18 ноября 1975 года был вторник. 13-го, в четверг, умерла поэтесса Ольга Берггольц, а 20-го скончался испанский диктатор, генералиссимус Франcиско Франко.

18-го никто не умирал. В тот день мы покинули Советский Союз.

Последние дни были как в Чистилище — еще не на небе, но уже не на земле. Мы сидели в опустевшей гулкой квартире без мебели, вещей, книг, всего того, с чем жили, — людьми без гражданства и паспортов. Рвались сотни невидимых нитей, связывавших нас с уже бывшей родиной. Весь нажитый скарб, уместившийся в четырнадцати небольших фибровых чемоданах, был сдан на таможню для досмотра еще за десять дней до отлета.

Погода на прощанье была мрачная — низкие серые тучи, промозглый сырой холод. Растерянные, бледные лица друзей и родственников, провожавших нас «на тот свет». Последние минуты пребывания на родной земле изрядно потрепали нам нервы: где-то за стеной шел тщательный досмотр багажа, мы боялись не успеть к отлету. То ли десяти дней им не хватило, то ли решили на прощанье устроить нам «концерт», чтобы надолго запомнили.

Получилось, запомнили.

Наконец, из недр таможни выкатили все четырнадцать чемоданов, опечатанных бирками. По розовым выездным визам нас пропустили в нейтральную полосу, где кончался Советский Союз. Провожать Галочку сбежались все ее бывшие сотрудницы и подруги по «Аэрофлоту», прекрасно знавшие, что с ней произошло в этом здании.

За барьером стояли друзья, родственники. Они пришли не просто проводить. В последний момент таможня могла что-нибудь изъять из ручной клади — это можно было передать назад, за барьер. Когда садились в автобус к самолету, сверху, с галерей, нам замахали, закричали. Сердце дрогнуло, слезы брызнули из глаз. Самолет взмыл в небо, пробил облака, и в салон хлынули солнечные лучи. Здравствуй, новая жизнь!

Путь наш лежал в столицу Австрии, Вену, первый перевалочный пункт для тогдашних эмигрантов. Летели через Берлин. До Берлина долетели хорошо. «Аэрофлот» кормил так, что, по выражению Рината, «никакому человеку это съесть никогда невозможно». В Берлине после вежливого досмотра нас провели в зал ожидания для безвизовых транзитных пассажиров.

С утра были только мы с еще одной парой из Ленинграда, потом понаехало всякого иностранного народу. Обстановка уютная — ковры, кресла, бар-буфет, беспошлинный магазин. Ринат выклянчил гоночную машинку за 70 центов — у нее было видно, как работают цилиндры в моторе, и колеса на амортизаторах [1].

Из Берлина вылетали два раза. Первый раз взлетели и вернулись — по техническим причинам (самолет «Ту-134»), через час полетели снова на этом же самолете, без задоринки. В Вене нас встречали три человека от агентства XИАС в сопровождении автоматчика. Наверное, охраняли от террористов.

Венский уклад жизни напомнил мне Эстонию, только лучше. Помню, в общественном туалете меня поразил писсуар с фотоэлементом. Только отходишь, как брызгает вода.

Из-за задержек самолета прилетели поздно, маленьким автобусом нас привезли в пансион фрау Беттины — польки, хорошо говорившей по-русски. Она выдала нам 400 шиллингов (около 22 рублей) на еду, и на такси отвезла в гостиницу «Валленштайн». По градации советских гостиниц это было заведение третьего разряда. В номере — три приличных кровати, два окна, шкафчик типа «гей, славяне», раковина с горячей и холодной водой.

Нас как истинных русских интеллигентов больше всего интересовала еда и магазины. Венские магазины — это проза и поэзия, удовольствие и продовольствие, хлеб и зрелище одновременно. Товар выставлен лицом — на витрине и в магазине. У хозяина только и дела, что все перевешивать, переставлять, добавлять разноцветные ленточки и шарики.

Я часто вспоминал друга, пианиста Гвоздика, который очень любил булочки и штучки. Ему бы в Вену — на каждом шагу неимоверное количество наисвежайших булочек, а уж о штучках надо было писать отдельный трактат.

При рассматривании витрин главное междометие было — «ух ты!» Описать это было невозможно, поэтому всё старался снимать на пленку.

В субботу и воскресенье, нерабочие дни, мы были предоставлены самим себе. Ходили по очереди (из-за Рината) в кино. В центре шли фильмы исключительно Jugend verboten, для взрослых. К своему удивлению, обнаружил, что мой зачаточный немецкий нас очень выручал — мы попадали куда хотели и покупали что нужно.

В маленьком универсамчике через дорогу в первый день мы купили:

пачку масла,

ананасы в собственном соку,

картонку 0,7 л яблочного сока,

солоноватое песочное печенье, которое тает во рту,

бутылку крема для лица,

пачку ножичков для бритья,

картошку,

масло,

простоквашу,

ветчину со сладковатым майонезом в желе,

сахар,

конфеты для Рината,

упаковку мыла (2 куска),

жевательную резинку,

порошок Persil,

три зубных щетки разных цветов (не нейлоновые),

пасту Colgate.

полкило лучших сосисок,

Истратили 240 шиллингов (12 рублей).

Ринат, начиная с утра, чистил зубы до пяти раз, пока щетку не отнимешь. Галя жевала бананы.

В Советском Союзе бананы были «дефицитом»: в СССР они не росли. Первую партию закупили в 1938 году, когда появилась валютная выручка. К новому году бананы появились в Москве (в центральных гастрономах), а затем и в столицах союзных республик. В январе 1939 года киевские газеты дали объявление: «На днях Киев получает партию бананов, которых здесь не было с 1913 года. Бананы — плоды тропических стран, прекрасны на вкус и богаты витаминами».

Тогда же бананы впервые попробовал Сталин. Анастас Микоян, нарком внешней торговли, вспоминал, что экзотические фрукты вождю понравились (кстати, самому Микояну бананы пришлись не по вкусу, и он до конца жизни не понимал, зачем нужно тратиться на это излишество). После 1945 года Сталин лично распоряжался закупать партии бананов для центральных магазинов в крупных городах.

Лето 1951 года. Ужин у Сталина, затянувшийся далеко за полночь. Около четырех часов утра на стол подали крупные бананы, на вид хорошие, но зеленые, неспелые.

Сталин взял банан, попробовал и сказал Микояну: «Анастас, попробуй бананы, скажи свое мнение об их качестве, нравятся они тебе или нет?»

Микоян взял банан, попробовал. На вкус он напоминал картошку. «Вот раньше, — сказал Сталин, — когда наркомом торговли был товарищ Микоян, бананы были вкусные. А сейчас они невкусные. Это значит, что новый министр внешней торговли Меньшиков не соответствует своей должности. Импорт бананов — небольшое дело, а он его организовал плохо, и это показывает истинное лицо руководителя министерства».

Сталин тут же поручил Микояну и Маленкову проверить положение с качеством бананов, а в 6 утра позвонил с таким же поручением еще и Лаврентию Берия. Берия был куратором МГБ, МВД и Министерства госконтроля. Его звонок в Совет министров СССР вызвал переполох во всей системе управления советской торговли. Чтобы успокоить «хозяина», Берия, Маленков и Микоян решили заменить министра внешней торговли.

В министерстве не знали, или не учли, что бананы бывают разные. Всего существует около 500 разновидностей, многие из которых для еды в сыром виде непригодны. Их надо готовить — запекать, жарить, варить. На стол в Кремле подали, вероятно, такие бананы. Известно, что это был импорт из Мексики. Так министр Михаил Алексеевич Меньшиков «погорел» на бананах и был переведен в управление советско-китайских акционерных обществ.

Через год после смерти Сталина, в 1954 году, французы ушли из Вьетнама, север страны оказался под коммунистами. Вскоре в СССР поступила первая партия вьетнамских бананов. В 1965-м американская авиация начала бомбить Вьетконг, были разрушены порты и железные дороги. Поставки в СССР прекратились.

Помню, как осенью 1970 года на концерт «Добрых молодцев» во Владивостоке пришел человек по фамилии Чаплин. Он был капитаном большого рефрижераторного теплохода, который привез бананы. Капитан Чаплин прямо с концерта взял меня на судно, повел к грузовым трюмам, наполовину разгруженным. В глубине судового чрева, во всю ширину его огромного корпуса, сплошной массой, похожей на желтый снег, лежали упакованные в прозрачный пластик бананы. Подъемный кран спускал в трюм большую сетку, грузчики наполняли ее, стоя прямо на бананах. Так по ним и ходили своими сапожищами.

В 1975 году в СССР ввезли 34 тысячи тонн бананов. 34 тысячи тонн — это много или мало? Население Советского Союза было 260 миллионов. Если поделить одно на другое, получим 130 граммов бананов на каждого советского человека в год.

На этом банановом пике мы и уехали.

Приезжаем в Вену — а там бананы на каждом углу, в любом магазине. При первых признаках перезревания, как только на кожуре проступали темные пятнышки, цену на них резко снижали, понимая — если срочно не продашь, то придется выбросить. И тут в магазине появлялись мы, точнее Галочка. Измученная годами дефицита, неимоверных усилий по доставанию всего необходимого — в том числе, конечно, бананов, — Галочка набивала пятнистыми бананами большую кошелку и радостно тащила их в отель «Валленштайн». Мы потом сделали грубый подсчет съеденного: получалось в среднем по шесть кило бананов в день.

Помню, я размышлял на эту тему и пришел к выводу, что каждый продукт содержит в себе нечто уникальное и неповторимое. Это понятно на вид и на вкус — скажем, помидор не спутаешь с лимоном, а дыню с капустой. Наука колебалась в определении пользы того или другого, мнение ученых менялось каждые два-три года. То кофе пить полезно, то вредно. То же и с вином или с огурцами. Я придумал свою классификацию: если в кофе — кофеин, то в огурце — огурцин, в арбузе — арбузин и так далее. По моей теории выходило, что у Галочки была острая недостача бананина в организме.

В свете этого открытия многое в нашем семейном конфликте становится понятным.

Гостиница, в которой нас разместили, напоминала погоны рядового солдата — на ее вывеске не было ни одной звезды. По коридорам с воплями носились дети, возбужденные сограждане громко давали друг другу советы.

Кто-то принес сообщение, что нас вызывают в ХИАС. Для простого советского человека название «ХИАС» было зловещим, от него отдавало сионистским заговором, мировой закулисой. Оно встречалось на политических карикатурах, бичевавших израильскую военщину. На самом деле HIAS (Hebrew Immigrant Aid Society) — «Общество помощи еврейским иммигрантам», американская благотворительная организация, основанная в 1881 году.

Тогда, в конце XIX века, евреи бежали из царской России от погромов и бесчинств. ХИАС помогал всем прибывшим в Нью-Йорк, на Эллис-Айленд, устроиться в США, зачастую преодолевая сопротивление властей. За годы своей деятельности ХИАС оказал содействие почти 5 миллионам человек и стал символом международной еврейской солидарности. Наши вызовы в Израиль, кстати, тоже пришли через ХИАС.

Неприятно было чувствовать себя неблагодарной свиньей перед людьми, столько сделавшими для нашей свободы, но мы шли в ХИАС, чтобы сказать свое твердое «нет». Виза у нас, конечно, в Израиль, но мы туда не поедем. На «исторической родине» еврейство считается по матери, это древняя традиция. Рожденный и воспитанный русской матерью, по этому пункту я не проходил. Далее — жена Галя, по паспорту Фарида Махмудовна, татарка. Сын Ринат, тоже наполовину татарских кровей. Мы — коренные ленинградцы. Галя говорит по-французски, я по-английски, на иврите не знаем ни одной буквы. Наше место явно в какой-то другой стране.

ХИАС смотрел на все иначе. К моменту нашей встречи агентство существовало почти сто лет. Несколько поколений его работников прошли через революцию, две мировые войны, подпольную работу в Европе в годы фашизма, сталинскую изоляцию СССР.

Теперь, благодаря поправке Джексона-Вэника, удалось приоткрыть границы брежневского Советского Союза для репатриантов на «историческую родину». Израиль в осаде, окружен враждебными странами, которые открыто хотят его уничтожить. Стране нужен каждый человек.

Офицер ХИАСа — женщина с пронзительным взглядом, как у орла, — билась с нами больше часа, убеждала и так, и этак. Порой даже казалось, что она права и нам надо передумать, но мы устояли. Наше дело передали в Рим, в Международный комитет спасения, International Rescue Committee, IRC.

Итальянцы произносили его «Ир-чи».

Переезд в Рим был тяжелым. Вагон сидячий, спали без белья, да и поезд оказался каким-то почтовым: расстояние в 750 километров ехали чуть не сутки.

Виды итальянской природы живо вызывали в памяти Русский музей — картины, писанные выпускниками Академии на стажировке. К своему удивлению, обнаружил, что сельское хозяйство в Италии находится в прекрасном состоянии и ведется исключительно аккуратно, хотя, быть может, окружающие поля, виноградники и тутовые плантации были приведены в порядок напоказ специально для проезжающих мимо иностранцев.

В Риме жизнь кипела ключом. Не успел я выйти на вокзал, как какие-то молодчики (наши фарцовщики наоборот) стали всучивать мне куртки под замшу, при этом тараторя без умолку. Тут выяснилось ещё одно преимущество Рима. В Вене, наверное, из-за усов, меня принимали за турка, что любому русскому человеку достаточно обидно. В Риме же напротив — со мной заговаривали как со своим, и долго нужно было объяснять, что я «sono russo» и «non parlo italiano».

В Риме вообще всё было наоборот — красный свет на перекрестке ничего не значил, все гоняли как умалишенные на дешевых машинах, большей частью побитых, бибикали и старались объехать пешеходов, которые так и норовили попасть под колеса. Древние руины, элегантные палаццо. Ночью по городу разъезжали путаны, приглашая запоздалых прохожих к себе в машину. Несмотря на сходную цену — от 10 долларов и выше — я отказался от двух заманчивых предложений, сказал при этом «grazie signora» и послал воздушный поцелуй, чтобы не обидеть даму отказом.

Сочувствие и внимание к странникам — продукт конечный. Другими словами, если появляется десять беженцев, этот продукт делят на десять, а если вдруг приезжает десять тысяч, то каждому из них достается лишь одна сотая процента внимания и сочувствия, предусмотренного бюджетом.

В конце 1975 года эмиграция из СССР еще не напоминала нашествие саранчи, столь ярко описанное в библейской книге Исход. Через Рим тогда проходило всего тысяч пять отщепенцев от израильского потока. Была среди них и наша русско-еврейско-татарская семья.

Международные агентства разбирали себе эмигрантскую колоду по масти: евреям помогал ХИАС, православным — Международный совет церквей, русским вольнодумцам — Толстовский фонд, а наши документы попали в International Rescue Committee (Международный комитет спасения).

Он был создан в 1933 году по предложению и просьбе Альберта Эйнштейна для помощи беженцам из нацистской Германии и в описываемый исторический период помогал нам, бывшим советским гражданам.

Надо бы отметить, что на момент написания этих строк (2021 год) комитет все еще живет и процветает, помогая ливийцам, сирийцам, чеченцам, афганцам — вообще, всем тем несчастным, кого судьба выгнала из родимых мест и швырнула в вихрь странствий.

IRC имеет 40 отделений по всему миру, возглавляет его бывший министр иностранных дел Великобритании Дэвид Миллибэнд (тот самый, которого в дипломатической беседе обматерил по-английски российский коллега Сергей Лавров). Комитет имеет высочайшую репутацию, более 175 миллионов в твердой валюте на своих счетах, и при таком объеме конечного продукта никого не обделяет ни вниманием, ни сочувствием.

Римское отделение IRC в 1975 году делило свой конечный продукт гуманизма на 128. Всего 128 беженцев за весь год проходило по его спискам, чуть больше десяти в месяц. Если учесть, что нас было трое, то легко понять то неторопливое внимание, которое было оказано нам в прохладных коридорах большой полуподвальной римской квартиры, где располагался Ир-чи.

Возглавлял его высокий грузный югослав, который молча проходил мимо и скрывался в своем кабинете. Беседы с нами вела Тереза, урожденная полька, гражданка Канады с аристократической фамилией Флор-Генри. Получила она ее от мужа, известного биолога, с которым, судя по всему, рассталась. Тереза бегло говорила по-английски и по-русски. Она вела собеседования с эмигрантами и составляла на них формуляры. Год рождения, образование, профессия. Тереза сообщила, что нас, скорее всего, будут направлять в Канаду, в город Эдмонтон.

В Москве живут москвичи (Muscovites), в Париже — парижане (Parisians), а жителей Эдмонтона по-английски называют Edmontonian. I am an Edmontonian! Звучит неплохо.

Еще до поездки в Ир-чи я решил, что род занятий, которым я зарабатывал на жизнь последние двенадцать лет, указывать лучше не стоит — кому нужны саксофонисты в Канаде? — и записался штурманом дальнего плавания, как в дипломе.

Честно говоря, штурманы в Эдмонтоне тоже были никому не нужны. Моря там нет. Кругом леса и степи. От города до ближайшего океана, что на запад, что что на восток — полторы тысячи километров. Есть, правда, река Саскачеван, так что в перспективе я мог бы стать шкипером на барже или капитаном буксира.

Тереза была примерно моего возраста, ей нравилась наша семья, особенно Галочка (она умела водить крепкую женскую дружбу), и вскоре мы стали приятелями, гуляли по старому Риму, заходили в шикарные итальянские универмаги. Тереза была в восторге от красоты всех мелочей, которыми пронизана жизнь в Италии, от римских площадей, фонтанов и кафе, элегантной публики, запахов свежего эспрессо. Видно было, что она проживает какую-то свою романтическую мечту, наслаждается столичной свободой теплого Рима после унылой семейной жизни в провинциальной северной стране. Период этот подходил к концу. Терезе надо было устраивать свою жизнь, в Лондоне ее уже несколько лет терпеливо ждал Роберт, тоже биолог, отпрыск старинной английской семьи Бомфорд.

У Терезы была квартира в Кенсингтоне, на улице Элгин-кресент, и уезжая, она взяла с нас слово, что если мы приедем в Англию, то остановимся только у нее.

На подлете к Риму из иллюминатора видно место, где Тибр впадает в море. Справа от устья — аэропорт Фьюмичино, слева — Остия.

Ostia на латыни — это множественное число от Os, что значит «устье». Здесь была гавань древнего Рима, а в IV веке до нашей эры находился военный римский лагерь для контроля над морским побережьем. Во время Пунических войн в Остии была главная стоянка республиканского флота. После победы римлян Остия из крепости стала крупным поселением. При императоре Траяне тут жило 50 тысяч жителей. Главная улица шла параллельно реке, была шириной в девять метров и длиной в два километра. На ней стояли важные общественные здания — театр, храм Августа, Капитолий, посвященный богам Юпитеру, Юноне и Минерве, термы и бани.

Так продолжалось почти тысячу лет. Потом наступил упадок Римской империи, сюда зачастили пираты, местные болота стали рассадником малярии, улицы покрылись грязью и речным илом.

В XVI веке было сильное наводнение, Тибр изменил свое русло, и море постепенно отошло на три километра дальше. К 1884 году малярийные болота засыпали, и на новых землях встал приморский курортный городок, Lido di Ostia, или просто — Остия.

В XIX и начале XX века велись раскопки, руины древней Остии площадью в 34 гектара стали открытым музеем, он называется Ostia Antica. До центра Рима — 30 километров по автостраде, в Остию ходит электричка. Летом здесь толпы отдыхающих, у многих жителей Рима на взморье куплены апартаменты, но с наступлением осени воцаряется безлюдное уныние. Квартиры стоят пустые. Это обстоятельство и пронюхал наш брат-эмигрант, готовый платить немного, но постоянно. В Остии поселились русские евреи. По вечерам они собирались на Piazzale Postale, у центральной почты. Это здание в стиле рационального модерна. Строили при Муссолини в 1934 году. На входе — большой круглый фонтан, окруженный колоннами. Чаша фонтана выложена синими блоками муранского стекла, вода льется из двух бокалов в руках хвостатых сирен из чеканной меди.

Все это видно днем, но по вечерам, когда темнело, свет тут почему-то не включали, и толпы русских эмигрантов перетекали с места на место в полумраке средиземноморской ночи.

«Вы шо ищете?» — спросил меня приземистый человек в кепке, — «сдаете или снимаете?»

Денег на отдельную квартиру у нас не было, приходилось идти в коммуналку. Разница новой жизни в том, что соседей можно подобрать. На это ушло три дня. Я покидал наш пансион «Голландия», шел на вокзал Термини (он был рядом) и ехал в Остию, на почту. В конце концов, нашел комнату в трехкомнатной квартире с еще двумя семьями. Одна из Ленинграда, где, как мы говорили, плохих людей вообще не бывает, а вторая семья была из Тель-Авива. Все у них в Тель-Авиве было хорошо, но подошел призывной возраст сына. Решено было не отдавать отпрыска на защиту исторической родины, а ехать в Америку.

Дом был новый, меблировать его еще не успели. Правда, были кровати и кухня. Во всех комнатах — кафельные полы с расчетом на жару (которой уже не было), на окнах и балконных дверях — встроенные шторы от солнца, проход от улицы до парадной вымощен плиткой, высаженная зелень подсвечивается, как на курорте, дверь в парадной открывается из квартиры дистанционным управлением. На лестнице — комнатные деревья, гравюры. Если бы не общественное мнение, вынес бы свою коечку туда.

Итальянская зима напоминала ленинградское лето в холодный год. Плащ оказался самой подходящей одеждой, а порой даже в нем было жарко. В ста метрах от дома — Тирренское море, пальмы, олеандры.

Ринату разрешили гулять без пальто, чему он был очень рад. За поясом у него был заткнут игрушечный кольт, оглушительно стрелявший пистонами. Пиф-паф! Дым, треск, барабан крутится, курок взводится сам. Магазины игрушек мы осторожно обходили стороной, потому что Ринат нырял туда, и вытащить его было уже невозможно.

У всякого джентльмена должна быть своя газета. Я выбрал Daily American, издание для американцев, живущих в Европе. Из нее я узнавал все, что происходит в мире, например, о дне рождения Л. И. Брежнева, ему тогда исполнилось 69 лет.

В «Дейли Американ» я несколько раз натыкался на рекламу Международной школы языков — Scuola Internazionale di Lingue. Главным языком был, разумеется, итальянский, но я углядел в списке предлагаемых курсов и слово russo — русский язык.

Посмотрел по карте адрес: via Venti Settembre, 56, это недалеко от вокзала Термини. Если русский там учат, то кто же его преподает?

Поехал в эту школу с утра, попросил директора. Пришел синьор Джорджио, прилично изъяснявшийся по-английски. Он пояснил, что русских классов пока нет, отчасти потому, что нет хорошего современного пособия. — Эхва! Нет пособия! Так я вам его напишу! Занимательно, весело.

Джорджио поговорил со мной еще немного и велел прийти на следующей неделе. За второй встречей последовала третья, за ней четвертая и пятая. Джорджио рассказал, что преподавательница русского языка из-за малого количества студентов и, соответственно, низкой зарплаты ушла в конкурирующую организацию «Общество СССР-Италия», где студентов полным-полно. Учат там по старинке, зубрят падежи, склонения, спряжения.

У «Международной школы» накоплен большой опыт по преподаванию так называемым «прямым способом», то есть так, как учится ребенок, без единого слова перевода, все разговоры и преподавание идут только на изучаемом языке.

Я провел около шести часов на занятиях итальянского, был в лингафонном кабинете, получил в качестве пособий их собственные учебники, а также толстый справочник Нины Потаповой «Русский язык для итальянцев».

В наших обсуждениях с Джорджио пришли к следующему: русскую грамматику нужно изложить в новой методике и снабдить диалогами из современной жизни, познакомить учеников с сегодняшней разговорной речью. Общий объем — триста страниц машинописного текста. Также нужны иллюстрации. Я предложил взять карикатуриста. Такого человека нашли: Марио, талантливый молодой человек с марксовой бородой, член Коммунистической партии Италии.

Когда идея стала понятна и работа началась, Джорджио выдал мне четверть миллиона лир аванса.

Помните старую пластинку: «Эта песня за два сольди, за два гроша…» Всю жизнь хотел спросить сочинителя русского текста: за два сольди или за два гроша? Грош — это валюта польская и австрийская, а сольдо, в прошлом одна двадцатая лиры, как деньга из употребления вообще вышла еще в 1947 году. К тому моменту, когда я попал в Италию, лира тоже сильно измельчала. В одном американском долларе помещалось их почти 1000 штук. Mille lire. Тысяча долларов была, соответственно, миллионом лир, миллион — миллиардом, миллиард — триллионом, а уж про итальянский государственный бюджет того времени даже и говорить трудно, какие-то гуголы. Мой аванс в 250 тысяч, поделенный на тысячу, дает нам довольно скромные 250 долларов, но я и этим был очень обрадован и горд.

Одна мысль точила меня днем и ночью, не давая покоя.

Вообразите — мы только приехали из Советского Союза, где о машине я и мечтать не мог: «Жигули» стоили 43 месячных зарплаты, а за «Волгу» надо было отдать 67 получек. Это, соответственно, копить три с половиной или пять с половиной лет. При этом не есть, не пить, за квартиру не платить, в кино и в театр не ходить.

Я стал расспрашивать, интересоваться.

Эмигранты сходились легко и быстро, через минуты были на «ты». Один такой новый знакомый рассказал, что в Риме, на площади Испании, воспетой в известном фильме «Девушки с площади Испании», продают старые машины.

Рядом с этой площадью несколько лет жил Н.В. Гоголь, писал свои «Мертвые души». «Если бы вы знали, с какой радостью я бросил бы Швейцарию и полетел бы в мою душеньку, в мою красавицу, — Италию, — писал Гоголь Жуковскому в октябре 1837 года. — Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — всё мне снилось!»

Гуляя по улицам вокруг Пьяцца ди Спанья, понимаешь, что такая пузырчатая радость повествования, как у Гоголя, могла получиться только здесь.

Из моего тогдашнего письма родителям:

У знаменитых «испанских ступеней» — барочной лестницы, которая ведет с Испанской площади к церкви Тринита-деи-Монти, на вершине холма Пинчо толпятся туристы. Уличный художник за одну миллю нарисует тебе карикатуру, за трешку сделает профиль, а за семь милль оттяпает такой портрет, что самим Кукрыниксам не снился.

В субботу 20 декабря 1975 года, в ясный солнечный день, мы отправились туда на автомобильный рынок. Это был даже не рынок, а некий стихийный процесс купли-продажи. Любители путешествий, в основном студенты из Германии, Франции, Голландии, часто завершали свои странствия в Риме, ставили машину (о, наивные времена!) на бесплатную стоянку на площади Испании и прилепляли к машине бумажку «продается».

В тот день лучшим авто был, несомненно, синий «жучок», Фольксваген модели 1968 года. Голландец, продававший машину, объехал на ней за три месяца всю Европу. Он просил 225 долларов. Мой новый знакомый-эмигрант был мастер своего дела. Он обошел «жучка» со всех сторон, попинал ногами шины, заглянул в двигатель, пощупал, понюхал — и с сомнением покачал головой. Стал искать — и нашел мелкие неисправности: замок зажигания, реле, коллектор стартера. Торги продолжались почти полдня с разговорами, проездами, жестикуляцией и прочим. Один раз даже пришлось «уйти». Сторговались за 170 долларов.

Расплатившись, я пытался было сесть за руль, но меня потеснили. По дороге назад новый знакомый рассказал мне анекдот о «жучке». Одна дама говорит другой — ты знаешь, я подняла капот, заглянула — а мотора нет, он исчез, пропал! «Не волнуйся, — отвечает другая, — у меня в багажнике есть запасной!»

Машину пригнали в Остию и поставили под нашим окном. Галочка вышла посмотреть, но восторга не выражала. Я сел за руль, проехал вокруг квартала.

Ночью спал плохо, ждал, когда за окном начнет светать.

В воскресенье, часов в пять утра, я тихо поднялся, бесшумно оделся и на цыпочках вышел на улицу. Если бы Галочка окликнула, оправдание было готово — я еду в Рим на рынок за дешевыми цыплятами.

Шоферский стаж к тому моменту у меня был — шесть часов вождения с инструктором, на права я сдал в Питере по схеме «150 рублей с гарантией». Правила движения знал хорошо, но — теоретически. Добавим, что наш новый водитель также не имел страховки и в случае чего нажил бы большие неприятности.

Выехал на автостраду. Поначалу машин было немного. На подъезде к Риму рассвело и вокруг меня стали шастать (другого слова подобрать не могу) нетерпеливые итальянские «autista».

По-итальянски «autista» — это «шофер», а также «больной аутизмом». Скорее всего, здесь языковое совпадение, а может, и нет.

Во всяком случае, на меня «аутистам» было глубоко наплевать. Они подрезали, бибикали, обгоняли. Я судорожно вертел головой, пытаясь понять, куда ехать. Навигаторов тогда еще не изобрели, карта Рима лежала на соседнем сиденье, но посмотреть на ее не удавалось. Сердце колотилось как бешеное. Вспомнил прочитанную где-то статью о признаках предынфарктного состояния. Стало страшно. Остановился, замерил пульс. Насчитал 240 ударов в минуту.

Кончилось все благополучно. Я доехал до рынка и победно вернулся домой с дешевыми цыплятами. Эта поездка стала моим боевым крещением на долгом пути европейского автолюбителя.

Наступал новый 1976 год. Встретили его в семейном кругу, в нашей тихой коммунальной квартире. Все одиннадцать человек сели за праздничный стол. Хай стоял страшный: двое детей, два подростка и семеро взрослых. Во дворе тем временем творилось что-то ужасное, там шли боевые действия: все жители вышли на балконы, смотревшие во внутренние дворы, и принялись палить из хлопушек, петард, зажигать фейерверки и бенгальские огни. Война продолжалась до утра; помню, что я заснул под звуки боя.

Дня через три у меня страшно разболелся зуб, пульсирующая волна доставала до сердца. Наш сосед по коммуналке, ленинградец Миша, по профессии зубной техник, осмотрел меня и сказал, что процесс зашел слишком далеко и зуб надо вырвать.

«Как вырвать? — спросил я. — У меня нет ни врача, ни денег на него». «Давай я попробую», — сказал Миша.

Он усадил меня на стул в кухне, велел крепче держаться и закрыть глаза. Сам он тем временем ухватил мой больной зуб пассатижами из набора сантехника. Раздался страшный хруст, я дернулся всем телом, стул закачался. «Спокойно!» — сказал Миша, доставая осколки из десны. Минут через сорок операция успешно закончилась.

Наша квартира принадлежала владельцу автогаража, находившегося в этом же доме. Звали его Пино. Несмотря на молодые годы, он был весьма в теле, и дети дразнили его «Пина-колбасина». Контракт с «колбасиной» истекал 10 января, так что проживание в этой квартире естественным образом подошло к концу.

Пришлось снова идти на почту, толкаться и спрашивать. Нашел однокомнатную квартиру (кухня, спальня, ванная и каморка без окна) на первом этаже. Вход отдельный, есть патио шесть на шесть метров. Квартира дешевая (45 милле лире в месяц), но в «коммунистическом районе». Ничего, нас этим не напугаешь. Мы закалены морозом и социализмом, но простились со всем этим, приехали в теплую Италию, на берег моря, в процветающий капитализм.

Утром просыпаюсь от шума. Идет какой-то митинг, ораторы произносят громкие страстные речи. Выглядываю в окно — а там все в красном кумаче, на транспарантах реют слова «Коммунистическая партия Италии».

Надо заметить, что наша улица была похожа скорее на захолустный Миргород девятнадцатого века, нежели на итальянский курорт конца двадцатого. Мостовая и тротуары не замощены, ни деревьев, ни газонов. Ветер гоняет мелкий мусор, пыль столбом. Строительная фирма возводила здесь жилой квартал. Добротные кирпичные дома с лоджиями и балконами, на лестницах мрамор. Здания были готовы, но последнюю стадию — озеленение и асфальт — завершить не удалось.

Местная беднота, возможно, под руководством компартии, взяла распределение жилья в свои пролетарские руки. Тихо и организованно люди ночью заняли все квартиры, и к утру их было не выкурить никакими силами. Власти, по-итальянски, только руками развели, но уж и денег на благоустройство давать не стали. В этих пыльных кварталах прошел, быть может, самый счастливый год моей жизни.

От нашей двери до пляжа было 85 метров, там же на набережной — остановка автобуса, которым можно доехать до вокзала.

С нашим портье (дворником) завязалась дружба. Каждый раз, проходя мимо Рината, он любил говорить: «Мамма, паппа — Америка! Ту (ты) — Италия!»

Я часто таскал с собой фотоаппарат, портье попросил, и я исполнил его просьбу — сделать несколько снимков с приятелями. Он же доставлял прямо в квартиру «пакетти», то есть бандероли и посылки, потому что почтальон во избежание мороки нес все прямо к нему.

«Думаю, что недели через две будут готовы цветные фотографии, — писал я родителям в конце января 1976 года, — где наша настоящая жизнь приукрашена стараниями некого Кодака, таким образом то, что мы видим, можно будет показать и вам.

Видели мы немало — Колизей, некогда одно из чудес света, стал для нас простой трамвайной остановкой. Древностей здесь много — невозможно копнуть землю без того, чтобы из нее не показалась голова или рука античного мальчика».

В мае 1934 года в отеле «Кайзерхоф» в Берлине канцлер Германии Адольф Гитлер встретился с инженерами и поставил задачу: создать практичный автомобиль, способный перевозить двух взрослых и троих детей. Скорость — 100 км в час, расход бензина — 7 литров на 100 км. Охлаждение двигателя — воздушное. «Не у всякого деревенского доктора, — пояснил фюрер, — есть теплый гараж, а на улице вода в радиаторе может замерзнуть. Стоимость — 990 рейхсмарок. Продажа — в рассрочку через сберкассы». Средняя зарплата в рейхе тогда составляла 130 марок в месяц.

Знаменитый дизайнер Фердинанд Порше разработал первую модель автомобиля, который выпустили к 1938 году в небольших количествах. Масштабное производство начали только после войны. Машина стала популярной, в каждой стране ей давали свое прозвище. В Англии и Америке — Beetle, в Бразилии — Fusca («жук»), в Италии — Maggiolino («майский жук»), в Польше — Garbus («горбатый»), во Франции — Coccinelle («божья коровка»).

Я садился в свое авто, вдыхал запахи нагретого машинного масла и сидений, поворачивал ключ зажигания и говорил: «Лети ласточкой, "жучок!"»

Особенно мне нравилось, что на приборной доске каждый раз загорался маленький красный огонек. Я привык к нему, ждал его появления. Раз огонек горит, то все в порядке.

А это был предупреждающий сигнал — в моторе мало масла.

В «жучке» радиатора нет, двигатель, расположенный сзади, обдувается потоком встречного воздуха, при этом масло не только смазывает, но и охлаждает. А когда масла нет, то не смазывает и не охлаждает.

Однажды в прекрасный солнечный день я уговорил Галочку, и мы поехали кататься. Она взяла с собой подругу. На широком бульваре, обсаженном пальмами, в шикарной итальянской обстановке машина вдруг сникла, сбавила ход, из мотора пошел синий дым. Галочка отвесила мне нелестный эпитет, забрала подругу и отправилась назад пешком. Я поставил на нейтраль, нажал плечом и, выруливая одной рукой, откатил машину к обочине.

Эта техника у меня была отработана. Аккумулятор старый, он мог крутануть стартер только в теплую погоду, да и то не каждый раз. Я старался ставить машину на уклоне, садился, давал ей немного разогнаться и врубал вторую передачу. Движок заводился с полуоборота. Даже научился разгонять плечом на ровном месте, только сердце потом сильно билось.

Вечером на почте стал спрашивать — не знает ли кто механика. «Механика? Конечно знаю. Сема, из Одессы. Сема! Сема, иди сюда, я тебе клиента нашел!»

Подошел Сема. Я начал сбивчиво рассказывать ему про остановку машины, потерю мощности, синий дым. «Знаю, знаю! — перебил меня Сема, — заклинило цилиндры, полетели легкоплавкие подшипники коленвала. Движок надо перебирать, менять кольца на поршнях, а цилиндры растачивать под новый размер».

Наутро встретились у брошенного «жучка». Сема подцепил его на буксир и откатил к своей квартире. Снял двигатель (он крепится на 4 болтах и весит 120 килограммов), с двумя мужиками перетащил его на свое патио и там разобрал, сливая масло прямо в дождевой сток.

Я ходил вечерами на почту, находил Сему, спрашивал — как дела. «Ищу, где расточить цилиндры, — сообщал Сема, — тут они не очень знают, что это такое».

Недели через три Сема подкатил «жучка» прямо нам под окна. «Забирай свой кабриолет, — сказал он, — бегает как новый, даже лучше!»

Много лет спустя, уже в Лондоне, мой коллега Леонид Владимирович рассказал, что в середине 1950-х он работал мастером цеха на Московском заводе малолитражных автомобилей. Заводу дали задание — скопировать «Фольксваген». Доставили из-за границы «жучка», разобрали его на мелкие части, сделали чертежи. Работали конструкторы, литейщики, корпусники, фрезеровщики, токари. Сделали все точь-в-точь как у немцев. Вывели опытный образец на полигон. Испытатель сел за руль, дал газу. Через 500 метров машина встала: коленчатый вал разлетелся на куски. Оказывается, у фрицев на коленвалу стояла какая-то особая сталь, а в СССР такой не было.

Этим история и закончилась, тихо, без шума. Если бы Леонид Владимирович не был свидетелем и не рассказал эту историю мне, то, может, она так и осталась бы государственной тайной.

В туристических справочниках Рима насчитывают примерно 1100 достопримечательностей. В этом длинном списке на 238 месте — Порта Портезе.

Античные «Портовые ворота» соорудили при императоре Аврелиане, они служили выходом из городских стен к Тибру. Потом, в XVII веке, древние ворота снесли, папа римский Урбан VIII заказал новые.

Как бы ни были красивы эти ворота, на фоне архитектурного и скульптурного великолепия Рима на них никто бы особого внимания не обратил. Порта Портезе знамениты другим — своей международно известной барахолкой. Она зарождается стихийно на заре воскресенья и к обеду исчезает, оставляя только мусор.

Перед нашим отъездом из СССР по рукам ходили таможенные списки — что можно вывозить. Кроме официальных 90 долларов на человека, можно было взять с собой один фотоаппарат, один увеличитель, сколько-то простыней и так далее. Лишние рубли все пытались выгодно пристроить, но как? Вопрос о том, «что надо везти», был очень актуальным.

Весь этот скарб оказался практически бесполезным. Спасибо приятели-эмигранты надоумили, что с ним делать, взяли с собой.

Часа в три ночи, еще в кромешной тьме, к нашей квартире подкатил микроавтобус. Шестеро эмигрантов (бензин вскладчину) ехали в Рим, на рынок, прозванный в народе «Американо». Приехали туда в половину пятого. На городских пустырях горели костры, старьевщики грелись в предрассветном холодке.

Русские эмигранты оккупировали тогда еще не застроенную улицу Via Ippolito Nievo. Надо было найти место, обустроить торговую точку. Примерно в половину шестого воздух сотрясли звуки, издавать которые могут только итальянки, вся жизнь прожившие на улице. Allora ragazzi! (А ну-ка, ребята!)

Жительница местной лачуги Мима, бывшая путана, работала арендатором торгового оборудования — деревянных ящиков из-под овощей. Мима (рост 1 метр 50 см) носила их на голове (волосы в папильотках) и громогласным контральто предлагала ящики в аренду по 1 милле лире — примерно по доллару.

В нашей коммерческой ячейке было трое ленинградцев: зубной техник Миша, бывший инженер-конструктор подводных лодок Константин и я. Вокруг запустение, горы строительного мусора, кучи железа. Товар, приданое родины, художественно разложенный на ящиках от Мимы, ждал клиента. Вообразить, что благополучный итальянец поднимется в воскресенье ни свет ни заря, чтобы ходить среди руин, я никак не мог.

Тем не менее, как только солнце встало, клиент пошел. Первыми появились профессионалы, владельцы маленьких гостиниц, «пансионов», которые по дешевке скупали советские простыни из натурального хлопка и льна.

За ними тянулись фотолюбители, которые шли за «Зенитами». Отечественная зеркалка была сделана на славу. Корпус фрезерован из цельного куска бронзы, им хоть гвозди забивай. По примерным подсчетам, эмигранты за те годы продали на «Американо» 150 тысяч «Зенитов».

Наша тройка питерских полуинтеллигентов на этом блошином рынке испытывала душевные муки. Никто из нас отродясь ничем не торговал. В 10.30 утра на соседней улице открывался бар. Один из нас шел и покупал бутылку водки. Трое непьющих осушали ее под палящими лучами итальянского солнца и жизнь как-то сразу гармонично соединялась с торговлей. Объяснялись жестами.

Если соединить три перста на обеих руках, повернуть их ладонями вверх и покачать по вертикали, то в вопросительном контексте это будет означать «сколько стоит?». На объявленную цену клиент говорил «Бу!» и делал тот же жест, только сильнее. То есть дорого. «Бу!» — отвечал я, тряся двумя троеперстиями, как бы говоря — «не хочешь, не бери!»

У особо удачливых был ходовой товар — икра в банках или невесть как провезенные иконы. Стандартный эмигрантский набор, а у всех он был одинаковым (собирали по единым спискам), большого энтузиазма у покупателя не вызывал. Остро стояла проблема ликвидности — как бы ликвидировать все побыстрее. Новые коммерческие идеи облетали рынок со скоростью света.

Один гражданин из Одессы в последний момент перед отъездом, не зная, чего бы такого еще купить, зашел в аптеку и приобрел несколько клизм. На «Американо» эти клизмы в первый же день у него купили. «Идиоты!» — говорил нам этот гражданин из Одессы. — «Они же не знают, что сюда надо везти! Скоро приезжает мой друг Зяма, я ему сообщу, чтобы он затоварился как надо!»

Неожиданный успех советских клизм поверг нас в изумление. Мы, по возможности, подняли этот деликатный вопрос со знакомыми итальянцами. Оказалось, в Италии есть традиция приема некоторых лекарств в виде водного раствора через анальное отверстие. Толстый кишечник опутан густой сетью венозных сосудов, которые быстро разносят медикамент по организму.

Гражданин из Одессы получил документы и отбыл в Америку. Вскоре мы встречали в наших торговых рядах Зяму, он появился с гигантским чемоданом. На лице Зямы играла горделивая улыбка, глаза выражали некое тайное знание, недоступное другим.

И вот, на Зямином прилавке, рассортированные по типу и размеру, были разложены клизмы. Большие, маленькие и совсем маленькие, для младенцев, профессиональные кружки Эсмарха со стеклянным резервуаром — их Зяма доставал, видимо, через больницы, — грелки со шлангами, наконечники разной формы и длины. Иные были столь причудливы на вид, что я только диву давался — куда такое применять?

В первое воскресенье Зяма ничего не продал. «Ерунда!» — сказал он. — «Просто погода была плохая, интеллигенты сидели по домам!» На следующей неделе результат был тоже нулевой. Это же повторилось и в каждое последующее воскресенье. Из огромного чемодана советских клизм не продалась ни одна.

В последний день, упаковывая продукцию отечественной фармакологии, Зяма с мрачным лицом сказал нам: «Встречу Гришу в Америке, все эти клизмы ему в одно место вставлю!»

Среди животрепещущих тем, вокруг которых велись эмигрантские разговоры, неизменно всплывал город Помпеи. Какой же русский не знает Помпеи? Помните афоризм поэта Баратынского: «И стал последний день Помпеи для русской кисти первым днем!»

Речь идет о знаменитом полотне Карла Брюллова «Последний день Помпеи», написанной в 1830–1833 годах (с 1895 года находится в Русском музее в Петербурге). Поражает сам размер картины — 4,65×6,5 м, более 30 квадратных метров, по площади как хорошая комната. На полотне изображено извержение вулкана Везувий в 79 году нашей эры, в котором погибли жители Помпеи, и разрушение города. Извержение длилось около суток. Три города — Помпеи, Геркуланум и Стабию — засыпало горячим вулканическим пеплом слоем до 6 метров. Извержение было такое, что пепел долетал до Египта и Сирии.

Раскопки начались в середине XVIII века, а в конце XIX-го обнаружили, что на месте тел людей и животных за 18 столетий образовались пустоты. Их начали заливать жидким гипсом, так удалось восстановить предсмертные позы погибших.

Археологи работают и по сей день, однако к 1976 году раскопано было достаточно для показа посетителям.

Эмигранты старательно осматривали помпейский Форум, который был способен вместить все население города; Базилику, где располагался суд; три здания муниципалитета, украшенные статуями; здание, построенное жрицей Евмахией, в эпоху Тиберия, для ткачей и красильщиков, там же были склады, где торговали тканями.

Далее — храм Веспасиана, храм Даров, крытый продовольственный рынок Мацеллум с бассейном для живой рыбы; храм Юпитера с колоннадами; храм Аполлона постройки VI века до нашей эры; храм Фортуны Августа; арка Калигулы; дорический храм Геракла (по легенде — основателя города); Большой театр, способный вместить 5000 зрителей под навесом; Квадрипортик (площадь с портиком) — место, где собиралась публика театров до начала спектакля и во время антрактов.

Затем Малый театр на 1500 мест для музыкальных представлений и комедий, Амфитеатр на 20 000 зрителей (древнейший в мире); Большая палестра для гимнастических упражнений и спортивных состязаний (площадь 130 на 140 м, окруженная с трех сторон портиком с ионическими колоннами), четвертая сторона портика выходила на амфитеатр и входы в палестру. В Большой палестре был бассейн 37 на 4 метра и общественные туалеты, очищаемые водой.

Были, конечно, термы, мужские и женские бани.

Посетитель мужской бани попадал в аподитерий, раздевалку. Своды ее были украшены фресками, мраморными сиденьями и нишами для одежды. Далее следовал тепидарий, теплые бани, где натирались оливковым маслом вместо мыла, за тепидарием был кальдарий с бассейном горячей воды, а также фригидарий с холодной водой.

В женских банях устроены были лаконики — парилки, наподобие сауны.

К юго-западу от храма Юпитера находились общественные уборные, склады для торговли зерном (сейчас там хранятся археологические находки) и весовая — место хранения эталонов римских единиц измерения, по которым проверялись те, что использовали торговцы на форуме.

Все это археологическое изобилие и разнообразие не вмещалось в сознание среднего эмигранта. Взгляд его рассеянно скользил по путеводителю и по табличкам с историческими справками, пока дело не доходило до Лупанария.

Лупанарий — это публичный дом в древнем Риме. Название происходит от слова lupa — «волчица», так в Риме называли проституток. Во время раскопок XIX века в Помпеях нашли 35 таких лупанариев. Древние посетители находили их по вырубленным в камнях мостовой стрелкам в виде фаллического символа. Обитательницы принимали гостей в крохотных комнатах без окон. Обстановка предельно проста — каменное ложе, покрытое матрасом. Напротив входа — отхожее место, одно на всех. В вестибюле — сиденье на возвышении. Там располагалась старшая lupa, хозяйка заведения и привратница.

Эмигранты, побывавшие в Помпеях, непременно рассказывали о Лупанарии, скабрезно хихикая.

Становилось ясно, что ехать надо. Но как? «Значит, так, — объяснял мне бывалый шофер, — поедешь на Рим от почты. Мимо Остии Антики по автостраде, а километров через 40 будет поворот на Неаполь. Смотри, не прозевай. Как выедешь — еще километров 200 и будет Неаполь, а там по указателям Помпеи и найдешь».

Мотор у «жучка» сзади, сразу за сиденьями пассажиров, на ходу он раскаляется, масло, которое неизбежно подтекает из старого сальника, начинает подгорать, в салоне появляется легкий синеватый дымок. Ринат начинал психовать. Надо было останавливаться и делать перерыв.

Мы выехали на рассвете, поскольку планировали вернуться в тот же день: ночевать в Неаполе было не по карману. Мне на нервы действовала недавняя поломка, когда заклинило цилиндры, а кроме того, мы ехали без всякой страховки, да еще с советскими правами, где все было написано русскими буквами. «Жучок» тужился, выжимая 95 километров в час. Мимо нас с легким шорохом пролетали «мерседесы», «феррари» и «порше». Наконец, приехали в Неаполь. Чтобы стряхнуть с себя клаустрофобию тесной машинки, набитой людьми, решили сходить в неаполитанский музей, а уж потом ехать в недалекие Помпеи.

Времени осталось мало, поэтому осматривали бегло, в движении. Главное было найти Лупанарий, доисторический дом терпимости.

Секса в Советском Союзе, как известно, не было, и советский человек скучал по нему, даже не зная, что он есть. Первый взгляд на фрески с игрищами имперского Рима показывал, что современная Рязанская, Псковская и Новгородская области в этом смысле заметно отставали от граждан Помпеи, живших 2000 лет назад. Я во всем виню годы сталинской половой реакции.

То, что мы увидели, было результатом первой реставрации, ее делали в 1949 году (в 2006-м Лупанарий еще раз реставрировали). Туристы могли видеть древние таблички с написями «Hic habitat felicitas» — «Здесь обитает счастье» или «Sum tua aere» — «Я твоя за деньги».

Фрески инструктивно-прикладного характера восстановлены как новые. Становится понятно, что клиенты древнего лупанария (два этажа, десять комнат) ждали своей очереди в тесном коридорчике, глядя на эти картинки.

На работу в лупанарий шли в основном иностранки, часто рабыни. Они пользовались ярким макияжем, носили броские шелковые туники. У входа в комнату висела табличка с именем дамы и ее цена. Историки сообщают, что цена дамы равнялась примерно полулитру вина или двум буханкам хлеба. Проституткам также надо было регистрироваться в местной магистратуре, их, как гладиаторов и актеров, считали низшим классом общества. Женатым римским гражданам разрешалось посещать лупанарий по закону.

Не так давно архиепископ прибежища Св. Девы Марии в Помпеи пожаловался, что древние улицы вновь полны проститутками, особенно их много у виллы деи Мистери и на виа Плинио. «Ах, — писал в своем комментарии историк культуры Маурицио Ассальто в газете «Стампа», — это, видимо, дух самого места, genius loci, не случайно ведь поэт Марциал называл Помпею «троном Венеры». Получается, что традиции древнего Рима по-прежнему сильны. С другой стороны, за две тысячи лет кое-что изменилось. Двумя буханками хлеба теперь не отделаешься. Хлеб не тот.

Конечно, буханками и тогда никто не расплачивался. В ходу были деньги, римские сестерции. Сестерций — это серебряная, а позже аурихалковая (это блестящая, как золото, бронза) монета в два асса и один семис. Дословно означает «половина трех». Обозначался римской цифрой II и буквой S, часто цифру накладывали поверх буквы, получался значок, который мы сегодня знаем как доллар. Буханка хлеба стоила пол-сестерция, секстариус вина (примерно пол-литра) — от половины до целого сестерция, модиус зерна (6 килограммов 670 граммов) — 7 сестерциев, новая туника — 15, осел — 500 сестерциев.

«Два друга были здесь, — сообщает нам восстановленное граффити в Помпеи. — Они славно провели время, истратив на путан 105 с половиной сестерциев».

Наша улица, виа Умберто Каньи, была на окраине Остии, почти у берега Тибра. Сейчас там повсюду асфальт и тропическая зелень, около устья реки построена марина для яхт и лодок, а в 1976 году район этот населяла беднота. Немощеные улицы, пыль. В местном баре, где вино стоило дешевле бензина, на пол толстым слоем сыпали древесные опилки — сори сколько душе угодно. Народу в этом баре всегда было полно.

Если ехать по набережной Lungomare Paolo Toscanelli [2], то на другой оконечности Остии начинается большой зеленый массив из итальянской сосны, пинии. Дерево редкой красоты, с кроной в виде зонтика [3]. Здесь все сохранилось с начала времен — в глубине леса попадаются древнеримские дороги, вымощенные огромными плоскими камнями.

Я приезжал сюда на «жучке», ставил его в тени деревьев, вынимал из машины сиденье и, сидя в напоенном солнцем благоуханном воздухе, принимался за сочинение учебника.

Всякий человек, решивший выучить новый язык, робеет перед этой огромной и нелегкой задачей. Такого человека надо морально поддержать, помочь ему сделать первые шаги. Итальянец, взявшийся за русский, должен с удивлением осознать, что много русских слов он уже знает.

Арка, ария, газета, лотерея, паспорт, помидор. Балкон, балерина, фортепиано, оперетта, соло, виртуоз. Фирма, импресарио, автострада, конфета…

Я листал, страницу за страницей, толстый словарь, отыскивая общие термины. Набралось под 800 слов. Представляете радость студента? Он открывает учебник, где на первой же странице ему сообщают, что несколько сотен слов в русском языке он получил как приданое от мамы и папы.

Я вспомнил, как в 1955 году, после смерти Сталина, вышел первый англо-русский разговорник, составленный С.В. Неверовым. Стоил он шесть дореформенных советских рублей (инженер получал 1200). Я учился в восьмом классе. Никогда не забыть мне первые фразы, почерпнутые из этой карманной книжки: «Я приехал в составе английской делегации на празднование Первого мая» или «Мы прибыли в Советский Союз по приглашению Антифашистского комитета советской молодежи». У меня тогда с этим английским как-то не заладилось. Я помнил свое юношеское разочарование и теперь хотел, чтобы у читателей моего учебника не возникало подобной тоски, или, по-итальянски, — «малинконии».

Закончив несколько уроков, я звонил Джорджио, чтобы он устроил встречу с художником, Марио. Мне нужно было объяснить суть происходящего в диалоге и наметить сюжеты для иллюстраций. Поначалу все шло отлично, Марио приносил смешные и обаятельные картинки, но потом работа стала понемногу буксовать. Происходило это, скорее всего, из-за денег — Марио, как и меня, кормили обещаниями, и он предпочитал делать ту работу, за которую платили.

Однажды Джорджио вызвал меня на встречу в филиале школы в EUR. EUR, или Esposizione Universale di Roma, — обширный комплекс, построенный по указанию Бенито Муссолини на юго-западе Рима для Всемирной выставки 1942 года. Дуче тогда хотел показать миру воплощенную в белом камне идею новой Римской империи, пронизанную патриотическим пафосом труда, в двадцатую годовщину фашизма.

Слово «фашизм» только после немцев стало бранным. У итальянцев фашизм («союз») восходит к древнему латинскому fascis — «прутья, розги». Их связывали в пучки, «фашины». Эти фашины вручали ликторам, почетным стражникам римских магистратов.

Магистрат имел право применить телесное наказание к кому угодно, ликторы вынимали розги из пучка и секли виновного. В военное время в фасции втыкали топор и магистрат своей властью мог назначить смертную казнь.

Надо ли говорить, что у русского человека за границей эти розги и топор вызывали в душе чувство чего-то близкого и родного. Весь квартал Всемирной выставки был пронизан духом знакомого с детства социалистического реализма. Отовсюду на тебя глядели бесстрашные воины и неутомимые рабочие, продолжатели завоеваний полуторатысячной истории Рима.

Думаю, что мой художник Марио, горячий и убежденный коммунист, чувствовал здесь себя неуютно. Во всяком случае, в назначенное время он не появился. Прошло полчаса, час. Я пил бесчисленные чашки эспрессо, которые мне подносили Джорджио или его помощница. Истекли два часа, потом три. После четырех часов бесплодного ожидания я слегка разозлился и напрямую спросил Джорджио — что происходит, где, в конце концов, Марио? «Senti, Seva, — ответил Джорджио, — Mario è un artista, un italiano e un romano!» («Послушай, Сева, — Марио художник, итальянец и римлянин!»)

Так я его тогда и не дождался. Потом были еще две или три встречи, но стало ясно, что иллюстрации к учебнику Марио не закончит.

Лет через десять я узнал, что Джорджио скончался, не дожив до 47 лет. Следы книги затерялись, лежит она теперь где-нибудь в пыльном архиве, и никто не оценит искрометного таланта автора, то есть меня, сочинявшего смешные диалоги. Копии текстов у меня не осталось, но попробую по памяти восстановить один из уроков — об уменьшительных суффиксах.

По улице идет женщина, нагруженная тяжеленными продуктовыми сетками. Мимо не торопясь идет парень.

— Молодой человек, вы не поможете мне сеточку поднести? Тут совсем недалеко. У моего Вовочки сегодня день рождения. Я ему купила колбаски, сырку, ветчинки.

— Далеко еще идти?

— Да нет, прямо здесь, за углом. Хочу сделать ему салатик, нарежу огурчиков, помидорчиков, поджарю картошечки с лучком. Вовочка любит жареную картошечку…

— Да уж, ваша сеточка с полпуда! Скоро придем?

— На сладкое купила конфеток, тортик, чтобы чайку попить. Ну и, конечно, водочки пол-литра.

— Ребенку — водочки?

— Вовочка не ребенок, ему 30 лет исполняется.

— Так что же вы его Вовочкой называете?

— А как же — он ведь мой сыночек!

Я люблю ночное звездное небо, а вот астрономию терпеть не могу.

Началось это в высшей мореходке. На лекциях по астрономии нас учили, как по положению звезд на небе определять место судна в океане. Секстантом замеряешь углы двух светил над горизонтом. Делать это лучше с помощником, потому что момент измерения надо знать до секунды. Ошибка в одну секунду времени даст смещение результата по карте на одну морскую милю (1852 метра). С включенным секундомером в руке, повторяя вслух, чтобы не забыть, результаты замера, штурман мчится на мостик, записывает все в журнал и принимается за вычисления.

На наших уроках в классе романтической части этого процесса — звезд и секстанта — не было. Были только толстенные астрономические таблицы со столбцами шестизначных цифр. По этим таблицам, в несколько этапов, надо было делать вычисления. Вручную, с карандашом в руке. Помню, что корпеть над цифирью приходилось минут пятнадцать. Я себя дислексиком не считаю, но эти циферки расползались во все стороны, как тараканы. Держать их в поле зрения и делать бесконечные сложения и вычитания без ошибок у меня не получалось никак.

Преподаватель был этим очень расстроен. Он был поэтом своей профессии, небесную сферу называл не иначе как «Сфера Небесная», при этом голос его становился сладким и умильным. Почему у курсанта, который неплохо понимает теорию, ничего не выходит на практике?

Вопрос был задан мне напрямую. Я разозлился, не подавая виду. Не могу же я объяснить уважаемому профессору, что, во-первых, не надеюсь когда-нибудь применять на практике эти обскурантистские методы, а во-вторых, что на копание в шестизначных столбцах у меня не хватает терпения: не верю я в это дело. Сделав жалостливое лицо, я отвечал, что страдаю от ограниченных способностей и рад бы показать хороший результат, но… При этом я надеялся, что преподаватель поймет намек, хотя бы потому, что дурак никогда не признает, что он — дурак.

Но профессор намека не понял, он принял мое признание в собственной тупости за чистую монету и стал относиться ко мне с сочувствием, как к слабоумному. Этого я не смог простить ни ему, ни его научной дисциплине. Тогда же я понял, что если тебя считают идиотом, то ты и ведешь себя как идиот.

То же самое происходило у меня с Галочкой. Она давно окрестила меня «крокодилом» — видимо, чтобы еще ярче оттенить собственную красоту, — а теперь еще при каждом удобном случае подчеркивала мое жалкое ничтожество.

Я пытался выкарабкаться из этого положения, но увязал все глубже.

Например, мужчина за рулем своего авто — это хозяин положения. Он рулит направо и налево, едет то быстро, то медленно, предлагая спутнице полюбоваться видами за окном. Мы ехали по безлюдной автостраде, в итальянской ночи, под синим бархатным небом, усыпанном алмазами. После жаркого дня природа выдыхала накопленные ароматы. Лицо Галочки приняло мечтательное выражение. Я почувствовал, что у меня есть шанс.

И тут «жучок» начал чихать и сбавлять скорость. Мотор заглох. Фары погасли. На фоне наступившей тишины громко запели ночные сверчки.

— Что случилось? — спросила Галочка.

Мне пришлось, к своему стыду, признать, что в баке кончился бензин.

— Пи*дюк! — сказал Галочка с чувством. — Как же мы домой попадем?

До дому было километров тридцать. На ночном шоссе было пусто, кругом ни огонька, только темные леса и поля. Перспектива ночевки в холодной машине подстегнула Галочкино красноречие. Мой семейный авторитет летел куда-то в преисподнюю под звуки непечатной лексики.

Тут на горизонте блеснула точка света. В нашу сторону ехала машина. Я бросился на середину шоссе, замахал руками. Машина остановилась. Я как мог объяснил итальянцу наше бедственное положение. «У тебя есть буксирный трос?» — спросил он. Буксирного троса у меня не было. Итальянец немного подумал, потом подал назад и встал за нами, бампер к бамперу. «Я буду толкать, — сказал он, — а ты выруливай». Так мы и поехали, километр за километром. Минут через двадцать, которые мне показались вечностью, засветились огни бензоколонки. Итальянец подтолкнул нас прямо к заправке и поехал себе дальше.

— Mille grazie! — кричал я ему вдогонку. Он только помахал мне рукой из окна.

Неведомый итальянский друг! Я помню твою помощь и теперь, сорок лет спустя! Бог даст тебе во всем удачи, хороший человек!

Мы постепенно обрастали итальянскими словами. Ринат каждый день отправлялся в булочную, где произносил свою коронную фразу «mezzo pagnotto!» Mezzo — значит «половина» (полбуханки в день нам вполне хватало), а pagnotto — это традиционный деревенский хлеб, замешанный не на дрожжах, а на закваске. Такую закваску итальянцы называют pasta madre — «материнское тесто». Это продукт, приближенный к вечности. Если закваску регулярно обновлять, она может жить десятилетиями. Есть пекарни, в которых закваске больше ста лет. Хлеб получается ароматный, с легкой кислинкой. Корка у него снаружи толстая и хрустящая, а мякоть упругая, ноздреватая. Нечто подобное я потом встречал только во французской глубинке, в горах на лыжном курорте.

Галочкин лексикон тоже пополнился двумя выражениями: basta cosi и possibile combiare. Первое (basta cosi — «хватит, достаточно») она употребляла в продуктовом магазине, а второе (possibile cambiare — «можно поменять?») — в магазине промтоварном, на дешевых развалах. Перед входом на широком лотке грудой навалены уцененные вещи, обычно по одной цене. Можно приложить к груди, прикинуть, но померить негде. Едешь домой, убеждаешься, что купил не то, снова идешь в магазин и говоришь «possibile cambiare?». Понятно, что все правила грамматики и хорошего тона тут начисто отсутствуют, зато понятно и удобно.

В этом понятном удобстве коренятся основы языка «пиджин». Он зародился на стыке общения англичан с китайцами в Кантоне XVII века. Само слово «пиджин» — это слово «бизнес» в китайском исполнении. Языков «пиджин» — великое множество. Например, русские поморы торговали с норвежцами и выработали так называемый «руссенорск», который до сего дня сохранился на Шпицбергене. Например: «Moja pa tvoja» — «Я говорю на твоем языке», «Kak sprek? Moje niet forsto» — «Что ты говоришь? Я тебя не понимаю».

Английский «пиджин» необычайно расцвел в Африке, поскольку разные племена и народности на нем общались — иначе просто не договориться. Колонизаторы сначала от него отмахивались как от неграмотной тарабарщины, как от варварского коверкания великого языка Шекспира, потом вынуждены были принять его на вооружение, а в 2017 году Всемирная служба Би-би-си начала вещание на африканском «пиджине». Полагаю, что для этого набрали лучших специалистов, а особо продвинутых назначили редакторами, которые теперь указывают молодым журналистам их ошибки произношения или синтаксиса. Наверняка возникают споры — это чистый «пиджин» или нет.

Если бы мы задержались в Италии подольше, то Галочка вполне могла бы стать родоначальником еще одной разновидности «пиджина» — русско-итальянского. Вернее, дальше развивать основы, заложенные в фильме «Бриллиантовая рука» с его бессмертной цитатой «Russo turisto, oblico morale!»

Был свой «пиджин» и в Италии, он гнездился в Трастевере. Мы жили у впадения реки Тибр в Тирренское море, но река также пересекает и Рим. В излучине Тибра, южнее Ватикана, расположен район Трастевере («за Тибром»). Когда-то очень давно, в VIII веке до нашей эры, здесь жили враждебные племена этрусков, потом лет триста спустя сюда устремились рыбаки, ловившие неводом. На стыке тысячелетий из неспокойного ближнего востока в Рим хлынули беженцы — евреи и сирийцы. Поначалу добраться сюда можно было только через деревянный мост на сваях. Беднота строила свои лачуги где и как попало. Общались на смеси латинского со всеми остальными языками. Римляне называли их Trasteverini.

В средние века район был покрыт сетью узких кривых улочек, здесь селились мастеровые, художники. Даже сегодня по многим улицам Трастевере на машине не покатаешься, на тихих пешеходных переходах стоят ресторанные столики, вокруг — старинные, элегантно обветшавшие здания. Места обжитые, намоленные.

Здесь, на крохотной Vicolo del Piede, в низком облупленном доме, был единственный тогда в Риме кинотеатр «Паскуино», показывавший фильмы на английском языке. Проектор был один, так что когда бобина с пленкой кончалась, в зале зажигали свет, пока кинотехник заряжал следующую часть. Последний раз я такое видел в 1951 году в станице под Уманью, куда приезжала сельская кинопередвижка.

Каждое воскресенье я торговал на барахолке «Американо», что-то отдавал на ведение хозяйства, но кое-что заначивал — сугубо на культурные нужды. Галочка обзавелась знакомыми и по вечерам занималась любимым делом — резалась в карты на кухне в табачном дыму. Если честно, я и в эмиграцию-то уехал от такого времяпровождения в Ленинграде, поэтому с чистой совестью уходил, садился в машину и ехал в свое «Паскуино».

Обычно выбирал автостраду, которая начиналась в древней пиниевой роще. Небосвод еще светился пурпуровыми разводами заката, а у дороги, на открытой площадке, местные жрицы любви устраивали театр. Они сваливали в большую кучу ящики из-под овощей, картонные коробки, всякий деревянный хлам и зажигали огромный костер. Языки пламени вздымались до верхушек деревьев, в небо летели искры, а путаны, стоя у огнища, принимали самые зазывные позы.

Вот они, корни итальянского неореализма, дошедшего до нас в СССР через фильмы Лукино Висконти, Роберто Росселини, Витторио де Сики, Федерико Феллини. Режиссеры буквально подбирали то, что валялось под ногами, но снимали свои картины с любовью и сочувствием. Остальное дописали кинокритики.

Я доезжал до Трастевере, ставил «жучка» на каком-нибудь пустыре и дальше шел пешком. На подходе к «Паскуино» всегда проходил мимо ресторана «Grazia e Graziella». Теплыми вечерами столики, накрытые белоснежными крахмальными скатертями, были выставлены на улице. Натертые до блеска бокалы, вилки и ножи, графины с красным вином, неторопливая беседа, сдержанный смех…

Я тогда дал себе слово, что когда-нибудь, когда я разбогатею, приеду сюда и так же, как они, поужинаю. Это я выполнил десять лет спустя, летом 1987 года.

А тогда моим ужином по выходу из душного кинозала был кусок пиццы, которую продавали через окно квартиры на первом этаже. Пиццу делали не круглую, а квадратную, по размеру противня, а потом ее нарезали на куски. Стоила она как билет в кино — одну милле лире. Вкуснее этой пиццы я больше никогда и нигде не ел.

Когда мы уезжали, Ринату было 7 лет. Он успел одну четверть посидеть в первом классе, но о советской школе никогда не вспоминал — видимо, в его памяти следа она не оставила.

У меня школа вызывала не самые лучшие воспоминания, поэтому я радовался за сына — пусть погуляет на воле. От нашей однокомнатной квартирки до Тирренского моря — только дорогу перейти. Песочный пляж, но песок вулканический, почти черного цвета.

Первое время он ходил на море с Галочкой, потом появился приятель из Москвы по имени Максим. Дружбы не получилось, мальчики либо дрались, либо выясняли отношения.

Из письма от 14 мая 1976 года:

«Жары, которой так боялись, пока нет, так что мы еще ни разу не купались, что для Италии странно — в жаркий год купаться начинают с середины апреля. От неторопливой жизни я немного разленился, и работа над учебником немного замедлилась. Ринат почти каждый день ездил со мной в рощу, от климата и еды заметно вырос и выправился, у него даже мускулы появились, но характер, с точки зрения Гали, испортился, хотя я этого не нахожу.

Учиться его никто не принуждает, и он рос как цветочек, пока, по собственному желанию, не стал каждый день готовить уроки, переписывая стихи из «Родной речи». Я ставлю ему отметки. Вообще, у нас с ним дружба».

Ринат ходил в магазин за хлебом и приносил с собой рекламные листовки и игрушечную мелочь. Так мы узнали, что американский Микки Маус у итальянцев называется Topolino и большой популярностью пользуется кукольный персонаж малолетнего сорванца Provolino. Мы с Ринатом его окрестили «Провалино».

У Галочки было любимое мягкое печенье с начинкой из фиги (инжира), мы прозвали его «Накося, выкуси!». Сегодня эта аллюзия, быть может, понятна не всем, но в СССР были популярные конфеты «А ну-ка, отними!» Появились они еще до революции на шоколадной фабрике «Эйнем». Художник Мануил Андреев изобразил на фантике свирепого малыша в заплатанных штанах с битой в одной руке и надкусанной плиткой шоколада в другой. При советской власти мальчик получил штаны без заплат, на лице его заиграла счастливая улыбка. В 50-е годы появилась девочка в платьице в горошек с белой собачкой.

Потом пошли зверюшки и сказочные персонажи, а недавно я с содроганием увидел знакомую сласть — только вместо девочки в платьице в синий горошек с веселой собачкой на фантике красовался американский супермен с российским флагом на груди, а в обрамлении георгиевской ленточки — полуостров Крым и надпись «А ну-ка, отбери!»

Квартира наша была на первом этаже, с улицы три ступеньки вели на балкончик, за ним — вход в кухню. Справа от ступенек располагалось патио — крытая плиткой площадка 6 на 6 метров. На ней развешивали белье на просушку, а вечером в жаркую погоду можно было выставить стол и ужинать «аль фреско», на свежем воздухе.

Мы с Ринатом приспособили патио под футбольную площадку и играли составом один на один. Как-то в начале марта в разгар матча (Ринат вел со счетом 5:4) на патио появился незнакомый господин в светлом драповом пальто. Лицо его светилось золотистым загаром, какой бывает только в горах.

— Сева! — воскликнул он. — Что ты тут делаешь?

Я вспомнил его. Леонид Фейгин, один из братьев-спортсменов, известных на Невском. Его брат Фима был первым подпольным питерским культуристом, за что получил прозвище «еврейский богатырь».

Леня был его противоположностью — высокий, худощавый, гибкий. Выпускник института Лесгафта, мастер спорта по легкой атлетике, прыгун в высоту. Оба брата были «штатниками», увлекались всем американским, любили джаз и знали джазменов. Меня, в том числе.

На шум вышла Галочка. Оказалось, что они тоже знакомы. Леонид преподавал английский на вечернем отделении института Герцена, и, хоть Галя училась на французском отделении, острый глаз любителя дамской красоты не мог не отметить для себя ее существование.

Леонид, Леня, возвращался с лыжного курорта в Италии и заехал в Рим, чтобы повидаться с мамой. Мать ехала в Америку к Фиме и, по странному совпадению, жила в нашем доме, только в другом подъезде.

Вскоре пришла и мама, с которой мы уже успели познакомиться. Она любила играть с Ринатом в карты, в «дурака», и очень искусно ему проигрывала. Тут началось коллективное чаепитие, в ход пошли семейные запасы конфет, шоколадок и печенья «Накося, выкуси!», шутки, смех.

— А как у тебя с английским? — спросил Леня.

Я ответил, что есть диплом переводчика (двухгодичные заочные курсы иняза в Москве) плюс работа гидом в ленинградском «Интуристе», где я тоже учился три месяца.

— Так давай к нам! — сказал он с жаром.

— Куда «к вам»?

Леня рассказал, что два года назад уехал в Израиль, но там ему не понравилось. Из объявлений в русской прессе он узнал, что Русской службе Би-би-си требуются люди, подал заявление, сдал экзамены, прошел собеседование и теперь уже больше года живет и работает в Лондоне, на Би-би-си, и ведет джазовую передачу под псевдонимом Алексей Леонидов.

Наутро он уехал, обещав посодействовать. Я был в сомнении. Политикой я никогда не занимался, мне это было неинтересно. «Голоса», конечно, слушал, но интересовался в основном музыкой. Наши документы уже оформляли на Канаду, мы должны были ехать в Эдмонтон. Столица провинции Альберта, почти миллион жителей. Климат северный, привычный. «И что ты там собираешься делать? — резонно спросила Галочка. — Буксиры по реке водить?»

Она как всегда была права. Штурманом в последний раз я работал более двенадцати лет назад. За это время забыл, что раньше знал, и не узнал ничего нового по профессии. Ситуация напоминала нехороший сон, в котором ты выдаешь себя за кого-то другого.

Леонид действовал энергично. Из Лондона, с Би-би-си, в римский институт английского языка пришел запрос на сдачу экзамена, о чем меня уведомили письмом.

Среди наших одиннадцати чемоданов был один маленький чемоданчик на 4 кило. Переносная пишущая машинка «Эрика», производства ГДР (Дрезден). Вещь знаковая, в свое время чуть ли не символ самиздата. Я увидел ее в магазине по случаю и купил, благо перед отъездом были лишние деньги.

В чемоданчике лежали две аккуратные немецкие кисточки-щеточки и руководство по пользованию со словами, напечатанными на этой машинке в отделе контроля качества: «Эта пишущая машинка изготовлена специалистами из доброкачественного материала с применением современных методов работы. Перед выходом с завода машина была тщательно проверена во всех деталях и функционировании».

Почти все мои письма из итальянской эмиграции напечатаны на этой «Эрике». Галочка считала, что я выпендриваюсь, но мне нравился сам процесс изготовления печатного текста, в котором отдельные куски можно выделять красным цветом, переключая положение ленты.

— Давай, — сказала Галочка, — поезжай в Рим сдавать экзамен.

Как ни странно, в моем решении немалую роль сыграла «Эрика». Я представил, как сяду в свой автомобиль, положу печатную машинку на сиденье, приеду на экзамен и сделаю перевод без словаря, да еще отпечатанный без орфографических ошибок. Тщеславие в чистом виде.

В Рим на «жучке» я ездил довольно часто — вечерами в «Паскуино», рано утром в воскресенье — на «Американо». Если встать пораньше и урвать на рынке место получше, то удавалось встать на бойком углу и торговать прямо из машины. Я открывал багажник, то есть капот впереди, где были разложены товары. При первой опасности (например, рейд полиции) я закрывал капот одним движением и делал невинное лицо.

