматься. И прежде всего о том, что это за задание и против кого направлено? Он не первый год служит в конторе и отлично представляет, что все указывает на то, речь дело идет о серьезном деле.

Какое-то время он прикидывал, что это может реально быть и кто окажется жертвой, если речь идет именно об этом? Хотя никогда нельзя быть уверенным, что задумали в руководстве конторы или, возможно, еще выше? Он неоднократно сталкивался с тем, что ожидал одно, а на деле было совсем другое. Но скорее всего, не в этот раз.

Шевардин поймал себя на том, что ему вовсе не хочется быть крайним. А именно им его они и собираются сделать. Но никаких возможностей этого избежать, у него нет. Не вступать же в противостоянии со всей системой. Она его раздавит, как клопа, и даже не заметит. Он же не известный блогер или борец с коррупции, а всего лишь скромный офицер органов безопасности. О нем абсолютно никому неизвестно. И уж тем более не ему вставать на пути этой безжалостной и могучей машины. Более всего на свете он дорожит собственной жизнью, а она находится в чужих руках. Пока он лоялен, он почти в безопасности, но если перейдет некую незримую границу, то даже не заметит, как мгновенно превратится в жертву. Сколько было таких; некоторых знал лично, а о большинстве даже не слышал. Он существует в абсолютно беспощадном мире, где ты или тебя. Третьего не дано, в этом он убеждался многократно.

Шевардин вдруг почувствовал, что давно ему не было так тяжело. В конечном итоге, он отнюдь не бездушный автомат, у него, как у всякого человека, есть своим мысли, чувства, представления. И они не всегда совпадают со служебным долгом. Вот тогда и возникает раздвоение личности, а это крайне некомфортное состояние. Самое милое дело, это когда можно ни о чем не думать, ни в чем не сомневаться. Большинство его сослуживцев так и живут и служат, а вот у него не всегда получается. Что-то мешает. Он пытался это вытравить из себя, но до конца не преуспел. Как бы поступить так, чтобы себя не подставить и не навредить тому или тем, кому хочется не навредить. Задача не из легких, скорее даже из неразрешимых. Но все же попробовать стоит, соблюдая при этом крайнюю осторожность. Шансы на успех очень малы, скорее это ему нужно для собственного успокоения.

Приняв такое решение, Шевардин испытал некоторое успокоение. Все же он не бессловесная скотина, которая покорно идет туда, куда указывает ей хлыст пастуха. Он прекрасно осознает, что там наверху очень бы хотели, чтобы так оно всегда было. Для достижения этой цели они не жалеют ни усилий, ни средств. Но не на всех действует подобная дрессировка. Вот на него — нет.

В глубине души Шевардин понимал, что это скорее самообман, нежели правда. Но чего не сделаешь для собственного успокоения.

На ужине отсутствовал Герман Владимирович, и это каким-то образом повлияло на всех. За столом царила тишина, сотрапезники почти не общались между собой. И постарались как можно скорей покинуть обеденный зал.

После ужина Азаров ненадолго заглянул к отцу. Герман Владимирович чувствовал себя относительно неплохо, и это успокоило сына.

Азаров вышел из дома, ему вдруг захотелось прогуляться, подышать свежим воздухом. Он размышлял о том, жалеет ли, что не удалось сегодня отсюда уехать. С одной стороны плохо, что не получилось, а вот с другой чего себя обманывать он этому рад. Иначе когда он бы еще снова встретился с Соланж, да и встретился ли вообще? Сегодня невозможно ничего загадывать наперед, каждый новый день может стать последним. Скольких людей уже унесла эпидемия и скольких еще унесет. Кто бы мог подумать, что в наше продвинутое время человечество постигнет такое бедствие, а оно окажется почти беззащитным перед ним. Надо бы поумерить его амбиции, люди слишком возгордились своими достижениями. Отец Варлам по такому случаю бы сказал, что это наказание за грех гордыни. И, возможно, что на этот раз он бы не ошибся.

Внезапно откуда-то сбоку появился человек и пошел ему наперерез. Азаров невольно остановился и поморщился — это был Шевардин. Общаться с ним ему что-то не хотелось — какой-то непонятный, мутный тип. Хотя и пытается предстать доброжелательным. Но уж больно искусственно у него это получается, как будто играет в любительском театре.

