Ожесточение висело в воздухе. Отбиваясь от нападающих, Виктор медленно пятился. Приятное лицо в ссадинах, нос с небольшой горбинкой разбит в кровь, глаза, цепко хватавшие любое движение противников, прищурены. Синяя рубашка висит клочьями, светлые брюки в грязи и зелени травы.

Четверо — такие же истерзанные, озлобленные — напористо неистово наседали. Не уговаривали, упорно брали в кольцо.

Крепким парнем был Виктор — завалить такого непросто. С ним бились яростно, сбивали с ног, но подмять не могли. Он снова вскакивал и давал отпор. Выдыхались. А он играл мышцами точно на втором дыхании. Сорвал со столба конец веревки, сложил вдвое — и ну хлобыстать по физиономиям осатаневших противников.

Все происходило на дачном участке, куда Виктор прикатил со своей подружкой. Участок небольшой. Дачка маленькая, в один этаж. Фруктовый сад и трава по пояс. Высокий забор, тишина, солнце, пение птиц — как будто весь суетный мир существовал не только по ту сторону забора, но и по ту сторону планеты. Идиллия, если бы не четверо парней, неожиданно перемахнувших через этот забор. Удивление Виктора прервалось увесистым ударом в живот. И началась драка.

Из дачи выбежала девушка — худенькая стройная белокурая красавица с тонкими чертами лица и изумлением в карих глазах. Черный, облегающий ее тело топ и короткая светлая юбка восхитительно очерчивали ладную фигуру. Девушка бросилась в гущу парней, пытаясь помешать побоищу. Но чей-то кулак осадил так, что она задохнулась и растянулась на траве. Жадно глотая воздух, поднялась, скукожилась. Юбка с топом задрались. Икнула, с захлебом крикнула одному из нападавших:

— Миша, не тронь Виктора!

В грязи, кровоподтёках, тыльной стороной ладони вытирая угловатое, с ярко выраженными скулами лицо, Миша — плечистый, коренастый настырный — бешено мотнул головой, отозвался бессловесным утробным урчанием.

Отплюнув кровавые слюни, Виктор набычился. Отступать без конца было некуда — позади стена. Собрался в ком, выбирая момент для решительного выпада. Но Миша опередил — выдернул из-под полы смятого, запачканного серого пиджака пистолет. Впился злым взглядом в цепкие неуступчивые глаза противнику, бросил своему подельнику:

— Краб, убери ее! — И девушке: — Пошла вон, Александра!

Краб сграбастал девушку длинными крючковатыми руками, как клешнями, прикрыл широкой покатой спиной, точно защищал от ударов, сдавил ей плечи. Она визгнула от боли и услыхала над ухом:

— Не брыкайся, двуногая, я тебе не нянька — придавлю вмиг! Ясно, или как?

Расстегнув пуговицы пиджака, Миша поправил пальцами вымазанный кровью воротничок желтой рубашки, расставил широко ноги, поднял ствол пистолета. Виктор смотрел хмуро, опустив веревку:

— Ты кто такой? — шевельнулись разбитые губы. — Кто тебя звал сюда?

— Я на зов не откликаюсь! — усмехнулся Миша и взвел курок.

Нагнув голову, Виктор замер на мгновение; мускулы налились, как у тигра, готового к прыжку.

— Пуля быстрее, — предупредил Миша. — Не дергайся!

В хватких клешнях Краба Александра забилась:

— Миша, Виктор ни в чем не виноват!

— Тем хуже для него! — не оборачиваясь, огрызнулся Миша. — Умрет святым! — И Виктору, хмуря лицо: — Ты крепкий боец! Мне тебя жаль! Но твой срок наступил! Я тебя вздерну на твоей веревке. Не возражаешь? Брось-ка ее мне! Хотя есть еще вариант. Если рыпнешься — всажу пулю в лоб! Так что у тебя право выбора. Однако советую не дергаться, потому что пуля не оставляет шансов, а веревка хоть немного, но дает возможность подышать воздухом!

С двух сторон подельники Миши кинулись к Виктору, заломили руки, согнули пополам. Миша ударил рукояткой пистолета по затылку. Парень обмяк, рухнул на землю. Александра опять забилась в клешнях Краба. Тот снова сдавил ее до хруста в грудной клетке. Миша сунул пистолет за пояс брюк, распорядился:

— В дачу его, веревку на шею!

Под мышки подельники поволокли Виктора к дверям. Краб оттолкнул Александру, подхватил ноги парня. Широко раскрыв рот, девушка взахлеб сделала глубокий вдох, выпрямилась и вцепилась в Мишу:

— Останови!

— Не могу, — развел тот руками. — На этом козле крест поставил Папа, Александра! Из-за тебя! Его время вышло, сейчас накинут петлю, и — шабаш! А тебя ждет Папа, я отвезу к нему!

Затравленно скосившись на рукоять пистолета, торчащую из-за пояса Миши, Александра не размышляла. В голове замкнуло. Внезапно кинула руку к оружию, рванула его, отпрянула. В глазах — молнии. Навела на парня. Тот оторопел, покрылся мурашками:

— Не дури, Александра! Это приказ Папы! — больше ничего не успел сказать: палец девушки задрожал и надавил на курок.

Отброшенный назад, Миша упал спиной на землю. Она, не глядя, переступила через него, метнулась в дачу. В прихожей увидала отодвинутый из центра к стене стол со стульями, на полу — сорванную с потока люстру, а на крюке для люстры под потолком — веревку с петлей на конце. Краб с подельниками тужился, поднимая обездвиженного Виктора, чтобы накинуть петлю ему на шею. Крик Александры остановил:

— Краб, не сметь!

Медленно тот повернул голову. Пистолет в руках Александры сказал все. Краб недобро осклабился, и в ответ хлопнул выстрел — пуля вошла ему в рот. Он выдохнул плевок крови и рухнул. Тело Виктора упало сверху.

Вторая пуля пробила грудь подручному Краба. Тот даже не издал звука — тихо присел и мягко лег.

Третий подельник опешил, засуетился на месте. Александра снова нажала на спусковой крючок. Плечо парня обагрилось кровью. Он ошеломленно пригнул колени и вдруг, издавая трехэтажный мат, отчаянно кинулся прямо на черную пасть ствола. Следующая пуля угодила в гортань. Двумя руками он схватился за горло, точно хотел остановить хлынувший поток крови, и повалился на пол.

Наклонившись над Виктором, который все еще был без памяти, Александра прошептала:

— Живой. Теперь выкарабкивайся сам! Очухаешься — прибери после меня! Я задерживаться больше не могу! Они не оставили нам времени! Не обессудь, я воспользуюсь твоим авто! — Сунула руку ему в карман брюк, достала ключ от машины, выпрямилась, минуту постояла, снова нагнулась, вытащила у него телефон. — Лучше, если сейчас он будет у меня. — Затем, подумав, пошарила по карманам убитого Краба и его подручных, собрала все телефоны и быстро шагнула к двери.

Выйдя во двор, носовым платком вытерла пистолет, стирая свои отпечатки, присела возле Миши, вложила ему в руку. Потом из кармана его пиджака забрала телефон. После чего стремительно пустилась к калитке.

В последнее мгновение, захлопывая калитку, оглянулась, еще раз окинула все взглядом, но ничего настораживающего не заметила. Все было тихо. За воротами — две машины. Виктора и Миши. Она прыгнула в машину Виктора, бросила на пассажирское сиденье телефоны, вставила ключ в замок зажигания, завела и быстро набрала скорость.

Отдав машину в ремонт, Корозов пересел на другую. Спустя четверо суток он рано утром отправился в соседний город по делам. Быстро завершил их и уже в послеобеденные часы возвращался домой. Находился в хорошем расположении духа. Переговоры прошли удачно — можно было немного расслабиться. Погода хорошая. В небе ни облачка, солнце над головой. Не доезжая до города километров двадцать-тридцать, сказал водителю, чтобы тот завернул к реке.

Всегда он был перегружен работой и никогда не понимал, как можно подолгу просто так, от нечего делать, лежать под солнцем на пляже, сидеть в воде и просто киснуть от безделья. Такой отдых больше утомлял, чем расслаблял, заставлял изнывать от ничегонеделания. Его стихия — работа.

Но иногда требовалось хоть ненадолго от всего отключиться. Глеб воспринимал только короткий отдых, смотрел на него как на передышку между длинными забегами. Пара часов у реки — хорошая зарядка, целый день у воды — ленивое безделье. Он любил смотреть на воду — черпал энергию, забывал о городской суете и шуме.

Сейчас можно было часок подышать речным воздухом. В машине четверо: он, Никола и два охранника. Один — крупный, с коротким чубчиком, высоким лбом и крутым затылком, в белой футболке, из коротких рукавов которой выступали накачанные мускулы, — неподвижно сидел на переднем пассажирском сиденье. Второй — более подвижный, среднего роста, с плотно сомкнутыми губами и безудержно бегающим взглядом, точно боялся упустить любое движение внезапного противника, тоже в футболке, только в черной, — сидел сбоку от Глеба.

Свернули на проселочную дорогу, миновали несколько деревень, когда водитель, поглядывая в зеркало заднего вида, предупредил:

— Кажется, за нами режут два внедорожника! Давненько я их приметил. Думал, проскочат мимо поворота. Но нет, шуруют следом! — Он прибавил газу. — Что делать, Глеб?

— А ничего, — спокойно отозвался тот. — Поглядим, что будет дальше. Если ты не ошибся — значит, не ошибся. А если ошибся — значит, ошибся. Сверни на грунтовку и — к реке.

Машина выехала на поросший травой береговой склон в виде небольшой поляны. Вода сверкала на солнце, тихо плескаясь у берега.

Все вылезли из салона. Вдохнули сладкий запах реки.

По сторонам склона деревья и кусты спускались к самой воде. Заросли были густыми, с сочной зеленью. Река неширокая, течение спокойное, от воды тянуло прохладой.

На другом берегу в кустах, под тенью деревьев тихонько сидели два рыбака с удочками, непринужденно уставившись на качающиеся в воде поплавки.

Накинув на себя легкие куртки, чтобы прикрыть торчащие из-за пояса травматы, охранники оглядывались на приближающиеся два внедорожника.

Расстегнув пиджак и ослабив галстук, Глеб шагнул к воде.

Проверив за спиной под курткой оружие, крупный охранник с высоким лбом сделал несколько шагов навстречу внедорожникам, вытянул вперед руку, чтобы авто остановились.

Второй охранник и водитель остались возле Глеба, прикрывая его собой. Корозов видел, что внедорожники застопорились метрах в десяти от его машины. Некоторое время из них никто не показывался. Глебу это не понравилось — он нахмурился, напружинил мускулистое тело.

Наконец из передней машины, словно выпал, вывернулся колченогий крепыш и, прихрамывая, тронулся навстречу крупному охраннику Глеба. Хмыкая на ходу, смерил того с головы до ног и нехотя бросил:

— К твоему шефу есть базар!

— Со мной говори, я передам! — парировал охранник.

— Не доверяю почте!

— Тогда запишись на прием! Но не думаю, что он тебя примет! Не вписываешься в стандарты переговорщиков!

— Не путайся под ногами, сопливый! — угрожающе выговорил колченогий. — Пострижем на лысого, как серого козлика! Не разводи базлы, передай, сам Папа слово скажет!

— Твой, что ли? — прищурился охранник.

Посмотрев, как на мелкую букашку или даже на вошь, крепыш бросил:

— Не мути воду, сопливый! Нарываешься!

— Рот закрой, трепло! Мне твой Папа — пустое место.

— Не плюй в колодец! Папа этого не любит.

— Это его проблема, — поморщился охранник. — Как представить шефу твоего Папу?

— Так и базарь: Папа говорить будет.

Усмехнувшись, охранник жестко потребовал:

— Ствол на землю!

— Я пустой, — развел руками колченогий. — Проверь.

Кличка «Папа» ни о чем охраннику не говорила. Он бесцеремонно обшарил колченогого, предупредил:

— Стой и не шарахайся! Спрошу. — И шагнули в сторону Корозова.

— Вот-вот, спроси! — пустил ему в спину крепыш.

Выслушав, Глеб после паузы, проговорил:

— Не знаю, кто это. Что за Папа? Откуда он материализовался?

— Черт его знает, Глеб. Этот почтальон толмачит одно: Папа да Папа. Может, из уличной братвы? — предположил охранник. — Ну что, от ворот — поворот, или выслушаешь, что ему надо?

— Я смотрю, долго ехал за нами. Настойчивый. Знать, не отвяжется без разговора. Интересно, что ему от меня нужно? Ладно, давай послушаю, что скажет. Нормальный разговор всегда полезен. Если только нормальный. Пропусти.

Вернувшись к топтавшемуся на месте колченогому, охранник сказал:

— Добро! Шеф согласен поговорить.

Метнувшись к внедорожникам, крепыш распахнул дверь второго авто.

Из него показался Папа — высокий, несколько выше Корозова. Лысоватый спереди, с легкой проседью на висках, чисто выбритый. С неровной кожей лица, длинноватым носом и властным взглядом. Решительной походкой по траве прошел к Глебу, даже не глянув на его охранников, будто для него они были пустым местом.

Не протягивая руки, ровно беспардонно недружелюбно проговорил хрипловатым напористым голосом, сверля взглядом:

— У меня только один вопрос, который я хочу задать тебе сам!

— Ради одного вопроса мог бы не ехать за мной так долго! — сдержанно отозвался Корозов, заложив руки за спину и тоже впиваясь в зрачки собеседнику.

Собрав морщинки вокруг глаз, Папа выпятил тонкие губы, на лице появилось нечто похожее на улыбку:

— Значит, познакомились!

— Странное знакомство, — напрягаясь, сказал Глеб. — Вижу, ты хорошо знаешь, с кем разговариваешь, а я — нет. Не хочешь представиться?