При въезде в город попадались дорожные указатели с надписью Senso unico. Тут словарь не нужен. Senso — это тот же английский sense («смысл, чувство, ощущение»), а unico — это unique («уникальный, необыкновенный»).

Уникальный смысл, необыкновенное ощущение.

— Senso unico! — читал я себе вслух с выражением и добавлял — dramatico!

Итальянские надписи сами просились на сцену, в кино, на оперные подмостки. В метро, около дверей вагонов, висела табличка «В случае опасности потяните ручку». Но это — лишь бледный перевод итальянского оригинала: «In caso di pericolo tirare la maniglia»!

Оперный вариант родился тут же, сам собой:

Партия тенора:

Настал день экзамена. Вначале все было как задумал. Сел в авто, положил портативную пишущую машинку на сиденье. Доехал до Рима, но попасть в указанный адрес никак не получалось. Не давало senso unico.

Нет, не уникальный смысл или необыкновенное ощущение. Senso unico означает «одностороннее движение». Улицы города поделены на маршруты, вдоль которых можно ехать только в одном направлении. Если заранее не рассчитать, где поворачивать, то так и будешь мчаться в потоке машин, лихорадочно соображая и обливаясь прохладным потом.

Senso unico завело меня чуть не на окраину Рима, откуда я кое-как выбрался, оставил машину далеко от института, и потом бежал километра два с четырехкилограммовым чемоданчиком в руке. На экзамен опоздал на 40 минут. Мне вручили два листка с английским текстом. Стандартное сообщение от корреспондента, то, что на Би-би-си называют «диспатч». Я расчехлил свою «Эрику» и двумя пальцами отстукал перевод.

Затем пригласили к микрофону — зачитать бюллетень новостей.

В заключение предложили написать какую-нибудь статью. Я только что был в «Паскуино» и смотрел фильм Романа Поланского «Чайна-таун», поэтому выступил в роли кинокритика и накатал рецензию.

После экзамена я был в легкой панике, поэтому забыл, куда поставил «жучка», но потом успокоился, нашел, завел, поехал. Свое авто, а на сиденье — пишущая машинка, друг интеллигента.

Для меня лучший месяц в Риме — это апрель. Весна, все трепещет от пробуждающейся зелени, буйно распускаются цветы, воздух полнится неясной надеждой. Я продолжал писать учебник, ездил по воскресеньям на «Американо» торговать оставшимися неликвидами, да еще стал подрабатывать уроками вождения, инструктировал братьев-эмигрантов на тихих улочках Остии по сходной цене — 1 милле лире в час. Вскоре пришла жара, а с ней и сиеста.

Сиеста, называемая в Италии также «рипозо» — послеобеденный отдых. Священный общественный институт, установленный еще в раннем Средневековье. Примерно с двух до пяти все закрыто. В летние месяцы это понятно и объяснимо — температура такая, что много не наработаешь. В переводе с латинского сиеста значит «шестой час» — надо полагать, шестой час после утреннего пробуждения. В Италии и Испании, а также на попавших под испанское влияние Филиппинах и в странах Южной Америки днем в сиесту спят. Это снимает напряжение, уменьшает нагрузку на сердце, из-за этого инфарктов меньше почти на 40 процентов.

Помню, как был пионером, и нашу советскую сиесту под названием «тихий час». После обеда все младшие отряды укладывали в постель. Строгие воспитатели ходили между кроватей, следя, чтобы никто не открыл глаз. Помню также, что за несколько лет таких «тихих часов» я так ни разу не заснул.

К нам в квартиру в Остии иногда захаживал знакомый ленинградец по прозвищу Одуван. «Одуван» — это одуванчик, только взрослый. Одуван был белобрысым и мечтательным молодым человеком, в голове его блуждали неотчетливые мысли. Он устроился в местный ресторан мыть посуду. Однажды в сиесту, когда ресторан был закрыт, а работники сели поесть, хозяин спросил Одувана — с каким соусом он хочет спагетти? «С молоком и сахаром!» — ответил Одуван, вспомнив, видимо, свое пионерское детство. Итальянцы были в отпаде, эта история долго потом ходила по Остии.

В среде эмигрантов все пытались как-то заработать, но, по моим наблюдениям, лучше всего чувствовал себя тот, кто умел что-то делать руками.

Соседа за стенкой звали Семен, Сема. По пятой графе в паспорте — еврей, по профессии штукатур. Крепкий мужчина лет пятидесяти. Жена, Галина Ивановна, русская, пионерка 30-х, комсомолка 40-х, женщина добрая, чувствительная, очень напуганная жизнью. Подозреваю, что за рубеж поехала только из-за мужа.

Галина Ивановна пришла к нам вечером вся в тревоге. Сема уехал с какими-то итальянцами в черных кожаных куртках и вот, не вернулся. Мы утешили ее как могли, сказали, что назавтра все будет хорошо.

Назавтра стало только хуже. Галина Ивановна весь вечер обильно плакала, утирая слезы скомканным платочком, причитая: «Где же ты, Семочка!» На третий пришла с утра. Мы устроили на кухне военный совет, составили план действий.

Я как человек на колесах, владеющий к тому же тремя сотнями итальянских слов, взял на себя полицию и больницы.

Итальянская полиция бывает двух видов, Polizia stradale — дорожная полиция, вроде ГИБДД, она ездит на небесно-голубых машинах и мотоциклах, в основном БМВ, и не вооружена. Пропавших людей она не ищет.

Другая полиция — карабинеры, жандармерия, ездит на мощных темно-синих «альфа-ромео», имеет на вооружении пистолеты Beretta 92, автоматы Beretta AR 70/90, ручные пулеметы FN Minimi. Конечно, в годы моей юности советские милиционеры тоже ходили с кобурой, но в ней обычно лежали бутерброды. А тут — такой арсенал.

«Видимо, все это неспроста», — подумал я, приехав в местный участок. Из дверей участка выбегали красавцы-мужчины с белыми кожаными портупеями через плечо, быстро садились в машины и с ревом исчезали, оставляя за собой запах паленой резины. Дежурный офицер терпеливо выслушал мою сбивчивую речь, но заполнять протокол не стал. «Подождем еще неделю, — сказал он, — быть может, ваш друг в гостях у какой-нибудь дамы». Эту теорию следствия я, понятно, не мог передать Галине Ивановне, и без того убитой горем.

На следующий день решил пойти по больницам, уехал пораньше — меня преследовала эта трагическая фигура немолодой женщины, вдруг оставшейся одинокой в незнакомой стране.

В Риме, в каком-то баре, достал телефонный справочник, в разделе «госпитали» насчитал более сотни названий. Удалось объехать только четыре больницы с отделом скорой помощи: Salvator Mundi Internationalе, Concordia, S. Giovanni Addolorata и Santo Spirito.

Семы не было нигде.

Я вернулся домой в Остию поздно вечером. Галина Ивановна уже не плакала, а сидела неподвижно, глядя в одну точку пустыми глазами. Я попросил у нее фотографию Семена и назавтра поехал в центр изучения иностранных языков, для которого я писал русский учебник с картинками. Там был цветной ксерокс, вещь для 1976 года весьма редкая. Начальство выслушало мой рассказ и разрешило напечатать 50 листовок. Эти листовки с изображением пропавшего без вести и описанием его личности я потом расклеивал по окрестным поселкам и городкам.

Тем временем Галина Ивановна, наслушавшись рассказов о зверствах итальянской мафии, уже смирилась со своей судьбой и мысленно похоронила мужа. Где он погиб и как? Почему его убили? Где он похоронен? Следующие дня два прошли в беспрерывном обсуждении.

По вечерам в Остии на местной почте, во дворе которой была круглая площадка с фонтаном посередине, собиралась эмигрантская толпа. Здесь сдавали и снимали квартиры, обменивались новостями, подыскивали нужного специалиста, скажем, автомеханика или штукатура. Я не исключал, что и Семен здесь мог искать себе работу, поэтому ходил и расспрашивал, искал ниточки, концы.

Штукатур — это, быть может, самая международная профессия, она с наглядной легкостью преодолевает самые сложные языковые и культурные барьеры. Какой бы передовой ни была техника строительства, последние штрихи обязательно наводит мастер штукатурки. Работа тяжелая, грязная, требующая навыка и физической силы. Синьоры, желающие есть? То-то.

Вот и взяли Семена какие-то неизвестные за бесценок. Убить, быть может, не убили, но посадили под замок, заставили работать за кормежку. Сидит Семен в каком-нибудь мафиозном подвале и не выйдет оттуда никогда. Продадут его в рабство в Калабрию или на Сицилию. Ищи-свищи. Страшная судьба, хуже смерти.

Все эти страхи с уверенностью мне рассказывали на почте у фонтана бывшие жители Конотопа, Черновцов и Бобруйска. Сами они итальянской мафии, конечно, не видели, но знают точно. «Твоему Семе — крышка, без вариантов, — говорили они мне. — А жена? Ну что, жена?». И пожимали плечами.

Мы старались не оставлять бедную Галину Ивановну наедине с ее мыслями, утешали, говоря, что без пособия за пропавшего мужа она не останется, что в Америке много русских, что она совсем не старая еще женщина, что жизнь продолжается и так далее. День за днем мы вели такие беседы, от них Галина Ивановна как-то светлела лицом. Действительно, а что ей оставалось делать?

Помню, было воскресенье, солнце. Галина Ивановна ворвалась в нашу квартиру. Руки и ноги у нее непроизвольно дергались, как у младенца. Лицо перекосила гримаса, губы тряслись. Срывающимся трагическим голосом, обращаясь ко мне, она прокричала «Сема! Сема! Сева, вернулся!!!»

Вслед за нею, слегка смущаясь, вошел и сам Сема. Изо всех сил стараясь быть сдержанным, я рассказал ему, что мы пережили за эти дни. Штукатур был скуп на слова, как настоящий мужчина. «Та! — сказал он неопределенно. — Я ж работал!»

Я молча протянул ему несколько оставшихся листовок с его портретом, над которым крупными буквами было написано «Ricercato!» («Разыскивается»). Так, небольшой сувенир для семейного архива, память об Италии.

Двадцать лет спустя появились мобильные телефоны.

Недели через три после экзамена меня известили, что из Лондона едет редактор с Би-би-си для собеседования. Встреча была в Риме, прошла хорошо, а еще месяца через полтора заказным письмом по почте пришел роскошный конверт, в котором лежал рабочий контракт.

Меня приняли на работу на Би-би-си.

Не могу сказать, что я загордился от будущей должности, но какую-то ответственность почувствовал. Например, перестал торговать на барахолке «Американо». Дело оставалось за малым — нам нужно было как-то попасть в Лондон.

Мы покинули Советский Союз без гражданства и паспортов. Их отобрали, поскольку тогда считалось, что человек, покидающий СССР, гражданином страны оставаться не может. За отказ от гражданства надо было еще заплатить по 500 рублей на человека (при средней зарплате в 120 рублей в месяц). Помню, в голове вертелась мысль — советский паспорт имеет отрицательную стоимость, каждый гражданин потенциально уже должен государству. Единственным документом у нас на руках была выездная виза — розовая бумажка с черно-белой фотографией. Вещь, с одной стороны, важная, с другой — совершенно бесполезная, поскольку действие визы закончилось на границе.

По международному уложению принимающая страна — в данном случае Италия — должна была выправить нам временный паспорт для поездки, или, по-итальянски, titolo di viaggio.

Мне объяснили, что надо обращаться в квестуру.

В этом примере, в названии полицейского управления, видна преемственность традиций и устоев Рима. Квестор — это тот, кто расспрашивает, расследует. Английское слово question — «вопрос» или, в глагольной форме, to question — «допрашивать» позаимствовано у древних римлян, скорее всего, за время тех четырех столетий, когда Англия была колонией Рима.

В начале римской истории квесторов было двое, в 421 году до нашей эры их стало четыре. Квесторы заведовали государственной казной, вели расходные книги, управляли архивом. Постепенно число их увеличивалось. Цезарь в конце своей диктатуры имел в аппарате уже 40 квесторов. К лету 1976 года самих квесторов не стало, но огромное массивное здание полицейского управления, занимающее целый городской квартал, хранило в своем названии их память. Чиновники квестуры занимались тем же, что их исторические пращуры — они задавали вопросы, расспрашивали.

Я приехал в римскую квестуру подавать заявление на подорожный документ, высидел в очереди часа четыре и, наконец, попал внутрь. В большом зале, тихо шурша перьями, сидело около сотни чиновников. Человек с бесцветной внешностью лишь мельком взглянул на меня, жестом пригласил сесть и тут же снова уткнулся в бумаги.

Я мысленно поблагодарил Провидение за то, что оно дало мне разумение заняться итальянским за полгода до отъезда. Не будь у меня этих трех сотен слов, вряд ли нам удалось бы объясниться. Мой собеседник по-английски не говорил совсем. Он писал, не поднимая головы от стола.

— Il nome? (имя?) Anno di nascita? (год рождения?) Dove è nato? (где родился?) Indirizzo? (адрес?)

— Lido di Ostia, — отвечал я, — via Umberto Cagni, ventuno (21).

Квестор взглянул на меня с неподдельным любопытством. «И я живу на улице Умберто Каньи, — сказал он, — и тоже в доме 21!»

Тут бы надо пояснить, что этим именем названы улицы во многих итальянских городах. Умберто Каньи (1863–1932), уроженец Генуи, был полярным исследователем и адмиралом итальянского королевского флота. В 1899 году он принимал участие в экспедиции к Северному полюсу. На паруснике «Христиания» через Архангельск экспедиция дошла до земли Франца-Иосифа. На русском севере полярники купили собачьи упряжки, после зимовки в марте 1900 года двинулись по льду на север. До полюса не дошли 35 километров, водрузили итальянский флаг и повернули назад. Вернулись еле живые только в июне, часть экспедиции погибла. Каньи с триумфом вернулся на родину, получил звание адмирала, стал сенатором.

Теперь покойный полярник своей памятью, с того света, соединял меня с человеком, в руках которого (в буквальном смысле) была моя дальнейшая судьба.

Чиновник покрутил головой по поводу такого совпадения.

— Hai figli? (дети есть?)

— Si, — отвечал я, — ho un figlio, Renato (у меня сын, Ренато).

— А! — воскликнул чиновник. — И я тоже Ренато!

Произошла еще одна случайность — русский мальчик с татарским именем в одночасье превратился в итальянца.

Тут уж лед окончательно тронулся, наша беседа стала непринужденной, и мы расстались почти приятелями. Я вышел из каменных недр квестуры с чувством, которое испытывает капитан парусника при попутном ветре.

«Settimana prossima» — многозначительно сказано было мне на прощанье. То есть приходи на следующей неделе, все будет готово.

Как это у Пушкина: «Летит, надеждой окрыленный…» («Руслан и Людмила», песнь шестая). Так и я летел домой, чтобы сообщить Галочке и Ринату, что все в порядке и мы уедем через несколько дней.

Настала следующая неделя, «и в Рим я полетел, надеждой окрыленный…»

В приемной квестуры сидело человек двести, новые просители все время прибывали. Я смотрел на них с сожалением — я-то сегодня получу паспорта, а неизвестно сколько им тут, бедным, сидеть. Очередь двигалась медленно. Прошел час, два, три часа. Наконец, назвали мое имя. Зайдя в зал, я пытался глазами найти своего знакомого, но не увидел его. Меня подвели к столу, за которым сидел другой чиновник. Он переспросил мое имя и фамилию, порылся в каких-то списках и развел руками.

— No! — сказал он. — Non ce! (ничего нет!) И, увидев мое обескураженное лицо, добавил в утешение, покрутив рукой: «Settimana prossima!»

Так начались мои итальянские хождения по мукам. В глубинах бесконечных комнат и коридоров, где в торжественной тиши сидели тысячи бюрократов, шли медленные, неостановимые процессы, как в глубине тектонических плит Земли. Казалось, сам воздух был насыщен какой-то служебной тайной, разгадать которую смертным не дано.

Каждую среду я ехал из Остии электричкой в Рим, на вокзале Термини пересаживался в метро. Красная ветка, две остановки до Piazza Barberini. Потом пешком по длинной, мощеной древним диабазом Via Delle Quattro Fontane (Четырех фонтанов) до улицы Святого Виталия, раннехристианского мученика, похороненного заживо в IV веке. Здесь, в глубине квартала, и стоит квестура.

Попав в Рим, я многое понял о родном Ленинграде-Петербурге. Питер начинался как итальянский проект. Первым на пустынных брегах Невы появился Доменико Трезини. Он построил Петропавловский собор, летний дворец Петра, здание Двенадцати коллегий, Александро-Невскую лавру.

Позже появились отец и сын Расстрелли. Сын, Франческо, создал Зимний дворец, Строгановский, Воронцовский, Екатерининский дворцы в Царском селе. Большой Петергофский дворец и Смольный монастырь. За ними последовал Антонио Ринальди, ставший придворным архитектором при Елизавете, он создал Мраморный дворец, Князь-Владимирский собор, храм Святой Екатерины на Невском.

Екатерина Вторая пригласила в Петербург 35-летнего Джакомо Кваренги на должность архитектора двора Ее Величества. Он построил Эрмитажный театр, Академию наук, Конногвардейский манеж, Мариинскую больницу, Смольный и Екатерининский институты благородных девиц, Александровский дворец в Царском селе.

Карла Росси в Россию не приглашали. Пригласили его мать, балерину. 12-летний Карл приехал с ней. Юношей вернулся в Италию учиться архитектуре, возвратившись в Петербург, продолжил учебу у другого итальянца на русской службе — Винченцо Бренны, построившего Михайловский замок для Павла Первого. Карл Росси создал Михайловский дворец с площадью Искусств, Сенатскую площадь с Сенатом и Синодом, Александринский театр и улицу (сейчас улица Зодчего Росси), здание Главного штаба на Дворцовой площади.

Все эти имена и постройки я штудировал на курсах гидов-переводчиков иняза зимой 1967 года и теперь, почти десять лет спустя, вспоминал выученное и узнавал знакомые архитектурные черты в массивных зданиях Рима.

Приходя в квестуру, я как будто возвращался в Ленинград. Толстые стены, непробиваемая бюрократия, все знакомое и близкое, только кошками не пахнет.

Проснулись старые привычки. В Союзе я спасался от советской действительности английскими книжками карманного размера. Я тогда носил отцовское кожаное пальто, полученное им еще во время войны по «ленд-лизу». Пальто был потертое, с заломами от многолетней носки. Каждый год я носил его в мастерскую, где работницы красили кожу едко пахнущей коричневой нитрокраской. Некий американский буйвол отдал свою жизнь и шкуру, подарив ее отцу, а потом и мне. Вещь была пуленепробиваемая, прочная, как панцирь черепахи.

Я и жил в нем как черепаха — на гастролях это был мой домик, этим пальто я укрывался в холодных номерах сибирских гостиниц, в этом пальто я был неуязвим в давке — гладкая кожа позволяла проскальзывать сквозь толпу, как теплый нож в масле.

В кармане всегда лежала английская книжечка из тех, что удавалось достать. Входя в переполненный троллейбус или поезд, я доставал ее из кармана. Откроешь на заложенной странице — и ты в другой жизни, нет никакой советской власти, кумачовых транспарантов и портретов членов ЦК КПСС. Этот испытанный способ я стал применять и в очереди полицейского управления.

Я по-прежнему исправно ездил туда каждую неделю, высиживал несколько часов в очереди, попадал к новому чиновнику и получал сакраментальный ответ — «settimana prossima!».

Чувствуя себя неудачником и последним идиотом, я плелся домой в Остию.

— Ну что? — спрашивала Галочка, выходя из кухни на улицу.

— Пока ответа нет, — отвечал я, стараясь сохранить достоинство.

— А как же Славинский? — неизменно спрашивала Галочка, подбоченясь.

Фима Славинский, литературный переводчик из круга ленинградских поэтов, незадолго до этого благополучно получил итальянский документ и уехал из Рима на Би-би-си.

Кончился август, туристы стали разъезжаться, Остия постепенно пустела. В электричке народу поубавилось, у окна можно было найти место и смотреть на проплывающие пейзажи. Жара спала, и я стал ходить от вокзала Термини до квестуры пешком. Хотелось замедлить бег времени, растянуть его, как во сне. Появилась смутная мысль, что дело наше вообще встало из-за спешки, торопливого наскока. У системы свои законы, она не любит суеты и осаживает ретивых.

В конце сентября, когда пошел четвертый месяц моих еженедельных походов, я как обычно сидел в очереди и читал вынутую из кармана английскую книжку.

«Вы говорите по-английски!» — сказал поставленный голос с американским акцентом. Рядом со мной сидел мужчина примерно моих лет, блондин приятной наружности с песочными усами. Разговорились. Джоэль — так звали моего собеседника — оказался баптистским пастором из Техаса, он пришел за рабочим разрешением для семейной няни, католички из Филиппин. Служба у него была странная — в кинокомиссии Ватикана. Узнав, что я из СССР, он с жаром сообщил мне, что в его коллекции есть четыре научно-популярных фильма, уже дублированных на русский. «Давайте покажем их вашим эмигрантам», — предложил он.

Говорить на иностранном языке, через который ты продирался, как сквозь чащу, много лет и теперь, выйдя на лингвистический простор, можешь идти налево или направо, лететь вверх или опускаться вниз, приобретая еще одну, дополнительную степень свободы, — это ощущение упоительное. Вспомнились мои интуристовские дни, проснулся старый рефлекс переводчика, который, поднявшись рано утром, выходит из своей коммунальной квартиры, в переполненном ленинградском метро едет в центр, оставляет позади себя людскую толчею и входит, как в храм, в ароматную прохладу вестибюлей «Астории» или «Европы» на правах существа, на несколько часов допущенного к заграничной жизни.

Джоэль сказал, что живет недалеко от Остии, дал мне свой адрес и пригласил к себе домой на обед в ближайшее воскресенье. В назначенный день я вышел из дому загодя, сел в «жучка» и поехал, стараясь не перепутать маршрут, изученный по карте.

Жители «одноэтажной Америки», уезжая жить за границу, невольно пытаются воспроизвести привычный образ жизни на новом месте. Джоэль с женой и двумя дочерьми снимал домик на улице via Calvatone в небогатом квартале Dragona в районе Acilia (следующая станция за Ostia Antica).

Я подъехал вовремя, даже чуть раньше. Жена Джоэля, высокая блондинка с умиротворенным лицом, уже накрыла на стол. Младшая дочь, Мелоди, девочка лет 13, доброжелательно улыбалась, старшая, Моника, наоборот, смотрела волком.

«Слуга Господа, — сказал мне как-то потом Джоэль в откровенной беседе, — всегда под прицелом у дьявола, который все время ищет, как навредить, как бы ударить побольней».

Дальнейшие события показали, что в случае с Моникой дьяволу это удалось. Моника возненавидела отца, его работу пастыря и библейское учение. Покинув родительский дом, она ударилась во все тяжкие. Что с ней стало дальше, я не знаю.

Тот обед я запомнил на всю жизнь. Вернее, не весь обед, а десерт. На столе появился большой кусок желе в форме кирпича. Он был ярко зеленого цвета, прозрачный, и дрожал при малейшем сотрясении. Потом уже я узнал, что это была национальная гордость США, десерт «Lime Jell-O» из желатина, сахара и пищевых красителей, изобретение конца XIX века.

Желатин, кстати, есть и в русской кухне. Студень, холодец, заливное — все они трясутся желатиновой дрожью. Помню, как в детстве перед праздниками с рынка приносили свиные ножки с копытцами. Их надо было кипятить как минимум четыре часа на медленном огне для вываривания желатина.

Джоэль был евангелистом: в его церкви не признавали ни икон, ни святых, вообще ничего из того, к чему привык православный человек. Основа веры — Евангелие, слово Божье, Библия. В каждый ее стих глубоко вчитывались, разбирались в его историческом и богословском смысле. Я слушал внимательно, но слова Джоэля журчали как ручей. В Советском Союзе, откуда я приехал, Библия была запрещена, на церковной службе я никогда не был. С Богом сталкивался один раз, да и то по службе. Лет за семь или восемь до отъезда я поступил на зимние курсы «Интуриста». Нас, сдавших вступительный экзамен по английскому языку, учили проводить экскурсии для зарубежных гостей. Знакомство с Ленинградом (4 часа), Эрмитаж (3 часа), Пушкин (Царское Село), Петергоф, Пискаревское кладбище и так далее.

В этом списке из тринадцати объектов был и Казанский собор, превращенный в Государственный музей истории религии и атеизма. Помню, один зал на нижнем этаже был посвящен зверствам святой инквизиции, там были выставлены орудия пыток — щипцы, крюки, винтовые зажимы, дыба, горели раскаленные докрасна бутафорские угли. Оформлено все было с пониманием процесса, я бы даже сказал — с какой-то нездоровой страстью. Этажом выше, на уровне входа, показывали религиозные зверства современности. На всю жизнь я запомнил монументальное произведение, пятитонное мозаичное панно под названием «Насильственное обрезание татарского пионера»: выложенный из смальты храбрый пионер изо всех сил сопротивлялся мусульманским фанатикам, возможно даже из своей родни, а к его крайней плоти, скрытой еще под пионерскими трусами, с хищной улыбкой подбирался человек в тюрбане, сверкая отточенным ножом.

На эту экскурсию отводился час. При изучении объекта в интуристовском классе нам преподавали исторический контекст библейских событий и даже давали выдержки из Нового Завета. Понятно, что цитаты давали только для того, чтобы их опровергать, с тем чтобы атеизм восторжествовал над историей религии. Атеизм из моей памяти как-то испарился, а цитаты остались. Теперь они тихо светились в глубине сознания, приветствуя речи Джоэля.

После обеда (зеленое желе пришлось из вежливости проглотить), Джоэль повел меня в гараж. Машины там не было, она стояла на улице перед домом, а все пространство было заполнено рабочим материалом. На полках стояли Библии, круглые металлические коробки с фильмами и кинопередвижка. Для нашего совместного предприятия все было готово. Джоэлю предстояло найти помещение, а мне — зрителей. Договорились начать ровно через неделю, в следующее воскресенье.

Вся история СССР — до 1943 года, когда Сталину стало ясно, что без помощи церкви победить в войне не удастся, — это воинствующее безбожие. С 1922 года издавалась газета «Безбожник», появился Союз безбожников, который в 1925 году провел свой первый съезд. На втором съезде в 1929 году было утверждено название — Союз воинствующих безбожников, сокращенно СВБ СССР, с программой, уставом и членским эмалевым значком. Во главе СВБ стоял верный сталинец Емельян Ярославский (Миней Израилевич Губельман), в союзе активно сотрудничали Крупская, Луначарский, Скворцов-Степанов.

С годами был воспитан новый тип советского человека, у которого в мозгу полностью выключена настройка на Всевышнего. Я их так для себя потом и называл — «выключенные». Тогда, осенью 1976-го, я сам был таким. Быть может, не совсем «выключенным», но уж точно — еще не «включенным».

Мои зрители ходили рядом, каждый сам по себе, но вместе собирались вечером на почте. Кто-то приходил туда по делу, но большинство толпились от безделья. Я походил вокруг, примериваясь, к кому бы подойти. Кучка эмигрантов курила и говорила «за жизнь». Я выждал момент, когда наступило короткое молчание, и сказал:

— Тут американец один хочет бесплатно кино показывать.

— Он хто?

— Пастор. Священник.

— За бога будет агитировать? Мы это проходили: бог любит всех, кроме тех, кого убил молнией, утопил или сжег.

Сосед справа мрачно сплюнул сигарету, затушил ее сапогом и добавил:

— Если бы бог знал, что получится из его затеи, он сразу бы создал цирк.

Я поплелся домой. Вечер был теплый, я шел не торопясь и раздумывал, что делать. За вечерним чаем я расписал Галочке перспективу интересного вечера, знакомство с импозантным американцем и возможные подарки, потому что известно — такие люди с пустыми руками не ходят. Галочка поначалу пыталась возражать, ссылаясь на то, что она вообще-то мусульманка и что ей на христианском собрании делать нечего, что это вероотступничество, иртидат. Страшный грех.

— Какая ты мусульманка! За все годы, что я тебя знаю, ты никогда не молилась, ни разу в мечети не была. Хорошо, обещаю никому ничего не рассказывать.

Уговорив Галочку, я принялся за соседку Галину Ивановну. С ней было легче. Я не стал вдаваться в подробности вероисповедания Джоэля, а сказал, что это хороший православный человек. Кино покажет, что-нибудь подарит. Галина Ивановна спросила у Галочки, пойдет ли она, и, получив утвердительный ответ, кивнула головой. Мужа ее, Сему, уломать не удалось, зато Галочка пригласила подругу, с которой играла в карты на кухне, и та от нечего делать согласилась.

Джоэлю предстояла необычная задача. Всякий пастор тщательно готовит свою проповедь и произносит ее на одном дыхании. Здесь так не получалось. Джоэль говорил по-английски, аудитория понимала по-русски, и смысл сказанного до нее надо было как-то донести. Джоэлю приходилось говорить короткими отрывками и останавливаться, после чего вступал я и переводил все, что он сказал.

Я был переводчиком. Переводчик по-английски, особенно переводчик устный, — это interpreter. Джоэль в шутку называл меня interruptor, от слова interrupt — «прерывать».

В следующее воскресенье ранним вечером, часов в шесть, мы вышли на небольшую сцену перед белым экраном. По бокам стояли динамики, в конце зала включен кинопроектор, в зале сидели зрители: Галочка с подругой, Галина Ивановна и Ринат, которого я уговорил прийти, пообещав ему за это игрушечный револьвер с двумя коробками пистонов.

Вечернее время, когда темнеет, пришлось выбрать из-за показа кино, поскольку окна были без темных штор.

Первый фильм я хорошо запомнил. Речь шла о строении эритроцита, красного кровяного тельца. Его функция — переносить кислород из легких ко всем клеткам организма, поэтому эритроцит должен иметь максимально возможную поверхность. Из математики такая форма известна — двойной тороид, вроде бублика без дырки. Когда исследователям удалось рассмотреть эритроцит в микроскоп, оказалось, что он имеет именно такую форму.

После фильма Джоэль произнес проповедь о разумном устройстве природы. «Мы видим, — сказал он, — в ней следы разумного замысла, дизайна. Если есть дизайн, то должен быть и дизайнер».

В конце вечера Джоэль преподнес каждому по Библии на русском языке (досталось и восьмилетнему Ринату). Это был Новый Завет, 750-страничная книга в добротной синей пластиковой обложке, напечатанная издательством «Жизнь с Богом» (206, Avenue de la Couronne, Bruxelles, 1965 год). На белом форзаце, внутренней стороне обложки, стоял большой черный штемпель «Для бесплатного распространения. Не подлежит продаже». Эта Библия до сих пор стоит у меня на полке вот уже более сорока лет, она прекрасно сохранилась.

Человек, изучающий английский, ставит себе цель — говорить и писать на нем, как на русском. Он выписывает новые слова, листает словари, читает книги в оригинале и, наконец, через какое-то время (примерно после 3 тысяч часов занятий) перед ним открывается смысл написанного или сказанного.

Однако когда этот человек пытается изложить этот смысл на русском, то выясняется, что ему не хватает слов, что как раз родной язык он знает недостаточно. Точнее, не хватает даже не слов, а понятий.

Переводя Джоэлю, я оказался в таком положении: я понимал, что он говорит, но с трудом находил русский эквивалент. Советское образование бережно огораживало нас от «идеализма и поповщины». А тут на меня свалилась целая куча неведомых понятий: волхвы, херувимы, избиение младенцев, геенна, мамона, иерихонская труба, ковчег Завета, Вельзевул, Семь таинств.

Джоэль съездил в Рим и привез мне полную Библию, Ветхий завет (925 страниц) и Новый завет (290 страниц) с комментариями, пояснениями и картами, все в одном томе.

Издание религиозной литературы в СССР прекратилось в конце 1920-х годов. Указом от 1 марта 1931 года Библию объявили вне закона и наложили запрет не только на издание, но и на продажу, и на ввоз из других стран.

Во времена сталинских репрессий само наличие Библии в домашней библиотеке могло быть истолковано как участие в «подпольных антисоветских религиозных организациях» с соответствующими последствиями.

Однако, «отмечая роль православной церкви в Великой Отечественной войне», Сталин дал добро на создание в 1946 году издательского отдела Московского Патриархата. С самого начала там сознавали острую потребность в издании Библии.

Осуществить это намерение удалось только после смерти отца народов. Председатель издательского отдела Московской Патриархии митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) приложил немало усилий, и ему удалось получить разрешение на издание первой «советской» Библии тиражом 25 000 экземпляров. Оно вышло в Москве в 1956 году и сразу стало библиографической редкостью.

Издали так называемый синодальный перевод, сделанный еще в царской России и впервые напечатанный в 1876 году, но набор сделали новый, по правилам современной орфографии. Тираж не указывался, хотя это было обязательным по советским книгоиздательским нормам и строго соблюдалось при издании обычной литературы.

Распространение Библии шло через издательский отдел Московской Патриархии. Из него книги поступали в епархии и оттуда — в приходы. В открытой продаже в церквях Библия не появлялась, так как выделялись считанные единицы, которые тут же расходились «по своим». Достать личный экземпляр Библии не могли порой даже семинаристы.

По разнарядке обязательные экземпляры попадали также в государственные библиотеки — Ленинскую, Историческую и библиотеку Общества атеизма. Доступ во все эти библиотеки был ограничен. Желающий прочесть Библию не мог заказать ее даже для чтения в читальном зале.

У ученых, занимавшихся гуманитарными науками, была возможность заказать Библию, написав письмо непосредственно в издательский отдел Патриархии с обоснованием причин. Понятно, что подобные просьбы просматривались сотрудниками или осведомителями КГБ.

На черном рынке или «по знакомству» Библия стоила тогда 100–150 рублей (то есть цена ее была равна среднемесячной зарплате служащего), это была самая дорогая книга. Высокая цена и огромный спрос рождали предложение: рабочие типографии им. Жданова, в которой она печаталась, и работники закрытых складов, на которых она хранилась, поставляли Библии для нелегальной продажи с рук.

По Остии прошел слух о том, что эту дорогую и запрещенную книгу где-то дают просто так.

Понятно, что на бесплатные фильмы и бесплатные Библии, которые Джоэль раздавал щедрой рукой, народ потянулся, и через три месяца наша миссия работала уже в ежедневном режиме с коллективом в 11 человек.

Все это время Джоэль вел со мной беседы просветительского характера, проводил «богословский ликбез». Кроме того, из своей домашней библиотеки стал приносить книги, похожие по стилю на фильмы, которые мы показывали эмигрантам, то есть научпоп с выводом в религию.

В 1963 году в Сан-Диего, в Калифорнии, Генри Моррис, инженер-гидравлик по профессии, создал общество и Институт креационных исследований. Джоэль дал мне почитать его книги: «Эволюция в сумерках» (1963), «Библейская космология и современная наука» (1970), «У Библии есть ответы» (1971), «Научный креационизм».

Были там также работы сподвижников Морриса: «Ископаемые: потоп и пламя» (Г. Кларк), «Эволюция? Ископаемые говорят нет» (Д. Гиш), «Начало мира» (Д. Гиш), «Трансформистская иллюзия» (Д. Девар), «Новая критика трансформистского принципа в биологии» (Д. Девит), «Христианский взгляд на проблему происхождения» (Д. Ингланд), «Гея и Бог» (Р. Рютер).

Чтобы понять мой интерес к этой теме, придется заглянуть в идейные корни советской идеологии.

Начну с длинной цитаты из книги Роберта Пейна «Жизнь и смерть Ленина».

При всей своей хладнокровной кровожадности Ленин был все же философом и дворянином, знал несколько европейских языков. Сталин, захвативший власть после смерти Ленина, был совсем другого происхождения. Сын сапожника, алкоголика и садиста, бандит, организовывавший банковские грабежи, похищения и рэкет для «нужд партии» (свою партийную кличку «Коба» он позаимствовал из повести 1882 года «Отцеубийца» грузинского писателя Александра Казбеги: это имя носит разбойник, борющийся за справедливость), Сталин шесть лет ходил в церковную школу и три года учился в семинарии. Одной рукой он убил Ленина (Роберт Пейн приводит свидетельства, что его отравили), другой — присвоил себе ленинское наследие, придумав лозунг «Сталин — это Ленин сегодня».

Обезьяна, восседавшая на ленинском столе, нашла свое идейное выражение в сталинской борьбе с «морганизмом-вейсманизмом-менделизмом».

Я со школы помню эти заголовки в советских газетах. От них веяло зловещей попыткой капиталистов, о которые ежедневно напоминали карикатуры художников Кукрыниксов (Михаил Куприянов, Порфирий Крылов, Николай Соколов) и Бориса Ефимова, дотянуться своими костлявыми ручонками до нашей светлой жизни, испортить равенство и братство советских людей. Сам суффикс «-изм» был многозначительным. Он имел положительный смысл только в словах «марксизм» и «ленинизм», все остальные «измы» звучали как приговор — фашизм, троцкизм, правый уклонизм, буржуазный национализм. Мало кто понимал смысл этих заклинаний, но страх, от них исходивший, чувствовали все.

Теперь, более полувека спустя, я поинтересовался, что за вредители стояли за «морганизмом, вейсманизмом и менделизмом».

Грегор Мендель — монах и австрийский ботаник, занимался проблемами наследственности, Август Вейсман — немецкий биолог, а Томас Хант Морган был одним из основоположников генетики, председатель Шестого Международного конгресса по генетике, лауреат Нобелевской премии 1933 года «За открытия, связанные с ролью хромосом в наследственности».

Казалось бы — чем почтенные ученые не угодили советскому социализму? Быть может, они отрицали учение Дарвина? Ничуть.

Фридрих Леопольд Август Вейсман (1834–1914), приват-доцент и профессор Фрайбургского университета, защищал, обосновывал и развивал учение Дарвина, был создателем «неодарвинизма».

С Морганом еще непонятней. В 1923 году он стал иностранным член-корреспондентом Российской академии наук, а в 1932 году его приняли в почетные члены Академии наук СССР. Морган — автор длительных исследований и экспериментов с мухой-дрозофилой, создатель карт, по которым можно определить, что в хромосомах всех растений и животных каждый ген находится в точно определенном положении.

В конце 1940 годов на горизонте советской науки встает зловещая фигура Трофима Лысенко. «Если судить о человеке по первому впечатлению, — писал корреспондент газеты «Правда» Виталий Федорович в 1927 году, — то от этого Лысенко остается ощущение зубной боли — дай бог ему здоровья, унылого он вида человек. И на слово скупой, и лицом незначительный, — только и помнится угрюмый глаз его, ползающий по земле с таким видом, будто, по крайней мере, собрался он кого-нибудь укокать».

В 1928 году дотоле неизвестный агроном Трофим Денисович Лысенко объявил об открытии новой сельскохозяйственной технологии — яровизации (в действительности яровизация была известна по крайней мере с 1854 года). Началась активная газетная кампания, в которой крестьянский сын представлялся как гений из народа, самородок, совершивший революционное открытие.

Сталин поддержал «народного академика», он к тому времени и сам примерял на себя мантию выдающегося языковеда.

«Только непонимающие люди, и к их числу приходится относить гистологов и цитологов, — говорил Лысенко, — не задумывались над тем, каким путем получается яйцеклетка» и спрашивает: «Разве, например, гусиное яйцо — это клетка? Поэтому не зря называют его яйцеклеткой. Хромосома из хромосомы, ген из гена — это чепуха. До сих пор многие думали, что рожь получается всегда из ржи, свинья — от свиньи, овца — только от овцы. Теперь экспериментально доказано, сотни случаев есть… нашли настоящие зерна ржи из колосьев пшеницы… Рожь порождается пшеницей».

Лысенко приводит пример подобного «порождения» видов.

«Михайлова взяла кочан капусты и пять лет этот кочан „мучила", зимой в теплице, летом в поле, не давала ему яровизироваться, не давала цвести, одним словом, как у нас называется, расшатала совсем наследственность у этого кочана. Затем подвергла воздействию холода. Когда он зацвел и дал семена, она взяла семена, рассаду высеяла и получила почти все разнообразие форм, которое мы имеем у крестоцветных. Получила кочанную капусту, цветную, брюссельскую и репу» [4].

В 1933-34 годах Лысенко начал наступление на генетику, в 1938-м стал президентом Всесоюзной сельхозакадемии (потеснив генетика Николая Вавилова). Классическую генетику стали публично клеймить «фашистской наукой», начались преследования, аресты, даже расстрелы. Вавилов был арестован в августе 1940 года, приговорен к смертной казни (заменили на 15 лет лагерей) и умер в тюрьме от голода в 1943 году.

Пытаясь сохранить свою жизнь, ученые писали отказы от собственных научных воззрений, признавали догмы, лженаучность которых была им очевидна. Некоторые шли дальше, ради положения или карьеры разоблачали своих товарищей или учителей, сочиняли на своих научных оппонентов политические доносы. Творился большой аморальный задел на будущее.

После смерти Сталина Лысенко лишился высокого покровителя. Ученые подняли головы и в октябре 1955 года написали в Центральный Комитет знаменитое «Письмо трехсот». Ученые в этом письме радели за развитие и процветание советской Родины, но не удержались от цитирования трижды академика (АН СССР, АН УССР, ВАСХНИЛ), Героя Социалистического труда и лауреата трех Сталинских премий первой степени Т. Д. Лысенко:

«Лысенко публично утверждал (в частности, в лекции студентам Московского университета весной 1955 года), что при питании различных видов птиц мохнатыми гусеницами эти птицы откладывают яйца кукушки; в планы учреждений включались такие анекдотические темы, как изучение превращения органов клещей в органы мух (дрозофилы). C «теорией» Лысенко одно целое составляют «теории» О. Б. Лепешинской и Г. М. Бошьяна, признающие возникновение инфузорий из сенного настоя, бактерий из кристаллов, грибов из антибиотиков, клеток млекопитающих из клеток злаков и т. д.».

Примерно в то же время, в 1956 году, писатель Владимир Дудинцев закончил свой роман «Белые одежды» о жизни и работе биологов. В нем описывается разгар лысенковщины, когда «народный академик» для достижения личной власти насаждал псевдонаучные теории с помощью репрессий. Книга пролежала в столе 30 лет, была издана только в 1986 году и через два года получила Государственную премию СССР. В 1992 году по роману был снят фильм и многосерийный фильм.

С таким научно-историческим багажом я и прибыл в Италию в конце 1975 года.

Выйдешь ли на берег моря или поднимешься в горы, на лугу или в лесу, вдохнешь полной грудью — хорошо!

Рассмотрим, почему. В воздухе, или, научнее, в атмосфере содержится 21 процент кислорода — как раз столько, сколько нужно. Было бы 25 процентов, сами собой возникали бы пожары. Было бы 15 процентов — мы бы задохнулись. Атмосфера содержит точно отмеренные количества газов — азота, кислорода, углекислого газа и озона. Прозрачность ее калибрована. Если бы она была прозрачнее, Солнце бы все сожгло, если менее прозрачна — ничего бы не росло (что и случалось несколько раз в истории Земли после падения астероидов или сверхмощных извержений).

Земля и Луна имеют «правильный» размер и находятся на «правильном» расстоянии друг от друга. Если бы их взаимодействие было более сильным, то океанские приливы создали бы постоянные разрушительные штормы, если взаимодействие было бы слабее, то климат на Земле стал бы нестабильным. Если силу притяжения (гравитацию) изменить на 0.00000000000000000000000000000000000001 (37 нулей) процента, то Солнца бы не было, то есть не было бы и нас.

Расстояние Земли от Солнца: на 5 процентов ближе — океаны закипели бы, на 1 процент дальше — они бы замерзли.

Само Солнце — необычная звезда. Существует само по себе, хотя большинство остальных звезд Вселенной — часть звездной системы. Светит ровно и стабильно — свечение остальных звезд колеблется от 10 до 150 тысяч процентов.

Другие звезды излучают смертоносные потоки гамма- и рентгеновских лучей, Солнце в основном дает тепло и свет. Опасный для живых существ «солнечный ветер» нейтрализуется магнитным полем Земли, которое тоже странным образом калибровано.

Расстояния между Землей, Луной и Солнцем выверены так точно, что во время затмений маленькая Луна полностью перекрывает солнечный диск.

Юпитер. Орбита Юпитера как будто нарочно подобрана для защиты Земли от астероидов и комет, из-за своего притяжения он работает как огромный космический «пылесос».

Список этих совпадений, без которых жизнь была бы невозможна, можно продолжать и дальше, заглянуть в мир атомов и элементарных частиц и задаться вопросом: что, например, заставляет электрон подчиняться законам физики?

Или — известный каверзный вопрос: что было первым, яйцо или курица? Вопрос не праздный, без яйца не было бы курицы, без курицы — яйца. Яйцо — это чудо природы, оно содержит не только зародыш, который вылупится, сам станет курицей и начнет класть яйца, но и все необходимые для зародыша питательные вещества плюс генетическую информацию, которая определит его породу, размер, цвет и прочее. Вся эта колоссальная по сложности система (молекула ДНК содержит около 3 миллиардов «букв» генокода) должна была появиться в своей функциональной полноте, иначе не было бы ни яйца, ни курицы.

Перо павлина, орхидея, серебристый блеск рыб, аэродинамика птичьего крыла, сонар летучей мыши, гидролокатор дельфина, сложная система венериной мухоловки и других хищных растений, способных не только блестяще ловить насекомых, но и переваривать их, сложнейший сетчатый глаз стрекозы — все это примеры биологических систем, которые не могли появиться в результате слепого, ненаправленного процесса случайных мутаций и естественного отбора.

Заклинания о «миллионах лет эволюции» до сих пор звучат в передачах о живой природе. Трофим Лысенко, самый вульгарный дарвинист, создал для меня нижнюю точку отсчета, дал прививку против массового научного притворства, каким, по моему мнению, является эволюционное учение.

Говорят, что в Китае нельзя критиковать правительство, но можно ругать Дарвина. В Англии можно сколько угодно ругать правительство, но — критиковать Дарвина?..

Дарвиновские идеи, зародившиеся полтора века назад, появились в наивные времена, когда верили в самозарождение мышей в кладовке с сыром. Не было известно строение клетки с ее белковыми «моторами» и способностью самоуправления, не знали ничего о генокоде, управляющем развитием живого организма, об энзимах (ферментах), ускоряющих биологические реакции в десятки тысяч раз.

Все эти сложнейшие процессы, по-моему, указывают на некий Разумный Замысел.

А Дарвин сегодня не более научен, чем Лысенко.

Тем временем шли недели и месяцы, в полицейском управлении мне повторяли одну и ту же фразу «settimana prossima», Галочка, руки в боки, вопрошала — «а как же Славинский?», и я чувствовал, что из этого круга выхода не будет, пока я не сделаю решительный шаг.

И вот в один прекрасный солнечный день Джоэль крестил меня в центре Рима, в протестантской церкви, по полному обряду, в белом хитоне, с погружением в воду в специальной глубокой мраморной купели. Я чувствовал, как вокруг ангелы летают.

В следующую среду поехал в Рим, в квестуру. Отсидел очередь и попал — вот ведь совпадение! — к тому же самому клерку, у которого заполнял анкету больше года назад. Он посмотрел на меня рыбьим глазом и сказал свое стандартное «settimana prossima», но потом взглянул еще раз.

— Umberto Cagni 21? Figlio Renato? Porca Madonna!

(буквально «грязная мадонна», католическое ругательство) — воскликнул он, хлопнул себя ладонью по лбу и открыл нижний ящик стола. Там лежала одна-единственная папка — с нашим делом. Он написал на ней крупными буквами URGENTE («cрочно»). Наши паспорта были готовы через несколько дней, и две недели спустя мы уехали в Лондон.

Было ясно, что не водить уж мне баржу по реке Саскачеван, не быть мне капитаном речного трамвая, но какое будущее меня ждало, я и представить не мог. Потом уже, разглядывая фотографии из Остии, я заметил на зернистой карточке номер своего «жучка»: 97–44 DJ.

Эти две буквы, DJ, и определили мою жизнь на последующие десятилетия.

Перед самым нашим отъездом в Лондон в уже упоминавшейся газете Daily American каким-то образом узнали обо мне. Не то что я какая-то знаменитость — просто эмигрант со своей биографией, который к тому же говорит по-английски. В воскресном номере от 27 февраля 1977 года появилась статья.

Номер этот сохранился в моем архиве. На первой странице — нечеткая фотография горящей гостиницы «Россия» в Москве и заголовок: «В пожаре погибло 18 человек. По сообщению агентства ТАСС, пожар начался в подъемном механизме лифта».

В разделе «Сегодня в истории» находим памятные даты. Я выбрал только те, что про нас:

1975 год. Египет и Советский Союз подписали торговое соглашение на 923 миллиона долларов.

1962 год. Советский Союз предупреждает, что военные действия США против партизан Вьетконга грозят «тревожными последствиями» для мира во всем мире.

1861 год. Варшавская бойня. Во время митинга против российского владычества русские войска открыли огонь по демонстрантам.

Цитата дня: «Национализм — это детская болезнь, это корь человечества». (Альберт Эйнштейн, физик, рожденный в Германии, 1879–1955)

На седьмой странице — фотография «Добрых молодцев» в псевдобоярских костюмах (ранний состав с Юрием Антоновым), а под ней энергичная, в американском стиле, подпись: A photo of the Young Blades, with their black market instruments, wearing their Ivan the Terrible styled outfits (фото «Добрых молодцев» со своими инструментами с черного рынка, в костюмах в стиле Ивана Грозного).

Заголовок у статьи тоже сенсационный: Soviet emigré on the run in rock n’roll tradition (Побег советского эмигранта в рок-н-ролльной традиции). По-русски звучит как полная чушь, но американцам, думаю, все сразу понятно. Автор статьи Джозеф Шапиро развернулся чуть не на всю страницу, пересказав большое интервью со мной, которое сам же и взял в своей передаче на радио UBC — Voice of the Daily American. Помню, что у него был роскошный баритон и умопомрачительная дикция, а говорил он как по писаному.

Всю статью пересказывать нет смысла, но заключительные строки, пожалуй, надо привести: «Левенштейн не знает, какие программы он будет делать на Би-би-си, быть может, музыкальные, а может быть, и нет. Это не важно. Музыка не является больше его главным профессиональным интересом. Он говорит, что много лет играл не то, что хотел, а то, что было нужно, был музыкальной проституткой и больше играть не может. Его саксофон лежит в футляре, собирая пыль».

Я много лет объясняю всем, что «туманный Альбион» перестал быть туманным после 1956 года, когда правительство издало так называемый «Закон о чистом воздухе». По этому закону перестали топить камины дровами и углем, фабрикам запретили выпускать черный дым. Постепенно воздух очистился от микроскопических углеродных частиц, на которых осаждались водяные пары, создавая туман, — и туманы исчезли.

Все помнят, какой взрыв патриотизма в России вызвала кампания «Крым наш» 2014 года. Чувства россиян можно понять, особенно если мы перенесемся в Британию 1930-х. Тогда на карте мира территории Британской империи были окрашены красным цветом. Канада — наша! Австралия — наша! Новая Зеландия — наша! Южная Африка — наша! Индия и Пакистан (Индостан) — наши!

Четверть земной территории, крупнейшая империя всех времен и народов, которой управляли из крохотной Великобритании, из Лондона. Имперский административный аппарат работал четко, колониальные офицеры, получившие блестящее разностороннее образование в частных школах, были людьми настолько уверенными в себе и в своем превосходстве, что не подчиниться им было невозможно.

Я считаю, что английская администрация оставила после себя больше хорошего, чем плохого: железные дороги, парламенты, систему социального контроля, картографию. К тому времени назрела проблема коммуникации метрополии и колоний.

В начале 30-х годов необычайно популярен стал жанр радио. В английских гостиных почти у всех стоял радиоприемник — большой шкаф, отделанный под орех, карельскую березу или другие ценные породы, а вокруг него садилась вся семья: отец с дымящейся трубкой, мать с вязальными спицами, дети с игрушками. Би-би-си, имевшая тогда монополию на вещание, каждый день информировала, обучала и развлекала («inform, educate, entertain», как записано в хартии Корпорации), передавая новости, репортажи, пьесы, оперные арии, джаз-оркестры и комедийные шоу по выходным.

Блестящие голоса дикторов, говоривших в основном тенорами, произносили слова с особенной четкостью, такого сейчас уже не встретишь. В Би-би-си это объясняли технической необходимостью — на средних, а особенно на коротких волнах часто бывают помехи и шорохи, сквозь которые звонкие и четкие голоса проходят лучше.

Я думаю, что на самом деле такое «нормативное произношение» было скрытой формой классовой борьбы, которая не затихала с середины XVII века, когда Оливер Кромвель со своими «круглоголовыми» (все из простонародья) бился за власть Парламента с королем Карлом I и его монархистами. Просто, в отличие от других стран, английская классовая борьба пошла не по пути уничтожения, а по пути привлечения враждебного класса в свои ряды.

Как писал A. Берелл в книге 1891 года «Пособие для учителей в частных начальных школах»: «Образованным людям необходимо говорить так, чтобы никому не было понятно, где прошло их детство». Берелл имеет в виду простонародное произношение и региональные акценты, которых в Соединенном Королевстве несколько десятков. Это очень интересовало и волновало драматурга Бернарда Шоу: тот, даже не будучи марксистом, видел, а точнее слышал за этим разноголосьем скрытую классовую борьбу.

В пьесе «Пигмалион» профессор Хиггинс говорит цветочнице на рынке Ковент-Гарден: «Женщина, издающая такие омерзительные и убогие звуки, не имеет права сидеть где бы то ни было. Она вообще не имеет права жить. Не забывайте, что вы человеческое существо, наделенное душой и божественным даром членораздельной речи. Ваш родной язык — язык Шекспира, Мильтона и Библии. А вы тут сидите и квакаете, как простуженная лягушка».

Пьеса Бернарда Шоу «Пигмалион» и поставленный по ней мюзикл «Моя прекрасная леди» — произведения глубоко лингвистические. Профессор Хиггинс на спор переучивает базарную торговку, округляет ее гласные, затачивает согласные и в конце концов заставляет говорить с идеальным акцентом. На балу светские дамы обсуждают таинственную незнакомку: «Ее английский совершенно безупречен, — говорит одна, — должно быть, иностранка».

Бернард Шоу проявляет здесь свое парадоксальное чувство юмора: действительно, на безупречном английском в Англии говорят немногие. Акцент есть почти у всех, вопрос в том — какой он. Никогда не забуду, как я сидел со своей английской подругой, актрисой и специалистом по региональным акцентам, в каком-то кафе. Рядом базарила шумная семья. Когда соседи ушли, подруга сказала ледяным голосом: «And those horrible people from Ilford» — «эти ужасные люди из Илфорда».

В Великобритании есть особая область, аудиокриминалистика. В конце 1970-х вся полиция графства Йоркшир была поставлена на ноги. Искали массового убийцу по прозвищу «Йоркширский потрошитель», охотившегося на молодых женщин. В полицию пришло анонимное письмо с кассетой, адресованной начальнику следственной группы Джорджу Олдфилду. Голос с сильным акцентом говорил: «Это Джек. Ну что, не получается у вас меня поймать? Джордж, я вас очень уважаю, но, господи, вы почти не сдвинулись с места за последние четыре года, когда я только начинал»…

Ленту дали послушать аудиокриминалистам. «Акцент йоркширский, — сказали они, — область Версайд, район Сандерленд, а в Сандерленде это, скорее всего, Каслтаун». Но Каслтаун, если на карте, — это круг радиусом в три километра, где там искать? Дело положили на полку.

Через полтора года нашли убийцу, Питера Сатклиффа, в 1981 году его осудили и поместили в тюремную психбольницу Бродмор с двадцатью пожизненными сроками. А что же с самозванцем из Каслтауна? Технология подоспела только к 2005 году. Полиция, слава Богу, не выкинула конверт, в котором пришла в полицию кассета с записью. Конверт был старомодный, с полосой гуммиарабика, который надо было лизнуть, перед тем как заклеить. Этого микроскопического количества слюны было достаточно для анализа на ДНК.

Результаты сравнили с базой данных, и выскочил из нее наш касатик, Джон Сэмюэл Хамбл, безработный алкоголик из Сандерленда, что, действительно, рядом с Каслтауном. Запись его речи дали в аудио-отдел, и там подтвердили — точно, он. У полиции чувство юмора, конечно, есть, но за такие шутки она отдает под суд — ведь сколько было потрачено времени и сил, когда пошли по ложному следу и полгода гонялись за самозванцем. 20 октября 2005 года Джона Хамбла судили, он получил 8 лет тюрьмы. Интересно, что после ареста он пытался притворяться, старался говорить на неродном чистом английском, но без долгих упражнений такое не получается. Бернард Шоу знал, о чем писал.

Ветераны Би-би-си рассказывали, что во время Второй мировой войны диктором работал Уилфред Пиклз, уроженец графства Йоркшир, говоривший так, как мама с папой научили. Он резко отличался от всех остальных с их нормативным оксфордско-кембриджским произношением. Такая классовая уступка, способная замутить стилистическую чистоту бибисейских волн, была сделана неспроста. Из нацистской Германии тогда ежедневно шли пропагандистские радиопередачи, в которых говорилось о величии немецкого оружия, о бесполезности сопротивления и о том, что и в жилах британцев течет немецкая кровь — ведь недаром эти два народа называют «англосаксами».

Дикторы на этих передачах были, как один, с «нормативным произношением», за которым угадывалось аристократическое происхождение. Уилфред Пиклз со своим акцентом от йоркширской сохи выделялся из этого хора, в котором непонятно было, кому дороже свой социальный класс, а кому Отечество. Пиклз вносил спокойную ясность в слушательские души, уверенность в том, что говорят свои, что этой волне можно верить.

Но вернемся в 1932 год. Огромные территории Британской империи нуждались в связи друг с другом, с Лондоном, Парламентом. У Би-би-си уже давно возникла мысль — расширить свою сферу деятельности и влияния. В радиовещании важно иметь опыт, связи, технический персонал, иметь сеть корреспондентов, а главное — систему передающих станций. Корпорация была к этому готова, но денег на проект не было совсем.

Генеральный директор Би-би-си сэр Джон Рит решил использовать средства, которые Корпорация получала по лицензии от населения. Поскольку речь шла об общественных финансах, Джон Рит вынужден был вести себя осторожно и выделил более чем скромный бюджет в 10 фунтов в неделю. «Мы будем передавать простые программы, — сказал он, — так, чтобы слушатели могли их разобрать на коротких волнах. Однако при столь малом бюджете программы эти вряд ли будут хорошими и интересными».

На британском троне был Георг V, двоюродный брат русского царя Николая II, похожий на него почти как близнец (Георг V приходится дедом королеве Елизавете II). Би-би-си ежегодно, начиная с 1927 года, предлагала королю выступить с рождественской речью по радио. Георг V первое время не соглашался, поскольку считалось, что таинство монархии кроется в отдаленности короля от своих субъектов. Би-би-си не отступала, и в конце концов короля удалось убедить. В Рождество 1932 года Георг V выступил с речью не только перед своими субъектами в Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльсе, но и перед всеми британскими доминионами. В своей речи Король произнес ключевую фразу: «Я обращаюсь ко всем, кто настолько отрезан снегами, пустынями или морями, что только голоса эфира могут достичь их».

Литературная изысканность королевской речи была не случайной — ее написал друг Георга V, выдающийся английский поэт Редьярд Киплинг, автор «Книги джунглей», Нобелевский лауреат. Так появилось радиовещание на подмандатные территории, называлось оно «Имперская служба» — The Empire Service. Ходом событий были вызваны дальнейшие изменения: в 1938 году для вещания на Палестину и Египет добавили Арабскую службу, ныне старейшую и самую большую на Иновещании, а The Empire Service переименовали в Overseas Service, буквально — «Заморскую службу».

В эфире шла борьба за души и сердца жителей Латинской Америки. Передачи туда уже транслировали из фашистских стран, Германии и Италии, поэтому Би-би-си начала вещание на испанском и португальском языках.

Из Германии доносились агрессивные речи Гитлера. Он страстно выступал за права братского населения, судетских немцев, живших на севере Чехословакии.

Британский премьер-министр Невилл Чемберлен, желая уладить опасный конфликт, планировал встречу с Гитлером на Мюнхенской конференции. За два дня до поездки, в конце сентября 1938 года, Чемберлен зачитал свое обращение к жителям Великобритании по радио Би-би-си. По его поручению Министерство иностранных дел должно было сделать перевод речи на немецкий и французский языки, однако министерские чиновники работали не торопясь, и к назначенному времени переводы не были готовы. Положение пришлось спасать директорам Би-би-си. В последний момент срочно нашли переводчиков и дикторов. Немецкий перевод сделал карикатурист газеты «Дейли экспресс» Вальтер Гетц, иммигрант из Германии. Его разыскали на званой вечеринке и велели немедленно отправляться в Бродкастинг-хаус. «Поезжайте как можно быстрее, можете даже на красные светофоры», — сказали ему. Премьер-министр выступил в 8 вечера, листы с его речью приносили в студию для перевода. Честь Би-би-си была спасена.

К сентябрю 1939 года Иновещание Би-би-си вело трансляции на 7 языках плюс на английском. Когда была объявлена война с Германией, трансляции передач на немецком расширили для противодействия геббельсовской пропаганде из Третьего Рейха.

В 1942 году задумались о передачах на русском. В те годы в Лондоне активно действовал посол СССР Иван Майский (как многие другие большевики, он был вовсе не Иван и не Майский, но об этом позже). Майский был вездесущим человеком и сумел убедить Би-би-си передавать интервью Сталина с американскими корреспондентами. Каждую неделю два журналиста от агентства ТАСС выходили в эфир. Это продолжалось 7 месяцев.

Тем временем шло обсуждение вещания на Советский Союз. В январе 2016 года, по истечению срока давности, рассекретили документы из правительственного архива. Среди них — официальная записка Гарольда Николсона, депутата Парламента, официального цензора Министерства информации и члена попечительского совета Би-би-си.

«Мой дорогой Маконахи, — пишет он, обращаясь к сэру Ричарду Рою Маконахи, — Бракен [5] не поддерживает идею передач «Правда о России». Он говорит, что если мы начнем, то Майский пришлет банду подрывников, чтобы взорвать Бродкастинг-хаус Би-би-си. Чем больше думаю, тем больше чувствую, что он в этом прав. Нам придется молчать и дать дорогу фальшивой легенде. Мне, как и вам, это противно. Однако если к таким передачам все же приступим, то окажемся в безвыходном положении. Соблюдение необходимого такта и осторожности приведет нас к необходимости фальшивить в неменьшей степени».

В переводе на понятный язык это значит: когда разговариваешь с людьми, которые в своей пропаганде не стесняются, а ты при этом, как представитель цивилизованной страны и организации со строгими правилами, вынужден соблюдать какие-то рамки, то в этой борьбе выиграть скорее всего не удастся.

Короткая справка о Майском. Иван Майский (настоящее имя Ян Лиховецкий), советский дипломат. Знакомый Майского, писатель Корней Чуковский, в 1925 году сделал запись в своем дневнике: «Он — бывший меньшевик, и как всякий бывший меньшевик страшно хлопочет перебольшевичить большевиков. Хорошо знает английский язык, имеет кое-какие связи в Англии по старой своей меньшевистской деятельности, он жил там в свое время». Майский был чрезвычайным и полномочным послом СССР в Великобритании с 1932 по 1943 год. В 1942 году Черчилль приехал в Москву. В разговоре со Сталиным вспомнили Майского, и Черчилль сказал: — «Хороший дипломат». — «Да, — согласился Сталин, — только слишком болтлив и не умеет держать язык за зубами». Известно, что Майский чувствовал себя в Лондоне очень свободно, однако в сентябре 1943 года его отозвали. Сталин был недоволен тем, что Майскому не удается добиться открытия второго фронта. В Министерстве иностранных дел Майский стал заместителем Молотова, принимал участие в Ялтинской конференции. В 1953 году, за неделю до смерти Сталина, был арестован. Тогда боролись с «космополитами», было «дело врачей», громили еврейский антифашистский комитет, и Майского банально арестовали по его национальной принадлежности. Он уцелел, в 1955 году вышел и прожил еще 20 лет.

1945 год. Кончается война, Потсдамская конференция. Уинстон Черчилль, который в 1943 году приезжал на Ялтинскую конференцию как глава британского правительства, теперь приехал в Потсдам всего на один день, чтобы сообщить изумленным Сталину и Молотову, что он уже не премьер-министр. Те совершенно ничего не могли понять: как может быть, что человек, который привел страну к победе, спас всех от фашистского ига, — не переизбран?

Британцы, насидевшись вместе в окопах и бомбоубежищах, ощутили национальное единение, чувство локтя и огромным большинством проголосовали за лейбористов, в программе которых было бесплатное образование, здравоохранение и социальная защита.

Страны-победительницы на Потсдамской конференции поделили сферы влияния. В так называемых «странах народной демократии» советское НКВД открыло свои дочерние предприятия, «большой террор» пришел в восточную Европу и стало понятно, что началась другая эпоха.

5 марта 1946 года Черчилль произнес в Фултоне свою знаменитую речь: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через весь континент опустился железный занавес. За этой линией располагаются столицы всех государств Центральной и Восточной Европы». Через 19 дней после этой речи, 24 марта 1946 года, в эфир впервые вышла Русская служба Би-би-си. Первые слова произнесла диктор по имени Бетти Хорсфолл. Бетти была статная, красивая дама, русская, из дворян, замужем за англичанином. Я ее еще застал.

Сразу же встал редакционный вопрос — о чем говорить? Что передавать?

Хартия Би-би-си была к тому времени уже составлена, и дискуссии развернулись вокруг того, в каком тоне разговаривать с Россией. Было решено, что Би-би-си не может переходить на личности. Можно критиковать идеологию, можно критиковать политику и ее результаты, но дальше этого не ходить.

Для того, чтобы обеспечивать радиостанцию данными, при Форин-офисе был создан исследовательский центр, Information Research Department (IRD), куда пригласили специалистов-советологов. Сегодня многие либералы, задним умом оценивая эту организацию, существовавшую с 1948 по 1978 годы, нередко пишут, что это было гнездо антисоветчиков, ярых выразителей имперского мышления.

IRD был засекречен до такой степени, что о его существовании тогда мало кто знал даже в самом Форин-офисе. Сотрудникам центра запрещалось упоминать о своей работе где бы то ни было, в том числе и у себя дома, в кругу семьи. О работе департамента поэтому и сегодня известно очень мало. Могу сказать только, что автор лучшей работы по сталинским репрессиям, книги «Большой террор», Роберт Конквест был сотрудником IRD. Это значит, что уровень работников был очень высоким, а материалы, которые они предоставляли, были качественными.

Как только передачи стали выходить, всем стало интересно — как народ слушает, как реагирует? Узнать это поручили британскому посольству в Москве. Там обратились к знакомым и доверенным лицам. Сведения, которые прислали из Москвы, были неутешительны: люди недовольны, что часть дикторов ломают русский язык своим иностранным акцентом, а остальные говорят вообще как белогвардейцы.

Это я могу понять. Мне в конце 1970-х довелось общаться с некоторыми осколками старой аристократии. Однажды я попал на вечер, где за столом встал бывший офицер Белой армии и сказал с высоким пафосом и аффектированной дикцией: «Господа! Давайте поднимем тост на нашу многострадальную Россию!» Понятно, что такого человека выпускать в эфир диктором вряд ли стоило, и уж во всяком случае на успех рассчитывать не пришлось бы.

Бывал я в доме баронессы Кнюпфер. Ее сын был пианистом, у него дома была студия звукозаписи, поэтому я к нему иногда ходил. Однажды я ждал, пока он освободится, и стал невольным свидетелем беседы. Баронесса Кнюпфер и княгиня Юсупова обсуждали насущные проблемы эмиграции. «Вы знаете, баронесса, — говорила княгиня, — что Толстые-Милославские и не графы вовсе! Они происходят по морганатической линии!» — притом и баронесса, и княгиня последние лет тридцать работали на кассе в известном супермаркете.

Когда я собрался уходить, баронесса Кнюпфер остановила меня в кухне:

— Сева, вот вы тут всех знаете, посоветуйте мне, пожалуйста…

— Да, конечно, баронесса.

— В нашу церковь в Чизике (тогда она еще не принадлежала к Московскому патриархату, ее называли «белоэмигрантской») батюшку прислали. Хороший батюшка. А мы боимся.

— Чего же вы боитесь, баронесса?

Баронесса немного помялась, видно было, что вопрос этот для нее очень важный.

— А вдруг он еврей!

Когда формировали Русскую службу, то в первую очередь опирались на людей с опытом и стажем работы в Корпорации. В Кавершэме, в службе мониторинга, велось систематическое слушание советских радиостанций, как центральных, так и местных, и на основе этой открытой информации готовили бюллетени для Форин-офиса. Там начальником отдела работал Анатолий Максимович Гольдберг.

Он родился в Петербурге в 1910 году, в 1918-м с родителями уехал в Берлин. Там он, естественно, играл с мальчиками на немецком, но ходил во французскую школу. Закончив школу, поступил в университет на факультет китайского и японского языков.

В 1938 году Гольдберг как еврей вынужден был спасаться и уехал в Англию. Через год его взяли в службу мониторинга, где он работал на русском, немецком и испанском. Откуда у него новые языки вдруг появились — я и представить не могу.

Я застал его последние четыре года работы в Русской службе. Он ходил в World Service комментировать по-английски и по-французски, его также приглашали в Китайскую службу, там он говорил на «мандарине».

В 1949 году в СССР включили глушение. Встал вопрос о целесообразности вещания Русской службы — для чего вы каждый день производите материалы, если вас все равно никто не слышит?

С точки зрения практической пользы, чем британцы всегда были сильны, казалось, что трансляции надо было бы остановить. Но руководство Би-би-си, еще из аристократов, имевших классическое образование и историчное понимание будущего, те, кто составляли хартию Би-би-си, решили — нет, вещать все равно нужно.

Прошло 6 лет. 1952 год — Сталин еще жив, ситуация накаляется и сэр Уолдрон Смизерс, член Парламента, пишет Черчиллю конфиденциальное письмо, убеждая его начать расследование коммунистической деятельности в Великобритании.

«Среди нас есть предатели, — писал он, — и хотя я в принципе против подавления свободы слова, но считаю, что с предателями надо поступать так, как они того заслуживают».

Особую озабоченность парламентария и британского патриота вызвала Корпорация Би-би-си. «В случае войны, — говорилось в письме, — или крупного кризиса эти «попутчики», сочувствующие коммунистам, прекрасно разбирающиеся в радиовещании могут за полчаса перерезать провода и повредить оборудование».

К письму был приложен список таких «попутчиков». Особый упор Уолдрон Смизерс делал на Русской службе: «На видном месте там стоит господин Гольдберг, еврей и коммунист, который контролирует вещание радиопрограмм».

Черчилль переслал это письмо в Министерство внутренних дел с просьбой проверить заявление Смизерса через контрразведку МИ-5. Из контрразведки пришла короткая справка: «Гольдберг, родился в России, натурализованный британец. В 1950 году был однажды в контакте с журналистом советского агентства новостей». И все. Ни слова больше.

Черчилль ответил Уолдрону Смизерсу, в своем письме успокоил уважаемого коллегу, заверяя его в том, что коммунистическое влияние не представляет серьезной угрозы.

Гольдберга тогда нередко критиковали за слишком мягкий тон его комментариев, однако он следовал редакционной политике Би-би-си, которую ему очертили — сообщать факты, в комментариях быть объективным, критиковать идеологию, но не переходить на личности.

Анатолий Максимович был чрезвычайно популярен у советской аудитории, но механизм, запущенный Уолдроном Смизерсом и его единомышленниками в МИ-5 и Министерстве внутренних дел, сделали свое дело — Гольдберга с поста главы Русской службы сняли. Однако Корпорация не дала его в обиду, отказавшись увольнять: в 1957 году его просто перевели с административной должности на творческую. До конца своих дней на Би-би-си Анатолий Максимович имел титул «наблюдателя» и ежедневно выходил в эфир с пятиминутным комментарием.

Гольдберга я застал в этой роли, частенько вместе с ним находился в студии. Анатолий Максимович был представителем старой школы: садясь к микрофону, он доставал секундомер, и, чтобы не щелкать кнопкой в эфир, он зажимал его в руке и прятал под стол.

Гольдберг ходил в неизменном шерстяном костюме-тройке, носил бабочку. Бабочка была не какая-нибудь магазинная, банальная, зашитая на фабрике, нет — свою бабочку наш «наблюдатель» завязывал и развязывал сам.

Говорили, что после войны на Би-би-си приходить в студию к микрофону без галстука-бабочки считалось неприличным. Радиовещатели были все как из джентльменского клуба, и Гольдберг сохранял эту ушедшую традицию.

Перед эфиром он расстегивал все пуговички на своем жилете, немного распускал ремень, освобождая диафрагму, делал глубокий вдох и начинал говорить с характерной дикцией и постановкой. И то, и другое было рассчитаны на передачу по коротким волнам, на преодоление помех эфира и даже возможного глушения. Актерская проекция голоса диктора помогала слушателям у своих радиоприемников лучше слышать произносимые слова.

Мне казалось, что Анатолий Максимович растягивал свою речь еще и из практических соображений. Ему полагалось выдавать 5 минут в день. Писал он на четыре, а недостающую минуту создавал многозначительными паузами.

Анатолий Максимович рассказывал как в домагнитофонную эпоху он записывал свои комментарии на шеллачный диск. Ошибаться было нельзя, потому что диск редактировать невозможно, при любой запинке или оговорке приходилось заряжать новую пустую пластинку и начинать сначала.

Гольдерг был социалистом европейского образца и ко всякой частной собственности относился с пренебрежением. Он не верил в богатые хоромы, никогда не пытался даже обзавестись традиционным английским домом с садиком, хотя вполне мог бы это позволить, а жил в маленькой собесовской квартирке на последнем этаже, деля ее с больной женой.

К деньгам Анатолий Максимович относился легко. У него в ящике стола всегда лежало фунтов 250 (примерно моя тогдашняя месячная зарплата), и когда молодые коллеги, оказавшиеся во временном затруднении, приходили к нему, он доставал из ящика деньги, а когда долг возвращали, кидал их в тот же ящик.

Я полагаю, что силы, которые вынудили к отставке Гольдберга с поста главы Русской службы в 1957 году, через короткое время, в 1960-м, привели на этот пост «правильного человека». Его звали Александр Павлович фон Ливен. Светлейший князь, из старинной фамильной линии остзейских дворян, на сто процентов не еврей и на двести процентов не коммунист.