— Алексей Германович, я вам не помешаю, если немного пройдусь с вами?

Азарову показалось, что голос начальника службы безопасности прозвучал уж как-то чересчур вкрадчиво.

— Я гуляю, дышу свежим воздухом. Так, что присоединяйтесь.

— Очень вам признателен. Иногда хочется просто поговорить с умным человеком, особенно в такую прекрасную погоду.

— А когда погода плохая, вам хочется поговорить с глупцом?

Шевардин весело и довольно громко рассмеялся.

— Мне нравится ваше чувство юмора. Как я могу судить, оно вас никогда не покидает.

— Почему так думаете, Игорь Юрьевич?

— Я же вам говорил, что смотрю ваш канал. Может, не все выпуски, но многие. У вас прекрасный дар речи.

— Спасибо. Это мое оружие. Без него посетителей канала было бы значительно меньше.

— Прекрасно понимаю. Не сочтите это за комплимент или лесть, но я вас считаю подлинным достоянием республики. Вы нужны стране.

Азаров покосился на своего собеседника. Ему захотелось понять, насколько он искренен.

— В этой стране далеко не все так считают.

— Что делать, у людей разные мнения и разные интересы.

— В этом нет никакого сомнения, — усмехнулся Азаров.

Некоторое время они шли молча.

— Я думал, вы сегодня уедете, — вдруг произнес Шевардин.

— Откуда вам известно, что я хотел уехать?

— Так вы же это не скрывали, всем говорили.

— Но не вам.

— Я все же начальник службы безопасности, должен быть в курсе планов обитателей этого дома, — улыбнулся Шевардин.

— Отец заболел, поэтому планы изменились.

— Это убедительная причина. Но, как я понимаю, вы же не отказались от намерения уехать?

Этот разговор не очень нравился Азарову — не слишком ли любопытен этот человек? Он привык относиться к таким расспросам и к таким людям с подозрением.

Кажется, Шевардин догадался об его мыслях.

— Ради бога извините меня, Алексей Германович. Вижу, что лезу не в свое дело. Но вы поймите, как человек, отвечающий здесь за охрану, мне нужно знать о планах обитателей дома. От этого зависит режим безопасности дома.

— Да? Тогда объясните, как связано соблюдение режима безопасности этого дома и мой предполагаемый отъезд. Уеду я, что изменится?

— Вы правы, по большому счету ничего, — после короткой паузы признал Шевардин. — Просто для меня важно знать, что с того момента, как вы пересечете границы этой резиденции, я за вашу безопасность больше не несу ответственности. Вот, собственно, и все.

— Считайте, что объяснение принято, — усмехнулся Азаров.

— Вижу, вы мне не очень поверили. Не понятно, почему?

Азаров пожал плечами.

— Я не доверяю всем представителям вашей славной профессии. И нет причин делать для вас исключение.

— Объяснение принято, — в свою очередь усмехнулся Шевардин.

— У меня к вам возник вопрос, — сказал Азаров.

— Разумеется, задавайте.

— По вашему разумению, мне стоит уехать как можно скорей? Как бы вы поступили на моем месте?

— Я бы уехал, — не задумываясь, ответил Шевардин.

— По какой причине?

— Вы тут чужой. Это не ваша среда, не ваш мир. Вам лучше быть среди своих.

— Но тут мой отец и мои родные братья.

— Сводные, — уточнил Шевардин.

— Так ли это важно?

— В некоторых делах важна любая мелочь, любой нюанс. Это я вам как профессионал говорю. Да, они ваши близкие родственники, но на самом деле между вами нет ничего общего. Скажите откровенно, что вам это родство?

— Вы попали своим вопросом прямо в точку, — оценил Азаров. — Я и сам спрашиваю себе о том же.

— Вот видите, в этом вопросе наши мнения сходятся.

— Не уверен. Я всегда ощущал, что родство — это какая-то невидимая, но прочная связь. Порвать ее можно, а восстановить почти нереально. Затем и приехал сюда, чтобы сделать попытку ее как-то сохранить и даже, возможно, упрочить.

Шевардин удивленно покачал головой.

— Вот не знал, что вы такой приверженец традиционных устоев.

— А тут вы правы, Игорь Юрьевич. Я считаю, что счастье — это когда у человека есть крепкая семья. Без нее рано или поздно ему станет плохо.