Сделав паузу — видимо, помыслив, стоит ли отвечать на вопрос Корозова, — Папа все-таки произнес:

— Дусев.

— А дальше? Кто ты, что ты, откуда возник?

— Пока достаточно этого.

Первое, что отметил Глеб, увидав Папу, — это его тяжелое лицо. Отдельные части лица, не очень подходившие друг другу, собранные воедино, создавали монолит. Под белой рубахой, надетой на нем, чувствовались физическая сила и спортивная фигура. С первого взгляда определить возраст было сложно, Папа или хорошо сохранился, или омолаживался. Но не вызывало сомнения, что он был старше Глеба. А вот насколько старше — тут раздолье для гадалки. Рубаха и черные брюки сидели на нем безукоризненно.

Скрестив руки на груди, Дусев сказал:

— Несколько дней назад на трассе ты попал в аварию.

Удивленно вскинув брови, Корозов промолчал. Отчего бы вдруг этой аварией заинтересовался какой-то Папа? В голове мгновенно пронеслось, что у погибшего водителя обнаружили пистолет, а сам он еще до аварии был с пулевым ранением. Может, между этим Дусевым и водителем была связь? Тогда он должен знать, кто такой был водитель. Акламин ломает голову над безызвестным трупом, а концы, возможно, у Папы. Однако Дусев заговорил об ином. О девушке, которая была в машине.

— Я знаю, — сказал он, — что в другой машине вместе с водителем ехала девушка. Куда она делась после аварии?

— Почему ты решил, что я должен знать, где эта девушка? — спросил Глеб.

— Ты не мог не видеть ее.

— Разумеется, видел. Но не более того.

— А более и не надо! — отрезал Папа. — Это не твоя забота!

Когда его люди, отправленные на разборки с Виктором, неожиданно пропали, как в воду канули, он был взбешен. Но более взбеленился, когда санитар из морга прислал весточку, опознав труп Миши. А из полиции свой человек принес информацию об аварии на дороге и о том, что в машине с погибшим была девушка. Папа решил, что это Александра. Поиски по известным местам ни к чему не привели — как сквозь землю провалилась. А найти ее нужно было любой ценой. Вот тогда всплыло имя Корозова. Дусев решил тряхнуть его.

Не так давно Папу крупно прокатили с коллекцией старинных монет. По его установке коллекцию грабанули в логовище черного антиквара, разжиревшего на черном рынке нумизматики. По полученной информации, в этой коллекции были редкостные древнейшие монеты, которые не значились ни в одном каталоге, общей стоимостью в несколько десятков миллионов долларов. Даже были монеты, отчеканенные по оценкам нумизматов чуть ли ни десять тысяч лет назад. То есть тогда, когда, согласно современной истории, еще царил натуральный обмен и чеканки монет не существовало. Папа не был нумизматом и мало что понимал в этом, но цена коллекции сделала свое дело, и он клюнул на информацию.

На антиквара совершили налет. Под пыткой тот сдал свой тайник, но это не спасло ему жизнь. Его убили, прикопали в лесу, а коллекцию забрали. Вот только Папу после этого обвели вокруг пальца. Авантюра была талантливо разыграна и блестяще исполнена: коллекцию подменили, Дусев получил копеечные фальшивки, а оригиналы испарились.

Вот тогда Папа начал искать виновника. И тут неожиданно обнаружилось, что у Александры с недавних пор появился тайный любовник Виктор. Это взорвало Дусева. Он заставил подручных копнуть под этого Виктора, и скоро ему донесли, что тот как будто был отменным фармазонщиком, работал всегда в одиночку, нигде не светился. Где его выудила Александра, или где он подцепил ее, было пока неясно. Однако в деле с коллекцией его следа не отыскалось. Взбешенный изменой Александры, Папа приказал Мише прихлопнуть парня.

Но вот теперь, когда Миши и его подручных не стало, а Александра исчезла, у Дусева невольно закралось подозрение, что ко всему руку приложил Виктор, что в свое время подручные плохо покопались в его грязном белье. Фармазонщик оказался хитрее них и наверняка причастен к истории подмены коллекции. Но как и каким боком, у Дусева ответа не было. Между тем это соображение все больше разъедало ему душу. Поспешил он, отдавая приказ Мише, поспешил! Надо было как следует взять фармазонщика за жабры. Вот теперь придется перевернуть весь город, чтобы его отыскать.

Вдобавок укреплялось предчувствие, что Александра может знать, где Виктор теперь находится, и даже не исключено, что сейчас она возле него. От этой мысли Папу выворачивало наизнанку.

Молодая, красивая, пылкая, обжигающая вспышками своего огня, Александра была его последней любовницей. Распаляла его страсть до кипения. Он попал в ее чары, как кур в ощип. Стал доверять. И вдруг такой облом.

Кто у кого оказался на крючке? Он ли приглянулся Александре или она Виктору? Скорее всего, второе — тот закрутил ей голову. Жук оказался еще тот. И кажется, теперь ясно, с какой целью. Но ясно ли до конца — это совсем не факт. Ведь вопросов в этой логике Папы оставалось больше, чем ответов. Себе можно было задавать их бесконечно, но ответить на них мог только Виктор, если подозрения справедливы.

— И все же, — повторил вопрос Дусев, глядя на Корозова. — Куда после аварии делась девушка?

Настойчивое желание Папы узнать про попутчицу погибшего водителя несколько удивляло Глеба. Но скрывать тут было нечего, да и не к чему. Какая в этом могла быть тайна?

— Ее увезла скорая. После всякой серьезной аварии вызывают скорую. Мог бы сам догадаться, а не гоняться за мной по дорогам! — сказал он. — Скорее всего, девушка в больнице. Ищи там!

— Не думай, что ты один такой умный. Я уже перешерстил все больницы. Ее там нет.

— Тогда вопрос не ко мне, — качнул головой Глеб. — Я тебе сказал, как было, а что могло произойти потом — не знаю!

Некоторое время Папа не отрывал испытующих глаз от Корозова, затем недоверчиво безапелляционно предупредил:

— Смотри, Корозов, если на самом деле все было не так, я еще приду к тебе! Я не прощаю тем, кто мне врет!

Нахмурившись, Глеб ответил не менее жестко:

— Ты свои угрозы, Дусев, прибереги для своих подручных. Со мной не стоит повышать голоса. Надо было тебе самому прибыть на место аварии — тогда не пришлось бы цепляться за мной на дороге.

На щеках у Папы заиграли желваки. Он больше ничего не сказал, оторвал от груди руки, развернулся и зашагал по траве к своей машине.

А сев в автомобиль, глядя сквозь боковое стекло на медленно двигавшегося к воде Корозова, коротко, но уверенно произнес подручному, сидевшему рядом с водителем:

— Он сказал не все! Ему что-то известно! Поехали!

Береговые заросли постепенно скрыли Глеба, и Папа не видел, как тот подошел к воде, присел и опустил руку в тихую волну.

Раскаленное солнце нагревало металл до такого состояния, что, прикоснувшись к нему рукой, можно было обжечься. Достаточно под палящим солнцем побыть десять-пятнадцать минут — и везде, где только возможно, на теле начинал выступать пот. И хотелось пить. Страшно хотелось пить.

В такую жару Глеб предпочитал находиться в тени, в холодке.

Сегодня рабочий день у него начался рано, поэтому заглянуть в ресторан пообедать ему также удалось чуть раньше обычного. Он вылез из машины. И словно окунулся в пекло. Непроизвольно дотронулся рукой до капота автомобиля и отдернул ладонь. Недовольно буркнул что-то себе под нос и направился к дверям ресторана. Воздух перед глазами как будто плавился на солнце. Три охранника за спиной кряхтели от жары.

Часто он заглядывал в этот ресторан, любил сидеть за столом у окна. Официанты уже знали об этом и сами провожали к этому столу. Но сегодня почему-то ему расхотелось идти на привычное место. Он направился в другую сторону зала и сел за стол в углу. Возможно, возымели действия увещевания начальника охраны. Тот постоянно настаивал, чтобы Глеб не садился у окна. Особенно после того, как однажды в него стреляли через стекло.

С нового места хорошо были видны весь зал и посетители. Удивленно поглядывал официант — стройный, приятной внешности парень с завитком волос на лбу, в черных брюках, белой рубахе с черной бабочкой. Приблизившись, он уточнил:

— Накрыть на этот стол или где всегда? Что на этот раз подавать?

— Сегодня мне понравилось это место, — улыбнулся Глеб. — Давайте блюда, какие обычно.

Сунув записной блокнот с авторучкой в карман рубашки, официант побежал выполнять заказ.

Ожидая, когда его обслужат, Глеб наблюдал из своего угла, как посетители входили, выбирали места, садились, смотрели меню и потом звали официанта. Увидал, как стол около окна, где он обычно обедал, выбрала пара мужчин респектабельного вида. С сединой в волосах, с медлительностью людей, которые знают себе цену, в белых рубахах, темных, хорошо отглаженных брюках, с красивыми ремнями на них, дорогими часами на запястьях и барсетками в руках. Сели уверенно, бесстрастно, не глядя по сторонам, даже с некоторой отстраненностью от зала. Как будто кругом ничто им не было интересно.

А потом с улицы вошла молодая пара и села за соседний стол рядом с Глебом. Ребята были несколько скованны, украдкой робко осматривались. По всему видно было, что они зашли в ресторан впервые и еще не знали, как нужно себя вести. Вероятно, парень пригласил девушку, чтобы поднять свою значимость в ее глазах, или они вместе решили отметить какое-то их торжество. Он был высок и худ, с юным лицом, и она — тоненькая, тихая, словно еще не оперившаяся. У таких обычно спрашивают, исполнилось ли им восемнадцать лет.

Глеб отвел глаза.

Скоро официант выполнил его заказ.

По обыкновению Корозов сначала отпил из бокала сок, потом взялся за вилку и нож.

Молодая пара, приближаясь лицами, тихонько о чем-то перешептывалась. Когда официант ставил на их стол блюда, они много раз произносили: «Спасибо».

Чуть позже компания из четырех человек — три девушки и парень — шумно и весело ввалилась в зал, разместилась за столом неподалеку от молодой пары и загомонила еще громче.

Два охранника Глеба — один кряжистый, с родинкой на лбу над правым глазом, в синей куртке, а второй чуть повыше, с белыми, почти незаметными бровями, в сером пиджаке, — стоявшие у двери, цепко следили за посетителями.

Откуда-то сверху, как будто с потолка, ниспадала тихая приятная ненавязчивая музыка, которая не давила на перепонки и не раздражала своей экспрессией.

К столу у входа две чопорных женщины преклонного возраста подозвали официанта, попросили счет, рассчитались, неторопливо поднялись и пошли к двери. Глеб оторвался от блюда, поднял глаза и посмотрел им вслед. Они одеты были по моде несколько сейчас устаревшей, но элегантно, без излишеств, с косыночками на шеях. Только у одной косынка была розовая, а у второй — голубая. Они умиротворенно улыбались, не обращая внимания на окружающих.

В ту минуту, когда женщины подошли к выходу, дверь внезапно перед ними растворилась и в нее буйно ворвался парень в длинной летней просторной сине-белой куртке с капюшоном. Он грубо оттолкнул с дороги женщин, при этом одна из них — с розовой косынкой, — от его толчка охнула и упала, вторая, с голубой косынкой, едва удержалась на ногах.

Лихорадочно распахнув куртку и выхватив из-под нее пистолет, парень сделал несколько выстрелов по мужчинам, сидевшим за столом у окна. Было видно, что он торопился, стрелял наверняка, заранее зная, куда должен посылать пули. Мужчины, пораженные этим огнем, стали медленно сползать со стульев. В этот миг стрелок, вероятно, увидал, что ошибся, взгляд его заметался по залу. Ствол пистолета задергался, а потом стал поворачиваться в сторону Корозова.

Посетители ресторана помертвели.

Выхватив травматы, охранники Корозова сорвались с мест и открыли огонь по стрелку. Никто в этой суматохе не обратил внимания, кроме женщины, которую сбил с ног стрелок, как дверь ресторана приоткрылась и в щели возникла рука с пистолетом, который несколько раз выстрелил в стрелка. Тот вскрикнул, выронив оружие из рук, и рухнул на пол. Рука с пистолетом в двери исчезла, и дверь закрылась. Когда охранники наклонились над стрелком, тот был уже мертв.

От ресторана с визгом отъехала машина.

Один из охранников — кряжистый — метнулся к дверям, вспомнив, что на улице стоял третий. Выскочив, оторопел. Третий охранник — черноволосый, в джинсовой куртке, — лежал на крыльце. Проверив пульс, кряжистый стал приводить парня в чувство.

В зале оцепенение не прошло. Посетители за столами застыли, на полу лежало распростертое тело стрелка, около него валялся пистолет. Тела мужчин за столом у окна были неподвижны. Две женщины в обнимку испуганно жались к стенке.

Из кабинета выскочила директриса ресторана — маленькая, худая, с раскосыми глазами, в зеленом платье-костюме, перепуганная. Растерянно моргала, пытаясь что-то сказать, но заикалась и захлебывалась словами.

И вдруг все посетители разом подхватились и понеслись к двери. Однако дорогу им преградил кряжистый охранник, войдя с улицы. Громко попросил всех оставаться на своих местах до приезда полиции. Все медленно вернулись, с опаской обходя мертвого стрелка, будто боялись, что он сейчас подхватится с пола и снова начнет палить из пистолета.

— Надо скорую, надо скорую! — неожиданно безостановочно затараторила директриса.

Проверив двух мужчин у окна и стрелка на полу, белобровый охранник сказал:

— Все мертвы. Скорая не поможет. Полиция нужна.

Засуетившись, директриса схватила телефон, который протянул ей официант:

— Полиция, полиция, да, полиция! — заговорила сбивчиво. — Позвонить, позвонить… А как звонить? Я забыла.