Русская княжеская линия Ливенов обязана своим происхождением барону Отто-Генриху фон Ливену (1726–1781), генерал-майору, женатому на Шарлоте Карловне Поссе (1744–1828). Овдовев, была она назначена воспитательницей августейших дочерей императора Павла I. Рассказывают, что по прибытии из Прибалтики в Царское Село «дородная и величавая на вид» воспитательница стала сетовать придворному знакомцу на трудность возложенных на нее задач и указала на дурной пример, подаваемый двором и образом жизни самой Екатерины.

Императрица услышала этот разговор и, выйдя из-за ширмы, заявила: «Вот именно такая женщина, какая мне нужна». Граф Безбородко, говоря о ней, сожалел, «что генеральша Ливен не мужчина: она многих бы удобнее нашлася воспитывать князей молодых». Екатерина II, мать Павла I и бабка воспитанников, пожаловала ее в статс-дамы; Павел I возвел ее в графское достоинство, даровав ей имение Мезоттен в Лифляндии, а император Николай I, которого она также воспитывала, в день своей коронации в 1826 году возвел графиню Ливен в княжеское достоинство с титулом светлости. Она служила при дворе 46 лет до самой смерти.

После того, как имение Мезоттен был даровано Шарлотте фон Ливен, архитектор Джакомо Кваренги создал проект трехэтажного дворца-поместья в стиле высокого классицизма, его строили четыре года. Заказчица, светлейшая княгиня, посетила далекую резиденцию лишь один раз в сопровождении императрицы Марии Федоровны. Здесь же Шарлотта фон Ливен и похоронена.

До 1920 года последним владельцем мезоттенского имения был российский военачальник Анатолий Павлович Ливен, командир Либавского добровольческого отряда, он участвовал во взятии Риги в мае 1919 года и в свержении правительства латышских стрелков.

Независимая Латвийская республика не пощадила старого дворянского гнезда. После аграрной реформы 1920 года Мезоттенский замок реквизировали, он перешел в собственность культурно-образовательного ведомства республики, и в нем разместилась сельскохозяйственная школа.

Вернемся в 1960 год. Новый глава Русской и Восточноевропейской служб Александр Павлович Ливен родился уже за границей, в Ростоке, после того как Санкт-Петербургская ветвь семьи Ливенов уехала в Лондон в 1917 году, сразу после Октябрьского переворота.

Александр Павлович получил образование во Французском лицее в Брюсселе, потом закончил Тринити-колледж в Дублине, но сохранил семейный русский язык. Воевал в британской армии, дослужился до капитана, некоторое время был офицером разведки MИ-6 (это было засекречено) и специалистом по России в Министерстве иностранных дел. С 1960 по 1969 возглавлял Русскую и Восточно-Европейскую службы Иновещания Би-би-си. Под его началом произошла история, которую надо бы рассказать отдельно.

Дочь Сталина, Светлана, унаследовала от папы тяжелый характер и буйный темперамент. Отец приходил в ярость от ее романов. Режиссер Алексей Каплер поплатился за нежную дружбу со Светланой годами лагерей. В 1944 году было замужество с Григорием Морозовым, одноклассником брата Василия Сталина, пять лет спустя, в 1949-м, был второй брак с сыном Жданова Юрием.

После смерти отца в марте 1953 года она взяла фамилию матери, Аллилуева, работала в Институте мировой литературы. Познакомилась и сошлась с индийским аристократом (и при этом коммунистом) по имени Раджа Брадеш Сингх. Индия считалась дружественным государством, поэтому особых препятствий ей не чинили.

Светлана жила в знаменитом «доме на набережной», у нее была государственная дача и машина. Осенью 1966 года Раджа Брадеш Сингх тяжело заболел и умер. Она написала письмо Брежневу с просьбой разрешить поездку на родину мужа, чтобы развеять его прах над священными водами Ганга.

В Политбюро знали, что Аллилуева написала книгу мемуаров «Двадцать писем к другу», содержание ее было известно. Ничего крамольного, но публиковать рукопись не собирались, а главное, не хотели ее публикации на Западе. КГБ было поручено не допустить вывоза рукописи, но самой Аллилуевой выезд разрешить, поскольку за нее дал личное поручительство Алексей Косыгин, председатель Совета министров. Сын Светланы Иосиф тогда собирался жениться, дата свадьбы была уже назначена, и в Кремле рассудили, что мать свадьбу своего сына не пропустит.

Светлана Аллилуева прибыла в Индию в декабре 1966 года, посол Бенедиктов разместил ее в квартире для сотрудников дипломатической миссии. Кончилась неделя разрешенного пребывания в Дели, по просьбе Светланы визу продлили еще на месяц, на все это время она уезжала в деревню покойного мужа.

В начале марта решили, что Аллилуевой пора возвращаться. Посол Бенедиктов вручил ей паспорт и авиабилет в Москву на 8 марта.

8 марта, Международный женский день, был одним из официальных советских праздников. В посольстве был выходной, Светлана Аллилуева оказалась без присмотра, с паспортом на руках. Во время прогулок она часто ходила мимо посольства США, в эту заветную калитку она и зашла, пользуясь возможностью. В американском посольстве появление дочери Сталина вызвало панику. Прежде всего, никто не знал, что у Сталина есть дочь. Когда, наконец, личность Светланы подтвердили, в Вашингтон полетела срочная дипломатическая телеграмма.

Президент США Линдон Джонсон отказался предоставить убежище — он не хотел конфликта с Москвой и неудобной ситуации с Индией, однако дал указание вывезти Аллилуеву как можно скорее, но легально. В сопровождении приятного молодого человека, агента ЦРУ, она вылетела в Рим, оттуда в Швейцарию, где ей предоставили туристическую визу на полтора месяца. Учитывая невероятный ажиотаж журналистов и фотографов, Аллилуеву спрятали в кармелитский монастырь.

Напомню, что она работала в Институте мировой литературы, специализировалась на советских писателях. И тут ей в руки попадает знаменитый нашумевший роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго», запрещенный в СССР. Аллилуева прочитала его в монастырской тиши. Соединение красоты природы, гармонии окружающей ее святости и событий, описанных в книге, произвели такое глубокое впечатление, что она, продолжая созданный уже ею жанр «писем к другу», написала еще одно письмо, обращенное к Пастернаку. Это эпистолярное обращение имело чисто литературный характер, поскольку адресат письма, Борис Пастернак, умер еще в мае 1960 года.

Материал был «горячий», его тут же подхватил американский толстый журнал Atlantic Monthly. На обложке красовался сенсационный заголовок «Размышления по прочтении «Доктора Живаго»: первая публикация дочери Сталина». Кстати, переводил текст «письма» известный Макс Хейворд, переводчик первого английского издания романа Пастернака.

В письме Пастернаку Светлана дает волю чувствам, раскрывает душу и проводит параллель между собственной трагедией и судьбой героев книги. Аллилуева вспоминает своего друга, писателя Андрея Синявского, лагерного зэка, «босого, нечесаного, в лохмотьях», жалуется на «партийных фарисеев и ханжей», травивших ее за связь с Раджей Сингхом. «Что они знают о нас, как могут нас понять эти жалкие бюрократы?».

За две недели до выхода июньского, 1967 года, номера Atlantic Monthly из Нью-Йорка в Русскую службу пришел телекс с текстом открытого письма Аллилуевой. В архивах Би-би-си сохранился это документ с приложенной к нему запиской от 17 мая 1967 года с подписью «Джеймс».

«Джеймс» — это Джеймс Монахан, контролер Европейской службы Би-би-си и, по совпадению, брат супруги Александра Ливена, Вероники.

«Светлана, — говорилось в записке, — очень высоко ценит Русскую службу и с удовольствием предоставляет ей право на исключительную публикацию с условием — передавать весь текст целиком, без сокращений».

Поначалу руководство держало все в секрете: текст письма тайно записали, ленту положили под замок. Озвучила Светлану сотрудница Русской службы Ирина фон Шлиппе, она же сделала в прямом эфире перевод первой пресс-конференции знаменитой перебежчицы.

Трансляцию письма сталинской дочери назначили на вечер 25 мая 1967 года, четверг. За сутки до передачи, в среду, в эфир вышел отрывок для рекламы завтрашнего эфира.

Русская служба была и остается частью BBC World Service, поэтому всемирные новости всегда рядом, под рукой. Во вторник, 23 мая, стало известно, что Египет перекрыл морское сообщение для израильских судов в проливе Эт-Тиран, который соединяет залив Акаба с Красным морем. Это, по международным законам, расценивалось как начало военных действий. Британский министр иностранных дел Джордж Браун срочно вылетел в Москву на переговоры с Андреем Громыко. Он надеялся убедить своего советского коллегу использовать влияние СССР в египетском руководстве.

К моменту встречи с Громыко в эфире Русской службы уже прозвучал отрывок из письма Светланы Аллилуевой. Британскому министру поставили жесткое условие — никаких переговоров не будет, пока Би-би-си не отменит свою передачу.

Днем 23 мая генеральному директору Иновещания Чарльзу Каррэну позвонили из британского Министерства иностранных дел с официальной просьбой отменить трансляцию, поскольку это «может серьезно повредить деликатным переговорам, которые британский министр ведет в Москве».

Чарльз Каррэн вежливо ответил, что «в Би-би-си не хотели бы рассматривать такую отмену». Через час поступил еще один звонок с предупреждением, что «русские готовы начать полномасштабное глушение».

В Би-би-си держались твердо.

В 4 часа дня позвонили снова, высокое официальное лицо из резиденции на Даунинг-стрит передало слова британского премьера Гарольда Уилсона о том, что в Москве на переговорах решается вопрос войны и мира и что он готов поговорить с главой попечительского совета Би-би-си о необходимости отменить планы по передаче.

Перед такой неодолимой силой кое у кого дрогнуло сердце, сдали нервы. Лорду Норманбруку, главе совета, которому официально подчинялось вся корпорация, стали готовить записку с объяснением, почему надо снять передачу.

О снятии передачи стало известно на нашем пятом этаже Буш-хауса. В 1967 году там работали боевые люди. Восемь человек наотрез отказались подчиниться и заявили главе Русской службы, что все они как один напишут заявление об уходе.

Это заявление в виде обращения к генеральному директору Иновещания Хью Грину было вручено светлейшему князю Александру Павловичу Ливену. В нем говорилось, что письмо Светланы Алиллуевой — это произведение литературное, не имеющее отношение к политике, что запрет на его публикацию — это вмешательство в редакционную независимость Би-би-си и что в таких условиях они не видят возможности выполнять свою журналистскую работу.

Светлейший князь прочитал обращение, почесал лысеющий затылок и сказал: «Господа, но вы же не оставляете мне никакого выбора!», после чего сел и тоже поставил свою подпись. Он также пошел в студию и, рискуя карьерой, сделал самовольное заявление для слушателей в СССР о том, что «по просьбе британского правительства намеченная передача в эфир не выйдет, но мы будем держать вас в курсе событий».

На Би-би-си хорошо знали советскую традицию передавать музыку, когда умирал очередной генсек, поэтому вместо письма Светланы Алиллуевой в эфир полились скорбные звуки. Мне удалось даже восстановить, какие. Из рапортичек, которые тщательно заполнялись на каждую музыкальную передачу, извлеченных из глубин архива, мы можем сегодня поведать, что звучали два произведения: «Сад Фэнда» композитора Арнольда Бакса и сюита «Паренек из Шропшира» композитора Джорджа Баттеруорта.

Тем временем московские переговоры британского министра с Андреем Громыко оказались бесплодными, напряжение снять не удалось. 5 июня 1967 года началась война между Израилем с одной стороны и Египтом, Иорданией и Сирией с другой. Она длилась шесть дней и закончилась сокрушительным разгромом арабских стран.

Министр Браун возвратился в Лондон в пятницу 26 мая и сообщил руководству Би-би-си, что в Министерстве считают возможной передачу письма Светланы Аллилуевой. Она вышла в эфир на следующий день, в субботу, 27 мая 1967 года.

В Буш-хаус, большое помпезное здание на Стрэнде, где располагалась Всемирная служба, я впервые вошел 1 марта 1977 года.

Это было странное время: на Би-би-си можно было пройти кому угодно, в любое время дня и ночи, без всякого пропуска. В Буш-хаусе столовая работала круглые сутки, поскольку Всемирная служба вещала на все мыслимые часовые пояса — например, на Латинскую Америку передачи начинались после полуночи. Столовая — мы ее называли «кантина» — располагалась внизу, в подвале без окон, в этом огромном помещении свет не выключали никогда. Нередко какой-нибудь знакомый мог позвонить и запросто зайти попить чаю или перекусить, еда в кантине была дешевая, цены исчислялись не в фунтах, а в пенсах. На обед я ходил с приятелем, Геной Покрассом (слушателям Би-би-си он был известен как Геннадий Галин). «Севочка, — часто говорил Гена, — мне кажется, ты набрал на целый фунт. Не по средствам живешь!»

Злые языки поговаривали, что контракт в кантине получила фирма, которая обслуживала все британские тюрьмы. В официальное обеденное время (с 12 часов до 2.30) становилось понятно — почему. Со всех восьми этажей, из десятков редакций спускались англичане, испанцы, китайцы, французы, эфиопы, сомалийцы, арабы, болгары, поляки, малайцы, португальцы, русские, индусы и люди такого экзотического вида, что мне всегда хотелось подойти и спросить — откуда вы такие?

Вся эта разноязыкая толпа выстраивалась в длинные очереди с подносами в руках, в раздаточных противнях исходили ароматами горы риса, куриных окорочков, печеных овощей, салатов. Народы Вавилонской башни сметали это все, как стая саранчи, из двухстворчатых дверей, из глубины кухни, сквозь облака пара появлялись другие экзотические гомосапиенсы в белых поварских колпаках, выкатывая новые заряды нескончаемой еды.

Всякий человек, будь он эстонец или русский, казах или болгарин, попадая впервые в чужую страну, поначалу теряется. Все вокруг незнакомо и непонятно, звуки речи не значат ничего. Человеку становится тоскливо, он хочет домой. Прожив больше половины жизни за границей, я привык к тому, что рядом со мной существует параллельная реальность, от которой я отделен невидимой стеной, я плыву в своей лодке по бурному потоку, наблюдая его со стороны. И наоборот: приезжая в Россию, я всякий раз испытываю легкий шок. Все понимают меня, и я понимаю всех. Нет ни стены, ни преград, ты стоишь перед своим народом голый, как на пляже. Душу щемит неизъяснимая печаль, и хочется поскорее снова на чужбину.

В кантине Би-би-си стоял многоязыковый галдеж, как на птичьем базаре. Меня окружали дети разных народов, и, глядя на них, я невольно думал, какое все-таки правильное название у нашего здания: Буш-хаус. Английское слово bush — это «кустарник» или «дикая незаселенная местность»; скажем, австралийскую глубинку называют именно так, да и африканские бушмены, семантически, тоже ушли недалеко.

Например, другое крупное здание, принадлежащее Би-би-си, называлось Уайт-сити, там располагалось телевидение. Если бы Всемирную службу разместили в нем, то международное вещание можно было бы сворачивать сразу, поскольку такой адрес в эфире звучал бы как оскорбление, как неприкрытый расизм.

Все эти мои измышления, однако, не имели ничего общего с действительностью. Буш-хаус назвали в честь господина Буша, который его построил. Ирвинг Тар Буш (1869–1948) был американским бизнесменом, унаследовавшим от отца огромное состояние. Предок семьи Бушей, Ян Бош, прибыл в Новый Амстердам (так тогда назывался Нью-Йорк) из Голландии в 1662 году, но потомки, видимо, решили поменять фамилию «Бош» на «Буш» и быть как все.

Ирвинг Буш в молодости совершил с отцом кругосветное путешествие на семейной двухмачтовой шхуне «Коронет», был красавцем и завидным женихом. Ирвингу был 21 год, когда безвременно и внезапно умер его отец, Руфус. Он по ошибке выпил ядовитую настойку аконита, синего цветочка, который на Руси называют «борец» или «волкобой». Руфусу было 50 лет. Зачем в семейном комоде хранилась смертельная отрава и почему произошла эта трагическая ошибка, история умалчивает.

На оставшиеся от отца деньги (2 миллиона, примерно 55 миллионов на 2021 год) Ирвинг построил в Бруклине большой торговый порт, где работало 25 тысяч человек, а позже — небоскреб в неоготическом стиле, «Буш-тауэр», который до сих пор стоит на 42-й улице Нью-Йорка между Бродвеем и Шестой авеню.

В 1919 году, после Первой мировой войны, Ирвинг Буш получил разрешение на строительство крупного торгового центра за океаном, в Лондоне, на участке между Олдвичем и Стрэндом. В этом центре были спроектированы выставки и галереи, магазины, залы для конференций, библиотеки, небольшой театр, корт для бадминтона, кинотеатр, бассейн, клуб и ресторан.

4 июля 1925 года, в День независимости США от британского владычества, лорд Бальфур, автор Декларации 1917 года, положившей начало государству Израиль, торжественно открыл первое здание. На роскошном фасаде, обращенном к Кинг-стрит, в обрамлении колонн красовались статуи, символизирующие англо-американскую дружбу. Ниже шла высеченная на камне надпись To the friendship of English speaking peoples («За дружбу англоязычных народов»).

Американский архитектор Уильям Корбетт построил все по последнему слову техники. Каркас здания, собранный из прочных стальных балок, был заполнен серым портлендским камнем, а внутри отделан полированным ракушечником. На момент открытия это было самое дорогое здание в мире. Через 10 лет закончили еще четыре крыла, и в 1935 году комплекс был готов.

Когда рыли котлован под фундамент, то нашли почерневшую от времени мраморную голову римского военачальника. Волевое лицо, а на лице — все пороки, погубившие Рим: жестокость, жадность, жажда власти.

В том, что это римлянин, у меня сомнений не было. Людей такой внешности туманный Альбион не производил, да и места вдоль берега Темзы были территорией римского Лондиниума. В глубоких подвалах домов на Стрэнде (Strand — «дорога вдоль реки») кое-где сохранились древние термы и бани.

Когда я приехал работать на Би-би-си, мраморная голова стояла в вестибюле на постаменте, и многие, проходя, непременно шлепали ее по древнеримской лысине. Потом руководству это, видимо, показалось фамильярным, голову перенесли на центральную лестницу перед бельэтажем и соорудили для нее колпак из оргстекла с объяснительной надписью.

Так она и стояла до лета 2012 года, когда Би-би-си покинула Буш-хаус после 72-х лет, проведенных в нем в статусе постояльца (здание так и не купили, хотя была возможность), и дальнейшая судьба римской головы растворилась в историческом тумане.

В 2015-м лондонский Кингс-колледж взял все здания в аренду на 50 лет. Образование нынче платное, дорогое, у колледжа денег много. Все наши бывшие комнаты и студии выдрали до камня и построили вместо них аудитории и классы.

Славное имя Ирвинга Буша, конечно, потускнело со временем, но по-прежнему живет, поскольку переименовывать Буш-хаус никто никогда не станет.

В 1946 году, когда Русская служба впервые вышла в эфир, я, еще этого не зная, готовился к будущей карьере, посещая детский кружок при ленинградском Радиокомитете.

Мы жили тогда в шикарной квартире на улице Ракова, 33 (сейчас Итальянская), напротив Зимнего стадиона, серое массивное здание Радиокомитета было в ста метрах от нашего дома. Мама отпускала меня одного, потому что дорогу не надо переходить. На радио мы готовили пьесу, в которой я играл дерево. Надо было молча стоять и качаться, подняв руки вверх. Поэтому когда я пересек порог Буш-хауса, волнения не было, потому что был опыт.

Мы покидали Советский Союз без гражданства, с визой в один конец, никаких документов не имели и по всем показателям были настоящими беженцами. Как потом писали англичане — Nationality: Uncertain. Еще одно выражение определяло кадровую политику корпорации — fresh blood policy, что по-английски звучит довольно мило и свежо, но по-русски становится устрашающей «политикой свежей крови». Таким вот кровяным тельцем я и вошел в систему бибисейского кровообращения, в коллектив, ставший второй семьей.

У меня перед отъездом из СССР были некоторые проблемы с друзьями. Надо было, во-первых, чтобы человек был близким по духу, интересовался бы западной культурой, знал язык. Во-вторых, желательно чтобы имел высшее образование. Непременно — чтобы не стучал в КГБ.

И вот, прихожу я в Буш-хаус на пятый этаж, вхожу в комнаты и понимаю, что все вокруг интересуются и знают западную культуру, все блестяще владеют английским языком, практически все имеют высшее образование, а то и два, и никто не имеет никакого отношения к Комитету госбезопасности, поскольку это проверено в соответствующих британских инстанциях. Другими словами — дружи с кем хочешь, подходит любой.

Профессиональных журналистов среди нас не было, зато был врач, был мастер спорта по прыжкам в высоту и составитель первого англо-русского спортивного словаря, был инженер по напряженному железобетону, бывшая манекенщица из московского Дома моды, и даже элегантная дама, начинавшая свою трудовую жизнь на резиновой фабрике «Красный треугольник» с профессией «обрезчица вручную».

Все мы чувствовали себя как сказочный Колобок, который и от дедушки ушел, и от бабушки ушел, и упивались вдруг открывшейся свободой, которая просто висела в воздухе. Но работа… Никакой отсебятины, собственного мнения или даже авторского текста тогда еще не позволялось.

Русскоговорящие сотрудники, так называемые «вернакуляры» (vernacular — носитель языка, человек, говорящий на родном наречии), носили титул «программный ассистент», и их основной обязанностью был перевод с английского всего, что редактор даст, с последующим зачтением в эфире.

В два часа дня в большой комнате новостей, вход в которую украшала большая цветная карта СССР, устраивали собрание, «летучку». Дежурный редактор знакомил с общей картиной событий дня, а потом раздавал сотрудникам распечатки из телетайпа на перевод. Бумажная лента могла быть короткой, если повезет, но бывало, что в руках оказывался пространный опус, так называемый «диспатч», какого-нибудь словоохотливого корреспондента.

Печатали себе обычно сами, но для срочной работы — например, бюллетеня новостей, обновлявшегося каждый час, — шли к машинисткам. Была среди них весьма престарелая дама из старой эмиграции, она еще до революции училась в Институте благородных девиц. Годы высушили ей тело, скрючили ревматизмом пальцы, но глаза ее сияли голубым светом, как в молодости. Все, что ей диктовали, она воспринимала как нечто личное, радовалась хорошим новостям и глубоко переживала происшедшие несчастья. Слезы лились у нее из глаз, а изуродованные старостью пальцы с воспаленными суставами с огромной силой колотили по клавишам пишущей машинки.

Насколько я знаю, во всем Иновещании над чужими бедами никто больше слезы не лил. Журналистов можно понять: их жизнь и работа происходят на фоне ежедневных аварий, пожаров, землетрясений, финансовых катастроф, войн и терактов. Природа новостей такова, что в них сообщают, в основном, о плохом и ужасном.

Это происходит изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц. Душа журналиста черствеет, покрывается коростой цинизма. «Вот, — думает он, услышав о внезапной смерти знаменитости или об ужасном крушении пассажирского самолета, — на обед теперь уж вряд ли удастся сходить».

Работала тогда у нас Наташа, молодая смелая женщина с открытым крестьянским лицом, которая и коня на скаку, и в горящую избу — вы знаете этот тип славянок, идущих по жизни победным шагом, всегда и во всем уверенных, в себе и в своей абсолютной правоте. Наташа обычно опаздывала на работу на час-полтора, но однажды пришла на два часа позже. Редактор несколько раз заглядывал в дверь, интересовался, а потом деликатно оставил в Наташиной пишущей машинке лист на перевод. Она ворвалась в комнату, как порыв морского ветра. «О! — сказала Наташа. — Гляди, уже, суки, подложили!»

Механическая монотонность работы, рутина, в которой прошлое сливалось с будущим, требовали выхода. Он был в кантине, в подвале Буш-хауса, где никогда не гасили свет и не выключали титан с кипятком для чая. К половине первого выкатывали еду. Тут уж почти вся служба шла подкрепиться перед летучкой. Сдвигали столы, садились вместе, и начинался сладкий треп людей, ухвативших час свободы.

О широком, философском понимании свободы тогда говорили много, понятно почему — все вырвались из советского рабства и теперь примеряли на себя смирительную рубашку английского капитализма. Например, система контрактов. Меня приняли на работу по временному контракту на 3 года, из которых первые шесть месяцев были испытательным сроком. Не пройдешь этот срок, окажешься непригодным или сделаешь что-нибудь совершенно недопустимое (нас предупреждали, что есть два поступка, за которые увольняют сразу — уклонение от покупки лицензии Би-би-си на просмотр телевидения и секс в студии) — и все, иди на все четыре стороны. А моя семья — беженцы, nationality uncertain, куда деваться? Понятно, все это жарко обсуждалось. Заветной мечтой был постоянный контракт, но его давали только на третий раз, то есть после шести лет беспорочной службы.

Часто в самый разгар интереснейшей беседы над кантиной раздавался малиновый звон — динь-дон! — и приятный женский голос, без малейшей нотки раздражения, объявлял: Would Miss Kuritsky contact the Russian Service, please? Или называли какую-нибудь другую фамилию. В переводе на понятный язык нашего общего прошлого это означало: «Где вы шляетесь, работа стоит!»

Говорили, конечно, о жилье, о дорогом транспорте, о зарплате, которой вечно не хватало. И, наконец, — магнитофонные записи мы редактировали, разрезая и соединяя пленку под 45 градусов, так, чтобы стыки под клейкой лентой были не слышны. Опечатки и ошибки в переводе закрашивали белой краской «Типпекс», она мгновенно высыхала, позволяя печатать поверху новые правильные буковки.

Я тогда увлекался Высоцким раннего периода и сочинил песню, как мне казалось, в этом стиле. Читая текст, воображайте его неповторимый охрипший баритон.

Все эти терзания и сомнения вылились, в конце концов, в старомодный советский проект — стенгазету «Самодур». В смысле — что хочу, то и пишу. В другом смысле — ничего из этого все равно не будет, только сам себя будешь дурить.

Я привлек в «Самодур» других диссидентов. Мой приятель Гена Покрасс, большой любитель русской грамматики, взялся за раздел «Удар! Еще удар!», где обсуждал правильные и неправильные ударения.

Поэт-юморист, сочинитель лимериков Ефим Майданик показывал мне из своей тетрадки:

Я попросил его придумать подпись к карикатуре, в которой мы отобразили свое бесправное положение. Сверху шел заголовок «Тутошний шелкопряд». На ней программный ассистент в виде шелкопряда поедал диспатчи, выдавливая шелковую нить, на которой он сам и висел. Над нитью грозной тенью нависли ножницы с надписью «3-летний контракт». Ниже шли строчки лимерика, сочиненного Фимой Майдаником. Помню отрывочно: «День за днем, за годом год шелкопряд нить контракта прядет. Он прядет и не знает… когда (кто-то) эту нить оборвет».

Вскоре «Самодуру» пришлось сыграть историческую роль. Поскольку стенная газета существовала в единственном экземпляре, а эпоха «селфи» была еще в далеком будущем, от газеты не осталось ничего — ни текстов, ни картинок, одна память, которой я должен поделиться.

На нашем пятом этаже Буш-хауса располагались русская и болгарская службы. Мы встречались с коллегами в коридорах и кантине, знакомились. Немного особняком держался известный журналист и драматург Георгий Марков. 7 сентября 1978 года Георгий Марков поставил, как обычно, машину на стоянке за рекой и шел на работу. На мосту Ватерлоо столкнулся с каким-то господином, одетым как буржуй с карикатуры — сюртук, котелок, зонтик. Господин как будто нечаянно ткнул Маркова зонтом, извинился с сильным акцентом и исчез. Вечером у Георгия поднялась температура, врачи прописали жаропонижающее, а через три дня он умер.

В то время Марков передавал по радио свои воспоминания «Мои встречи с Живковым» в 14 частях. Для Би-би-си они показались неподходящими, слишком резкими для традиционного бибисейского баланса, но руководство разрешило Маркову отдать записи на радио «Свобода».

Марков был вхож в семью Живковых, он дружил (по слухам, близко) с его дочерью Людмилой, тогдашним министром культуры, был редактором крупного издательства. Ему было что рассказать, и Марков в выражениях не стеснялся.

Почти все коллеги Маркова, включая и нас с Русской службы, тут же заподозрили недоброе. К высокому начальству устремились журналисты из крупных газет, и тогдашний контролер по Восточной Европе Питер Френкель сказал им тогда сакраментальную фразу: «The possibility of a foul play is very remote indeed» («Возможность нечистой игры здесь весьма маловероятна»), добавив от себя лично, что он только что вернулся из Болгарии, где его принимали самым сердечным образом.

В «Самодуре» по такому случаю поместили архивную фотографию с американской хлопковой плантации конца XIX века, на которой черные батраки играют в карты и один передает другому босой ногой туза под столом, делая невинные глазки. Под этой фотографией мы поместили слова Питера Френкеля: «The possibility of a foul play is very remote indeed».

Через несколько дней все британские и мировые газеты писали, что Георгий Марков был убит хитрейшим способом: из зонтика со встроенным в него сверхтонким пневматическим ружьем в него внедрили невидимую глазом иридиевую пилюлю меньше миллиметра в диаметре. В ней были просверлены микроскопические отверстия с сильнодействующим ядом, рицином. Поначалу врачи распознать этого не смогли, пилюлю нашел патологоанатом при вскрытии.

Помню, что Скотленд-ярд прислал к нам детектива, огромного дядьку. Он проводил целые дни у нас на этаже, играл с сотрудниками в шахматы и даже как будто бы закрутил роман с ведущей болгарской поп-программы. Так продолжалось полгода.

В 1989 году Живков ушел в отставку, железный занавес беззвучно рухнул, и постепенно на свет стали выходить кое-какие подробности.

В архивах болгарской службы безопасности нашли документы за подписью Живкова: после убийства Маркова он лично наградил 14 своих сотрудников и одного советского сотрудника КГБ. Бывший генерал КГБ Олег Калугин в октябре 1993 года приехал в Лондон на телепередачу Би-би-си «Панорама». Прямо в аэропорту его арестовали, и глава Антитеррористического отдела Скотленд-Ярда Кристофер Бэрд допрашивал его два дня. Калугин рассказал, что в начале 1978 года глава МВД Болгарии, генерал Стоянов, обратился в КГБ. Он получил личное приказание Живкова уничтожить Маркова в Лондоне, просил помочь. Обратились к Андропову, тот отказал в оперативном участии, но дал указание. В лабораторию № 12, где производилось секретное оружие, пошла заявка. Там предложили несколько вариантов — отравленный гель, вызывающий инфаркт (так пытались отравить Солженицына в начале 70-х), или отравленную рицином пулю.

Резидентура СССР в Вашингтоне закупила несколько стандартных зонтиков, они были отправлены дипломатической почтой в Москву. Готовый продукт полковник КГБ Голубев лично отвез в Болгарию. Оружие проверили на лошади (она погибла), затем на приговоренном к смерти заключенном (он выжил). Оружие отправили на доработку.

Следующее испытание провели в Париже, стрельнули пулькой в перебежчика, бывшего полковника болгарской службы безопасности Владимира Костова. Костову повезло — французские врачи сумели его спасти и потом представили англичанам образец крохотной пули. Кстати, анализ яда делали американцы.

В 1993 году Скотленд-Ярд обратился в Болгарию, там были готовы активно сотрудничать. Тогда и всплыло имя агента — Франческо Гулино. Итальянец, житель Копенгагена. В свое время Гулино попался на контрабанде наркотиков и был завербован. Болгарские коллеги сообщили, что на имя Франческо Гулино в 1978 году было выдано несколько паспортов, что в день убийства Маркова Гулино был в Лондоне, что на следующий день он вылетел в Рим, встречался с куратором из болгарской разведки и получил 2000 английских фунтов.

В Копенгаген вылетели следовали Скотленд-Ярда, они встретились с Гулино. Тот признался, что работал на болгарскую службу безопасности, но отрицал свое участие в убийстве Маркова. За отсутствием прямых улик датские власти не дали согласия на его арест. Франческо Гулино, по некоторым сообщениям, живет в Австрии в маленьком городке, торгует антиквариатом. Его часто видят на местной барахолке.

11 ноября 2014 года в столице Болгарии Софии на площади «Журналист» был официально открыт памятник Маркову. Присутствовал президент Плевнелиев и два бывших президента, Желев и Стоянов.

Стоянов в свое время посмертно наградил Георгия Маркова высшим орденом — звездой «Стара Планина» на подвязке — за исключительные заслуги перед страной.

Монумент Георгию Маркову высотой в два метра, на постаменте надпись:

— «Живые закроют глаза мертвым, мертвые откроют глаза живым».

Когда я пришел на Би-би-си, Русская служба была еще не «службой», а «секцией», The Russian Section. Различие принципиальное, уровень другой. У начальника был скромный титул programme organiser. Вернее, это был не начальник, а начальница, ее звали Мэри Ситон-Уотсон. Фамилия достаточно громкая в кругах славистов и советологов. Хью Ситон-Уотсон, брат Мэри, был профессором и деканом исторического факультета в Лондонском университете, автором классических трудов по истории Российской империи и Восточной Европы.

Интерес к истории был в семье наследственным: отец Хью и Мэри, Роберт Ситон-Уотсон, был видным академиком и политическим активистом, участвовавшим в создании независимой Чехословакии после поражения Австро-Венгерской империи в Первой мировой войне.

Госпожа Ситон-Уотсон была дамой средних лет, строгой, скромной, незамужней. Про нее говорили «синий чулок». Из-за природной застенчивости не могла есть на людях. Она спускалась в кантину, брала себе обед, приносила его на подносе в свою выгороженную из большой комнаты остекленную будку и там уже приватно кушала. Из будки обычно не выходила целый день, наблюдая за подчиненными из-за стекла. Мы прозвали ее «Мэри Ситтинг-Уотчинг». Жила она где-то за городом, в семейном поместье, оставшемся вроде бы от дедушки-шотландца, астронома и купца, сколотившего свое состояние на торговле чаем в индийской Калькутте.

В английском языке, как известно, нет имени-отчества, поэтому свою начальницу я вынужден был называть просто Мэри, как будто мы приятели или вместе еще в детский сад ходили. Помню, мне было ужасно неловко.

В своем поместье Мэри держала лошадей, что ставило ее в разряд аристократии, и ездила верхом. Человек холодный, но справедливый, выходила из себя редко, но когда это все же случалось, то злые языки на нашем пятом этаже говорили: «У Мэри сегодня серая лошадь в яблоках плохо покакала».

Свой первый урок журналистской этики от Мэри Ситон-Уотсон я получил в 1978 году. На Русской службе Би-би-си тогда работал священник, отец Василий Родзянко. Вместе со своей супругой Марией Васильевной он более 20 лет вел религиозную программу. Мария Васильевна пела в церковном хоре, у нее было редкое по красоте контральто. Вера в Советском Союзе была под запретом, отца Василия слушала громадная аудитория. Во время записи прямо в студии у Марии Васильевны случился удар, она скончалась на месте. Отец Василий был глубоко потрясен. Следующую передачу он посвятил памяти своей супруги, сотрудницы, диктора. Мэри Ситон-Уотсон вызвала его «на ковер», она сочла передачу нарушением редакционных принципов Би-би-си. Мэри, естественно, по-человечески сочувствовала горю отца Василия, но резко возражала против вынесения личной трагедии в общественное поле. Помню, было неприятное объяснение. Отец Василий вскоре покинул Корпорацию, постригся в монашеский чин и уехал в Америку, где ему предложен был сан епископа Сан-Францисского и Западно-Американского.

Мы знали, что он был внуком Михаила Родзянко, председателя Государственной Думы III и IV созывов, который участвовал в отречении царя Николая II от престола. По воспоминаниям отца Василия, в детстве его гувернер, бывший офицер, издевался над ребенком и мстил ему за деяния деда. Дядя отца Василия, полковник Павел Родзянко, служил в английских экспедиционных войсках, находился в Сибири и после убийства царской семьи участвовал в комиссии белогвардейского следователя Соколова.

В материалах этого следствия есть показания участника расстрела, члена Уральской ЧК Кабанова: «Хорошо были слышны выстрелы и сильный вой царских собак. Я спустился в комнату казни. В это время, за исключением фрейлины и сына Николая, все уже были мертвы. Я рекомендовал умертвить их холодным оружием, а также умертвить царских собак, которые сильно выли. Одну из собак, Джоя, как не производившую вой, не тронули…».

Дрожащего спаниеля заметил один из расстрельной команды, некто Летемин. Ему стало жалко собачку, и он забрал ее вместе с кое-какими вещами прежних хозяев. Когда город заняли белые, Летемина опознали. По царскому спаниелю его вычислили и арестовали. Джоя взял себе Павел Родзянко как память о его хозяине, расстрелянном царевиче Алексее, не дожившим двух недель до своего 14-летия.

Вместе с отступавшей Белой армией полковник Родзянко из Владивостока добрался до Англии, был принят королем Георгом V, который выслушал историю гибели своих родственников. С полковником прибыл и Джой. Король оставил жить его в своей псарне, и позже Джой был похоронен в Виндзорском замке, на кладбище королевских собак. Говорят, теперь на этом месте сделали стоянку для машин.

Мы приехали в Лондон в конце февраля 1977 года и поселились у Терезы, с которой познакомились еще в Риме. Она покинула Италию раньше нас и к тому времени уже нашла себе работу в Британской библиотеке.

Тереза сдала нам одну комнату в своей квартире на Elgin Crescent в Кенсингтоне. Crescent — это «полумесяц», и действительно, наша улица загибалась полукругом, следуя контуру холма, на вершине которого в ореховой роще когда-то стояла древнеримская вилла. Соседняя возвышенность, Notting Hill, когда-то называлась Nutting Hill, туда ходили собирать орехи.

Все дома на нашей стороне — оштукатуренные, белые, с лепниной, построены в середине XIX века. Земля тогда была уже дорогой, поэтому весь квартал возвели как единое строение, внутри которого разбили общий сад. Дома шириной в два, три или четыре окна делились по вертикали. У каждого домовладельца свое парадное крыльцо с колоннами, и пять этажей: подвал и подчердачные комнаты для прислуги, на 1, 2 и 3 этаже прихожие, гостиные и спальные комнаты для хозяев. Все дома имели задний выход в сад, в который с улицы было не попасть.

Историки обычно рисуют нам картину жизни диккенсовского Лондона, в котором царила нищета и громоздились трущобы. Но тут получалось все наоборот: семейный дом в пять этажей, построенный для тогдашних людей среднего достатка, 120 лет спустя могли позволить себе только миллионеры. После войны почти все эти дома были поделены на квартиры. Из анфилады просторных комнат нарезали узкие соединительные коридоры с чередой дверей, как в общежитии.

Англичане озаботились проблемой бедных и богатых еще в XIX веке, когда ввели в 1894 году единый налог на наследство. Умирает глава семьи, завещая поместье потомкам. Вскоре появляется инспектор казначейства, оценивает рыночную стоимость недвижимости и всего, что в ней есть, и начисляет налог по установленной формуле. В разгар британского социализма, в 1969 году, процент налога достигал отметки в 85 процентов. Условно говоря, папа умер, поместье оценили в 500 тысяч, а наследник должен отдать в Королевское налоговое управление 400 тысяч, которых у него, скорее всего, нет. Смерть отца, любимого или нет, превращалась в семейную трагедию. Наследникам приходилось либо продавать то, что передавалось из поколения в поколение, либо дарить все Национальному тресту (если тот соглашался принять), выторговав себе право жить в какой-то части поместья — флигеле или доме — и ходить по бывшим отцовским владениям уже не как хозяин-барин, а как жилец.

В городах проводили политику «социальной смеси»: рядом с богатыми домами строили райсоветовское жилье для малоимущих, коробки из кирпича без внешней штукатурки и каких-либо архитектурных излишеств.

На другой стороне Элгин-кресент, прямо напротив нашего дома № 61, стоял такой дом постройки 1930-х годов. Красный кирпич потемнел от копоти, на перилах балкона сушилось белье. В теплую погоду там сидели мужчины с пивными животами в трусах, наблюдая жизнь, так сказать, «на солнечной стороне улицы». У этого дома, сразу за кирпичным заборчиком, была остановка автобуса № 15. Ожидая его, часто изучал маршрут. Он начинался далеко, на северо-востоке, в районе Ист-Хэм, шел оттуда на запад, потом заворачивал на юг, опускаясь в Кенсингтон, затем опять на восток, к Гайд-парку, по Оксфорд-стрит к Олдвичу, где стоит Буш-хаус, и дальше на юго-запад Лондона, в Актон.

В расписании 15-го автобуса было написано, что он ходит каждые 20 минут. Составители расписания почему-то не указывали, от какого времени эти 20 минут надо отсчитывать. Вскоре я понял почему. В послевоенной Британии в 1950-е годы катастрофически не хватало рабочих рук, особенно в малооплачиваемых профессиях — водителей автобусов, санитаров в больницах. В то же время в британских колониях — например, на острове Ямайка, — наоборот, была безработица. Правительство кинуло клич, и в туманный Альбион из солнечной Карибии стали прибывать десятки тысяч веселых и энергичных людей. Два десятилетия спустя они сидели за рулем 15-го автобуса.

На конечной станции водителю полагалось немного отдохнуть. Шутки, громкий ямайский смех, с другими шоферами садились за партию в домино. Потом спохватывались — это что, уже столько времени? — садились за руль и мчались по маршруту, друг за дружкой.

Выходя на остановку, я, бывало, ждал минут по 40 или больше, а потом приезжало сразу два или три автобуса. Ребятам, быть может, весело, а я на испытательном сроке, мне опаздывать на работу никак нельзя.

Так появилась мысль о велосипеде. С Галочкой делиться этой мыслью не стал — в ее глазах я был мечтательным идиотом, и по поводу еще одного моего маниловского проекта она нашла бы что сказать. Однако откладывать и тянуть было нельзя, из-за треклятого 15-го автобуса я и так уже пару раз опаздывал на смену.

Коллеги пояснили, что распекать за опоздание, как в Советском Союзе, тут никто не будет, но на ежегодном собеседовании начальник достанет личную папочку и зачитает перечень всех твоих грехов, с точным перечислением их времени и места.

Я ходил мимо спортивных магазинов, рассматривал в витринах сверкающие никелем спортивные велосипеды. Глотал слюну. Элегантный Schwinn Paramount, который хотелось просто обнять и держать в руках, не выпуская; агрессивный Raleigh Competition, уютный Pashley или классический Dawes Galaxy. Какая рама, вилка, руль, вынос, штырь! Какое седло, педали, шифтеры, тормоза, каретка, покрышки! А уж о зубчатых передачах на 20 скоростей молчу, ибо такое совершенство, что сказать совершенно невозможно. Такое колесо хоть до Москвы, хоть до Казани доедет. Самый дешевый велик стоил 160 фунтов, две трети моей месячной зарплаты. «Нет, — сказал я себе картавой ленинской цитатой, заученной еще в школе — мы пойдем другим путем!», и в ближайшую субботу отправился на барахолку, благо она была рядом.

Элгин-кресент пересекался с улицей Портобелло-роуд. От этого перекрестка почти на полкилометра к северу тянулся рынок Портобелло, знаменитый на весь мир, как нас заверила Тереза.

Мы только прибыли из Италии, итальянские благозвучия откликались в сердце. Откуда это в Лондоне? Отвечать надо издалека. «Море любит сильных, — говорили в нашей высшей мореходке, — а сильные любят берег!» Действительно, в море редко бывает спокойно, тут гуляют ветры и волны, море непредсказуемо, а порой и смертельно опасно, поэтому когда моряк находит тихую гавань, защищенную от стихии, душа его радуется, а из груди раздаются похвальные слова. Слова «porto bello», или, точнее, «puerto bello», произнес Христофор Колумб, когда он открыл на Панамском перешейке глубокую гавань с удобной якорной стоянкой. Испанцы соорудили здесь военные форты, тут вырос город, из Портобелло шли в Европу галеоны, груженые серебром. Англия и ее американские колонии тогда ходили в неприятелях.

Вице-адмиралу Эдуарду Вернону, служившему на Ямайке, никак не удавалось посрамить испанских супостатов, попытка остановить флотилию с серебром, предпринятая в 1727 году, окончилась неудачей. «У вас кораблей мало», — говорили ему специалисты. «Дело не в количестве, а в качестве! — с жаром возражал Вернон, — я могу взять Портобелло всего с шестью кораблями!»

Вернону пришлось ждать до 1739 года, когда он стал командующим флотом на Ямайке. С шестью кораблями (4 боевых и 2 плавучих базы, 210 пушек, 700 пехотинцев) Вернон штурмовал Портобелло, захватил и разрушил защитные форты, потопил один испанский шлюп, взял в плен парусную шняву, тут же переименованную в «Триумф», и еще два сторожевых 20-пушечных корабля, и с ними, всего, 72 неприятельские пушки. Погибло трое, ранено семеро. Вся кампания длилась две недели.

В те годы английское адмиралтейство платило офицерам и команде за захваченные корабли их полную стоимость, так что воинская доблесть была достойно вознаграждена. После долгих лет испанского владычества в Новом Свете (со времени Колумбова открытия прошло почти 250 лет) Англии остро нужна была победа, одна на всех, блестящая короткая война. Вернон, получивший после битвы чин полного адмирала, сделал все как родина велела. Он стал знаменит, осыпан почестями, а деревенскую дорогу Гринз-лейн в близком пригороде Лондона переименовали в Портобелло-роуд. По обе стороны ее тянулись поля, огороды и пастбища, на обочинах местные фермеры продавали овощи, фрукты, молоко, мясо. С соседних богатых загородных вилл на склонах холма приходили кухарки за продуктами.

Под неторопливый звон коровьих колокольчиков катились годы. Улица постепенно застраивалась, бывшие рыночные прилавки превращались в солидные магазины на первых этажах. В середине XIX века неподалеку построили вокзал Паддингтон, железная дорога связала столицу с западными землями. Столетие спустя, после Второй мировой войны, в разбомбленном Лондоне продукты были по карточкам, на Портобелло мясо продавали из-под полы. Сюда же хлынули полуголодные люди, торговавшие семейными ценностями. Так возник антикварный рынок, который со временем вытеснил все остальное.

В диснеевском фильме «Набалдашник и метла» 1971 года была такая песенка:

Я брел по Портобелло-роуд мимо лотков с овощами и фруктами, за ними тянулись стойки с одеждой и бельем, ларьки с едой, киоски с сувенирными сумками, потом пошли чемоданы, мелкие инструменты… Антикварный рынок пропустить или не заметить было невозможно. За развалами с чашечками, коробочками, кружевами, старинными куклами и кучами предметов, назначение которых было известно только посвященным, стояли люди со старинных картин в немыслимых шляпках, потертых бархатных накидках, париках.

В СССР 1970-х неугодных инакомыслящих нередко сажали в сумасшедшие дома с диагнозом «вялотекущая шизофрения». Термин этот засел у меня в голове, сути его я не понимал, но теперь, глядя на эксцентричных дам неопределенного возраста с театральным макияжем или джентльменов, словно сошедших со страниц романов Диккенса, я невольно подумал, что советским психиатрам тут было бы где разгуляться.

Конец Портобелло-роуд уходил под мост, сверху шла городская автострада Уэствей, по ней бесконечным потоком мчались машины куда-то на северо-запад, к Оксфорду. За эстакадой я, наконец, увидел то, что искал, — ряды подержанных, а нередко и ворованных велосипедов. Зажатая в кармане, в потном кулачке, 20-фунтовая бумажка определяла пределы моего бюджета.

Покупать самое дешевое — порочная практика, поскольку в низкой цене, приятной для бедного или жадного человека, заложены скрытые причины его будущих разочарований и тревог. Я был скорее бедным, чем жадным, но сути дела это не меняет — потертый рыдван тусклой от времени расцветки, который я сторговал за 16 фунтов, таил в себе злостные сюрпризы.

До отъезда на велосипеде я ездил только на даче. Советские велосипеды, которые пришлись на мои школьные годы, — «Украина», «Минск», «Урал», «Харьков» — это прочные, сваренные из стальных труб тяжеленные машины без ручных тормозов. Тормоз один, ножной, во втулке заднего колеса. Для остановки надо было нажимать на педали в обратную сторону. У моего нового приобретения от рычагов на руле к переднему и заднему колесу шли гибкие тросики, они приводили в движение кантилеверные тормоза, зажимавшие обода. Система в теории хорошая, но на практике капризная. На колодках скапливается дорожная грязь, любое искривление обода, «восьмерка», вызывает трение, сами тросики с рычажками изнашиваются, теряя усилие и так далее.

Вся эта наука была еще впереди: я даже представить не мог, сколько бесконечных любознательных часов мне придется провести, орудуя гаечным ключом и перепачкавшись до ушей в черном тавоте.

Сейчас главное было — проложить маршрут и рассчитать время поездки на работу. Я засел над картой центрального Лондона, купленной по такому случаю в киоске на рынке. Точка «А» — наш дом на Elgin Crescent, точка «Б» — Буш-хаус, где располагалось Иновещание Би-би-си. Между этими точками на карте глаз радовали большие зеленые пятна — получалось, что больше половины пути можно ехать по паркам.

Окончательный маршрут получился такой: двигаться по Элгин-кресент, повернуть направо на Кенсингтон-парк-роуд, потом налево на Бейсуотер-роуд, проехать советское консульство, за которым начинался парк Кенсингтон-гарденз, нырнуть туда, где сейчас находится мемориал Принцессы Дианы (он появится только через 30 лет) и держать путь на Гайд-парк, не обращая внимание на грозные запреты, таблички с перечеркнутым велосипедом, мимо длинного озера Серпентайн в сторону Букингемского дворца. У дворца есть огромный сад, огороженный высокой стеной, вдоль стены идет улица Конститьюшн-хилл, на другой ее стороне — Грин-парк, тянущийся до Пикадилли. Перед Букингемским дворцом — парадный подъезд, широченный, километровой длины, покрытый красным асфальтом The Mall, место народных гуляний и праздников. Дальше, за Адмиралтейской аркой — Трафальгарская площадь со статуей адмирала Нельсона на высокой колонне, за ней — вокзал Черинг-кросс и старейшая в Лондоне, известная еще со времен Древнего Рима улица Стрэнд, на ней Буш-хаус. Подъезжаешь к черным чугунным воротам, нажимаешь кнопку, отвечаешь на вопрос невидимого охранника. Ворота раскрываются, и ты на работе.

Масштаб на карте был британский, имперский — 5 дюймов на милю. Не помню уж как, но мне удалось узнать (скорее всего, Тереза подсказала), что одна миля равна 1,60934 километра, а для перевода миль в километры надо делить расстояние в милях на 0,6214. Линейка у меня, если честно, была старая, советская, только в сантиметрах. Расстояние до работы, с учетом изгибов маршрута на карте, у меня получилось 65 сантиметров. В большом англо-русском словаре прочитал, что 1 сантиметр равен 0,393701 дюйма. Со времен шестизначных вычислений на лабораторных занятиях по астрономии, где мы вычисляли положение судна в океане по угловой высоте Полярной звезды в координатах времени (по судовому хронометру), прошло больше пятнадцати лет, но хватка осталась. Вот что значит высшее техническое образование!

Бывшему штурману все было ясно: 65 сантиметров умножаем на 0,393701, получаем 25,571065 дюймов. Полученные дюймы делим на масштаб карты 5:1, получаем 5,114213 миль, мили переводим в километры из расчета 1,60934 и — вуаля! — перед нами искомое расстояние велосипедного маршрута: 8 километров и 230 метров. Калькулятора тогда у меня, по бедности, еще под рукой не было, я считал карандашом на бумажке. Пришлось попыхтеть, наморщив лоб.

Если ехать по ровной дороге, без препятствий и остановок, то можно 20 км в час принять за среднюю скорость. Полученное расстояние в 8 км 230 метров делим на 20, получаем 0,4115 часа. В часе 60 минут, поэтому 60×0,4115= 24.69 минуты. Строго говоря, эти 0,69 минуты тоже надо переводить в секунды умножением на 60. Окончательный результат 24 минуты и 41 секунда.

В лондонском транспортном потоке этого времени мне достичь так и не удалось, поначалу на дорогу уходило минут 40. Мой рекорд по маршруту Элгин-кресент — Буш-хаус, а я замерял время каждый день, — это 28 минут 40 секунд. Помню, жал педали изо всех сил, приехал весь в мыле.

Самым незабываемым оказался первый день. Я благополучно покинул Кенсингтон, миновал советское консульство, проскочил оба парка. Чтобы попасть на дорогу к Букингемскому дворцу, надо было пересечь Гайд-парк-корнер, большую круговую развязку. Такая развязка, или roundabout, иногда называемая латинским словом circus — «круг», впервые появилась в 1768 году в городе Бат и называлась King’s Circus. Архитектор Джон Вуд-старший вдохновился знаменитым мегалитическим строением друидов Стоунхендж, имеющим форму круга. Джон Вуд замерил его диаметр (325 футов, 99 метров) и воссоздал его в своем проекте.

Круговые развязки удобны тем, что не требуют светофоров. Правило простое: транспорт внутри круга имеет преимущество, при въезде в развязку ему надо уступать дорогу. Классический «цирк» — это круг и две дороги в форме креста, но то, что предстояло пересечь мне, было куда затейливее.

С запада, с улицы Найтсбридж, вливался поток машин в три полосы, с севера, разогнавшись по Парк-лейн, неохотно притормаживали еще четыре полосы, восток был представлен двумя лентами асфальта Пикадилли, с юга, по улице Гровнор-плейс, напирали две полосы транспорта от вокзала Виктория. Мне нужно было преодолеть три потока и попасть на четвертый съезд, Конститьюшн-хилл. Я парнишка рисковый, всяких опасностей навидался, но тут и у меня поджилки затряслись. Все кругом тарахтит, гудит, лязгает, нервные водители заполняют каждый свободный сантиметр пространства. Движение левостороннее, соображать надо в зеркальном режиме, а съезжать — из крайнего левого ряда, но в него надо еще попасть.

Я лихорадочно вспоминал правила дорожного движения, которые зубрил еще в Ленинграде, параграфы 8.1 и 8.2: «Водитель велосипеда, сигнал поворота или перестроение налево: вытянутая левая рука». А может, у них тут все наоборот?

Вытянул левую руку как жест отчаяния, правая лежала на руле, пальцы на рычаге тормоза, готовые нажать в любой момент. Со страху сильно нажал на педали, разогнался так, что чуть не въехал во впереди идущее черное такси, и рефлекторно нажал на тормоз, но мой железный конь вместо торможения встал на месте как вкопанный. Вернее, встало только переднее колесо, с которым был соединен тормоз под правой рукой, а велосипед продолжал движение по инерции, но уже вокруг заклинившегося колеса. Меня подняло вверх, а потом опустило вниз. Как говорится у классика: «Дорога вдруг вздыбилась и больно ударила его по голове». Набил синяк, руку в кровь, слава Богу, что еще никто на меня не наехал, а то опоздал бы на работу недели на две. Причина — вместо притормаживания колодка на переднем колесе схватила обод намертво. Залепил руку пластырем, ни на работе, ни дома никому ничего не сказал. На следующий день (по расписанию выходил во вторую смену, к 11 часам) я встал рано и все утро возился с тормозами.

На Гайд-парк-корнер в поток машин больше не выезжал, там внизу есть пешеходные переходы и пандусы для детских или инвалидных колясок. Поначалу я спешивался и катил велосипед руками, но потом наловчился ездить, не слезая с седла.

Трудовой процесс в Русской секции определяла «рота», большой разлинованный лист бумаги, на котором в колонке слева шли фамилии сотрудников, а в колонках справа — их обязанности на ближайшие недели. «Рота» — это ротация, rotation, что значит «вращение», «чередование».

На Би-би-си исповедовали принцип универсальности: нас не делили на дикторов, переводчиков, новостников. Все делали всё, по очереди. В эфире коллеги звучали по-разному — кто говорил тенором, кто баритоном, кто брал дыхание каждые три слова, как астматик, один человек сильно картавил. Мне такое разнообразие нравилось, в нем была правда. Что делать, если диктор пришепетывает, — такой уродился.

Когда я учился в школе и жил в Таллине (тогда еще с одним «н»), у нас была знакомая, обычная домохозяйка. Вдруг мы узнаем, что она победила в конкурсе на радио и стала диктором. Тогда все дикторы Советского Союза звучали одинаково, невозможно было отличить Сыктывкар от Риги. Наша знакомая подошла по своим параметрам к этому стандарту, и ее приняли. Здесь все было наоборот, дикторов в эфире спутать было невозможно. Речевых дефектов у меня не было, хотя голос был далек от всесоюзного идеала. Зато были два достоинства: я умел шевелить ушами и читать текст вверх ногами. Первое умение так и не пригодилось, но второе однажды очень выручило. Мы пришли в студию с Люсей К., она держалась немного высокомерно, испытующе. Действительно, что это за фрукт тут появился, бывший моряк и саксофонист? Нам нужно было зачитывать что-то на два голоса в «живом эфире». В суматохе Люся принесла в студию только один «скрипт» и теперь паниковала. «Успокойтесь, Люсенька, — сказал я ей, — положите лист перед собой и читайте!» — «А как же вы?» — «За меня не волнуйтесь, я по вашему листу прочитаю!»

Всё так и произошло. Я без запинки, с выражением прочитал в микрофон свои абзацы с Люсиного листа, читая вверх ногами. Она была под большим впечатлением. Из студии я вышел признанным профессионалом.

Разнообразием передач в 1977 году Русская служба похвалиться не могла. «Вернакулярам» писать свои материалы тогда не предлагали, все было переводное, из центрального отдела. Компьютеров не было, но была множительная техника. На огромных «ксероксах» печатались копии сообщений и репортажей корреспондентов Би-би-си.

Несколько раз в день в нашей редакции появлялась металлическая тележка, на которой обычно развозят чай с бутербродами, только тут вместо чашек и чайников лежали стопки свежеотпечатанных «диспатчей». Толкал тележку юноша, пробивавший себе путь в большую журналистику. Дежурный редактор набирал со всех стопок, быстро все просматривал-прочитывал, зачеркивая жирным черным фломастером ненужное, и рассовывал листки по пишмашинкам сотрудников на перевод.

Дни тянулись однообразно, уходя в прошлое, где их было не различить. Жизнь представлялась шарманкой, мелодию в которой невозможно поменять. Впрочем, и мажорные ноты в этой шарманке проскакивали: например, выходила программа поп-музыки, рабочее название «Russian Pop». Это была традиция, освященная временем. Никто не помнил, когда она началась, вспоминали только ведущих: Тони Кэш («У микрофона Кэш Антоний, любитель джаза и симфоний»), Барри Холланд, будущий глава Русской службы, Пол Марш. Все они были русскоговорящие англичане с неизбежным акцентом.

В 1977 году поп-программу вел Сэм Джонс, англоговорящий русский Сёма Йоссман. Он был родом из Вильнюса, уехал в Израиль, отслужил там в армии в танковых войсках и по набору попал на Би-би-си.

Сэм был геройским парнем, мы называли его «Шоссе энтузиастов». В ответ Сёма называл меня «Многоёбцев». «В коридоре вдруг запахло дорогим лосьоном для бритья, — написал я в своей заметке в «Самодуре», — и действительно, через пять минут появился Сэм Джонс». Сэм одевался модно, чисто и немного франтовато, два раза в одном и том же не появлялся. Глядя на Сэма, мы невольно вспоминали бессмертные слова Никиты Сергеевича Хрущева о том, что «настанет время, когда у каждого советского человека будет по костюму, а может даже, и не по одному». Писать какие-то тексты Сэм считал ниже своего достоинства: он шел на запись совершенно неподготовленным, но уверенным в том, что нужные слова появятся в нужный момент. От нервного напряжения у Сэма учащался пульс, в крови гулял адреналин, согласные звуки удваивались, речь становилась рваной, энергичной, с приблатненными интонациями, лицо покрывалось пятнами, как административная карта Европы. Сэм был настоящий первый русский диск-жокей.

Я вел себя скромно, корректно, мнений своих не высказывал. Примерно через месяц или полтора Мэри Ситон-Уотсон предложила поделить поп-программу пополам — одну неделю ее ведет Сэм, другую я. 10 июня 1977 года в эфире Би-би-си появился Сева Новгородцев со своей «программой поп-музыки из Лондона».

Мы с Сэмом жили дружно — он уважал мое профессиональное прошлое, я по-музыкантски ценил его природный талант. Так прошел год. Летом 1978-го, по предложению Сэма, мы совместно сделали две программы «25 лет рок-н-ролла». Однако из бесшабашного весельчака Сэм стал постепенно превращаться в подавленную личность: видимо, в нем что-то надломилось. Он начал ругать Би-би-си, говорить, что не собирается влачить жалкое существование за нищенскую зарплату, что у него есть дядя, риэлтор в Калифорнии, он поедет к нему торговать недвижимостью и делать «свой первый миллион».

По контракту Корпорации ему нужно было подать заявление об уходе и ждать положенные три месяца, но Сэм был человеком не только слова, но и дела. В конце сентября 1978 года все сотрудники, включая руководство, получили приглашение на вечеринку у него дома. Гости собрались, но Сэма не было. Вдруг эффектно распахнулись двери и появился Сэм Джонс в футболке, изготовленной по спецзаказу. Через всю грудь на ней шла размашистая надпись крупными буквами

На следующий день он отбыл в Соединенные Штаты.

Примерно год о нем не было слышно, потом Сэм вернулся — притихший, несчастный, рассказал, что в Израиле погибла его девушка. «А как же Америка, — спросили мы его, — твой первый миллион?» — «А! — отмахнулся Сэм. — Так называемой «недвижимостью» оказались трущобные квартирки, которые надо было вшивать нищим мексиканцам». «А как дядя?» — «А дядя и вся его семья, хоть и живут в Штатах всю свою жизнь, по-английски говорят хуже меня. Я больше них слов знаю». Сэма помурыжили немного, напоминая, что он нарушил контракт, но потом, в конце концов, приняли на работу. Он вскоре пришел в себя, опять налился энтузиазмом и пробил у начальства новую программу «Бабушкин сундук» о раннем периоде рок-н-ролла, который он обожал.

Сэм любил первым добывать сенсационные новости, что по-английски называется scoop. Мы Сэма так и звали — scoopschik. Ему, например, удалось заполучить на свою передачу Пола Маккартни:

«Вильнюсская наглость дала мне хороший урок: каким бы звёздным ни был человек, он такой же, как и ты: у него одна голова, две руки и две ноги. Никаких реверансов не было. Я просто позвонил пресс-секретарю Пола Маккартни и сказал, что не грех бы Маккартни появиться у нас в студии. Это был 1988 год. Пресс-секретарь сказал, что подумает. По-английски это чаще всего: гуляй, парень. Я забыл об этом. Но дела в СССР развивались с бешеной скоростью, и музыканты, писатели, актёры хотели прыгнуть на этот воз и покатиться вместе с перестройкой. Естественно, Пол Маккартни тоже не упустил такой возможности. Я его научил, написал на бумаге приветствия на русском, на литовском, на языках Средней Азии, на украинском. Синхронным переводчиком был Сева Новгородцев».

Студийный стиль Сэма за эти годы мало изменился: по его словам, вместо написанного сценария он брал в студию только банку пива и сигареты. Сэм доводил себя до состояния петергофского фонтана, когда от большого внутреннего давления вверх бьет высокая творческая струя. Осенью 1988 года не выдержало сердце, Сэм свалился под стол прямо в студии и на два месяца выбыл из строя с инфарктом.

Через некоторое время я встретил его в кантине, Сэм снова готовился к поездке в Штаты, на этот раз от Би-би-си. Ему выдали переносной магнитофон «Nagra-E», считавшийся тогда эталонным по качеству. Сэм ехал записывать песни русских эмигрантов — музыку, которая звучала в ресторанах на Брайтон-бич. Он вернулся через месяц и привез большую коллекцию песен и интервью Вилли Токарева, Михаила Шуфутинского, Любы Успенской, Бубы Касторского, Михаила Гулько. Из этих лент он еженедельно собирал свою передачу «Перекати-поле». Сэм был мастером броских названий.

Сэм Джонс возвращал стране то, что она экспортировала вместе с потоком эмигрантов — кабацкий разгул, поднятый на новый культурный уровень. Страна жадно пила эту сладкую отраву, а из передачи «Перекати-поле» вырос новый музыкальный сорняк, который, думаю, уже не умрет никогда, поэтому Сэма Джонса я смело записываю в отцы-основатели жанра, который получил в Отечестве название «русский шансон». Придумал это французское название все тот же неугомонный Сэм.

В начале шестидесятых Би-би-си была национальной корпорацией, мерилом вкуса и фундаментом общественной нравственности. Под этот сверкающий бастион английского воспитания вели дерзкий подкоп пиратские радиостанции. Самая известная, «Радио Кэролайн», располагалась на бывшем пассажирском пароме — морском судне, переделанном под радиостанцию и стоявшем на постоянном якоре в Северном море за пределами британских территориальных вод.

Закон для этих анархистов был не писан, а если писан, то не читан. Тут круглые сутки звучала музыка, которую благонравный бибисейский худсовет в эфир ни за что бы не пропустил. Аудитория у «пиратов» была многомиллионная, рекламные деньги текли рекой. Оставлять безнаказанным такое было нельзя. В 1967 году Парламент принял специальный закон, и вскоре станцию взяли на абордаж.

Тогда же Би-би-си открыла собственную радиостанцию, молодежный музыкальный канал «Радио 1», в который потом влились таланты из разгромленного «Радио Кэролайн». Кроме этого, также было «Радио 2» — поп-музыка для людей постарше, «Радио 3» — для любителей утонченной классики, «Радио 4» — разговорное радио для интеллигенции, «Радио 5» — для спортивных болельщиков и так далее.

На «Радио 1» каждый вечер в эфире был Джон Пил. Как он сам говорил: «Я хочу слушать то, чего никогда раньше не слышал. Если я не понимаю какую-то музыку, я непременно должен сыграть ее по радио».

По моим наблюдениям, нет на свете труднее дела, чем слушать новую, непонятную и потому неприятную тебе музыку. Джон Пил делал это ежедневно по много часов, выбирая материал для своей передачи. Говорил он лаконично, припечатывая мысль своим густым и четким голосом.

«По дороге на работу, — произнес он однажды, — я видел на Оксфорд-стрит группу японских туристов. Они внимательно изучали карту Манчестера».

Джону приходило много писем, записей, заявок, вопросов. «Меня часто спрашивают, — сказал он, — в каком году музыка была самой лучшей? Я всегда отвечаю — в этом. А до этого года — в прошлом».

Британское Рождество — это сезонная стихия. К нему готовятся с ранней осени, закупают подарки, пишут открытки, заготавливают угощения. «Не люблю Рождество, — сказал по этому поводу Джон Пил, — каждый раз я почему-то оказываюсь на кухне с незнакомыми людьми и мы обсуждаем, как лучше утеплять чердак».

В Лондоне газоны зеленеют круглый год, зимой средняя температура +5, летом +16. В солнечный день на улице хорошо, но это бывает не часто. Обычно за окном пасмурное британское «зималето», ни то, ни се. Особенно по утрам тяжело. Неудивительно, что в Англии все говорят о погоде, а для бодрости духа включают «Радио 2». Во всяком случае, я это делал всегда.

Страна просыпалась под упругий баритон Терри Вогана. Он говорил размеренно, делал многозначительные паузы, особенно когда ему самому было смешно. Однажды ему в студию принесли справку, что аудитория его передачи достигла отметки в 8 миллионов.

«Одну минуточку, — сказал Терри, — в стране живет 60 миллионов, что же остальные 52 миллиона слушают по утрам?».

«Годы идут, — произнес он как-то, — я стал забывать имена и лица. Думаю, что и свое лицо я забыл; во всяком случае, в ванной в зеркале на меня глядит человек, лицо которого я не помню. Правда, он похож на моего отца».

«Нынешняя госпожа Воган, — объяснял он не торопясь, — это редкая жемчужина среди лучшей половины человечества. Если у ней и есть недостаток (тут мне бы надо быть осторожным), так это то, что она никогда ничего не выбрасывает. Может быть, поэтому она все еще замужем за мной так много лет».

Терри играл музыку по заявкам и читал смешные письма от слушателей. «Я приезжал на работу к пяти утра, — писал он в своих воспоминаниях, — и продюсер вываливал мне на стол несколько сотен писем. Это и был мой материал для эфира».

Терри обладал потрясающим чувством времени: заводя очередную пластинку, он говорил на фоне музыкального вступления, точно до доли секунды заканчивая к моменту, когда вступал вокалист.

Я хотел быть похожим на него. Опыта и умения, наработанного годами, у меня, понятно, не было, поэтому в сценарии передачи я тщательно промерял время музыкального вступления, замерял секунды своей речи и прописывал это в «скрипт». Скажем, вступление длиной в 30 секунд, мой текст 22 секунды, по одной секунде надо оставить на сигнал звукотехнику в начале и в конце, значит, в 6 секунд я начинаю говорить, в 29 секунд заканчиваю и даю отмашку.

Все это требовало согласования. Обстановка в студии была серьезная, нешуточная. В аппаратной находился продюсер, один звукотехник на пульте, второй заведовал большущими проигрывателями EMT 950 (Electronik & Messtechnik Gram Deck), это были непревзойденные по качеству машины, на которых крутили виниловые пластинки.

На репетицию уходило минимум минут сорок. Я приносил четыре копии сценария: один брал себе, второй давал продюсеру, третий и четвертый экземпляры вручал звукотехникам. По-русски они, как правило, не читали, поэтому каждое включение приходилось объяснять и прогонять по нескольку раз.

Технические инструкции я писал по-английски: segue (последовательно, одно за другим), v/o (voice over, речь поверх музыки), fade up (громче), fade down (тише), cross fade и так далее. Отмашку тоже пришлось оттачивать, имитируя движения дирижера (затакт, начало первой доли).

Второй звукотехник находил на звуковой дорожке место, где начиналась музыка, и, не поднимая иглы, прокручивал массивный диск на четверть оборота в обратную сторону, после чего переключал деку на дистанционное управление с пульта. За эти четверть оборота машина набирала полную скорость.

EMT 950 можно было также заводить против часовой стрелки и проигрывать пластинки задом наперед. Помню, я воспользовался этим в июне 1990 года, когда сделал передачу о конспирологических теориях, авторы которых утверждали, что на некоторых рок-пластинках записаны тайные послания, услышать которые можно, проигрывая их в обратную сторону. Программа так и называлась — «дерепан модаЗ» («Задом наперед»).

Во время одной из записей я попросил техников сделать эффект реверберации, то есть эха, возникающего в закрытых помещениях. Техники оживились, достали какие-то шнуры, скоммутировали прибор со звуковыми эффектами и между делом рассказали, что в студии на Эбби-роуд стоит ревербератор этой же фирмы Electronik & Messtechnik, ЕМТ 140, модель 1950-х годов.

Внутри него — большой металлический лист 2×3 метра, подвешенный на пружинах. К середине листа подается звуковой сигнал с электромагнитной катушки, а сигнал с эффектом снимают по краям. Ревербератор весит 300 килограммов, но дает божественный звук. Его любили использовать «Битлз» и «Пинк Флойд».

«У нас в Буш-хаусе есть свой ревербератор, — произнес техник с затаенной гордостью, — акустическая эхо-камера, построенная еще в 30-е годы. Это гулкое помещение, которое находится в глубоком подвале. В одном его конце стоят громкоговорители, в другом микрофоны. Включая ближние или дальние микрофоны, получают звук с эхом. Если хотите, — добавил он в конце, — мы можем заказать сессию с этой камерой, только заявку надо подавать за три дня».

Потом я раздобыл записи с этим эффектом и понял, что для моей поп-программы он не годится: звук был антикварный, из другого времени. Однако, именно это пришлось кстати, когда мы записывали радиопьесу Николая Эрдмана «Самоубийца», написанную в 1928 году.

Я пошел по пути, начертанному моими учителями, — лучшая музыка в наилучшем оформлении.

Еще с гастролей с ленинградским джаз-оркестром я запомнил, как порой в зале ощущалась отчужденность, — то, что я потом для себя определил как «стеклянные глаза». Саксофонистам, сидящим в первом ряду оркестра, это было видно лучше всех.

В провинциальных городах приезд любого гастролера был событием. Публика на любой концерт валила валом, и мы обрушивали на нее всю джазовую мощь оркестровой меди. У меня от поездки к поездке постепенно росло чувство какой-то неловкости — как у человека, оказавшегося на незнакомой свадьбе.

Я стремился к тому, чтобы наша эфирная свадьба была общей, чтобы у всех ее участников было ощущение — хорошо сидим! К тому же в хартии Би-би-си записано: «Inform, educate and entertain» — «Сообщать, учить и развлекать». В передаче поп-музыки традиционно просто называли песни и их исполнителей, и, стало быть, ничего значительного и серьезного сказать было невозможно. Для меня главное было — держаться скромно, не привлекать внимания. Свои шутки я садился сочинять после окончания рабочего дня, когда сотрудники уходили домой.

Часам к десяти вечера на ночную смену обычно появлялся мой приятель, Геннадий Галин, бывший морской офицер и боксер. На нем я испытывал материал. Если Гена не смеялся, надо было переписывать заново. Вот кое-что из раннего, первые шаги:

Песню Рода Стюарта «You are in my heart» я включил для своего начальника — он ее терпеть не может!

АBBA — группа шведская, а поет по-английски. По-моему, она преклоняется перед Западом, точнее — Юго-Западом.

Stranglers: молодежный вокально-инструментальный ансамбль «Душители».

Все эстрадные певцы грозятся умереть от разбитого сердца, но кончается все обычно циррозом печени.

Слияние музыки Карибских островов и европейской породило новый стиль, так называемый «реггей». Сам стиль «реггей» тоже не стоит на месте. Джонатан Ричмонд написал «Египетский реггей» с ближневосточными интонациями. В результате получилась неплохая казахская мелодия.

Название шведской группы «ABBA» читается одинаково как слева направо, так и справа налево. К этой же категории относятся слова «Анна», «кабак» и фраза «Аргентина манит негра». ABBA зашифровались алгебраическими символами, их название — это уравнение AB=BA.

«Ох, не вовремя ты меня оставила, Люсиль, — поет Кенни Роджерс, — детей полон дом и урожай не убран». Если бы из дома уходила не Люсиль, а сам мужчина, уверяю вас, он запел бы по-другому.

Напомню, что на Би-би-си конца 1970-х мы, «программные ассистенты», были только переводчиками корпоративного потока новостей и политических комментариев. Писать свое, самим, нам не позволялось.