— Не предполагал, что вы придерживаетесь таких воззрений. Я-то полагал, вы ниспровергатель всего и вся.

— Ничего нет глупее, чем все ниспровергать. Что в таком случае будет в остатке? Ниспровергать нужно только то, что мешает развитию, что ведет страну к гниению. Разве не так?

— Полностью согласен, Алексей Германович. Всегда был уверен, что вы не радикал. Власть совершает ошибку, что отталкивает вас, вместо сотрудничества.

— Боюсь, что с этой властью сотрудничество не получится.

— Возможно, вы правы, — как-то не очень внятно проговорил Шевардин. — Это грустно.

— Уж как есть, — развел руками Азаров.

— Значит, завтра вы не уедете?

— Скорее всего. Пока отец еще не очень хорошо себя чувствует. Но ему лучше. Возможно, послезавтра. Хотя точно сказать не могу.

— Если все же соберетесь уехать, не сочтите за труд поставить меня в известность.

— Если это так необходимо…

Шевардин, подтверждая, кивнул головой.

— Хорошего вам вечера, Алексей Германович! — Шевардин быстро походкой зашагал к дому.

Эта идея пришла к Софье Георгиевне во время ее разговора с тестем. Сначала она показалась ей нелепой и несерьезной, но она не только не растворилась в пространстве, как огромное число самых разных мыслей, а наоборот, буквально с каждой минутой набирала силу, заявляла о себе со все большей настойчивостью. И уже через какое-то время показалась абсолютно верной. Если этот вопрос касается всей семьи, то все ее члены должны его решать. Каждый имеет право голоса, право высказать свое мнение. Если этого не сделать, то даже трудно представить, что может их ожидать в самом ближайшем будущем. Конечно, Михаил будет против, но почему он все должно зависеть только от него. Пусть узнает, что думают и другие.

Софья Георгиевна заглянула сначала к дочери, потом к сыну и попросила их зайти к родителям через полчаса для обсуждения очень важного вопроса. Она не стала уточнять, о чем пойдет речь, только сказала, что от результатов этого обсуждения во многом зависит судьба их семьи и каждого из них. Это сообщение заинтриговало и Ренату и Виталия, но, несмотря на их вопросы, больше говорить ничего не стала и направилась к мужу.

Михаил Ратманов продолжал смотреть сериал. Софья Георгиевна подумала, что это, наверное, уже десятая, а может даже и двадцатая серия. Какое-то глухое раздражение против мужа поднялось в ней. Она с трудом преодолела искушение выключить телевизор.

— Миша, оторвись от экрана, — попросила она.

Ратманов неохотно посмотрел на нее.

— В чем дело?

— Сейчас к нам придут наши с тобой дети, — сообщила Софья Георгиевна.

— Это еще зачем?

Ей захотелось съязвить, но в последний момент она удержалась. Сейчас не тот момент для подобных эскапад.

— Я решила созвать собрание нашей семьи.

Ратманов посмотрел на жену, как на сумасшедшую.

— Что созвать?

— Собрание нашей семьи, — повторила Софья Георгиевна.

— Это как понимать?

— Нам надо обсудить, как нам всем жить дальше. Так как мы жили до сих пор, больше жить невозможно.

— Кто тебе внушил этот бред? Отец Варлам.

— Он тут ни при чем, это исключительно моя инициатива. Прошу тебя, отнесись к ней серьезно. И выключи этот чертов телевизор! — неожиданно для себя раздраженно воскликнула она.

К ее удивлению муж безропотно исполнил эту просьбу. Герои мыльной оперы на какое-то время исчезли из комнаты. Софья Георгиевна посмотрела на Михаила и заметила на его лице растерянность. Он явно был обескуражен происходящим.

Ратманов хотел о чем-то ее спросить, но почти одновременно в комнату вошли Рената и Виталий.

— Я так и не понял, зачем нас позвали? — спросил Виталий. Он развалился в кресле и оттуда смотрел на родителей. Рената села на стул и тоже выжидающе стала глядеть на них.

— Я не знаю, — ответил на вопрос сына Михаил Ратманов. — Спросите у мамы, это ее затея.

— Я объясню, — произнесла Софья Георгиевна. — Мы все члены одной семьи, то есть, самые близкие друг другу люди. Это позволяет мне говорить с вами максимально откровенно.