— Я позвоню! — сказал громко Глеб и достал свой телефон.

— Да-да, пожалуйста, пожалуйста, позвоните, позвоните! — выдохнула с облегчением она и отдала телефон официанту.

Набрав номер Акламина, Корозов коротко объяснил, что произошло в ресторане. Затем связался с начальником охраны и тоже вызвал его в ресторан. Прошелся по залу и остановился над стрелком, долго смотрел на мертвое тело. Кровавое пятно из-под трупа расплылось по светлой плитке пола и показалось Глебу черным. Он убежден был, что заказ у этого стрелка был на его душу. Пистолетные пули должны были оборвать его жизнь. Знать бы этому парню заранее, что здесь оборвется жизнь его самого, — не пришел бы, наверное. Хотя, — стукнуло Глебу в голову, — тогда мог бы прийти другой. Главная персона не стрелок, а заказчик, вот кого надо достать, иначе подобный стрелок может появиться вновь. Между тем напрягла еще одна мысль: какая пуля из травмата оказалась смертельной для стрелка?

Директриса, словно привязанная, тупо следовала за Корозовым.

Переведя взгляд на испуганных женщин, Глеб попросил их сесть за стол. Они дрожащими губами стали отказываться, но директриса следом за Корозовым стала повторять:

— Вы сядьте, ну пожалуйста, сядьте за стол, ну пожалуйста, — показала на них официанту.

Почти насильно тот оторвал их от стенки и усадил за стол.

Пройдя к столу у окна с мертвыми телами двух мужчин, Глеб напружинился, по щеке пробежала морщинка. Именно тут он часто обедал. За этим столом.

Прав был Исай, прав. Сегодняшнее покушение показало, что не только опасно сидеть возле окна, но опасно постоянно выбирать одно и то же место. Возможно, стрелок уверен был, что он будет сидеть за этим столом в определенное время, поэтому допустил ошибку. На этот раз и стол, и время не совпали, и это спутало стрелку карты. Глеб смотрел на мертвые тела мужчин и ощущал вину перед ними. Кто они такие? Надо узнать, есть ли у них семьи, дети. Надо им помочь.

Сейчас, в эти секунды, Глеб сделал для себя вывод, что никогда больше не станет привязываться к одному месту и одному времени. Ибо в таком случае для киллера задача упрощается значительно.

Хмуря брови, Корозов твердой походкой отошел от окна. Директриса осталась стоять на месте, беспокойно всматривалась через стекло, ждала, когда приедет полиция. Однако раньше появился Исай. Директриса, увидев его с охранниками, обрадовалась по-детски, решив, что это и есть полиция. Хотя чему было радоваться, когда в ресторане три трупа? Очевидно, у женщины начиналось нечто, похожее на истерику. Глеб попросил официанта:

— Отведи ее в кабинет. Пусть придет в себя!

Подхватив под руку, тот увлек ее за собой. Она не сопротивлялась — ей было жутко здесь находиться.

Застопорившись в дверях, Исай обвел зал глазами. Наткнулся на настороженные взгляды посетителей. Без пояснений все понял.

— Думаю, ясно, кто его послал! — сказал Корозов. — Но надо быть уверенным на сто процентов! Добудь доказательства! И отыщи, наконец, эту девчонку!

Весточку о гибели своих людей Дусев получил быстро. Стало известно, что положили его подручных не менты, отсюда Папа для себя сделал вывод, что, по всей видимости, это были люди Корозова. Больше некому. А девушка пропала. Папа не сомневался, что это была Александра, — она была увертливой, могла смыться, но точно так же могла оказаться в руках Корозова. Сейчас он нещадно корил себя, что в спешке не узнал у крепыша, от кого тот принял информацию о местонахождении Александры. Не мог теперь покопать глубже. Не совсем понимал, почему Александра прячется от него. Не отвечает на телефонные звонки и не звонит сама. Шевельнулась, правда, какая-то задняя мысль, что, скорее всего, отводит ментов от него. Возможно, до ДТП где-то с Мишей наследили.

Слушая информацию, Дусев с мрачным тяжелым лицом недвижимо лежал в комнате на диване. Мебели вокруг немного, но вся дорогая. На стенах картины в резных рамах. Рядом с ним, выставив вперед острый подбородок, высоко вскинув голову, сидел врач Кагоскин. Внешне Папа был спокоен, не показал вида, что неудача привела его в бешенство. В конце доклада принесший весть Ваня Кот, широченный в плечах и узкий в бедрах, с блеклыми глазами и взглядом исподлобья, выразил сожаление по поводу гибели колченогого крепыша. На что Папа отреагировал властно и зло:

— Подставился, дурак, не сумел развести стрелку — туда ему и дорога!

Как-то мигом поникнув, Ваня стал похож на побитого пса, словно поджал хвост и, пятясь, убрался за двери, оставив их приоткрытыми.

— Ты слышал? — хмуро посмотрел на Кагоскина Дусев.

— Мое дело телячье, Папа! — уклончиво отозвался тот. — Я лечу тебя и твоих людей, для прочего мои уши пробками забиты!

— Ты меня за баклана держишь? — словно ударил под дых тяжелым недоверчивым голосом Папа.

Торопливо изогнувшись, оттопыривая зад, врач на миг замер, длинное лицо вытянулось еще больше, близко посаженные глаза словно сошлись к переносице:

— Папа, я не интересуюсь твоими делами, — наконец вытолкнул из себя, — мне своих делишек по горло хватает! Тебя вот надо на ноги поставить!

— Не фасонь передо мной! — скосился Дусев, отчего неровная кожа на лице стала более грубой. — Что скажешь по этой информации?

— Ты оказался прав, Папа! — осторожно ответил Кагоскин. — Корозов, шкура, прикрывает Александру. Боюсь, ты и по-другому поводу прав, Папа. Наверно, Мишу они вместе угробили! И по твоим монетам они наверняка вместе кашку варят. Ты бы поручил проверить: может, этот неизвестный Виктор — человек Корозова?

Опустив ноги с дивана, морщась от боли, Папа сел, глядя на Кагоскина удивленным сверлящим взглядом. Он внимал его словам, но явно не принимал его мыслей:

— Ты это все только сейчас выдумал или давно вынашиваешь, лекарь? Я тебе такого не говорил! — Задумался на некоторое время, после чего хрипловато бросил: — Твоя логика ущербна, лекарь! Ты на Александру не наговаривай. Она хоть и молодая, но ветра в голове у нее нет. Со мной вступать в конфликт не станет. Еще неизвестно, на каких дрожжах у нее заварилась каша с фармазонщиком.

— Прости, Папа, я не это имел в виду, — промямлил врач.

— Вижу, что ты имел в виду! — отрубил Дусев.

— Ты бы лежал, Папа! — угодливо засуетился Кагоскин. — Так быстрее все заживет! Ты всем нам живой нужен!

Снова погрузившись в себя, Папа скрестил на груди руки. Этот неприметный, но старательный врач нравился Дусеву; иногда, правда, его заносило, как, например, сейчас, но иногда он подбрасывал Папе свои мысли, над которыми тот начинал раздумывать и находить здоровое зерно. О том, что Виктор может быть человеком Корозова, Папа прежде не помышлял. Но вот теперь Кагоскин забил клин. А почему, собственно, этого не должно быть? Надо проверить, и если это подтвердится, тогда прояснится роль Корозова в афере с коллекцией монет. Тогда можно будет принимать бесповоротное решение, как поступить с ним. Сначала, конечно, нужно вернуть монеты, а уж потом сам черт не брат! Ну а за то, что охрана Корозова положила его подручных, Корозову придется воздать с лихвой. Откладывать в долгий ящик этого нельзя, недопустимо. В таком случае его авторитет будет поставлен под сомнение.

Пригнувшись к Дусеву, врач доверительно проговорил:

— Тебе надо быстрее встать на ноги, Папа, чтобы разобраться со всеми. Нужны положительные эмоции! — Смекнув, какие мысли мучают Папу, он вкрадчиво заметил: — У Корозова, говорят, красивая жена, он любит ее до потери пульса, и утратить ее для него было бы ударом на всю жизнь.

Раскусив, к чему клонит Кагоскин, Дусев недовольно выпятил тонкие губы. Папе не понравилась эта мысль. Он вообще не любил отыгрываться на бабах — считал, что это не соответствовало его положению. Бить всегда должно по главной цели, а щипать через жен и любовниц — это дело недостойное.

Как будто опять сметив, над чем ломает голову Папа, все же неплохо он изучил его за тот период, пока пользовал от ран и болячек, Кагоскин как бы незаметно напомнил:

— Бабы разные есть, Папа. От иных бывает вреда больше, чем пользы, а иных нужно еще при рождении удушить!

Вдруг Папе пришло на ум, с чего начиналась история с монетами. Как-то раньше совсем вылетело из головы, что первый раз о коллекции он услышал от Александры. А та где-то подхватила слушок. Уж не от фармазонщика ли? С этого и закрутилось все. Но при чем тут рассуждения Кагоскина о бабах и о жене Корозова? Тот определенно изо всех сил старается помочь.

— Ты что же мне предлагаешь, пустить в расход жену Корозова? — угрюмо спросил Дусев.

— Ни в коем случае, Папа, — интенсивно отрицательно замотал головой врач, — это было бы неразумно! Как я могу тебе предлагать? Ты — Папа. А я — кто? Это тебе решать. Есть и другой вариант.

— Вариант?

— Можно умыкнуть жену Корозова и посадить на иглу, а потом вернуть. Останется живая, но кому она будет нужна такая? Как думаешь, что он испытает: радость или ужас? До конца жизни это станет преследовать его. А чего тянуть с этим? Завтра и организовать похищение.

Смотря на Кагоскина, Дусев думал, что тот не только хороший врач, но и хороший психолог. Такой вариант принять вполне можно. Палить из пистолетов ума большого не надо. А вот копнуть так, чтобы Корозову вся оставшаяся жизнь показалась адом, куда разумнее. Не дурак Кагоскин, умишком располагает. Дусеву нравилось это. Он любил, когда в разборках участвовал интеллект. Это придавало особый привкус любому событию. Довольный найденным решением, Папа проговорил:

— Помоги лечь!

Привстав со стула, врач помог ему. Укладываясь, Папа внезапно спросил:

— Как думаешь: кто все-таки угнал авто Корозова и стрелял в меня?

Опешив на мгновение от вопроса, Кагоскин быстро оправился и отозвался своим вопросом, снова поразив Дусева:

— Прости, Папа, я как-то никого не вижу. Хотя… тебе опять это не понравится, но вдруг это Александра устроила? — Потом точно испугался крамольной мысли, торопливо поправил себя: — Это не мое дело, Папа! Ты спросил — я сказал. Но это не мое дело.

— Ты что мелешь? — Дусев даже привстал на локоть, потемнев лицом. — Мозги растерял, что ли? Я быстро вправлю их тебе!

— Я просто не представляю, кто это может быть, — оправдываясь, обмер на стуле врач.

— Так и говори! — грубо осек Папа. — А не городи чушь!

— Прости, Папа, вырвалось.

Положив голову на подушку, Дусев умолк, задумался. Лекарь, конечно, перегнул палку с Александрой. Само собой, она изменила ему с фармазонщиком; впрочем, в этом надо еще разобраться, что на самом деле было, но в измышления лекаря поверить Папа не мог. Не хотел. Девушка глубоко засела в его сердце. Лекарь, естественно, знал об этом, потому не имел права совать свой нос в столь тонкие дела.

Ольга, жена Глеба, закончила уроки в музыкальной школе, где преподавала по классу фортепиано. Отпустила последнего ученика, собрала нотные тетради, положила в стопку на столе. Перед зеркалом поправила прическу, вишневую легкую блузку, ремешок на поясе юбки. Закрыла класс и вышла на улицу.

Машина уже ждала. Водитель — сутуловатый, похожий на медвежонка, в летней светлой куртке, — зная, когда у нее заканчиваются уроки, подъехал раньше. Ольга села на заднее сиденье, и водитель вырулил на середину дороги. Немного проехав, глянув в зеркало заднего вида, настороженно сказал:

— С утра за мной мотается белый «Жигуль». Надо Исаю сказать.

Оглянувшись, Ольга мельком посмотрела через заднее стекло, скользнула красивыми, с дымчатым оттенком глазами по автомобилям, но в потоке машин ничего не увидела, спросила мягко:

— Может, тебе показалось?

— Да нет, не показалось, — ответил водитель, покосился на приборную панель. — Заедем на заправку.

Автомобиль свернул на АЗС. Остановившись у колонки, водитель вышел, сказал заправщику, каким бензином заправлять, и заметил «Жигули», застопорившиеся на въезде. Направился в кассу. Вошел в двери магазинчика и далее не видел, как из «Жигулей» выскочили двое парней в джинсах и черных рубашках, как два брата-близнеца, и авто уехало.

Двое прошли следом за сутуловатым парнем внутрь магазинчика. Покрутились у стеллажей с товарами, делая вид, что рассматривают их, но краем глаз наблюдая за водителем. Когда тот расплатился и пошел к выходу, они двинулись за ним.

Не увидев на АЗС «Жигулей», водитель повеселел, выхватил из кармана ключи от машины. И в этот миг сзади получил сильный удар по голове, стал падать. У него из руки выдернули ключи. Ольга не успела опомниться, как двое заскочили в салон, один — за руль, второй на заднее сиденье — рядом с нею. Машина сорвалась с места. Заправщик, не успев закрыть крышку бака, что-то закричал вдогонку.

Рядом с Ольгой был черноволосый парень с бородкой клинышком, как у козла. Женщина рванулась к двери, но он проворно и жестко обхватил ее, сдавил плечи и предупредил:

— Не советую копошиться, глупая!

Не растерявшись, Ольга ударила его локтем и вцепилась в пегие волосы водителю, сильно притянув его голову к подголовнику, вырывая волосы с корнем, закричала:

— Останови машину!