Году в 1978-м Сэм Джонс случайно наткнулся в каком-то столе на докладную записку — ее составил новый сотрудник Дэвид Мортон, выпускник университета, хорошо говоривший по-русски. В докладной он прямым текстом писал, что «вернакуляры», носители языка — то есть эмигранты, бывшие советские граждане — органически неспособны занимать руководящие должности. Рассказ возмущенного Сэма напомнил мне цитату из нацистского справочника, который выдавали солдатам вермахта: «Русский солдат белокур, коренаст и ленив». В чем-то это, быть может, и верно, но нельзя же так обобщать!

Я понимал, что Иновещание Би-би-си — это огромная вавилонская башня, с вершины которой в мировое пространство раздаются речи на 44-х языках. Для меня на эту вершину раз в неделю на полчаса открывалась дверца для того, чтобы я мог представить советским слушателям британские достижения в области поп-музыки.

Вольности, даже невинные, которые я себе позволял, наверху могли не понять. «Севочка, — часто говорил мне Гена, — боюсь, Мэри Ситон-Уотсон твой юмор не оценит!» — «Конечно, не оценит, — отвечал я, — как может английская старая дева, воспитанная в пансионе для благородных девиц, понять моих советских двоечников!»

Я и сам вел себя как советский двоечник. Записав очередную программу, я вкладывал бобину с лентой в стандартную голубую коробку, аккуратно рисовал на ней кодовый номер (например 77R43E, где 77 — это год, R — Русская служба, а 43 — номер недели года) и с невинным видом тихо ставил ее на полку в ряд с другими передачами для эфира, надеясь, что у начальства не будет ни времени, ни желания все это прослушивать.

Как-то у знакомого в машине услышал потрясающего ведущего, который говорил разными голосами, пел квартетом сам с собой, играл смешные заставки и звуковые эффекты. Я спросил, что за станция, и ведущий, будто услышав меня, тут же ответил: «Вы слушаете Капитал ФМ» и ангельским хором пропел «Кен-ни Эве-ретт!»

На работе навел справки. Кенни Эверетт начинал на пиратском радио «Каролайн» под своим настоящим именем Морис Коул, но взял псевдоним, поскольку власти за радиопиратами гонялись. Его анархический юмор любили «Битлз», он дружил с ливерпульцами и даже сопровождал их в 1966 году во время тура по Америке.

Кенни фанатично любил работать в студии, великолепно разбирался в технике. У «Битлз» был огромный фан-клуб, для которого они каждое Рождество выпускали специальные гибкие пластинки; два таких «флекси-диска» продюсировал Кенни. В детстве он пел в церковном хоре, отлично владел голосом и на многодорожечном магнитофоне методом наложения ухитрялся записывать сложнейшие аккорды.

Незадолго до этого его уволили с Би-би-си. Поступила новость, что жена тогдашнего министра транспорта после многих попыток сдала тест по вождению. «На экзамене она включила, наконец, правильную передачу, — сказал Кенни дурашливым голосом, — передачу денег!», после чего сыграл рев мотора спортивного «Феррари», уносящегося вдаль.

Я вдохновился, вспомнил, что и сам когда-то писал оркестровки, вечером пошел в пустую студию с фортепиано и на листе бумаги, разлинованном под партитуру, написал несколько тактов. На записи своей передачи спросил техников, где это можно записать. Мне ответили, что лучше всего идти в многодорожечную студию Би-би-си в Майда-вейл и что я как ведущий программы имею на это право.

Так 8 декабря 1977 года впервые прозвучала заставка «Сева Новгородцев, Лондон, Би-би-си», в которой играли четыре флейты, пело четыре голоса, а текст ее был чистой правдой. Два такта заставки были мелодическим воспоминанием о работе в «Добрых молодцах». Под припев этой программной песни мы ежеконцертно притоптывали налево-направо, в лучших традициях эстрады ГДР. Можно было бы эту канцону за столько лет возненавидеть, но было в ней столько задора, молодости и простоты, что я каждый раз испытывал что-то вроде душевного подъема. В этом — секрет таланта Юры Антонова, сочинившего песню «О добрых молодцах и красных девицах». Это был намек для посвященных и тайный дружеский привет Юре с «загнивающего Запада»: помню, не забыл!

Мне легко было представить, какими эпитетами могла наградить передачу советская пропаганда, так появилась идея заставок «Демон» и «Ангел». На роль Демона я пригласил Дирана Мегребляна. У него был глубокий бархатный баритон, а сам он был «западной штучкой» — выпускник французской Сорбонны с американским паспортом. Под раскаты грома и звук дождя низкий голос с нездешним эхом вкрадчиво говорил: «Вы слушаете программу поп-музыки из Лондона!»

Этот же незатейливый текст, но в обрамлении наивных детских звуков музыкальной шкатулки произносил прозрачный голос мечтательной девушки, одной из наших машинисток. Она работала недолго, и, к сожалению, имени ее я не запомнил.

У передачи постепенно появлялось лицо.

Тем временем Тереза решила устраивать свою жизнь. «Мой бедный Роберт ждет меня уже больше семи лет!» — говорила она с некоторым надрывом викторианской дамы. Напомню, что королева Виктория дала название своей эпохе и ее нравам. Понимая всю мерзость семейных отношений, она произнесла знаменитую фразу: «Женщины Англии! Закройте глаза и думайте о Родине!»

Польшу, первую родину Терезы, или Канаду, в которой она нашла вторую родину, держать в мыслях было неуместно. Тереза думала о доме. У Роберта был дом в Гринвиче на Кальверт-роуд, напротив госпиталя. Гостиная и кухня внизу, три спальни наверху, за домом садик в две сотки. Ни район, ни размер Терезу не устраивал. Решено было дом продать и купить другой, большой, в центральном районе, поближе к Британской библиотеке, где Тереза работала. «Сева, не знаешь ли ты кого-нибудь, кому нужен дом?», — спросила меня Тереза. Я рассказал об этом своему приятелю Гене Покрассу.

Гена как сотрудник на твердой зарплате имел право на ипотеку, ему, как и Терезе, надо было устраивать жизнь. Дом ему предложили по доступной цене, тысяч за двенадцать, он недолго думая согласился и месяца через два въехал в свое владение, где и прожил до конца своих дней, а вдова его, Галя, так и живет до сих пор. За 40 лет цена дома подросла — он нынче оценивается в полмиллиона.

Поискам недвижимости, будущего семейного дома, Тереза отдавалась с неподдельной страстью. Она подошла к процессу системно, по-библиотекарски. Составила картотеку, ездила по адресам, делала краткие характеристики. По вечерам с увлечением рассказывала о впечатлениях дня. На мой вопрос, сколько домов она собирается отсмотреть, ответила, что в среднем для того, чтобы найти подходящий вариант, надо посмотреть около 80 объектов.

То ли наша компания ей очень нравилась, то ли она подсознательно хотела избежать «узкого семейного круга» с Робертом, только на повестке дня возник проект — купить большой дом, в котором была бы отдельная квартира для нас. Так сказать, навеки вместе. Мы даже смотрели такой дом в районе Кэмбервелл, стоявший в тихом зеленом закутке. Элегантное здание начала XIX века, белая штукатурка, портик с колоннами — все это, так сказать, барская часть, для Терезы и Роберта. Нам предлагалась бывшая квартира для прислуги, располагавшаяся в полуподвале.

Идея гидроизоляции в то время еще не проникла в сознание архитекторов и строителей. В неглубоком котловане основание будущих стен, первый ряд кирпичей, укладывали прямо на слой кембрийской глины. Считалось, что глина почвенные воды не пропускает, а стало быть, и волноваться по этому поводу не стоит. Однако почвенная влага поднималась по порам кирпича, стены становились влажными, с годами в них заводилась остро пахнущая плесень. Избавиться от плесени и запаха практически невозможно. Это — национальная проблема.

«Сегодня я видела потрясающий дом, — сказала Тереза недели через две после неудачных смотрин, — нам он мал, но для вас подойдет идеально. У этого дома огромный потенциал!»

В Англии шутят, что у недвижимости есть три главных характеристики: location, location and location, то есть место или адрес, по которому располагается жилье — это главное (главное, главное). По этому признаку у дома потенциал действительно был. Адрес Арлингтон-роуд 27, NW1 (Северо-Запад 1) означал близость к центру и ко всем видам сообщения.

Вторым «потенциалом» было состояние дома. Это была трущоба в рабочем районе Камден. Жить в нем было нельзя. «Конечно, нельзя! — с энтузиазмом откликнулась Тереза. — Но когда вы его сделаете, это будет конфетка в центральном районе!»

Третьим «потенциалом» был так называемый «сидячий жилец», который за давностью лет был под защитой всевозможных законов, и потеснить его, а уж тем более выселить, было совершенно нереально.

Была у этой тучки и светлая изнанка: цена. За четырехэтажный дом в два окна шириной (восемь комнат) просили 14 тысяч фунтов. Правда, три комнаты из восьми занимал «сидячий жилец», но это был одинокий мужчина предпенсионного возраста, который в дальней перспективе должен был освободить жилплощадь по причинам конечности человеческой жизни. А это — три восьмых дома, большой потенциал.

На Би-би-си в отделе кадров мне выдали справку о зарплате. Формула ипотеки была простая, максимальная ссуда — три годовых оклада на 25 лет выплаты с процентами. С процентами в 1977 году в Британии была большая беда. Начиная с 1920 годов правительство прибирало к рукам важные отрасли промышленности. В 1926 году национализировали линии электропередач, в 1933-м — лондонский транспорт, в 1938-м — угольную промышленность, в 1939-м — гражданскую авиацию, в 1946-м — Банк Англии, в 1948-м — железные дороги и поезда, в 1951-м — сталелитейные заводы, в 1976-м — автомобилестроение, в 1977-м — самолетостроение. На всех этих государственных, социалистических предприятиях рабочие вступали в профсоюзы, местные профкомы сливались в мощные национальные объединения. Они проводили ежегодные съезды, вырабатывали программы борьбы пролетариата за свои права.

Когда требования трудящихся не удовлетворяли (чаще всего — по зарплате), профсоюзы объявляли забастовку. Скажем, не ходил транспорт, на электростанции не поступал уголь, не плавили сталь, не убирали мусор — так что черные пластиковые мешки громоздились кучами до второго этажа. В таких случаях правительство шло навстречу трудящимся, зарплату регулярно повышали, тем более что государство тоже наживалось на этом, взимая с заработанных денег астрономические 35 процентов подоходного налога.

Наплыв необеспеченных денег с печатного станка казначейства приводил к их удешевлению. Цены безудержно росли, возникала инфляция. Национальный банк, выдавая кредиты, чтобы не остаться внакладе, должен был это учитывать. В 1977 году базовая ставка была 17 процентов, на 10 тысяч кредита за год набегало 1 700. С 14 тысяч (цена нашего дома), соответственно, 2380 фунтов, а моя бибисейская зарплата «программного ассистента» — 4300 годовых до налога. Отнимаем (в прямом смысле) 35 процентов, в остатке получаем 2795. Вычитаем проценты по кредиту, остается 220 фунтов семейного бюджета на весь год, меньше 20 фунтов в месяц. Это — на еду, одежду, транспорт, культуру и путешествия. Но и это не все. Кредитовать нашу трущобу банки отказывались, никто не хотел наживать себе так называемые «плохие долги». В банках умели хорошо и быстро считать, там понимали, какое уравнение получается у нас. На 20 фунтов семье из трех человек не то что месяц — неделю не прожить.

Такой кредитор вовремя платить не сможет, а как наберется полгода недоимок, дом по суду будут отнимать и, чтобы вернуть деньги по кредиту, выставлять его на продажу. Все это потребует времени, сил, людских ресурсов. Кому нужна такая головная боль?

Конечно, большие банки подходили с единой стандартной меркой и не учитывали скрытого потенциала нашей развалины в районе, который уже становился модным. Финансистов, готовых рискнуть, надо было искать поместно, неподалеку.

В конце XVIII века в Бирмингеме появилось первое «Строительное общество»: люди со свободными деньгами вскладчину финансировали создание жилья. Поначалу общества эти были закрытого типа, но со временем идея разрослась, и к концу 1970-х в строительное общество можно было отнести свои сбережения (там давали проценты лучше, чем в банке) или попросить ипотеку на покупку. За ссуду брали на 2–3 процента больше, чем давали за взнос. Другими словами, строительное общество обеспечивалось деньгами вкладчиков и получало прибыль от выданных займов. Нечто вроде кассы взаимопомощи, финансовая демократия. Процесс чисто внутренний, не зависящий от внешних экономических катастроф, обвалов рынка или цен на нефть.

В нашем районе было такое общество, Mornington Building Society [6], основанное еще при королеве Виктории. Туда я и прикатил на своем велосипеде. Меня выслушали, записали адрес недвижимости и агентства по продаже. Последнее нужно было для того, чтобы кто-то приехал с ключами и впустил в дом инспектора. Инспектор все тщательно осмотрел, написал пространный отчет, и вскоре из «Морнингтона» пришел ответ — мы готовы ссудить 12 тысяч, но выдадим не всю сумму, 4 тысячи временно удержим и выплатим, когда будут выполнены следующие условия. Далее шел список того, что надлежало сделать: поменять всю электропроводку, переложить крышу из сланцевого шифера, перестроить большой кусок внешней стены, которая начала крениться, поменять прогнивший деревянный пол в подвале.

Пока шла переписка, появился еще одни покупатель, тоже увидевший в полуразрушенном доме большой потенциал. Он готов был перебить ценой и давал на тысячу фунтов больше. Я узнал это от агентства по продаже, откуда мне позвонили. Я ожидал, что владелец — адвокатская контора, продававшая чье-то наследство, — будет повышать цену на эту тысячу, но агент неожиданно заявил, что поскольку у меня с владельцем есть словесная договоренность, то он будет ее выполнять. Слово джентльмена, так сказать. Такой неожиданный акт делового благородства подстегнул меня еще больше, я решил — идти только вперед, а там будь что будет.

Что было дальше — помню неотчетливо, как лихорадочный сон. Я обратился ко всем западным друзьям, которых знал по Ленинграду. Немец Юрген Майер, бывший капитан, успешно приобретавший списанные советские суда для продажи на металлолом, англичанин Майкл Леерфройнд, скупавший партии мехов на международных аукционах, шведский бизнесмен Карл (девиз которого был «ничем не владей, но контролируй все») помогли займами. Мне кажется, что и Тереза тогда достала мне немного денег.

Наконец, эта круговерть улеглась, невероятными усилиями покупку удалось протолкнуть, я получил все документы и ключи от дома. 18 ноября 1977 года, ровно через два года после нашего отлета из Пулковского аэропорта, я вошел в дом номер 27 по Арлингтон-роуд как владелец и хозяин. Отныне эта фавела была нашей. Долги выше крыши, денег ни копейки. Рассчитывать нужно было только на себя.

DIY (do it yourself — «сделай сам») — это целое народное движение, в которое вовлечены люди — и те, кто умеет делать сам, и те, кто не умеет. Первый урок мне преподала Тереза. Она долго и пространно объясняла нам, как важно не перепутать полюса в электрической вилке.

Английские вилки по размеру больше советских или французских, в этой внушительной конструкции помещается предохранитель (на 3, 5 или 13 ампер) и три прямоугольных штыря, к которым идут цветные провода — коричневый, голубой и желто-зеленый, на жаргоне электриков это «фаза», «нейтраль» и «земля». Все сделано крепко, солидно и супер-безопасно, под стать английскому характеру.

Воскресенье, тепло. В окна Терезиной квартиры светило солнце, от ковров на полу слегка пахло застарелой пылью. Я вышел из ванной мокрый, босиком, обвернутый полотенцем, и по пути в нашу комнату машинально дотронулся рукой до бронзовой лампы, стоявшей на столике. Невидимая сила подняла меня в воздух и отбросила в другой конец коридора. 240 английских вольт, 5 британских ампер. Хорошо еще, что так, могло быть и хуже.

Видимо, какой-то гуманитарий — возможно даже, сама Тереза, — менял вилку и перепутал полюса. Я оделся, взял отвертку, переставил провода и никому ничего не сказал — зачем травмировать чувствительные души? — но урок усвоил на всю жизнь.

В свое время я изучал начертательную геометрию, теорию машин и механизмов, морское дело, парусную практику, работал матросом, кочегаром. Понятно, что в новой ситуации навыки починки парусов толстой иглой с гардаманом или владение техникой совковой лопаты напрямую использовать было нельзя, но все-таки (как говорят в Одессе).

В работе руками нужен свой особый интеллект, уходящий корнями в первобытные времена. Мы видим его следы в древних постройках, в старинной домашней утвари, в деталях народного костюма. С развитием всеобщего гуманитарного образования эта «рабочая соображалка», как я ее называю, отошла на второй, а то и на третий план.

Нынче в развитых странах руками умеют работать те, кто рано бросил школу, или эмигранты из Восточной Европы. Однако зов предков силен, и желание помогать голове руками неистребимо. Полстраны копаются у себя в саду, стучат и строгают по сараям, чердакам и подвалам. В ряды этой армии самоделкиных теперь вступал и я, невольный новый доброволец.

Жизнь моя пошла по треугольнику. Утром я садился на велосипед и ехал на работу, вечером, около шести часов, заправившись в кантине столовским ужином, педалил в Камден, в свою фавелу, где крушил и ломал примерно до часу ночи, а оттуда возвращался на Элгин-кресент, с тем чтобы назавтра все начать сначала.

Еще один «потенциал» нашего дома проявил себя в этом треугольнике. Если от Терезы до работы дорога занимала 35–40 минут (абсолютный рекорд 28 минут 30 секунд), то от работы до Арлингтон-роад можно было доехать минут за двенадцать (абсолютный рекорд в 8 минут 50 секунд я поставил позже, когда мы переехали).

В английских домах почтовых ящиков, как правило, нет. Почтальон просовывает письма в прорезь входной двери, щелкает подпружиненная заслонка и они падают на пол. Мне как домовладельцу стали приходить официальные письма из местного совета с требованием заплатить налог и подробным объяснением, с рисунками и графиками, как этот собранный налог расходуется. Язык был сухой, картонный, похожий на советский новояз: социальное обеспечение, образование, жилой фонд, отдел развития стратегии, окружающая среда. Почту доставляли утром и к вечеру. Когда я приезжал с Би-би-си, моя корреспонденция лежала аккуратной стопочкой на видавшем виды потрепанном трюмо с мутным зеркалом. Однажды, уж не помню почему, мне нужно было заехать на Арлингтон-роуд утром, до работы. Дома никого не было, тишина. На полу валялась неразобранная почта.

Я стал перебирать ее и вздрогнул — в руках у меня была листовка со знакомой картинкой. Женщина в красной косынке кричит, приложив руку ко рту. Я видел это плакат: В. Кораблев, 1930 год, «Товарищ, иди к нам в колхоз!» Только здесь, в английском варианте, из-под руки активистки вылетали слова «Join RMT!»

RMT — это профсоюз железнодорожников, моряков и транспортных рабочих. Тут же лежало письмо из штаб-квартиры профсоюза, оно было адресовано руководителю местной ячейки по имени Стенли Питт. Так я узнал имя своего «сидячего жильца».

Первая встреча произошла в выходные. Я штукатурил облупленную стенку в холодном гальюне у выхода в задний двор, жилец поднимался из своей подвальной комнаты, насвистывая веселую мелодию. Он был небольшого роста, сухонький, с лицом аскета, на котором не отражалось никаких чувств. Жилец на секунду прервался, кивнул мне головой и сказал с холодным сарказмом: «Enjoying yourself?» («наслаждаешься?»), после чего как ни в чем ни бывало вышел на улицу под звуки своего художественного свиста. Только тут я сообразил, что других туалетов внизу нет, что это его личный сортир, который он посещал последние полвека, не пытаясь в нем что-либо изменить или улучшить.

Вторая беседа произошла по весне, когда распустились деревья, вернее, одинокое дерево на заднем дворе. «Вы не собираетесь его спиливать?» — спросил мистер Питт с некоторой тревогой. Дерево росло в нескольких метрах от дома и вполне могло доставать корнями до его основания. Райсовет в таких случаях с легкостью давал разрешение, поскольку дом, так называемая «терраса», стоял в сплошном ряду с соседними строениями и всякое смещение у одного могло дать трещины у других. «Нет, пока не собираюсь, — ответил я, — а что?» — «Я посадил это дерево, когда мне было девять лет, — ответил мистер Питт, — мы гуляли с мамой в парке, и я выкопал там саженец».

Дереву на вид было не меньше пятидесяти лет, и, по моим подсчетам, мистер Питт поселился в доме с матерью, а может, и с отцом в начале 1920 годов. Тут он рос, ходил в школу, потом стал подмастерьем, вышел в инструментальщики, прошел войну, пережил лондонские бомбардировки, послевоенные годы питания по карточкам, победу лейбористов и введение бесплатного образования и здравоохранения, успехи в своей профсоюзной борьбе, и вот теперь, на старости лет, обрел себе домовладельца, предавшего социалистическую родину, рай рабочих на земле.

Мистер Питт, как положено марксисту, жил скромно, по-спартански. Жизнь его шла по заведенному распорядку. После работы он сидел у себя в подвале, слушал легкую музыку, насвистывая вместе с приемником. Около девяти вечера, все так же разливаясь соловьем, он выходил из дома и шел за угол, в пивную, в паб под названием «Sheephaven Bay», двери и окна которого были крашены в зеленый цвет с изумрудным оттенком, что выдавало ирландские корни. За своей пинтой эля мистер Питт сидел до закрытия. В 10.45 в пабе раздавался мелодичный колокольчик и «пабликан», то есть наливающий, громким голосом объявлял: «Последние заказы!» После 11 вечера уже не наливали, делать там было нечего, и мистер Питт шел домой.

Квартирная плата его оставалась на уровне 1946 года и составляла один фунт стерлингов в неделю. Статус мистера Питта охранялся законом, принятым в послевоенное правление лейбористов, который определял его как «защищенный арендатор», как бы говоря новому хозяину: «Руки прочь от жильца!»

Детей у мистера Питта не было, не было у него и жены, в обществе женщин я его ни разу не видел. Глядя на его сухое бесстрастное лицо с тонкими губами, я невольно вспоминал пьесу, которая долго не сходила с подмостков Уэст-энда. Название ее врезалось в память еще в 60-е годы, когда я был регулярным читателем английской газеты «Дейли Уоркер», там рекламировался популярный фарс «No sex please, we are British!»

Много лет спустя я прочитал в научном журнале о том, что каждый сотый житель на земле — это асексуал. Не «гетеро-», не «гомо-», а просто «а-». То есть ему это все совершенно безразлично. Не могу, не хочу, не буду. Думаю, мне повезло, что такой сотый житель оказался моим постояльцем. Если бы мистер Питт был обуреваем земными страстями, если бы у него была семья и дети, то наша классовая борьба в доме на Арлингтон-роуд продолжалась бы из поколения в поколение.

Королева Виктория взошла на престол в 1837-м и правила до своей смерти в 1901 году, этот период, повторюсь, принято называть «викторианской эрой». «Эра» — название не случайное, достижения и успехи были монументальными во всех областях: подъем промышленности, появление среднего класса, усиление общественной и семейной морали, рост Британской империи и массовое строительство.

Наш дом был продуктом викторианской эры: две каминных трубы спереди и сзади, проходивших сквозь все четыре этажа, подвал с небольшим двориком-колодцем, огражденным перилами, где располагались комнаты прислуги, гостиные для приема на первом этаже, семейная гостиная и кухня на втором и две спальни на третьем. Материалы: кирпич (стены), дерево (перекрытия этажей и стропила), шифер из сланца (крыша), чугун (ограждение и камины).

За 120 лет, прошедших со времени строительства, каждое поколение оставило свой след. На стенах вздувались от сырости многолетние наслоения обоев. Я их сдирал и разглядывал. В глубине лежала простенькая бумага с бледными цветочками, поверх ее — модные при Виктории обои в вертикальную полоску, достижения науки и техники были представлены «анаглиптой» — тиснеными обоями, покрытыми смесью олифы и мелких опилок, расцвет искусств 1930-х выдавал слой с большими цветущими разноцветными артишоками. Все это, спрессованное временем, ссохшееся и сросшееся в единый плотный слой, было похоже на фанеру. Со стен бывшей семейной гостиной на втором этаже я надрал кучу высотой по пояс.

Вместо красивого камина, какие непременно показывают в кино об Англии периода ее элегантного расцвета, на месте бывшей чугунной решетки уныло стоял электрический обогреватель на две спирали. Они разогревались докрасна и остро пахли старой пылью. Я спросил об этом Терезу, и она объяснила, что в 1960-е годы, когда топить углем было запрещено (а дров в стране нет, поскольку каждое дерево на учете), камины за ненадобностью стали либо закрывать, либо выкидывать. Я твердо решил восстановить наш камин в первозданном виде, вернуть былую викторианскую славу, а пока выдрал из стены пошлый обогреватель, какие-то крашеные фанерки, и обнажил большой пролом в каминной трубе.

Идеальное место для сжигания старых обоев, подумал я, ведь обои — это не уголь, и я закона не нарушаю. На всякий случай операцию решил проводить ночью, когда все вокруг спят. Часа в два потихоньку стал разводить огонь. Обои сначала тлели, но гореть отказывались. Я раздувал, махал, раскочегаривал, и, наконец, костер мой ярко запылал.

На радостях я стал кидать в него большие куски, пламя занималось все шире, и вскоре раскаленная куча завыла как мартеновская печь. Я с гордостью смотрел на эту чудную картину, не забывая по-кочегарски подкидывать и шуровать.

В этой ночной идиллии вдруг послышались глухие удары откуда-то снизу. Поначалу я не обратил на них внимания, но удары продолжались. Кто-то ломился во входную дверь. Ночью пугаешься больше, чем днем; сердце забилось, во рту пересохло. Я спустился вниз и открыл дверь.

В английской ночи, под тусклыми звездами, в ночных тапочках, голубых и розовых халатах и пижамах стояло человек сорок. Они не кричали, не возмущались, не крыли меня плохими словами, а молча показывали пальцами куда-то вверх. Я поднял голову. В небесную синеву из моей каминной трубы с ревом вырывался яркий поток искр, как из сталеплавильной вагранки в советских новостях.

«You have set the chimney on fire!» — сказали мне без всякой злости, почти сочувственно. Я кинулся наверх и залил огонь водой из ведра, после чего спустился и стал приносить свои извинения. Кто-то объяснил, что произошло. В каминной трубе за многие годы на стенках оседала сажа — углерод в самой чистой форме, как нас учили в школе. В старину эти трубы регулярно чистили специально обученные мальчики (взрослые в трубе застревали) либо трубочисты орудовали длинными щетками, гирями на цепях, удаляя сажу из трубы, поскольку этот чистый углерод был пожароопасным.

Труба еще некоторое время плевалась искрами в ночное небо, потом погасла. Мой соседи разошлись по домам досыпать. Я сел на велосипед и по ночному Лондону поехал на Элгин-кресент забыться до утра. Кровать была одна, спали втроем, Ринат посередине.

У домов на ремонте я видел большие железные корыта, поставленные перед входом. В них скидывали строительный мусор. На желтом боку было написано Skip Hire и номер телефона. Я позвонил. Женщина с сильным ирландским акцентом спросила — какой мне нужен размер. Самый маленький скип — это 4 кубических ярда, есть также 6, 8, 10 и 12 ярдов. Максимальный срок — две недели. Разрешение у вас есть?

За разрешением надо было ехать в райсовет Камдена, он располагался у вокзала Святого Панкратия. Я выбрал день, когда работа была во вторую смену, с 11 утра, и отправился в райсовет к открытию. Высидел очередь, показал в окошечко документы на дом, заполнил заявление на две бумаги: разрешение на 8-ярдовый скип (это 6 кубометров) и, поскольку скип занимает пространство для стоянки одного автомобиля, распоряжение райсовета на отмену стоянки в данном месте на указанный период в две недели. Мне сказали, что лицензия на корыто придет по почте в течение пяти дней.

Проезжая мимо Святого Панкратия, каждый раз думал — в честь кого назвали вокзал? Много лет задавался вопросом, и только теперь нашел ответ. Панкратий был сыном римских граждан, за неколебимую веру в Христа в 304 году, при императоре Диоклетиане, в возрасте 14 лет был обезглавлен. Католический святой, покровитель детей и здоровья. Ему также молятся при поиске работы, для защиты от судорог, головной боли и лжесвидетельства в суде.

Еще перед отъездом из Ленинграда у нашей скромной и небогатой семьи появилась необычная проблема — куда девать лишние деньги. После продажи кооперативной квартиры (мне вернули все взносы), мебели, аппаратуры, пластинок, книг и прочего образовалась сумма, которая жгла карманы. Менять рубли на валюту было слишком опасно: мой приятель, художник Эдик Мазур получил тогда восемь лет за продажу 200 долларов подставному гражданину из Москвы.

Приходилось действовать по Карлу Марксу, по выученной на уроках политэкономии формуле «деньги-товар-деньги штрих» [7]. Лишние деньги надо было обратить в товар, товар переправить за границу и получить там за него другие деньги, с марксовым штрихом.

Поиск привел меня к коллекционеру икон. Он показал мне самое ценное в его коллекции — старые почерневшие искривленные доски с полувыцветшими образами святых. Они оценивались в большие суммы, но в марксову схему, по моим понятиям, не вписывались. В конце концов я купил стандартную для середины XIX века церковную икону Богоматери с Младенцем. Лики на ней были выписаны в мельчайших деталях и покрыты серебряным рельефным окладом. Цена, которую запросил коллекционер, была несоразмерной, но у меня под ногами горели мосты. Икону я положил в толстый полиэтиленовый пакет, обернул чем-то мягким, завязал бечевкой, и через «женскую мафию» связался с нашим знакомым, Юргеном Майером. Он принимал судно на Ленинградском кораблестроительном заводе и в шутку уверял меня, что «может вывезти слона». Юрген приехал и забрал этот сверток, уверив меня на прощанье своим громким волевым капитанским голосом, что все будет о'кей. Теперь, почти два года спустя, Юрген приехал в Лондон по своим делам и привез мне икону в том же полиэтилене, перевязанном той же советской почтовой бечевкой. На велосипеде я поехал в аукционный дом Philips, показал «товар». Икону согласились принять и спросили, какой будет резервная цена. Если на торгах эта цена не будет достигнута, то продажи не будет. При этом мне то ли не объяснили, то ли я прослушал или не понял, что комиссионные, семь процентов резервной цены, мне при этом все равно придется платить. Так оно и случилось. На первом аукционе за икону давали мало, она не продалась. Пришлось уменьшать резервную цену, и со второй попытки все получилось. Я сел и посчитал. В Питере я заплатил за икону примерно годовую получку служащего (деньги-товар), в Лондоне за товар я получил «деньги штрих», примерно бибисейскую зарплату за два месяца. Бизнес неудачный, но вывод из него мне понравился. Обыкновенным честным трудом тут можно заработать не меньше, чем хитрой марксистской спекуляцией.

Выручку я пустил на покупку центрального отопления.

Годы жизни в СССР научили меня, что центральное отопление — это Центральное Отопление. Где-то в неведомом Центре гудят котлы, кочегар подбрасывает уголек или крутит форсунку с мазутом, а разогретая в котельных трубах вода растекается по домам трудящихся, как претворенная в жизнь политика Партии.

Я помню эти рифленые чугунные батареи, раскаленные кипятком. Они работали сами по себе, не вступая ни в какие отношения с жильцами. Умерить их пыл было невозможно, на подводящих железных трубах не было кранов, а если они и были, то, как правило, не работали. В лютые морозы в комнате было нечем дышать, приходилось открывать форточки и простужаться на холодном сквозняке.

Начало или конец отопительного сезона ожидались как важная дата — в одном ряду с Первомаем, 7 ноября или Новым годом. Это было коллективное событие для всего народа, оно объединяло, сплачивало, заставляло жить общим ритмом. Кочегар котельной, стоявший на низшей ступени общества, нередко становился романтической фигурой, поскольку в его рядах часто скрывались диссиденты, рокеры или поэты. У горящих котлов струился недорогой портвейн, на импровизированных столах из овощной тары появлялась нехитрая снедь, под звон гитары звучали будущие хиты или стихотворная нетленка.

И вот в новой жизни, столкнувшись с проблемой нагрева дома, я вижу, что все это советское общественное здание Центрального Отопления, в котором от котельной, как от сердца, по ржавым стальным артериям растекается советское тепло, доходя малым капилляром до каждого гражданина, весь этот институт культурного подполья и выросшие вокруг этого мифы — все это оказывается совершенно не нужно.

На кухне в уголке ставится небольшой настенный газовый котел с помпой, по трубкам в радиаторы бежит вода. Можно регулировать ее температуру, время включения и выключения, ночью или днем. Никакой романтики, но очень удобно.

Britannia — латинское слово. Лондон поначалу назывался «Лондиниум», он был основан римлянами, которые стояли здесь с 43 по 410 год нашей эры. Следы Римской империи до сих пор видны повсюду — от терм и бань города Бата до Адрианова вала на границе с Шотландией. По Англии и Уэльсу разбросаны руины более 150 древних амфитеатров, крепостей, богатых деревенских поместий. В полях и лугах до сих пор находят клады римских монет и много свинца.

Свинец, на латыни «плюмбум», был побочным продуктом добычи золота и серебра. Металл мягкий, легкоплавкий, не ржавеет. Из него делали домашнюю утварь, посуду, пули для пращи, урны для вина и водопроводы. Римские акведуки доставляли воду за многие километры, насосов не было, надо было рассчитать наклон, чтобы все шло самотеком и без потерь. Этим занимались гражданские инженеры, профессия называлась «плюмбариус».

Когда римляне ушли, Британия на тысячу лет погрузилась в средневековую грязь и городскую вонь. Содержимое ночных горшков выбрасывали из окна прямо на улицу. Ко времени Шекспира с гигиеной стало чуть лучше. Его современница, королева Елизавета I, заявляла: «Я принимаю ванну каждый месяц, нужно мне это или нет».

К середине XIX века, после эпидемий холеры и работ Пастера, установившего связь между бактериями и болезнью, повсюду стали строить канализацию и водопроводы. Латинский plumbarius получил английское название plumber. Трубы в домах по-прежнему делали из свинца.

Теперь это древнеримское чудо торчало из стены у меня в кухне. Место соединения трубы с краном было искусно залито расплавленным свинцом в виде груши. Работа ручная, опасная. 327 градусов, жидкий металл льют на весу прямо на месте. Такого плюмбариуса нынче вряд ли где найдешь. В строительных магазинах продавали водопроводные трубы редкой красоты. Красная медь, если ее отполировать, на вид — червонное золото. Тут же лежали труборезы с зажимным винтом и острым колесиком, разного рода коленца с готовым припоем или без, оловянная проволока, паяльные лампы. Для водопровода внутри дома рекомендовали трубу на 12 или 15 миллиметров, для магистрали — от 18 и выше (чтобы не терять давление воды), но были трубочки совсем тоненькие, 10 и даже 8 миллиметров, для микросистем.

Мой газовый котел Worcester Microbore был именно таким, он пленил меня легкостью своей установки. Трубы центрального отопления на 8 миллиметров были из жаропрочного пластика и смотаны кольцом, как кабель. В комплекте прилагались блестящие бронзовые втулочки, компрессионные соединения и клипсы с гвоздиками. Детский конструктор для кружка «умелые руки». Тонкая лесть человеку без рабочих навыков. Ничего не умеешь, а смотри-ка — получается!

Этот принцип тонкой лести, по моим наблюдениям, стал потом основой научно-технического прогресса и цифровой революции. Бывшие неумейки и незнайки обнаруживали вдруг, что они умеют и знают все. Методом «нажиминга кнопинга» на своем компьютере или смартфоне они выходят в бескрайние просторы интернета, где хранится все, что создало человечество. Не нужны более ни уроки каллиграфии, ни разыгрывание гамм и арпеджио, ни рытье в хронологической пыли бытописания земли. Любой может за несколько минут создать приглашение или поздравительную открытку с великолепными каллиграфическими завитушками, сделать оркестровочку из готовых предзаписанных образцов или блеснуть знанием редких цитат.

Понятно, что передовые страны вроде Англии рванули в этом направлении, и в умственной сфере всё как будто у них получилось. Про работу руками при этом стали забывать. А если что-нибудь сломалось? Ведь все исправные системы похожи друг на друга, все неисправные неисправны по-своему. Чтобы определить и починить, нужна рабочая смекалка, которую житель Альбиона давно утратил. Так непонятная работа сантехника, нашего плюмбариуса, стала элитной, даже престижной. Водопроводчики начали зарабатывать бешеные деньги. Как только внутри объединенной Европы открылись границы, на высокую получку хлынули волны рабсилы с европейского Востока — из стран, где еще не забыли как гнуть и соединять.

Выражение «польский водопроводчик» стало нарицательным. Таким «польским водопроводчиком» могли оказаться и болгарин, и румын, и серб, и хорват, и чех со словаком, и даже недавно вступившие в еврозону латыш и литовец. Они тоже ломили цену, но меньше, а делали хорошо. Рынок ручной работы у британского плюмбариуса стал таять, как лед в стакане с вискарем.

«Польские водопроводчики» закусывали водку чесночной колбасой, в общественных местах громко разговаривали на непонятном наречии (страшное оскорбление для британца, тайно комплексующего из-за незнания иностранных языков) и беззастенчиво пялились на хорошеньких англичанок безупречного воспитания.

Народное возмущение росло, как клокочущая лава в недрах вулкана, терпению британцев наступил конец, и как только представилась возможность выразить свои чувства в народном плебисците, они большинством своим проголосовали против. Не нужно нам такой объединенной Европы!

Подобных политических катаклизмов страна не видела много десятилетий.

Вода, огонь и свинцовые трубы.

Гибкие трубки моего центрального отопления надо было вести от котла к радиаторам, кратчайший путь был под полом. Пришлось поднимать доски, уходить в английское подполье. Там было тихо, пыльно и грустно, как в склепе.

Перекрытия между этажами в домах XIX века делали из толстых досок шириной в 12 дюймов, которые ставили ребром на кирпичные стены. Снизу набивали дранку, штукатурили, а сверху клали дощатый пол. Его прибивали коваными плоскими гвоздями к балкам. Ряды этих гвоздей шли рядами на расстоянии одного фута друг от друга. Перекрытие укладывали от одной свободной стены к другой, от улицы к заднему саду. В стенах были оставлены проемы в один кирпич, чтобы доски подполья обдувал постоянный сквозняк. Ветерок выдувал сырость, в сухой древесине не заводилась гниль.

Между досками пола постепенно появлялись щели, из них тянуло зимним холодом, а сам пол напоминал гигантскую гитару, в которой каждый шаг отдавался громким гулом. В зажиточных домах на пол настилали восточные ковры, а когда промышленность освоила производство трех- или четырехметровых ковролинов, то сплошное покрытие «от стены до стены» стало общепринятой нормой. Такой «палас» из дешевой синтетики неопределенного цвета, протертый до основания, весь в подозрительных пятнах, я и отдирал от пола кусками, сворачивал и относил в скип. Обнажившиеся доски наперебой рассказывали о себе. «В молодости, — шелестели они, — мы были сильнее гвоздя, могли его вытянуть из балки. Но теперь… Гвоздь по-прежнему железный, да еще ржавый, а мы рассохлись, ослабели. Пожалуйста, поосторожней».

С первой доской пришлось повозиться, но остальные пошли веселее. Я подсовывал стамеску, слегка приподнимал, а потом отжимал гвоздодером на молотке. В балках вырубал выемки, в них укладывал трубки отопления.

Наконец, радиаторы и трубки были готовы, пришла пора ставить газовый котел. Его надо было вешать на стену. Из задней стороны котла выходила широкая труба, вернее, две трубы — одна внутри другой. Широкая труба всасывала снаружи воздух для горения котла, узкая выбрасывала горячие отработанные газы. В кирпичной стене дома мне предстояло пробить сквозное отверстие из комнаты на улицу. Викторианские кирпичи обжигали при тысяче градусов в течение трех суток, они были крепкие как гранит. Бить молотком по долоту нужно было изо всех сил. А тут — вечер, соседи пришли с работы, стук разносится по кладке до третьего или четвертого дома. Неудобно. Я решил оставить эту работу на дневное время, то есть на выходные.

В ближайшую субботу приступил. Лупил, не жалея ни себя, ни соседей. За первым рядом кладки оказался второй, тут уж надо было быть осторожным. Выбитые кирпичи летели вниз, а у благополучного соседа в доме номер 25 в подвале была оборудована шикарная кухня со стеклянной наклонной крышей.

На следующий день поставил котел, правда, заделать зазоры между стеной и трубами с внешней стороны не получалось, не достать. Надо было ставить высокую лестницу или возводить строительные леса. К вечеру, наконец, включил систему. Котел защелкал, зажурчал отопительной водой, в окошечке загорелось синее газовое пламя, радиаторы нагрелись, из комнат стала уходить промозглая январская сырость.

В дверь постучались. Вошел высокий сухощавый англичанин с напряженным лицом, извинился за вторжение, спросил — не возражаю ли я? Ему интересно, что я тут делаю. Тот самый сосед, из благополучного соседнего дома с ухоженным ландшафтным садом, в конце которого стояло большое зеркало. Архитектор, вернее, редактор журнала «Архитектор».

У меня архитектурой и не пахнет. Полный кавардак, проемы в дощатом полу, строительный мусор, отпиленные свинцовые трубы. Архитектор поднял из кучи в углу кусочек старой квадратной рейки. Викторианские строители вставляли такие рейки в угловую штукатурку, чтобы линия была ровной. Архитектор долго разглядывал рейку и сказал, почти с нежностью: «Кусочек выдержанной викторианской сосны!»

Немного поговорили, коротко рассказал о себе. Все-таки Би-би-си, уважаемая организация, так что я — человек интеллигентной профессии, к тому же с экзотическим происхождением. Приезжих из России тогда вообще не было, на нас смотрели как на героев из пастернаковского «Доктора Живаго». Мои тогда еще темные волосы поэтому никого не смущали — Юрия Живаго в фильме сыграл египтянин Омар Шариф, так что в представлении среднего англичанина (валлийца, шотландца, ирландца) я выглядел как стопроцентный русский.

Английский джентльмен никогда не станет ругаться или выяснять отношения, напротив — он будет вести себя сдержанно, даже дружелюбно, а претензии свои выскажет как бы невзначай, в самом конце. Так было и тут. Мой сосед-архитектор, уже в дверях, сказал с некоторым пафосом: «Моя стеклянная крыша вчера прошла немалое испытание!», после чего удалился. В этой последней фразе и состояла цель его визита.

На известной картине Репина «Бурлаки на Волге» артель из одиннадцати человек тянет парусную барку против ветра и течения. «Какой, однако, это ужас, — писал художник в своей автобиографии, — люди вместо скота впряжены! Неужели нельзя как-нибудь более прилично перевозить барки с кладями, например, буксирными пароходами?». Репин как художник на своем полотне просто запечатлел жизнь, ему безразлична была экономическая сторона дела, бизнес-план, как говорится. Очевидно, что купцу было дешевле впрягать людей, а не скот.

По моему грубому подсчету, 11 человек — это две лошадиных силы. Два коня, кобылы или мерина вполне могли выполнить эту работу. Англичане это поняли давно и для доставки тяжелых грузов вместо строительства дорог стали рыть каналы, а вдоль канала обустраивать сухопутную дорогу, towpath, по-русски «бечевник». Лошадь, идя размеренным шагом, может вытянуть по воде в сорок раз больше, чем по земле на телеге. Одно английское животное буксировало до 30 тонн. В воде трения почти нет.

Неторопливый стук копыт, тихое скольжение барж по водной глади, где нет ни течения, ни волн. Так продолжалось 130 лет, до 1920-х годов. К тому времени страна покрылась сетью железных дорог, каналы стали постепенно приходить в запустение, заросли травой. Потом бечевники почистили, привели в порядок, в городской черте Лондона их покрыли асфальтом и разрешили ездить на велосипедах.

Я углядел на карте, что с Арлингтон-роуд на Элгин-кресент можно ехать по каналу, минуя транспорт. Шикарный маршрут — Риджентс-парк, мимо еврейского музея, зоосада, главной мечети до вокзала Паддингтон, а там до ночевки рукой подать. Без светофоров, без машин велосипед ходко катился вдоль темных вод, сквозь черные ветки зимних деревьев тускло светили уличные фонари.

Так прошла зима 1977-78 года. Мы жили по принципу «все для фронта, все для победы». Выходных у меня не было, праздников тоже. Не помню, чтобы отмечал Рождество или Новый год.

К началу 1978 года я сделал один этаж. Полгода без выходных сновал челноком от микрофона на стройку, один, без помощников. Результат был налицо. На мое лицо. От перенапряжения и грязи у меня началась крапивница, физиономия покрылась красными лишаями.

Тут из Италии, из Рима, приехала ассистентка Джорджио, чтобы забрать рукопись моего учебника русского языка для итальянцев и все, что успел сделать Марио. Она была одета по последней итальянской моде, с безупречным макияжем. С плохо скрываемым ужасом смотрела она на меня, замученного английской жизнью, пораженного какой-то неведомой болезнью, отказалась от чая с молоком из кружки и поспешно покинула дом.

Тем временем Галочка тоже стала брать на дом работу — печатала двумя пальцами чьи-то переводы на семейной «Эрике». Несколько раз, в выходные, на метро приезжал помогать 9-летний Ринат. Полученные тогда первые навыки пригодились позже: став взрослым, ремонт он всегда делал сам.

В конце марта, как перевалило за равноденствие, жить стало веселее. Под весенним солнцем в парке в новой траве появились желтые крокусы, англичане, как бы призывая лето, переоделись в футболки.

Послевоенное поколение было воспитано по-спартански, верхом добродетели было невкусно питаться и не бояться холода. Спальни обычно не отапливались, школьники ходили в коротких штанишках даже зимой. Помню, февральским днем встретил на улице девушку в коротенькой юбочке, она была без чулок, в газовой прозрачной блузке, синеватая от холода. Крупная дрожь сотрясала ее хрупкое тельце, изо рта вырывались слова протеста: «F-f-fucking cold!»

К апрелю началось самое интересное. С чужой грязью было покончено, настало время творить свою красоту. На камденском рынке я нашел традиционный викторианский камин, вставку из тонкого литого чугуна с красивой решеткой и элегантным обрамлением. Легкую ржавчину отчистил стальной ватой и покрыл специальной графитовой мазью, после полировки она давала неяркий благородный блеск с серебряным отливом. Под решетку подвел тонкую газовую трубку с вентилем, чтобы мой камин полыхал бездымным пламенем, как вечный огонь на Марсовом поле в Ленинграде.

Этот почти дворцовый ансамбль завершил резной каминной полкой с двумя стояками. На мрамор денег не было — поставил деревянную, тщательно покрасив блестящей белой краской.

Тереза как-то привела меня в гости к знакомой профессорше, ее звали Керим. «В переводе с казахского, — пояснила Тереза, — «керим» означает «удивительный, прекрасный»; скорее всего, слово позаимствовали из арабского, где оно значит «щедрый, благородный». Керим вполне соответствовала своему имени — и манерами, и внешностью, и убранством своего дома. Меня поразили обои. Пределом мечтаний питерского обывателя были финские обои, которые можно мыть. Пластмасса в чистом виде. Но тут стены были покрыты тончайшим зеленым сукном вроде того, которым до революции крыли ломберные столики для игры в карты. При этом на сукне от пола до потолка не было ни единой морщинки. На фоне этой благородной зелени прекрасно смотрелись картины и украшения. Оказалось, что это обои — сукно, нанесенное на бумажную основу. В моем строительном магазине такой красоты я не нашел, но отыскал нечто подобное — рулоны обоев из зеленой мешковины, рогожки из джута или сизаля, то, что по-английски называется hessian, а за океаном — burlap.

Клеил тщательно, не торопясь, чтобы клей случайно не попал на материю, не испортил бы мне дворцовый эффект. Ковер фисташкового цвета от стены до стены завершал тщательно обдуманный ансамбль.

В мае, после полугода работы, мы наконец переехали в две готовые комнаты — гостиную и кухню. Гостиная тут же превратилась в спальню, а в кухне Галочка оборудовала себе рабочий кабинет.

В 1970 году баррель нефти стоил 1 доллар 70 центов. В год нашего отъезда, 1975-й, цена поднялась до 10 долларов 43 центов, а к описываемому времени кривая графика перевалила за 30.

30 американских долларов за баррель! В СССР хлынул поток иностранной валюты. ЦК КПСС, хоть и прижимистая организация, могла себе кое-что позволить. Скажем, помогать борцам против мирового империализма или выделять фонды на покупку оборудования. К этому оборудованию прилагалась документация — чертежи, описания. Советские министерства и ведомства требовали все переводить на русский язык, и западные фирмы вынуждены были искать технических переводчиков.

Переводчиков было мало, работы много. По закону спроса-предложения платили хорошо, до 50 фунтов за тысячу слов. Мой коллега и приятель по стенгазете «Самодур» Фима Майданик надиктовывал по 2 тысячи слов в день. Я знал это от Галочки, она распечатывала его кассеты, которые я ей с оказией привозил с работы. Галочка справедливо рассудила, что и мне надо этим делом заняться. Фима поделился секретами мастерства. Тогда на экраны вышел фильм «Grease» («Бриолин») с Джоном Траволтой, и Фима пояснил, что, например, в техническом смысле grease — это «консистентная смазка», она бывает твердой, для смазывания паровозных букс, и мягкой, для смазывания подшипников. Нечего и говорить, что этот фильм с Траволтой я потом только так и называл: мюзикл «Консистентная смазка».

Я обзавелся толстым политехническим словарем, но ответов на все вопросы там найти не удавалось. Я ездил в иностранную библиотеку, заказывал отраслевые журналы на русском, читал статьи, выписывал слова. Мне открылся мир сурового языка, понятного только посвященным. Помню, особенно поразило животноводство и термин «раздой первотелок».

В отечественной ботанике я нашел среди многочисленных названий очаровательную троицу, символическое триединство бытия. Это растения Швалбея, Низмянка и Завирушка. Есть у них ботанический друг — Мятлик Приплюснутый.

Некоторыми названиями можно безо всяких последствий оскорблять неприятного человека: «пупавка собачья», «мушмула японская» или «аронник пятнистый». В этой же области отыскал курьезный пример перевода: английский термин Black Grass, буквально — «черная трава», переводится как «лисохвост мышехвостниковидный».

Впрочем, и на работе попадалось много веселого. Вроде «Королева Виктория вошла в гавань, обнаженная по ватерлинию» — это про пассажирский лайнер. В России биологические опыты производили на кроликах — отсюда выражение «подопытный кролик», а на Западе — на морских свинках, по-английски «guinea pig», поэтому понятно всеобщее веселье, когда в эфире прозвучало: «Они хотят превратить нас в гвинейских свинок!» Фразу «Children should be accompanied», то есть «дети только в сопровождении взрослых» перевели как «дети без аккомпанемента не допускаются».

Кинофильм Deer Hunter («Охотник на оленей») с Робертом Де Ниро в главной роли окрестили «Дорогой Гюнтер». В фильме «Сердце Ангела» герой Микки Рурка, связав наркомана, угрожает ему «холодной индейкой» — видимо, тем, что со вчерашнего ужина осталось. На самом деле это cold turkey — наркотическая ломка, выведенная некогда Джоном Ленноном в название своей песни.

Английские электропоезда не имеют токоведущего провода, вместо этого вдоль двух рельсов по земле идет третий под высоким напряжением. Если наступить на эти два рельса сразу, то конец. Поэтому предупреждают: «Naked conductor runs under the carriage», или, в хорошем переводе, «голый кондуктор бежит под вагоном».

Одна из старейших переводческих шуток — это перевод библейского выражения «The Spirit is strong but the flesh is weak» — «Дух силен, а плоть слаба». Эта фраза после многократных переводов на разные языки зазвучала так: «Спирт крепкий, но мясо стухло».

Экологическое выражение «окружающая среда» кто-то перетолмачил как "Surrounding Wednesday".

Я иногда фантазировал на досуге: скажем, есть фраза «брат Митька помирает, ухи просит». Если перевести ее на английский, а затем обратно, то получится «мой умирающий брат Дмитрий хочет немного рыбного супу».

Заказчикам технических переводов, однако, было не до шуток: большой бизнес. Спрашивали строго — не в смысле точности и качества языка, это проверить было некому, а по срокам сдачи и чистоте напечатанного. Техническая проблема — русская кириллица была на одних машинках, а латиница — на других.

Первая электрическая машинка со съемным шариком, для которой был предусмотрен и русский шрифт, была создана фирмой IBM. На металлическом шарике были отлиты рельефные буквы, при нажатии клавиши шарик поворачивался по вертикали и горизонтали и с громким «чпоком» наносил соответствующую букву на бумагу. Для перехода с одного языка на другой достаточно было просто сменить шарик.

Поначалу это чудо техники изготавливали только в Канаде. Мой приятель и коллега Алексей Леонидов заказал ее и ждал доставки восемь месяцев. Правда, и печатал на ней потом более двадцати лет, да и до сих пор она стоит у него в графстве Девон рядом с компьютером, на всякий случай.

С этой машинкой связана одна история. Человек, мне ее рассказывавший, клялся, что это чистая правда. Английская фирма где-то в Йоркшире написала в советскую организацию письмо с деловым предложением. Письмо было на английском, и директор попросил секретаршу отдать его в перевод. «Зачем? — ответила она. — У меня есть шарик с русскими буквами, я отпечатаю сама». Письмо, в английском варианте начиналось словами: Dear Sirs, we are a British company specialising in electrical equipment…

После «перевода» получилось вот это:

Вуфк Ышкы, цу фку ф Икшешыр сщьзфтн ызусшфдшыштп шт удусекшсфд уйгшзьуте…

Письмо отправили в СССР и никак не могли понять, почему эти русские не отвечают на переписку.

Из-за всемирного распространения английского языка самим британцам учить иностранные наречия совершенно не нужно. При беседе с иностранцем надо просто говорить четко, медленно и громко, как глухому идиоту.

Сначала я переводил про карусельные установки для автоматической дойки коров, потом довольно долго — о получении сверхчистой воды методом обратного осмоса для фармацевтики. Американская корпорация «Монсанто» распускала свои щупальца, предлагая убойный гербицид «Раундап».

Если переводить по старинке, читая английский оригинал и печатая перевод, то большого объема не добьешься и не заработаешь, поскольку все время приходится вертеть головой из стороны в сторону. Чтобы добиться «вала», надо вперить взор в техническое описание, формулировать русский вариант и надиктовывать его на ленту. Диктофон с микрофонным пультом управления позволял записывать, перематывать и стирать одной кнопкой. Мозг работал лихорадочно, расплетая английские конструкции, поскольку начало большого предложения после перевода обычно оказывается в конце. Голова должна была держать весь смысл во временной памяти, как бы в облаке, откуда этот смысл потом проливался русским словесным дождем. Как я потом понял, для работника радио это прекрасная умственная гимнастика.

Машинку IBM с шариком мы взяли напрокат, и Галочка, сидя на кухне, издавала пулеметные звуки, разносившиеся на весь дом. Впервые в истории машинописи этот аппарат имел память — он помнил последние восемь букв. В случае ошибки можно было особой клавишей направить каретку назад, вместо печатающей ленты выскакивала прозрачная, с липким слоем, шарик ударял по ошибочным буквам теми же знаками, они оставались на липучке и исчезали с листа. Волшебство.

Восемь букв, быть может, достаточно для исправления опечатки, но совсем мало для ошибки переводчика. Мне приходилось надиктовывать четко, проговаривая все слоги и знаки препинания:

Доильная установка (кавычки открываются) Карусель (кавычки закрываются) с вращающейся доильной площадкой карусельного типа (запятая) на которой размещаются коровы и находится доильное оборудование(запятая) предназначена для непрерывно (дефис) поточного доения коров на молочно (дефис) товарных фермах и комплексах промышленного типа (запятая) транспортирования выдоенного молока в молочное помещение (запятая) фильтрации (запятая) охлаждения его и подачи в емкость для хранения (точка с запятой) позволяет доить коров в ритме конвейера (запятая) что создает условия для автоматизации процесса доения (точка)

Удержать такую тираду в голове со всеми подробностями, особенно поначалу, получалось не всегда. Время от времени из кухни раздавалась громкая тирада Галочки, полная справедливого гнева: «Пи*дюк!!! Опять запятую пропустил!»

Многие месяцы совместного труда (по моим расчетам, мы перевели-напечатали около миллиона слов) перековали рыхлого полуинтеллигента, каким я был, в собранного и бдительного снайпера технического перевода. Спасибо тебе (запятая) Галочка (восклицательный знак).

Недвижимость очень привлекает всяческую движимость. Был бы дом, а гости найдутся. Русских в Лондоне было мало, мы их не делили на чистых и нечистых, принимали всех. Судьбы у посетителей были разные, но слушать их было одинаково интересно — эти люди были талантливы в своем отъезде.

Объявилась Света Плотникова, недолго певшая в «Добрых Молодцах». Она обзавелась замысловатой шведской фамилией и в Англию приехала уже как скандинавская девушка. Вскоре я заказал студию на Майда-вейл, где Света записала знаменитую заставку, прозванную в народе «поющие бабки»: «Сева, Сева Новгородцев, город Лондон, Би-бе-си!»

Сергей Р. ворвался к нам как вихрь. Рассказывал, что был раньше таежным охотником, мог по целине пройти 50 километров. Им двигала ненасытная, страстная любовь к музыке. Он каждый день ходил в клубы, где выступали бесчисленные британские команды, и очень сокрушался, что такое богатство исчезает бесследно. «Это же надо писать, писать!» — говорил он сквозь сжатые зубы.

Я понимал энтузиазм Сергея, но разделить его не мог, объяснял, мол — работа, долги, технические переводы, нет ни времени, ни сил. «Какие силы? — возмущался Сергей, — Ты в таком районе живешь — кругом сплошные клубы. Смотри, рядом с тобой Dingwalls, там, кстати, музыкой заправляет бывший тур-менеджер Хендрикса, Говард Паркер, отличный мужик! Дальше, рядом — Roundhouse, бывшее паровозное депо. Там в 1966 году играли Soft Mаchine и Pink Floyd, а в 68-м был единственный в Англии концерт The Doors, там играли Rolling Stones, Jeff Beck, David Bowie, Jimmy Hendrix, Led Zeppelin, Jefferson Airplane. Недавно слушал там The Clash, хотел даже записать, да не получилось. Потом, смотри — у тебя прямо за углом через дорогу знаменитый клуб Music Machine; там, правда, одни панки играют».

На Music Machine я обращал внимание не раз. Элегантное белокаменное здание в стиле итальянского Ренессанса с полуколоннами на фронтоне и большим куполом, покрытым позеленевшим от времени медным листом, было построено явно не для выступления британской шпаны с булавками в носу.

Снизу, почти на треть, фасад был вымазан толстым слоем разляпистой черной краски: цвет гигиенический, грязи не видно. Всем своим униженным видом дом как будто пытался рассказать о своей блестящей молодости, об ушедшем искусстве и красоте, напоминая мне бывшую благородную даму, которая в обветшавшей одежде теперь продает на рынке семейные реликвии.

В Ленинграде-Петербурге, где я родился и учился, такой попранной архитектуры было много. Например, Храм Спаса-на-Крови, воздвигнутый на месте убийства царя Александра II, при советской власти превратили в овощехранилище, за что он получил в народе прозвище «Храм Спаса-на-картошке». В парадных подъездах бывших особняков из-под социалистической мерзости выглядывали дореволюционные розочки и херувимы.

Здесь, в Лондоне, революции не было, но послевоенная социалистическая Британия стала жить по заветам революционной песни «отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». Архитектурное надругательство в виде молодежного клуба было перед глазами. Судьба «музыкальной машины» не давала мне покоя, зудела в душе. В подвале центрального блока Би-би-си, сразу за кантиной, располагалась Research Library, в переводе по словарю — «научная библиотека». В библиотеку ежедневно поступали все газеты, сотрудники читали и вырезали из них ножницами статьи с информацией. Эти вырезки складывали в легкие картонные папочки, заносили описание в картотеку и запирали в железные шкафы с ящиками.

В докомпьютерную эпоху библиотека служила подспорьем для журналистов Всемирной службы. Тут можно было получить материал на любую тему — достаточно было назвать свое имя, название службы и личный номер. Сюда я и забрел однажды в конце дня и запросил папку на Camden Music Machine. Папочка оказалась тоненькой, в ней была всего одна статья.

Я с любопытством разглядывал фотографии: Рождество 1900 года, торжественное открытие Camden Theatre на 2434 места, проектировал его известный театральный архитектор У. Спрэгг, после поздравительной речи ленточку разрезала знаменитая актриса Эллен Терри. Красное дерево, мрамор лестниц, бархатный плюш кресел, волшебство сцены.

Выбор у почтеннейшей публики был тогда невелик: не было еще ни радио, ни телевидения, в театр ходили все — а те, кто не ходил, сидели в ближайшей пивной или помешивали угли в камине у себя дома.

Через несколько лет театралов стало меньше. Вкусы изменились. В декабре 1909 года вместо пьес стали давать варьете, концертную эстраду, а театр переименовали в Camden Hippodrome Theatre. В эстрадные программы стали включать кусочки синематографа. Например, локомотив, мчащийся на всех парах прямо на зрителя. Дамы красиво падали в обморок.

Кино понемногу победило эстраду, в 1913 году театр стал кинотеатром под названием Camden Hippodrome Picture Theatre. В 1928 году кинотеатр поглотила крупная прокатная фирма Gaumont British Cinema.

В сентябре 1939 года Британия в одиночку вступила в войну. Кинотеатр закрыли. Лондон сильно бомбили, но, к счастью, здание уцелело. В 1945 году его прибрала к рукам корпорация Би-би-си, здесь размещался BBC Radio Theatre. Отсюда транслировали легендарные комедии The Goon Show, The Monty Python Flying Circus.

В 1972 году Би-би-си переехала в театр в Голдерс-грин. На опустевший театр бросали алчные взоры строители-спекулянты — вот бы на этом месте построить… Тогда же, чтобы пресечь все подобные увертюры, удалось включить здание в список охраняемых объектов.

А тут и панк-революция подоспела. Буйной молодежи нужны были клубы, и вот в 1977 году на подмазанном черной краской фасаде появилась аршинная вывеска The Music Machine. Тут выступали The Boomtown Rats, The Clash. На балконах всех ярусов кресла оставили, хотя открыт был только один. Партер покрасили в любимый черный цвет, сделали его стоячим, танцевальным, тусовочным, а в конце, где раньше были последние ряды, во всю ширину зала сделали огромную барную стойку. Питие тут шло без отрыва от искусства.

Именно в этом баре в 1980 году вокалист AC/DC Бон Скотт совершал неоднократные подходы к стойке. Пил водку — ее отпускают тут в стандартных порциях в 1 джилл (одна унция жидкости по весу), примерно 26.7 грамма. Казалось бы, «по-нашему, мы выпили немного», но эти тридцать порций, выпитых за вечер, оказались для Бона Скотта летальной дозой. Его, пьяненького, усадил в такси некий сердобольный учитель, Скотт добрался до дому и ночью умер.

Потом буйные панки повзрослели, стали небритыми дядьками с пивными животами, музыка пошла иная, театр переименовали сначала в Camden Palace, потом в модное «Коко», а нынче он вновь закрыт на капитальный ремонт. Новые владельцы готовы вложить в него несколько миллионов и вернуть театру былое величие, красоту и славу.

Как-то утром позвонили из английской фирмы. Нужен перевод. Прямо сейчас. Можете? Мы платим за срочность. Пришлем текст с курьером на мотоцикле, он будет ждать.

Приехал молодой паренек, англичанин. Пока я диктовал, Галочка поила его чаем. Потом она печатала и развлекать курьера пришлось мне. Разговорились, познакомились. Юноша оказался сообразительный и осведомленный, зовут Леонард, коротко — Лен.

Лен жил в нашем районе, один, в собесовской квартире. Эти дома, построенные районными советами для малоимущих, легко узнать. Здания аскетического вида, никаких архитектурных излишеств, тонкие стены в полтора кирпича, маленькие окна с одинарным стеклом, на весь длинный дом — одна общая лестница, от площадки вдоль квартир на этаже идет открытый проход. Такое социальное зодчество я называл «тюремная архитектура».

В социальном смысле — это нулевая точка отсчета, падать некуда, ниже — только бездомные. Многие успешные люди, выбившиеся из низов — писатели, спортсмены, музыканты, актеры — любят подчеркивать, что они начинали жизнь в таких кварталах, давая понять, что никаких связей или протекции у них не было и, стало быть, успеха они добились исключительно своим трудом и талантом.

У Лена были задатки, он явно не собирался проводить всю жизнь в своем скудном жилье. Рассказал, что по справке с работы взял кредит и покупает себе большой мотоцикл. На такой машине, пояснил Лен, можно делать курьерскую доставку на дальние расстояния и больше зарабатывать. Разговор зашел об увлечениях. «Осваиваю скейтборд, — сказал Лен, — недавно появились новые колеса, полиуретановые, на подшипниках, широкие алюминиевые подвески, хотите покажу? Я сегодня как раз после смены еду в скейтпарк кататься».

Он вышел на улицу, где стоял его мотоцикл, к багажнику резинками был притянут скейтборд в пластиковом пакете. Лен развернул его и почти с религиозным жаром принялся объяснять устройство: «Это доска из прочной фанеры, покрытая наждаком, чтобы ноги не соскальзывали. Снизу колеса, они на подвесках, внутри подвески резиновые бушинги и металлический болт, кингпин. Если нажать ногой на одну сторону доски, передние колеса повернутся в одну сторону, а задние в другую, доска пойдет по окружности. Вот, смотрите».

Он встал на скейтборд одной ногой, другой оттолкнулся и поехал, поворачивая то влево, то вправо. У меня даже сердце забилось от возбуждения. Это же слалом, горные лыжи на асфальте! Можно учиться-тренироваться прямо у дома! Тем более что Морнингтон-стрит в нескольких метрах от дома шла под небольшим наклоном вниз от железнодорожного моста. Улица тихая, малопроезжая, сухой лыжный спуск.

Лен открыл мне путь к мечте. На беговых лыжах я катался все школьные годы, благо таллиннский парк Кадриорг был рядом, а горными лыжами заболел уже перед отъездом: мы зимой 1975 года даже ездили в Домбай небольшой компанией. Там в прокатном пункте мне выдали лыжи гигантской длины, которые я окрестил «неповоротливые». Поворачивать на них мог, наверное, только мастер спорта. Заслуженный.

На новую доску свободных денег не было, да и Галочка не поняла бы такой траты семейного бюджета, поэтому я попросил Лена подыскать мне скейтборд из вторых рук — точнее, ног. На работе, в перерывах между переводами, искал и сам. Объявления о купле-продаже появлялись в районных малотиражных газетах и в толстом еженедельном сборнике Exchange & Mart. В нем не печатали статей или рассказов, не публиковали красивых фотографий. Фотографии и рисунки были, но их помещали с одной целью — показать товар. Издание на тот момент существовало больше ста лет и выходило тиражом в 350 000 экземпляров. С появлением интернета тираж стал падать, и в 1997 году его печатать перестали, остался только сайт.

На 64 страницах журнала мелким шрифтом печатали объявления: одних автомобилей около 130 тысяч, потом шли мотоциклы, газонокосилки, велосипеды, всевозможные пилы, дрели, резиновые лодки, палатки, садовый инвентарь. Спортивные принадлежности размещались ближе к концу. Если удавалось найти то что надо, следовало внимательно смотреть, где это находится. Скажем, продается новый скейтборд по сходной цене, невостребованный подарок, но надо его забирать из Шеффилда или Норфолка.

Я обводил ручкой все объявления со скейтбордами. Дешево, но далеко. Близко, но дорого. Потом приехал Лен, привез слегка побитую, но еще крепкую доску за небольшие деньги, я прекратил поиск и принялся за тренировки.

На скейтборде стоят боком к движению. Каким боком, левым или правым? По теории активная, толчковая нога, должна быть сзади, но мне этого никто не объяснил, и я поставил вперед правую, да так и привык. У американцев это называется «goofy foot» — «бестолковая нога».

Поначалу я выходил часов в 10 вечера и пытался съезжать с длинного пологого склона по Морнингтон-стрит, поворачивая то влево, то вправо. Когда это стало получаться, начал ездить в местный скейтпарк в Кентиш-таун, на бетонную площадку под автострадой А40 в Майда-вейл, в «каменные джунгли» у Национального театра на южном берегу Темзы.

В толстых папках скриптов рок-программ есть один, написанный от руки. 19 октября 1979 года:

На 11 месте — группа Sad Café («Невеселое кафе») с песней Every Day Hurts («Каждый день причиняет боль»). Песню эту я воспринимаю как глубоко личную, поскольку и мне сейчас каждый день причиняет некоторую боль. Дело в том, что на севере Лондона есть большой парк для катальщиков на роликовых досках. Это — бетонный рай для скейтбордистов, есть там гладкие спуски для слалома, полукруглые ямы, сдвоенные и счетверенные для всяких фокусов, змеевидный спуск с покатыми стенками и, наконец, пятиметровая труба для катания «маятником».

К стыду своему должен признаться, что я около года занимаюсь этим, в общем-то, детским видом спорта, и вот в воскресенье поехал посмотреть на настоящих асов да заодно свои силы попробовать, но — увлекся, переоценил, не рассчитал и сижу теперь, а левая рука (тук! тук!) — в гипсе. Перелом кисти.

Правой, неповрежденной, я и писал эти строчки. Автор умолчал некоторые подробности, чтобы не нарушать хартию Би-би-си. Я был там не один, а с Ринатом. Это оказалось очень кстати, он меня буквально спас. В английских машинах водитель сидит с правой стороны, а скорости переключает левой рукой. После падения в пятиметровой полутрубе я приземлился на левую кисть, понял, что случилось что-то серьезное, с острой болью сел за руль, и сразу стало ясно, что переключать скорости у меня не получится. Ломаная рука висела тряпкой.

11-летний Ринат стал моей левой рукой: он переключал с первой на вторую, со второй на третью и так далее, сбрасывал на нейтраль на перекрестках. То, что мне было больно, не оправдывает моего поведения — я повышал на него голос, так что бедняга трясся от страха. Много лет прошло, а стыдно до сих пор. Прости, Ринатик.

Внимательный читатель тут может спросить — что это за машина? Откуда? Нам ничего об этом не рассказывали!

Ничего не могу с собой поделать — люблю красоту! Особенно в округлых формах, по которым хочется нежно провести неторопливой рукой. Если вы видели автомобиль «Ягуар» тип S 1964 года с двигателем 3,4 литра, темно-серого цвета, колеса на спицах, на капоте — блестящая статуэтка дикого хищника в прыжке, панели салона отделаны бельгийским орехом, широкие сиденья из серой кожи, годами сохраняющей свой неповторимый запах, — вы поймете, о чем я говорю.

Машине было пятнадцать лет, что для сырого английского климата совсем немало, но она была на ходу. Просили 350 фунтов, мою месячную зарплату. Понятно было, что машина непрактичная — разоришься на бензине, корпус наверняка кое-где проржавел, модель редкая, ее больше не производят, и запчасти будут запредельно дорогие. Но…

«В раба мужчину превращает красота» — поется в известном мюзикле. Внезапно вспыхнувшая страсть не слышала голоса рассудка — я должен был обладать этой красавицей. Не помню, где и как я раздобыл денег, но перед нашим домом на Арлингтон-роуд появился этот шикарный, хотя и потрепанный временем лимузин.

Прав у меня не было. То есть советские международные права, полученные еще перед отъездом в Ленинграде, по которым я больше года катался в Италии, были у меня на руках. В Англии они тоже давали возможность рулить, официально — на один год с момента получения вида на жительство. Теперь срок этот кончался, надо было идти сдавать на британские права. Разговоры об этом часто заходили в кантине. Бывалые сотрудники уверяли, что с первого раза сдать экзамен практически невозможно. Приводили в пример некую даму из Илфорда, которая заваливала тест по теории 113 раз, или джентльмена из Питерборо, который к моменту успешной сдачи взял 700 уроков вождения с инструктором.

— У них там все вопросы на иезуитском языке составлены, — с жаром пояснял коллега, в прошлом инженер по напряженному железобетону, — а половина из них еще хитрые, «на засыпку». Например, вопрос: что значит, если на светофоре горит зеленый и желтый?

— Наверное, что скоро будет красный свет.

— Неправильно. Зеленый и желтый значат «стоп». Для чего на автостраде дополнительные полосы?

— Когда медленная полоса занята, можно выезжать на среднюю или на крайнюю.

— Нет! — сказал инженер с жаром, и хлопнул ладонью по столу. — Дополнительные полосы только для обгона!

Я как-то не удержался и спросил Соню Хорсфол, которая жила в Лондоне с 30-х годов и давно водила машину, — как она сдавала на права?

— Понимаете, голубчик, — с достоинством ответила она, — до 1935 года никаких прав не нужно было. Вы просто приходили на почту и за 10 шиллингов покупали талон с вашей фамилией и номером машины. Потом, до 1962 года, можно было ездить по временным правам, которые тоже покупали на почте на полгода. Разрешалось брать их, если не ошибаюсь, до семи раз.

— Так вы никогда и не сдавали этот страшный экзамен?

— Нет, милый, никогда не сдавала. В Англии закон 1935 года не имел обратного действия.

— Очаровательные были времена!

— Я вам скажу больше. Мой свекор рассказывал, что до 1914 года вообще не было никаких паспортов. На границе он просто говорил чиновнику «I am British», и его пропускали с почтением.

В это я мог поверить. Даже в мое время, в конце 1970-х, в Британии за паспортом обращались только для поездки за границу. Внутренних паспортов не было, удостоверений личности — тоже. Можно был прийти в банк и открыть счет на любую фамилию.

Помнится, что этим воспользовался известный комик Кен Додд, который зарабатывал кучу денег и не хотел платить налоги. Он открыл больше 40 счетов в разных банках на разные имена, но налоговая инспекция его в конце концов настигла, и недоимку в 2 миллиона ему пришлось заплатить.

В начале 2000-х, когда мы выправляли паспорт в центральном управлении в Кройдоне, на юге Лондона, рядом в очереди сидела английская дама преклонных лет, коренной житель во многих поколениях. Всю жизнь прожила без паспорта, поскольку никакой нужды не было, а теперь обратилась. К внукам надо съездить, а они за границей живут — и вот, сидит в разноцветной очереди среди иммигрантов. (Это, конечно, мои слова, не ее: английская дама себе таких выражений не позволит никогда.)