— Уж не собираетесь ли вы разводиться? — предположил Виталий.

— Пока об этом речь не идет, сынок. А там, кто знает, — ответила Софья Георгиевна.

— Интересный заход, — протянул Виталий. — Тогда о чем же речь?

Софье Георгиевне вдруг стало тревожно. Все же правильно ли она поступила, затеяв это небывалое в их семье собрание. Никогда они ничего подобного и близко не обсуждали. Но отступать уже поздно. Почему-то за поддержкой она посмотрела на дочь. Рената ответила ей тревожным взглядом.

— Возможно, дорогие мои, мои слова покажутся вам высокопарными. Но я говорю по велению моего сердца. В последнее время я много думала о том, как живет наша семья.

— Как же она живет, Софья? — с явной насмешкой в голосе поинтересовался муж.

— Мы живем не честно и упорно на это закрываем глаза, делаем вид, что все нормально.

— А разве не так? — снова подал голос муж.

— Нет, Миша, совсем не так. И тебе это известно лучше, чем нам. Все, что мы имеем: этот дом и что его окружает, пара квартир в Москве и, как я совсем недавно узнала, домик в Испании приобретены на нечестные деньги. А если говорить до конца прямо — на украденные у государства или у людей — я в этом не очень хорошо разбираюсь, средства. Рената, Виталик, вы же не младенцы, вы не можете не понимать, что ваш отец не может честно зарабатывать столько. Значит, он получает свои доходы не праведным путем.

— Даже, если это так, то ты много лет с большой охотой пользуешься всем, что куплена, как ты говоришь, на неправедные доходы. Разве не так? — растянул губы в едкой улыбке Ратманов.

— Так, Миша, все эти годы я пользовалась всем этим и ни о чем тебя не спрашивала. Хотя вопросы возникали, но я гнала их от себя. Но больше так поступать не могу и не хочу.

— И что же тебя сподвигло так перемениться? — спросил Ратманов.

— Трудный вопрос, у меня нет ясного ответа на него. Может быть, эпидемия, беспомощность и бессилие нашей медицины бороться с ней. Может, ролик твоего брата о миллиардах премьер-министра. А может еще что-то.

— Ты забыла о нашем дорогом священнике. Ты должна непременно включить его в этот список.

— Ты прав, и он тоже. Но так ли это важно, какие причины. Главное, к чему они привели.

— И к чему же, мама? — поинтересовался Виталий. — Уж не хочешь ли ты настучать на папу в прокуратуру?

— Нет, сынок, таких желаний у меня нет. Я хочу решить эту проблему в узком семейном кругу.

— Это как? — снова спросил Виталий.

— Предлагаю продать все лишнее имущество, все, что приобрели на не честно полученные деньги. А выручку от этой продажи передать в различные благотворительные фонды и пожертвовать церкви.

— Ты сбрендила! — От ярости и возмущения лицо Ратманова почти мгновенно стало багровым.

— Не знаю, Миша. Но я считаю, для нашей семьи это единственным выходом.

— Интересно, что же будет, если мы не продадим?

— Мы погубим себя, — ответила Софья Георгиевна на вопрос мужа. — Мы уже далеко продвинулись в этом направлении. Вспомни хотя бы то, что недавно совершил Виталий. Разве это не ужасно?

— Мама, этот эпизод уже урегулирован, — подал голос Виталий. — А потому не надо о нем вспоминать.

— Нет, надо, — не согласилась Софья Георгиевна. — Это далеко не единственный плохой поступок, который ты совершил. Напомнить тебе о других? Ладно, сейчас не о том. Я практически все сказала, что хотела. Теперь желаю услышать вас, мои дети. Рената, ты что-нибудь скажешь?

Рената по очереди посмотрел на мать и отца.

— Да, скажу, — едва слышно произнесла она. — Я хочу сказать только то, что согласна с мамой. Я считаю, что нам нужно все это продать. А деньги, например, отдать детям.

— Спасибо. Что скажешь, Виталий?