Водитель — длинноволосый, с большой открытой челюстью — заскулил от боли, крича своему подельнику:

— Убери ее грабли! — Его голова запрокинулась назад, трудно было вести машину.

— Отцепись, глупая! — Подельник саданул Ольгу кулаком по ребрам.

Не обращая внимания на боль, Ольга вонзила ногти ему в лицо. Он взвыл так же, как скулил парень за рулем. А Ольга царапала и визжала, разъяренная. Парень с козлиной бородкой не ожидал столь напористого и яростного сопротивления. Начинал защищаться вместо того, чтобы скрутить ее. Борьба на заднем сиденье приобретала упорное противоборство. Казалось, уже давно Ольга должна была бы, как женщина, ослабнуть и покориться обстоятельствам. Но этого не происходило. Она вулканически извергала из себя энергию.

Неоднократно Ольга бывала в подобных обстоятельствах и, как отче наш, знала, что сдаваться женщина не должна, что сопротивляться нужно до последнего.

Схватив наконец Ольгу за руки, черноволосый парень с бородкой, как у козла, попытался сбить ее буйство. Но она стала кусаться. Он завопил, когда ее зубы впились ему в предплечье. Отпустил ее руку и стал жестоко бить в живот:

— Тварь тупая! — хрипел зло.

Задохнувшись от ударов, Ольга осела, продолжая слабо цепляться пальцами за его рубаху.

С водительского сиденья оглянулся длинноволосый, в злом оскале показывая всю челюсть:

— Ну, упаковал дьяволицу? Что у тебя с рожей?

Чувствуя жжение на коже лица, напарник коснулся его ладонью, на ней была кровь. Он еще раз с негодованием ударил обессиленное тело Ольги, ответил:

— Упаковал тупую!

Трудно дыша, Ольга медленно возвращала сознание. Зная о последних событиях, происходивших с Глебом, она догадалась, что ее теперешнее похищение связано с этими обстоятельствами.

Опасаясь такого развития событий, Глеб предупреждал, чтобы она была осмотрительнее. Но не верил в подобное до конца — все-таки надеялся, что Дусев не пойдет на открытый выпад, не станет наводить на себя полицию. Папа был достаточно осторожен и умен, чтобы переть напролом. Глеб не учел одного — что кроме осторожности и ума Папа обладал еще способностью рисковать. Вдобавок Дусев был мастером изворотов. Находясь в центре многих событий в городе, он умел перекрыть к этим центрам все подходы, умел вовремя обрывать концы.

Машина свернула в переулок. В глубине на обочине дороги стояли «Жигули». Оправившись, Ольга тихо ждала, что будет дальше. Парень с козлиной бородкой рядом ругался, не подбирая слов.

Подъехав к «Жигулям», водитель остановил авто. Выскочил на дорогу, открыл пассажирскую дверь. Ольга полулежала с закрытыми глазами. Длинноволосый пригнулся. Сунулся головой в салон:

— Не очухалась, дьяволица? — Тряханул женщину за плечи.

И в эту секунду она изогнулась, выбросила руку вперед и схватила бандита между ног. Сжала все в кулаке.

Завопив, тот выпучил глаза. Ольга толкнула его из салона и сама выпрыгнула на дорогу. Длинноволосый скорчился, подвывая по-собачьи. Женщина побежала.

Вылетев пулей на другую сторону машины, подельник с козлиной бородкой пустился вдогонку. Догнал, вцепился пятерней в нее, остановил. Рывком развернул к себе, сильно ударил кулаком по голове. У Ольги в глазах поплыли радужные круги, она потеряла сознание. Бросив ее себе на плечо, понес к «Жигулям». Проходя мимо корчившегося напарника, зло сказал:

— Кончай хрюкать! Потопали!

— Я ее, дьяволицу, изувечу! — Бормоча дрожащими губами, он, приседая и корчась, поплелся следом.

Машину Ольги бросили.

Запихнув женщину на заднее сиденье «Жигулей», парни с двух сторон влезли туда же.

Как только водитель Ольги пришел в себя, он тут же сообщил о нападении Корозову.

Немедля Глеб понесся на АЗС вместе с Исаем. От заправщика толком ничего услышать не удалось. Все произошло так быстро, что лиц тот не рассмотрел. Других свидетелей не было. Правда, водитель Ольги сказал, что ему помог подняться с асфальта какой-то мужчина, но сразу уехал, а водитель, находясь как в тумане, номер его машины не видел. Заправщик тоже пожал плечами. Еще водитель вспомнил, что с утра за ними прицепились белые «Жигули», неотступно мотались до конца. Назвал номер.

Глеб сразу сообщил об угоне авто в ГИБДД, а Акламину — о похищении Ольги. Он не находил себе места. Упорно звонил на телефон жены, но тот не отвечал. Глеб не знал, что телефон Ольги в это время лежал в брошенной похитителями машине жены и его звонки шли в пустоту.

Начались поиски. Три часа колесили по улицам города. Напряжение рвало нервы. Каждый прошедший час все дальше отодвигал возможность выйти на след преступников.

Но ближе к концу дня, когда стало вечереть, работники ГИБДД все-таки наткнулись в переулке на автомобиль Ольги, сообщили Глебу и Аристарху. Опера́ и Корозов с Исаем подъехали. Оперативники осмотрели авто, сняли отпечатки пальцев и только потом передали машину Исаю, потому что Глеб, не дожидаясь окончания всех процедур, отбыл к Акламину.

Что касается «Жигулей», на них были номера другого региона. По базе выяснили, кто владелец, но быстро выйти на него не удалось.

К кафе со стенами всех цветов радуги с яркой вывеской «Мозаика вкуса», возле которого шумно толклась кучка ребят, подкатило «Яндекс-такси». Из него выбрался Ваня Кот в полосатой рубахе и мятых штанах болотного тона. Исподлобья огляделся. И мимо ребят нырнул в стеклянные двери кафе. Там, минуя небольшой полупустой зал с маленькими красными столиками, за какими с трудом могли разместиться два человека, прошел вдоль разноцветной стены и красной барной стойки к белой двери, на которой висела табличка «Администратор». Приостановился, напоследок кинул взгляд в сторону зала и нажал на дверь.

В небольшом помещении с одним столом, тремя стульями, открытым ноутбуком и дамской сумочкой на столешнице, а также натюрмортом на стене, лицом к окну и спиной к Ване стояла стройная белокурая Александра в сиреневой блузке и джинсах. Повернувшись, она протянула ему тонкую руку. Он живо шагнул к ней, схватил красивые длинные пальцы, радостно заурчал, чмокнул в щеку. Блеклые глаза засветились.

Неплохо разбираясь в людях, Александра однажды заметила Ваню Кота в кафе, где тот пялился на нее, жадно поедал глазами. На нее многие пялились, облизывая губы, и она научилась не обращать на это внимания. Но на Ване почему-то сама остановила взгляд. Ничего такого, что ее интересовало в мужчинах, в нем она не увидала, однако интуитивно почувствовала, что из него, как из пластилина, она сможет лепить все, что вздумает.

Покрутив мозгами, присмотрелась к нему. Потом наизнанку вывернула парня вопросами по шерсти и против шерсти. Нашла решение и порекомендовала его Папе. Тот копнул под него своими методами и оставил возле себя шестеркой.

Но Кот был хитрым парнем. Довольно быстро смог завоевать доверие Дусева и приблизиться к нему настолько, что тот стал держать его у себя под рукой. Однако надо сказать, что основную роль в этом сыграла Александра. Подсказывала, когда, что и как Ваня должен делать, чтобы обратить на себя внимание Папы, чтобы у того возникло полное доверие ему. В конце концов Дусев стал смотреть на Ваню как на одного из своих верных псов.

Между тем сам Кот в то же время привязался к Александре до такой степени, что без ее поводка ступить не мог. Все его благополучие зиждилось на ее умелом манипулировании им. Он был не глуп и прекрасно понимал это, но так сложилось, что, не договариваясь заранее, они стали работать в одной спайке. Он был послушен и предан ей, она же доверяла ему.

— Все идет, как ты говорила мне по телефону, Саня? — сказал, чуть отступив от нее. — Папа рвет и мечет! Кореша оборвали подметки, ищут тебя!

— Ты не расслабляйся, будь начеку, — ответила она, улыбнувшись одними глазами. — Тебе еще предстоит работа.

— Чую, ты начала какую-то игру, Саня.

— Чутье тебя не подводит, Ваня.

— Я всегда на твоей стороне!

— Знаю!

Она хорошо знала, что всегда может использовать его на полную катушку, как всегда использовала всех вокруг себя в своих опасных играх. Она была молода телом, но с раннего детства наделена умом опытного авантюриста. Могла для достижения поставленной цели иметь одновременно несколько любовников, если этого требовали обстоятельства. Но могла без сожаления и угрызений совести разом всем перекрыть кислород.

Пройдя к столу, Александра села на стул и попросила:

— Ну, рассказывай с подробностями обо всем, что происходило без меня!

Настороженно оглянувшись на дверь, он тоже сел.

— Не опасайся, никто сюда не войдет, — успокоила она, видя его напряжение.

И тогда Кот начал говорить. Выложил все до мельчайших деталей. Она увидала заблуждения Папы и его нелепые, на ее взгляд, действия. Слушая Ваню, удивилась тому, как в центре событий оказался Корозов. Но, быстро переосмыслив все, сообразила, что на этом может выстроить хорошую историю. Если Папа серьезно считал Корозова главным составляющим звеном в афере с коллекцией монет, даже пошел на похищение жены предпринимателя — пусть так и будет. Сейчас Папа был уязвимым, потому что стал предсказуемым.

Однако все может мгновенно рассыпаться, как карточный домик. Следовательно, этот домик надо укрепить. В голове у нее мгновенно созрел план. Первое: чтобы начать разыгрывать свою игру, вина Корозова в подмене монет должна железно подтвердиться. Второе: чтобы игра не сорвалась, действовать быстро. Третье: успешно завершить игру.

— Где находится жена Корозова? — спросила Александра, глядя в темный экран ноутбука, когда Кот закончил рассказ. — Ты знаешь, Ваня?

Того словно потянуло в воронку, в которой можно было захлебнуться:

— Да, — сказал он и почувствовал, как под мышками стало жарко и потно. — Но зачем она тебе?

— Под какой охраной? — не отвечая на его вопрос, снова спросила она, небрежно проведя по клавишам ноутбука.

Моргая глазами, Кот выложил это. При том сообщил, что туда наведывается Кагоскин. Эта новость, похоже, ей понравилась, потому что Ваня заметил, как ее карие глаза чуть прищурились, а губы шевельнулись в едва уловимой улыбке. Он не смекал, чему она улыбнулась, но решил: если она улыбается — стало быть, все идет, как она задумала. А следовательно, ему беспокоиться не о чем.

Достав из сумочки деньги, Александра протянула Коту. Тот взял, сунул в карман.

Всегда она прикармливала его хорошими суммами, а он никогда не отказывался. Это было надежной клеевой прослойкой в их спайке.

— Помни: язык за зубами — это прочное условие твоей долгой жизни! — сказала она.

— Можешь не напоминать, Саня, — проурчал он, качнув широченными плечами. — Никто не узнает о нашем разговоре.

— Когда снова понадобишься, я пришлю весточку, как обычно, — предупредила Александра. — Это может произойти в любое время.

— Я готов, Саня. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Я никогда не делаю того, чего не знаю! — категорично заметила она и выдохнула воздух. — Разве ты не убедился в этом?

— Иногда мне кажется, что Папа видит насквозь. — Прозвучало, как предупреждение.

— Насквозь он видит говорунов и дураков! — отсекла Александра, тряхнув светлыми волосами. — Ты не тот и не другой!

— Тогда я пойду. — Он оторвал свой узкий зад от стула.

— Здесь кафе. Поэтому не забудь в зале сесть за столик и что-нибудь заказать! — напомнила она. — В кафе заходят для этого. Почитай меню, вдруг придется вспомнить блюда.

— Само собой, Саня, само собой, — отозвался он, отставил стул в сторону и шагнул к двери.

Спустя три часа машина Александры остановилась возле дома, где находилась квартира, в которой держали Ольгу. В автомобиле кроме Александры были два парня. Один за рулем, с коротким чубчиком и в серой тонкой куртке, второй рядом с ним — стриженый наголо, в синей курточке. Оба сосредоточенные и молчаливые. Она в той же одежде, что была в кафе, располагалась на заднем сиденье.

Сначала они присматривались ко двору, к тому, что происходило вокруг. Затем парни проверили оружие и, снова сунув за пояс, приготовили черные маски, выложив их на приборную панель. Притихли, ожидая ее команды. Но Александра не спешила. Интуитивно ждала появления Кагоскина. Или тот должен выйти из подъезда, либо подъехать к дому.

И когда день уже был на исходе, она дождалась. Подъехала машина Кагоскина. За рулем был он сам. Вышел, в темном костюме и белой рубахе, достал потертый черный портфель, потоптался вокруг автомобиля, как бы осматривая его, но на самом деле осматривал двор и окна дома. Не заметив ничего подозрительного, направился к подъезду, крепко сжимая ручку портфеля. Александра показала на него парням и прервала длительное молчание в салоне авто:

— Это он! Быстро войти в квартиру мы сможем только на его плечах. Помните, что внутри головорезы. Палить начнут сразу, как только увидят нас! Ваша задача — действовать стремительно и опередить их. Не церемониться. Церемонии здесь неуместны! Промедление может стоить жизни. Но этого живодера оставить в живых! Он нужен мне живым!

Сунув в карманы маски, парни выпрыгнули из машины, как только Кагоскин скрылся в подъезде. Одним махом прошмыгнули под окнами вдоль стены дома к дверям. Почти бесшумно скользнули внутрь и натянули на лица балаклавы.