Но вернемся к правам. Шоферскую премудрость я не забыл еще со времени сдачи в Ленинграде, всего четыре года прошло, но я вновь прилежно засел за изучение. Пришлось приобрести книжку, даже две: «Правила дорожного движения» и «Дорожные знаки».

На курсы не пошел, поскольку ученик, даже при самой гуманной и деликатной системе образования, — существо второго сорта. Он должен забыть про самооценку, наработанную годами мелких успехов, и привыкнуть к роли существа пассивного и подчиненного, вроде Каштанки.

Читая бесчисленные правила и предписания, общим числом более трехсот, я развлекался тем, что воображал себя попавшим в какую-нибудь ситуацию. Представлял себе разметки на шоссе, включение ближнего и дальнего света, узкие сельские дороги в одну полосу, вождение в плохую погоду, помощь попавшим в аварию и знаки, знаки, знаки — предписывающие, запрещающие, указывающие, информационные…

Бояться, конечно, нужно — это мобилизует, но страхи мои оказались напрасными. На экзамене по теории выдали типографские листки с вопросами. На каждый вопрос тут же были помещены 4 ответа, надо было выбрать один правильный. Всего 35 вопросов, правильных ответов должно быть не меньше 26-ти. Я набрал 33, успешно сдал тест и получил сертификат.

Экзамен по вождению в кантине обсуждали часто, со страстью. Некоторые считали, что экзаменаторы умышленно заваливают студентов, потому что тест платный, а провалившим его денег не возвращают. Опять записывайся и снова плати. Я в это не верил, поскольку в английском характере привычного нам лукавства нет совсем.

Чтобы понять, на чем можно засыпаться, я решил взять пять уроков с инструктором. Я объяснил ему, что уже имею международные права и почти два года опыта за рулем. Его задача — устранить мои недостатки, отшлифовать шоферские привычки. Инструктор объяснил, что на экзамене большое значение играют мелочи — место рук на руле строго в положении «без четверти три», обязательный взгляд в зеркало заднего обзора перед каждым маневром, соблюдение предписанной знаками скорости — не больше, но и не меньше. Сказал, что хотя ремни безопасности ставят на новые машины с 1972 года, но пристегивать их пока не обязательно (это случилось в 1983 году).

Я вспомнил детские стихи Агнии Барто — мальчик хочет, чтобы мама купила ему снегиря, и старается изо всех сил: «Было сухо, но калоши я послушно надевал, до чего я был хороший, сам себя не узнавал!» Зная, что английские экзаменаторы любят осторожных и послушных водителей, я на экзамене на всякий случай пристегнул ремень безопасности. В конце теста экзаменатор похвалил меня за такую предосторожность, отметил, что по закону этого можно было и не делать, но как будто оценил мою благонамеренность, попросил прочитать номер машины, стоявшей в 20 футах, для проверки зрения, и объявил, что тест я прошел.

К 1979 году, к лету, с деньгами полегчало. На август я стал планировать семейный отпуск. На ум приходила притча о трех лентяях: «Хорошо бы, — говорит первый, — чтобы прямо над нами рос бы виноград. Я бы его рвал и в рот клал». «Нет, — говорит второй, — лучше бы он сам рвался и в рот бы клался», на что третий отвечает — «И не лень вам, братцы, говорить!»

По своему подходу к отдыху наша семья была где-то между первым и вторым лентяем — путь и растет и сам рвется, в рот кладется. Представить, что мы втроем активно путешествуем, как-то не получалось. Я осознал главное — надо, чтобы не мы двигались относительно пейзажа, а чтобы пейзаж двигался относительно нас, а мы взирали бы на это лежа, щипая пресловутый виноград. Вспомнился Джером К. Джером и книга «Трое в лодке, не считая собаки». Стало ясно — надо плыть по реке.

В журнале «Exchange & Mart» в разделе «Holidays» отыскал то, что нужно: речной катер, 37 футов длиной, дизельный двигатель, салон-кухня и две спальные каюты. Прокатная фирма в городе Мейденхэд в сорока километрах от Лондона.

Из поп-программы 3 августа 1979 года:

«Замечательный аппарат современности, магнитофон, умеет отделять голос от человека. Говорит он, например, по радио, и думаешь — вот, хороший человек! А этот хороший человек тем временем неизвестно чем и занимается. Так и сейчас — голос мой с вами, а бренное тело в заслуженном отпуске, и плывет оно на катере по английской реке».

В Мейденхэде закупили продукты в магазине прямо на лодочной станции. Поначалу решили идти вниз по течению, к вечеру дошли до Виндзора, причалили прямо к крутому берегу с деревьями, за них и привязались. Издали любовались на Виндзорский замок, возвышавшийся за зелеными прибрежными лугами, ужинали гречневой кашей с котлетками.

Справки о замке я навел потом: королевская резиденция в течение более 900 лет, полезная площадь 52 600 квадратных метров, обслуживающий персонал около 500 человек. Королева бывает здесь весной около месяца и еще неделю в июне, а также приезжает на государственные приемы.

Наутро, после чаю с тостами, я решительно повернул наш катер Lady Swan вверх по течению, взяв курс на самое, быть может, английское графство Великобритании — Оксфордшир.

Как это нередко бывает, высокое название, произносимое с уважительным трепетом, имеет прозаические корни. Oxford — это буквально «брод для быков». В этом месте река Темза, не судоходная уже на подступах к городу, была достаточно мелкой для перевода через нее домашней скотины. Но ведь и великий Шекспир, если разобрать его на части речи, это тоже shake spear — «тряси-копьё». Да и в благородном и освященном исторической и литературной традицией имени графа Льва Николаевича Толстого мало кому придет в голову искать корни, уходящие в прозвище, в кличку первого носителя имени, получившего ее за свою толстоту.

Оксфорд впервые открыл двери своего университета в 1096 году и за последующие девять веков стал рассадником знаний и накопленной мудрости, средоточием старинной элегантной архитектуры. Девиз Оксфорда, естественно, на латыни — Sapere aude («Смелость быть мудрым»). Про брод для быков никто уже не вспоминает.

Из-за мелководья дойти до Оксфорда нам не удалось, но за бортом плавно проплыл Итон, место знаменитого колледжа, Хенли, где проводится известная гребная регата, Дорчестер с его историческим аббатством. По берегам стояли добротные поместья, своими садами выходившие к воде. Летали птицы, плескались рыбы, плавали гуси, лебеди и утки.

Хождение по реке — это вам не морское или океанское путешествие. Волн тут нет, налетевший порыв ветра поднимает разве только мелкую рябь. Потеряться невозможно — берег слева, берег справа. Поглядывай на карту, чтобы не зайти в какой-нибудь тупик, да не спускай глаз с зеленых и красных буйков, отмечающих судоходный фарватер.

В одной каюте спала Галочка с Ринатом, я ночевал на диване в салоне, где не было духоты. Во вторую свободную каюту стали приглашать друзей, бесплатно прокатиться. На один день приезжала наша подруга, а на последние три дня из Америки прикатил Оська Хорошанский, сменивший к тому времени имя на Джозеф Коро.

Оська очень помог нам в 1975 году с отъездом, организовал вызов на всю семью, решил проблему с вредной бумажкой, на которой отец должен был поставить свою подпись, заверенную домоуправом. Но жизни наши разошлись, Оська стал американцем. Он одно время торговал подержанными автомобилями, где, как говорил мой дедушка, «не обманешь — не продашь», а потом переключился на совсем новую тогда область продажи имен, адресов и контактов, что потом, в компьютерную эпоху, стало называться «базой данных».

Для Оськи окружавшая нас буколическая английская идиллия была лишь местом для улова, добычи и разработки. Он тут же схватил спиннинг, который мы взяли взаймы у Роберта, жениха Терезы, и принялся забрасывать блесну в коричневатые воды Темзы, перебегая с носа на корму. С рыбой дело отчего-то не пошло, тогда Оська снял блесну, насадил на крючок катышек из булки и стал подманивать к себе красавцев селезней, отливавших металлической зеленью на шее.

Я был занят судоводством и не заметил этого безобразия, а когда заметил, то было поздно — Оська втащил на борт большую птицу, которая в панике била крыльями и крякала свою предсмертную песнь. Через минуту он скрутил ей шею и принялся ощипывать, бросая перья в воду.

Темза в этих местах, между Итоном и Виндзором, полна белых лебедей. Все лебеди на реке — собственность Королевы. Убить лебедя — преступление, а съесть его — государственная измена. Понятно, что утка — это не лебедь, но я не желал конфликта с архаичным британским законом. Готовить убитую птицу на борту я не разрешил. Пришлось искать укромное место на берегу, разводить небольшой костер и готовить добычу на огне. Ощипанная утка оказалась маленькой и тощей. В результате получилась какая-то гадость пополам с золой и сажей. Погибшего красавца-селезня мне было очень жаль.

Когда стали приходить первые письма из Советского Союза, ко мне в комнату тихо забредали коллеги. Посмотреть, потрогать, умилиться — смотри-ка, настоящая бумага в клеточку, из тетради! Филателисты просили марки, я не отказывал, они их вырезали ножницами из конверта.

Первая передача, полностью посвященная письмам и заявкам слушателей, вышла в марте 1979 года. Напрямую отсылать рисковали немногие, в народе ходили легенды о том, что в каждом почтамте сидят люди из КГБ и автор письма тут же попадает «на карандаш».

Кроме того, рассказывали о вечно кипящем титане, от которого отходили многочисленные трубки с клистирными наконечниками. Этим прибором отпаривали конверты, открывали их, читали содержимое, после чего вновь заклеивали. Я много раз получал такие письма со следами гуммиарабика и даже, помнится, шутил по этому поводу.

В моем бумажном архиве есть вещи неприкасаемые — коробки с письмами. Это — дело святое, их я при пожаре буду выносить в первую очередь. Недавно наткнулся я на конверт с призывом: «Товарищ проверяющий! У нас перестройка, прошу пропустить мое письмо!» К этому призыву, помнится, я добавлял несколько своих: «Товарищ штемпелюющий! Четче выбивай оттиск! Товарищ открывающий! Не жалей на работе пару, круче кипяти чайник, точнее направляй клистирную трубку с паром! Товарищ заклеивающий! Ровнее и тоньше намазывай гуммиарабик!»

Почту тогда сурово перлюстрировали — иными словами, в тайных комнатах трубками с паром открывали конверты, проверяли содержание и потом профессионально заклеивали. Я же, по получении, с увеличительным стеклом на манер Шерлока Холмса разглядывал эти конверты, делая пометки вроде КПВК — клееподтек верхнего клапана. Часто авторов писем выгоняли из институтов, увольняли с работы, отправляли в армию или даже в тюрьму. От этого каждое невинное, даже банальное слово принимало особый смысл.

Прошли годы. Остыли клистирные трубки, засох клей, да и сам гуммиарабик уже, наверное, не варят из копыт и рогов невинно убиенных животных. И хоть по-прежнему приходят письма, начертанные собственноручно, с маркой, вкус от которой долго остается на языке, все больше приходит писем электронных, которые невидимыми блохами перепрыгивают из одной страны в другую со скоростью света. Письма эти — виртуальные, и если придет снова лихое время, то новые перлюстраторы будут вскрывать их виртуальными клистирными трубками и заклеивать виртуальным клеем.

Бумажный оригинал я по-прежнему беру в руки с удовольствием — тут и марка, и фактура бумаги, и рука пишущего. От солдатского письма пахнет шинелью, от дамского — шанелью.

Письма поначалу чаще всего приходили через третьи страны: Сирию, Кубу, Польшу. Помогали иностранные студенты, курсанты военных училищ. Иногда моряки опускали за границей сами, было даже настоящее послание в бутылке, брошенное в море где-то у берегов Дании и чудом дошедшее до нас. На треугольнике, сложенном по-солдатски, неровным почерком, шариковой ручкой было накорябано по-русски «Сева Новгородцев, Би-би-си». Кто-то, видимо, подобрал эту бутылку, увидел в ней письмо, достал его и опустил в почтовый ящик.

Британская почта до сих пор называется Royal Mail и имеет королевский статус. Это влияет на производительность труда и сознательность почтарей. В те годы, в начале 1980-х, письмо с маркой 1 класса, опущенное до восьми утра, приходило адресату в тот же день вечерней почтой, любое отправление приходило на следующий день.

Королевская почта отослала солдатский треугольник в отдел переводов, там определили — написано кириллицей — и перевели: BBC, Seva Novgorodsev. Письмо пришло в центральный почтовый департамент Би-би-си, оттуда на Всемирную службу, и уж там решили, что это пишут не сербам или болгарам, и передали в Русскую службу.

Поп-программа 21 сентября 1979 года:

«… в письме, найденном на берегу Балтийского моря, ни слова не говорилось о кораблекрушении или необитаемом острове, что было бы вполне понятно — нет, письмо было адресовано Би-би-си. Неизвестно, сколько болталось оно по волнам, даты на письме не было, но судя по тому, что оно написано в сильных политических выражениях, я заключил, что бутылку эту бросили в море после 1917 года».

Начальство заинтересовалось причиной такого энтузиазма и заглянуло в мои сценарии, которые, строго говоря, не вполне соответствовали редакционным предписаниям сбалансированной объективности фактов, подтвержденных как минимум из двух источников. Зато были сомнительные хохмы, малопонятные вне совейского контекста.

(Вырезано Мэри Ситтон-Уотсон):

В марте 1978 года самой популярной стала песня Нила Даймонда Forever in Blue Jeans — «Навсегда в синих джинсах». В ней поется о том, что когда любишь, то можно жить и в бедности, то есть ходить в синих джинсах. Для тех, кто в иностранном не силен, поясняю, что джинсы — это штаны из синей дерюги, которые в одних странах продают везде, но их мало кто носит, а в других странах их носят многие, хотя их нигде не продают!

Январь 1979 года:

Ежегодно в мире рождается около 110 миллионов человек — этот трезвый факт я взял из энциклопедии. Но для художника эти сухие цифры могут стать источником вдохновения и темой песни. Певец Иэн Дьюри, по-видимому, знал — каким образом и отчего появляются дети на свете, знал, быть может, даже по личному опыту. Умножив этот свой опыт на 110 миллионов, он получил глобальную, гигантскую, даже несколько устрашающую картину: «В пустыне Судана, — поет он, — в горах Пакистана, и от Милана до Юкатана, на всех языках и наречиях странных твердит население всё неустанно: Hit me with your rhythm stick — Ударь меня своей ритмичной палочкой».

Январь 1979 года, подводка к Village People / YMCA:

Как-то на гастролях шли мы с приятелем по одесскому бульвару, а к нам вихлястой такой походочкой подошли два странных паренька и спрашивают: «Ребята, у вас спички есть?» — «Нет, — говорим, — мы не курим». «Хо-хо! — отвечают они. — Мы тоже не курим, конфетка в зубах застряла!» — и пошли обнявшись.

Декабрь 1979 года:

Пожелаем участникам «Статус-кво» крепкого рокенролльного здоровья, чтобы через много лет их внуки, отвечая на телефонный звонок, могли сказать: «Дедушки дома нет, он уехал на гастроли, на гитаре играть!»

Песня One way ticket to the blues. Блюз в данном случае — не синий цвет и не медленный танец, как думали когда-то, и даже не форма негритянской музыки, а то особое состояние одухотворенной печали, которое появляется в душе всякого русского человека после третьей рюмки, а у лиц не вполне русской национальности, выезжающих по пресловутому билету в один конец, этот блюз виден даже и без рюмки.

Есть у меня и невольные слушатели — у нас на Би-би-си работает девушка-секретарь, которая составляет ведомости на оплату авторам музыки, так ей приходится по долгу службы прокручивать эти ленты, сочетать, так сказать, неприятное с бесполезным. Естественно, я должен выполнить ее заявку!

Из 1981 года:

Большинство песен группы Pretenders — «Притворщики» — написала гитаристка и певица Крисси Хайнд, в прошлом музыкальный критик. Крисси перековала свой критический меч на музыкальное орало.

В трудный момент, особенно ночью, если чертовщина какая приснится — проговоришь список глухих согласных: К, П, С, Т, Ф, X, Ц, Ч, Ш, Щ — и всё опять нормально…

В одном из магазинов рок-пластинок мне довелось видеть плакат, на котором протестующий шампиньон заявлял: «Нас держат в темноте и кормят дерьмом!» Плакат этот продавался неспроста: видимо, некоторые люди чувствуют себя порой как шампиньоны.

Дэвид Боуи за время концерта переодевался двенадцать раз, превосходя по скорости одевания рядового на пятом месяце срочной службы.

Динамовцы Тбилиси выиграли у «Вест Хэм Юнайтед». Я как в воду глядел — ещё за несколько дней до матча я сказал приятелю: подожди, говорю, вот наши приедут, они нашим покажут!

При поездках по Европе принято прилеплять на автомобиль наклейку своей страны — скажем, итальянцы наклеивают букву I, французы — F, немцы — D, а англичане свою страну, Great Britain, помечают буквами GB, а потом, вернувшись домой, часто наклейки не снимают и ездят с этим «ГБ», совершенно не скрываясь.

Истинный талант в любой стране станет баянистом.

Ленинский лозунг «Советская власть есть коммунизм плюс электрификация всей страны» — это уравнение. У него есть два математических решения. Первое — советская власть есть коммунизм минус электрификация, второе — электрификация есть коммунизм минус советская власть!

Новогодняя передача, живой эфир 31 декабря 1982 года:

Сева: Куранты пробили девять, наступил Новый Год!

Пауза.

Алексей Леонидов (тихо): Почему девять, ведь надо же двенадцать?

Сева (шепотом): Мы больше не можем, у нас только девять часов. Это в Москве двенадцать.

Году в 1980-м в «Комсомольской правде» было напечатано открытое письмо американскому президенту Рейгану. Красивым рукописным шрифтом там призывали запретить крылатые ракеты. Любой прогрессивный молодой человек мог вырезать письмо ножницами, подписать имя, возраст и отправить в Белый Дом.

Один особо прогрессивный молодой человек из Соснового Бора, под Ленинградом, сообразил, что открытку такого вида цензор задерживать не станет. Изготовил похожую, начал со слов Mr. President, а дальше пошел чесать латинскими буквами по-русски:

Zdravstvuj, Vsevolod! Privet tebe iz Sosnovogo Bora! Pishu tebe v 11 raz, nadejus, eto zamaskirovannoe moe pismo dojdet. Mesta malo, shutit' ne budem…

Открытка эта, как вы понимаете, дошла. Так рейгановская гонка вооружений способствовала улучшению нашей связи со слушателями.

История эта, как ни странно, вполне во вкусе самого покойного президента, любителя пошутить. Когда в 1966 году репортер спросил его, каким губернатором он был бы, если бы его избрали, Рейган не задумываясь ответил: «Не знаю, губернаторов я еще никогда не играл». Когда Рейгана избрали президентом, он во всеуслышание заявил: «Если бы я лучше учился, то добился бы еще большего». Журналисты однажды стали выпытывать у него про внутренние конфликты в Белом Доме. «Понимаете ли, — ответил им Рейган с серьезным видом, — проблема в том, что у нас правая рука не знает, что делает ультраправая». «Возможности человека беспредельны, — сказал однажды Рональд Рейган, — он может добиться чего угодно, достичь любых мест, если ему безразлично, кому достанется слава».

Жизнь Луи Брайля — яркий пример пословицы «не было бы счастья, да несчастье помогло». Он родился нормальным мальчиком с отличным зрением. Семья жила в деревне Кувре под Парижем, отец был шорником, мастером седельных дел. В 1812 году, когда ему было три года, Луи повредил себе глаз в отцовской мастерской, когда играл с его инструментами (иглы, шило, гардаман). Началась инфекция, которая перекинулась на второй глаз, и вскоре он полностью ослеп. В отцовскую профессию путь ему был закрыт, вообще непонятно было — где и как он мог учиться.

В это время в Париже открылась одна из первых школ слепых в мире. Местный помещик, считавший Луи способным юношей, организовал для него стипендию. Заведение официально называлось «Национальный институт слепых», программа его была широкой и разнообразной.

В 1821 году лекцию слепым студентам читал бывший капитан наполеоновской армии Шарль Барбье. Он поведал, что по настоянию самого Бонапарта был разработана система ночного письма, позволявшая посылать и читать депеши в темноте, не произнося ни звука, с тем чтобы враг не мог ни о чем догадаться. Система использовала выпуклые точки, продавленные на бумаге. Ночное письмо оказалось слишком трудным для французской армии и было отвергнуто командованием.

На той лекции Луи понял, что система таит в себе большие возможности, и совершил концептуальный прорыв, создав все буквы латинского алфавита. Принцип Брайля прост — представьте две колонны из трех выпуклых точек, которые дают 63 возможных комбинации. Скажем, буква А — это одна точка, В — две вертикальных точки, С — две точки по горизонтали и так далее. Текст можно читать, проводя пальцем по буквам.

Для опытных грамотеев разработана брайлевская стенография, в которой несколько букв объединены в один символ. Опытный чтец распознает до 115 слов в минуту. Для сравнения скажу, что зрячий читает с листа 250 слов.

Французские солдаты оказались труднообучаемыми, и шрифт Брайля отвергали практически все. Изобретатель умер в 1852 году в возрасте 43 лет, и его система наверняка была бы вскоре забыта, если бы не английский врач Томас Армитидж, который доработал и улучшил наследие Брайля и основал Британское международное общество по улучшению книг с давленым шрифтом. Сегодня это общество стало Королевским национальным институтом слепых.

Помню, как наш слепой слушатель прислал мне письмо из России с выдавленными буквами; оно было направлено в этот институт и через некоторое время вернулось в сопровождении рукописного русского перевода, написанного человеком, учившимся явно не в советской школе: четкий почерк с завитушками, милые старомодные слова.

Потом было много еще таких писем, а лет тридцать спустя до меня дозвонился их автор, к тому времени — ведущий Радио ВОС (Всероссийского общества слепых), — и брал у меня по телефону интервью своим звучным баритоном.

Русская служба располагалась на 5-м этаже Буш-хауса, в юго-восточном крыле. При выходе из лифта на лестничной площадке надо было повернуть налево, потом еще раз налево. Вдоль коридора шли комнаты, где сидели сотрудники.

Этот путь, однако, проходил мимо открытой двери в приемную начальника, где сидела секретарь. Опытные коллеги знали, что за опоздание никто не будет тебя распекать или повышать голос — ты тихо пройдешь и сядешь на свое место как ни в чем ни бывало, но на ежегодном собеседовании, при зачтении характеристики, тебе спокойно перечислят даты за весь год, когда ты нарушил правила.

«Опозданты» этим путем не ходили, из лифта они поворачивали направо, к маленькой невзрачной двери, за которой была проходная каморка на два рабочих места. Я сидел спиной к дверям, за столом у окна. Коллеги проносились как стадо диких кабанов, не забывая похлопать меня по спине или потрепать шевелюру.

Бороться с этим стихийным стремлением к свободе было бесполезно, но и молча терпеть не хотелось. На большом листе бумаги я вывел крупными буквами Rush-in Service (rush-in — «проскочить», читается как Russian — «русская»), и прикнопил на двери.

Потом появилось место в комнате у Славинского. Почему — понятно. Славинский на работе дымил как паровоз, сидя в голубоватых облаках французской едкой махорки — сигарет «Голуаз». Известно было, что он отсидел за наркотики (спецоперация КГБ) и теперь по тюремной привычке гасил окурки, бросая их на пол, и растирал ногой. Пол, однако, был не бетонный, как в камере, а покрыт английским ковром из чистого нейлона. Горячие бычки оставляли на ковре черные отметины, похожие на оспенные язвы. Этот ковер мы называли «лицо Сталина».

Над столом Славинского висели листы бумаги с красиво выведенными словами: «Сорвешь виноград — нэ будэшь рад. Сорвешь хурму — попадешь в турму». На полке с его лентами было написано: «Нэ тронь — зарэжу».

Славинского, как и меня, набрали из Рима. За время, проведенное в Италии, он выучил язык и нередко разговаривал на итальянском по телефону. Тюрьма научила Славинского не делать лишних движений, он сидел неподвижно от одной сигареты до другой, говорил мало, тихим сипловатым голосом, как Дон Корлеоне в «Крестном отце».

Я любил слушать Славинского в эфире. Он был безыскусен и прост, звучал слегка усталым. В нем была правда, этому голосу хотелось верить.

Славинского ценили как редактора и часто давали ему править тексты. Он безошибочно отсекал лишнее, сокращал длинноты, правил пунктуацию. Молодость его прошла среди питерских подпольных литераторов 60-х годов, он знал всех — от Бродского до Марамзина, от Рейна до Довлатова.

От Славинского я слышал историю, как однажды на вечеринку самозванно пришел крепкий рыжий парень и стал «зачитывать» всех своими стихами, произнося их в нос картавым голосом. Вскоре Славинский засобирался домой. «Фима, — сказали ему приятели, — уведи этого рыжего, достал!»

По дороге познакомились — это был Иосиф Бродский.

«Чувак, — сказал мне однажды Славинский, закашлявшись «Голуазом», — ты Тамарку Заболотную знаешь? Из Парижа приехал Хвост, Алексей Хвостенко. У нее в доме остановился. Хочешь, приезжай сегодня, вот адрес».

Дом оказался на севере Лондона, в Тоттенхэме, на тихой зеленой улице, где дома не лепились друг к другу, а стояли привольно и гордо, окруженные просторными садами. Тамара Холболл (Заболотная), бывшая валютная красавица, еще в Ленинграде познакомилась с датским бизнесменом, вышла за него замуж, уехала в Европу, родила сына и теперь готовилась к разводу, проживая в роскошном доме, который супругам предстояло делить.

Алексей Хвостенко, мой одногодок, был поэтом, художником, драматургом, автором более двухсот песен, которые сам пел под гитару. Принадлежал к подпольному движению Хеленуктов, исповедовавших абсурдизм:

«Сим торжественно объявляем, что мы Хеленуктами сделались.

Хеленукты всё умеют: что ни захочут, всё сделают.

Мы можем:

а) стишки сочинять;

б) прозу выдумывать;

в) пиэссы разыгрывать;

г) нарисовать там чего-нибудь;

д) гулять;

е) смеяться;

ч) на веревочке узелок завязать;

ъ) лобзиком выпиливать;

ы) сеять просо;

ь) запоминать;

э) бросать в воду камешки;

ю) говорить не по-русски;

я) гладить Епифана.

Эка!»

Хвост был сибаритом, привыкшим к обожанию. Он красиво курил, красиво пил, вдохновенно пел. Понятно, что Тамара не устояла перед таким шармом.

Он пел нам свои песни: «Вальс-жалоба Солженицыну», «Сучка с сумочкой», «Игра на флейте», «Прославление Олега Соханевича».

Хвостенко писал в своих воспоминаниях:

Олег Соханевич, которого мы встретили в Вене, в 1967 г. утек из СССР при изложенных в нашей песне обстоятельствах. На сочинительство он подвинул нас сам, сетуя, что никто его не прославляет. Полное название: «Прославление американского гражданина Олега Соханевича и его доблестного побега с борта теплохода "Россия", о том, как он попал в плен к туркам и был ими отпущен»:

Произошло вот что: Олег Соханевич со своим другом Геннадием Гавриловым в августе 1967 года сели на рейс Ялта-Новороссийск круизного судна «Россия». Ночью в открытом море они прыгнули за борт.

В воде ручным насосом накачали резиновую лодку, которую Соханевич купил в «Спорттоварах» и надувал только однажды у себя в квартире. Беглецы не тренировались перед побегом. Десять дней, шторма, руки стерлись до крови от беспрерывной гребли. Оба заболели, на шестые сутки начались галлюцинации — в лодке вдруг появился третий, который стал вести беседы о вечности.

17 августа вышли на турецкий берег. Их арестовали, четыре месяца держали на военной базе. Потом была пресс-конференция в Стамбуле, затем Рим и Америка. Соханевич появился как-то на Би-би-си — это был веселый крепкий широкоплечий человек с большим рюкзаком на спине. Позже я узнал, что всю жизнь в США он проработал грузчиком на квартирных переездах.

Запомнилась мне песня Хвостенко «Симпозион»:

С песней «Игра на флейте» получилась забавная история. Хвостенко придумал ее давно, еще в 1963 году. Она стала народной, пошла гулять по рукам, в списках, в чьем-то исполнении на ленте. Когда Алексей исполнял ее на людях, на него недоуменно косились.

Летом 1981 года Тамара Холболл решила выступить продюсером первого альбома Хвостенко «Прощание со степью», выделив для этого 5 тысяч из своего семейного бюджета.

Из Парижа приехали два гитариста, Паскаль де Люшек и Андрей Шестопалов, звукорежиссером стал англичанин Алан Ли Шоу из глэм-панк-команды «Physicals». Записывали в студии «Феникс» недалеко от вокзала Юстон 2, 6 и 7 июня. Меня пригласили «на флейте завывать». Инструмент был чешский, видавший виды, низил. Если на это не обращать внимания, то в остальном все получилось довольно бодренько.

Через некоторое время Хвостенко вернулся в Париж, а я поселился на Рочестер-террас в Камдене и неожиданно оказался по соседству с Тамарой, жившей в полукилометре в небольшой квартире с садом. Она регулярно ходила в бассейн, была в хорошей спортивной форме. Жаловалась на сына Петю: учеба в привилегированной школе ему впрок не пошла, он пристрастился к наркотикам. Отец-датчанин щедро помогал, купил сыну квартиру.

В конце июня 2014 года утром зазвонил телефон. Жена показала губами — «Славинский». Фима болел, сидел дома.

— Ты Тамару Холболл помнишь?

— Конечно, помню, а что?

— Набери по «гуглу», узнаешь.

Я набрал. Выскочила статья из газеты «Дейли Мейл» за 9 мая.

«Мужчина с подозреваемыми психическими отклонениями разыскивается полицией после того, как в сгоревшей квартире был найден труп женщины. Детективы предупреждают, что Питер Холболл, 44 лет, подозревается в смерти своей матери Тамары, 68 лет, в ее доме в Камдене».

Петя, теперь уже 44-летний Питер Холболл, зарезал мать и поджег квартиру. Он был задержан, состоялся суд. В ноябре 2014 объявили приговор — поместить Питера Холболла в психбольницу тюремного типа на неопределенное время.

В начале двухтысячных Алексей Хвостенко, после почти тридцати лет жизни во Франции, стал хлопотать себе российский паспорт. «У меня здесь масса дел, — написал он президенту России, — масса связей, но основная моя аудитория находится в России, поэтому большую часть времени я буду, конечно, проводить на Родине».

21 января 2004 года в Париже поэту вручили российский паспорт. По возвращению он словно наверстывал упущенное — выпускал альбомы, печатался, выставлялся, концертировал.

Дым отечества оказался сладок и приятен, даже слишком. От перенапряжения, а может, и от избыточного гостеприимства через девять месяцев, 30 ноября 2004 года, Алексей Хвостенко умер в Москве от сердечной недостаточности, не дожив нескольких дней до своей персональной выставки в Центральном доме художника. Ему было 64 года и 16 дней.

Июнь 1981 года выдался теплым. На записи альбома Хвостенко, в студии, во время перекура в чахлом садике, я упомянул, что репетирую с карибской группой музыки реггей под названием «Икарус» и даже выпустил их одиночную пластинку.

Хвост взял карандаш и на листке бумаги тут же нарисовал две голые ступни пятками вверх, из-за которых слева и справа выглядывали крылья. Получился юмористический логотип, слегка карикатурный символ полета мифического Икара. Использовать мне его не удалось, поскольку карибцы не поняли питерского абсурдизма «хеленуктов» и встретили эти голые пятки с крыльями мрачным молчанием. В их культуре (они произносили это слово как «кольча») к себе относились очень серьезно. Самоирония вообще, как и самокритика, подразумевает некое раздвоение личности, поскольку одна половина личности делает, а другая оценивает, а это, мне кажется, первый шаг к вялотекущей шизофрении. Мои музыканты были людьми цельными, как гранитная скала.

Итак, «Икарус». Слово это советскому человеку знакомо: так назывались автобусы производства Венгерской Народной Республики, с той только разницей, что ударение здесь надо было делать на первую букву.

Нашел я эту группу не сразу. После того, как Сэм Джонс ушел с Би-би-си и уехал в Америку зарабатывать «свой первый миллион», его беспокойство и разочарование как будто передались мне. Работа на радио напоминала труд повара. Приготовил со старанием, со знанием дела — твое произведение съели и ушли, осталась только грязная посуда. А назавтра начинай сначала, даже доброго слова не услышишь. И так — без конца.

Затем, с каким продуктом имеешь дело? В новости попадают, в основном, одни несчастья, с этим и живешь день за днем. Кроме того, здание старое, ковровые полы впитали многолетнюю пыль, от обилия электроники воздух насыщен неправильными ионами, постоянный стресс, мало денег, а главное — отсутствие перспективы.

Я в шутку сравнивал работу в Корпорации с джаз-оркестром. В оркестр ты пришел саксофонистом и на пенсию из оркестра ушел тоже саксофонистом. Быть может, только играть получше стал. То же и на Би-би-си — поступил сюда молодым, свежим, полным надежд программным ассистентом и лет через двадцать пять покинул работу потертым и уставшим, в той же должности, без повышения по службе.

Так, во всяком случае, мне тогда казалось. Я был не один такой, другие тоже искали путь на волю. Один коллега, Борис С., пошел на двухгодичные вечерние курсы, выучился на геммолога — специалиста по драгоценным камням — и постепенно перешел работать в эту область.

Другой, Володя Эгинброд, работавший в Союзе психологом, скучал по прежней профессии. Его советский диплом британская система не признавала, нужно было его подтверждать — учиться медицине года два и снова сдавать экзамены. В Германии, однако, его квалификацию могли признать, но нужен был рабочий немецкий, которого он не знал.

Володя засел за учебники и пособия. Год спустя договорился с одной клиникой приехать на месяц во время отпуска, работать бесплатно. На следующий год повторил, затем еще раз съездил, уже за символическую плату, а потом и вовсе пропал, и я его больше никогда не видел. Знаю только, что из русского Володи Эгинброда в Германии он превратился в респектабельную личность — “Dr Eigenbrot”. Вернулся, так сказать, на историческую родину своей фамилии.

Разбираться в скрытых дефектах алмазов или лечить немецких алкоголиков я, естественно, не мог. Надо было искать что-то свое.

В то время стала появляться первая видеотехника, и был план — создать фирму, которая документировала бы жизнь на манер семейных фотоальбомов. Придумал торговую марку: фарфоровая голова, вроде пособия для френологии, а во лбу прорезь, как у копилки, и название — Memory Bank.

Знакомый меховщик Майкл Леерфройнд, которого я знал еще по Ленинграду, поддержал идею и согласился инвестировать 10 тысяч. Через коллег я вышел на группу молодых англичан, начинавших в этом деле. На первом же собрании проявилась разница в подходе — от меня ждали предложений высокого творчества, а я, озабоченный экономической моделью предприятия, не мог предложить ничего лучше, как поначалу зарабатывать на свадьбах. Проект умер, так и не родившись. Я понял — надо делать то, в чем ты понимаешь.

Кругом кипела клубная жизнь, и я пошел искать неоткрытые таланты. На концерты ходил каждый день как на работу. Познакомился с кучей музыкантов, мечтавших о внезапном успехе и жирном контракте. Пересмотрел больше восьмидесяти выступлений.

Меня поражала непредсказуемость успеха — отличные группы выступали в полупустых залах, а неведомые дворовые команды панков с оранжевыми волосами и булавками в ушах могли собирать огромные ревущие толпы. Стихия, вроде океана или английской погоды, предсказать которую удается немногим.

Я, например, тогда никак не мог понять, как и почему на вершину списка недели (indie charts) в мае 1981 года поднялась группа Pigbag с инструментальной композицией Papa’s Got A Brand New Pigbag. В свое время почти так же называлась песня Джеймса Брауна, записанная в 1965 году.

Ну, сам Джеймс Браун, это понятно — глыба, человек вулканической энергии, первопроходец фанка, мощный неутомимый певец, на сцене ногами такие кренделя выписывал, что залюбуешься, а эти? Кроме того, ничего общего с известной песней тут нет, вообще никто не поет. На фоне баса и перкуссии четыре неумелых духовика исполняют мелодию из четырех нот, после чего соревнуются в издавании какофонических звуков в соседних тональностях. Ведь для того, чтобы стать номером один, нужно, чтобы продалось тысяч 50 или больше пластинок. Кто все это купил и слушал?

Впрочем, пучина народного обожания, выплеснувшая наших героев в поднебесную высь славы, вскоре поглотила Pigbag в своих мрачных глубинах. Примерно полгода спустя я оказался с ними на одной сцене и подошел к саксофонисту поговорить, как говорят на юге, «за мундштуки и трости». Я, конечно, хитрил, мне важно было узнать ответ на вопрос, горевший в груди как стойкая изжога, — как?

Тенорист оказался милым англичанином, который тоже не очень понимал причину внезапного успеха. Загадка, окутанная тайной, каких немало в истории британского попа.

Этот пример — исключение из правила, а правило в том, что народное обожание, как правило, не ошибается. В 1978 году о себе заявила группа молодых безработных из Бирмингема. О том, что они безработные, было легко догадаться: их первый альбом назывался «Signing Off», сама группа называлась UB40.

U— это unemployment («безработица»), B — benefit («пособие»), а 40 — номер бланка, который надо было заполнять и подписывать (sign off) для его получения.

Число таких «подписантов» в конце 1970-х перевалило за два миллиона, так что конверт альбома группы UB40, воспроизводивший в увеличенном виде ту самую злополучную ведомость, знаком был многим до боли в глазах.

В Советском Союзе официально безработицы не было, она существовала только на капиталистическом западе. Альбом UB40 был этому лучшим подтверждением. Этот образ поющих-играющих безработных, однако, просуществовал недолго. Вернее, образ остался, но суть его испарилась, поскольку капиталистический Запад щедро вознаграждал успех. Тиражи пластинок UB40 вскоре стали такими, что о пособии и о ведомости № 40 пришлось забыть навсегда.

Я продолжал искать. Про пластиночную промышленность тогда говорили, что это «разрешение на печатание денег». Многим казалось, что золотая рыбка где-то рядом — стоит только однажды удачно закинуть невод. За кулисами после концертов крутились всякие агенты, люди из известных и неизвестных компаний или ковбои-одиночки вроде меня.

Музыканты выступали в роли невест на смотринах, а все, кто к ним подкатывал с предложениями, исполняли роль женихов или сватов. Первые и вторые оценивали друг друга. Несколько раз в ответ на проявленный интерес мне вежливо отвечали: «Спасибо, но у нас уже есть предложение», и я шел «заре навстречу», поджавши хвост.

Если честно, то я отчаянно блефовал. Никакой организации за мной не стояло, торговых связей или опыта продвижения тоже не было. Я действовал по наполеоновскому принципу — «ввяжемся, а там посмотрим».

В тот день я приехал домой с Би-би-си на велосипеде, наскоро поужинал и отправился, как я шутил, на «работу во вторую смену» в местный камденский клуб Dingwalls. На сцену вышли темнокожие ребята, в полной тишине прозвучала барабанная перебивка, и зал закачался в ритме ямайского реггей. Не было ни одной лишней ноты, звучание было прозрачным и мощным одновременно. Меня это покорило сразу. Последние годы перед отъездом я играл с «Мифами» в славном городе Пушкине и постоянно боролся за оркестровую дисциплину. Творческие личности заполняли все паузы своими переборами-переливами, и с этим хаосом нельзя было ничего поделать. Здесь же личный музыкантский эгоизм и «свободовыражение» подчинялись единой четкой структуре. «Йа-хуу, — пели ребята в момент тишины, когда не стучали барабаны и не бухали басы, — йе-хии!» Голоса звучали неподдельно, музыканты не изображали какой-то стиль, а сами жили в нем. Почти как в новоорлеанском джазе в начале XX века.

После знакомства выяснилось, что почти все они из лондонского района Shepherd’s Bush, а родители их приехали в Англию с острова Гренада на юге малых Антильских островов в Карибском море. Ко мне проявили сдержанный интерес, но разговаривать отказались: «You talk to Sammy».

Сэмми Форбс, невысокий молодой человек, социальный работник в детском доме, прежде всего захотел узнать, с кем он имеет дело. Последовали многочисленные встречи с разговорами об исторической несправедливости, европейских колонизаторах, неравенстве в культуре. Беседы эти ходили по кругу, носили циркулярный характер, каждый раз возвращаясь к отправной точке — исторической несправедливости.

В этом я был человеком закаленным. Еще моя любимая татарская теща Мякфузя Ахтямовна любила подробно поговорить со мной, обсудить все волнующие ее темы, а когда они кончались, то она начинала снова, по второму кругу, поскольку главным для нее был не смысл сказанного, а радость общения.

Для Сэмми важно было заявить миру, что реггей — это музыка из народа и для народа, что похоронить ее не удастся никому. У него для такого дела и песня была написана — «Don’t Put Reggae in the Bag». Программная вещица, почти гимн.

Составлять контракт и тем более его подписывать Сэмми наотрез отказался, поскольку ему и всем музыкантам казалось, что в подписанном соглашении кроется дьявольский обман, уловки белой расы.

Однако мне предстояло вступать в деловые отношения со студиями, печатниками, прессовщиками винила. Нужен был торговый знак, фирма, ярлык. Я придумал название — Russian Roulette («Русская рулетка»).

Как известно, русская или гусарская рулетка — это азартная игра со смертельным исходом. В пустой барабан револьвера заряжают одну пулю, барабан крутят, так чтобы игроки не знали где патрон, подносят к своей голове и нажимают спусковой крючок. Название подходило. Дело рисковое, рискует русский. Для усиления эффекта ярлык для пластинки художник по моей просьбе нарисовал так, что на вертаке блестящий штырь в центре, похожий на пулю, появлялся в одном из отверстий барабана.

Я ездил на все выступления «Икарушки», как я их называл про себя, познакомился с ними лично-индивидуально. Впереди, на вокале, были два брата по фамилии Чарльз, Эшли и главный певец Сирил (Кирилл по-нашему). Сирил сочинял песни, слова и музыку.

Были там еще два брата, Гарольд и Лерой Сайрус. Гарольд сидел за барабанами, а Лерой на клавишах делал так называемый «пампинг», поддерживал ритм аккордами. Все, кроме гитариста Джеймса с острова Маврикий в Индийском океане, были безработными, так что на репетиции время было.

Для первого сингла «Don’t Put Reggae in the Bag» черно-белый рисунок на конверте сделал знакомый карибский художник в стиле стрит-арт. Кладбище, могилы с надписями «Jazz» и «Rock», из-под соседнего надгробия «Reggae» c еще свежей землей высовывается рука с пальцами, сжатыми в кулак. Мрачновато, но революционно. Почти фреска Диего Риверы в стиле африканского вуду.

В ту пору я подрабатывал диктором, начитывал религиозные передачи для организации Jews for Jesus («Евреи за Иисуса») и каждую неделю ездил на велосипеде к Тауэрскому мосту, где была студия. Проектом управлял американец Фил Колдуэлл, он писал тексты и отдавал их кому-то на перевод.

Намерения у «Евреев за Иисуса» были прогрессивные: они хотели, чтобы советские люди их понимали и для этого использовали язык так называемой «Живой Библии» — современный вокабуляр, лишенный архаизмов, слова, понятные детям. Например, книжники и фарисеи — это «религиозные лидеры». Петр и Андрей, которых Христос встретил на берегу Галилейского озера, — это «коммерческие рыбаки». Пост — это «отказ от пищи в духовных целях» и так далее.

«Живая Библия» пользовалась большим успехом, тираж ее достиг 40 миллионов, книгу перевели на сто языков, однако русские тексты, которые попадали мне в руки, по стилю напоминали «Блокнот агитатора». От языка веяло чекистским атеизмом. Произносить это в эфир было невозможно. Я вычеркивал советский новояз, переписывал фразы, пытаясь внести хоть крупицу святости и веры.

Долго выпытывал у Фила, кто делает переводы. Он отмалчивался, но потом сообщил. Оказалось, что это супруга известного философа и востоковеда, профессора Лондонского университета, которого я хорошо знал. Из уважения к нему я все расспросы прекратил и продолжал редактировать молча.

Так продолжалось года два. Потом, не помню уж как, в руки Филу попал злополучный сингл «Икарушки». Зрелище кладбищенского ужаса и торчащая из могилы рука на конверте пластинки так всполошили его, что он приехал ко мне домой через весь Лондон и полтора часа вел душеспасительную беседу, объясняя коварство дьявола и западни, которые он расставляет повсюду.

Насчет коварства дьявола я был с ним солидарен, но в данном конкретном случае согласиться никак не мог. Мои карибцы верили в единого Бога, они называли его Jah, и поясняли, что частица Его есть в каждом из нас, но наиболее полно Jah воплотился в императоре Эфиопии Хайле Селассие («Сила Троицы»), прямом потомке царя Соломона и царицы Савской.

Как мне объясняли музыканты, он «Лев-победитель из колена Иудова, избранник Бога, Царь Царей». До коронации его звали Рас Тэфэри Меконнын, поэтому вера у них называется Растафари, а сами они — «раста».

Незадолго до нашего знакомства, в августе 1974 года, после марксистского переворота, Хайле Селассие погиб в заточении от рук военных социалистической Эфиопии, которых активно поддерживал Советский Союз. Получалось, что за смертью последнего Императора, избранника Бога и Царя Царей, родословная которого уходила в Ветхий Завет к иудейскому Соломону, стояла моя родина, СССР.

Никуда не денешься, жизнь ходит кругами кошмара. Дьявольские сети расставлены повсюду — что в Эфиопии, что на каждой странице «Блокнота агитатора».

Мою несговорчивость и отказ покаяться Фил воспринял как отступничество, как предательство, и радиопроект «Евреи за Иисуса» вскоре прикрыл. К тому же он стал нездоров — через некоторое время мы встретились с ним в Буш-хаусе, в кантине. Фил храбрился, говорил, что собирается написать новую серию передач. Мы простились, и больше я его никогда не видел. О смерти Фила Колдуэлла мне потом сообщила его сестра, очень на него похожая.

«Икарушки» репетировали в крохотном подвале маленького дома на улице Аксбридж-роуд в районе Шепердс-буш. Я нередко бывал в тех краях, там располагался телевизионный центр Би-би-си.

В любой реггей-команде основа звука — это бас с барабанами. По хлипкому подземелью, сотрясая тонкие стены в полтора кирпича, разливались карибские вибрации.

Эта музыка родилась в тропической жаре, ее первыми слушателями были орхидеи, рододендроны и бромелии. Однообразный предсказуемый ритм вносит душевное успокоение и уверенность в том, что эта теплая волна поддержит и понесет тебя дальше. Бесшабашная радость жизни, нега белых пляжей у бирюзовой воды, округлые формы красавиц и неутомимый танец без начала и конца, завещанный неведомыми африканскими предками, дают этой музыке неодолимую силу.

И вот, дети Малых Антильских островов, принесенные судьбою на Британщину, сидят под досками первого этажа, которые служат им потолком, и проигрывают песни, от начала до конца. Еще в оркестре я привык, что ноты разделены на цифры, цифры на такты, и, случись какая-нибудь ошибка, концертмейстер или дирижер говорит: «Давайте с третьего такта пятой цифры» — и все точно знают, откуда надо повторять.

Здесь, понятное дело, ни нот, ни цифр не было. Вокалист Сирил издавал боевой клич: «Сome on Rasta, play murder style!» — и колымага приходила в движение: басист Леон держал фигуристый ритм, ему вторил барабанщик Гарольд, покрытый крупными бусинами пота, клавишник Лерой делал свою «подкачку». Глядя на них, я нередко умилялся и говорил себе гоголевскими словами: «Эх, тройка, птица-тройка, и кто тебя выдумал?»

Гитарист Джеймс с понятной русской фамилией Наган тоже очень старался, но видно было, что — не свой. Ну, не совсем свой, с острова Маврикий, что в Индийском океане, у восточного побережья Африки. Там те же орхидеи-рододендроны-бромелии, те же белые пески у бирюзовой воды, но народ другой. Это потомки индусов, и музыка у них своя, хотя название похоже — «сега». Поют по-креольски, песни переливчатые, карнавальные, не то что реггей, где все скованы единым ритмом, как «эй, дубинушка, ухнем!» в единой лямке бурлаков на Волге.

Эта музыкальная машина время от времени давала сбой, и все останавливались. Разбирать или обсуждать, с какого такта повторять, никому в голову не приходило, Сирил кричал: «From the top!» («сверху», то есть сначала), и карусель вновь шла по кругу.

Растаманы знали, что я работаю на радио, но держались на расстоянии, с расспросами не лезли. Потом как-то разговорились, я сказал, что был музыкантом, играл на саксофоне.

— А сейчас он есть?

— Есть.

— Можешь принести?

— Могу.

На следующую репетицию я принес свой боевой «Сельмер», проехавший у меня на коленях пол Советского Союза. Растаманы смотрели зачарованно. Я расстегнул черный кожаный футляр, сшитый из сапожного хрома обувным мастером во Владимире еще на гастролях с оркестром Вайнштейна (у меня тогда украли футляр из гримерки), приладил трость, и мы устроили небольшой джем-сешн. «Man! — сказал по окончанию впечатлительный Джеймс Наган. — You can blow!» Так я влился в репетиции, а потом и в концерты.

В британских университетах и колледжах есть свои студенческие советы. Они представляют интересы студентов, помогают консультациями, организуют дебаты, устраивают спортивные соревнования и вечера отдыха. У советов есть свой бюджет, и они приглашают кого хотят — обычно группы, которые уже как-то себя показали. «Икарус» заметили, у нас начались выступления по институтам.

Тут я уже влился в команду как музыкант, стал ходить на каждую репетицию, а когда ко мне привыкли, стал понемногу вносить свои предложения.

В какой-то христианской публикации я увидел стихотворение малоизвестного, но не забытого поэта Уолтера Уинтла. Он принадлежал к американской унитарианской церкви, прихожане которой верят в силу позитивной мысли человека как божественного духовного существа. Стихотворение Уинтла было напечатано в 1905 году в церковном журнале. С тех пор его перепечатывали много раз и в разных местах, так что сегодня никто не знает, каким был оригинал.

Строки Уолтера Уинтла дышат верой в позитивную мысль, показывая, что сознание первично, а материя вторична.

Много лет спустя принцип первичности мысли, но уже без Бога, которого отредактировали за ненадобностью, был использован в НЛП, нейролингвистическом программировании, где его применяют как со знаком «плюс», так и со знаком «минус». Другими словами, не ободряют, а опускают. Лишают уверенности в себе, вносят в душу безнадежное отчаяние. Говорят, что российские силовики этим искусством владеют в совершенстве.

Об опасности безнадежного отчаяния и предупреждали строки Уолтера Уинтла: «Если ты считаешь себя побежденным — ты побежден, если думаешь, что проиграешь, — ты проиграл. Успех рождается в уверенности и воле, он — состояние души».

Это «состояние души», в оригинале State of Mind, стало названием песни, которую я принес на репетицию «Икаруса». К материалу от посторонних ребята относились настороженно, но вокалисту и автору песен Сирилу понравились первые строки:

If you think you are beaten, you are.

If you think you dare not, you don't.

Постепенно песня вошла в репертуар (в ней я играл соло на саксофоне), потом ее включили в альбом, который так и назвали — State of Mind.

Не то что она была лучшей на нашем альбоме. С точки зрения чистоты жанра реггей произведение это довольно галантерейное, украшенное кружевами и лентами от белого автора. Нет в нем глубинной карибской правды и чернокожего первородства.

Зато в других песнях этого первородства было сколько угодно. Мне, например, нравилась «A na me culture dat», что в примерном переводе с англо-креольского значит «Это не моя культура». «Не хочу ходить в твой колледж, — поется в ней, — не хочу учить твой ноледж».

Общаясь с «икарушками», я понял, что креольское наречие жители Карибских островов создавали для своего удобства. Для своих губ, языка, щек. Wah go? — говорят они друг другу при встрече. — Wah say? (это по-русски — «как ты ваще?»). А как удобно отскакивает от зубов: Whadayou? («Ты чё?»), You madowah? («Ты что, спятил?») или торжествующе-распевное Bababooey! («Ну, дурачок!»).

В оркестровке State of Mind мне нужен был инструмент, который мог бы сыграть мелодию. Я вспомнил своего старинного приятеля Юру Степанова, который в начале 1980-х поселился в Лондоне.

Юру я знал давно, мы с ним играли еще в 1975 году, перед моим отъездом, в составе питерских «Мифов» в славном городе Пушкине, на танцах в «Белом зале». Мы по-дружески называли его «грузин Степанов», поскольку под русской фамилией Юры крылось благородное происхождение из знаменитой балетной семьи Брегвадзе. Он родился в 1951 году в Ленинграде в семье Бориса Яковлевича Брегвадзе, оперного режиссера и театрального педагога. Окончил музыкальную школу им. Римского-Корсакова и дирижерско-хоровое отделение Ленинградского института культуры. После института его призвали в армию. Служил по специальности — руководил армейским хором в клубе погранвойск.

После его демобилизации я встретил Юру на Невском и предложил работу в Пушкине. Прошло полтора года. Летом 1975 года на нашу семью пришел вызов из Израиля. Юру тут же вызвал местный уполномоченный КГБ. «Коллега! — сказал он, пожимая Юре руку. — Вы ведь служили в погранвойсках? Вы — наш коллега!» Уполномоченный принялся расспрашивать подробности моей жизни, поскольку тогда было негласное указание — отъезжающих сажать, если есть за что.

Юра высоко отозвался о своем руководителе ансамбля и обещал сохранить встречу и этот разговор в тайне. Нечего и говорить, что через полчаса он уже был у меня дома с подробным рассказом.

Был он человеком чрезвычайно легким и незлобивым, девушки у него были — одна лучше другой. Я про Юру даже песню написал. Представьте — красивые грузинские гармонии, легкий кавказский акцент:

Жена у Юры была, даже не одна. Второй брак с англичанкой позволил ему выехать в Англию. Семья не склеилась, но Юра не унывал. Он вообще не унывал никогда, он был, я бы сказал, неисправимым оптимистом и брался за все, что плыло ему в руки.

В то время существовал спрос на русскоговорящих актеров, и Юра с жаром отдался музам театра, Талии и Мельпомене. Поначалу роли были проходные, крохотные, но он служил музам всей душой, вскоре стал востребованным киноартистом и снялся в 24 фильмах и телесериалах.

Юра первым организовал приезд «Машины времени» в Лондон. В 1985–1987 годах он проводил в клубе «Рагз» в лондонском Мэйфейре русские вечера, затем цикл русских вечеров в клубе «Максис». В 1993 году организовал «Moscow Road», первый концерт российских рок-звёзд.

Юры Степанова с нами сегодня нет, он умер от тяжелой болезни 16 июля 2010 года, но я навсегда запомню его здоровым и смешливым, когда он со своим синтезатором появился в репетиционном подвале «Икаруса». После репетиций, шагая по темным улицам Шепердз-буша, мы распевали с ним по-русски песни «Икарушки»: «Не клади регу в мешок, не клади, не клади, не клади!» («Don’t put reggae in the bag») или «Успех придет, когда его никто не ждет!» («Success begins in a fellow's dream», State of Mind).

Срок жизни новой группы — около двух лет. За это время надо заявить о себе, привлечь фанатов, записать альбом, найти фирму, которая взяла бы его на дистрибуцию, протолкнуть пластинку на радио, придумать визуальную рекламу.

У меня был любимый отработанный прием фотографии. Снимать надо поздно, когда совсем стемнеет, выбрать место без фонарей и освещенных окон, чтобы фон был черный и пустой, снимать с мощной вспышкой. Получается эффектно, персонажи становятся как будто трехмерными. Эта техника позволяла высветить темную кожу «икарушек»: я ставил аппарат на автоспуск и успевал забегать и вставать сзади, как бледный призрак.

С пачкой рекламных фотографий и стопкой сорокапяток я ходил от одной пластиночной фирмы к другой. В конце концов, договориться удалось с фирмой Pinnacle. Она брала на дистрибуцию небольшие независимые продюсерские компании, каковой наша Russian Roulette и была.

Если проводить параллель с рыбной ловлей, то обычные звукозаписывающие компании ловили на спиннинг — рыбы мало, но она крупная. Такие компании возились со своими артистами, рекламировали их, проталкивали, делали им гастроли. Pinnacle, наоборот, забрасывала широкую сеть, в которую попадалась мелочь, но ее было много. На тот момент почти 400 продюсеров везли свои пластинки на дистрибуторский склад Pinnacle. Оттуда продукцию развозили по сотням магазинов грампластинок — в то время по всей стране их было больше двух с половиной тысяч. Товар надо доставить, оформить накладные на каждый артикул, а потом регулярно проверять отчетность по каждому магазину и получать выручку.

На эту выручку надо было содержать склады и офисы, платить сотрудникам, вести бухгалтерию и, теоретически, что-то отчислять музыкантам. Я ежеквартально получал финансовые сводки, где в графе «проданные пластинки» неизменно стояли нули. То есть вам, «Русская рулетка», ничего не причитается.

Правда, через некоторое время пришел интересный контракт — наш альбом State of Mind взяло японское отделение фирмы CBS. Они сделали свою обложку в стиле восточного комикса и пару раз даже присылали финансовую отчетность о квартальных продажах в Стране восходящего солнца. В графе «проданные пластинки» по-прежнему стояли одни нули. Проверить это было невозможно, и я просто махнул рукой на такую коммерцию.

Оставалось попытать счастья с другой стороны, пробиваться на радио. Сведущие люди научили, что надо обратиться к человеку, профессия которого называется plugger. Такой «плаггер» обхаживает диджеев на разных станциях и предлагает им диски с учетом профиля станции и предпочтений самого ведущего. За свои услуги он запросил порядка 100 фунтов в неделю (в ценах 2021 года это £285). Помню, что я наскреб денег недели на три.

Единственным ведущим, который согласился сыграть нас в эфире, был Джон Пил на «Би-би-си Радио 1». Он обладал ненасытным музыкальным любопытством и за много лет собрал вокруг себя такую же аудиторию. «Икарус» звучал в передаче Джона Пила раза три или четыре.

В начале 1990-х мы с Джоном Пилом оказались в Ленинграде в составе делегации Би-би-си и жили в гостинице «Астория». Джон удивлялся моей известности и выразил это за завтраком. Тут я ему и напомнил об «Икарусе». Несмотря на то, что прошло лет семь или восемь, Джон не забыл и живо отозвался, сказав — «хорошая группа была!»

Тем временем на Би-би-си шла тихая социальная и аппаратная борьба. Где-то наверху к власти пробились демократические силы — люди способные, но простые, не ходившие в частные школы и престижные университеты.

Главой Службы был Питер Юделл, выпускник Оксфордского университета, более четверти века проживший в лондонском районе Ист-шин. В этом месте, рядом с роскошным Ричмонд-парком, где по бескрайним стриженым газонам гуляют пятнистые олени, селились аристократы, адмиралы, министры, видные журналисты, писатели и музыканты.

В хороших английских семьях детей воспитывают в строгости, приучают к порядку, хорошим манерам, правильной культурной речи. Честь, порядочность, слово джентльмена. Такую семейную печать не скроешь, происхождение само о себе заявит с первых же слов. Разночинцу-демократу стерпеть это трудно, даже невозможно. Все в нем восстает инстинктивной волной классовой неприязни. Как это у Пушкина: «И пальцы просятся к перу, перо к бумаге…»

Вышло распоряжение отправить нашего Питера в дальнюю долгую командировку. Казенных денег не пожалели, выписали на полгода «A fact finding mission» по Латинской Америке. Командировочные, суточные, перелеты, гостиницы — страшная сумма набегает, и все ради чего? Подозреваю, что факты, найденные и добросовестно изложенные Питером в толстом отчете, наверху никого особенно не интересовали и что главной целью поездки было не состояние умов в Бразилии или Перу, а символическое кресло главы Русской службы. Свято место пусто не бывает, и за шестимесячное отсутствие в нем обосновался другой человек. Не скажу, что из простого народа, но проще.

Сейчас уж все стерлось, сравнялось, завяло, но в конце 1970-х в стране еще прослеживалась средневековая традиция. Высший класс — конное рыцарство. Латы, доспехи, мечи. С детских лет обучение воинскому искусству. Рыцарские турниры. Беззаветная верность королю. Готовность сложить голову на поле битвы. И награды — титулы, наделы, крепостные. Потомки земельной аристократии до сих пор в своих поместьях держат конюшни и псарни, выезжая с гончими на лисий гон без ружья, на кровавую потеху до растерзания. Скакать приходится через кусты, овраги, заграждения. В седле надо сидеть крепко, умело, соблюдать технику опасности.

Широкое население, напротив, воспитано и живет по технике безопасности, Health and Safety («'elf and saifty» на языке кокни), то есть осторожно, по правилам, как бы чего не вышло. По таким понятиям рисковать собственной шеей в седле по буеракам только для того, чтобы насмерть загнать хищника, — это средневековое зверство. В 2005 году лейбористское правительство охоту на лис запретило, но кто проследит, что происходит на потомственных угодьях?

За рыцарями шли королевские лучники. Луки огромные, два метра длиной, сила натяжения — до 160 фунтов (80 килограммов), боевые стрелы с железными наконечниками летели на 300 метров и больше. Сегодня подобный лук редко кто и натянет, а раньше таких богатырей были целые полки.

Тренироваться приходилось с самого детства. Начинали с легких луков, постепенно увеличивая упругость тетивы. В старинных захоронениях скелеты лучников легко отличить — кости правой руки у них заметно толще, на суставах наросты, остеофиты.

Все это вспоминается, когда смотришь исторический фильм, в котором тонкорукая девица маникюрными пальчиками натягивает лук с тетивой, похожей на резинку от трусов.

О лучниках я вспомнил не случайно: новый глава Русской службы Барри Холланд, бывший военный переводчик, по выходным стрелял из лука. Конечно, уж не ездил верхом, как благородная старая дева Мэри Ситон-Уотсон, но все же и не с удочкой сидел, нанизывая опарышей.

Барри был высоким, широкоплечим, и свой спортивный лук на 70 фунтов, думаю, натягивал без труда. Была в нем, видимо, военная жилка, доставшаяся неосознанно, по смутному наследству, и проявившаяся в пристрастии к стрелам и тетиве, потому что другой Барри, Эллиот, такой же, казалось, коренной англичанин, на досуге лепил и обжигал горшки, а выйдя на досрочную пенсию, стал полноценным керамистом.

Чувство справедливости, равенства перед законом или правилами я замечал у всех наших начальников, хотя проявлялось оно по-разному. Барри Холланд, например, очень чутко относился к редакционным перекосам, для него важен был точный баланс, как на весах древнегреческой Фемиды.

Почти все мы были колобками, которые и от бабушки, и от дедушки ушли, и обретенная свобода требовала выхода. Советское пропагандное вранье, на котором держалась вся система, по нашему мнению, требовалось разоблачать. Ничего подобного, однако, в хартии Би-би-си не было.

«В этом здании, — говаривал Барри, — такой воздух, невидимый газ, атмосфера баланса, уравновешенных взглядов».

«Ага! — запальчиво возразили ему однажды. — Если бы к вам на интервью пришли Христос и Дьявол, вы бы дали им одинаковое время!»

«Да, — ответил Барри невозмутимо, — но Христу я бы дал последнее слово».

Каждые полтора месяца Барри исчезал, запираясь на несколько дней в своем кабинете. Секретарь в приемной не разрешала его беспокоить даже по срочным делам. «Барри делает роту, — говорила она приглушенным голосом, — я не знаю, когда он закончит».

Рота (сокращение от rotation — «вращение, чередование») висела на стене в коридоре бумажным парусом, на котором были расписана наша работа — кто делает новости, кто сидит в студии «сквозным ведущим», так называемым «continuity», произнося сакраментальное «говорит Лондон», кто идет в ночную смену и так далее. Выражаясь математически, множество сотрудников N надо было уместить в множество обязанностей R.

Казалось бы, человеку с военным прошлым и штабным опытом работы тут часа на два-три, но Барри был не таков. Составление роты он воспринимал как невыносимое бремя ответственности, как высокую личную трагедию, требовавшую напряжения всех душевных сил и умственных способностей. Скорбная тишина источалась от его закрытой двери, за которой Барри терзал себя ради общего блага.

Наконец двери открывались, на стене появлялась новая рота и начинался народный плач. Больного сердечника поставили работать в ночь, а это ему категорически нельзя, молодую мать упекли в такую смену, что ребенка из яслей не заберешь, сотрудника с дефектами речи на целую неделю поставили картаво объявлять «говорит Лондон». Страсти кипели еще несколько дней, лицо начальника покрывалось нервными пятнами.

Так продолжалось года два или три. Потом секретарем пришла работать девушка с шотландским акцентом. Работу свою она делала играючи, проблемы решала мгновенно. Видя страдания Барри над ротой, она, как бы между прочим, предложила сделать это самой. Она не уединялась, не запиралась, сидела как обычно на своем месте, отвечая на звонки. Рота была готова на следующий день, и что удивительно — все были довольны. Мир и благоденствие воцарились на нашем пятом этаже.

Я с тех пор всем говорю — если хотите, чтобы ваш бизнес процветал, возьмите на работу шотландку.

Русская служба делилась на два отдела, по-английски один назывался Current Affairs, что значит «текущие события», новости, репортажи, короче — политотдел. Слово affair, однако, имеет и другой смысл — «любовная связь, роман».

Ходил упорный слух, что Люся К. закрутила тайный роман с нашим дежурным редактором, англичанином. Мне это напоминало какие-то глухие советские дела и вообще вносило ноту плотской страсти в нашу прозрачную объективность. В виде протеста я повесил над своим столом лозунг Who is your Current Affair?

Другой отдел назывался Features. На профессиональном жаргоне feature — это большая газетная или журнальная статья, посвященная какой-то теме. В нашем случае это были тематические радиопередачи или, как мы их называли, «фичурá».

Я слышал краем уха, что на «фичурах» объявили вакантную должность редактора, но внимания на это не обратил. Все мы помнили, чем кончился предыдущий отбор. Было это года за три до того, еще в эпоху стенгазеты «Самодур». Тогда впервые решили провести открытый конкурс на пост в «текучих аферах». До тех пор начальников просто откуда-то присылали, а тут — такая демократия. Подало человек десять, среди них много достойных — например, Диран Мегреблян с дипломами американского колледжа и французской Сорбонны; Коля Кожевников, русский былинный красавец, семья которого в гражданскую войну бежала в Харбин, а оттуда перебралась в Австралию (где он получил образование); были там маститые диссиденты, люди с опытом, авторитетом, жизненной позицией.

В самом конце списка, так это, в виде примечания, записался туда и Сеня К., славный малый, но кандидатура — никакая. Работал учителем английского языка где-то в провинции, на Службе прославился свой передачей о любовной переписке Наполеона, страстные письма которого он зачитывал голосом задыхающегося бурундучка из мультфильма. Выдающаяся пошлость. Если делать ставки на тотализаторе, то больше, чем 1 к 100 он никак не тянул. Ставок, понятно, никто не делал, а зря. Первым к финишу пришла именно эта темная лошадка. Помню всеобщий шок, прокатившийся по Русской службе, полное непонимание извращенной логики английского начальственного «худсовета».

Нового назначенца тут же отправили в Израиль набирать кадры. «Можно быть уверенным, — написал я в «Самодуре», — что в этом наборе не будет людей ростом больше винтовки Мосина с примкнутым штыком». Для справки — это 168 сантиметров, рост, стандартный для рекрутов русской армии конца XIX века, и рост нашего нового назначенца.

Забегая вперед, отмечу, что это начальственное место стало лет на двадцать с лишним тихой зубной болью для всей Службы и, как мне кажется, испортило жизнь самому Сене (он потом взял имя Саймон).

Осенью 1982 года я шел по коридору, меня окликнул Барри Холланд, как бы между прочим поинтересовался — подал ли я на редактора в «фичурах», где был объявлен конкурс.

— Нет, — ответил я легкомысленно.

— М-м, — сказал Барри, — мне кажется, стоило бы подумать.

Беседа шла по-английски, на полутонах, намек был прозрачный, окутанный кружевами сослагательных наклонений.

Барри был прав, подумать стоило. Я по-прежнему работал на временном контракте, уже втором по счету. Редакторская должность автоматически открывала дорогу в штат и пенсионный фонд.

Наполеоновских амбиций у меня нет, вообще начальствовать, командовать и возвышаться не люблю. Из-за этого даже в шахматы не играю — вдруг выиграешь, станет неловко. «Так ты еще ничего не выиграл, — сказал я себе, — даже заявления не подал. Вообще, как ты можешь решать свое будущее? Непонятная сила привела тебя сюда, устроила все чудесным образом. Не мы создаем свои обстоятельства, так называемые “везет” или “не везет”, это только кажется, что жизнь полна неожиданных совпадений. На самом деле, если разложить и подумать, то видна огромная работа. Цени и уважай». Понятно, что разговор с собой шел без слов, тихим течением мысли, какое, скажем, бывает во сне. Это — непременное условие, ибо рука Судьбы болтовни не любит. Она дает осуществление ожидаемого, уверенность в невидимом, которую надо чувствовать молча.

Комиссия, которая рассматривала кандидатуры, называлась board, и обсуждения там шли на английском. Наш брат программный ассистент, по эфирной привычке, все термины тащил в русский. Так в лексиконе появились слова «кантина», «эсэм» (SM, studio manager), выражение «в бибисях на премисях» (BBC premises, помещения Би-би-си), «диспатч», «скрипт», «рота», «селф-оп» (self-operated studio), «флафф» (fluff, ошибка или оговорка у микрофона), «континьюити». «Услышав стопроцентный флафф, — написал Фима Майданик над своим столом, — подумай: "Может, я не прав?”».

Термин «континьюити», перекочевав в наш рабочий жаргон, оставался неизменяемым во всех падежах, зато все остальные мы лихо склоняли: «в роте, со скриптом, без диспатча», а английское выражение hopeless case переводили строго грамматически — «безнадежный падеж». Слово «борд» само напрашивалось склоняться. Иду на борд, был на борде, после борда.

И вот этот момент настал и для меня. Вдоль стола сидели серьезные джентльмены, добывшие свой пост и должность на таких же «бордах» в прошлом и теперь состязавшиеся друг с другом в задавании каверзных вопросов. Например, меня спросили — что вы будете предпринимать, если сотрудник не справился с заданием, которые вы ему поручили? К этому моменту я уже несколько месяцев в личной жизни говорил исключительно по-английски, в основном на актерско-театральные темы, поэтому к ответу был готов. «Поручать задания, — ответил я, — все равно что распределять роли. Для роли надо найти подходящего актера, а для задания — подходящего сотрудника. Это то, что в театре или кино называют “кастинг”». Участники «борда» одобрительно покрутили головами. Да-да, кастинг, конечно, именно это мы и делаем.

Бюрократическую процедуру, назначение мелкого винтика корпоративной машины, я нечаянно поднял до уровня искусства, до режиссерского видения, до интуитивного озарения будущего, до признания у закоснелых аппаратчиков душевных свойств, которые они, по роду службы, в себе тщательно подавляли. Это была, по сути, тонкая лесть.

Я вышел за дверь, уверенный в невидимом, ожидая его осуществление.

После четырех с половиной лет батрацкого труда на ниве вещания, когда работу надо непременно сделать в срок, точно заполнить все минуты и секунды эфира без малейшего опоздания («радио опозданий не понимает»), я попал в разреженное, как в горах, пространство, где дует прохладный ветерок, а время меряется эрами и эпохами.

Делать тоже было особенно нечего. Поначалу я пытался открывать новые таланты, поощрять писательство еще не признанных авторов, но вскоре пришел к реакционному выводу, столь ненавистному любому либералу, что неравенство в мире не случайно и на него есть свои причины.

Я сидел у окна за большим столом с телефоном. Телефон иногда подавал признаки жизни. Однажды позвонили со второго канала телевидения за справкой — как произносить имена. Репетировали пьесу по рассказу Солженицына «Случай на станции Кречетовка» [8]. Имя главного героя, Василия Зотова, еще как-то могли произнести, но фамилию другого персонажа, актера Тверúтинова, выговорить никак не удавалось.

Английский речевой аппарат, как, впрочем, и русский, и прочие другие, для легкости произношения непременно переиначивает иностранные слова. Скажем, меняет ударение так, чтобы было удобно: Кузьмúна, Шарапóва, Роднúна. Путина долго, причем на главных телеканалах, называли «Пьютин». Больше всех не повезло британскому спортсмену по фамилии Лисовский. Он играет в снукер, разновидность бильярда, на соревнованиях его показывают крупным планом, называя не иначе как «Рузельский». Лицо его обычно источает тихую ненависть.

Для среднего англичанина настоящая русская фамилия должна непременно оканчиваться на «ский» — Чайковский, Ходорковский, Гусинский. В каком-то фильме, помню, была даже русская собачка по кличке Попский.

Понятно, что при таком напластовании лингвистических разногласий моя телефонная инструкция секретарю второго режиссера помочь не могла. Я согласился приехать.

Актер, приступая к работе над ролью, в себе не уверен, и уязвим, как ребенок. Он лепит образ из собственых воспоминаний, чувств и жизненного опыта. Однако в рассказе Солженицына логика поведения персонажей для английских артистов была такой чуждой и непонятной, что в своих душевных закромах подходящего материала найти не удавалось. Артисты встретили меня с любопытством и благодарностью, в изменчивом и непредсказуемом море искуства я был для них спасательным кругом, к тому же настоящий русский, еще недавно советский человек, был тогда существом редким и даже экзотическим. Вопросы, самые неожиданные, сыпались нескончаемо, я отвечал и рассказывал часами.

По правилам Би-би-си внутрикорпортивная работа не оплачивается и, поскольку денег мне не платили, а работа была проделана немалая, то продюсеры, в виде компенсации или просто из чувства справедливости, столь обостренного у англичан, вывели меня в титры как консультанта.

Борьба за титры существует с самого зарождения кинематографа, поскольку это и есть «сухой остаток» искусства, надежда на память или даже бессмертие. Нет тебя в титрах, и ты как будто и не жил. Пройдут годы, имя твое уже не вспомнить, а титры, пусть даже бегущие по экрану с такой скоростью, что даже самому резвому глазу их ни за что не прочитать, все же рождают у статиста или гримера, плотника или костюмера картины теплое чувство — вот он я, только что промелькнул, теперь уж не забудут.

Чеховское наставление о краткости, сестре таланта, приобретает здесь новый смысл. Титры — это мир пулеметной очереди, взмаха крыла у колибри, стоп-кадра на финише. Буквы четыре, не больше, решил я, и заявил себя как Seva.