— Я категорически против распродажи нашего имущества. Мама, как к тебе могла прийти такая дикая мысль. Папа не для того все это строил, чтобы мы с этим взяли, да распрощались. Мне лично глубоко наплевать, на какие деньги тут все сооружено. Главное, что это все принадлежит нам. А ты Рената, да и ты мама, если не хотите этим владеть, так никто и не заставляет. Мама, перепиши имущество на меня, если тебе неприятно, что оно числится за тобой. Я буду только рад. — Виталий замолчал, потом в упор взглянул на мать. — Если ты захочешь распродать наше владение, я сделаю все, чтобы тебе помешать. Так и знай.

— Я тебя поняла, Виталий. Что ты скажешь, Миша? — посмотрела Софья Георгиевна на мужа.

— Я все мог ожидать от тебя, но такого мне даже в страшном сне не снилось. После этого предложения мне трудно считать тебя полностью нормальным человеком. Только утративший разум способен предложить все это распродать и затем добровольно раздать деньги всяким бездельникам, вроде нашего святоши. Я настаиваю, Софья, чтобы ты после того, как кончится эпидемия, прошла освидетельствование у психиатра. Извини, но это необходимо.

Несколько мгновений Софья Георгиевна задумчиво молчала.

— Я вас услышала. Я предлагаю проголосовать за мое предложение. Кто за то, чтобы продать это наше владение, а деньги отдать на благотворительные цели, прошу поднять руку?

Софья Георгиевна первой подняла руку, вслед за ней это сделала и Рената.

— Теперь, кто против.

Сразу же поднялись две руки — Михаила Ратманова и Виталия.

— Голоса разделились поровну, — констатировала Софья Георгиевна. — Это означает, что пока все остается по-прежнему. Дети, я вас больше не задерживаю.

Азаров перед сном решил немного поплавать в бассейне. В его жизни спорт всегда занимал почетно место. Он отчетливо сознавал, что без него ему никогда бы не выдержать того напряжения, в котором приходилось жить. К тому же физические нагрузки доставляли удовольствие, повышали тонус организма. А ему нравилось чувствовать энергию в своем теле. Ничего так не способствует развитию оптимизма, как ощущение здоровья.

В бассейне никого не было, и это нравилось ему. По натуре Азаров был человек общительный, но бывали минуты, когда возникло острое желание побыть в одиночестве. Он сознавал, что, пожалуй, то были лучшие мгновения жизни.

Человек так устроен, что ему просто необходимо периодически побыть с самим собой. Без этого он теряет нечто важное, утрачивает связь с чем-то высшим, с какими-то другими измерениями. А ее наличие в свою очередь делает его немного иным.

Азаров вылез из чаши бассейна, принял душ, вытерся полотенцем. После чего вышел на свежий воздух. Уже стемнело, легкий ветерок приятно обдувал лицо. Невольно он остановился, осмотрелся вокруг, потом поднял голову вверх. Небо было безоблачным, и звезды гирляндами висели на нем. Зрелище было завораживающим, и он долго не мог оторвать от него глаз. К нему вдруг пришла мысль, что такая ночь специально предназначается мирозданием для любви. В голове тут же материализовался образ Соланж, ему остро захотелось, чтобы она была бы с ним сейчас рядом. Может, он напрасно отверг ее предложение. Правда, речь шла не о любовном, а о политическом союзе.

Азаров вспомнил о бывшей жене. Как же он был счастлив с ней; когда она была рядом, ему не нужно было больше ничего. Это состояние продолжалось ни день, и ни месяц, а годы. Возможно, он и политикой занялся, чтобы сохранить Юлия, ему хотелось, чтобы она уважала и гордилась им, видела в нем необычного человека. Это уже потом он втянулся в новую для себя сферу, осознал, насколько важна она; ведь страна в руках негодяев, и надо любым путем отнять ее у них. Но, как ни странно, эта деятельность со временем развела их по разным углам, разрушила брак. Воистину никто не может предвидеть последствий своих поступков. И все же он не жалеет, что вступил на эту стезю, иначе чувствовал себя бы себя трусом и конформистом. Многих это вовсе не смущает, они даже гордятся и кичатся, что являются таковыми. Но у него другой характер, ему тяжело даются компромиссы с самим собой, его не покидает ощущение, что он предает самого себя. А с этим чувством ему жить крайне не комфортно.

Пора идти спать, подумал Азаров, хочется надеяться, что завтрашний день окажется последним для него в этом доме. Под присмотром Софии отцу станет лучше, и он, Азаров, с чистым сердцем покинет этот «Версаль». Он снова подумал о Соланж. Надо выбросить ее из головы, хотя бы до утра, иначе есть опасность, что он не заснет.