Приблизившись к квартире, врач постучал условным стуком. Но из-за двери ответили не сразу. Лишь после того, как он подал голос, щелкнул замок.

Дверь чуть скрипнула, открываясь. Кагоскин подтолкнул ее, вперед себя протянул портфель, и в этот миг за спиной врача возникли парни Александры.

Удар рукояткой пистолета оглоушил врача, и он мешком повалился вперед, прямо в руки длинноволосому парню, открывшему дверь. Двое ворвались в квартиру. Длинноволосый не успел выхватить оружие. Рухнул на пол, сраженный наповал пулей в лоб. Второй, с козлиной бородкой, поспешил укрыться за косяк дверного проема комнаты, но его достали сразу две пули.

После этого к квартире подошла Александра. Парни оттащили Кагоскина от входной двери, обыскали, привалили спиной к стене, поставили рядом его портфель. Вошла Александра, закрыли дверь. Перешагивая через трупы убитых, она осмотрела побоище. Ступила в комнату к кровати, на которой, сжимаясь, пытаясь поправить подол юбки, ремешок на поясе и вишневую блузку, сидела вялая Ольга. Притупленное после наркотиков сознание с трудом постигало, что происходит. Люди в балаклавах пугали ее, а девушка среди этих людей тревожила.

Взяв руку Ольги, Александра вытянула ее, посмотрела место локтевого изгиба и увидала следы трех уколов. Ольга потянула руку к себе, тихо попросила:

— Не надо уколов. Я не хочу.

— Не бойся, подруга, — отозвалась Александра равнодушно. — Я пришла, чтобы забрать тебя отсюда!

Постепенно осмысливая происходящее, Ольга опустила дрожащие ноги на пол, поднялась с постели:

— Ты кто?

Обе они были стройными, примерно с одинаковыми фигурами, только Александра чуть ниже ростом и на лице плавало выражение хищницы. Особенно когда она смотрела на Кагоскина. Но и на Ольгу она смотрела почти таким же взглядом, поскольку пришла за нею не из доброжелательных намерений, а ради намеченной цели. Вопрос Ольги она пропустила мимо ушей и посоветовала:

— Сядь на стул.

— Сидеть не хочу, — покачиваясь, как пьяная, сказала Ольга. — На улицу надо. — Посмотрела на труп в дверях, и по телу пробежала волна страха.

Мысли Ольги ворочались в голове медленно, как слоны в посудной лавке. Она даже защищаться сейчас не была в состоянии — тело было плохо управляемым. Лишь слабые потуги к сопротивлению — настолько слабые, что не могли вырваться наружу.

Подхватив Ольгу под руку, парень в балаклаве усадил ее на расшатанный скрипучий стул. Потом оттащил от дверного проема труп убитого. Александра за ним вышла в прихожую, прикрыв за собой комнатную дверь. Глянула на Кагоскина, распорядилась:

— Приведите его в чувство.

Второй парень в балаклаве вынес из кухни стакан с водой и плеснул в лицо врачу. Тот повел головой, зашевелился, открыл глаза. В них появилось изумление, когда увидал Александру. Стал подниматься, говоря:

— Это ты? Откуда ты? Что ты здесь делаешь?

Всматриваясь в его лицо, Александра какое-то время не отвечала, а затем усмехнулась:

— Пришла посмотреть, как ты мелкими пакостями занимаешься! Чую, это ты подбил Папу посадить на иглу жену Корозова. Папа никогда раньше на женщинах не отыгрывался! Пакостишь Папе, Кагоскин, подставляешь его!

Опасливо поглядывая на парней в балаклавах, врач спиной полз по стене кверху, выпрямляя в коленях ноги. Став твердо, попытался защититься:

— Заблуждаешься. Недооцениваешь Папу. Это его идея. Я всего лишь исполнитель. Мое дело — медицина, а не тактика и стратегия ведения войн.

Медленно, мелким шагом Александра близко подошла к нему, проговорила:

— Сомневаюсь я, Кагоскин, в твоем чистосердечии. Ну, да мне наплевать на тебя. Я сегодня просто почтальон с посланием для Папы. Здесь я не по своей воле. Эти ребята — люди Корозова. Они держат на мушке меня так же, как и тебя. Корозов прислал их за своей женой. А мне поручил передать Папе, чтобы тот больше не дергался в его сторону, и тогда он не тронет Папу. В противном случае обещает свернуть ему шею! Вот и все послание. Я согласилась помочь Корозову вернуть его жену и передать это послание потому, что хочу спасти Папу, поскольку беспокоюсь за него. Но больше, к сожалению, ничем пособить не могу. Я хочу к Папе, но этим ребятам приказано меня убить, если я только дернусь.

Говоря эти слова, она знала, что они дойдут до Папы, вызовут в нем ярость, и Дусев разорвет Корозова. А быть может, они станут рвать друг друга вместе.

Трогая руками затылок, Кагоскин переступил ногами и пообещал:

— Передам! Как скажешь! — И вдруг спросил: — Тебе известно, где коллекция монет, Шура? Папа обязательно спросит. Не замарала ли ты свои красивые ручки об нее? Верни, если так. Иначе тебе следует обеспокоиться своей судьбой. Папа беспощаден к тем, кто обманывает его!

— Не будь идиотом, Кагоскин, — парировала она немедля. — Я хорошо знаю Папу, и знаю главное правило: совравший Папе раз второго шанса не получит! — Тут же следом направила удар в сторону Глеба. — От Виктора на даче я узнала, что он фармазонщик со стажем, что работает на Корозова, что они давно положили глаз на коллекцию, разработали план подставы и подмены. И Папа повелся на их удочку. Но больше мне узнать не удалось, потому что появился Миша с подручными и началась бойня. Но Виктор всех нагрел. Убил подручных, ранил Мишу, а сам скрылся. Я помогла Мише и поехала с ним к Папе, пока нас по дороге не догнала и не сбила машина Корозова. Меня захватили, и вот я тут. Оказалась теперь между двух огней — Корозовым и Папой.

Недоверчиво прищурившись, играя мышцами, сожалея, что у него нет оружия, Кагоскин хмыкнул, задирая острый подбородок:

— Не верю, Шура, не верю, чтобы тебя облапошил фармазонщик! Не родился еще такой человек. Даже Папа не раскусил тебя.

Движением бровей она сделала лицо огорченным, как будто его замечание сильно ее расстроило:

— Ты о чем блеешь, Кагоскин? Что меня раскусывать? Я как открытая книга. Иначе разве попалась бы я, как рыбка, на крючок фармазонщика? Да и он бы разве раскрылся передо мной, если бы не увидел чистую душу?

— Красиво поёшь, Шура! Консерватория по тебе плачет! — сказал врач. — И откуда только взялся этот фармазонщик? Никто о нем не слышал, и вдруг он сам нарисовался. Странно как-то все это, странно.

— Ничего странного, — нахмурилась она. — Он же профессионал.

Все, конечно, было не так, как она сейчас пыталась внушить Кагоскину. На самом деле это она через Ваню Кота подсунула слушок о том, что Виктор — фармазонщик. Получилось удачно. Подручные Папы проглотили наживку и принесли Дусеву как добытую информацию, которую тот же Ваня уже от имени подручных преподнес Папе. Круг замкнулся. Она осталась довольна.

Но сейчас ей не нравилось, что Кагоскин относился к ее рассказу с недоверием. В его близко посаженных глазах плавала усмешка, и эта ухмылка раздражала ее. Его чубчик, торчащий, как гребешок у петуха, вызывал отвращение. Тем не менее Александра продолжала гнуть свое, с тем чтобы врач донес до Папы ее слова. Она уверена была, что недоверие врача к ней для Папы вряд ли что изменит.

Между тем Кагоскин тоже гнул свое:

— А все-таки признайся, — выдохнул он, — ты отщипнула себе пару монет? А, может, штук несколько? — Говоря, он краем глаза оценивал обстановку, прокручивая в голове, как отсюда вырваться.

— Ты все-таки бестолковый, Кагоскин, хоть и врач дипломированный! — сказала она с вызовом, чтобы подействовать на него охлаждающе. — Уж если ты считаешь меня крутой, то с чего бы я сейчас ходила под стволами людей Корозова? Нет, тебе все-таки самому лечиться надо. Пропиши себе какого-нибудь пургена, чтобы тебя насквозь прочистило, вплоть до мозгов. Может, тогда поумнеешь.

Напряженно, словно готовя себя к прыжку и выбирая для этого удачный момент, врач парировал:

— Тебе также не мешает поумнеть! Ты же здесь Папиных людей завалила! Со мной не по-человечески обходишься! Стало быть, на Папу рыпаешься! — Глянул на парней в балаклавах. — Пацаны, вы хоть понимаете, на кого рыпаетесь?

— Всё они понимают, Кагоскин. Я им и Корозову уже не раз говорила об этом, — ответила за подручных Александра. — Но Корозов ни во что не ставит Папу. Особенно после того, как нагрел его с коллекцией монет! — Она все больше сгущала краски вокруг Глеба, зная, что, услышав такое, Папа не станет глубоко копать и разбираться. Он просто обрушится на Корозова. — Ты хочешь выдавить из них жалость к себе? Не старайся. Напрасный труд. Они не пожалеют. Нет, не пожалеют. У них приказ Корозова. За его жену они поступят с тобой так же, как ты поступил с нею.

Внезапно рванувшись, Кагоскин пинком саданул по ногам Александры. Не ожидая этого, она потеряла равновесие и упала на труп длинноволосого. Затем врач, сильно толкнув одного из парней в балаклаве, метнулся к входной двери. Но, запнувшись о труп парня с козлиной бородкой на полу, грохнулся под ноги второму парню в балаклаве. И тут же почувствовал, как в затылок ему уперся ствол пистолета. После этого медленно поднялся, задрал кверху руки и скукожился.

Тоже поднявшись, Александра зло спросила:

— Зачем ты со мной так, Кагоскин, зачем?

Парни согнули Кагоскина пополам и швырнули на пол. Он попытался снова вскочить, но получил крепкий удар по ребрам, а на позвоночник надавил ствол. Врач затих, повторяя одно и то же:

— Все, все, все, все.

— Еще не все, Кагоскин! — сердито сказала Александра, взяла в руки его портфель, отнесла в кухню, поставила на стол, раскрыла.

С пола врач настороженно краем глаза следил за ее действиями. Вытащив из портфеля шприц и ампулу с наркотиком, она положила на стол. Он зашевелился, вновь почувствовав, как в спину сильно вдавился ствол пистолета. Она набрала в шприц наркотик. Врач, заискивая, выкрикнул:

— Не смей! Не делай этого!

— Ты меня прости и не обижайся на меня, Кагоскин, но так приказал Корозов. Я обязана выполнить его приказ, чтобы остаться живой. Мне, как понимаешь, сейчас своя шкура дороже, своя рубашка ближе к телу! Я жить хочу. Ты сам виноват в этом. Не стоило трогать жену Корозова, не стоило! — сухо произнесла она и посмотрела на парней. — Держите его!

Перевернув врача на спину, вдавили ствол в висок, коленом налегли на грудь, вытянули руку. Он скрежетал зубами, осознавая, что умолять бесполезно, что избегнуть этого невозможно. Его обуял страх. Александра присела, жгутом перетянула ему руку, взяла со стола шприц и поднесла, холодно выговорила:

— Не дергайся, а то промахнусь! Где тут искать твои вены? Я ведь не медик со стажем, как ты. Лечением не занимаюсь! Могу по ошибке уколоть не туда! Тогда не обессудь! Лежи смирно и не волнуйся, я немного введу тебе, немного. Чтобы ты не смог устроить погоню за нами. Очнешься скоро после того, как мы уберемся. — Она ввела иглу в вену.

Когда выдернула иглу и отбросила в кухню шприц, Кагоскин, содрогнувшись, ругнулся немеющим заплетающимся языком и стал постепенно затихать. Александра усмехнулась, встала с корточек и с сарказмом произнесла:

— Врачу полезно на себе познавать все, что он прописывает другим!

После этого она шагнула в комнату, открыв двери. Ольга по-прежнему сидела на стуле, сжимая ладонями виски. Разговор за дверью она слышала плохо и толком не поняла его смысла. Отняв ладони от лица, подняла голову, посмотрела на Александру, задала все тот же вопрос:

— Кто ты?

— Я просто проходила мимо. И решила помочь тебе, — усмехнулась та. — Порыв души. Впрочем, как знать. Сегодня я вытаскиваю тебя из этой грязи, чтобы вернуть Корозову. Сегодня я твоя подруга, если тебе от этого станет легче, но это не значит, что и завтра я останусь ею. Что будет завтра — покажет время.

Не понимая в принципе, что такое дружба, Александра не умела дружить. Но умела использовать людей в своих целях, и когда цель достигалась, она расставалась с людьми без всякого сожаления. Эти расставания бывали разными: иногда они заканчивались смертью бывших друзей или любовников, как, например, произошло с Виктором, иногда все было тихо, мирно.

Протянув Ольге руку, чтобы та оперлась на нее, Александра помогла встать со стула. Ольга стала поправлять одежду.

— Оставь это! — сказала Александра. — Сейчас это не главное.

В прихожей Ольга вся сжалась, переступая через трупы и тело Кагоскина, следуя за Александрой. Они вышли из квартиры. Здесь был другой воздух. Прохладный и не такой терпкий, как внутри. Ольга втянула его в себя и как будто почувствовала свежую живинку. Даже с какой-то радостью уловила скрип деревянных ступеней под ногами. Парни, сняв балаклавы, закрыли двери квартиры и первыми выглянули на улицу, подали знак, что можно выходить.

Все для Ольги происходило словно во сне. Все было как будто нереальным, словно до сих пор она находилась под действием наркотика, в забытьи. С момента похищения она не догадывалась, кто ее похитил, привез в эту квартиру, делал ей уколы, охранял. Теперь ее прозорливый ум не давал ответа, кто вытаскивал из этой квартиры, оставив после себя трупы, с кем сейчас она двигалась к машине.