Эти два простых слога, которые как будто сами собой выскакивают из речевого аппарата славянина, не представляя никакой трудности для болгарина или чеха, застревали в напряженных губах англосакса, вызывали фонетическое замешательство. После многих лет безнадежой борьбы я придумал, наконец, понятную формулу: «Seva, like 7 without ‘n’», а для американцев, особенно из глубинки, где любой диалект, кроме местного, автоматически становится иностранным языком, я представлялся: “My name is 7”. Это понимали и запоминали сразу, но обычно спрашивали: “Are you a seventh child?” («Вы седьмой ребенок?»)

На заре кинематографии в титрах писали мало, только самое главное. Например, вампирский фильм ужаса «Носферату» 1922 года поименно упомянул всего 16 своих создателей, но открытый нами механизм жажды вечной жизни неминуемо удлинял титры, год от года. В 1977 году в картине «Звездные войны» в титрах значился уже 151 человек, но в 2003, в финале фильма «Матрица: Революция» на экран выкатили уже более 700 людей и участвующих фирм. Абсолютным рекордсменом, однако, признают картину «Властелин колец: возвращение короля». Ее финальные титры идут по экрану 9 минут и 33 секунды.

Понятно, что этот ниагарский водопад из имен и названий проглотить никому и никогда не удастся. Зрители покидают зал задолго до окончания титров, так что на последние строки смотрят только пустые кресла. Тогда в чем смысл?

Можно провести параллель с войной. У войны есть свои титры, отлитые в бронзе и высеченные из камня. Например, на Арлингтонском военном кладбище на площади в 253 гектара захоронено 400 тысяч человек. Одинаковые надгробия из белого камня уходят вдаль стройными рядами. Запомнить всех павших невозможно, но это и не нужно — каждый из них не стерся из памяти, не пропал, но приобрел свое загробное право на память.

Поначалу память эта жила только на вырезанном камне или в военных архивах, но постепенно наступает время, когда все могут знать всё, про всех, всегда. Всезнающий интернет вытащит из этого гигантского клубка на свет Божий всё, что попросите — прапрадедушку, воевавшего в Первую мировую, свойства ртути, забытый всеми романс или исполнителя роли туркменского пограничника в фильме «Шпионы как и мы».

Тогда, в доцифровую зиму 1983 года, титрами интересовались в основном профессионалы. Художников интересовало, кто был художник, костюмеров — кто был костюмер. Среди продюсеров, замахивавшихся на русскую тематику, росло понимание, что публика год от году становится разборчивей и требует большей аутентичности на экране. Невежественных «ляпов» надо избегать.

Телефон на моем столе звонил все чаще. Заветный номер передавали из рук в руки, актеры, постановщики и помрежи обращались охотно. Во первых — это Би-би-си, «Auntie», как ее называют, любимая тетка, которая поможет, научит и направит на верный путь своего племянника, британский народ, а во вторых — совет у тетушки бесплатный, как и положено в дружной семье.

Я помню ажиотаж, охвативший Ленинград в 1958 году. На гастроли приезжал шекспировский театр из Стратфорда-на-Эвоне. Давали «Макбета». Залы были набиты битком, у входа толпы охотились за «лишним билетиком», при этом почти никто не понимал ни слова, звучащего со сцены. Даже те, кто знал английский (а таких было очень мало), не могли воспринять Шекспира образца 1606 года.

Впрочем, если бы каким-то чудом до нас дошла пьеса, написанная в том же году в России, при Василии Шуйском, то результат не очень отличался бы. Вообразите монолог летописца: «Не по мнозе же времени сотвориша пиръ дядья его Шуйского не яко любве ради желаху его, но убiйства. И призваша, и ядоша и пиша. Последи же пршде къ нему злаго корене злая отрасль, яко же древняя змiя льстивая подоиде Княгиня Дмитреева Шуйского Христина Малютина дочь Скуратова…»

Впрочем, содержание «Макбета» театралам было и так известно, важно было посмотреть, как это делают на родине барда. Заглавную роль играл знаменитый Майкл Редгрейв, отец актрисы Ванессы Редгрейв, Корел Браун играла Гертруду. Воспоминания незабываемые, как говорили тогда — непонятно, но здорово!

Перенесемся теперь на 25 лет вперед, в Лондон 1983 года. На съемочной площадке я встречаю эту самую Корел Браун, роскошную статную даму в шубе и шляпе из черно-бурой лисы, она играет себя. В основе сценария — случай, произошедший с ней на этих советских гастролях. Об этом случае она как-то рассказала писателю и драматургу Алану Бенетту, тот расширил, украсил, присочинил. Получилась пьеса.

В Москве, в перерыве, в гримуборной Корел Браун появляется Гай Берджесс [9], он пьян, его стошнило в умывальник, но он не теряет своего обаяния. Берджесс дает Корел клочок бумаги со своим адресом, просит приехать в гости. Актриса идет в британское посольство узнать, как туда проехать. В посольстве ей заявляют, что Гай Берджесс — предатель, и отказываются помочь. Она все же добирается до его квартиры в новостройке, где тот живет вместе с русским водопроводчиком. «Я не знаю, — говорит ей Берджесс, — это награда или наказание?».

В пьесе Корел Браун говорит ему: «Я знаю, что значит слово «предатель» у Шекспира, а вне пьесы оно для меня не имеет смысла. Я знаю только, что вы помочились нам в суп, а мы его съели».

Берджесс дает ей адреса своего портного и обувщика, у которых хранятся его размеры и колодки, ему нужны два комплекта шелковых пижам, кашемировое пальто и пара заказных английских штиблет.

Гай Берджесс предстает перед нами не как агент НКВД, а как человек, предавший и потерявший всё, что дала ему Англия, — утонченное общество, благородные манеры, чаепитие из фарфорового сервиза в тишине джентльменского клуба. Благородных оборотней, впрочем, можно понять. В 1930-е годы необузданный мировой капитализм выглядел отвратительно: биржевой крах и последовавшая за ним массовая нищета, антисемитская истерия и рост фашизма в Германии. Построение общества всеобщего равенства казалось очень привлекательным, к этому тянулись многие светлые умы.

Писатель Алан Бенетт в годы холодной войны учил русский язык на военных курсах радиоперехвата. Из этих рядовых вышло потом немало видных режиссеров, писателей и драматургов.

Один из таких — Джек Розенталь, автор более 150 поставленных на британском телевидении сценариев, муж актрисы Морин Липман. Я бывал у них дома. Однажды за ужином мы сидели у них на кухне. Дверцы шкафчиков были вручную расписаны цветами в стиле французских импрессионистов. «На это ушли сбережения всей жизни!» — в шутку сказал хозяин.

«В СССР есть еврейские анекдоты? — спросили меня. — Расскажите какой-нибудь». Далеко не все анекдоты поддаются переводу, но у меня был один в запасе. В цирке на арену выходит шталмейстер и объявляет: «А сейчас — смертельный номер: человек-еврей!» («And now a death defying trick, a human Jew!»). Анекдот встретили полным молчанием и больше в гости нас не звали никогда.

Режиссер Джон Шлезингер [10], лауреат «Оскара» и британской BAFTA, постановщик нескольких классических фильмов, в том числе ленты «Полуночный ковбой», незадолго до того снял картину в Голливуде, но, как он сам заметил, о режиссере там судят только по его последней картине — точнее, по ее финансовым результатам.

Поставленный им фильм 1981 года «Honky Tonk Freeway» оказался одним из самых провальных в истории британского кино. Убытки фирмы Thorn EMI, финансировавшей проект, составили, по некоторым подсчетам, 22 миллиона английских фунтов.

Кино — это фабрика грез, а режиссер по-настоящему жив только на съемочной площадке. И вот разошлись актеры и статисты, свернули декорации, выключили софиты, остался лишь тусклая дежурная лампочка. Телефон не звонил, предложения не поступали, продюсеры избегали встреч, как будто он подхватил нехорошую болезнь.

Почти на два года Джон Шлезингер ушел в тень, ставил оперные спектакли, пока Би-би-си не предложила ему этот телесериал. После предварительной встречи с Джоном я был приглашен консультантом. Снимать в Советском Союзе тогда было невозможно, приходилось лепить из того, что есть. Создание правдоподобия, даже на малом экране, оказалось делом хлопотливым. Одежда уличной толпы, транспаранты и плакаты, говорящие по-русски персонажи, здания театра и британского посольства в Москве — все это надо было найти и подобрать.

Сцены в московском театре поехали снимать на север, в Шотландию. В городе Данди выбрали концертный зал Caird Hall с ионическими колоннами, напоминавшими сталинский ампир. За колоннами повесили большие портреты Маркса-Энгельса-Ленина. Художник картины хотел еще и Сталина намалевать, но я возразил. Все-таки XX съезд уже был, культ личности уже разоблачили.

Британское посольство в Москве снимали в Глазго: там, в огромном здании городской мэрии, находится знаменитая лестница белого каррарского мрамора, которая поднимается вверх под золотыми сводами.

Для квартиры Гая Берджесса в московской новостройке натуру долго не удавалось найти. Жилая архитектура в Британии на советскую совершенно не похожа. Наконец, в пригороде Глазго (Cardonald) нашли улицу с многоквартирными девятиэтажками. Здания, с моей точки зрения, никуда не годились — на стенах ни пятнышка, окна сверкают чистотой, вокруг домов асфальт без единой ямки и аккуратные стриженые газоны. Продюсерам пришлось договариваться с жильцами, убеждать их пойти на жертву ради искусства. Двор, по моей записке, украсили кучами строительного мусора и железобетонными трубами для канализации.

Думаю, что все эти ухищрения рядовому зрителю были малозаметны. Цветное телевидение появилось только за пятнадцать лет до того, и добрая половина страны в 1983 году все еще смотрела в крохотные черно-белые экраны. Тем не менее Джон Шлезингер всегда с интересом, даже азартом, выслушивал мои советы и предложения. Заручившись правдивостью на втором плане, он мог, как тонкий психолог и мастер раскрытия персонажей, сосредоточиться на первом плане. Известно, что исполнитель главной роли может либо поднять картину на высоту, либо ее завалить.

Гая Берджесса играл блистательный Алан Бейтс. Я почти все время находился на съемочной площадке рядом с режиссером и нередко во время обеденного перерыва оказывался в компании всех главных звезд и первых лиц, включая драматурга Алана Беннетта. Он поведал мне типично английскую историю. Перед его домом в Камдене есть палисадник, засыпанный гравием для стоянки машины. У Алана машины нет, место пустует. Однажды в дверь постучалась дама неопределенных лет, представилась мисс Шеппард и на прекрасном английском попросила разрешения поставить свой мини-фургон перед домом. «Мне важно быть в безопасном месте, — сказала она, — я временно в этом фургоне ночую». Мисс Шеппард говорила с апломбом королевы Виктории, которая, как известно, не терпела возражений. Она просила пристанища всего на три месяца, и Алан Бенетт — думаю, из писательского любопытства, — согласился. Он жил в доме один.

На момент нашей беседы с Аланом мисс Шеппард жила под окном писателя чуть больше шести лет. Эксцентричная, часто неопрятная, она нередко просила воспользоваться туалетом или даже принять душ. Постепенно удалось узнать кое-что из ее жизни и сложить это в общую картину. Настоящее имя мисс Шеппард — Маргарет Фэйрчайлд, в прошлом пианистка, ученица знаменитого франко-швейцарского преподавателя и дирижера Альфреда Корто. Выступала с концертами, играла Шопена в Королевском Альберт-холле. Разочаровалась в музыке, пыталась стать монашкой. Брат Маргарет объявил ее сумасшедшей и поместил в психлечебницу. Она бежала оттуда на своем мини-фургоне, попала в аварию, столкнувшись с мотоциклом. Мотоциклист погиб. Маргарет считала себя виновной в его смерти и жила в постоянном страхе, что ее арестуют.

Алан Бенетт молча терпел соседку 15 лет. Мисс Шеппард умерла во сне на своей лежанке в фургоне. Из дневниковых записей и воспоминаний родилась пьеса, затем книга, потом киносценарий. На экране ее сыграла несравненная Мэгги Смит, получив в 2015 году награду газеты «Ивнинг Стандарт» как лучшая актриса.

Вернемся в 1983 год. Как-то в перерыве речь зашла о частных клубах, где джентльмены могут встретиться, пообедать, отдохнуть, если надо — то и переночевать в клубных номерах. Это home from home, как говорят англичане — что-то вроде «второй дом». Дамы там могут присутствовать как приглашенные гости, но в большинство клубов их не принимают.

У каждого клуба есть свой «профиль»: например «Карлтон» (неподалеку от Букингемского дворца, основан в 1832 году) — это клуб консервативной партии. «Атенеум», основанный в 1824 году, — клуб интеллектуалов и ученых: в нем состояли Майкл Фарадей, Чарльз Дарвин, Артур Конан-Дойль, Чарльз Диккенс. Или знаменитый «Гэррик» — клуб актеров, писателей и журналистов.

В клуб «Гэррик», названный по имени знаменитого театрального актера XVIII века, берут только тайным голосованием всех членов, по рекомендации. Всего в клубе 1400 членов, ждать в очереди, пока освободится вакансия, приходится по нескольку лет. На такую освободившуюся вакансию подавал и наш режиссер, оскароносный Джон Шлезингер. Казалось бы, достойнейшая кандидатура — но по тайному голосованию его не приняли, забаллотировали. Возможно, не прошел по «пятому пункту». Когда Джон рассказывал об этом, видно было, как задето его самолюбие.

Съемки закончились, интересная компания разъехалась. Месяца через полтора, когда закончили монтаж и озвучивание, был просмотр «для своих» и узкого круга. Вскоре фильм показали по второму каналу Би-би-си. Телевидение — жанр скоротечный, преходящий, я был готов к тому, что о картине забудут и она пройдет незамеченной. Однако качество за себя всегда постоит — «Англичанин за границей» получил пять наград британской академии BAFTA. В 1985 году американский кинокритик Полин Каэл написала: «Это лучший час телевидения, который я когда-либо видела». Семнадцать лет спустя, в 2000 году, британский институт кино (BFI) провел опрос среди профессионалов, был составлен список лучших работ всех времен, в котором An Englishman Abroad стоит на 30-м месте.

Тут уже и продюсеры из-за океана начали обращаться за помощью. Фильмы, не связанные непосредственно с Америкой и ее «пленэром», многие киностудии предпочитали снимать в Европе. Часто выбирали Лондон. Место, быть может, не самое дешевое — не сравнить, скажем, с Будапештом или Прагой, — но все же намного экономичнее, чем Лос-Анджелес или Нью-Йорк, где профсоюзы за много лет борьбы за права своих рабочих выбили для них высокие зарплаты.

Лондонские съемочные павильоны известны давно (Ealing, Elstree, Pinewood, Shepperton, Twickenham), найти хороших, опытных специалистов — осветителей, электриков, плотников, костюмеров, звукооператоров, ассистентов режиссера, водителей, каскадеров, монтажеров, спецэффекты и так далее — легко. Англичане работают тихо, делают больше, чем обещают, безропотно переносят переработку.

В воздухе носились смутные слухи о готовящихся переменах в СССР. Американские киношники чуть не одной из главных своих добродетелей почитают способность заглядывать в будущее, опережать время или, по крайней мере, не отставать от него. Гигант телевидения, кабельная и спутниковая сеть HBO (Home Box Office) приступала к съемкам фильма Gulag. По изложенным выше соображениям снимать решили в Англии. Потом я узнал, что у HBO на лондонском счету болтались лишних 7 миллионов, которые решили пустить на проект. Фильм о Советском Союзе, нужен консультант.

Продюсеры гордились захватывающим сценарием: американский спортивный журналист оказывается в Гулаге из-за интриг КГБ, которому нужен гражданин США для будущего размена, и после невероятных перипетий организует побег. В разрушенном пустом товарном вагоне удается соорудить фальшивую дощатую стенку, за которой прячутся беглецы.

«Ба!» — сказал я себе. Ведь это взято из книги «Четвертое измерение», вышедшей в издательстве «Посев» во Франкфурте в 1973 году. Сильная и страшная книга. Автор, Авраам Шифрин (1923, Минск — 1998, Иерусалим), — советский юрист, активный сионист, в 1953 году был приговорён к смертной казни как американский и израильский шпион. Позже расстрел заменили на 25 лет лагерей и 5 лет ссылки. В 1963 году Шифрин освободился, в 1970-м уехал в Израиль, где и написал свою книгу воспоминаний.

Вчитываясь в киносценарий, я отмечал в нем события, позаимствованные из книги Шифрина. Набралось много, почти все ключевые эпизоды. На встрече с продюсерами я известил их об этом, подкрепивши свои слова докладной запиской. Продюсеры встревожились, изменились в лице. Америка, как известно, страна сутяжная. Мой коллега на Би-би-си частенько повторял шутку: «Я подам на тебя в суд за потерю радости жизни!» А тут — не какая-то абстрактная радость жизни, а конкретный плагиат в особо крупных размерах, да ещё с коммерческой целью.

Продюсеры срочно навели справки, разыскали Авраама Шифрина, что было нетрудно, — он стал израильским политиком, одним из ведущих авторитетов по советской системе лагерей. В 1973 году свидетельствовал перед сенатским комитетом США по судебной системе. В 1976 году он выставил в Америке, в Нью-Йорке и Вашингтоне, копию советского «воронка» для перевозки заключенных и катал в нём политиков и журналистов.

Люди, знавшие Шифрина, писали о его «авантюристической натуре» и «неуемном темпераменте». Известно было также, что в 1969 году он попал в автокатастрофу и ему ампутировали ногу.

На встречу с Шифриным в Иерусалиме американские продюсеры пришли с плохо скрываемым волнением. Их личный опыт подсказывал, что от профессионального юриста так просто не уйдёшь. Зная, что фильм уже в производстве, он мог диктовать любые условия вплоть до остановки съемок. Осторожно прощупывая почву, они сообщили Шифрину, что некоторые эпизоды сценария могут показаться сходными с тем, что описано в его книге.

Авраам Шифрин нетерпеливо слушал эти дипломатические увертюры и прервал их: «Вы хотите сказать, что используете мою книгу? — спросил он. — Да пожалуйста, снимайте что хотите!»

По возвращению в Лондон продюсеры рассказали мне об этой встрече с облегчением и, как мне показалось, с долей разочарования. Они готовились к борьбе, разрабатывали стратегию и тактику, а на них просто махнули рукой.

Советский юрист не пожелал вести переговоры, полные смысла, и повел себя обидно, почти оскорбительно.

Результатом иерусалимского эпизода стал контракт фильма «Гулаг» с фирмой Russian Roulette. Моя бывшая пластичная фирма поменяла профиль и преобразилась теперь в Creative Consultants for Film and TV.

На этот раз я был не один, а в компании с обученным профессионалом, выпускницей театрального института в Гилфорде, ее звали Карен Крейг.

Карен учила русский язык в школе («бухта и яхта», как она сама говорила). В ее актерской карточке у театрального агента среди прочих достижений стояло — «говорит по-русски». Знание языка — понятие относительное. Относительно английского режиссера или продюсера Карен, несомненно, по-русски говорила. Но относительно роли, пусть даже небольшой, школьных навыков явно не хватало.

Не помню, как она узнала обо мне — скорее всего, от других актеров. Позвонила, попросила помочь. Роль бортпроводницы «Аэрофлота», надо произнести пару предложений по-русски. Видимо, это получилось, потому что она обращалась ко мне еще пару раз. Познакомились, разговорились. Мне было интересно слушать актерские истории, узнавать подноготную театрального мира.

Когда я упомянул, что играл в джаз-оркестре, она с жаром стала рассказывать, что ее отец, Арчи (Арчибальд) Крейг еще в 1930-е годы играл в модных танцевальных бэндах. Жил он тогда как звезда — рубашки, по рассказам, никогда не стирал. Когда они пачкались — выбрасывал и покупал новые.

Когда началась война, музыканты сообразили, что их место — на передовой, но не в окопе. Полным составом они пришли в призывной пункт и записались добровольцами. Так появился джаз Королевских военно-воздушных сил под названием The Squadronnaires («squadron» — это эскадрилья).

«Эскадрильцы» славно прошли всю войну, в декабре 1944 года получили приказ прибыть в недавно освобожденный Париж на подготовку рождественских торжеств. Туда же направлялся и Гленн Миллер, руководитель оркестра американских ВВС. Он вылетел с небольшого английского военного аэропорта под Бедфордом на канадском «кукурузнике», одномоторном самолете UC-64 Norseman.

В Париже Гленн Миллер так и не появился, его самолет пропал над Ла-Маншем. Гибель Гленна Миллера долго оставалось загадкой, выдвигались разные теории, но в конце концов остановились на самой вероятной — у UC-64 на морозе произошло обледенение карбюратора, двигатель резко потерял мощность и самолет упал в воду.

Когда окончилась война, музыканты решили не расходиться — сильна была фронтовая дружба, да и оркестр известный и на редкость сыгранный. Дух этой фронтовой дружбы пронизывал всю страну — за годы состояния по очередям и сидения в бомбоубежищах англичане почувствовали силу коллектива. Именно в эти годы произошел коренной поворот к социализму: после войны ввели бесплатное лечение, образование, пособие по безработице.

Тогда же в курортных местах на побережье строили огромные дома отдыха лагерного типа, рай за колючей проволокой. День многих тысяч гостей был полностью организован и распланирован, массовики-затейники не давали скучать ни минуты, а пока мамы с папами веселились, за детьми присматривали няньки и воспитательницы.

Вечером, конечно, танцы под лучший джаз-оркестр. Музыканты выезжали на лето с семьями, каждой семье выделялось по щитовому домику летнего типа. Семейные скандалы, если они случались, слышны были соседям хорошо. Вместе с Арчи Крейгом в оркестре играл незаурядный саксофонист Клифф Таунзенд.

У Таунзендов крики с боем посуды раздавались частенько — родители были людьми темпераментными, особенно после посещения бара. Знали также, что Клифф глотал какие-то сиреневые таблетки в форме сердечка, от которых у него резко повышалось настроение.

Я видел фотографию из семейного архива, на обороте надпись: Douglas, July 1953. На фото Карен, ей полтора года, и ее нянька, 8-летний Пит Таунзенд. Дуглас — это город на острове Мэн, между Англией и Ирландией, куда каждое лето выезжали играть.

Летом 1956 года 11-летний Пит увидел фильм Blackboard Jungle («Школьные джунгли»), в котором Билл Хейли исполнял свой знаменитый Rock Around the Clock. Юный Пит смотрел его по четыре раза на неделе, а вернувшись с каникул, упросил дедушку купить ему гитару. Становление будущих классиков рока, группы The Who, можно отсчитывать от этого события.

Наше общение с Карен становилось затягивающие интересным, особенно на фоне того, что происходило у меня дома. Личная жизнь с Галочкой расстроилась окончательно, мы жили на разных этажах. Ее вотчина была на третьем этаже (кухня и гостиная), моя — на четвёртом (спальня 16 кв. м., ванная и недоделанная комната). На кухню лишний раз я старался не ходить, питался в кантине Би-би-си. Мои приходы-уходы Галочку мало интересовали, однако когда я крепко припозднился у Карен в гостях, Галочка потребовала объяснений, нажав на мое уязвимое место.

— Ты говоришь, что верующий, а сам обманываешь и врешь!

— Отчего же это я вру? — отвечал я. — Пожалуйста, если хочешь знать, я расскажу.

Чистосердечное признание не облегчило моей вины.

— Ты здесь жить не можешь, — сказала Галочка, — поезжай туда, откуда приехал!

Я вышел на улицу, позвонил Карен из телефона-автомата.

— Моя жена требует, чтобы я уехал из дома.

— Прямо сейчас приезжай сюда.

Этот день — 10 июня 1982 года — я хорошо запомнил. Мы не раз уже обсуждали наше совместное желание отказаться от мяса и с момента моего переезда к мясу уже больше не притрагивались (был, правда, один случай в Восточном Берлине летом 1984-го, но об этом потом).

Карен с подругой из Новой Зеландии снимала тогда полуподвальную квартирку в престижном Хэмпстеде, у самого Парламент-хилл [11]. Я вселился к ним как беженец. В британском характере гостеприимства, быть может, немного, но общественной справедливости — хоть отбавляй. Новозеландке, к тому же, думаю, было любопытно — товарищ нестандартный, даже экзотический. Несколько раз общались за бокалом вина.

Ее новозеландский акцент мне совершенно не понравился. Что за климат, флора и фауна создали такую речь, какой естественный отбор вывел в наиболее приспособленные людей, говорящих столь неблагозвучно? Историк сошлется на открытие капитана Кука и последовавшее за этим население антиподных земель каторжными людьми, по тяжести своих преступлений не дотянувшими до виселицы. Народ скандальный, лукавый, привыкший прикрывать свои дела непонятным жаргоном, сленгом, как, например, у лондонских «кокни». Это то, что в российской тюремной традиции известно как «феня». Из этой «фени» британских ссыльнопоселенцев и родилась австралийская, а потом и новозеландская разновидность английского языка.

Я прибыл в квартиру двух подруг «третьим лишним», но уже через несколько дней стало очевидно, что «третья лишняя» в сложившейся ситуации — это новозеландка. Она деликатно и быстро нашла себе другое жилье и съехала, пожелав нам всего хорошего.

За семнадцать лет совместной жизни с Галочкой я привык к тому, что почти все мои предложения или действия встречали в штыки. А тут наоборот — во всем была полная поддержка. Мне, например, тогда нравились японские интерьеры в черном цвете. — Конечно! Разумеется! Именно в черном!

Большой, во всю стену, проем с книжными полками я покрыл черной эмалью, а в основании мы поставили большой аквариум с тропическими рыбками. Он эффектно смотрелся в темноте — подсвеченные гуппи и неоны на черном фоне образовывали живую движущуюся картину.

Для сна обзавелись японским футоном — толстым тяжелым стеганым ватным матрасом на низкой деревянной решетке, днем его можно было сложить в диван в виде мягкого знака, на стене у двери повесили электрический ионизатор воздуха, чтобы дышалось как в горах. У входа в квартиру был удобный проем в стене, там я ввинтил два больших крюка и повесил свой велосипед.

Парламент-хилл в своей вершине поднимается на 98 метров над уровнем моря. Наша квартира была чуть ниже, метрах на 85, но все же это давало достаточный перепад высоты по сравнению с Буш-хаусом, стоящим на берегу Темзы. На работу я ехал на чистой гравитации, педали крутить было почти совсем не надо, зато назад…

Я возвращался домой насквозь мокрый от пота и сразу шел в душ. Здоровье от такой вынужденной ежедневной физкультуры у меня было отменное.

«Женщина без мужчины, — частенько говорила мне потом Карен, — как рыба без велосипеда». По опыту я знал, что спорить на темы бытового феминизма бесполезно, поэтому брал шутливый тон. «Дарлинг, — отвечал я ей, — я знаю, что по зодиаку ты Рыба, но велосипед у тебя есть, как, впрочем, и мужчина, который тебе его подарил».

Не только это. Я научил ее водить машину, ездить на горных лыжах, управлять парусной яхтой в открытом море. Делал все, чтобы она чувствовала себя равноправной, уверенной в себе. Термин male chauvinist pig ко мне не относился, но свиней-мужланов-шовинистов вокруг было полным-полно, и гнев подруги клокотал подобно исландскому гейзеру. Нарваться на неприятность можно было в любой момент.

Карен работала голосовой актрисой. Она могла идеально воспроизводить речь аристократки [12] и лондонских кокни, знала все шотландские говоры (горный, долинный, запад, восток), могла говорить с валлийским, сомерсетским, и прочими акцентами.

Она провела больше года во Франции, где изучала современный танец в известной школе Розеллы Хайтауэр в Каннах (французы произносят ее имя как Розелла Иктовер) и работала компаньонкой в богатой семье мсье Бастана, бывшего главы «Ситроена» в Африке. По-французски говорила как на родном, где-нибудь на лыжном курорте в Мерибель или Лез-Арк она тараторила целыми днями со всеми подряд. Теперь, под моим руководством, она выучилась болтать по-русски.

Слово «болтать» здесь не уничижительное, оно просто выражает суть ее языкознания. Грамматики Карен не знала совсем, упражнений никогда не делала, но говорила бегло, поперек всех склонений и спряжений, как словоохотливый чукча.

В начале наших отношений она ходила со мной повсюду. Иной мужлан был бы этим доволен, но я, рожденный в СССР и привыкший в пионерии и комсомоле к полному равенству полов, теперь переносил свой советский багаж на английскую почву, всеми силами развивая у Карен самостоятельность, решительность, уважение к себе.

Года через два ее было не узнать. В своей половине платяного шкафа она запретила мне наводить порядок (а его наводить было нужно), вообще что-либо перевешивать или трогать.

Затем началась кампания по моему туалетному воспитанию. Стульчак на унитазе строго-настрого было запрещено оставлять в вертикальном положении, как это удобно мужчинам.

После посещения гостей она часто замечала: «Ты опять говорил только о себе».

Было время, когда Карен была востребована, зарабатывала вдвое больше меня и под предлогом занятости однажды заявила, что отныне посуду она руками мыть не будет, только в посудомойке, да и то когда есть время.

Против посудомойки принципиально возражал я, поскольку машина тратит огромное количество горячей воды, мыла, электричества ради нескольких тарелок и пары кастрюль. Следующие года два или три посуду мыл я. Ручками, губкой, щеткой.

Наш аквариум стоял, подсвеченный невидимой лампой, как живая картина. Золотые, неоновые, серебряные рыбки плавали в зеленых зарослях среди жемчужных пузырьков. Две гуппи всегда плавали парой. Самочка, та, что больше своего самца, загрустила, стала прятаться на дне, на теле проступили белые пятна. «Надо везти ее к ветеринару» — сказала Карен решительно. Интернета тогда еще не было, стали шарить по деловым телефонным справочникам. Ближайшего специалиста по тропическим рыбкам нашли только в Оксфорде.

— Я поеду в Оксфорд, откладывать нельзя, рыбка умрет.

— Как ты поедешь? Я тебя отвезти не могу.

— Тогда я поезду на такси.

— Ты с ума сошла! Подумай, во что это нам обойдется! На эти деньги можно купить сто рыбок!

— Мне плевать! — сказала Карен с горящими глазами и добавила, как припечатала:

— Ты не понимаешь. Они образуют пару на всю жизнь!

Пришлось терпеливо вступать в пространную беседу о высоких моральных качествах гуппи, об их верности друг другу до самой смерти, чего никакими деньгами не измерить.

Часа два ушло, чтобы убедить Карен, что поездка на такси в Оксфорд — идея плохая, хотя бы потому, что больная рыбка такого путешествия не перенесет. В конце концов она к ветеринару не поехала, но мой авторитет и репутация потерпели серьезный урон.

Карен нередко говорила с вызовом и непонятной мне гордостью о том, что результат по математике у нее — 3 процента. Грубо говоря, из ста вопросов она могла ответить только на три. Думаю, что, как человек гуманитарной сферы, она считала математику изобретением, которым мужчины подчиняют себе женщин всеми этими косинусами или, не дай Бог, интегралами.

Гордыня, как известно, наказуема. Нашей фирме нужно было предоставлять в налоговую инспекцию регулярные отчеты. Я занимался строительством нашей квартиры, мыл посуду, писал передачи для Би-би-си, и мне постепенно и довольно искусно удалось свалить обязанности финансового директора на Карен. И что вы думаете? Через несколько месяцев она прекрасно разбиралась в бухгалтерии, готовила бумаги, считала на калькуляторе.

Мой друг Виктор Боровский, профессор Лондонского университета, историк театра, написал толстую книгу, биографию Шаляпина. (Шаляпин, для справки, получил написание своей фамилии во Франции, где звук “Ш” изображается буквами “Ch” — Chaliapin. Это же написание было принято и в Англии. Когда Боровский показывал свой труд знакомым англичанам, те нередко не могли дочитать до конца фамилию и задавали Боровскому вопрос — Chali who?) Свой многострадальный 600-страничный опус, вышедший в престижном издательстве Hamish Hamilton, Боровский подарил и нам. Я снял книгу с полки, прочитал автограф.

«Всеволод Борисович, ебёнть! — написал Боровский. — Не могу охватить умственным взором — твои Битлы помогли моему Шаляпину. Спасибо за все, не только за книгу. Твой Витя. Karinka, I love you too!»

Вот тут уважаемый профессор сильно лажанулся. Выражение «I love you too» выходит далеко за рамки своего буквального перевода. Для примера — типичный диалог двух ссорящихся девочек:

— You are ugly and stupid!

— I love you too!

Другими словами, если вы хотите вежливо послать кого-нибудь на три буквы, скажите ему (ей): «I love you too!»

Неудивительно, что Карен, прочитав такое дружеское посвящение, взвыла диким вепрем на поставленных в театральном училище голосовых связках и зашвырнула книгу в другой конец квартиры.

За годы совместной жизни много о чем довелось побеседовать и даже поспорить. Например — как надо писать адрес. «У нас — все просто и логично, — объяснял я, — в какую страну письмо? В Англию. А в Англии в какой город? Лондон. А в Лондоне — какая улица и район? А на этой улице — какой дом? А в доме — какая квартира? А в квартире — кому?». «Ничего подобного, — хладнокровно отвечала Карен, — кому ты пишешь письмо? В какой квартире он или она живет? Затем — в каком доме? На какой улице? В каком городе, в какой стране?».

Из простого написания адреса восставала философская мысль о взаимоотношении личности и государства. Советские адреса начинались со страны, британские начинались с личности.

Еще мы спорили — в какой стране лучше система образования?

«Физики ты не знаешь, — говорил я в полемическом пылу, — в математике дальше четырех действий не ходила, стихов на память не помнишь. Вот мы все физику-химию-алгебру с тригонометрией учили, нравится или не нравится. У нас анекдот про Василь Иваныча и квадратный трехчлен кому хочешь расскажи, смеяться будут, а у вас? Или возьмем литературу. Мы всех своих основных писателей знаем, от Гоголя до Шолохова, да и о западных осведомлены». Карен возражала, доказывая, что ни физики, ни химии ей знать не надо, что четырех действий арифметики ей вполне достаточно и что литературу она знает очень хорошо, thank you very much.

Как бы подтверждая мысль о том, что образование бывает разным, она вскоре поступила на двухгодичный курс ароматерапии. Перед экзаменами заставляла меня гонять ее по материалу до трех ночи. До сих пор, например, помню, что эфирное масло из цветков иланг-иланга, кананги душистой, оказывает успокаивающее действие, нормализует высокое кровяное давление, помогает при кожных проблемах, а также считается афродизиаком. В Индонезии без цветов иланг-иланга не обходится ни одна свадьба.

После ароматерапии Арчибальдовна увлеклась клинической кинезиологией (грубо говоря, диагностикой по мышечному тонусу), а затем подруга втянула ее в регрессию прошлой жизни и детства. Клиент в состоянии слабого гипноза раскрывает свои психологические блоки, о которых и не подозревал. Помню, как один тихий и добропорядочный бухгалтер во время такой регрессии вдруг впал в неистовство и в ярости расколотил всю мебель, которая попалась ему под руку.

Для Карен с подругой ничего тут удивительного не было. Они охотно рассказывали о «сущностях», «двойниках» и прочих, которые могут селиться в человеке, а также о технике защиты, которыми они пользовались, чтобы эти сущности не перескочили на них самих.

По этим рассказам выходило, что такая сущность, завладев человеком, может порой принуждать его к поступкам, которые он сам ни за что бы не совершил.

Один из приемов защиты — окружить себя воображаемым зеркалом, сквозь которое «сущности» пройти не могут. Видимо, в какой-то момент защита не сработала — то ли зеркало оказалось слабым, то ли сущность особо сильной.

Впоследствии я начал замечать у Карен перемены в личности. Появилась странная неприязнь к детям, характер стал нетерпимым, агрессивным, при этом обострилась способность очаровать, уговорить нужного человека, гипнотически подчинить его себе. В такие моменты смотреть ей в глаза было страшно. Но всё это произошло позже, а пока, в 1984-м, работать вместе было легко, весело и интересно. Для телефильма Gulag нужна была работа по сценарию, переводы, консультации костюмерам, оформление съемочных площадок, подбор русскоязычных актеров на вторые роли. Тандем был отличный. Карен скругляла углы, заводила дружбу с нужными людьми, была предупредительна и пунктуальна.

Большая часть фильма происходит в лагере где-то в районе Воркуты. В Англии с ее мягким климатом и вечнозеленой травой воссоздать воркутинское Заполярье было нелегко. Неподалеку от Лондона, в городке Рикмансуорт, есть старый, давно выработанный меловой карьер. Там и стали ставить бараки, ограждения из колючей проволоки, сторожевые вышки и прочие лагерные прелести, включая открытую выгребную яму для зэков.

Для режиссера Роджера Янга Gulag был седьмым фильмом в карьере. Он готовился к съемкам очень добросовестно, скрупулезно, без компромиссов, при этом был всегда спокоен, доброжелателен, тактичен. Команду «мотор» давал только после того, как получал подтверждение от всех помощников, включая русского консультанта, то есть меня. Особенно меня, я бы даже сказал.

И вот представьте: в меловом карьере выстроен большой концлагерь, сотни статистов, одетые в дорогие лохмотья от прокатной фирмы костюмеров, бродят толпами. Софиты, большие грузовики с генераторными установками, вагончики гримеров, передвижные кухни-рестораны с обильным меню, лимузины с шоферами для главных героев, электрики, плотники, собаководы. Съемочный день обходится в какую-то баснословную сумму.

Я должен быть рядом с режиссером, а у меня на Би-би-си кончаются выходные дни, пора к станку. Я улучил пару часов, приехал в Буш-хаус, пришел к главе Русской службы Барри Холланду. Объяснил масштаб происходящего, попросил еще десять дней.

— Ничего не знаю, — ответил Барри, — завтра выходите на работу.

— Вы ставите меня в невозможное положение! — сказал я. — Мне придется уволиться.

— Увольняйтесь, — невозмутимо сказал Барри, — подавайте заявление, через три месяца, как записано в вашем контракте, можете быть свободны.

У меня внутри все похолодело. Я представил переживания благороднейшего Роджера Янга. Подводить его я никак не мог.

— Барри, — сказал я с холодной решительностью, глядя ему в глаза, — завтра я заболею.

Тут надо бы отметить, что английские трудящиеся имеют право болеть три дня вообще без медицинской справки. После этого надо идти к врачу, который по долгу профессии всегда стоит на стороне пациента. Получить от доктора справку на неделю — почти гарантированное дело.

Барри посмотрел на меня внимательно, даже с каким-то интересом, и поднял трубку телефона. Вскоре в его кабинете появился человек из HR, из отдела кадров. Это был высокий англичанин без всяких признаков эмоций на лице, напоминавший высушенного богомола. Он появился с моей личной папкой, с которой уже успел ознакомиться.

«У вас в этом году есть еще 19 неиспользованных дней отпуска, — сказал он, — почему бы вам их сейчас не использовать? А когда вы вернетесь, мы оформим ваш уход. Так что не стоит волноваться». На лице его появился намек на улыбку, хотя, может быть, это мне только показалось.

24 мая 1984 года у меня — день Свободы. Чуть было не сказал Независимости, но это было бы неверно: небольшая зависимость осталась. В этот день я покинул штат Русской службы и стал «свободным копьем» (freelance), продолжая делать свои еженедельные передачи.

Еще от технических переводов с Галочкой у меня осталось умение пользоваться диктофоном. Машина была шикарная — выносной пульт с микрофоном и кнопкой записи с перемоткой. Надиктовал фразу, не понравилось — перемотал назад, прослушал и перезаписал в нужном месте. Редактирование текста, таким образом, происходило еще до его распечатки, на ленте был записан чистовой вариант. Я садился за пишущую машинку, присоединял к диктофону ножную педаль, наушники и печатал как секретарша, которой начальник надиктовал деловое письмо.

На Би-би-си постоянно организовывали какие-нибудь курсы. Помню, после повышения меня отправили учиться на целый месяц в пустовавшее тогда здание Langham Hotel [13] через дорогу от Broadcasting House. Нам читали лекции по профессии продюсера. Скука была такая, что я для спасения души медитировал, медленно выводя на листе бумаги каллиграфическим почерком, как на школьном уроке чистописания, разные пришедшие в голову слова — свои имя и фамилию, тексты джазовых стандартов вроде Sometimes I’m happy, sometimes I’m blue, my disposition depends on you. Для идиотского счастья тут же писал «машинный перевод» на русский: «Иногда я счастливый, иногда я синий, моя диспозиция зависит на ты!»

Много лет прошло, вся эта продюсерская наука из головы выветрилась, а вот каллиграфия осталась, и мои поздравительные открытки, написанные с нажимом и хвостиками, неизменно пользуются успехом.

Одну из лекций на этих курсах читал юрист, специалист по трудовому законодательству. «На Би-би-си, — пояснил он, — штатный персонал находится на постоянном пенсионном контракте, кроме того, их права защищают профсоюзы. Уволить такого сотрудника очень нелегко, но это порой бывает необходимо из-за его профнепригодности или несоответствия должности. Задача менеджера — подготовить юридически обоснованные дела на увольнение. Процесс этот небыстрый, он может длиться более года». Я был сам свидетелем нескольких подобных дел, наблюдал это медленное, но неостановимое затягивание дисциплинарной удавки вокруг какой-нибудь личности, которая не совсем понимала происходящее, возмущалась, протестовала, проходила как все стадии умирающего, описанные у Кюблер-Росс — отрицание, злость, попытку сделки, депрессию, но конец, как правило, всегда был один. Система сбоя не давала. Именно во время этой лекции у меня в душе зародились первые сомнения — хочу ли я заниматься подобным делом?

Были еще курсы, совсем недолгие и безобидные, — три дня обучения машинописи десятью пальцами. Думаю, все знают классический кадр чёрно-белого кино: мужественный герой с сигаретой в зубах в клубах табачного дыма двумя пальцами выстукивает что-то на своём «Ремингтоне». Меня такой идеал никогда не манил. Во-первых, я не мужественный, во-вторых, некурящий программный ассистент, которому надо ежедневно выдавать несколько страниц текста. Другими словами, пришла пора переходить с двуперстной системы на десятиперстную.

Ещё в конце шестидесятых на гастролях я познакомился с девушкой, которая поведала мне свою историю. Почти каждую ночь ей снился сон, что она печатает на машинке. Она отчетливо видела расположение клавиш, ставила на них пальцы так, чтобы руки не двигались. В советское время доступ к пишущим машинкам был ограничен, а сами машинки с образцами букв были зарегистрированы «где надо», поэтому когда у моей знакомой встреча с пишущей машинкой все же состоялась, она, к вящему изумлению окружающих, да и самой себя, начала на ней бегло печатать.

Я время от времени вспоминал эту девушку с некоторой завистью — вот бы и мне так! — но обучающие сны не шли, и мне пришлось идти на курсы. За три дня всех навыков не приобретешь, вслепую печатать не научишься, но руки на “о, л, д, ж” (правая) и “а, в, ы, ф” (левая) мне поставили. Клавишу пробела с тех пор я нажимаю только большими пальцами.

Итак, на технических переводах я овладел диктофоном, на курсах научился печатать всеми десятью перстами. Эти навыки я начал применять при написании своих передач. Главное преимущество этой системы в том, что текст рождается в голосе, в звуке и только потом он проходит реинкарнацию на бумаге. Например, в сценарии появлялись ремарки: «кашляет», «поет», «смеется», «запинается». Текст, рожденный речью, сохранял ритм, упругость, не позволял растекаться в длинные книжные обороты.

Меж тем живот у меня болел по-прежнему, как и до отъезда из Отечества. Карен водила меня к разным альтернативным врачам: китайским иглоукалывателям, массажистам японского «рэйки» для балансировки энергии «ки», специалистам по «су-джок», прижигающим полынью, к докторам Аюрведы. Неоднократно бывал у остеопатов.

Иной человек, особенно если он ходил в турецкую баню и попадал в руки толстого волосатого мужчины, делавшего ему пенный хамам с хождением по спине, загибанием рук за спину и так далее, — такой человек по простоте своих представлений может назвать остеопата «костоправом». По сути это, быть может, и верно, однако британского остеопата от турецкого банщика отличают четыре года обучения в очном колледже и ученая степень бакалавра или магистра. В кабинете у остеопата обычно висит полная модель скелета человека, кругом идеальная чистота, тихо, немного прохладно. Массажный стол для каждого пациента застилают свежей простыней, обычно — бумажной.

Ложась на живот, свое лицо пациент помещает в овальное отверстие в столе. Когда после манипуляции мои суставы и позвонки с дробным хрустом вставали на место, у меня появлялась такое облегчение, что я начинал беспричинно хихикать.

Остеопатия появилась в Америке. Врач Эндрю Стилл после смерти родных разочаровался в официальной медицине и в 1874 году разработал систему лечения, как он сам говорил — «не болезни, а больного». Официальная медицина приняла это начинание в штыки. Одним из ранних пациентов, лечившихся у остеопатов, был писатель Марк Твен. Сохранились его записки о том, как это ему помогало. Выступая на ассамблее штата Нью-Йорк, Марк Твен тогда сказал: «Просить мнение врача об остеопатии — всё равно, что спрашивать Сатану о христианстве».

За несколько месяцев до моего «дня Свободы» Карен привела меня к волшебному французскому доктору: он диагностировал небольшим маятником, который держал в руке. Когда эта система улавливала какой-то симптом, маятник менял плоскость качания. Кроме того, monsieur le docteur умел видеть и читать ауру человека. Он тогда и сказал, что у меня закрыты две чакры и что я делаю что-то против собственного желания, заставляю себя, что проявляется в коричневатых тонах моего свечения.

Действительно, после многих лет работы в свободном режиме — а музыкант работает не по расписанию — хождение в присутствие с десяти до шести меня сильно ломало.

Любопытно, что к французу я больше не ходил, о переменах в своей жизни ничего не рассказывал, но он сам позвонил месяца через три после моего ухода с Би-би-си и сказал, что чакры у меня открылись. Об этой истории я много лет помалкивал, не то меня тут же записали бы в шаманисты.

Я вернулся в меловые карьеры Рикмансуорта. Теперь я приезжал на площадку со спокойной душой, поскольку конфликт между работой и халтурой наконец разрешился — в пользу халтуры. Надо мной уже не довлела рабочая рота, летучки, необходимость отпрашиваться.

Мы договорились с Русской службой, что я, теперь уже как внештатник, оставляю за собой свою рок-программу. Из отдела исполнителей и авторских прав сообщили, что работают над составлением контракта, и спросили, кто мой менеджер, импресарио или агент. Действительно — не может же артист, каковым я теперь автоматически становился, сам вести переговоры о своем гонораре! Так делать не принято, в Англии это неприлично.

Карен по моей просьбе обратилась к своим агентам, и они согласились меня представлять. Поскольку им не нужно было делать всю работу — рассылать потенциальным клиентам кассеты с записями голоса, принимать заказы, производить расчеты и так далее, — агентство согласилось на единовременную выплату их комиссии. Помню, взяли немного.

Все мои контракты с Би-би-си за последующие тридцать лет, обновляемые ежегодно, я складывал в отдельную папочку и теперь, работая над книгой, для восстановления событий заглянул в нее, на самое дно, и увидел подзабытое имя своего агента: Pauline O’Brien, 23 Laburnum Grove, London. Контракты, оказывается, тоже не горят.

Тем временем в нашем концлагере творились настоящие зверства. Был побег, как прописано в сценарии, беглецов застрелили и с воспитательной целью повесили их вверх ногами на плацу [14].

Перед собравшимся зеками под проливным дождем комендант лагеря произнес прочувствованную речь, полную любви к социалистической Родине и ее справедливым законам. Речь на русском была импровизированная, исполнял ее мой приятель и коллега Гена Покрасс. Актерские способности Гены я приметил давно. Мы познакомились на Би-би-си. Я был из Ленинграда, Гена из Москвы, но в Буш-хаусе нас сразу объединило общее прошлое. Море и флот.

Морскую дружбу сухопутному человеку не объяснишь, а моряку ее и объяснять не нужно. Как говорил Гена в трудных случаях — «все пропьем, но флот не опозорим!»

Был он неукротимым оптимистом и умел видеть смешное во всем. Помню рассказы Гены о том, как перед отъездом из Союза он подрабатывал «литературной поденщиной». Писал автобиографии военным чинам в отставке, сочинял их жизнеописание от первого лица.

Одна такая книжка для генерала от авиации была названа по-советски помпезно — «Идти с набором высоты!» Мы придумали жест — ладонь правой руки, как самолет, идет вверх, набирая высоту, и приветствовали этим жестом друг друга, встречаясь в полутемных коридорах.

Гена был страстным любителем и большим знатоком русской грамматики. Всякие ошибки текста или речи, которые иной раз допускали коллеги, его очень задевали, особенно неправильные ударения.

К изучению английского он подходил с такой же педантичной скрупулезностью. В нагрудном кармане пиджака у него всегда лежали карточки с идиоматическими выражениями, которые он непременно повторял в поезде по дороге на работу и домой. За разъяснением непонятного мог иногда обратиться к какой-нибудь симпатичной попутчице в вагоне. Но все это, как говорится, было до свадьбы, до приезда в Лондон супруги Гали и сына Миши.

У Гены была безупречная дикция и красивый сочный баритон. Мы с ним однажды сделали хулиганский проект, Гена великолепно зачитал на ленту неприличную поэму Баркова про Луку Мудищева, а я положил это на драматическую музыку Римского-Корсакова, «Ночь на Лысой горе».

И вот теперь он — по-моему, блестяще — играл роль начальника лагеря. Зэки сыграли над ним злую шутку, столкнули его в открытый сортир. Я стоял рядом с режиссером. На лице Гены в этот момент одновременно отразились возмущение, гнев, растерянность и унижение. Эту сцену я не забуду никогда. К сожалению, эпизод этот вырезали, но своей памятью я поделился с вами, и она теперь не умрет.

Гена писал рассказы, пьесы, даже как-то замахнулся на роман. Особенно хорошо ему удавались диалоги. Эту писательскую зоркость и наблюдательность Гена применял и к себе. Для литератора Гены сам Гена был лишь еще одним персонажем.

Я первое время ходил в церковь All Souls рядом со зданием Би-би-си у Оксфорд-стрит. Как-то взял с собой Гену. Когда мы вышли со службы, лицо Гены было покрыто пятнами. Видно было, что в душе его идет какая-то борьба. «Геночка, — спросил я его, — ты что?» — «Бесы, Севочка, — ответил мне Гена, — бесы терзают…»

Русских, а точнее, русскоговорящих в Лондоне тогда было немного. Где взять человека с подходящий внешностью и фактурой для роли, пусть даже эпизодической? Я мысленно коллекционировал всех, даже случайных знакомых. В русской компании меня познакомили с Володей, он сказал, что работает поваром.

Мы тогда шли вечером по Камдену небольшой толпой, в легком подпитии. Володя, выпивший больше других, объявил, что пойдет сейчас в заведение под вывеской «Сауна Массаж». Я много лет проезжал мимо этих заведений на велосипеде, но ни разу не видел, чтобы туда кто-нибудь входил или оттуда выходил. Говорили полушепотом, что там не только сауна и что слово «массаж» тоже следует принимать расширительно.

Душа Володина распалилась, пламя страсти затмило ему рассудок — видно было, что на расходы ему плевать. Так и ушел в ночь, нетвердо ступая.

Потом рассказали, что Володя на следующий день был очень недоволен. «Сделала всё без чувств, — сказал он, — без души, как автомат, да еще взяла 70 фунтов». Полагаю, что за эти деньги Володе надо было торчать у горячей плиты дня полтора, а то и два. Производительность труда разная.

Я вспомнил о Володе, когда нужно было найти человека на роль лагерного охранника. По сценарию зэки на лесоповале поймали рыжую лису и в мешке пронесли её в зону. План был — выпустить ее на вечернем разводе, создать суматоху, неразбериху, для того чтобы помочь группе беглецов спрятаться в товарном вагоне. Лису выпускают. и охранник расстреливает зверька из автомата. Лицо у Володи, отъевшегося на своей кухне, для этого эпизода было таким как надо. Как говорили в наших кругах «морда 9 на 12». Думаю, в дюймах.

И вот настал день съемок. Прибыл дрессировщик с лисой, привезли чучело лисы такой же расцветки для сцены расстрела. Статистов, изображавших зеков, переодели в лохмотья. Гримеры подбелили им лица, чтобы скрыть следы обжорства вкуснейший едой, которую подавали в выездном ресторане три раза в день. Зэков немного помуштровали, чтобы создать на экране подобие лагерного порядка и дисциплины.

Всё было готово, кроме охранника. «Где охранник? — хватились тут. — Он переодевался? Гримировался?». Неизвестно, как будто нет. Сначала помощник режиссера, а потом и сам Роджер Янг подошли ко мне с вопросом — где ваш актер?

Времена были дикие, без мобильных телефонов, но в вагончике у продюсеров была временная линия. Я стал названивать Володе, но его номер не отвечал.

«Ну что, — спокойно сказал мне Роджер, — раз твой актер не явился, тогда иди и играй эту роль сам».

Костюмеры тут же подобрали мне форму, сапоги, фуражку с голубым околышем, из реквизита принесли автомат Калашникова с холостыми патронами. Я был страшно зол на Володю, который меня подвел, и эту злость перенаправил на исполнение роли. Мой вохровец получился подтянутым, безжалостным карьеристом. Режиссер похвалил, сказал «You were really mean!»

Первый ассистент режиссера — это безымянный труженик, который находится на площадке от рассвета до заката, включая порой и ночные съемки. Он координирует все движения в кадре — проходы статистов, движение транспорта, он контролирует, так сказать, весь пульс экранной жизни. Хороший «первый» очень ценится.

Наш «первый», рыжий шотландец Джерри, был как раз таким. В последний день он сказал мне, что сразу же едет в Исландию на съемки Джеймса Бонда. Через месяц Джерри позвонил мне.

— Есть работа на один день. Роль летчика в вертолете, гонорар 300 фунтов. Интересует?

— Интересует.

— Тогда приезжай в «Пайнвуд», павильон Кабби Брокколи 007, завтра к восьми утра.

«Кабби» Брокколи был тогда главным продюсером «бондианы». На территории студии он выстроил специальный огромный павильон. В июне того же 1984 года павильон сгорел дотла, его восстанавливали, а пока снимали всё, что не требует много места.

«Пайнвуд» — киностудия в 25 километрах от моего дома. Дорогу туда я знал. От Камдена на Ридженс-парк, оттуда на вокзал Паддингтон и дальше по автостраде A40 на Аксбридж. Приехал на студию, отыскал павильон. Сгоревшие руины производили мрачное впечатление.

Джерри провел меня к вагончикам костюмеров, потом в закуток гримеров, а затем к месту съемки. На расчищенном от пожарища месте стоял фанерный вертолет, вернее не весь вертолет, а только его кабина. Сцену с гибелью советского вертолета уже сняли в Исландии, использовав для этого большую модель. Теперь предстояло погибать нам, крупным планом.

Напарником моим оказался поляк, заверивший режиссера, что он говорит по-русски. Для правды кино на широком экране этого оказалось недостаточно, и Джерри в аварийном порядке вызвал меня. Мы с поляком сели в фанерную кабину, окрашенную зеленой армейской краской, с непременной красной звездой на борту.

— Готовы? Мотор!

— Стоп! — сказал я. — Простите, а что мне надо делать?

Принесли монитор, показали отснятые кадры.

В ледяных торосах Арктики целый отряд ловит Джеймса Бонда. На лыжах, на снегоходах, с вертолета. Бонд, ясное дело, от них виртуозно уходит, да еще при этом сбивает вертолет, попав прямо в кабину сигнальной ракетой розового цвета. Последнее обстоятельство я хорошо запомнил, потому что целый день, с перерывом на обед, мы с поляком многократно прощались с жизнью в густом облаке едкого ракетного дыма.

Однако начиналось сцена спокойно, даже красиво. Эту красоту арктических льдов мне приходилось воображать, глядя на почерневший замусоренный пол павильона.

Еще раз проверили свет, фокусировщик рулеткой замерил расстояние, щелкнула хлопушка. В безбрежном Заполярье отыскать вражеского диверсанта в белом камуфляже было невозможно, но приказ есть приказ.

— Попробуй тут найди кого-нибудь! — сказал я напарнику волевым, но недовольным голосом.

В тот памятный день я произносил эту фразу много раз. Сколько — не помню, дубль следовал за дублем. Откашлявшись и отплевавшись от гибели в дыму сигнальной ракеты агента 007, мы снова залезали в свою фанерную кабину, чтобы начать все сначала. Когда я вечером вернулся домой, то перед сном увидел, что белая футболка у меня стала розовой. Полагаю, что легкие — тоже.

Месяца через три в Лондоне появилась съемочная группа фильма Spies Like Us — «Шпионы как мы». Обратились сначала со стандартной просьбой — помочь с переводом надписей и знаков. В коллекции уже готовых надписей я увидел странную фразу, красиво выведенную золотом по черному заглавными буквами: «ЦЕНА ЕСТЬ ПРАВО». Я слегка остолбенел от такого нагромождения понятий, но потом сообразил, что передо мной — попытка перевода на русский названия популярного телешоу The Price is Right, где участники пытаются угадать точную цену выставленного товара.

Вскоре меня представили режиссеру Джону Лэндису. Я как регулярный читатель музыкальной прессы знал, что он недавно снял знаменитый видеоклип Thriller с Майклом Джексоном, а чуть раньше, в 1980 году — нашумевшую кинокомедию The Blues Brothers, о чем я ему и «шаркнул ножкой».

В западной артистической среде вообще на похвалы не скупятся. Творческий человек — существо ранимое, успех от провала у него часто отделяет один шаг. Работая на разных фильмах, я замечал, что в хаосе съемок никто не может понять — получается картина или нет. В таких случаях в шутку говорили, что спрашивать надо у электриков.

Дня через два на студии я снова встретил Лэндиса. Он попросил меня следовать за ним и привел в комнату, где стояла видеокамера. «Скажите что-нибудь по-русски», — попросил он. Я мог бы, конечно, что-нибудь из Маяковского или Некрасова, но в минуты такой неожиданности память вытаскивает наружу что-нибудь раннее, из пионерского детства.

Я читал эти строки четко, с патриотическим пафосом и бесконечной любовью к вождю на грани истерики. Это был стиль так называемых «литературных монтажей» — непременного номера на 1 мая и 7 ноября.

Пионеры стояли на сцене шеренгой, по очереди выступая на шаг вперёд со своим словом.

— Мир! Тебя отстаивают смело!

— В Москве!

— В Албании!

— В Китае!

И все хором:

— Желание мира в сердце мы впитали!

На пионерских сборах мы ещё строили физкультурные пирамиды. Внизу четыре мальчика покрепче, на них залезали трое, а на самый верх карабкался маленький легкий пионер и, отчаянно стараясь не упасть, выкрикивал что-нибудь актуальное:

— Руки прочь от Кореи!

(И вот результат: не сдали Северную Корею, и теперь эта бедная страна грозит всем своей атомной бомбой.)

Конечно, американские продюсеры, просматривая видеозапись, ни слова не поняли в моем стихе, но, будучи мастерами кинематографа, они почувствовали то особое ощущение восторга, выходящего из всеобъемлющего страха, которое, конечно, никакому западнику не изобразить.

Неожиданно мне предложили роль таджикского пограничника, который вместе со своим сослуживцем задерживает героев фильма в горах на афганской границе. Вторым «таджиком» назначили французского режиссера греческого происхождения Коста-Гавраса. К тому времени он снял уже с десяток фильмов и теперь доставал деньги на свой следующий проект. Американские финансисты не рвались инвестировать в его картины. Известно было что Коста-Гаврас — коммунист, как и его отец, что он занимает просоветскую позицию и что его сценарии наполнены пафосом политической левизны. Во Франции это никого не смущало, но с кинобюджетами там не богато. Лэндис обещал посодействовать при условии: сняться в его картине.

Разумеется, для вящего реализма можно было набрать на эти роли настоящих таджиков, но тогда не получилось бы комедии. Говорили, что у Лэндиса есть особое чувство юмора, в своих фильмах он нередко использует то, что по-английски называется in-joke — «шутка, понятная лишь посвященным». В данном случае только посвященные понимали юмор ситуации: таджикских пограничников играют французский режиссер, грек, коммунист, и ведущий рок-программы Би-би-си, русский по матери.

На съемки эпизода на афгано-таджикской границе поехали в Норвегию. Там снег, скалы и синее море. Место для пограничной заставы выбрали отличное, оттуда открывался изумительный вид на шхеры. На мачту повесили большой красный флаг. Домик погранпоста получился маленький, на двух пограничников — Коста-Гаврас и я. Для патрульной службы выделили невесть где добытую черную «Волгу». Одеты мы были во франтоватые бушлатики, сшитые на заказ по нашим меркам. Красота, куда ни глянь.

Когда снимают комедию, важно сохранять шутливость тона, легкость мизансцен. Режиссеру Джону Лэндису это удавалось на удивление. Однако за ним тянулся мрачный след, в тот момент он был под судебным расследованием.

В июле 1982 года на съемках фильма Twilight Zone («Сумеречная Зона») произошел трагический случай — катастрофа вертолета. Исполнителю главной роли актеру Вику Морроу отрубило голову лопастью винта. Также погибли два ребенка — вьетнамский мальчик и китайская девочка 7 и 6 лет. Они снимались в сцене о Вьетнаме, в которой их герои совершают попытку спастись от преследования американского вертолета.

Вертолет висел в воздухе в восьми метрах над ними, под воздействием пиротехнических взрывов он потерял управление и рухнул на землю, убив всех троих. Режиссер Джон Лэндис, продюсер Стивен Спилберг и пилот Дорси Уинго предстали перед судом.

Неунывающий Джон Лэндис правила по технике безопасности по-прежнему всерьез не принимал. В одной сцене мы с Коста-Гаврасом были под автоматным огнем. Техника известная: если по сюжету предстоит сделать пулеметную очередь в стену, то ее начиняют взрыв-патронами, так называемыми «сквибами». В стене сверлят отверстия, создавая конфигурацию будущей очереди, в каждое отверстие закладывают сквиб с проводкой, поверх насыпают специальной кинопыли (Fuller`s earth — «земля Фуллера») для эффекта разрушения.

Все это нужно спрятать, поэтому стену заново шпаклюют и красят. Все проводки от зарядов идут к специальному пульту управления. В те годы это была простая доска с гвоздями (она так и называлась — nailboard). Еще один гвоздь замыкал цепь, заставляя заряды срабатывать.

В нашем случае это была не стена, а деревянная опора крыльца, толстый сосновый брус. По правилам дерево нужно было заменить на полиуретан, чтобы при взрыве не летели острые щепки. Этого сделано не было.

Под огнем Дэна Эйкройда, который скакал мимо на полном ходу, мы с напарником по пограничной службе пробегали мимо этого столба. Электрик замкнул контакты на доске с гвоздями, взрыв-патроны сработали, вырвав из деревянного бруса большие острые щепки, одна из которых глубоко впилась мне в верхнюю губу — слава Богу, что не в глаз. Губа вспухла, как после драки. Съемку прекратили, вызвали врача. Случись такое в Англии, озабоченный доктор повез бы меня с щепкой в губе к хирургу, да еще какой-нибудь укол бы сделали на всякий случай. Дня за два или три привели бы в порядок. Но тут пришел молодой веселый варяг, острым скальпелем сделал мне на губе крохотный надрез, вынул щепку, потом сгреб пригоршню чистого снега, слепил из него снежок и дал его мне со словами «прикладывайте к губе, пока не пройдет». Минут через 40 опухоль спала и съемки продолжились.

Фильм вышел, пользовался успехом, при бюджете в 22 миллиона собрал по кассе 77,3 миллиона долларов.

Знакомый прислал мне фотографию из Москвы, где он стоит у большой афиши фильма «Шпионы как мы», на которой сделана приписка большими буквами «С участием Севы Новгородцева». Шутка для посвященных Джона Лэндиса нашла, наконец, своих посвященных.

До эмиграции по фиктивному браку Витя Боровский (он не терпел, когда его называли «Виктор») был блестящим молодым профессором в Ленинградской консерватории и театральном институте. Он читал лекции по истории театра и оперы. Эрудиция у него была фантастическая, он мог без подготовки сделать часовой доклад практически на любую тему.

Его как перспективного кадра однажды вызвали в партком.

— Мы хотим оказать вам высокую честь и дать рекомендацию для вступления в партию.

Интеллигенцию брали не часто, по особому выбору. Боровский, вступив в партию, мог бы рассчитывать на крупный карьерный рост. Именно это и предлагала профессору Боровскому Коммунистическая партия Советского Союза.

— Не могу, — сказал Боровский парторгу не задумываясь, почти по-хлестаковски.

— Почему? — изумленно спросил парторг.

— Стыдно! — ответил Боровский и горделиво покинул кабинет.

В другой раз его вызвали на партийную комиссию.

— Вся страна изучает трилогию Леонида Ильича Брежнева, — сказали ему строго, — а вы даже не включили ее в свой учебный план!

— Видите ли, — учтиво ответил Боровский, — я веду курс драматургии. Как только Леонид Ильич напишет пьесу, я с удовольствием разберу ее со своими студентами!

В Ленинграде мы были знакомы шапочно: я встречал его на квартире инструктора по вождению, организовывавшего для «отъезжантов» шоферские права по схеме «150 рублей с гарантией». Свою историю Боровский рассказал мне в Лондоне несколько лет спустя.

Получив права тогда, осенью 1975 года, он купил «Жигули» и впервые сел за руль своей машины после обильных снегопадов. В Англии, когда выпадает снег, граждане на автомобилях не ездят — слишком опасно. Боровский, человек театральный, кумир студенток, не мог унизиться до благоразумной предосторожности. У гусара свой кодекс чести. Возможно, он даже в снегопад справился бы с управлением, если бы не старушка, торопившаяся куда-то с продуктовой авоськой. Ей было не до светофоров. Молодой профессор руководствовался правилами движения, которые досконально выучил всего два месяца назад. Произошло столкновение структуры и хаоса. Старушка выскочила невесть откуда и была сбита автотранспортным средством автолюбителя В.С. Боровского.

Состоялись следствие и суд. Боровскому грозило как минимум два года общего режима. Вступились народные и заслуженные артисты, пошли письма из консерватории, из театрального института на Моховой, звонили из Кировского театра. Советский суд остался непреклонным, однако при вынесении решения принял к сведению широкую общественную просветительскую работу подсудимого, отсутствие у него предыдущих судимостей и счел возможным приговорить его к условному лишению свободы на один год.

О выезде по израильской визе пришлось забыть — условный срок тут же перевели бы в настоящий; ему надо было искать другие пути.

О намерении Боровского эмигрировать, конечно же, знали «где надо». Зимой, в снег и гололед, Боровский шел по Васильевскому острову. Чья-то сильная нога сделала ему подсечку сзади. Боровский рухнул на бок и в это время четверо крепких молодцов начали избивать его сапогами. Били долго, сильно и умело. Скорая помощь доставила его в больницу, где Боровский пролежал целый месяц. От нервного шока у него развилось заикание, особенно проявлявшееся при волнении.

Боровский приехал в Лондон летом 1979 года. Фиктивная жена не пожелала его знать, и он оказался один в огромном городе — без языка, без гроша в кармане, ночевал на улице.

— В шесть утра подъезжали огромные грузовики с продуктами, — рассказывал потом Боровский, — я молча подходил и помогал разгружать. В конце мне давали булку и бутылку молока. По-английски я тогда не говорил, но прочитал и запомнил вывеску этого супермаркета — Sainsbury’s.

Эту историю очень любили в доме сэра Джона Сэйнсбери и его супруги леди Сэйнсбери, бывшей прима-балерины Royal Ballet Company. Аня Сэйнсбери тяготела к русской культуре, много лет брала уроки русского языка, хотя, как сообщали мне ее преподаватели, домашних заданий никогда не выполняла. Она взяла эксцентричного профессора под свое крыло.

— What is your political platform? («Какая у вас политическая платформа?») — спросил однажды на приеме у Боровского педантичный седой джентльмен.

Боровский обожал миланскую школу оперного пения, преклонялся перед Шаляпиным, на память цитировал большие куски из Гоголя, но политической платформы у него не было, и подобные вопросы, да еще повторяемые с незавидной регулярностью, вызвали у него раздражение.

— S-slightly to the right of Hitler! («Чуть правее Гитлера!») — ответил Боровский, слегка заикаясь на первом звуке «s», трудном для произношения.

Когда Боровский немного разжился на доцентской должности в Лондонском университете, он решил привести в порядок зубы и пошёл к лучшему частному специалисту на Харли-стрит. Английский дантист заглянул ему в рот с одной стороны, потом с другой, обошел вокруг и вежливо осведомился:

— Извините, по какой причине вы делали это сами?

Боровский оценил английский юмор и позволил дантисту сделать фотографии своих коронок и мостов для учебных целей.

Все это он рассказывал мне потом, сидя на кухне своей двухкомнатной квартиры в доме по Сэндвич-стрит, названной так по имени Лорда Сэндвича, которую мы тут же перекрестили в улицу Бутербродную.

Тогда, ранней осенью 1979-го, он пришел ко мне на Би-би-си за помощью — несчастный, бездомный, без денег. План был — устроить его на Русскую службу в каком-нибудь качестве, хотя бы на разовую работу.

Трудностей я особых не предвидел. Лектор со стажем, прекрасный русский язык, поставленная речь. Специальных дикторов у нас никогда не было, но чтецы всегда были нужны (в переводчики Боровский не годился).

Мы дождались конца рабочего дня, когда всё стихнет, и пошли в маленькую студию self-op, где коллеги записывали себя для эфира.

Тут начался ужас. Боровский перед микрофоном разволновался, стал заикаться, глухие согласные в начале слова становились неодолимым препятствием, а гласные проваливались, как в яму. Сердце у меня упало — передо мной сидел известный остряк, эрудит, оратор, которого расправа на Васильевском острове превратила в речевого инвалида. Я пытался как мог его успокоить, заставлял глубоко дышать, мы вместе распевали гаммы длинными нотами. Иногда на пару минут напряжение удавалось снять, тогда заикание исчезало.

Несколько вечеров мы сидели так в студии до двух ночи. Удалось, в конце концов, записать небольшой отрывок, который всё равно звучал неубедительно. К тому же о наших попытках узнали коллеги. Некоторым Боровский показался типичным советским культуртрегером, и они высказались против. Короче, его не приняли.

Что делать? Наш утонченный искусствовед, интеллигент в четвертом поколении, влился в британский рабочий класс и пошел мыть самолеты в ночную смену в аэропорту Хитроу. Через какое-то время его пустила к себе пожить в комнатке под крышей вдова бывшего фабриканта пылесосов марки Hoover. Она родилась в российской черте оседлости и повторяла по-русски одну и ту же картавую фразу: «Мы с Симоном делали Хувег’á».

В апреле 1980 года в престижном журнале «Опера» появилась статья Private Opera Companies in Russia («Частные оперные театры в России»), автор — Виктор Боровский. В сноске было написано: «Виктор Боровский, в прошлом — старший лектор Ленинградского института театра, музыки и кинематографии, в настоящее время живет в Лондоне и работает в Королевском оперном театре Ковент-Гарден». Кем же работал наш герой?

Боровский рассказывал мне эту историю со смехом. После мытья самолетов он решил держаться ближе к своей прежней стезе и устроился на бессловесную работу разносчика почты в театре Ковент-Гарден. Должность официально называлась Post Boy — «почтовый мальчик». Выше лифтера, но ниже билетера. Вечерами писал, новые друзья из сочувствующих помогали с переводами.

Когда появилась статья, в театре задались вопросом — кто такой Victor Borovsky и что он делает в Ковент-Гардене? Слух об эрудированном «почтовом мальчике» пошел по оперной закулисе. Однажды он доставлял почту в кабинет генерального директора Ковент-Гардена, сэра Джона Тули. Тот принял письма и газеты и неожиданно предложил сесть в кресло.

— Скажите, это не вы написали статью в журнале «Опера»?

Боровский скромно, но с достоинством кивнул головой. Ситуация получалась самая театральная, этакий «Пигмалион» наоборот. Только в пьесе Бернарда Шоу профессор Хиггинс на спор из торговки на рынке Ковент-Гарден воспитывает светскую даму, а тут в оперном театре Ковент-Гарден из профессора Боровского сделали «почтового мальчика».

Понятно, что журнал таких подробностей публиковать не стал, лишь написав неопределенно, что автор «работает в театре».

В опере спектакли традиционно идут на языке оригинала. «Царская невеста», «Князь Игорь», «Борис Годунов», «Жизнь за царя», «Евгений Онегин», «Пиковая дама»… Список можно продолжать. Исполнителям приходится учить роли на русском, языке непростом для западного уха.

Бывший «почтовый мальчик» — сам, кстати, выпускник Ленинградской капеллы — стал консультантом, преподавателем русского языка оперным солистам. После Ковент-Гардена работал с Венской оперой, Государственной оперой в Мюнхене, парижской оперой La Bastille, Королевской оперой в Стокгольме. Далее — Зальцбургский фестиваль, Шотландская опера, лондонская Симфониетта, стал консультантом Би-би-си Радио 3, работал с компаниями звукозаписи Deutsche Grammophon, Decca, Sony Classical. Читал лекции в родном Ковент-Гардене, Королевском Шекспировском театре, Королевском Национальном театре, консерватории Guildhall School of Music. А еще умел мыть самолеты ночью.

Боровский позвонил мне в конце 1984 года.

— Всеволод Борисович, ебёнть! В Лондон приезжает Барышников на съемки. Сам звонил мне из Нью-Йорка. Собирается прийти на чай. Хочешь познакомлю?

И принялся рассказывать легенды, ходившие по театральным кругам. Барышников был обласкан властями, был включен в ленинградскую делегацию на XVII Всесоюзный съезд комсомола. Его как доверенное лицо пригласили на встречу. Человек из органов предложил заслуженному артисту Барышникову осудить книгу Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» — ее первое издание вышло в Париже в декабре 1973 года.

— Дайте мне ее почитать, — сказал Барышников.

Возможно, в спецхране КГБ уже был экземпляр парижского издания, но чекисты его доставали не для того, чтобы выдавать на руки, как в библиотеке. Человек из органов возмутился:

— Почитать? Зачем вам читать этого литературного власовца!

— А как я могу осуждать книгу, которую не читал? — спокойно возразил Барышников.

Неизвестно, ездил ли Барышников на съезд комсомола в апреле 1974 года; скорее всего, после этой встречи его вычеркнули из списков. Летом того же года во время гастролей в Канаде он попросил политического убежища.