Соланж стояла у окна и смотрела на улицу. Внезапно она вздрогнула, она заметила, как мимо прошел Азаров. И даже услышала звук открывающей входной в дом двери. Весь вечер она думала о нем, минутами ей начинало казаться, что ею овладело очень навязчивое наваждение. Сначала она сильно обиделась на него из-за отказа принять ее предложение; почему-то она не сомневалась, что он согласится. Еще бы, заключить брак ему предлагает известная на весь мир актриса, можно сказать, кинозвезда. И кто он, чтобы ей отказать. Но затем ее мысли смягчились, она даже стала ругать себя за самонадеянность. Что она вообразила о себе, подумаешь, снялась в нескольких популярных фильмах. Возможно, и не плохих, но и не шедевров. На самом деле, таких актрис, как она, пруд пруди, а вот таких, как Алексей, в мире единицы. Он бесстрашно бросил вызов ужасному и жестокому монстру, который захватил власть в его стране. За то время, что она тут, она прочла массу статей и публикаций о местном режиме. Нужно иметь большое мужество, чтобы бороться с ним. Так что еще неизвестно, кто кому оказывает тут честь.

А ведь она обманывала себя, когда предлагала ему брак, мотивируя это желанием помочь ему спастись. Разумеется, она совсем не хочет, чтобы он угодил в тюрьму и готова сделать все, что от нее зависит, дабы этого не случилось. Но ведь за этим пластом находится совсем другой, который отражает ее женскую суть, ее потребность в любимом мужчине. И теперь она ясно понимает, что им является Азаров.

Она не может сказать точно, когда все случилось, когда сердцем овладела любовь. Все произошло незаметно и внезапно. Но разве это важно, важно другое — это уже завладело ее сердцем. А все остальное вторично.

Когда-то они со Святославом замышляли фильм о всепоглощающей любви, но он испугался этого замысла, и отказался от него. Ему показалось, что он не сумеет сделать такую картину на должном уровне. Но то, что не случилось в кино, возможно, случилось в ее жизни. Но тогда почему она здесь, что ее удерживает в этой комнате, когда совсем рядом находится любимый человек. До него всего несколько десятков шагов, а она, словно каменное изваяние, стоит у окна и не может сдвинуться с места. Так чего же она ждет, если хочет быть с ним, принадлежать ему. Разве в таком случае могут быть какие-либо препятствия.

Соланж не стала стучаться в дверь, а просто открыла ее; она оказалась незапертой. Азаров собирался ложиться спать и стелил постель. Он услышал ее медленные, едва различимые шаги и повернул голову в ее сторону. Его лицо отразило удивление.

— Соланж, — произнес он. — Ты…

Но она не позволила ему продолжить.

— Bonsoir, mon préféré. J'ai pensé à toi toute la journée. Je veux être avec toi. Je veux t'appartenir. Prends — moi, je t'en supplie. — Ее голос звучал иступлено, она медленно приближалась к нему, ни на мгновения не отрывая от него взгляда.

— Соланж, я не понимаю тебя, говори, пожалуйста, по-английски, — попросил он.

— Le langage de l'amour n'a pas besoin d'être traduit. Que chacun parle sa propre langue aujourd'hui.

— Да, да, — сказал Азаров, не понимая, но отдаленно догадываясь, о чем она говорит.

Соланж подошла совсем близко и положила руки ему на плечи.

— Tu as de belles lèvres. Je veux les embrasser, et je veux qu'ils m'embrassent.

Соланж прижалась губами к его рту, и он впервые ощутил их сладкий вкус. И признался себе, что такого сильного ощущения еще не испытывал, даже в самые лучшие минуты своей жизни с Юлией.

— Tu es mon doux, tu es mon tendre, tu es mon préféré, — шептала она, на миг отрываясь от поцелуя.

Они целовались уже долго, но это было такое огромное счастье, что Азаров чувствовал, что может продолжать это делать бесконечно. Соланж прижалась совсем тесно к нему и ощутила, как восстала его мужская плоть.

— Oh, il est prêt, il me veut! Je l'attends tellement.

Она первой стала его раздевать: расстегнула рубашку, помогла освободиться от нее, затем бросила ее, даже не посмотрев куда.