Больше Ольга ни о чем не спрашивала Александру, ибо не сомневалась, что не получит от нее ответов. Но это и неважно было сейчас. Важнее было то, что ее везли к Глебу. В голове множились разные противоречивые мысли, раздирали на части мозг, раскалывали череп, спотыкались, как слепые котята, заплетались, как пьяный язык, путались, как ворох ниток. Она была как в полусне, перед глазами все мельтешило. Все смешалось: и радость, и недоверие, и страх, и уверенность. Она попросила телефон, чтобы позвонить Глебу, но Александра отказала, сказав:

— Потерпи. Скоро увидишь его. Зачем звонить?

Отказ породил в ее голове целый рой новых сомнений. Сидя на заднем сиденье рядом с Александрой, Ольга поджалась, отвернула лицо.

На улице уже смеркалось. Транспорт двигался с ближним светом. Ольга смотрела сквозь стекло, начиная узнавать знакомую дорогу. И душа оттаивала, успокаивалась. Скоро подъехали к дому, к самому подъезду. Она увидала знакомый двор, знакомый свет фонарей.

— Приехали! — проговорила Александра. — Иди! Передай от меня большой привет мужу.

— Скажи хотя бы свое имя, — взволнованно попросила Ольга.

— Имя? — переспросила та, безразлично пожимая плечами. — Разве это так значимо сейчас?

— Для меня — да.

— Для тебя важно, что все закончилось.

Приоткрыв дверь, Ольга замерла на минуту. Неужели вот так просто она может сейчас выйти из машины и пойти домой? Неужто во всем этом нет никакого подвоха? Александра, видя эту нерешительность и понимая ее сомнения, подтолкнула в плечо, выталкивая наружу. Ольга выскочила из салона авто и услыхала, как парни загоготали вслед.

Их гогот, как ни странно, окончательно успокоил женщину, развеивая сомнения. Под сердцем защемило от радости. Вдохнув полной грудью воздух, она обернулась, чтобы поблагодарить Александру, но дверь захлопнулась и машина сорвалась с места.

Подумав о том, как Дусев будет рвать и метать завтра, когда узнает от Кагоскина обо всем, что произошло в квартире, а затем, когда получит известие, что жена Корозова возвращена домой, Александра сомкнула веки и улыбнулась. Да, он будет испепелен гневом, но это будет не тот гнев, который был страшен ей. Она надеялась, что сумела перевести стрелки по поводу коллекции монет на Корозова. Он должен поверить, что она сегодня действовала под давлением Корозова, что, освобождая его жену, страховала Папу или, по крайней мере, верила, что страхует его. А теперь ей надо найти спутницу Миши и разобраться с нею.

Ноги Ольги дрожали, она стояла на месте и никак не могла унять эту дрожь. Из нее выходили остатки пережитого ужаса или полной мерой овладевала радость. Наконец она оторвала от асфальта ногу и сделала первый шаг, затем пошла и неожиданно побежала к двери подъезда, словно за нею погналась свора диких собак. Кто-то выходил из подъезда — она скользнула в открытую дверь, пулей проскочила мимо консьержки, поднялась в лифте на свой этаж и стала звонить в дверь. Звонила долго, хорошо осознавая, что отвечать ей некому, поскольку квартира была пуста. Глеб наверняка был еще на работе.

С тоской подумалось, что вот сейчас он работает и не знает, что она стоит под дверью и не может попасть в квартиру, потому что у нее нет с собой ключей и сотового телефона. И он не знает, что она уже свободна. Крупные слезы выступили на глазах. Ольга знала, что можно спуститься к консьержке и от нее позвонить Глебу, но почему-то не решалась оторвать палец от кнопки звонка. Боялась отойти от двери, боялась спуститься вниз, боялась постучать к соседям, попросить телефон.

Непонятно откуда и почему жуткий страх навалился на женщину. Ей казалось, что, если она отойдет от своей двери, прежний ужас вновь может повториться. У нее началась истерика. Ольга билась головой о дверь, скреблась и захлебывалась слезами.

На площадке появились соседи, оторвали женщину от двери, подхватили под руки, увели к себе, успокаивая. Позвонили Корозову. Тот, остолбенев от вести, бросил все дела и помчался домой.

Увидав жену, подхватил ее на руки и отнес в квартиру. Ни о чем не расспрашивал, раздел и уложил в постель. Ее бил озноб, лицо горело, как будто она была в горячке. Глеб укутывал ее одеялом и шептал, шептал ласковые слова.

Постепенно она отошла. Сходила в душ и забилась в уголок дивана, но ложиться не хотела — одно упоминание о кровати приводило ее в нервное состояние. Так просидела полночи на диване, а Глеб примостился на полу возле ее ног.

Потом, словно очнувшись, стала рассказывать обо всем, что произошло. Услыхав о наркотиках, он побагровел, наливаясь внутренним взрывом. Но неожиданное и непонятное освобождение Ольги его привело в замешательство. Кого благодарить? Кто помог ей?

Выговорившись полностью, она согласилась лечь. Глеб принес подушку и подложил ей под голову. Она прикрыла глаза и понемногу заснула. А он сидел рядом и смотрел на нее с придыханием.

Утром позвонил Акламину.

Придя в себя ночью, Кагоскин, качаясь, с тупой головой, поднялся с пола. Споткнулся о труп, упал, опять поднялся, вспоминая, что произошло. Память раскачивалась медленно и нехотя. Одолевала тошнота.

Стянув с себя пиджак, он бросил его на тумбочку в прихожей и пошел в ванную. Включил свет, сбросил с себя рубаху, сунул голову под холодный душ. Лил воду долго, пока не почувствовал некоторое облегчение. Отключил воду, вытер голову полотенцем, натянул рубаху, вышел из ванной, выключил свет.

Некоторое время стоял на месте, присматриваясь к темноте. Потом ощупью нашел на тумбочке пиджак, надел на незастегнутую рубаху и, переступая через трупы на полу, проковылял в кухню к окну.

За окном — тьма. От фонаря во дворе сквозь стекла в квартиру проникал блеклый свет. Слабо, но все же различались предметы в кухне. Увидал на столе свой портфель, разбросанные инструменты, шприцы и ампулы с наркотиком. Медленно убрал все в портфель, застегнул его. Осмотрелся в полутьме — не оставил ли чего? И после этого позвонил Дусеву.

От Папы последовала ожидаемая реакция. Он властно, с хрипом вскипел. Но в приступе гнева мгновенно принял решение, потребовав, чтобы Кагоскин тотчас убирался оттуда, а сам вызвал Ваню Кота и распорядился взять подручных и к рассвету очистить квартиру от трупов и от других следов пребывания там людей.

Не понимая толком, что произошло в квартире, Кот сразу смекнул, что без Александры там не обошлось. Определенно, это она приложила свою руку. Впрочем, особенной убежденности в этом у него тоже не было. Возникло двойственное чувство. Но очевидным было то, что если это дело рук Александры, тогда она затеяла серьезную игру с самим Папой. Ваню от этого бросало в дрожь — он осознавал, что в этой игре ему также отведена какая-то роль. События затягивали его, как в болото, засасывали, а он даже не барахтался.

Прихватив двух подручных, напялив куртку, Кот прибыл по адресу.

К этому времени врача там уже не было. Он успел выскользнуть из квартиры. Добравшись до своей машины, сел, но сразу не мог дрожащими пальцами воткнуть ключ в замок зажигания. В конце концов это получилось. Завел мотор, включил фары и тронулся с места. Поехал к Дусеву.

Войдя в квартиру, Кот включил свет и осмотрелся. «Два трупа, — мелькнула мысль, — и снова из-за бабы, пришили, как и колченогого крепыша. Измельчал мужской народишек, раз из-за баб друг друга стал крошить». Хотя надо признать, что есть бабы, из-за которых можно положить сколько угодно народишка. Вот он, например, за Александру не пощадил бы никого. Даже Папу.

Неожиданная мысль обожгла с ног до головы — он почувствовал, как жаркий пот пронзил его насквозь, на минуту сделалось невыносимо жутко. Неужели, действительно, за Александру он мог бы положить Папу? Самого Папу!

Между тем, встряхнув себя, он не стал углубляться в эти мысли, отбросил их и прикрикнул на подельников, глядя исподлобья:

— Чего рты разули? Заворачивай! Времени в обрез! — Метнулся в комнату, сорвал с кровати покрывало и простыню, кинул под ноги парням.

Те мрачно смотрели на трупы. Казалось, в их глазах висел один и тот же вопрос: «Кто следующий на очереди?».

— Советую не шевелить мозгами, а то положу рядом с ними! — пригрозил Ваня и похлопал рукой по стволу под курткой.

Схватив покрывало и простыню, подельники торопливо стали заматывать в них трупы. Управившись, так же торопливо потащили на улицу, поспешно затолкнули в машину. Ваня Кот быстро прошелся мокрой тряпкой по мебели и полу, стирая следы крови и возможные отпечатки пальцев. Потом выключил в квартире свет и закрыл дверь на ключ. Нужно было быстрее управиться с мертвыми телами.

Трупы увезли за город в лесок и там на рассвете закопали. После чего Ваня позвонил Папе.

Разбуженный Кагоскиным, Дусев больше не ложился. Накинув на себя длинный махровый домашний халат густого синего цвета, отправил на квартиру Кота и стал ждать врача, усевшись на стул. Кагоскин скоро прибыл. С расстроенным удлинившимся лицом, виноватыми близко посаженными глазами. Вошел, не вскидывая, как обычно, высоко голову, словно петух в курятнике, не задирая острого подбородка. Напротив, пригнувшись и повесив плечи.

Показав ему на диван, Папа встал со стула и, скрестив на груди руки, начал прохаживаться, выпячивая тонкие губы и сверля властным взглядом. Кагоскин, сев на диван, помалкивал. Он опасался, что каждое сказанное им слово может не совпасть с ходом мыслей Папы, и тогда пиши пропало — на его голову обрушится поток яростного негодования. А зачем ему эти неприятности? Хотя более тех неприятностей, которые он уже имел, быть, наверное, не могло.

Наконец Дусев остановился, повелительно приковал глаза врача к себе и хрипловато напористо произнес:

— Говори!

Намереваясь подняться с дивана, Кагоскин вздрогнул, но Папин взгляд придавил его к месту, и врач, робко смотря снизу вверх, осторожно ответил:

— По телефону я объяснил.

По властному лицу Папы пробежало недовольство, он раздраженно дернул бровями:

— Ты мне не по телефону, ты мне сейчас объясни! Смотри мне в глаза! Откуда появилась Александра? Откуда она узнала, где находится жена Корозова? Почему она все это сделала? Почему с тобой так обошлась?

Кагоскин сглотнул слюну. Что он должен сейчас сказать? То, что услыхал от девушки, или то, что обо всем этом думал сам? Кто ведает, чем закончится история с Александрой? Зная Папино отношение к ней, не хотел бы попасть под горячую руку Дусева. Потому решил проплыть между рифами так, чтобы нигде не зацепиться, чтобы было не нашим и не вашим. Папа — он хитрый жук, он может нарочно вызывать на откровенность, а потом прихлопнет, как клопа, без всякого сожаления, если ему не понравится откровение.

Подобострастно изогнув тело, врач проговорил:

— Могу сказать тебе, Папа, только то, что услышал от Александры. Ее привели под пистолетами люди Корозова. Она подчинилась ему, чтобы предупредить тебя об опасности. Корозов угрожает тебе. Предупреждает, чтобы ты впредь не дергался в его сторону, и тогда он тебя не тронет. Иначе свернет тебе шею.

На мгновение Дусев застыл на месте, обескураженный такой угрозой. За секунду его всего перевернуло. Ему угрожал какой-то мужик! Ему, Папе! Тяжелое, как монолит, лицо стало серым от злости:

— Она так сказала?

— Слово в слово, — похолодев, пролепетал врач. — И еще сказала, на даче разговорила фармазонщика, тот выложился перед нею, признался, что коллекцию монет у тебя увели Корозов и Виктор.

Собрав морщины вокруг глаз, Папа тяжело дышал. О чем он в эти моменты думал, Кагоскин не догадывался. Гадай не гадай — Папа редко бывает предсказуемым. В любую секунду от него можно ждать неожиданных поворотов и непредвиденных действий. Как, впрочем, и непредсказуемых вопросов. Врач напрягся в почтительной позе. Но Дусев спросил спокойно:

— Ты веришь всему этому?

Не решаясь ответить утвердительно, Кагоскин отозвался уклончиво:

— Ты же знаешь Александру лучше меня, Папа! Ее порой сам черт не разберет! Я даже не знаю, что тебе сказать сейчас. Видишь, как теперь все поворачивается? Не от себя же Александра это говорила. Я ее за язык не тянул. Поглядим: если жена Корозова вернется домой, тогда все сходится.

— Я не про Александру тебя спрашиваю — с нею без тебя разберусь. Я про Корозова пытаю тебя, — сказал Дусев. — Видел я этого мужика, как тебя сейчас. В беспредельщики он не годится. Не та харизма.

— В тихом омуте, Папа, сам знаешь, черти водятся, — как бы между прочим заметил врач.

Проведя по неровной коже лица ладонью, Папа словно вытер пот, хотя лицо его совершенно не было потным. Никак не комментируя замечание Кагоскина, Дусев вдруг выдохнул:

— Получается, что с фармазонщиком она игру затевала, чтобы узнать все это? И теперь меня извещает, кто заварил кашу?

— Тебе виднее, Папа, — растерянно произнес Кагоскин.