Другая легенда, которую поведал мне Боровский, была из американской жизни нашего героя. Барышников был главой ABT (American Ballet Theatre — Театр американского балета в Нью-Йорке). На каком-то вечере с ним завел разговор президент Рейган: он попросил «Мишу» принять в свой театр его сына, Рональда Рейгана-младшего, в то время танцовщика труппы Joffrey Ballet.

— В свой театр я принимаю балетных артистов, а не детей президентов, — отрезал Барышников.

Короче, крутой мэн, вкусивший американской свободы слова.

О приезде Барышникова я знал по линии кино. Уже была встречи в дорогом отеле «Дорчестер» на Парк-лейн. Режиссер Тейлор Хэкфорд рассказал, что сценарий фильма зародился из импровизаций в так называемых «актерских мастерских».

Известно, что Барышников, как и его друг, поэт Иосиф Бродский, никогда не возвращались в СССР, более того — такое возвращение против своей воли, по стечению обстоятельств, часто снилось Барышникову в ночных кошмарах. Отсюда сюжетная канва: артист балета, советский невозвращенец Николай Родченко (Барышников) летит на гастроли в Японию из Европы. Кратчайший маршрут — над территорией Советского Союза. Где-то над Таймыром у самолета отказывает двигатель, он совершает аварийную посадку, задевает крылом за землю. Авария, Николай Родченко получает травму головы, попадает в местный госпиталь. В больницу к нему наведывается глава местного КГБ полковник Чайко. Он понимает, что в руки ему попалась крупная рыба, важно не спугнуть. Балетного перебежчика он собирается вывезти в Ленинград и там, используя старых друзей, убедить его выступить на сцене Кировского театра и выдать все это за акт раскаяния.

На попечении полковника находится афроамериканец, певец и танцор, дезертировавший из армии во время вьетнамской войны. В репертуаре местного театра идет мюзикл «Порги и Бесс», он играет роль Порги. А кто будет играть Бесс?

Продюсер пояснил мне, что фонд Джорджа Гершвина, у которого нужно получать разрешение на съемку, ставит условие — роль Бесс могут исполнять только темнокожие артистки. Такой поворот делал сюжетную канву уж вовсе фантастической. Допустим, Порги — американский дезертир, но откуда в таймырском городе еще одна личность с африканской наследственностью?

Этот вопрос продюсерам задал я, после того как увидел толстую темнокожую тетю, с которой уже вели предварительные переговоры. Продюсеры задумчиво почесали затылок и согласились со мной. Выход из положения нашел юрист, изучивший «мелкий шрифт» в условиях фонда Гершвина, где говорилось, что роль Бесс могут исполнять представители национальных меньшинств. Отыскалась в Лондоне таджикская певица хорошего роста и приятной наружности, которую и утвердили.

Когда человек, особенно неопытный, снимается в голливудской картине, ему кажется, что до всемирной славы — один шаг. Такой шанс надо ловить обеими руками. По окончании съемок на праздничном банкете наша таджикская Бесс выпила лишнего, зажала режиссера в углу и ухватила его за промежность обеими руками. Был тихий скандал, артистку тут же убрали и, по-моему, даже удалили ее имя из титров. Впрочем, эту загадку я предлагаю решить какому-нибудь пытливому исследователю на пенсии.

Режиссеру Тейлору Хэкфорду такой агрессивный дамский интерес тогда был особенно не нужен. На этой картине он сошелся с актрисой Хелен Миррен и разошелся со своей тогдашней женой, режиссером документальных фильмов. Хелен Миррен вышла за Тейлора замуж, и брак этот оказался прочным.

На первой встрече продюсер фильма Уильям Гилмор с гордостью показал мне стопки круглых жестяных коробок с пленкой. «Советское правительство, — сказал он, — не разрешает иностранным компаниям делать съемки внутри страны. Мы договорились с финскими документалистами, они подали заявку на фильм «Москва из окна автомобиля», а копии всего отснятого материала передали нам. Мы построим в студии интерьер машины, пустим эти кадры на заднюю проекцию и получится, что наши герои катаются по Москве».

Особую гордость мистера Гилмора вызывала сцена крушения пассажирского «Боинга», на котором Барышников-Родченко летел в Японию на гастроли. Обычно такие кадры снимают с помощью моделей (как, например, взрыв советского вертолета в «Джеймсе Бонде»), но тут было решено — мы делаем значительный, масштабный фильм, а не картину про Микки Мауса. И самолёт, и его крушение должны быть настоящие.

Единственный компромисс, на которой согласились пойти, — это грохнуть не Boeing 747, а 707-ю модель, которой придали нужный вид, надстроив на фюзеляже характерный «горб». Подержанный лайнер купили где-то в Латинской Америке. После переделки он должен был погибнуть ради минутного эффекта на экране.

«Боинги» сами не летают — нужны летчики, которые устроят аварию со взрывом, но при этом сами останутся невредимы. Их жизнь и безопасность надо было страховать, без этого никак. При такой съемке места для ошибки нет, крушение не повторишь, поэтому всевозможные ракурсы надо было запланировать заранее. Снимали, как я помню, восемью камерами.

Актер Грегори Хайнс, сыгравший певца-танцора-дезертира, известен был прежде всего как чечеточник импровизационной школы. Техника у него мелкая, движения стопы почти незаметны, поэтому важно чтобы дробные перестуки его башмачков были бы хорошо слышны. Проблему решили так — в каблуках просверлили отверстия и вставили туда маленькие радиомикрофоны.

Персонаж Грегори Хайнса, по сценарию, обзавелся женой в таймырском городке. Ее зовут Дарья. Эту роль получила Изабелла Росселлини, дочь известной актрисы Ингрид Бергман, снимавшейся в «Касабланке» и фильмах Хичкока, и режиссера Роберто Росселлини, итальянского неореалиста.

Изабелла родилась и выросла в Риме, потом училась в колледже в Америке. Несколько лет была «лицом» парфюмерной марки Lancome. В Соединенных Штатах стала тележурналисткой, брала интервью у знаменитостей для итальянского канала RAI. Так она познакомилась с режиссером Мартином Скорсезе и в 1979 году вышла за него замуж. Скорсезе, сын итальянских эмигрантов, хотел, я думаю, припасть к национальным корням, вернуться на виртуальную семейную Родину.

К моменту нашей встречи Изабелла была уже два года в разводе. Она с легкой усмешкой рассказывала, как обнаружила в семейном спальном гардеробе незнакомое ей женское платье. Муж, хоть и кинематографист, ничего убедительного придумать не смог.

Кроме родного итальянского Изабелла хорошо знала английский, хотя акцент, конечно, у нее оставался. Мне кажется, что, предлагая ей роль русской девушки, режиссер надеялся использовать это и выдать итальянский акцент за русский. Понимая, что проблема существует, задолго до съемок мне устроили встречу с Изабеллой.

Ей было 33 года, стройная, в брючном костюме, с короткой стрижкой, естественно-красивая, без тени чванства или заносчивости. Изабелла встретила меня с открытой улыбкой, как старого знакомого. К тому времени она снялась в трех фильмах, но роль в американской картине была для неё первой. Мы приступили к занятиям.

Изображая русских, английские и американские актеры обычно напирают на согласные, особенно на раскатистую букву «р». Получается гротеск, карикатура. Действительно, в русской речи согласные звучат жестко, но они оттеняются широкими и открытыми гласными, можно даже сказать, что именно последовательность гласных звуков, как бы пересекаемых согласными, и есть основа русского языка и, в особенности, пения.

Наследственность, полученная от родителей, определяет внешность, темперамент, склонность к болезням, а речь, в ранние годы сформированная в семье, на всю жизнь становится маркером, лингвистическим профилем человека. Речевой аппарат привыкает к определенным звукам и интонациям, а при изучении иностранных языков дает потом почти неизбежный акцент.

Другими словами, как мы ни старались, добиться русского акцента в англоязычной роли Изабеллы нам не удалось. Каждым произнесенным звуком, каждым жестом она выдавала себя как благородная римлянка, дочь кинозвезды и выдающегося кинорежиссера, любимое дитя любящих родителей. Из такого материала глухую сибирскую провинциалку не слепишь. Большой правды на экране не получилось, но Изабеллу в Америке заметили. Культовый режиссер Дэвид Линч предложил ей главную роль в картине Blue Velvet, с которой началась ее успешная актерская карьера. На последующие пять лет (1986–1991) Линч также стал ее гражданским мужем.

Изабелла развелась со Скорсезе за два года до «Белых ночей», в 1982 году, и в тот же год умерла её мать, Ингрид Бергман, тяжело болевшая несколько лет. Изабелла рассказывала мне, как прах матери был рассыпан у маленького острова Даннхольмен на западном берегу Швеции, куда Ингрид Бергман любила приезжать каждое лето. В воде плыли лепестки белых роз, а невидимый саксофон играл из ближайшей рощи.

На момент съемок Изабелла была замужем за Джонатаном Видеманом. Американец родом из Техаса, выпускник Гарварда, фотомодель. Профессиональные требования для мужской модели известны: рост не ниже 183 см, чистая кожа, хорошие зубы, привлекательные черты лица. Изабелла мужа любила, но относилась к нему немного как селекционер, улучшающий породу. Она хотела произвести на свет здорового ребенка без изъянов, и крепкий техасец с широкой грудью и густой рыжей шевелюрой был идеальным кандидатом.

План Изабеллы удался не вполне. Родилась дочь Элеттра (или Электра — «сияющая»), унаследовавшая здоровые отцовские гены, но и семейные проблемы матери. Изабелла в детстве болела сколиозом — искривлением позвоночника с закручиванием позвонков. Полтора года она провела в болезненных растяжках, в полном гипсе, ей делали сложнейшую операцию на позвонках, в которые вживляли кусочек собственной берцовой кости. Шрамы от операции на спине и голени остались у Изабеллы на всю жизнь, и она стеснялась своего тела (спасибо Дэвиду Линчу — он убрал эти комплексы. В картине Blue Velvet Изабелле пришлось играть сцены изнасилования и показывать себя целиком). Дочь Электра, получившая в наследство от маменьки сколиоз, носила тугой корректирующий корсет с 12 до 17 лет.

Начались съемки. Главному герою, Михаилу Барышникову, мои услуги не требовались — русский акцент у него был безупречный. Мы познакомились, он был у нас в гостях в камденской квартире с красивой француженкой из балетной труппы, ушел не поздно, объяснив, что ему «еще девушку е*ать». На съемочную площадку приходил рано — разминаться, репетировать.

Я видел вблизи его ноги, травмированные, зашитые, которые он, преодолевая боль, растягивал по утрам. В разговоре был немногословен, хотя мог цитировать большие куски из стихов Иосифа Бродского, с которым дружил.

Барышников и Америка понравились друг другу, карьера у него там сложилась блестящая — он стал художественным руководителем престижного театра American Ballet Company, много снимался в кино и на телевидении, создал свой Baryshnikov Art Center в Нью-Йорке, получил степени от трех университетов.

Дурные сны, из которых родился сценарий «Белых ночей», в жизни, наяву, не сбылись. С 1974 года, когда Барышников остался на Западе, в Советский Союз, а потом в Россию, он не возвращался никогда.

Вот история, которую он сам мне рассказал. Находясь с театром на гастролях, Барышников познакомился с Миком Джаггером. Джаггер жил в том же отеле: вместе с «Роллинг Стоунз» он приехал выступать на большом стадионе. Джаггер много знал о Барышникове, Барышников кое-что слышал о Мике Джаггере — короче, они решили вместе пообедать. На обеде Мик Джаггер, заметно стесняясь, пригласил Барышникова на свой концерт. Барышников приглашение принял, потому что этот концерт был дневной, и хоть до стадиона была около сорока километров, после концерта он успевал в театр на свой спектакль.

Столь высокого гостя посадить нужно было особо — Барышникову поставили стул прямо на сцене, да не за кулисами, а перед публикой, на одном из языков сценической площадки, по которым Мик Джаггер носился во время концерта как угорелый. Видно было хорошо, слышно было тоже хорошо, даже слишком, поскольку гость сидел неподалеку от титанического размера громкоговорителей, изрыгавших звук как вулкан Везувий в последний день Помпеи.

Происходившее во время концерта — полет Мика Джаггера на веревке, подвешенной с вертолета, над головами зачарованных зрителей в лучах прожекторов, тучи конфетти, изливаемые на публику из огромного шланга, розовые дымовые завесы, световые эффекты и так далее — мы описывать не будем, ибо перо наше решительно не в состоянии этого сделать.

За кулисами Барышникова ждал лимузин, который бесшумно домчал его в театр. В театре было тоже как-то странно тихо, и, разминаясь на сцене, Барышников вдруг понял, что он не слышит обычных звуков оркестра, который разыгрывается перед началом балета. Выглянув за занавес, он увидел, что музыканты были все на местах и пиликали вовсю. Вот тут-то Михаил с ужасом понял, что он оглох, что музыки он не слышит и, стало быть, исполнять сольную партию в балете тоже не сможет.

Поднялась паника, вызвали врача. Врач осмотрел и сказал, что волноваться не надо, что слух к утру восстановится. «То есть как это к утру?! — возопила театральная администрация. — Нам через десять минут надо занавес поднимать!»

Прошло 10 минут, 15, 20, полчаса. Минут через сорок ватная тишина вокруг стала понемногу оживать, Барышников начал слышать звуки, доносившиеся как бы издалека, а еще минут через десять было решено поднимать занавес.

На следующее утро Мик Джаггер позвонил Барышникову и спросил его, понравилось ли ему и что он думает о концерте с профессиональной точки зрения? «Спасибо большое, — ответил английскому Мику русский Миша, — впечатление у меня осталось незабываемое!»

«Действительно, — сказал мне в заключение Барышников, — концерт был потрясающий, я до конца своих дней его не забуду!»

Утром раздался звонок. Американец, один из продюсеров, обращался за помощью. По сценарию фильм начинается с кадров в открытом космосе. Советский космонавт что-то чинит на станции и поет по-русски песню «My Way». «О'кей, — сказал я, — в чем проблема?».

«Проблема в том, что Пол Анка, автор английского текста, просит непомерно много за использование песни. Музыка не его, песню сочинил французский композитор Жак Рево. Мы получили права на использование оригинала, отдали текст в перевод, но теперь слова не ложатся на музыку, петь это нельзя. Можете помочь?»

Часа через два приехал курьер на мотоцикле, привез пакет. Оказывается, поначалу песня называлась Comme d’habitude — «Как обычно». На первом листе шли французские слова:

Тут же была приложена страница с русским переводом:

Действительно, спеть такое никак не получалось. Я мысленно отдал дань уважения Полу Анке, который услышал эту песню на отдыхе во Франции и за банальными словами услышал скрытый драматический потенциал. Он дружил с Фрэнком Синатрой, тот в конце шестидесятых был в депрессии, собирался уходить со сцены. Синатра общался тогда с людьми из итальянской мафии, он романтизировал их смелость, решительность, презрение к закону и незаметно для себя начал разговаривать на их языке.

Вот этот приблатненный пафос американского преступного мира, наложенный на благородную французскую мелодию, и дал рождение гимну, нашедшему отзвук в сердцах миллионов мужчин. Подытоживая прожитые годы, они проникаются гордостью за себя, ни о чем не сожалеют, ни в чем раскаиваются и говорят I did it my way — «Я делал всё по-своему».

В России таких волевых мужчин пруд пруди — все гордятся собой, все ни о чем не сожалеют. Приблатненный американский пафос накладывается на традиционное советское «законное чувство глубокого удовлетворения», которое хоть и было выдумкой пропагандистов, но основывалось на тонком наблюдении жизни. Мужику нужно уважение.

Поначалу я обратился к знакомым поэтам, мастерам метра, знатокам рифм, но натолкнулся на холодное полупрезрение. В самом деле, как я могу запрягать нежных муз вдохновения в свою коммерческую телегу? Пришлось садиться за вирши самому.

Я представил себе эстрадного певца с поставленным чугунным голосом, он поет в стойке, напоминающей бронзовую статую, он — пролетарий, гегемон, идущий по земле победным шагом. И, само собой, самый главный подтекст — ты меня уважаешь? Я решил держаться ближе к Полу Анке:

Текст отдали актеру, игравшему советского космонавта. Им оказался поляк, заявивший на кастинге, что свободно говорит по-русски. В день съемки я приехал на съемочную площадку. Поляк в космическом костюме висел, подвешенный на тонких тросах, изображая невесомость. Дыханье у него сперло, слова выпевались с трудом.

«Мой пут, он дольгим пыл, — пел несчастный в свой круглый шлем, — но яп… Но яп…» Дальше этого «но яп» дело не шло. Помочь бедняге я никак не мог и отправился домой.

36 лет спустя, уже в эпоху «Фейсбука», услышав мой рассказ, кто-то любезно прислал мне ссылку на Superman IV на YouTube, и я с ностальгическим волнением услышал свои слова, звучавшие в космосе. Поляк справился со словами, как водится, попал в аварию и был спасен Суперменом в синем трико с волнующейся пелеринкой, который улыбался и ровно дышал полной грудью в безвоздушном пространстве при температуре минус 150 градусов.

Иные думают: раз язык английский, то и страна, в которой на нем разговаривают, — это Англия. Однако в Англии вас сразу поправят и укажут, что есть еще Уэльс, Ирландия, Шотландия, а все вместе они — это United Kingdom, Соединенное Королевство, или Great Britain — Великобритания.

Британия, конечно, велика, но велика она не размером. Весь остров на машине можно в любом направлении за один день пересечь. Не то что Россия, страна огромная, на её территории могут поместиться 70 Великобританий. Как говорил Городничий в гоголевском «Ревизоре»: «Отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь». Но вот странно — пока там жил, несмотря на бескрайние просторы, у меня всегда было ощущение, что я нахожусь в замкнутом пространстве. Приехал в маленькую Англию — и чувство это исчезло. Пространство здесь замкнутое, но живешь в нем с ощущением свободы. Поначалу даже ездить за границу не хотелось: в первый раз поехали в Испанию на лыжах кататься только года через три.

С документами была потеха. Итальянский подорожный паспорт по приезду забрали и выдали временный документ со знаменитой формулировкой — «Nationality: Uncertain», по виду — «простыня»: большущий лист, который складывался в несколько раз.

Году в 1981-м нас навестил джентльмен из иммиграционной службы. Он вел общие разговоры, интересовался нашим житьем, работой и порой задавал странные вопросы. Знающие люди пояснили мне потом, что офицеры службы должны убедиться, что перед ними — реальная семья, что это не фиктивный брак ради получения гражданства.

Один из методов выявления — расспросить членов семьи по отдельности о бытовых привычках и предпочтениях друг друга. У нас все было ясно, в виде вещественного доказательства присутствовал 13-летний сын, да и Галочка глядела на меня таким естественным суровым взглядом, который появляется у супругов только после многих лет совместной жизни.

Опыт итальянской квестуры научил меня терпению. Работа бюрократии похожа на тектонические процессы в недрах земли: они идут медленно, незаметно, но неотвратимо. Рано или поздно что-нибудь непременно произойдет.

Письмо из Министерства внутренних дел пришло летом 1984 года уже на новый адрес в Камдене. В нем говорилось, что я должен пройти процедуру клятвы преданности в любой адвокатской конторе, которая предоставляет такие услуги. Помню, я заскочил в неказистое заведение в обшарпанном доме у Камденского шлюза. Мне навстречу вышла припанкованная девица с зелеными волосами и серьгой в носу.

Узнав, что мне надо, она ушла и вернулась с Библией, лежавшей в закрытой коробке. Открывать коробку она не стала, посчитав, видимо, что Священное Писание работает и сквозь картон, а может быть, просто хотела сохранить книгу в чистоте, чтобы понаехавшие не засалили ее немытыми руками.

«Повторяйте за мной», — сказала девица и стала бойко декламировать затверженные слова: «Клянусь Всемогущим Богом, что, став британским гражданином, я буду верен и буду нести истинную преданность Ее Величеству Королеве Елизавете II, ее наследникам и преемникам в соответствии с законом…».

Закончив с клятвой, она спрятала Библию под мышку и сказала по-пролетарски: “Two quid” (два целковых, два «дуба»). Я вышел на улицу, связанный верностью Королеве и Королевству на всю оставшуюся жизнь. В кармане лежала справка, которая напоминала: клятва обратного действия не имеет.

Потом по почте пришел сертификат о натурализации. Полюбовавшись на него несколько дней, я послал его вместе с фотографиями и разными бумагами в паспортный офис, и через какое-то время заказным конвертом мне пришел синий британский паспорт с «двуспальным английским лёвою». Я обрел национальность — не русский, не еврей, не татарин. В графе Nationality стояло ёмкое слово — British.

Летом 1984 года я чувствовал себя как парусник при попутном ветре. С Би-би-си ушел на вольные хлеба, в присутствие ходить уже не надо, небо голубое, отовсюду предложения, телефон звонит, а тут еще и подданство подоспело. «Бери и катай в Париж и Китай», как сказал поэт. Точнее, в 138 стран, без всякой визы.

Тогда же получил небольшую роль в телесериале: роль советского диссидента, которого обменивают на агента, а сам обмен происходит в Берлине, на закрытом мосту Обербаумбрюкке. Съемки в Западном Берлине. По британскому паспорту можно пройти в Восточный Берлин через «Чекпойнт Чарли», КПП на Фридрихштрассе.

С момента моего отъезда из СССР прошло почти девять лет. В ночной памяти всплывали места, лица, запахи, картинки детства, Макаровское училище, наш кооперативный дом в Купчино. Хотелось снова увидеть это, хотя бы бросить взгляд. Сам я ехать в Ленинград не мог по понятным причинам, а вот политически нейтральную Карину Арчибальдовну можно было туда послать заезжей туристкой.

Мы закупили подарки родителям и сестре, я составил подробный список мест, которые надо было сфотографировать на цветные слайды. Поездка удалась, слайды приехали в нашу квартиру на Рочестер-террас. Все стены в ней были белые, на самом просторном месте, как на экране, несколько раз подробно посмотрел все свои памятные места и успокоился. Ностальгию как рукой сняло.

Была еще ностальгия по Риму, но с ней было проще. Поехали в Рим на неделю, погуляли по Трастевере, нашли кинотеатр «Паскуино», поужинали на крахмальной скатерти ресторана «Grazia e Graziella», недоступного мне в дни эмигрантской нищеты, съездили в Остию.

Теперь же появлялась возможность снова попасть в социализм. На несколько часов, да больше и не надо. Постоять у знаменитой Берлинской стены.

Она появилась августовской ночью 1961 года, поначалу в виде колючей проволоки, потом наполнилась железобетоном, обросла прострельной полосой.

Власти Германской Демократической Республики тогда преподнесли ее народу под названием Antifaschistischer Schutzwall — «Антифашистское заграждение». По рукам ходили язвительные стихи Иосифа Бродского:

Число гансов, убежавших в Западный Берлин, к 1961 году составляло более трех с половиной миллионов. Хрущева и руководителей компартий стран так называемой «народной демократии» можно понять — надо было что-то делать.

Первое, что поразило в Берлине, — это дома на восточной стороне. Вдоль бесконечно тянувшейся стены все фасады казались слепыми, омертвевшими. Как мне рассказали, в квартирах окнами на запад дежурили профессиональные борцы за демократию, работники Штази.

Из зашторенных окон изредка проблескивала оптика биноклей, Восток следил за Западом из-за плотных занавесок.

Музей Берлинской стены, созданный в 1962 году, показывал все ухищрения, на которые шли гансы ради побега на свободу. Попытки эти обычно заканчивались гибелью беглецов, потому что широкая нейтральная полоса была оборудована сигнализацией, прожекторами и системой автоматических пулеметов, и так на протяжении всех 155 километров.

Стена простояла 28 лет. Тогда, ранней осенью 1984-го, она была еще в полном расцвете своего бетонного застоя. С западной стороны, где кипела жизнь, ездили машины и гуляли туристы, стена была сверху донизу размалевана тем, что впоследствии получило название street art — «уличное искусство».

Уличный художник любое чистое пространство стены рассматривает как холст для своей картины, в нем, как у обитателей доисторических пещер, возникает неодолимое желание оставить себя для потомков. Только вместо мамонта, буйвола или антилопы, символов охоты и изобилия, он рисует важное для себя — реку людей, устремившихся в открывшееся в стене пространство, огромные буквы LOVE или поцелуй взасос Леонида Ильича Брежнева с генсеком Эрихом Хонеккером.

С востока вид открывался иной. Точнее, вида почти никакого не было. Дома, выходившие окнами на запад, были конфискованы и огорожены, а в просветах можно было видеть стену, по-немецки аккуратную, без единого пятнышка.

Первым делом мы зашли в ресторан «Волга», он был недалеко от «Чекпойнта Чарли». До сих пор помню эту нототению, плававшую в растопленном масле, и бутылку кислого молдавского вина.

Несмотря на «отдельные недостатки», как тогда говорили, посещение «Волги» было правильным решением, потому что в последующие часы наших блужданий по Восточному Берлину никаких кафе, закусочных, столовых или буфетов нам не попадалось.

У меня вздулся живот, надо было что-то срочно съесть. На Александр-плац, под сенью телебашни, были ларьки с пивом. Завсегдатаи неподвижно сидели там с кружками в руках, но еды не было. Наконец нашли сосисочную, где продавали только сосиски, только одного сорта. Меня серьезно прихватило, и я сдался: черт с ним, давайте сосиски.

Это был единственный и потому запомнившийся случай, когда я по слабости душевной изменил священным принципам вегетарианства.

Выдержка из передачи «Рок-посевы», октябрь 1983 года:

«11 октября в Ленинграде был арестован участник христианской группы «Трубный зов» Валерий Баринов. Из 36-го отделения милиции Выборгского района его скорой помощью отправили на станцию Удельная в психбольницу имени Скворцова-Степанова. Всю прошедшую неделю к нему никого не допускали, по спецразрешению к нему могла проходить лишь жена Татьяна.

Валерию Баринову ежедневно делали уколы аминазина — препарата, применяемого при лечении шизофрении и успокоении буйно-помешанных. Доктор И.В. Кюннапу (если так можно выразиться, лечащий врач) заявила Татьяне Бариновой, что Валерий, в общем, здоров, но его вера и взгляды настолько отличаются от взглядов «нормальных советских людей», что он нуждается в лечении. Со своим пациентом доктор Кюннапу обращается без лишних церемоний, систематически обзывая его тунеядцем и предателем.

Другие работники больницы в частных беседах рассказали Татьяне, что, по их мнению, Валерий психически абсолютно здоров. Получалось, что способного музыканта, рабочего человека, отца двоих детей по тайному приказу намеренно калечили в больнице люди самой гуманной профессии!

Об этом стало известно на Западе: сначала передали мы, потом и другие станции — и вот 18 октября, во вторник, уколы аминазина прекратили, зав. отделением больницы сказала Татьяне Бариновой, что комиссия будет рассматривать «черты характера» Валерия на предмет выписки, а в четверг 20 октября Валерий был освобожден из психушки.

Тем временем другого участника группы «Трубный зов», Сергея Тимохина, вызвали к следователю ОБХСС, который сообщил, что на Сергея заводится уголовное дело за то, что он шьет по заказу на дому. Тимохин по профессии — портной. Вот уж действительно — я другой такой страны не знаю!»

Оглядываясь назад, признаю, что саркастический тон ведущего не совсем соответствовал редакционным стандартам Корпорации, но поскольку речь шла о бандитских приемах власти, о жизни и смерти нашего героя, одной сухой подборки фактов было недостаточно.

Историю Валерия Баринова вывести в эфир мне не удалось бы, если, скажем, он сообщил бы о происходящем прямо мне. Но, к счастью, об этом знали в Кестон-колледже (теперь — Кестонский Институт). Он был расположен на южной окраине Лондона и назывался «Центр по изучению религии и коммунизма». Директор и секретарь колледжа, Ксения Дэннен, позже писала в журнале «Религия и право»:

«Целью института был сбор достоверной информации о положении верующих различных вероисповеданий в Восточной Европе и Советском Союзе, распространение этой информации через информационные бюллетени, ее анализ в серьезных академических статьях, а также публикация документов. Мы ставили перед собой задачу защиты прав каждого человека на исповедание и выражение своих религиозных убеждений, на свободу от религиозных преследований в любой их форме. Кроме того, мы исследовали вопросы законодательства, церковно-государственных отношений, официальной советской политики по отношению к религии и истории различных христианских церквей в СССР. Особое внимание мы уделяли тяжелому положению верующих, которые оказались в заключении, регулярно публикуя так называемые «списки узников», в которых приводились имена известных нам заключенных-христиан и вся полученная о них информация… Статус нашей организации в Англии не позволял нам заниматься непосредственно правозащитной деятельностью, однако наша информация использовалась другими организациями и влиятельными группами — например, мы тесно сотрудничали с «Международной амнистией», передавая ей имеющиеся у нас материалы».

Возникает вопрос — как бурная деятельность баптистов-инициативников, христианских рокеров из Питера попала в пахнущее розами тихое английское предместье?

В конце 1970-х в Ленинградском университете училась английская студентка Лорна, интересовавшаяся христианской жизнью в СССР. В молитвенном доме баптистов на Поклонной горе познакомилась с Валерием Бариновым. Он пригласил Лорну в клуб «Луноход» на Троицком поле, она увидела его проповедническую работу с трудными подростками, хулиганами и наркоманами.

Баринов и Тимохин в 1982 году создали группу «Трубный зов» и записали свой первый альбом, рок-оперу «Второе пришествие», тайно уехав для этого в Таллин — братья-баптисты помогли. Эти материалы и передавал Валерий английской студентке Лорне. Она уже несколько лет сотрудничала с Кестон-колледжем, по возвращению из СССР вышла замуж за его основателя Майкла Бурдо, а через несколько лет написала книгу о Валерии Баринове.

Для меня все эти формальности были важны, поскольку это давало мне возможность делать передачи на материале, собранном и проверенном авторитетной британской общественной организацией.

Валера был харизматичным, бесстрашным и пламенным проповедником в стиле ранних христиан времен Римской империи. Он написал обращение к христианским организациям Запада, а также с открытым письмом обратился к советскому руководству.

Нормальные советские люди так себя не ведут. На помощь пришла психиатрическая наука. Понятие «латентной шизофрении» еще в 1911 году ввел швейцарский врач Эйген Блейлер: «Эти шизофреники, — писал он, — составляют большую часть всех «мозгов набекрень»: реформаторы, философы, артисты, дегенераты, чудаки».

Советский психиатр академик Снежневский углубил и расширил учение Блейлера, введя в медицинскую практику так называемую «вялотекущую шизофрению». Теперь всяких реформаторов, философов и чудаков можно было задерживать на работе, на улице, дома. Никаких уголовных дел, только обследование в рамках медицинских нормативных положений. Ставят диагноз и пожалуйста — в психушку.

А там ты — уже не гражданин с правами, почти не человек. Без права на апелляции или обращения к прокурору. Ужасная скученность, спертый воздух, отсутствие туалетов в камерах, один час прогулок в бетонном дворике, бумага и ручки запрещены, уколы нейролептиками.

Кто только в психушках не сидел! Владимир Буковский, который провел там в общей сложности пять лет, к своему ужасному опыту отнесся творчески: вместе с С. Глузманом написал «Пособие по психиатрии для инакомыслящих», а потом еще переправил на запад 150 страниц медицинских заключений по делам генерала Петра Григоренко, Натальи Горбаневской и Валерии Новодворской.

Побывал в «вялотекущих шизофрениках» и поэт Иосиф Бродский.

8 февраля 1964 года суд постановил направить Бродского на принудительную судебно-психиатрическую экспертизу. В больнице на «Пряжке» Бродский провел три недели и впоследствии отмечал: «Это было худшее время в моей жизни».

По воспоминаниям Бродского, в психиатрической больнице к нему применяли «укрутку»: «Глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с батареей. От жара батарей простыня высыхала и врезалась в тело».

В 1994-95 годах московская комиссия психиатров посетила больницы специального типа системы МВД в Черняховске, Санкт-Петербурге, Казани, Орле и Сычевке, где изучила картотеку. Оказалось, что количество пациентов, подвергавшихся принудительному лечению, там составляло более 2000 человек.

К 1983 году, когда в психбольнице им. Скворцова-Степанова оказался Баринов, система, похоже, стала давать сбои. Международный резонанс и передачи западных «голосов» вынудили мастеров шприца и укрутки выпустить Баринова на свободу.

Это не означало, конечно, что в КГБ успокоились. В марте 1984 года Валерий был арестован за попытку нелегального пересечения государственной границы. По официальной версии его и Тимохина засекли пограничники с вертолета. На самом деле задержали их в поезде в 150 километрах от границы. Эти подробности, однако, уже мало кого интересовали.

В следственном изоляторе ленинградского «большого дома» Валерий объявил голодовку — он был не согласен с незаконным арестом, с незаконным содержанием под стражей и с предъявленным обвинением. Через пять дней к нему пришли — принудительное кормление. Посадили на стул, надели наручники, в нос вставили шланг, чтобы он входил в пищевод, и вливали что-то жидкое. И так ежедневно.

«На 23-й день, — рассказывал потом Валерий, — я стал задыхаться, сердце сдавало, болело, я погибал. И я понял, что моей жене ничего не сообщат и я умру практически не от голода, а от сердечной недостаточности. И я решил голодовку прекратить».

Следствие продолжалось более года, потом был суд, Тимохину дали два, а Валерию два с половиной года строгого режима. Со строптивым проповедником решили разобраться как следует.

«Следующее впечатление — когда я попал в лагерь. Лагерь был под названием «Кровавый спец» на Доманике. Условия — ужаснейшие. Крысы, клопы, вши. Вши заедают напрочь, действительно был ад какой-то.

Когда меня жена первый раз посетила, она спросила: «Валера, как?» — «А вот примерно так вот — помнишь, как твой батя, который пил, буянил сильно, как это было страшно?». Потому что я тоже это пережил, у меня дядя был алкоголик, гонял, я из-под топора убегал. Так вот это примерно здесь все такие дяди и все такие папы. То есть ужас один!

Потом была трудность — это когда была мне проверка. Естественно, меня кинули в этот «Кровавый спец» только с одним условием — чтобы руками преступников меня там убить. Но преступники меня полюбили, радовались, многие уверовали. Конечно, я прошел через испытания. Никогда не забуду, когда целый месяц меня испытывали в штрафном изоляторе. Били, сломали мне ребра.

Потом узнал, что администрация кому-то сказала, что я якобы подсадная утка от КГБ. Понимаете? Выдержать вот это… У меня была одна мысль: Господи, скорей бы сознание потерять — и к Тебе. Но интересно, что слово Божие меня коснулось вот такое: Валера, не бойся, сверх силы я тебе испытание не дам. И я успокоился. И в конце этой проверки меня ребята поздравили и сказали: Валера, никто к тебе никогда претензий больше не предъявит.

И еще вот последнее. Это было в предпасхальные дни, в Страстную неделю. Я валялся в карцере две недели с плевритом с обеих сторон, с большой температурой, в бреду, даже сознание терял. И был приказ от администрации, чтоб ко мне врачей не допускать. Но, как говорится, мир не без добрых людей, все-таки нашлись те, кто меня вытащили из этой камеры».

В это страшное время, в предсмертном бреду было ему видение, о котором он рассказал жене на первом же свидании. «Таня! — с жаром сказал Валерий. — Мы скоро с тобой и дочерьми будем в Англии жить!» — «Валера! — ответила ему практичная супруга. — Ты сначала отсюда живым выйди!»

Откровение у Валеры было неспроста, хотя он, конечно, не мог знать происходящего в Англии. Крупная благотворительная организация Jubilee Campaign направила петицию советскому правительству, ее подписали более 250 парламентариев. Говорят, что такого количества подписей ни на одной бумаге в последние годы не собирали.

Кроме того, директор Кестон-колледжа Майкл Бурдо стал советником премьер-министра Маргарет Тэтчер. Тем временем Валерий отбыл свой срок и в 1986 году вернулся домой. Тут же, конечно, взялся за старое, организовал христианский молодежный центр в Гатчине, а потом написал открытое обращение к Горбачеву, которое сумел передать в Лондон.

Обращение было зачитано на заседании британского Парламента, Маргарет Тэтчер, посетившая СССР в марте 1987 года, взяла его с собой. После ее визита Валерия вызвали в ОВИР и сказали: вы можете писать заявление на выезд из страны. Я говорю: но у меня нет вызова! «А вам не нужен вызов, вы уезжаете в Израиль».

Так и получилось, что в ноябре 1987 года рейсом британской компании British Airways в Лондон прибыл Валерий Баринов, его жена Таня и две их дочери. Встречала его делегация из британских парламентариев и активистов Jubilee Campaign. Пророчество сбылось.

Естественно, у нас были встречи, Валера с Таней были у нас в гостях, мы сделали передачу с ним и с Лорной Бурдо, написавшей книгу о Валерии.

Помню, было приветственное молитвенное собрание в церкви All Souls рядом с Би-би-си. Присутствовали высокие гости, был там Клифф Ричард, воцерковленный англиканин. Валере дали сказать короткое слово. Английский у него был зачаточный, но сила духа и страсть, с которой он произносил свою речь, просто захватывали. В лучах софитов глаза его светились голубым, как аквамарин или сапфир. Я был поражен. Валера вернулся на свое месте, сел рядом со мной. Гляжу — а глаза у него не синие вовсе, а карие! Чудеса. Transfiguration, Преображение.

Изгнание бесов в Новом Завете описано многократно, но то, что легко было самому Христу, может оказаться не под силу простым смертным. Однако имени Христа, оказывается, бывает достаточно.

Валера рассказывал, как однажды всю ночь именем Христа изгонял бесов из дома англиканского пастора. Он подробно описывал, как бесы жутко выли под крышей, как они выключали в доме свет, как ходили по комнатам черными тенями, создавая кошмарную удушающую атмосферу.

Валерий вспоминал, каким легким и наполненным светом наутро показался этот домик ему и его жене с двумя дочерьми.

Этот случай — редкий, если не единственный. В Советском Союзе вся жизнь Валерия была битвой с бесами — теми, что в погонах госбезопасности, в белых халатах психбольницы или в виде одуревшей от наркотиков пьяной урлы. Он рассказал мне, что задержал отъезд в Англию на три месяца, пытаясь заручиться разрешением продолжать свою деятельность на родине. Не получилось.

В Англии Валерия встретили блестяще: ему собрали пожертвования, приличную сумму денег на обустройство и на записи. Все прежние проблемы и борьба остались позади. Советских бесов здесь не было, но были другие, свои, тихие и незаметные, хитрые мастера маскироваться.

Записываться поехали в Америку, где много качественных студий и хороших музыкантов. Однако музыканты даром играть не хотели, брали по высоким профсоюзным ставкам, исполняли чисто, технично, но без души. Деньги довольно быстро кончились, Валера вернулся домой глубоко разочарованным.

Года через два музыкальный проект сошел на нет, ничего не получалось, с какой стороны ни ухвати. Пришлось устраиваться на работу. «Сижу на конвейере, — рассказывал мне Валера с широкой улыбкой, — собираю холодильники. Работаю, а сам молюсь. Кайф!»

— А отпуск у тебя когда?

— Какой отпуск? Если я в отпуск пойду, вместо меня придется троих нанимать!

Шли годы, дочери выросли, вышли замуж, родились дети. Любимого внучка Сашку Валерий с младых ногтей учил бить по барабанам, и он вырос в отличного ударника. Дед по-прежнему полон планов, о которых он охотно рассказывает, но что-то невидимое, неосязаемое всё время мешает этим планам осуществиться.

Английские бесы, я полагаю.

В конце 1983 года в Лондоне появились Чулковы, Олег (Алик) и Ирина. История сенсационная, захватывающая, с острыми сюжетными поворотами и неожиданной концовкой. Крупная национальная газета («Дейли мейл», насколько помню) несколько дней печатала ее по частям на весь центральный разворот.

Мы сразу же нашли общий язык. Алик — судоводитель, штурман дальнего плавания, заканчивал, как и я, высшую мореходку имени Адмирала Макарова в Ленинграде на Заневском проспекте, дом 5, сидел в тех же лекционных аудиториях, ходил по тем же пыльным коридорам с рассохшимся паркетом, спускался на танцы в тот же актовый зал (где я играл в 1962 году с ленинградским джаз-октетом). Кроме того, он слушал мои передачи на Би-би-си.

Я помогал им как мог встать на ноги в новой жизни. Мы много общались, мне было очень интересно. Один рассказ особенно запомнился, перескажу по памяти.

Алик был аристократом духа, он презирал пролетарские радости жизни и в рот не брал ни водки, ни пива, ни самогона. Помня, однако, принцип «без кайфа нет лайфа», иногда на досуге покуривал анашу. Анаша — это сленг, общее название марихуаны и гашиша. Есть «ганджа» — высокосмолистая форма марихуаны из цветущих соцветий, а есть «гашиш» (от персидского «хашеша» — сено, сухая трава), смола каннабиса из высушенных листьев и липких маслянистых слоев цветущих верхушек растения.

По легенде, на поле с цветущей коноплей выводили коня, гоняли его до обильного пота и потом с крупа соскребали маслянистый гашиш.

Коноплю выращивали на юге Казахстана. Туда ко времени сбора урожая и направлялся Алик с приятелями. В конце жаркого дня они подъезжали к трактористам, с водкой и закуской, заводили дружескую беседу у пылающего костра, а потом кто-то один тихонько отходил к разогретым комбайнам и ножом срезал с лемехов налипшую за день смолистую массу. Получалось сразу килограмма полтора, запас на целый год.

После окончания училища Алик попал в Балтийское пароходство, четвертым помощником на теплоход «Механик Евграфов». Это так называемый «ролкер», судно типа Roll-on/Roll-off с горизонтальной загрузкой, как у парома. Сухогрузы, на которых довелось плавать мне, имели обычно четыре трюма, их загружали сверху подъемными кранами или грузовыми стрелами. Под разгрузкой, бывало, стояли по нескольку дней. А тут — меньше суток, буквально часы. Моряки даже в город сходить не успевают.

«Механик Евграфов» стоял на линии Ленинград — Гулль, но экипаж не видел ни Ленинграда, ни Гулля и жил, как тогда говорили, «без отрыва от производства». Не галеры, но чем-то похоже.

Унылое однообразие порождало чувство безысходности. В дни отгула или отпуска жизнь на берегу была не лучше. Брежневский застой сменился на андроповский «порядок». Под лозунгом «Рабочее время — работе!» началась борьба с прогулами. Доходило до того, что зрителей в кинотеатрах проверяли, почему они не работе.

Чтобы не разрушать семьи, женам разрешалось посещать мужей на борту судна в порту. Помощник капитана в море стоит вахту по 4 часа через 8 (скажем с 12 до 4, днем и ночью), а при стоянке дежурит круглые сутки, при этом он может находиться в своей каюте и спать не раздеваясь.

В то сентябрьское воскресенье было пасмурно, накрапывал мелкий дождь. Алик заступил на вахту в 8 утра, к 11-ти приехала Ирина. Ее имя-фамилию Алик внес в список посетителей, а паспорт положил в особый ящичек для учета. На завтра, после обеда, был запланирован отход, очередной рейс в Гулль. К этому отходу супруги готовились несколько месяцев.

В каюте четвертого помощника была встроена стационарная койка с двумя большими выдвижными ящиками, в которые в полный размер помещались судовые морские карты. В один из английских рейсов Алик купил в строительном магазине электрическую пилу марки Black and Decker. В порту, во время шумной погрузки, он вытащил эти ящики и отпилил у них заднюю часть, укоротив наполовину, и поставил их на место.

Теперь за ящиками появилось пространство, в котором можно было спрятать человека. Точнее, туда помещалась Ирина. Проникнуть в это пространство можно было через круглое отверстие под матрасом, предусмотрительно также вырезанное Аликом.

Рейс до Гулля обычно длился четверо суток, поэтому супруги запаслись на это время едой для Ирины. Купили также снотворных таблеток, чтобы она могла на ночь забыться в темном замкнутом пространстве за отпиленными ящиками, собрали все важные документы и деньги, которые удалось скопить.

Алик отослал вахтенного матроса у трапа проследить за погрузкой на нижнюю палубу, вынул паспорт жены из ящичка и вычеркнул ее из списка посетителей, заметив мимоходом, что жена поехала домой.

Ирину загрузили в ее склеп, дверь в каюту оставили приоткрытой, чтобы проходящие мимо члены команды видели, что Алик там один. Перед отходом судна за границу экипаж проходил таможенный досмотр, чтобы не допустить вывоза ценных или запрещенных предметов, после чего пришли пограничники и люди из водного отдела КГБ с конвертом, опечатанным сургучной печатью. В конверте — так называемая «судовая роль», список тех, кто получил одобрение на выезд за границу. С одной стороны, это чистая формальность, поскольку моряки эти выходили в рейс каждые две недели, но с другой — напоминание, что гарантии на это не имел никто.

Работа погранкомиссии завершилась подписанием акта о проверке. Акт этот подписывал четвертый помощник в своей каюте. Офицер погранвойск сидел у стола в полуметре от Ирины, спрятанной под матрасом. Она потом рассказывала, что от пыли и духоты ей смертельно захотелось чихнуть. Если бы Ирина не смогла сдержаться, то она с Аликом поехала бы не на Запад, а далеко на восток, по 83-й статье Уголовного кодекса РСФСР.

Наконец, вышли в море. Днем Ирина спала в своем склепе, наевшись снотворного, на ночь вылезала — поесть, сходить в душ. Едой запаслись на четверо суток хода, но начались осенние шторма, задержавшие приход в Англию на целый день. Таскать бутерброды из кают-компании было слишком рискованно, пришлось ходить голодной.

Все советские суда, ошвартовавшись в заграничном порту, днем спускали трап и ставили наверху вахтенного матроса. На ночь трап полагалось поднимать на два метра над причалом. Все эти препятствия надо было как-то преодолеть.

По счастью, штурманская вахта в Гулле выпала Алику. Как положено, он делал регулярный обход судна, проверяя, все ли в порядке. Вечером, как положено, поднял трап, но не на два метра, а ниже. Без четверти четыре ночи вышел к вахтенному у трапа, сказал, что ему не спится, отпустил матроса на 15 минут раньше и добавил, что сам разбудит сменщика.

Настала решающая часть тщательно задуманной и спланированной операции. Нужные вещи были заранее припрятаны в подсобном помещении, куда обычно складывали мешки с мусором. Дверь туда выходила на палубу рядом с трапом. Будить сменщика Алик не стал, поэтому у супругов было время осторожно, без звука, спуститься по трапу. Алик пошел первым, в самом низу свесил ноги, потом повис на руках, тихо спрыгнул, потом помог Ирине спуститься на причал.

В порту было пусто, ночные фонари освещали проезжую часть. Отойдя от борта «Механика Евграфова», они не выдержали и побежали. Из-за пакгауза выехала машина, осветившая их фарами. На капоте и на дверях большими белыми буквами было написано «Customs».

«Can we help you?» — спросил полноватый мужчина в темно-синей форме и фуражке. Такая фраза из уст официального лица вовсе не означает его желание помочь, это скорее вежливая форма вопроса «что вы тут делаете посреди ночи?» Алик и Ирина, сбиваясь от волнения, стали объяснять, что они сошли с советского судна, и что… «Садитесь в машину», — строго и официально сказали офицеры таможни и через несколько минут доставили их в свое здание.

«Итак, — продолжил таможенник, предложив им сесть у своего рабочего стола, — куда вы бежали по порту в такой час?» Не сразу, но постепенно удалось объяснить, что Алик — 4-й офицер с «Ro-Ro Mechanic Evgrafov», что Ирина — его жена, что они сбежали и теперь просят политического убежища.

На бесстрастном лице офицера не отразилось никаких эмоций, он не стал объяснять, что таможня политического убежища не предоставляет, но, выполняя свой служебный долг, ровным голосом задал вопрос, который запомнился на всю жизнь: «That’s alright, but do you have anything to declare? Alcohol, сigarettes? (Хорошо, у вас есть что декларировать? Алкоголь, сигареты?)».

Журналисты и люди пишущие гоняются за интересными историями, поскольку по роду своей деятельности они состязаются с жизнью в поиске сюжета. Жизнь, как правило, выигрывает. Образ хрупкой молодой женщины в темном подматрасном пространстве корабельного рундука поразил всех. После публикации истории наших героев в одной из центральных британских газет им поступило предложение: 50 тысяч фунтов за право на книгу, и дальше — киносценарий, пьесу и так далее.

Человек, внезапно оказавшийся в центре большого общественного внимания, неизбежно теряет ориентиры: ему кажется, что так теперь будет всегда или, по крайней мере, долго. Алик и Ирина с некоторым возмущением отвергли предложенные тысячи, они не хотели продавать историю своей жизни задешево. «Да я лучше сам такую книгу напишу» — сказал мне тогда Алик.

Мне казалось, что лучше было бы согласиться. Синица в руках лучше журавля в небе. 50 тысяч в 1983 году — немалые деньги, небольшую квартиру можно было купить. Кроме того, издатели бы свою книгу рекламировали, создавая ее героям международную известность.

В результате Алик книгу так и не написал. Даже если бы он ее и написал, то неизвестно — стали бы ее издавать и читать. Писатель пишет как знает и чувствует, а читатель читает как привык. Заказная книга была бы написана специально для всемирного обывателя, с тонким пониманием его кругозора, устоев, любви к розам и кошечкам.

Бывает, конечно, что и заносчивому снобу везет в большой литературе, но для этого нужно происхождение, годы муштры и дисциплины, начиная с раннего детства. Для крупного успеха снобизм должен быть настоящим, иметь высокую пробу. У Алика и Ирины снобизм тоже был. Они как аристократы духа отринули жизнь в совке, пошли на риск и жертву, вышли победителями и теперь не желали размениваться на мелочи.

Ах, как бы тогда эта мелочь пригодилась! Жизнь в Англии начиналась трудно. Ирину стали приглашать на разовые работы в Русскую службу, а потом взяли на постоянную. Алик устроился преподавателем русского языка в университет.

Как-то они были у нас в гостях в камденской квартирке. Еще вовсю шел ремонт, но была уже зона, готовая для приемов. Там висели большие фотографии, наклеенные на пенокартон, как на выставке. Греция, наше первое плавание на арендованной яхте к Кикладским островам — Кея, Китнос и Парос. Яхта была крохотная, 27 футов (8,2 метра), без штурвала, с румпелем. Помню, как самолет прилетел в Афины поздно ночью. Разместившись в гостинице, решили не ложиться спать, а пошли встречать рассвет к Парфенону (силуэт Арчибальдовны на фоне восходящего древнегреческого солнца получился замечательно). На следующий день поехали в порт Пирей принимать яхту. У меня тогда еще не было яхтенного диплома, поэтому я привез целый ворох бумаг, нотариально заверенных переводов моего диплома из Макаровки (пригодился все-таки!).

Кикладские острова можно рисовать двумя цветами — белым и бирюзово-голубым. Все дома каждый год подбеливают, ставни и крыши подголубливают.

Наши гости, что называется, «завелись» на эти картинки. Колыбель Европы. Романтично, благородно. Это вам не на пляже валяться среди лежаков с тучными телами. Решено было ехать всем вместе.

Я забронировал на конец мая, до наступления жары, парусную яхту длиной 33 фута (10,05 метра) с двумя туалетами. В мае полетели в Афины, оттуда в Пирей. Когда принимали яхту, случился конфуз — дали задний ход, а в воде рядом с винтом болталась веревка, швартовый конец. Он намотался на винт и мотор встал. К счастью, в комплект оборудования яхты входили ласты и маски. Я нырял к винту и в мутной портовой воде отчаянно резал проклятую веревку.

Из Пирея пошли на юго-восток, вдоль побережья Аттики, по Афинскому заливу Сароникос. До мыса Сунион было 15 миль, примерно два с половиной часа ходу. Я держал близко к берегу, зная, что на оконечности мыса, на траверсе острова Патроклос, открывается чудный вид на руины древнего храма Посейдона. Его воздвигли еще при Перикле, в V веке до нашей эры. Храм построен на скалах, это 60 метров над уровнем моря, из 38 колонн осталось 16, но и это — чудо сопромата, устоять две с половиной тысячи лет!

День был солнечный, на небе — ни облака, проплывавшую за бортом Аттику можно было разглядывать без бинокля. Ирина была возбуждена и все время едко комментировала, подмечая недостатки греческой жизни — недостроенные дома, дороги в рытвинах, мусор, который сбрасывали со скал.

Поначалу это казалось забавным, но в конце недели стало действовать на нервы. Тогда же я подумал, что неделя на борту «Механика Евграфова», проведенная под снотворными таблетками, для Ирины, видимо, даром не прошла.

Ветра не было, шли под мотором. Еще у храма Посейдона в легкой дымке был виден гористый остров Кея. До него было 15 миль. Я поручил Алику найти на карте подходящую стоянку. Мы решили зайти в ближайшую удобную бухту, Вуркари, где бросили якорь.

На якоре стоять экономически выгодно, это ничего не стóит, но шкиперу, то есть мне, ночью беспокойно. Средиземное море в его Эгейской части непредсказуемо, вдруг ниоткуда начинает дуть ветер, порой так сильно, что и якорю не удержать. Яхту может снести на камни, и тогда неприятностей не оберешься.

Навигация на Кикладских островах — миниатюрная, почти игрушечная. До следующего острова, Китнос, 12 миль. Не нужны ни карты, ни приборы, все видно невооруженным глазом. Древним грекам было удобно ходить на своих пентеконторах, биремах и триремах от одного острова к другому.

От Китноса пошли на Сирос (27 миль). Подул южный ветер, я распустил стаксель — с основным парусом решил не возиться, команда неопытная. Раньше, когда-то, стаксель надо было поднимать, но на современных яхтах давно стоят барабаны закрутки, и парус просто наматывается и разматывается, вращаясь вокруг барабанов на подшипниках. Управляется это устройство из кокпита, что удобно, потому что не надо бегать по палубе и можно все делать самому, не отходя от штурвала.

После Сироса был Миконос, там решили встать на ночь у причала — черт с ними, с расходами. Решение оказалось очень правильным, потому что в три часа ночи мы все проснулись от громкого стука: наша яхта колотилась о соседнюю. Стуки были глухие, поскольку по обеим бортам висели кранцы, надутые резиновые сосиски, смягчавшие удар. В маленькой гавани царила паника, все команды вылезли на причал и пытались защитить свои яхты от стихии. Ветер выл и срывал верхушки волн.

Оставаться в гавани было опасно, за возможное повреждение пришлось бы платить. В памяти всплыл термин, услышанный на лекциях по морскому делу: «Выходим штормовать в море!» Там, конечно, несладко, баллов 7 или 8, но это не океан, не перевернет, особенно если идти поперек волны. К тому же тьма кромешная. Я попросил Алика найти мне какой-нибудь ориентир, и он отыскал на карте маяк Ливада на соседнем острове Тинос.

Я надел на себя штормовой костюм, потуже затянул на голове капюшон, и мы покинули гавань, держа примерный курс на маяк, который был еще не виден. Море встретило нас жесткими оплеухами, яхту вздымало и обрушивало, палубу и кокпит заливало водой. Моя команда спряталась внизу, в каютах, все иллюминаторы и переборки были задраены.

Я стоял у штурвала, пытаясь понять направление волн. Через полчаса открылся маяк Ливада, появился ориентир в ночи, а еще через час небо на востоке начало светлеть. По лицу мне били потоки соленых брызг, я крепко держался, стараясь не упасть, и во все горло пел песню из кинофильма «Семеро смелых»:

С рассветом шторм стал постепенно стихать, и на подходе к Сиросу я открыл люк, чтобы узнать, как себя чувствуют девушки и мой второй штурман. Дамы были в легком шоке, но держались. С дивана, из-под кучи одеял, вылез Алик. Лицо его было зеленого цвета.

После Греции мы продолжали время от времени встречаться, но года через три или четыре с Аликом произошла беда. После перенесенного вирусного гриппа он обессилел. Энергии не было совсем. Ему пришлось бросить работу, он ходил по врачам, но диагноза никто не мог поставить. В Национальном здравоохранении работают отзывчивые и самоотверженные люди, но у них есть норма выработки — на одного больного больше 10 минут не выходит.

Алик перепробовал все: ходил к китайским врачам, гомеопатам, на японский массаж — ничего не помогало. Так прошло семь лет. О своих мучениях он рассказал потом, в 1996 году, когда пришел в себя. Рассказал не только нам, а всей стране в передаче, посвященной уринотерапии.

Эти семь слабосильных лет сказались на семейной жизни. Поправившись, Алик поехал на юг Франции к знакомым, которые занимались ремонтом и продажей недвижимости. Там он окреп, приобрел навыки и постепенно переместился на французскую Ривьеру, Лазурный Берег, или, на языке приехавших туда «новых русских», попросту — «Лазурку».

Как-то при встрече Алик со смехом пересказывал мне типичную реакцию такого заказчика на отделанную виллу: «Чё ты мне тут сделал?».

Потом я совсем потерял его из виду, а засевши за эту книгу, поинтересовался его дальнейшей судьбой, и в Сети нашел 16 строительных фирм, все в Лондоне, директором которых числится наш герой.

У Ирины тоже своя компания — она трудится в области образования, проработав несколько лет преподавателем в частной школе, и занимается размещением студентов из других стран в британских заведениях.

Тем временем я каждую неделю писал свою рок-программу. Например, 22 февраля 1985 года, передача по письмам:

Положение с письмами напоминает мне ситуацию на Суэцком канале: корреспонденцию суэцких граждан не проверяют, но письма антисуэцкого содержания не доставляются.

15 ноября 1985 года, конец «застоя» (передача об Оззи Осборне):

Пора по-новому взглянуть на то, что казалось привычным и даже традиционным. Возьмем, например, хорошо знакомую песню «Коробейники» — о чём в ней поётся? Проанализировав текст, понимаем, что герой песни занимается перепродажей галантерейных и текстильных товаров с целью приобретения выгоды, да при этом еще склоняет свою покупательницу, молодую жительницу села, на безнравственный поступок. Мы имеем дело с моральной нечистоплотностью и воспеванием спекуляции, наживы, подпадающими под статью 54 УК РСФСР.

А вот песня «Из-за острова на стрежень» — вы никогда не задумывались, о чем в ней поется? А в ней описан случай, так сказать, частной жизни Степана Разина, когда Стенька орудовал в низовьях Волги и привел на свою расписной челн персидскую княжну. Без ее согласия и взаимности справил очередную «новую свадьбу», а наутро, слыша ропот, бросил персиянку за борт, в набежавшую волну. То есть, получается, силой привёл, использовал, а потом утопил. Сегодня гражданину Разину полагалась бы 102 статья Уголовного кодекса — умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Какой пример подает он подрастающей молодежи? По-моему, медленный вальс «Из-за острова на стрежень» нужно немедленно изъять из репертуара молодежных дискотек!

Записи советских подпольных групп начали появляться у меня с середины 1980-х годов. Приходили они через третьи или четвертые руки, в виде аудиокассет МК 60-1 или бобин с лентой для стереозаписи фабрики «Свема» из города Шостка Сумской области. (Как мне сообщали знающие люди, она считалась в СССР стратегическим объектом.) В лучших традициях подполья и конспирации никаких пояснительных записок носители не имели, так что по почерку или составу чернил вычислить корреспондента было невозможно.

Время было отчужденное: Би-би-си глушили, письма из Союза перлюстрировали, международный разговор по телефону даже с центральными городами — Москвой или Питером — надо было заказывать за трое суток. Было очевидно, что его будут прослушивать.

Таким образом, у меня не было никакой информации по присланной музыке — ни названия группы, ни списка песен, ни имен участников, так что и сказать в эфире было нечего. В редакционные правила Корпорации это никак не вписывалось. Кроме того, я понимал, что после подобной передачи бдительные стражи на том конце быстро бы привлекли подпольных рокеров к ответственности.

Так продолжалось до августа 1986 года, когда мне привезли только что изданный альбом «Red Wave» — «Красная волна». Пластинка двойная, каждая сторона винилового диска посвящена одной команде: «Аквариум», «Кино», «Алиса», «Странные Игры». Оформление незатейливое — аккуратно вырезанные из черно-белой фотографии солисты все четырех групп — Кинчев, Цой, Гребенщиков и некий юноша в черной балаклаве стояли на фоне цветной картинки собора Василия Блаженного и гостиницы «Россия».

Главная прелесть этого диска была в названии выпустившей его фирмы: «Big Time Records», США. Американское происхождение сразу открывало путь в эфир, поскольку Би-би-си могла официально заплатить калифорнийской компании за эфирное время, а я мог, наконец, воспользоваться сопроводительными заметками, без которых эфир был бы бессловесным. По счастью, в моем архиве сохранились тексты этих передач, поэтому могу процитировать по оригиналу.

«Прежде всего возникает естественный вопрос — что за пластинка, кто выпустил, кто дозволил? Альбом выпущен в Лос-Анджелесе, аннотация на конверте проливает некоторый свет.

«Последние два года, — говорится в ней, — я ездила в Советский Союз, и мне посчастливилось познакомиться и сотрудничать с одними из наиболее творчески одаренных музыкантов в мире. Все они музыканты подпольные, они не признаны властями и не могут получать деньги за свои выступления и записи. Их неофициальный статус, однако, позволяет им быть полностью свободными и создавать свою музыку. Музыка эта, хоть и не продается в магазинах, но расходится с рук по всей стране. Неофициальные группы более популярны, чем многие из официальных рок-ансамблей. Мне удалось доставить на Запад эту музыку в надежде создать лучшее взаимопонимание между народами. Музыка не знает границ!»

Подписано: Джоанна Стингрей, 1986 год.

В Америке на эту пластинку появились рецензии. Из них мы узнаём, что, во-первых, Стингрей — это не настоящая фамилия, а псевдоним, что она певица и музыкант, что ей 25 лет и что два года назад в Ленинграде она случайно познакомилась с гитаристом, с чего всё и началось.

На основе лент, вывезенных Джоанной, и была создана эта пластинка, фирма «Big Time Records» отпечатала ее десятитысячным тиражом. Пластинка эта представляет для меня интерес хотя бы потому, что качество записи в ней самое чистое из того, что до сих пор попадалось».

После этого прозвучала песня группы «Странные Игры» — «Эгоцентризм 2», и я зачитал ее текст:

«Предупреждая всевозможные критические нападки, хочу сразу оговориться, что стихи написаны французским поэтом Раймоном Кено, опубликованы и, соответственно, залитованы в СССР.

Более того, из представленных на пластинке песен нет ни одной с каким-нибудь сомнительным или доморощенным текстом. Все они позаимствованы у французских поэтов, поэтому ни в литературном, ни в цензурном, ни в идеологическом смысле к группе претензий быть не может. Ещё одна песня называется «Метаморфозы», она написана на слова Жана Тардье:

Некоторые маловеры и пересмешники могут принять за шутку утверждение о том, что по количеству гитарных ансамблей СССР — одна из передовых стран мира. Приведём цифры. Газета «Правда», 8 октября 1984 года:

«По данным Министерства культуры, у нас существует 29 352 самодеятельльные группы, включающие в себя в общем 230 тысяч участников».

Журнал «Смена», 4 номер за 1985 год: «В стране только зарегистрированных гитарных ансамблей 160 тысяч, в то время как профессиональных — всего 145».

Газета «Московский комсомолец», 12 сентября 1984 года: «В Московской области существует 500 ансамблей».

Газета «Советские профсоюзы» в декабре 1984-го отмечала, что в Ленинграде и Ленинградской области 1390 групп, но только двадцати доверяется участвовать в танцевальных вечерах в культпросветучреждениях».

Эти впечатляющие выдержки и цифры были любезно предоставлены мне одним английским джентльменом, по роду своей исследовательской деятельности читающим подряд все советские газеты. Его научный профиль я определить не берусь. Сам себя он называет «дерьмологом» или «говноведом».

Приведенные цифры свидетельствуют о подлинной массовости молодежного движения, что особенно впечатляет, если вспомнить что в неграмотной царской России не было ни одного электрогитарного ансамбля».

Третья передача была посвящена группе «Алиса», цитата:

«Можно сказать, что с появлением рок-культуры впервые в истории человечества у несовершеннолетних появилась возможность высказаться через песни, зачастую самими же сочиненными. Они, искренние по содержанию, часто несовершенны и незрелы по форме.

Эта музыкальная наивность и угловатость стиха внезапно стали тем универсальным художественным языком, который мгновенно понимают сверстники сочинителя и не понимают взрослые, пытающиеся отыскать везде совершенство формы, идейный замысел, идеологическую направленность и прочую серьезную скукоту, которая им нужна, чтобы убедить друг друга, что они — знающие люди. Это также протест против мира взрослых, которые всегда и во всём правы. Наделав в молодости кучу ошибок, они теперь пытаются отнять у следующего поколения право на поиск. Среди советских неофициальных групп тема это встречается часто, поскольку отечественный родитель — это резонер, назидатель, опекун, на помощь которому приходит семья и школа, пионерская линейка и комсомольское собрание».

Четвертая и последняя передача была посвящена группе «Аквариум»:

По мере завершения электрификации всей страны постепенно становится ясно, что очередные призывы обещанного счастья как-то не приносят, что не единым хлебом жив человек, что поначалу, быть может, бытие и определяет сознание, но в конце концов именно сознание определяет бытие.

Где-то я вычитал мысль, что в 1917 году началось проведение божественного всемирно-исторического эксперимента, чтобы показать, к чему может привести создание общества без идеи Создателя, без духовного абсолюта, и возведение в религию вульгарного материализма.

Ныне духовный аспект веры, вероятно, заменяет искусство — вот почему поэзия, живопись, музыка стали так важны, вот почему художник превращается в пророка, говорящего народу высшую правду.

Перефразируя известную формулировку, можно сказать, что общество не свободно от людей, которые в нём живут, оно рано или поздно должно заметить тех, кто уже обратил на себя внимание, официально признать известных неофициально.

Рок-группы выступают на фестивалях, время от времени их допускают к телеэкрану. Процесс признания начался и идет полным ходом, нужно лишь время для поиска форм этого признания, на взаимную «притирку», в процессе которой, к сожалению, все самые острые, самые интересные углы неизбежно будут скруглены.

Власти предержащие понимают, что новый отечественный рок появился и развился не благодаря, но вопреки. Мы имеем дело с массовым стихийным процессом, и подобно тому, как в недрах феодализма зародился капитализм, а в недрах капитализма зародился социализм, так и сейчас в недрах отживающей музыкальной формации зарождается прогрессивный музыкальный строй, или у тех групп, где гитары настроены плохо, — новый музыкальный нестрой.

Ясно одно — колесо истории вспять не повернуть, ибо в нем еще Карл и Фридрих установили несокрушимый диалектический храповик.

Деловитая Джоанна послала «Красную волну» президенту Рейгану и генсеку Горбачеву, приписав, что рок-музыканты обеих стран успешно сотрудничают, подавая пример политическим деятелям. Призыв американки был услышан: вскоре Министерство культуры дало распоряжение фирме «Мелодия» вне плана выпустить пластинку «Аквариума».

Скорее всего это было сделано, чтобы показать, что в Советском Союзе существует свобода молодежной культуры. Другие говорят, что М.С. Горбачев, получив американское послание, спросил у главы фирмы «Мелодия», почему у «Аквариума» нет пластинки. Нас интересует результат — «Мелодия» выпустила сборник «Аквариума», «Белый альбом». На конверте помечено — «записи Ленинградского городского рок-клуба».

Во-первых, известно, что клуб был создан в свое время по инициативе КГБ, чтобы вывести стихийное творчество из подполья, создать ему некое подобие легальности и сделать его подконтрольным, держа под наблюдением. У рок-клуба было помещение, директор (Наташа Веселова), редактор для литования текстов (Нина Барановская), наверняка был фирменный бланк и круглая резиновая печать. Весь этот нехитрый официоз и сделал возможным выпуск пластинки.

Во-вторых, Ленинградский рок-клуб студийных записей делать не мог. Их происхождение — кружок звукозаписи в Доме пионеров Красногвардейского района. В 1979 году, якобы для занятий со школьниками, там была создана настоящая студия, которую организовал Андрей Тропилло. Он сумел укомплектовать ее аппаратурой, списанной с фирмы «Мелодия». Андрей был радиомастером на все руки и сумел привести все в порядок.

Здесь под видом пионеров записывались все будущие классики отечественного рока — «Машина Времени», «Мифы», «Кино», «Странные Игры», «Зоопарк», «Пикник», «Алиса», «Ноль», «Телевизор» и, конечно, «Аквариум».

«Белый альбом» был напечатан первым тиражом в 35 тысяч. Писать правду на конверте: «запись кружка звукозаписи Дома пионеров…» по понятным причинам не стали — у кружка не было ни фирменного бланка, ни круглой резиновой печати.

Первое плавание было летом 1982 года, когда я переехал к Карине Арчибальдовне. Я насиделся в пыльных комнатах Буш-хауса, стремился на волю, в море, она же на яхте под парусом никогда не ходила, но согласилась на мое авантюрное предложение — пересечь Шотландию по системе рек и озер, включая Лох-Несс. В ней, видимо, заговорила шотландская кровь отца Арчибальда, уроженца Глазго.

Только что закончилась Фолклендская война, Би-би-си освещала ее с утра до вечера, в голове все еще звучали названия боевых мест, поэтому Форт-Уильям, где мы брали яхту, я упорно называл «Порт Стэнли» (столица Фолклендов, отбитая у аргентинцев в ночь с 13 на 14 июня 1982 года).

В Шотландии погода меняется несколько раз за день, радио на лодке то ли не было, то ли я его по легкомыслию не включал и штормовое предупреждение не услышал. На выходе из гавани в Обане пошли к острову Малл и все удивлялись, почему рыбацкие лодки, катера и яхты идут нам навстречу.

Вскоре задул шквальный ветер, засвистели ванты, вскипело море. Мы шли под мотором, яхту швыряло во все стороны. У стакселя, переднего паруса, было установлено модное по тем временам устройство, барабан закрутки, он был туго замотан вокруг себя. Мне удалось раскрутить небольшую часть паруса, крохотный треугольник, и немного стабилизировать лодку.

Как-то доковыляли до Обана, швартоваться в такую погоду было опасно, можно удариться о причал. Багром зацепили какой-то буек у берега, привязались и на резиновой надувной лодке с подвесным мотором, которая болталась на буксире за кормой, кое-как добрались до каменистого пляжа.

Промокшие насквозь, в штормовых костюмах, мы заявились в ближайшую гостиницу. Это оказался четырехзвездочный отель с мягкими коврами и хрустальными люстрами, но администратор и бровью не повел и выдал нам ключи от номера.

На следующий день ветер стих, мы пришли в себя, выспались, отогрелись и после обильного английского завтрака вернулись на яхту. Мимо Форт-Уильяма (Порт Стэнли по моей терминологии) по реке Лохи поднялись до озера Лох-Лохи, потом через систему шлюзов в Лох-Ольх, и дошли до знаменитого Лох-Несс.

Лох-Несс — это такой британский Байкал, пресноводное озеро глубиной в 230 метров. Миф о Лохнесском чудовище в ходу и поныне, но мы ничего такого не видели. Темная вода да холодные скалы.

Яхта даёт свободу — по крайней мере, две ее степени: хочу туда или хочу сюда. Если пристать к гористому берегу и подняться по нему вверх или спуститься вниз, то можно обрести и третью степень этой свободы.

На крохотном острове, поросшем зеленой травой, паслись овцы. Видно было, что их давно не стригли: когда-то высадили на каменистый пляж да так и оставили. Шерсть у них пышно разрослась, делая похожими на белые шары на тонких ножках. Для овец наша высадка на их остров была, несомненно, большим культурным событием. Они все молча стояли и смотрели, а потом куда-то исчезли. Как мы их ни искали, так и не нашли, хотя прятаться на этом кусочке скалистой суши было негде. Загадочная страна Шотландия!

Еще одна загадка приключилась вечером. Село солнце, стало смеркаться, пора было устраиваться на ночь. Безветренно, волн нет, но на всякий случай я решил бросить якорь подальше от берега. Эхолота на яхте не было, как, впрочем, и якорной лебедки. Вручную опустил, вручную поднял. Вода темная, дна не видно, какая тут глубина — непонятно. Якорь на полудюймовой цепи, метров тридцать или больше, так чтобы ко дну прижимало. Я начал понемногу вытравливать цепь, чтобы поймать момент касания якоря. Вдруг яхту качнуло невесть откуда появившейся волной, я схватился, чтобы не упасть, и на секунду выпустил из рук якорную цепь. Она с устрашающим грохотом стала исчезать за бортом и так бы и ушла вся на дно, если бы не стальная скоба, которой последнее звено было прикреплено к килю. На небе появились первые звезды, но было еще не темно. Я стоял, охваченный ужасом, и глядел на якорную цепь, висевшую вертикально. До дна она явно не доставала. Что делать?

Первая мысль была — заводить двигатель, идти к берегу, пока не станет помельче, но от этой идеи пришлось отказаться — слишком рискованно. Зацепишься якорем за что-нибудь и привет, придется его тут и оставлять. Выход один — поднимать якорь с цепью с глубины. Попробовал потянуть — дохлое дело, там железа килограммов под сто. Я лихорадочно соображал, как мне справиться с таким весом, и тут взгляд мой упал на две лебедки, расположенные в кокпите слева и справа. На них наматывают парусные шкоты и обтягивают парус. В свежий ветер — это немалое усилие. В барабане лебедки сверху есть квадратное отверстие, куда вставляется рукоятка. Внутри лебедки — храповой механизм, ты крутишь ее по часовой стрелке, а назад она уже не идет. Есть две скорости, в медленном режиме можно полтонны вытянуть.

Оставалось только придумать оснастку для цепи. В носовом якорном люке лежал специальный крюк с веревкой, я подвязал к ней запасной швартовый конец и смог дотянуть его до лебедки. Крр-чик, крр-чик! Мое устройство натянулось, как струна, и постепенно, по сантиметру, начало вытягивать якорь с цепью. Каждую минуту надо было бегать на нос, фиксировать цепь винтовым зажимом и переставлять крюк на новое место. Каждый раз я пытался тянуть цепь руками и, как только это получилось, сам-один вытянул ее до конца. Уф! Ладони были красные, как вареный рак.

В Шотландии с ее изменчивой погодой, неожиданными ветрами, сыростью и холодом на яхте плавать нам как-то больше не хотелось. Лучше уж в Грецию, на острова, где тепло, красиво и вкусно. Однако каждый раз, нанимая яхту, надо было доказывать, что умеешь ей управлять и вообще знаком с правилами движения на воде. В мореходке этот предмет назывался ППСС («Правила предупреждения столкновения судов»), и я его не только хорошо помнил, но и имел этому документальное подтверждение, приложение к диплому, где было указано количество прослушанных лекционных часов и результаты экзаменов. Этот ворох бумаг, переведенных и заверенных у советского нотариуса при отъезде в эмиграцию (оригиналы вывозить не разрешали), я каждый раз привозил с собой и долго доказывал яхтенному агенту, что мне можно доверить судно.