Теперь ее внимание оказались занятыми его брюками. Она медленно снимала их: расстегнула ремень, затем пуговицы, спустила молнию и впервые рукой едва заметно притронулась к его члену. Азаров ощутил, как электрическая молния пронзила всю тело. Он не удержал стона.

— Tu aimes ça, mon chéri.Ce n'est que le début de notre plaisir sans fin avec toi.

— Да, да, продолжай, — прошептал он.

Соланж сняла трусы, сделала несколько шагов назад и окинула взглядом его обнаженное тело.

— Comme tu es beau, mon bien-aimé. Maintenant, regarde moi.

Соланж разделась буквально за несколько секунд. И теперь уже он страстно смотрел на ее обнаженное тело.

— Соланж, ты самая красивая женщина в мире! — воскликнул Азаров.

Она засмеялась.

— Oui, je suis belle. Et ma beauté n'appartient qu'à toi.

Азаров прекрасно понял, точнее, почувствовал, что она сказала, и устремился к ней. Он подхватил ее на руки и понес на кровать. Аккуратно положил на простыню. Она призывно протянула к нему руки.

Он опустился рядом, и они снова соединились в поцелуе. Внезапно она слегка отодвинулась.

— Посмотри на мои груди. Я хочу, чтобы ты их целовал, — уже по-английски произнесла Соланж.

Азаров приник к ее груди, взял в рот один сосок, затем другой. Руки Соланж сжали его член, и он снова ощутил, как ударил его мощный электрический заряд наслаждения.

Они по очереди целовали тела друг друга, не пропуская ни один, даже самый малюсенький кусочек. Он видел, что она искушена в науке любви, но это не имело сейчас никакого значения. Прошлое каждого из них отодвинулась так далеко, что исчезло из памяти, осталось только необозримо прекрасное настоящее.

Соланж сама подкатилась под него, он осторожно лег на нее, стараясь не причинить ей неудобства своим весом. Рывком вошел в нее, а затем стал медленно погружаться в глубины теплого и влажного лона. Она почти сразу же застонала от наслаждения, но это было только начало. Он входил и выходил из нее; оба уже потеряли ощущение действительности.

— Encore, encore, — без конца повторяла она, и хотя он впервые слышал это французское слово, ему не требовался переводчик, чтобы понять, что оно означает.

«Из все большего количества регионов приходят сообщения о том, что там заканчивается конечный фонд. Больных класть некуда. Сразу в нескольких городах больницы отказывались принимать пациентов. Машины «Скорой помощи» возят их из одной клиники в другую, не зная, куда девать. Уже зафиксировано несколько смертей во время таких перевозок. Коллапс системы здравоохранения нарастает с каждым днем. Мы…»

Михаил Ратманов выключил телевизор.

— Все это полная чушь, я уже неоднократно говорил вам об этом. Это пропаганда тех, кто хочет дестабилизировать ситуацию в стране. — Он на мгновение замолчал и обвел глазами стол. — Что-то нас сегодня совсем мало. А где Алексей и Соланж?

Словно откликаясь на его слова, они вошли в столовую. У них были такие счастливые лица, что всем сразу стало ясно, что произошло между ними.

— Извините за опоздание, — произнес Азаров. — Так получилось, — несколько туманно добавил он.

Они сели рядом друг с другом, причем, так близко, что их ноги и руки то и дело соприкасалось.

Святослав смотрел на эту счастливую парочку. Он нисколько не сомневался в том, что произошло между ними этой ночью. И вдруг ощутил такое сильное жжение ревности, что стало трудно дышать. Это было чувство, которое держать в узде стоило ему гигантских усилий.

Еще недавно он был уверен, что ревность ему не грозит, что ревность — это какой-то полудикий атавизм, а современный человек, если он действительно современный, а не играет эту роль, не может ее испытывать. Люди просто обязаны быть свободными от подобных проявлений, расходиться между собой просто и спокойно, без драматических сцен, договариваться о дальнейших отношениях, если они сохраняются в каком-то виде. Он даже фильм сделал на эту тему, о том, как следует вести себя в подобных ситуациях. Главную женскую партию, разумеется, исполнила Соланж. Картина имела определенный резонанс, многие восприняли ее как образец поведения в наше время.