— Виднее, виднее! — отрезал Дусев. — Теперь Корозову подыгрывает, чтобы самой выжить и меня предупредить об опасности? Узнаю ее. Узнаю. И понимаю, какой реакции от меня она ждет. Однако я должен все сам услышать от фармазонщика, чтобы придавить этим фармазоном Корозова! Вот найду его и только тогда окончательно решу!

— И правильно, — поддакнул врач, нескладно засуетился на диване и то ли посоветовал, то ли попросил: — Но с Корозовым, Папа, никак нельзя тянуть, упустишь время — и плакали твои монеты!

Усмешливо, с появившейся загадочностью на лице, Папа выпятил тонкие губы, дернул бровями и проговорил:

— Не упущу! Возьму его за жабры! И посмотрю, сколько весят его угрозы! Всё расставлю по своим местам! — Лицо Папы переменилось, словно он уже предвидел, как все будет.

Не понимая, как до́лжно отнестись к этой перемене в настроении Дусева, Кагоскин опасливо облизнулся, заискивающе промямлил:

— Тебе виднее, Папа, — затем помялся, сделал кислую мину и вкрадчиво вставил — Я вот о чем сейчас подумал, Папа… — И затих, выжидая реакции Дусева.

— Ну говори, коль начал! — потребовал тот.

— А может, с Корозовым связан не только фармазонщик? — тихо, неназойливо продолжил врач. — Может, машину Корозова не угоняли вовсе? — Снова притих, словно не решаясь продолжать дальше, будто боясь произнести вслух другие мысли.

Расширив ноздри длинноватого носа, Папа хмуро хмыкнул, погрузился в раздумья, после чего недовольно сказал:

— Знаю, на кого ты намекаешь! Александру забудь! Не суй нос не в свои дела! С нею я без тебя разберусь! А ты прикуси язык! Не неси чушь и бред. Выброси из головы, если не хочешь, чтобы я отвернул тебе ее! — Затем резко оборвал разговор. — Закончим на этом! Иди!

Поспешно вскочив с дивана, врач немедля убрался за двери.

На улице уже рассветало.

К тому времени люди Дусева вышли на адрес квартиры деда Виктора. Удалось это не благодаря стараниям подельников Папы, а потому, что Александра слила им информацию через Ваню Кота. Сами они вряд ли бы нашли, поскольку информации о Викторе было мало.

Известно, что он был крепким накачанным парнем, занимался чем попало и ничем конкретно. Как фармазона его никто не знал, да и вообще Виктор никогда не приметен был ни в каких делах.

Однако простой губошлеп на Папины монеты никогда не позарился бы — в один миг губы оторвали б! Получалось, что Виктор был профи. Такие пацаны ради спортивного интереса, чтобы доказать свою исключительность, не только Папу готовы обчистить, но даже с блохи подковы сорвать.

Получив сведения о квартире, Папа тут же решил, что Виктор ушел на дно, затаился там. И немедля отправил туда своих подручных.

Рано утром Акламин, собравшись на работу, выпил чашку кофе и, прежде чем надеть пиджак и обувь, позвонил Корозову. Договорился о встрече и поехал к нему домой. Решил не откладывать — встретиться с Ольгой и выяснить все до последних мелочей.

Дверь открыл Глеб. Лицо было расстроенным, невыспавшимся. Радость от возвращения жены смыта беспокойством за нее. Желание найти того, кто издевался над Ольгой, делало его напряженно-раздраженным. Его обычная сдержанность на этот раз не очень помогала ему. Он весь был взвинчен, рубаха в брюки заправлена небрежно, по щеке нервно металась морщина, голос упруго дрожал.

Войдя в прихожую, серьезно глянув ему в глаза, Аристарх проговорил:

— Я понимаю твое состояние. Но возьми себя в руки. Главное, что Ольга уже дома.

— Наверно, из меня выходит та нервозность, какая накопилось за эти дни, — ответил Глеб. — Ты не обращай внимания. Делай свою работу.

Приведя перед зеркалом себя в порядок после сна, Ольга в сиреневом домашнем халате вышла к Аристарху. Расположились в другой комнате. Он несколько раз извинился перед нею, что так рано разбудил, и, как обычно, достал из кармана пиджака записную книжку. Раскрыл на столешнице перед собой и стал задавать вопросы. Ольга сидела напротив, отвечала на них как можно полнее и переживала, что на главные вопросы точных ответов не знала.

Наркотики просто вышибли из головы все. С трудом припоминала моменты просветления между уколами, когда отходила от наркотиков. Но в эти моменты также толком не улавливала разговоры похитителей, не схватывала имен, не знала, кто делал уколы, кто ее освободил, смутно представляла, где расположен дом. Пыталась описать наружность Александры, но получилось плохо.

Договорились, что она с Глебом приедет в полицию, и там постараются сделать фоторобот.

Захлопнув записную книжку, Аристарх сосредоточенно помолчал. Не покидало чувство, что события развивались по вертикали, при этом как будто все расплывалось. Вроде бы обнаруживались фигуранты, но концы были или оборваны, или никак не находились.

Вот и сейчас было похищение, были уколы, была квартира, были трупы в квартире, но память Ольги совершенно не сохранила примет и доказательств. Вдобавок появились новые персонажи: двое парней и девушка с ними. Опять девушка, как в ДТП с Корозовым. Не везет на этот раз с девушками — появляются и исчезают неожиданно. Одна после автомобильной аварии непонятно почему скрывается, вторая освобождает Ольгу и тоже неизвестно куда пропадает. В деле все больше темных пятен.

Тем не менее он не сомневался, что двигался в правильном направлении. Оперативники продолжали заниматься окружением Папы, и Акламин утверждался в мысли, что все ближе подбирался к объектам поиска.

Прощаясь с Корозовыми в прихожей, Аристарх уверенно произнес, пожимая им руки:

— Ничего, решим эту задачу с неизвестными! Жду вас в полиции.

— Да какие, к черту, неизвестные! — проворчал недовольно Глеб. — Я уверен: все это дело рук Дусева! Нужно заставить его нервничать, метаться и в конце концов совершать ошибки. Никто не застрахован от того, чтобы не начать делать ошибки под прессом обстоятельств, в спешке, в растерянности. Загони его в такие рамки — и тогда посмотрим, кто кого!

Проводив Акламина, Глеб решил, что независимо от Аристарха сам начнет делать именно так, чтобы ускорить весь процесс. Стратегия была выбрана, тактику следовало обдумать с Исаем и начинать действовать.

После этого он с Ольгой поехал в больницу. Там ее обследовали и оставили в палате. Глеб выставил охрану, поручив Исаю, чтобы тот по смутным воспоминаниям Ольги попытался найти дом и квартиру, где ее держали.

Спустя два дня Исай заехал к Ольге в больницу и показал несколько снимков домов. Она нетвердо показала на один из них и неуверенно произнесла:

— Вот этот, кажется, похож.

— Ты могла бы узнать на месте?

— Наверно. Я бы постаралась.

Время не ждало, к тому же оно безжалостно постепенно вытравляло из памяти все детали. Понимание, что еще немного — и Ольгина память начнет стирать то, что пока стояло у нее перед глазами, заставило Исая предложить ей выехать на место немедля.

Быстро собравшись, глянула в небольшое зеркало на стене. Отражение показало ей лицо с несколькими полосками пластыря на нем. Желтую безрукавную блузку в черный горошек с фасонным вырезом на груди. И черную летнюю юбку. Пробежав расческой по волосам, она выглянула в коридор, где дожидался Исай:

— Я готова. Предупреди медсестру, — сказала, выйдя из дверей.

— Уже, — ответил тот.

Стоявшие у дверей охранники бровью не повели. Только один спросил:

— Надолго?

— Сколько потребуется, — проговорил Исай, двинувшись по белому коридору впереди Ольги.

За рулем машины сидел молчаливый сосредоточенный парень в очках с слегка затемненными линзами. Начальник охраны располагался рядом, время от времени подсказывая водителю, куда повернуть. Исай вез Ольгу в старый городской район, где был сделан снимок, на котором она акцентировала свое внимание, рассматривая фото. По дороге к объекту она поедала глазами улицы и дома, пытаясь ухватить какую-нибудь заметину, которая взбодрила бы память. И на одном из поворотов оживилась:

— Здесь мы проезжали. Помню вот этот горбатый дом. — Горбатым она назвала его из-за ломаной крыши.

Услыхав, Исай больше не сомневался, что едет в правильном направлении. Подъехал к нескольким двухэтажным домам довоенной постройки. Заворачивая во дворы, медленно двигался мимо подъездов.

У одного из домов Ольга напряглась, застопорив взгляд на бесцветной двери в подъезд и кривом крыльце. Вспомнила, как, выходя на улицу вслед за девушкой, споткнулась, и та предупредила: «Смотри под ноги. Крыльцо тут убитое, впрочем, как и дверь».

И тогда Ольга глянула на крыльцо и на дверь.

А сейчас у нее забилось сердце. Ну конечно, это были та дверь и то крыльцо.

Хлопнув рукой по спинке переднего сиденья, она вскрикнула:

— Останови!

— Сиди на месте! — останавливая машину, сказал Исай, заметив, что Ольга схватилась за ручку двери. — Сначала я сам проверю! Какие приметы в подъезде помнишь?

«Приметы, приметы…» — заработал ее мозг. Да когда же ей было запоминать? Хотя нет. На стене у двери грязная черная клякса. Она бросилась в глаза, когда выходили на площадку.

— Сиди! — опять повторил Исай, выпрыгивая из машины.

В подъезде возле крайней двери увидал на серой стене густо-коричневую полоску, покрытую толстым слоем пыли. В полутьме подъезда она походила на черную. Рассеянный взгляд Ольги вполне мог принять ее за кляксу.

Прислонившись к двери, Исай прислушался. Тихо. Вернулся к машине за водителем, у которого неплохо получалось управляться с замками. Тот прихватил с собой какой-то инструмент и потопал за начальником охраны. Немного попотев возле двери, щелкнул замком, открывая дверь.

Осторожно они вошли внутрь. Прошлись по квартире. Та была пуста. Без трупов, о которых говорила Ольга. Стало ясно, что тут уже оперативно поработали, что следы вряд ли какие-то найдутся. Позвали Ольгу. Та тотчас узнала место своего заточения. Дрожь пробежала по ее телу, когда она посмотрела на кровать, на которой ей кололи наркотики. После этого, закрыв квартиру, возвратились в авто. Исай позвонил Корозову, произнеся два слова:

— Хату нашли!

Известие обрадовало Глеба. Он тут же перезвонил Акламину. Тот не заставил себя долго ждать. Сам связался с Исаем, попросил, чтобы дождались его. Начальнику охраны, собравшемуся было отвезти Ольгу в больницу, пришлось задержаться.

Оперативники, с которыми прибыл Аристарх, обследовали всю квартиру. Отметили, что трупы убирали в спешке, потому что плохо затерли следы крови на полу и кое-где оставили отпечатки пальцев.

Хозяйкой квартиры оказалась маленькая седенькая бабулька в легкой косынке на голове, из-под которой выбивались редкие волосы. Она их взволнованно убирала, испуганно поглядывая то на одного опера, то на другого. Квартиросъёмщика называла Сергеем. Когда ее спрашивали приметы Сергея, она отвечала торопливо:

— Да как все, такой же, как все. Ничего особенного. Платит, как сговорились, в срок. Я живу здесь неподалеку с сестрой в ее квартире. Денег, знаете, не хватает — вот мы и сговорились одну квартиру сдавать, а в другой жить. Сестра-то, она тоже немолодая, хотя на два года помлаже меня будет. Сергею-то сдали не так давно, до этого был Федя, а до Феди квартировала Лиза, такая приятная девушка. Я, как сдала Сергею, так в квартире и не бывала. А зачем надоедать хорошим людям? Пусть живут. Им ведь тоже не мед по чужим квартирам мотаться.

На следующий день бабульку привезли в отделение, показали несколько фотографий обретающихся в городе людей, вышедших из тюрем. Но никого из них хозяйка квартиры не опознала. Тогда Акламин выложил перед нею снимки тех, кто последнее время слежкой зафиксирован был в окружении Дусева. И бабулька узнала Ваню Кота:

— Это Сергей, — сказала уверенно.

Почувствовав некоторое облегчение, Аристарх вместе с тем озадачился. На Ваню Кота ничего в картотеке не было. Похоже, он просто прибился к Дусеву и служил ему верой и правдой. Однако с другой стороны, такие люди, как Папа, не подпускали к себе кого попало. Что-то не очень все это связывалось. Тем не менее, подумалось Аристарху, зацепить Ваню Кота значило подойти вплотную к Дусеву. Кот наверняка знал, что произошло в квартире.

Опросили соседей по квартире — и выяснилось, что один из них ночью вставал в туалет и случайно в окно видел, как из подъезда что-то выносили и грузили в машину. В темноте спросонья, да еще с перепоя не очень понял, что это могло быть. Правда, какая-то шальная мысль закружилась в голове, но он тут же забыл о ней, снова уткнувшись носом в подушку и захрапев.

Еще пришло в голову Акламину, что Дусев может убрать Ваню Кота, чтобы оборвать все нити, которые ведут к нему, и выскользнуть из сжимающегося кольца. Следовало опередить Папу, потому Аристарх решил задержать Ваню.

Ночью к дому, где была квартира деда Виктора, подкатило авто. Вышли двое и скользнули в подъезд. Подъезд был безмолвен, люди в доме еще спали. Двое поднялись по лестничному маршу, подошли к двери квартиры, и один занялся замком, а второй стал на вассере.

Замок быстро сдался, и дверь подалась внутрь. Первый вошел, второй еще осмотрелся, прислушался и тоже прошмыгнул следом, прикрыв за собой.