Летом 1987 года я решил получить диплом Королевской яхтенной ассоциации. Ходить на курсы не было времени, но нашелся удобный вариант. В Саутгемптоне мы взяли на неделю яхту со шкипером, который каждый день нас учил, а в конце принял экзамен.

Говорю «мы» и «нас», потому что поехали учиться вчетвером, прихватив моего сына Рината и брата Карен Роберта. Роберт, высоченный блондин, работал в National Trust смотрителем канала и участка реки Уэй с парой шлюзов, следил за поддержанием уровня воды, не допуская обмелений или наводнений. Странным образом именно с этого и началась наша учеба. В Саутгемптоне цикл прилива-отлива занимает примерно 12 часов, разница в уровне воды может быть 6 метров. Это не рекорд, в устье реки Эйвон, близ Бристоля, от низкой воды до высокой бывает больше 14 метров, или 48 футов. Чтобы было понятнее: ты идешь себе по волнам, у тебя под килем пресловутые семь футов, которые традиционно желают моряку, а через несколько часов — бац! — и судно твое на мели, а вода отступила на полкилометра.

Понятно, что в таких условиях все внимательно следят за прогнозом Национального управления по приливам, а самая главная настольная книга морехода — это таблицы расчета высокой и низкой воды.

Поскольку причина приливов — это притяжение Луны и Солнца, то по таблицам можно узнать не только будущее, но и прошлое. Например, специалисты высчитали, что катастрофическое наводнение, произошедшее в Бристольском канале 30 января 1607 года, случилось в 9 часов утра или что во время знаменитой битвы при Мальдоне 10 августа 991 года сильный отлив позволил викингам перейти реку Блэкуотер по дну пешком и наголову разгромить англосаксов под командованием Бриднота.

Об этом и многом другом нам рассказывал наш инструктор с аристократическим именем Альберт. Я запомнил это, потому что так звали мужа королевы Виктории, да и Пол Маккартни, помнится, прошелся по этому имени на своей пластинке «Ram» («We’re so sorry, uncle Albert, we’re so sorry if we caused you any pain…»). Альберт оказался человеком скромным, немного застенчивым. Утром он помогал Карен и мне готовить на всех завтрак, потом всякий раз порывался мыть посуду, но мы ему не позволяли. В конце нашего учебного плавания мы пригласили его в морской ресторан. Альберт заказал рыбу.

Про себя я автоматически отметил его соблюдение этикета за столом, хотя мне было не до того. Альберт рисовал нам мечту мореплавателя, рассказывал, как он два года строил большой катамаран, как пересек на нем Атлантический океан и прибыл на Виргинские острова.

Райские места, бирюзовое море, белоснежные пляжи, 30 градусов тепла зимой, постоянный ровный ветер с океана, 60 больших и малых островов (много необитаемых), все близко друг от друга. У британской части архипелага — самоуправление, но есть губернатор, присланный из Лондона. День рождения принца Чарльза, 14 ноября, отмечают как праздник, с него начинается туристический сезон.

На Рождество и Новый год здесь собираются яхтсмены, кто побогаче — на своих лодках, кто победнее — на прокатных, зафрахтованных на неделю или две тут же, на главном острове Тортола.

«Тортола» — по-испански значит «горлица», лесной голубь, птица, которая в процессе эволюции изобрела синкопу. Название, по местной легенде, дал Христофор Колумб, открывший острова во время своего второго плавания в Новый Свет.

Колумб назвал архипелаг Virgin в честь Святой Урсулы и 11 тысяч девственниц, ее сопровождавших, убитых в V веке гуннами в районе нынешнего города Кельна. Видимо, Христофора в дальнем плавании эти 11 тысяч непорочных девиц сильно беспокоили. Он и соседний остров назвал Virgin Gorda, «толстая девственница» по-испански, потому что его форма напоминала ему полную женщину, лежащую на боку. Успокойся, Колумбушка!

Эти дикие места, населенные племенами карибов и араваков, надолго стали пристанищем английских и голландских пиратов.

Ужин закончился, я опустился за землю и смотрел, как громом пораженный, на тарелку Альберта. Она была совершенно чистой, на ней лежал аккуратно разделанный, нетронутый рыбный скелет с головой и хвостом. Чудо застольной хирургии, вершина обеденного этикета. Я такого ни до, ни после не видел никогда.

По тому, как человек ведет себя за столом, можно понять о нем многое. Помню, дедушка мне рассказывал, что в России до революции потенциального работника сажали обедать и наблюдали, как он ест. Считалось — как ест, так и работать будет. Быстро и аккуратно или медленно и неряшливо. Метод этот при советской власти больше не применялся, он просто сгинул в пучине классовой борьбы. Во всяком случае, я никогда не слышал, чтобы начальник какого-нибудь отдела кадров приглашал бы поступающего человека в столовую и наблюдал, как тот поглощает биточки с кашей, запивая их компотом.

Эталон поведения за столом тоже по большей части исчез. В советском общепите с его алюминиевыми вилками и ложками ели в легкой панике, потому что бабки, убиравшие грязную посуду, могли выхватить недоеденную тарелку прямо из-под рук.

Кое-где, конечно, оставалось еще глухое сопротивление. Затаившийся антисоветчик, затворив двери, помешивал чай чудом сохранившейся в семье серебряной ложечкой, не касаясь стенок тонкого стакана, или резал бифштекс по кусочку, держа вилку в левой, а нож в правой руке. Но эти пережитки постепенно уходили в прошлое, окончательно победила пролетарская культура быта, в которой мирно уживались пестрые расцветки в цветочек, горошек и клеточку. Символ этой эпохи — это пустая пол-литра и окурок «Беломора» в салате «оливье».

Гуманитарное образование и знакомство с либеральными идеями или высокой поэзией, по моим наблюдениям, тоже дела не меняло. Подмечено, например, что у советских диссидентов — ужасные манеры за столом.

По тогдашним понятиям я происходил из «культурной» семьи: отец — капитан дальнего плавания и большой чин в пароходстве. Он не пил, не курил, ездил на работу всегда в безупречно чистой рубашке с накрахмаленным воротничком и манжетами, имел хороший почерк, приобретенный еще в царской гимназии, писал грамотно и никогда не употреблял бранных слов, был человеком строгим, дисциплинированным, но с большим чувством юмора.

Мама в 16 лет осиротела, рано начала работать и в институтах-университетах не училась, о чем всегда сожалела. После войны в нашей большой квартире на Итальянской улице в Ленинграде (тогда улица Ракова) часто бывали артисты, полярники, спортсмены, ученые.

В конце 1940-х у отца на работе случились крупные неприятности, и мы приехали в Таллин (тогда еще с одним «н»), где первое время жили стесненно и бедно. Как только дела немного поправились и мы поселились в квартире побольше, мама начала поиски антиквариата по дешевке. За несколько лет титанических усилий ей удалось собрать коллекцию мебели: большой ореховый буфет, изящный шкафчик красного дерева, горку со стеклянными дверцами, в которой стоял японский чайный сервиз тончайшего фарфора с драконами.

Стены в нашей квартире всегда были однотонные, цвета бирюзы либо брусники со сливками. Поскольку советская промышленность таких обоев не выпускала, мама разработала свой метод: она покупала дешевые обои любой расцветки, клеила их обратной стороной, а затем красила в нужный оттенок. На таком фоне красиво смотрелись картины в золоченых рамах.

После мореходки я по распределению попал в эстонское пароходство, плавал сначала четвертым, а потом третьим помощником на теплоходе «Верхоянск» у капитана Полковского.

Александр Федорович был прирожденным аристократом: благородная внешность, высокий, невозмутимый. В его присутствии, заходя в кают-компанию на завтрак, обед или ужин, надо было спросить разрешения сесть за стол или встать из-за стола. Ел он не торопясь, демонстрируя нам безупречные манеры. Эти уроки остались в памяти незаметно, перерастая в привычку.

Лет двадцать спустя, уже в Лондоне, я попал жить в английскую среду, и за мое дальнейшее воспитание взялась Карен, нашедшая в моих table manners немало изъянов. Сама она прошла выучку на юге Франции, в Каннах, на вилле месье Бастана, где она жила год как компаньонка его супруги мадам Бастан.

— В гостях за столом — поучала меня Карен, — нельзя начинать есть раньше хозяина или хозяйки. На званом обеде перед началом еды принято говорить комплименты по поводу поданных блюд, благодарить хозяев. Надо также ждать, пока всем присутствующим не разложили угощение по тарелкам.

Салфетки надо класть на колени, а не затыкать под воротник, ими можно только вытирать рот. Вилку держать в левой руке, зубцами вниз, нож в правой. Если нож не используется, вилку можно повернуть зубцами вверх.

Солить или перчить блюдо можно только сначала попробовав его, в противном случае это будет оскорблением для того, кто готовил.

Масло надо отрезать, а не соскабливать, используя специальный нож, и класть его на сервировочную тарелку, а не намазывать сразу на хлеб. Это делается для того, чтобы на масле не появились хлебные крошки. Сыр, так же как и масло, надо сначала отрезать и положить на свою тарелку, а только потом есть.

Белое или розовое вино в бокале можно держать за ножку, красное — за чашу бокала. Наливать себе не следует, нужно предложить вино соседям слева и справа. Пустую бутылку нельзя ставить в ведро со льдом вверх дном.

Закончив еду, нож и вилку надо положить на тарелку в положении часовой стрелки примерно на половину шестого, вилка зубцами вверх.

Все эти премудрости я пытался усвоить в свои 43 или 44 года. Возраст уже устоявшийся, не детский. В кровь и плоть знание не впиталось, оно осталось на поверхности. Table manners стали для меня чем-то вроде выходного костюма, который надевают по особым случаям, чтобы подчеркнуть торжественность события и не ударить в грязь лицом.

Соблюдать такое постоянно, из дня в день, казалось непосильной ношей, особенно еще и оттого, что мне нередко приходилось готовить и есть одному. Не станешь ведь перед самими собой выпендриваться.

«Счастье — в неведении», как сказал английский поэт XVIII века Томас Грей. Познав условности, я потерял неведение, а с ним и счастье незамутненного сознания природного человека. Еще Соломон заметил: «Кто умножает познания, умножает скорбь». Моей скорбью стала неотвязная наблюдательность. Я не мог уже просто сидеть за столом с собеседниками, но автоматически отмечал про себя все их ошибки и отклонения от этикета. У Альберта таких ошибок не было ни одной.

В конце недели Альберт устроил нам экзамен. Он задавал вопросы, просил выполнить действия или маневры — поставить и убрать парус, бросить и поднять якорь, совершить маневр «человек за бортом», ошвартоваться у причала. После экзамена объявил результат: я получил диплом капитана парусной яхты (прибрежное плавание в зоне приливов), а Карен и Роберт стали дипломированными матросами.

В Макаровском училище на уроках морского дела нас тренировали завязывать у себя на поясе надежный беседочный узел, булинь, многократно повторяя и доводя это до автоматизма. Если ты оказался за бортом и тебе бросили конец (веревку), то такой навык быстрого, за 3 секунды, обвязывания себя узлом может спасти жизнь. Я и сейчас могу завязать булинь на себе не глядя, наощупь. На экзамене я продемонстрировал это Альберту — он никогда такого не видел и был впечатлен.

Через неделю по почте пришли сертификаты Королевской яхтенной ассоциации, мы полюбовались на них и со вздохом спрятали подальше. Вздыхали мы потому, что надежды применить новые дипломы в ближайшем будущем не предвиделось: Карен была востребована как голосовая актриса, каждый день ездила на какие-то записи в студии, я продолжал ремонт квартиры, а кроме того, на Би-би-си, в дополнение к «Рок-посевам», у меня появилась еще одна передача.

Я часто повторяю, что с юности привык слушать западные «голоса», да и теперь привычки этой не оставил. Только сейчас эти голоса не надо отыскивать на короткой волне в трескучем эфире — они рядом и звучат с кристальной чистотой.

Просыпался я под шутки Терри Вогана на Би-би-си Радио-2 или переключался на Би-би-си Радио-4, передачу «Today», которая ежедневно идет в живом эфире три марафонских часа. По понедельникам в девять утра я старался не пропустить свою любимую «Start the Week». Вел передачу Ричард Бейкер.

Обычное развитие карьеры ведущего — начать на радио, а потом переходить на телевидение, если фотогеничность позволяет. Ричард Бейкер, наоборот, начинал на телевидении.

Правильнее сказать — он начинал английское телевидение, 5 июля 1954 года представив на экране первый выпуск новостей. Теперь, тридцать с лишним лет спустя, он вел на радио передачи классической музыки, в которой хорошо разбирался, будучи прекрасным пианистом, а по понедельникам в эфире звучало его неподражаемо отточенное безупречное английское произношение, полное элегантности и сдержанности истинного джентльмена.

Я всегда считал его аристократом, и только засев за эту книгу, навел справки и узнал, что отец Ричарда был штукатуром в лондонском районе Уиллесден. Как тут не вспомнить Бернарда Шоу и его пьесу «Пигмалион»?

С Ричардом Бейкером мне довелось встретиться, и вот при каких обстоятельствах. В январе 1987 года меня пригласил на разговор глава Русской службы Барри Холланд. «В СССР — перестройка, — сказал он, — нас перестали глушить. Русской службе расширяют вещание. Я пытаюсь понять, чем заполнить эфирное время. Может быть, ты поиграешь полчаса музыки?»

К такой беседе я готовился давно — лет пять, а может, и больше. Успешные английские программы Би-би-си («Desert Island Disk», передачи Терри Вогана и Джона Пила и, конечно, «Start the Week») показывали и подсказывали, в каком направлении нужно двигаться. В голове постепенно вызревал план живой разговорной передачи, которая произвела бы объявленную в Москве перестройку и гласность у нас, в Лондоне, на пятом этаже Буш-хауса.

Планами и мыслями я ни с кем не делился, по-английски, из скромности, но теперь настал момент.

«Нет, Барри, — ответил я, — музыкальная программа у нас уже есть, в этом году ей будет десять лет. Мне кажется, можно сделать вот что…» — и я изложил ему свой план. Поскольку речь шла о заимствовании опыта «большого брата», о перенесении англоязычных форматов Би-би-си на русскую почву, принципиальных возражений не возникло.

Колесо закрутилось, и вскоре моему продюсеру Терезе Черфас и мне устроили посещение студии на «Радио-4», где записывалась «Start the Week». Ричард Бейкер к этому времени вел передачу 17 лет, с 1970 года. Руководство Би-би-си, быть может, под влиянием советской перестройки решило обновить программу. Ричарду Бейкеру объявили, что… не знаю точно, что ему объявили, но видно было, что он очень расстроен. Кстати, 19 лет спустя то же самое произошло и со мной. Передачу «Севаоборот», зачатую в 1987 году на последних эфирах Ричарда Бейкера, тоже закрыли в угоду новым веяниям.

Вынашивание «Севаоборота» длилось почти как у младенца, с февраля по ноябрь. Торопить дело было нельзя, руководству следовало привыкнуть к целому вороху новых идей. Во-первых, программа идет в прямом эфире, слово вылетит — не поймаешь. Тогда в СССР вещание было строго регламентировано. Дикторы читали по бумажке тексты, проверенные несколькими редакторами. То же самое и в партийном руководстве. Ходил анекдот про Брежнева — ему звонят в дверь, он подходит, достает очки, бумажку из кармана и читает: «Кто там?». На таком фоне наше живое слово могло произвести настоящую революцию.

Нужны были опытные ведущие, у которых редакционные правила Би-би-си сидят в печенках. Эти ведущие должны были быть разными по характеру персонажами, как в поп-группе, и иметь конкретную функцию.

Мой близкий приятель Алексей Леонидов со своим летучим тенором и способностью легко и заразительно смеяться был очевидным кандидатом. Ему предложили рассказывать и комментировать событие текущей недели.

В противовес весельчаку Алексею я пригласил Леонида Владимирова, журналиста-тяжеловеса. В прошлом он был завотделом журнала «Знание — сила», главредом русской редакции радио «Свобода», мастером цеха моторов на заводе малолитражных автомобилей, а до того зэком советского Гулага. Лагерь выковал в нем бешеную принципиальность — разговаривать с Л.В. нужно было дипломатично и деликатно.

— Леонид Владимирович, — спросил я его весной 1987 года, — не хотите принять участие в нашей молодежной передаче?

— В молодежной? — удивился он. — Что же я буду делать в вашей молодежной передаче в свои шестьдесят три года?

Я подробно объяснил, что мы видим его роль как старшего товарища, наставника с большим жизненным опытом и колоссальным багажом памяти (она у Л.В. действительно была феноменальной), а конкретно — как автора рубрики «Юбилейные и памятные даты недели», регулярного экскурса в историю.

В это время в Советском Союза шла широкая антиалкогольная кампания. Магазины торговали спиртным только с двух дня до семи вечера, распивавших ловили по паркам и скверам, задерживали в поездах. За пьянство на рабочем месте увольняли с работы. Запрещали банкеты после защиты диссертации, пропагандировали безалкогольные свадьбы.

К этой кампании подключили все творческие союзы: цензура удаляла и перефразировала тексты книг и песен, вырезала алкогольные сцены из спектаклей и кинофильмов. Членов партии заставляли вступать в «Общество трезвости». В Молдавии, Украине и Краснодарском крае вырубали виноградники, предлагали даже ликвидировать знаменитую крымскую винотеку «Массандры». Этому антиалкогольному психозу мы решили противопоставить цивилизованную обстановку джентльменского клуба, где пьют не напиваясь. Для этого мы просили постоянный бюджет на одну бутылку красного вина и стеклянные бокалы для звукового эффекта по радио.

Идея эта сильно озадачила руководство, но нас поддержал редактор Фрэнк Уильямс, и вино в живом эфире удалось «протолкнуть» с небольшой поправкой: вместо одной бутылки нам выписали две. На вопрос, почему, нам резонно ответили, что звукотехников в аппаратной нельзя оставлять в стороне — они как участники программы по другую сторону стекла имеют право на свою бутылку.

Поначалу в аппаратной сидели три человека (продюсер и два звукотехника), но со временем мы стали обходиться двумя людьми, а потом и одним студийным менеджером. Часто в конце передачи он приносил свои извинения, что не смог одолеть больше трети или половины бутылки, и мы забирали оставшееся французское красное сухое, несли его наверх и вручали «ночнику».

Еще одним препятствием было название. «Севаоборот» — это мое прозвище в пионерском лагере. Пионеры постоянно слышали этот сельскохозяйственный термин по радио, читали его в газетах, не понимая сути, и, как мне кажется, в виде неосознанного протеста против советского новояза прилепили его ко мне, изменив одну букву.

Севооборот — это то, что в старину называли «многополье», чередование культур. Например, придуманный англичанами норфолкский севооборот — это клевер, после которого сажают озимую пшеницу, на следующий год картофель или турнепс, а после — ячмень или овес.

Это пионерское прозвище теперь пришлось кстати. Все понятно: «Сева» — это ведущий, а «оборот» — это процесс, точнее, гости передачи, меняющиеся каждую неделю. Кроме того, смешно. В те годы многие советские термины и понятия, вырванные из контекста, становились шутками. Я сам немало потрудился на этой ниве (лозунг «Сила металлурга — в плавках!» или обращение к молодежи «Девиз бетонщика: сегодняшняя жижа завтра станет камнем!»).

Руководство таких языковых тонкостей не улавливало и возражало против названия, лишенного привычной нейтральности и корпоративного баланса. В политотделе тоже рождались новые передачи, но там названия были обтекаемые — «Аргумент», «Глядя из Лондона» и так далее.

Создался тупик, безвыходное положение. Оно продолжалось почти всё лето. Спасла положение Терезочка, Тереза Черфас, продюсер. Она выросла в благополучной интеллигентной семье, была единственным ребенком и сохранила свое детское искусство манипулирования взрослыми. Пытаясь чего-то добиться, они принимала беззащитный вид и говорила слегка капризным голосом любимой дочери, от которого у любого папы таяло сердце. Ей удалось объяснить начальству, что почти все передачи англоязычного Би-би-си давно уже носят имена ведущих, это традиция, и вообще — почему вы против такого хорошего названия?

Наверху дрогнули и дали добро. Терезу я потом всегда называл «повивальной бабкой Севаоборота», потому что без нее наш младенец никогда бы не родился.

Последний элемент — музыка. Музыкальная библиотека Би-би-си в то доцифровое время насчитывала более миллиона пластинок, этим богатством надо было пользоваться. За десять лет рок-передачи я перезнакомился со всеми библиотекарями Буш-хауса, знал их по имени. Обычно надо было подавать заявку со списком произведений, ее курьером отсылали в центральное хранилище. Часа через три или четыре курьер привозил в Буш-хаус мой заказ.

Список произведений теперь надо было заранее узнавать у гостя, объяснив, что все это должно завязываться в разговор, либо предлагать самому. Музыкальные паузы в разговоре позволяли «починить» беседу, если нужно, или договориться, что дальше обсуждать.

Довольно быстро мы поняли, что главное — это атмосфера доверия и взаимного расположения в студии. Передача шла по субботам и начиналась в 8 вечера, гостей и всех участников вызывали к шести часам. Мы собирались в кантине за чайком и вели общие беседы. Главное было — познакомиться, привыкнуть друг к другу. Часто в этих разговорах ключевые моменты передачи высказывались случайно, как бы между прочим. В официальном интервью по стандартной вопросо-ответной схеме до такого откровения докопаться трудно.

С самого начала для меня главной побудительной причиной стали разговоры коллег в столовой. В обеденный перерыв мы обычно садились вместе, чтобы всласть поговорить о том о сем. Люди были интереснейшие, с богатым опытом, слушать их было сплошное удовольствие. Этот климат задушевного разговора на кухне, любимого занятия советской интеллигенции, мы и попытались воссоздать в «Севаобороте». Не радиоинтервью, а неформальная беседа, часто с приготовленными сюрпризами, небольшими неожиданностями для оживления разговора.

Нить этого почти часового разговора требовала плана. Мы с Терезой садились и прописывали тезисы на весь час эфира. Потом, со временем, я научился придумывать и держать всю структуру в голове, без плана на бумаге.

Ну и, наконец, заставка. То, что по-английски называют «signature tune». Мелодия, с которой начинается передача, вещь бессловесная, но глубоко символическая. Поначалу решили поручить это знакомым музыкантам Терезы. Она объяснила им, что речь идет о молодежной передаче для русской аудитории, и лихие композиторы вскоре выполнили поставленную творческую задачу — на фоне разухабистого танцевального ритма играли баяны и балалайки. То есть с одной стороны молодежно, с другой — по-русски. Если понимать все по-английски. Авторов хотелось ударить или хотя бы оскорбить, но я сдержался.

Стал думать — какие звуки определяют Лондон? Наверное, бой курантов Большого Бена на башне Парламента. Мелодии они бьют разные — на четверть часа, на полчаса и на час, все в тональности фа мажор. Два последних главных такта: ля-фа, соль-до, до-соль, ля-фа. Я много раз слушал эти перезвоны и могу сказать, что колокол, выбивающий тонику, фа, страшно низит. Его бы настроить, немного подпилить, убрать лишнюю бронзу. На такое святотатство, конечно, никто никогда не пойдет, даже разговор на эту тему могут счесть непатриотичным.

Эти два бигбеновских такта и стали основой музыкальной заставки «Севаоборота». Записывались в многодорожечной студии Би-би-си на Майда-вейл, на синтезаторе ее сыграл мой друг, Юрий Степанов-Брегвадзе. Я принес в студию свой саксофон и методом наложения записал заставку «джаз» на четыре инструмента.

«Севаоборот» впервые прозвучал на волнах Би-би-си 7 ноября 1987 года, в юбилей Октябрьской революции, и запомнился звоном винных бокалов. Многозначительность даты и распивание спиртных напитков в прямом эфире некоторые восприняли как тонко рассчитанную провокацию и насмешку над 70-летней святыней в царствование «минерального секретаря», который высочайшим указом изводил тогда в Крыму виноградники. В то, что в студии Би-би-си пьют в прямом эфире, нашему слушателю поверить было трудно, особенно если вспомнить тогдашний антиалкогольный террор, поэтому народ тут же окрестил звон бокалов в «Севаобороте» «стеклянными палочками».

Довольно скоро я понял, какую ношу взвалил на себя. Каждую неделю надо было находить гостя, интересного незаурядного человека, способного удержать внимание слушателя на всю 55-минутную передачу.

В конце 80-х Советский Союз был еще закрытой страной, появление соотечественников в Лондоне было редкостью, и русскоязычная «культурная поляна» была похожа на редкий перелесок. Я рыскал повсюду, не упуская ни одной возможности.

Узнал, например, что известный драматург и режиссер Стивен Поляков происходит из семьи выходца из России. Летом 1988 года мне удалось с ним познакомиться. Александр Иосифович Поляков, отец Стивена, был уже немолод, по-русски говорил неважно, но достаточно для того, чтобы рассказать о себе. Я был у него дома и видел его царственную супругу, мать драматурга, Ину Монтагю, внучку знаменитого банкира и первого лорда Суэйтлинга.

Александр Иосифович родился в августе 1910 года под Москвой, в Лосиноостровске, в семье Иосифа Полякова, радиоинженера и физика, изобретателя звукового кино, специалиста по телефонной связи. Осенью Поляковы возвращались с дачи в город, в свою квартиру в центре. Окна детской комнаты маленького Саши выходили на золотые купола Кремля.

После революции 1917 года у Поляковых отобрали сначала квартиру, затем отцовский автомобиль, а потом и телефонную компанию. Иосиф Поляков дружил с директором британской фирмы «Маркони» Годфри Айзексом, который в 1924 году обратился к советскому послу Христиану Раковскому с предложением обсудить планы постройки нескольких радиостанций в СССР, для чего просил разрешения на приезд в Лондон инженера Полякова.

Раковский организовал назначение Иосифа Полякова заместителем директора технического отдела советского торгпредства (АРКОС). Еще до отъезда Иосиф выхлопотал медицинскую справку для сына Александра, в которой говорилось, что у мальчика больные легкие и что следующую зиму он может не пережить.

С этой справкой он пошел к Луначарскому, тогдашнему наркому просвещения, которого хорошо знал, и тот подписал разрешение на выезд 14-летнего Александра Полякова с отцом за границу для лечения. В Лондоне Александр закончил школу и поступил в Лондонский университет на физический факультет.

Отец работал в торгпредстве, природу его технической деятельности мы точно не знаем, зато знаем из хорошо документированных источников, что в 1929 году британская полиция провела рейд в помещениях торгпредства и выявила, что они использовались для шпионской деятельности.

Был страшный скандал, АРКОС закрыли, дипломатические отношения между СССР и Великобританией были разорваны. Иосиф, оказавшись без работы, решил не возвращаться в Москву и в начале 1931 года открыл свою фирму Multitone Electric Company в Излингтоне на севере Лондона. Тем же летом Александр закончил университет и поступил в компанию отца.

Фирма разрасталась, в период расцвета в ней работало 700 человек. Александр изобрел первый миниатюрный слуховой аппарат. Несколько моделей приобрел британский премьер Уинстон Черчилль. Отец и сын несколько раз приезжали на Даунинг-стрит проверять работу устройства.

Еще одно изобретение Александра Иосифовича — детектор часового механизма взрывных устройств — получило широкое применение в британских военно-воздушных силах.

После войны фирма Multitone одной из первых стала производить «блиперы» или «пейджеры», системы персонального радиовызова.

К моменту нашего знакомства Александр Иосифович отошел от дел, семейную фирму в 1977 году он продал международному концерну в Гонконге. Теперь его занимала история своей семьи. В содружестве с литератором Деборой Сакс он писал книгу мемуаров «Семья Поляковых. Серебряный самовар».

Отец Александра Иосифовича был сыном Лазаря Полякова, одного из крупных магнатов России. Три брата, Яков, Самуил и Лазарь, по концессии царского правительства построили треть российских железных дорог, владели несколькими крупными банками.

Братья Поляковы охватили своей деятельностью почти всю европейскую часть России: Яков жил в Таганроге, Самуил в Петербурге, а Лазарь в Москве. Все они были возведены в потомственное дворянство и имели чин тайного советника.

Когда я был в гостях у Александра Иосифовича, он торжественно вынес и водрузил передо мной на стол шесть томов, переплетенных в тисненую кожу. Я открыл один из них. Страницы внутри были исписаны красивым почерком, но сам текст меня смутил.

«Приходил Скрябин, — говорилось на одной странице, — много играл. Был художник Серов, писал мой портрет…» Я полистал несколько страниц. «Летом мы поехали в Варшаву. К составу прицепили наш отдельный вагон, отделанный красным деревом…».

«Что это за записи?» — спросил я. — «Это дневник моей тетки Зинаиды, сестры отца, — отвечал мне Александр Иосифович. — Мой дед Лазарь Поляков имел в Москве несколько домов, много жертвовал на искусство и образование, постоянно принимал художников, музыкантов и писателей».

Я понял, что героем «Севаоборота» должен стать не Александр Иосифович, крепко подзабывший язык своего детства, а эти дневники, написанные незатейливо, но дающие яркое представление о жизни еврейских «тузов» дореволюционной России.

Оставалось только найти подходящий голос, который бы это озвучил. На Русской службе Би-би-си тогда работала Вера Штурман, молодая девушка, увлекавшаяся оперным пением. Она владела пятью языками, но глубиной философской мысли не отличалась.

Вера потом покинула радиовещание, перешла на работу в какой-то международный банк, но ее прочтение дневников девицы Зинаиды Поляковой я бы отнес к самым значительным ее достижениям. К сожалению, запись «Севаоборота» от 4 июня 1988 года не сохранилась. Как говорится, публикуем не избранное, а уцелевшее.

И последний штрих. У Зинаиды, автора дневников, была сводная сестра. Это родство держалось в строгом секрете. Много лет спустя Олег Керенский, сын бывшего премьер-министра Александра Керенского, в своей монографии «Павлова», изданной в 1973 году на английском языке, приводит утверждение Владимира Полякова (сына Лазаря и брата Зинаиды), что русская балерина Анна Павлова (1881–1931) была побочной дочерью ее отца. Кроме того, американский импресарио балерины Сол Юрок в своих мемуарах («Импресарио», Нью-Йорк, 1946 г.) писал, что Павлова разрешила ему после ее смерти огласить ее еврейское происхождение. Вот такие пироги.

Вспоминаю жаркое лето 1978 года. В Лондон приехал знаменитый советский диссидент Владимир Буковский, незадолго до этого обменянный на секретаря чилийской компартии Луиса Корвалана. Он поселился у Маши Слоним в ее квартире в Хэмпстеде. Об этом мне рассказала сама Маша — по практической причине. Она знала, что я занимаюсь фотографией, просила на время одолжить аппарат: «Володя накупил себе пластилина, лепит замок и хочет его снимать».

Я не стал задавать лишних вопросов и привез ей фотоаппарат на работу. Маша кратко пояснила, что Буковский мысленно строил себе замок в карцере Владимирской тюрьмы, что уже написана книга и фотографии нужны для нее. Вот выдержка из этой книги, вышедшей тогда под названием «И возвращается ветер» (во Франции и Италии) или «Построить замок» (в Великобритании и США).

…старался я протащить в карцер кусочек карандашного грифеля, обычно спрятав его за щеку. И если мне это удавалось, то потом весь свой карцерный срок — на клочках газеты или прямо на полу, на стене — рисовал я замки. Не просто рисовал их общий вид, а ставил себе задачу: построить замок целиком, от фундамента, полов, стен, лесенок и потайных ходов до остроконечных крыш и башенок. Я обтачивал каждый камень, я настилал паркетные полы или мостил их каменными плитами, я обставлял залы мебелью, вешал гобелены и картины, зажигал свечи в шандалах и коптящие смоляные факелы в бесконечных переходах. Я накрывал столы и приглашал гостей, я слушал с ними музыку, пил вино из кубков, выкуривал потом трубку за чашкой кофе. Мы поднимались по лестницам, проходили из зала в зал, смотрели на озеро с открытой террасы, заходили на конюшню и смотрели лошадей, шли в сад, который тоже предстояло разбить и насадить всякие растения. Мы возвращались в библиотеку по наружной лестнице, и там, затопив камин, я усаживался в мягкое кресло. Я листал старые книги в истертых кожаных переплетах с тяжелыми медными застежками. Я даже знал, что написано в этих книгах. Я мог читать их.

Этого вот занятия хватало мне на весь карцерный срок, и еще много вопросов оставались нерешенными до следующего раза — ведь иногда несколько дней уходило на обсуждение вопроса, какую картину повесить в гостиной, какие шкафы должны быть в библиотеке, какой стол поставить в обеденной зале. Я и сейчас с закрытыми глазами могу нарисовать его, этот замок, со всеми подробностями. Когда-нибудь я найду его… или построю.

Да, когда-нибудь я приглашу своих друзей, и мы пройдем вместе по подъемному мосту через ров, войдем в эти залы, сядем за столы. Будут гореть свечи и звучать музыка, а солнце будет тихо садиться за озером. Я прожил в этом замке сотни лет и каждый камень обточил своими руками. Я строил его, сидя под следствием во Владимире. Он спас меня от безразличия, от глухой тоски безразличия к живому. Он спас мне жизнь.

Полтора года прошло, а замок этот не выходил у Буковского из головы. Навязчивая идея не давала ему покоя, и пластилин вкупе с фотоаппаратом были способом избавиться от карцерного кошмара.

Я видел потом эти фотографии. Воображение узника, почти в предсмертной агонии направленное в спасительную фантазию, конечно, никаким пластилином не выразишь, да еще на черно-белой пленке с плохим светом. Я понимал, что речь идет о лечении душевной травмы, а не о домашнем арт-проекте, поэтому со своими советами не лез и вообще не напрашивался на знакомство.

Тогда же, в 1978 году, Буковский появился у нас на Би-би-си, читал отрывки из своей книги. Был он худым, с волевым умным лицом и озорным взглядом. Красавец, глаз не оторвать. Известно было, что он поступил в Кембриджский университет изучать нейрофизиологию.

Книга вскоре вышла, имела большой международный успех и, видимо, принесла немалый гонорар — Буковский купил себе дом. Там же, в Кембридже.

К английскому домовладению надо готовиться с детства — скажем, наблюдать, как отец стрижет газон по субботам или как мать обрезает розы или сажает крокусы.

Во время войны проводилась широкая кампания Dig For Victory («Копай для Победы»): граждан учили сажать и выращивать все необходимое для жизни. Как продолжение, в апреле 1947 года стартовала радиопередача Gardener’s Question Time, популярная и доныне. Я сам частенько ее слушал, хотя не понимал больше половины сказанного — уж больно диковинные растения там обсуждали. Говорят, что средний британский любитель-садовод знает до 10 тысяч видов и может назвать их на латыни.

Ничего этого у нашего героя в его жизни не было; в свою недвижимость он вошел тем, кем был — правозащитником и советским зеком с двенадцатью годами психушек, тюрем и лагерей за спиной. Буковский завел себе кота, которого поселил в пристройке, но в дом не пускал, а сад пустил на полный самотек.

По законам дарвинизма вперед вырвалась крапива, лопухи, лебеда, щетинник, пастушья сумка, клоповник, ползучий пырей, амброзия, донник. Хозяин с удовольствием взирал на это буйство природы, попыхивая сигареткой. Свобода, бля, свобода.

Сорняки стали вегетативно расползаться по ближним участкам, вызывая, как говорят в Англии, озабоченность. Однажды на улице к Буковскому подбежал сосед и, притворившись что не узнал его, спросил: «Скажите, а в доме номер 24 кто-нибудь умер?».

Через несколько лет нас познакомили, и я попал в гости в кембриджский заповедник Буковского. Говорили о радио. Я вспомнил, как однажды в поезде половину ночи развинчивал потолок в нашем купе, чтобы добраться до невидимого динамика и перекрыть ему музыкальный кислород: радио в советских поездах по желанию пассажира выключить было невозможно. В тюрьме был тот же принцип, только музыку там, наверное, приходилось слушать гораздо дольше? — спросил я хозяина.

Буковский ответил неожиданно: «Не знаешь, — сказал он, — этот шепелявый на московском радио еще работает?». В глазах его при этом сверкнула такая мрачная ненависть, что стало ясно — идеологическое воспитание заключенных дало мощный результат с обратным знаком.

Вообще, насильственное слушание неприятной тебе музыки — пытка довольно изощренная. Закалка тех далеких лет мне помогает до сих пор. Она дает возможность не расслабляться, не нежиться в теплых струях знакомых мелодий, а смело подставлять себя под ушаты незнакомых ледяных струй. Для пролетария эфира слушать любимое — это непозволительная роскошь.

Когда в эфир начал выходить «Севаоборот», стало понятно, что Буковского надо звать в эфир. Передача была «живой», что получится — не знал никто. Буковского пригласили в январе 1989 года, и результат настолько превзошел наши ожидания, что его тут же, в эфире, позвали и на следующую неделю. К большому сожалению, записи эти не сохранились.

Помню случайную встречу в аэропорту. Буковский возвращался из Москвы. Весной 1992 года советские коммунисты опротестовали в Конституционном суде указы Ельцина, запретившие КПСС. Буковского вызвали для участия в процессе как свидетеля и эксперта и открыли ему доступ к партийным архивам.

«…угадывая наперед, что скопировать ничего не дадут — под предлогом ли отсутствия копировальных машин, необходимости специального разрешения копировать на каждую бумажку или черт его знает чего, — я заранее приобрел себе чудо японской техники, портативный компьютер с ручным сканером. По тем временам новинка даже на Западе, а уж для российских дикарей — неслыханное чудо. И теперь прямо у всех на глазах сидел и сканировал все подряд, страницу за страницей, нимало не смущаясь зевак, вечно любовавшихся моей машиной» [15].

Я видел этот портативный компьютер и ручной сканер, способный выводить на экран архивные буковки в увеличенном виде. Это позволило Буковскому придумать готовый ответ: «вижу плохо, так читать легче». О том, что бумаги с грифом «секретно», «совершенно секретно», «особой важности», «особая папка» копируются, потом догадались, но было поздно. Об этом Буковский со смехом рассказывал потом на «Севаобороте».

За 19 лет существования «Севаоборота» Буковский был нашим гостем шестнадцать раз.

После удачных программ Буковский расположился к «Севаобороту», тем более что один из участников нашей команды, Леонид Владимиров, при Сталине сидел в лагерях, был редактором отдела в журнале «Знание — сила», в 1966 году стал невозвращенцем, и одно время даже возглавлял Русскую службу «Радио Свобода». Человек серьезный, не какой-нибудь бывший саксофонист вроде меня или легкоатлет, ныне ведущий передачи об авангардном джазе, вроде Алексея Леонидова.

В конце мая 1989 года у меня дома раздался звонок — звонил Буковский.

— Слушай, Сева. Есть очень интересный человек, хочу тебя с ним познакомить. Приезжай ко мне в воскресенье в час дня. Не опаздывай.

Лондонское метро и английские поезда по воскресеньям часто ходят в отредактированном варианте. Ремонт путей, стрелок, светофоров, каждая вторая или третья строчка в расписании помечена словом cancelled («рейс отменен»). Поэтому — только машина.

Авто у меня тогда было — загляденье. Спортивный Datsun 280 ZX серебряного цвета, «Феррари для бедных», как я ее называл. В 10 утра, предвкушая круиз по автостраде М11 — часа за полтора, максимум за два доеду, — я вышел из дома, сел за руль и повернул ключ зажигания. Однако вместо львиного рыка мощного мотора ответом мне была полная тишина. Разрядился аккумулятор. (Причину я потом выяснил — неисправное реле: после запуска двигателя ток с генератора не шел на зарядку, и батарея разряжалась до нуля.)

В легкой панике я бросился звонить Буковскому, сообщил о неполадке с машиной и сказал, что еду на поезде. На вокзал Кингс-Кросс помчался на велосипеде. Поезда, слава богу, шли каждые 15 минут, но я по неопытности угодил на «медленный», который останавливался на каждой станции. В результате в «запущенный сад» в Кембридже я опоздал на полтора часа. Кроме хозяина там сидел невысокий человек с круглым лицом и живыми глазами. Он как будто нервничал.

— Знакомься, Виктор Суворов.

Так вот кто это! Мы пожали друг другу руки.

— Знаешь, Сева, — сказал Суворов с четкой военной дикцией, — в нашем деле надо либо вовремя, либо никогда.

Эту суворовскую отповедь я крепко усвоил и на все наши последующие встречи всегда приходил заранее.

Первое его сочинение, «Рассказы освободителя», уже стояло у меня на полке, а несколько глав новой книги «Ледокол» я читал в газете «Русская мысль» года три или четыре назад. После строго взвешенного и бесстрастного тона английских историков манера Суворова показалась мне категоричной, как разговор в солдатской курилке, однако он давал ответы на вопросы, которые советские историки всегда обходили стороной.

Заросли лопухов и борщевика, на фоне которых протекала наша беседа, странным образом символизировали нагромождение полуправды и мифов, которыми была полна история войны, а Суворов с шашкой наголо рубился теперь с этой чащей, проросшей за много лет глубокими корнями.

Суворов рассказал, что как курсант академии ГРУ он имел по статусу права уровня работника ЦК КПСС — в частности, доступ к секретным архивам. То, что он там увидел и прочитал, перевернуло сознание — забыть это было невозможно. С того времени военная тема сверлила мозг и требовала выхода, но было ясно, что правда настолько страшна, что без документов в нее никто не поверит. Документы же — за семью замками, до сих пор не рассекречены.

Есть еще немецкие архивы. Там удалось найти немало интересного, но Суворов решил пойти по другому пути — использовать общеизвестные факты, разбросанные по тысячам книг и статей. Отличие этого подхода — в анализе, которому обучали в Военно-политической академии («Консерватории»), умению логично объединить в единую картину мельчайшие разбросанные данные.

Книга называется «Ледокол». Виктор с жаром, явно не в первый раз, обрисовал главные нестыковки официальной истории: скопление советской авиации у границ (что позволило большую часть ее уничтожить в первые дни), железнодорожные составы на узкой колее европейского стандарта, 150 тысяч кожаных хромовых сапог на складах, легкие танки, способные быстро передвигаться по дорогам без гусениц. Все это, по мнению Суворова, говорило о подготовке к наступательной войне.

Я слушал с интересом, а сам соображал — как это вытащить в эфир. В том, что вытаскивать надо, сомнений не было — это «рок-н-ролл», то есть — новое, честное, опасное, идущее вразрез с навязшим в зубах советским ханжеством.

То, что фактическая канва книги не добыта в каких-то неведомых архивах, а представляет из себя подборку всем известных фактов, меня тоже устраивало, поскольку для подтверждения не нужно было искать «второго источника», обязательного по правилам Би-би-си.

Договорились на субботу, 17 июня 1989 года, 18.00, центральный вход в Буш-хаус, передача «Севаоборот».

Не знаю как просочилось, но по Русской службе это известие прокатилось вихрем. Был у нас коллега, который ругал всех подряд, ни о ком у него хорошего слова не находилось. В честь него назвали единицу человеколюбия — один лапидус. Он возмущался больше всех.

— Какой-то танкист, офицеришка, недоучка! Как он смеет!

И козырял цитатами из трудов академика Волкогонова.

На книгу Суворова и его концепцию ополчились все — и советские спецы, и британские академики, от нее исходила угроза научным авторитетам, благополучию, карьере. Вызывающая книжка, исторически-хулиганский поступок.

Я был внештатником, работал из дома. В субботу утром подкатил мотоциклист. Курьерская доставка, срочное письмо. Глава Русской и Украинской службы Дэвид Мортон в вежливом, но твердом тоне извещал меня, что эфир с Суворовым состояться не может и надо срочно искать замену.

В английском общении очень важен стиль, самопроекция, игра ума, уверенность, основанная на знании и опыте: Карина Арчибальдовна, безупречно изображая аристократку по телефону, вообще не знала никаких преград. Я немного набрался от нее и чувствовал себя слегка причастным к высшим сословиям. Мы обсудили положение, я сел и напечатал ответ красивым шрифтом на дорогой бумаге.

«Дорогой Дэвид, — писал я, — благодарю за Ваше письмо. Я пригласил на передачу автора книги «Ледокол» Виктора Суворова, поскольку он, оперируя общеизвестными фактами, приходит к новым и, с точки зрения многих, парадоксальным выводам. Я готов допустить, что его позиция вызовет несогласие некоторых оппонентов, но это, как мне кажется, не должно останавливать Русскую службу в подаче новой информации и расширении существующих исторических представлений в Советском Союзе. Разумеется, я готов отменить эфир с Виктором Суворовым, если Вы в письменном виде подтвердите официальную позицию Би-би-си в этом вопросе. Искренне Ваш, СН».

Письмо запечатали в конверт и отправили тем же курьером, который ждал на улице. Ответа от Дэвида Мортона я не получил. Суворов вышел в эфир, «Ледокол» начал свое славное плавание.

После передачи я проводил Виктора к центральному входу, где его ждал заказанный продюсером черный кэб. Он пожал мне на прощание руку, отпустил такси и исчез в ближайшем проходе. Кажется, на языке разведчиков это называется «пошел петлять».

«Ледокол» вышел в свет в Лондоне в следующем 1990 году, в Германии книга выдержала 11 переизданий, в России, по оценкам, книгу напечатали общим тиражом более 10 миллионов.

Я каждый раз поражался способности Виктора Суворова удерживать в памяти тысячи имен, дат, названий, дислокаций. Голова его работала как суперкомпьютер, выдавая данные за доли секунды. Несмотря на то, что книгу много и подробно критиковали, на открытый диспут его так никто и не вызвал. Быть может, не захотели. Быть может, побоялись.

Для новейшей российской истории Виктор Суворов — что Менделеев для русской водки. Суворов очистил историю от сивушных масел сталинщины, а главное — дал правильный градус для разведения. Это важно, потому что отечественная история в концентрированном виде сожжет внутренности любому.

Виктор Суворов был гостем «Севаоборота» рекордные 37 раз.

Частым гостем «Севаоборота» был и Борис Гребенщиков. Началось это после альбома «Красная волна», привлекшего внимание в Америке к русскому року. БГ был близок по своей эстетике к западной музыке, к тому же говорил по-английски. В 1987 году два продюсера, Марина Альби и Кенни Шеффер, энергично взялись за дело, пригласив его в США на записи.

Это плохо укладывалось в привычные рамки советского Министерства культуры. Кто этот Гребенщиков? Он консерваторию кончал? — Нет, он учился прикладной математике. Где работает? Ленконцерт, Москонцерт, Росконцерт? — Официально не работает, но прошел тарификацию, иногда выступает со своим ансамблем. Может быть, предложить американцам кого-нибудь другого? — Нет, другого они не хотят.

БГ требовалась характеристика от ленинградского горкома партии, рекомендация от Министерства культуры СССР и разрешение Госконцерта. Бумажная волокита заняла четыре месяца, разрешение на выезд из страны Гребенщиков получил за пять часов до вылета из Шереметьево.

18 декабря 1987 года Борис отбыл в Штаты. Подозреваю, что ему пришлось пойти на небольшой компромисс и дать в январе концерт в советском посольстве в Нью-Йорке. Три недели ушли на знакомство и предварительные переговоры с крупной фирмой CBS. Речь шла о долгосрочном контракте на 8 альбомов и довольно крупном авансе. Продюсером согласился стать Дэйв Стюарт из «Юритмикс».

Борис вернулся в Питер и в апреле поехал на записи, теперь уже надолго. Позже он так описывал эти события:

«После 11 альбомов «Аквариума» ехать в Нью-Йорк записывать 12-й альбом того же самого было бы довольно странно. Случайная встреча с Дэйвом Стюартом в Лос-Анджелесе определила музыкальное направление моего американского альбома, потому что «Юритмикс», по определенным причинам, занимали тогда в моем мире чрезвычайное место. Искра проскочила, работа началась. Весь следующий год был одним грандиозным приключением, и это было отнюдь не «приключение русского за границей». Все песни (кроме самой Radio Silence) были написаны исходя из ситуации и в ответ на нее. Происходящее бодро фиксировалось кинокамерами режиссера Майкла Аптеда, из чего получился фильм Long Way Home. Скучный, потому что все интересное беспощадно вырезалось скучными американскими цензорами. В паузах я приезжал в Россию, где все записанное внимательно отслушивалось «Аквариумом».

Radio Silence записывали в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и канадском Квебеке, а на сведение фонограммы (микширование дорожек) Борис в феврале 1989 года приехал в Лондон. Тут, как помнится, мы впервые и познакомились. Большую компанию собрал в ресторане Джо Дурден-Смит, маститый журналист. Он незадолго до этого увлекся русской тематикой, ездил в Союз собирать материал для книги, познакомился там с элегантной переводчицей Леной Загревской, женился на ней и привез ее в Лондон.

Мы договорились с Борисом и его супругой Ириной, что при первой возможности сделаем с ними «Севаоборот» на Би-би-си. Это произошло 5 сентября, во вторник. Обычно передача выходила по субботам вечером, шла в «живом» эфире, так что эта запись была сделана в нештатном режиме, днем. Надо было всех собрать в студии в срочном порядке. Сохранилась запись этой беседы:

Сева: Есть в Ленинграде такие люди — митьки. Приходит к митькам журналист с магнитофоном. Они его спрашивают: «А ты к интервьюшечке хорошо подготовился?» — «Хорошо, — говорит журналист, — вот у меня и список вопросов намечен». — «Да нет, — говорят ему митьки, — не про эту подготовку мы спрашиваем. Ты на угол-то ходил? В магазин сбегал? Купил, чего надо?».

Так вот, довожу до вашего сведения, что в магазин мы сбегали, чего надо купили, но к интервьюшечке совершенно не готовы — вопросы у нас не намечены. Почему? Человек, который у нас сегодня в гостях, — не знаем, о чем его спрашивать. С одной стороны — о нем все известно, с другой стороны — не известно ничего.

Вы здесь проездом, как я понимаю?

Борис Гребенщиков: В общем, к несчастью, да. Я бы с удовольствием тут больше времени проводил.

Сева: В среду состоится концерт, а передача выходит в конце недели. На концерте мы еще не были, рассказать не можем, но опыт концертов есть? Ведь этот за границей далеко не первый.

Б.Г.: Мы только что проехали по всем Соединенным Штатам — от Нью-Йорка через всю Америку до Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. Но это, правда, не совсем «Аквариум», это группа, набранная в Нью-Йорке. По чудовищности подбора это не менее нелепо, чем «Аквариум», — а собственно от «Аквариума» только я и Сашка Титов, басист.

Сева: А как вот обычно, когда музыкантов нанимают, проводят прослушивание — сидит человек в кресле, с сигарой и говорит: «Этот мне не годится, тот мне не подходит…».

Б.Г.: Ну, практически так, только я сидел с «Беломором» и не в кресле, а на сцене. И мы выбрали тех людей, которые мимо проходили, практически…

Сева: По знакомству, кто-то посоветовал?

Б.Г.: В общем, да. У нас в Нью-Йорке одна очень хорошая знакомая, шаман. И вот в основном группа подобрана из людей, которые с ней когда-то где-то играли.

Сева: Пришлось ли им показывать старые фонограммы, чтобы они как-то воспроизводили? Или оркестровки делали уже в соответствии с новыми музыкантами?

Б.Г.: Не-а. Мы просто переделывали песни так, чтобы их не скучно было играть.

Сева: Но говорят, что у американских музыкантов очень высокий профессиональный уровень.

Б.Г.: Это и есть самое чудовищное, потому что все умеют играть и никто не играет от души. Надо очень долго копать, чтобы докопаться до того, где же душа.

Сева: …потому что он говорит вам: «А в каком стиле? пожалуйста: в таком? в этом?»

Б.Г.: Совершенно верно, это чудовищно.

Сева: Выезд за границу — это, конечно, встреча не только с ожидаемым в смысле географии, архитектуры и прочих видов, но и встреча с людьми, о которых слышал и музыку которых слышал. Но встречаешься с ними уже как с людьми. Наверное, таких встреч было много. Ну, во-первых, Дэйв Стюарт, продюсер…

Б.Г.: У меня большой набор новых знакомых: Дэйв, Энни Леннокс, Крисси Хайндз из «Претендерс», Лу Рид, Боуи, Харрисон…

Сева: Они и в жизни совпадают по стилю со своей музыкой или кто-то резко отличается от того?

Б.Г.: Часто хочешь встретиться с музыкантом, потому что любишь его музыку и хочешь увидеть человека, такого же как музыка, а человек-то другой. Потому что тот, кто играет, тот, кто пишет музыку, — это божественный человек, это то, что внутри, в душе. А человек снаружи не обязательно должен соответствовать этому. Мне очень везет, потому что я встречаю тех, кто соответствует. Лу Рид, какой он есть, такой он и есть, даже лучше, может быть.

С.Н: А Джордж Харрисон?

Б.Г.: Харрисон — замечательный парень. Я, честно говоря, очень боялся, когда меня к нему Дэйв повез: я боялся увидеть непьющего-некурящего, такого Харе Кришну, немножко овоща, который к тому же имеет коммерческий успех с новым альбомом. А в итоге, когда к вечеру мы уже и выпили, и погуляли, мы с ним что-то сцепились — ну так, по-дружески. Он говорит — давай, ты из России, объясни всю правду, что вы там думаете. И мы как-то зарубились по поводу и Харе Кришны, и по поводу всего… У него замечательный трезвый взгляд на всё: он во всё верит, но ничего не принимает идеалистически, с широко открытыми глазами. Он говорит: да, эта штука для меня работает.

Сева: Сейчас заграничная жизнь — частично уже пройденный этап. Но был период, когда все это находилось в будущем и когда молодой сердитый Гребенщиков писал песни вроде «Кусок жизни». Мы часто здесь говорим, когда нам попадаются стихи, о том, что поэты часто предрекают свою судьбу в стихах и, как в данном случае, в песне.

Б.Г.: Ну это обязательно, это свойство поэта.

Я был одним из немногих, кто слышал черновые варианты песен с альбома Radio Silence. Демонстрационные записи мне не понравились. Гребенщикова я давно знал и любил по его подпольному периоду, его русским песням. Там была поэзия, мистика, застрочное пространство. И вдруг — фонограмма, полная гитарных риффов, блеска, профессионализма, электроники. На фоне всего этого голос БГ выпадал из привычного мне контекста. Я не знал что сказать.

Сотрудничество с CBS дальше выпуска первого альбома не пошло. Потом фирму CBS продали корпорации Sony, которая пересмотрела старые контракты, и второй альбом Гребенщикова Radio London свернули как некоммерческий. БГ потом вспоминал:

«Спето на Radio Silence все — по неумению — довольно хило, однако песни удались, и я рад, что альбом останется нерасшифрованным иероглифом. Он достиг своей цели. Боги внимательно следили за процессом и откликнулись на сказанное».

Тогда же Борис завел полезные знакомства, определившие его работу в Лондоне на много лет вперед.

«Весной 1990 года втроем с Алексеем Павловичем Зубаревым и Сережей Щураковым мы поехали с концертом в Лондон; там неожиданно появился мой старый знакомый Джо Бойд (тот самый, который Incredible String Band, Fairport Convention, Nick Drake, да и пол-истории рок-н-ролла впридачу), отвесил пару комплиментов и сказал, что хотел бы, как сможет, помочь в записи этих песен.

Через месяц я отсматривал Livingston Studio и знакомился с Кейт Сент-Джон; она блестяще играла на гобое, знала невероятное количество музыкантов и полюбила наши песни почти так же, как я сам их люблю. Два месяца мы обменивались факсами по несколько раз в день, уточняя детали аранжировок и сравнивая безумие наших методов. Потом наступило лето и началась запись.

Все просто. Садишься в центре на метро, по Picadilly Line доезжаешь до Wood Green, а там — три минуты пешком до студии. Тихое лондонское утро. Джерри Бойд, хозяин и главный звукорежиссер, начинавший еще с «Битлз», c прибаутками ставит ленту. Юный Саймон приносит свежесваренный кофе. С чего начнем сегодня?».

В феврале 1990 года БГ с семьей приехал в Лондон, снял квартиру неподалеку от Гайд-парка и принялся проживать щедрый аванс, полученный за Radio Silence. Я как человек, живший на зарплату, помню, дивился такой финансовой беспечности и говорил Борису, что я на его месте часть денег отложил бы на черный день. Он в ответ загадочно улыбался и предлагал послушать только что написанную песню.

Загадочность улыбки объяснялась еще одним обстоятельством, о котором я узнал позже. Дом стоял на территории древнего кладбища, которое когда-то расчистили под постройку. Кладбище было не простое: там хоронили тех, кто был повешен на «Тайбернском дереве» — виселице для публичных казней на месте нынешней арки Marble Arch.

Здесь заканчивали жизнь не только заговорщики, предатели и государственные преступники [16] — вешали и за воровство в «особо крупных размерах» — на сумму больше 12 шиллингов и 6 пенсов. Вот эти души, потревоженные в загробной жизни, теперь были недовольны.

«Боря, — как-то спросила его жена, — что значит “get out of here?”» — «Почему ты спрашиваешь?» — «Я слышу голоса, они все время это повторяют». Вскоре и сам БГ пообщался с ирландцами с того света (то, что это ирландцы, было слышно по акценту). Мантрами, молитвами и окуриванием углов пахучими травами удалось от них на какое-то время избавиться.

Столкнувшись с английским зазеркальем, с мистическим прошлым, которое обыденно вплетается в настоящее, БГ захотел больше узнать об этом. Носителем доисторической магии в нашей квартире была Карина Арчибальдовна. Шотландка по отцу, она чутко воспринимала свое кельтское наследие, с жаром рассказывала о друидах и частенько склоняла меня к поездкам в места древней мистики — Эйвбери или Силбери-хилл.

Эйвбери — это небольшая деревня примерно в 140–160 километрах (в зависимости от маршрута) от центра Лондона. Население — 531 человек, она имеет статус «общины» — низшей ступеньки самоуправления. Есть деревенская приходская церковь XII века и деревенская пивная «Красный лев», расположенная в старом доме XVI века. На видном месте пивной стоит обеденный стол, покрытый толстым стеклом, сквозь него видна черная бездна, уходящая вглубь на 26 метров. Это древний колодец, вокруг которого в свое время возвели стены дома и которым, видимо, долго пользовались. Тут же табличка, повествующая о трагическом эпизоде местной истории, — в этот колодец упал местный селянин.

Есть в деревне и барский дом — большое каменное поместье с садом. Строить его начали в 1551 году, после того как джентльмен по имени Уильям Данч купил тут землю. Остальные его владения были в тридцати милях к северу, но интерес к этим местам вызывали странные огромные камни, стоявшие вокруг деревни. Сегодня мы знаем, что это — доисторический культовый комплекс, построенный в эпоху неолита, 4000 лет назад. Огромный кромлех (в переводе с бретонского кельтского языка Франции crom — круг, lech — камень) площадью в 11,5 гектара, диаметром более 350 метров, окружен двойным валом высотой в семь метров и рвом шириной 21 метр и глубиной 11 метров. Вдоль внутренней кромки стоят более сотни каменных столбов весом до 50 тонн, кромлех имел четыре входа.

Внутри большого кромлеха — два поменьше, диаметром 108 метров. Неподалеку, в полутора километрах, находятся мегалитические гробницы из огромных валунов, положенных друг на друга, и длинные земляные курганы.

Отсюда открывается вид на Силбери-хилл, 40-метровый искусственный меловой курган, датированный 2750 годом до нашей эры — это почти пять тысяч лет назад. Археологи-нормировщики посчитали, что его могли построить 500 древних землекопов, если бы они работали день и ночь 15 лет подряд.

Приезжаешь в эту тихую деревню, где почти нет туристов, нравы простые — каменные глыбы можно трогать, щупать, обнимать, — невольно думая при этом: как первобытным людям без бульдозеров и подъемных кранов удалось притащить эти неподъемные тонны из карьера за 20 километров и поставить их с большой точностью, видимо, по заранее придуманному плану? Титаническая работа, требующая четкой организации труда большого количества людей, объединенных одной идеей.

Все это очевидно, непонятно одно — что за идея? За 200 лет исследований догадок появилось много, но точно не знает никто. Столбы из сарсена, твердого известняка, веками стоят молча, между ними пасутся толстобокие белые овечки — эти газонокосилки, вернее, газоножевалки. Гигантский доисторический театр, эпические декорации, среди которых чувствительная душа вообразит себе и сам спектакль.

Приехавший сюда поэт, который, по сути, живет вне времени, в Вечности, и верит в реинкарнацию душ, увидит в местной жизни все срезы истории одновременно, ощутит сродство с непрерывной хронологией человека на этой земле и его неразрывной связи с Небом.

Помню себя за рулем. Лето, часов пять утра, ранний восход. Мы едем мимо кургана Силбери-хилл, Карина Арчибальдовна с жаром что-то рассказывает сидящим сзади Борису Гребенщикову с Ириной. Я смертельно хочу спать, глаза слипаются, картина дороги пропадает, я в панике трясу головой и двигаю плечами, чтобы не заснуть.

Сейчас точно не помню, но скорее всего было так — за ужином зашел разговор об Эйвбери, Борис заинтересовался, захотел увидеть, и решили ехать сразу же, не откладывая. Ночью улицы пустые, город пересечем без помех, нам только до автострады М3, а там за два часа домчимся, увидим доисторические каменные круги на фоне звездного неба, как и было задумано пять тысяч лет назад людьми из неолита.

Было это, скорее всего, в июне 1995 года, в дни летнего солнцестояния, которые люди каменного века наделяли особым смыслом и не жалели времени и сил на создание мегалитов. Как тут было не поехать и не прикоснуться к тайне?

В мае-июне того года БГ записывал в Лондоне альбом «Навигатор». Все это получилось чудесным образом, случайно. Еще зимой делали демо-запись в Питере, на Пушкинской, 10. Время ненадежное, с деньгами тяжело.

Вдруг объявился старый поклонник, который еще в советские времена делал подпольные концерты «Аквариума» под Москвой. За эти годы он превратился в финансиста, стал вице-президентом банка в Твери. Узнав о трудностях, он выделил 50 тысяч в деньгах народа США на записи.

На май-июнь 1995 года в Лондоне была зарезервирована Livingston Studio. Тогда же Борис познакомился с Кейт Сент-Джон. Он приводил ее к нам в кэмденскую квартиру. Двойная фамилия Кейт заставила меня навострить уши.

В российской истории и культуре есть немало людей с двойными фамилиями — Миклухо-Маклай, Смирнов-Сокольский, Карнович-Валуа, Щепкина-Куперник, Немирович-Данченко, Соловьев-Седой.

В Англии их называют double barrel, то есть «двуствольными». Двуствольная фамилия подразумевает некоторое благородство происхождения, поскольку ни один из обладателей, вступая в брак, не пожелал расстаться со своим фамильным именем. Если есть наследственная знатность, то зачем ею разбрасываться?

Кейт получила консерваторское образование по классу гобоя, но также играла на английском рожке, аккордеоне, саксофоне и фортепиано. Входила в состав групп The Ravishing Beauties, The Teardrop Explodes, The Dream Academy, позже гастролировала с Ваном Моррисоном, играла на пяти его альбомах.

Природа (или родители) одарила Кейт сценической внешностью — высокая блондинка, открытая и обаятельная, с превосходной английской речью, она в избытке обладала качествами, перед которыми открываются двери. Все это, по логике вещей, подталкивало ее в сторону продюсерства и музыкальной режиссуры.

За годы работы в разных оркестрах и группах она перезнакомилась с колоссальным количеством музыкантов и теперь играла на этих связях, как на гобое. Например, Кейт Сент-Джон пригласила шахтёрский духовой ансамбль, который в аутентичной манере наиграл валлийские вариации в начале и конце песни «Удивительный мастер Лукьянов».

Думаю, что БГ хотел выйти за рамки имеющихся оркестровых красок и с помощью Кейт смог заполучить музыкантов, которых с юных лет хорошо знал по записям. В двух песнях партии контрабаса сыграл Дэйв Пегг (Jethro Tull, Donovan), все барабанные партии исполнил Дэйв Мэттакс (Fairport Convention), игравший также с Эриком Клэптоном, Полом Маккартни и Элтоном Джоном.

Но вишенкой на торте стал виртуоз блюзовой гитары, бывший участник «Роллинг Стоунз» Мик Тэйлор, сыгравший соло в песне «Не коси» и несравненном для меня «Таможенном блюзе»

БГ вспоминает:

Тэйлор приехал в студию в драном макинтоше с дешевой японской гитарой за двадцать долларов. Взял в руки чужой Gibson, все ручки повернул «вправо на десять», спросил: «О чём песня?» — и сыграл резкие блюзовые партии буквально с первого раза. Это была школа Rolling Stones.

«Рок-посевы», 21 февраля 1997 года:

Если разобраться — что такое, в сущности, известные названия в аппаратно-инструментальном мире, все эти «фендеры», «маршаллы», «рикенбакеры» и «муги»? За ними стоят люди, изобретатели, музыканты, инженеры.

Например, первую знаменитую гитару Fender еще в далеком послевоенном 1948-м изготовил калифорниец Лео Фендер. За усилителями Marshall стоит радиоинженер Джим Маршалл, начавший их изготовление поштучно в своей мастерской. Модель гитары Les Paul предложил виртуоз-музыкант Лес Пол, гитары Gretsch и барабаны Ludwig были сконструированы выходцами из семей немецких эмигрантов Гретчей и Людвигов, первый синтезатор Moog был создан в 1964 году американским инженером Робертом Мугом и так далее.

Есть, с другой стороны, гитары фабрики Луначарского, но, судя по их звучанию, Анатолий Васильевич был пресквег'ным гитаристом.

Питерский фотограф Андрей «Вилли» Усов:

Помню, в мае 1975 года я приезжаю к Севе Гаккелю домой и вижу: Боря Гребенщиков на нашей легендарной «луначарской» 12-струнке, а Сева на виолончели ваяют аранжировки…

160 рублей — цена 12-струнки — казалась неподъемной. Но как-то раз цену снизили до 98 рублей, и весь город бросился в Гостинку. Ты вдруг осознавал, что у тебя в руках «рояль», грамотно построенное 12-струнное «существо». Наши питерские гитары фабрики Луначарского (я их называю «луначарские дрова») повернули музыкальную историю всей страны, особенно в рок-музыке.

Всякий музыкант привыкает к своему инструменту, срастается с ним взаимопроникновенно. В то лето БГ привез в Лондон свое «двенадцатиструнное существо» — гитару, на которой записывал все альбомы с 1978 по 1988 годы. Уровень музыки с тех пор очень вырос, старый советский инструмент, изначально грубо сделанный, теперь безнадежно устарел.

Перед отъездом он принес эту легендарную гитару к нам домой и попросил ее оставить на время. Я, конечно, согласился. Время шло, гитара стояла в углу, потом стала мешать — квартира небольшая, — и я отвез ее к сестре, которая обзавелась тогда своим домом. Там ее повесили на стене на видном месте, показывали гостям.

Гости уважительно трогали экспонат, иные брали в руки, даже пытались играть, но богатырский инструмент не давался никому. Прижать к грифу пальцами 12 туго натянутых стальных струн оказывалось не под силу, как женихам Пенелопы не под силу было натянуть лук Одиссея.

Но так же, как Одиссей, вернувшийся из многолетних странствий в Итаку, с легкостью пустил стрелу сквозь двенадцать колец, так и БГ, через несколько лет вновь взявший свою 12-струнку, заиграл на ней непринужденно переливчатыми аккордами.

Тогда же БГ забрал гитару и выставил ее на аукцион. Имена покупателей он не разглашает, но в приватной беседе озвучил мне вырученную сумму. Десять тысяч долларов.

«Англичанин хитрец, чтоб работе помочь, изобрел за машиной машину» — поется в русской народной песне «Дубинушка». Действительно, Англия была передовой технической державой еще со времен паровых машин и многостаночных текстильных мануфактур.

Первую линию метро в Лондоне открыли в 1863 году, когда в России только-только отменили крепостное право. Эти станции метро действуют до сих пор, и я, признаться, без крайней нужды стараюсь ими не пользоваться — узкие тоннели, убогая отделка, скверная вентиляция. Строительство подземного городского сообщения для середины XIX века было, несомненно, большим прорывом, но многого тогда учесть было просто невозможно. Передовое быстро устарело, а потом превратилось в антиквариат. Англия стала жертвой собственного технического прогресса.

Нечто подобное произошло сто лет спустя в студиях звукозаписи. Первые многодорожечные магнитофоны, ревербераторы и микшерские пульты позволяли звуковым продюсером создавать звучание, завораживавшее мир, но это оборудование быстро устаревало. Владельцы студий старались, конечно, не отставать от времени, но неизбежно становились заложниками своего аппаратного «винтажа».

Российские звукостудии, возникшие после 1991 года, напротив, комплектовались новейшей аппаратурой, купленной на шальные новорусские деньги. В такой студии посетителям непременно с гордостью демонстрировали какой-нибудь золотой микрофон, каких на всем белом свете по пальцам перечесть, или микшерский пульт размером с морской катер, утыканный сотнями ручек, движков и разноцветных лампочек.

— Отчего ты не записываешься в России? — спросил я как-то у Бориса. — У вас там такие технические возможности!

— Да, возможности есть, — согласился он, — но есть еще люди, которые всем этим управляют. Они совершенно точно знают, как надо писать, какой вам нужен звук и микс. Объяснить им свои еще не совсем сформировавшиеся идеи никогда не получается. Результат — предсказуемое звучание, то, что уже было не раз. Английский звукотехник, который колдует на своем подчас устаревшем оборудовании, готов слушать твои сбивчивые пожелания, пробовать то или это до тех пор, пока не удастся получить желаемое, поймать звук, живший в воображении. Поэтому я записываюсь только здесь.

Вопрос — что записывать? Процесс сочинения у Бориса идет непрерывно, как сама жизнь, можно сказать, что для БГ он и есть жизнь. Родившиеся песни он потихоньку выпускал в свет — сначала на домашних посиделках с друзьями, внимательно следя за произведенным впечатлением. Так получилось, что в нашей садовой квартирке в Кэмдене Борис появлялся в каждый свой приезд в Лондон, охотно пел новое.

Помню, в детстве в нашем дворе на всякое критическое замечание тебе горячо возражали — а ты так можешь? Слушая Бориса, я примерял к себе этот дворовый принцип и часто приходил к выводу — нет, так я точно не могу. В каждом альбоме непременно были две или три песни с неожиданными образами, заставлявшими встрепенуться.

Полная картина нравов: тут и незнакомые, которые смотрят волками, и ухарство с разбитым лицом, и привычный с детства садизм прижигания хвоста угольком, и смерть в черной машине с голубым огоньком — и все это на фоне прозрачной переливчатой мелодии. Все отлично, живем дальше, покуда живы.

Или вот, гениальное:

Эти полжизни за кормою, следы которой не найдет ни исследователь с лупой, ни охотник с ружьем, исчезнувшей неожиданно, как только все разлили, — это то, что повторяется и будет повторяться у каждого поколения, пока живо российское застолье и постелье (тоже формула БГ).

А вот признание в любви к Отечеству на языке, который в Отечестве не поймут:

Исследователи загадочной русской души не раз отмечали способность резкого перехода от душевной нежности к звериной злобе, особенно по пьяни:

До БГ таких слов мы не знали, а теперь знаем. Он нам их открыл.

За этими словами — образы, они живут в душе, подвигая всех незаметно, как огромный ледник, только не вниз, а вверх.

Подробности взяты из моих писем родителям. Они сохранились и вновь попали ко мне 30 лет спустя.

Paolo dal Pozzo Toscanelli (1397–1482) — флорентийский математик, астроном и географ. В 1474 году он отправил письмо португальскому королю, в котором сообщал, что поскольку Земля — шар, то до Индии можно добраться через Атлантический океан. К письму он приложил карту с градусной сеткой. Письмо попало в руки Колумбу, он попросил прислать ему копию. Тосканелли ошибся в расчетах, увеличил размер Азии и сократил путь от Лиссабона до Японии. Колумб плыл в Индию, поэтому открытые им острова назвал «Вест-Индскими», но из-за ошибки Тосканелли открыл не Индию, а Америку.

Герой сказки «Золотой ключик», Буратино (по-итальянски — «Пиноккио») был сделан папой Карло из пиниевого полена.

(А. Е. Гайсинович, Е. Б. Музрукова «Учение» О. Б. Лепешинской о «живом веществе»// Репрессированная наука, Л.: Наука, 1991, с. 71–90.)

Брендон Бракен, виконт, министр информации с 1941 по 1945 год, в его ведомстве служил Джордж Оруэлл.

В 1991 году вошло в Britannia BS. На 2018 год имеет 240 отделений и 40 миллиардов капитала.

«Всеобщая формула капитала», глава 4.

Солженицын назвал рассказ «Случай на станции Кочетовка», но 26 ноября на обсуждении в редакции «Нового мира» было принято решение его переименовать, поскольку оно напоминало фамилию Всеволода Кочетова, главного редактора журнала «Октябрь». По этой публикации на Западе рассказ так и называют.

Guy Francis de Moncy Burgess (16 апреля 1911 — 30 августа 1963), британский дипломат, один из участников «кембриджской пятерки», советский агент, завербованный в середине 30-х годов. Бежал в СССР в 1951 году вместе с Дональдом Маклином.

John Richard Schlesinger; 1926, Лондон — 2003, Лос-Анджелес. Один из кинорежиссеров, определивших облик британского кино в послевоенный период. Командор ордена Британской империи (CBE).

Parliament Hill — открытый парк, часть Hampstead Heath на северо-западе Лондона. С высоты холма (98 м) открывается вид на центральный район города и Парламент. Предполагают, что в Бронзовом веке это было место погребений.

Высший пилотаж — это 'plum in the mouth', произношение «со сливой во рту», Карен включала этот прием, когда возникали проблемы с платежом от клиентов. С людьми с таким акцентом шутки плохи, поэтому срабатывало безотказно.

Построен в 1865 году. В свое время — самый крупный и современный отель в Лондоне; здесь останавливались Марк Твен, Наполеон III, Оскар Уайльд, Дворжак, Тосканини, Сибелиус, Уинстон Черчилль, Шарль Де Голль. С 1965 по 1986 год здание принадлежало Би-би-си, его использовали для вспомогательных целей.

Висели, видимо, манекены. Где-то была фотография со съемок — я отдыхаю в перерыве, сижу на горе резиновых трупов.

«Московский Процесс», 1996 — Париж: МИК: Рус. мысль.

Первая казнь в Тайберне состоялась в 1196 году, после 1783 года местом публичных казней стала площадь перед тюрьмой Ньюгейт.