Но сейчас все эти схемы были полностью опрокинуты тем, что происходило у него внутри. Аппетит пропал мгновенно, не хотелось ни есть, ни пить. Зато очень хотелось выплеснуть всю эту жгучую энергию наружу. С каким наслаждением он бы завязал драку с Алексеем; мысленно он очень ярко представил картину, как его кулак сминает лицо брата, из-за рта которого сыплются ошметки зубов.

В какой-то момент Святославу стало страшно от самого себя. Он вдруг ясно ощутил, как в нем, в человеке двадцать первого века внезапно проснулся первобытный дикарь. И что с ним делать, как его обуздать, не понятно.

Святослав так резко отодвинул от себя тарелку, что она, ударившись о графин, громко зазвенела. Все дружно повернули головы в его сторону. Он встретился взглядом с Соланж, и ему показалось, что она догадывается о том, что творится с ним.

Святослав поспешно встал, пробормотал извинения, и почти выбежал из столовой.

— Что это с ним такое? — спросила Софья Георгиевна. Однако никто не ответил ей. Если не считать того, что Азаров и Соланж переглянулись между собой.

— Мне надо его найти, — тихо сказал он ей. — Извините, мне нужно ненадолго выйти, — уже громко сообщил он своим сотрапезникам.

Святослав сидел на скамейке в саду, он настолько глубоко ушел в себя, что даже не услышал приближающихся шагов брата. Азаров остановился в нескольких десятках метров от него. Он выглядел таким несчастным, что ему стало жалко его. Но одновременно он понимал, что никакое сочувствие Святославу не уменьшит его счастья, которое буквально переполняет душу.

Азаров стоял так уже довольно долго, а Святослав по-прежнему не реагировал на его присутствие. Ему пришлось кашлянуть. Режиссер резко повернулся в его сторону. Когда он увидел, кто находится рядом, у него невольно сжались кулаки.

— Если хочешь драться, я готов, — сказал Азаров.

Кулаки у Святослава разжались.

— Тебе лучше уйти, — произнес он.

Азаров покачал головой.

— Это не поможет.

— Тогда что ты хочешь?

Азаров вдруг осознал, что он не знает по-настоящему, что он хочет. Пойти за братом его заставил внезапно возникший импульс.

— Мы очень скоро расстанемся. Нам надо остаться друзьями.

— Да, какая, к черту, разница, друзьями или не друзьями! вдруг крикнул Святослав. — Это ничего не меняет.

— Меняет.

— Да откуда ты можешь знать?

— У меня были люди, которые считались моими друзьями, а потом стали врагами. Они люто ненавидят меня до сих пор.

Внезапно Святослав так резко обмяк, что Азаров испугался, что брат может упасть. Он сделал шаг к нему, чтобы поддержать.

— Не подходи! — резко произнес Святослав.

— Почему?

— Я же сказал, можем подраться. Даже не представляешь, как хочется тебя ударить.

— Хочется, ударь.

Святослав встал со скамейки, сделал несколько шагов в направлении Азарова, и остановился.

— Очень болит, — показал он на грудь.

— Я понимаю. Когда Юлия ушла, у меня тоже сильно там саднило.

— Правда? — с какой-то странной надеждой посмотрел на Азарова Святослав.

— Да. Хотелось выть.

— Тебе? Не поверю.

— Я сам не ожидал такой реакции. Но это так.

Святослав о чем-то задумался.

— Может, это семейная черта?

— Скорей всего.

— И что с ней делать?

— Не представляю.

Святослав снова погрузился в свои мысли.

— Как жить, если жить не хочется?

— Подождать, когда все рассосется.

— А что делать в тот момент, когда еще не рассосалось?

Азаров молчал.

— То-то и оно, это самый трудный период, — сказал Святослав. — Некоторые не выдерживают. — Он приставил палец к виску.

— Ты же не собираешься?

— А никто не собирается — и вдруг ба-бах. Самая сильная боль в человеке — боль от неразделенной любви. Я это только что уразумел.

— Неужели не знал? — удивился Азаров. — Ты же режиссер.

— Ты удивишься, не знал, — развел руки Святослав. — Потому что до сих пор не испытывал.

— Но ты же фильмы снимаешь, причем, хорошие.

— Скажу тебе по секрету, всегда думал, что любви уже нет. Так, осталась какая-то бодяга.

— Любовь будет всегда.

— Ты-то откуда знаешь?