В нос ударил трупный запах. Двое переглянулись, включили в прихожей свет и шагнули в комнату. Увидав на кровати труп, попятились. Первое желание было повернуть поскорее назад. Но, преодолев себя, задернув в комнате шторы, включили свет, осмотрели тело, а потом всю квартиру. Проверили все ящики, все карманы, все двери, искали со знанием дел коллекцию монет. Спешили, ибо трупный запах давил. Ничего не найдя, выключили свет и осторожно вышли на площадку, оставив дверь чуть приоткрытой. Спустились вниз.

Получив известие об убийстве Виктора, Папа заскрипел зубами от негодования. Опоздал. Убрали фармазонщика за ненадобностью. Отыграл свою партию, стал лишним. Все правильно — он поступил бы так же. Значит, фармазонщик не был ведущей скрипкой. И не был одиночкой, по крайней мере в этой игре. Такие дела в одиночку не проворачивают. Получается, что Александра права. Стало быть, всю кашу варит Корозов. А теперь убирает соучастников. Не хочет делиться либо не оставляет свидетелей. Дело приобретает другой оборот. Вполне резонно, что Александра, попав к нему в руки, боится за себя. Не круто ли берет этот мужик? Пора его остановить! Но сначала надо вытряхнуть из него коллекцию. Настало время вплотную заняться Корозовым.

На следующий день Дусеву доложили, что Ольга вернулась к мужу и тот положил ее в больницу. Папа еще больше уверился в мысли, что Александра ни в чем не обманула. Отсюда вывод, что тянуть с Корозовым нельзя, пока монеты не уплыли окончательно в неизвестном направлении.

Вскоре принесли Папе другую информацию: полиция посетила квартиру, в которой держали Ольгу. Тряханула хозяев.

Неприятный осадок лег на душу Дусеву. Вспомнилось, как чувство беспокойства шевельнулось у него внутри, когда ему позвонил Акламин, а потом появился у него в доме. Тогда подумалось, что ждать ничего хорошего не приходится, этот мент всегда глубоко копает. От братвы знал: если этот мент замаячил на горизонте, то скоро вопьется, как клещ, оторвать невозможно, разве только пришить насовсем. Но пришить Акламина тоже было бы неправильно — продажных дел за ним не было. Он был из белых ворон. А это редкая птица. Белых ворон по неписаным законам братва заносила в Красную книгу и не трогала, ибо от них не бывало подвоха или подлости. Братва по-своему ценила их. Попасть на зону от белой вороны пацану было не позорно, тут, как говорится, не мент тебя подлянкой законопатил, а сам чисто пришел.

Разумеется, сразу стало ясно Дусеву, что Акламин возьмет за шиворот Ваню Кота. Квартиру-то снимали через Ваню. Папа не сомневался, что Кот будет молчать, как немой, не сдаст. Но молчать лишь до той поры, пока на него не начнут вешать трупы. Мокруху Кот брать на себя не станет. Дусев рисковать не мог. Оступиться на мелочи, чтобы залететь по-крупному? Как тогда удержать свой авторитет? Всякий фраер пальцем ткнет. Жаль, конечно, — служил ему Ваня верно, но, видать, наступил и его час, он также отыграл свою партию.

Несмотря на то что Кот почти постоянно ошивался возле Папы, у него тем не менее была своя съемная квартирка, где он бывал нечастым гостем. Обычно там он отсыпался после хорошей пьянки в каком-нибудь притоне или когда надо было на какое-то время залечь на дно. Хотя у него самого послужной список был скромным, однако обитание возле Папы быстро приучило его к настороженно-напряженному образу жизни братвы.

На сей раз до своего угла он добрался глухой ночью. Закрыл за собой дверь и, не включая свет, не раздеваясь, сбросив туфли в узкой прихожей, протопал в единственную комнату с узкой кроватью, шкафом, столом, стулом и старомодным сервантом. Расстегнул рубаху, ремень на брюках и плюхнулся на скрипучую, с провалившимся матрацем, скомканной простыней и свалявшейся подушкой кровать.

Захрапел сразу и смачно.

Днем брать Ваню было сложно: он крутился около Папы. Поэтому взять его Акламин наметил в любую из ближайших ночей. С этого момента Кота не выпускали из поля зрения. Узнав о его квартире, поставили ее под контроль.

Дом был панельный, единственный фонарь в небольшом дворе блекло освещал стены. И чем дальше от фонаря они были, тем света получали меньше. Поэтому в серой полутьме дом казался мрачным и нелюдимым. Окна давно погасли, и их темные пятна чернели угрюмостью.

Когда среди ночи Ваня возник у подъезда, опера приготовились. Кажется, для них настал подходящий момент, чтобы оседлать Кота. Он скрылся в подъезде, и они решили подождать, когда в окнах загорится свет. Но света не было. Пробежала мысль, что Кот не дошел до квартиры или заскочил на миг и сейчас снова выйдет на улицу. Опера переглянулись — другого такого момента может не наступить. Нужно брать немедленно, но без спешки, чтобы наверняка.

Посмотрев на напарника, один из них, в коротком тесноватом пиджаке, не сходящемся на животе, с родинкой на высоком лбу, повел головой и достал ствол. Но в ту секунду, когда он собирался сделать первый шаг из укрытия, напарник в пуловере с горизонтальными полосками на груди и широкими выпирающими бровями придержал его.

Из-за угла вынырнули две темные ссутулившиеся фигуры — одна выше, другая ниже. Они были в летних, застегнутых наглухо под самый подбородок куртках, двигались в полутьме мимо припаркованных автомобилей очень быстро, уверенно, без суеты. Длинный — большими шагами, второй — семенящим шагом. Буквально прошмыгнули в подъезд. Это показалось странным. Могли, конечно, быть жители подъезда, но что-то в них насторожило оперов. Наметанный глаз вычленял некоторые особенности поведения.

С оружием наготове опера тронулись с места. Тихо вошли в темный подъезд. Прислушались. Выше на этаже что-то щелкнуло, скрипнуло и прошуршало. После чего наступило безмолвие, как в гробу.

В эти мгновения Ваня Кот сквозь сон уловил легкий скрип входной двери. Он прекрасно его знал и отличил бы из тысячи звуков. Папина выучка давала результаты. Ваня научился слышать ночную тишину и спать чутко, как собака в будке или зверек на ветке дерева. Не шевелясь, приоткрыл один глаз, навострил ухо. В комнатном дверном проеме мелькнула длинная темная фигура, едва слышно шаркнули шаги. Ваня приоткрыл второй глаз, следя в щелки, что будет дальше. Фигура остановилась перед кроватью, поднимая пистолет с глушителем. У Вани налились мускулы.

Следом в проеме замаячила вторая фигура, ростом ниже.

Задержав дыхание, Кот следил, как ствол пистолета медленно приближался к его лицу.

Еще три секунды, и спусковой крючок будет нажат — и тогда уже пулю ничем не остановить. Но за две секунды до этого Ваня широко раскрыл глаза и сбоку внезапно нанес сильный удар по руке с пистолетом. Раздался слабый хлопок, пуля ушла в стену, а длинный стрелок от неожиданности выронил ствол.

Стремительным рывком вскочив с кровати, Кот свирепо вбил свой кулак в раскрытый рот длинного. Тот запрокинулся, гулко грохаясь на пол, взвизгнул, выплюнул с зубами и кровью напарнику:

— Мочи его!

Замешкавшись, второй не сразу выдернул свой ствол без глушителя. А когда выхватил и торопливо поймал пальцем крючок, ощутил, как ему на голову обрушился кулак Вани. Но нажать он все-таки успел. Пуля обожгла Коту руку. У самого же стрелка от удара по голове подкосились ноги, и он мешком свалился под ноги Ване, пистолет отлетел в сторону.

Однако в следующее мгновение Кот почувствовал удар по ребрам, сильный толчок сзади сбил с ног, и в его шею вцепились руки длинного. Он придавил Ваню к полу, стал душить.

Одна рука Вани, пробитая пулей, была неуправляема. Он сопротивлялся всем телом и второй рукой, но длинный был силен, и Коту не хватало еще одной руки. Пальцы стрелка сдавили горло Ване, перехватывая дыхание.

Близился конец, и Кот отчетливо осознавал это. Мозг уже без всякого напряжения и волнения со странным безразличием выдавал, что вот еще немного, и воздух будет перекрыт полностью, а тогда — все. Однако Кот продолжал сопротивляться. Пальцы убийцы казались стальными обручами. Помочь могло только чудо, и тот, кто сдавливал Ване горло, это понимал.

Во всем подъезде не горело ни одной лампочки. Лишь с улицы сквозь окна межэтажных площадок проникала едва уловимая серость. Оперативники поднимались на ощупь. Идущий первым опер в тесном пиджаке и с родинкой на лбу оступился, запнувшись о ступеньку, припал на колено, выругался негромко, после чего оба замерли, прислушиваясь к темноте, но, постояв, пустились вновь.

И когда уже были рядом с квартирой, услышали глухой звук выстрела внутри. Кинулись к двери. Но чтобы не попасть под пули, стали по ее сторонам, и широкобровый в пуловере тихо-тихо ладонью надавил на дверное полотно. Она медленно подалась. Образовалась щель. Через эту щель услыхали бессловесное сопение, хрипы и возню. Оперативники нажали еще и тихо вошли. Увидав в темноте на полу комнаты возню, сразу все поняли. Включили свет, и опер с родинкой на лбу прокричал:

— Не двигаться! Полиция!

Ошарашенный светом и криком, длинный замер, не отпуская рук с шеи Кота. Его невысокий напарник зашевелился рядом, приходя в себя после удара Вани. Однако опер в пиджаке, долго не раздумывая, вновь оглоушил его, и тот затих.

Ствол широкобрового опера уперся между лопатками длинного:

— Отпусти его! Руки за спину! Кому сказал?!

Разжав пальцы, длинный, скрипя зубами, завел руки за спину. Опер в пуловере накинул на запястья ему наручники.

Хрипя и откашливаясь, Кот сбросил с себя длинного и попытался сесть, но опер резко остановил его:

— Тебе тоже лежать! Руки за спину!

Зайдясь кашлем, Ваня задергал широченными плечами, морщась от боли в раненой руке, весь покраснел, протянул здоровую руку для наручников, заскрипел зубами, когда опер взялся за раненую. Когда откашлялся, выдохнул:

— Волчары! — но непонятно было, к кому это относилось.

Приняв его слова на свой счет, опер с родинкой на лбу разозлился, парня заело:

— Вот морда безмозглая! Мы ему жизнь спасли, а он собачится! — Расстегнув воротничок рубашки, опер глубоко вздохнул, будто ему стало легче дышать, словно пальцы длинного совсем недавно были не на шее Кота, а на его шее. Проговорил после этого. — Хороших приятелей ты себе завел, Ваня!

Скосив глаза на тех, кто среди ночи пришел за его жизнью, Кот оторвал голову от пола, приподнял ее, лицо потемнело. Он снова выдавил:

— Волчары!

— Какие они волчары, Ваня? — усмехнулся опер с родинкой. — Они волчата, а вот волк, который их отправил к тебе, — тот настоящий матерый волчара! Чем-то ты проштрафился, Кот! Стал не нужен матерому волку! Впрочем, удивляться не приходится. Природа так распорядилась. Волки и собаки никогда с котами дружно не жили. Не в той стае ты очутился, Ваня. Не тех за родственников принял.

— Не гони пургу, начальник! Зачем поешь свои песни? Я в подпевалы не гожусь! — отозвался Ваня, сверкнув блеклыми глазами.

— Не ври, Кот! — осадил опер с родинкой. — А кем же ты ходишь под Папой? В подпевалах и ходишь!

— Долго еще мордой на полу лежать? — проурчал Кот, точно себе под нос.

— Сколько нужно, столько и будешь лежать! — отрезал опер и посмотрел на второго оперативника с широкими выпирающими бровями, который, аккуратно подняв с пола оружие стрелков, положив его в пакет, стоял рядом.

В ответ на взгляд широкобровый пожал плечами:

— Да черт с ними! Посади ты их к стенке, а то обмочатся, лежа на полу!

— Давай по одному спинами к стене! — скомандовал опер с родинкой, пистолетом показывая на длинного. — Сначала ты! Двигай живее задом!

Следом спиной к стене привалился невысокий напарник длинного. А потом в сторонке — Кот.

Оба стрелка, потупившись, молчали. Это были молодые крепкие ребята, почти тех же лет, что и Кот. У длинного были длинный нос и длинные волосы. У второго — чуть приплюснутое лицо и короткие ноги. Как и Ваня, они исподлобья зыркали то на полицейских, то на двери.

Между тем у Кота все кипело внутри, по нему видно было: дай ему сейчас волю — он начнет рвать стрелков на куски.

По их косым остервенелым взглядам друг на друга оперативникам было ясно, что эти трое знакомы меж собой. И, похоже, Ваня был в трансе. Никогда ему не приходило на ум, что парни, натасканные Папой для грязной работы, придут по его душу. Ломал голову, за что Папа приказал порешить его. Даже не думал, что это может быть связано с Александрой. Нет, там никто ничего просечь не мог. Здесь что-то другое. Но что другое? Он не находил ответа на свой вопрос. Попробуй просеки Папины мысли — это как дремучий лес, непроходимая чаща.

А тут еще оперативники без умолка подпевали, словно тянули жилы, жгли душу калеными щипцами:

— Ваня, ты сегодня обязан жизнью нам. Скажи, за что тебе дорожку на кладбище определили? Вот только место для вечной прописки пришлось бы не подельникам твоим искать, поскольку браткам ты больше не нужен, а других родственников у тебя в этом городе не водится. Теперь мы вроде как твои родственники, так как обеспечили сегодня твое второе рождение. Так что, если ты знаешь, кто выписал тебе билет в один конец, то поделись с нами, ведь не чужие люди уже!

Почувствовав опустошенность внутри, от которой зарябило в глазах, Ваня Кот засопел:

— Чтобы я с ментами разводил базар? Не дождетесь!

Глаза стрелков жадно следили за оружием в руках оперов. Вороненые стволы пистолетов как будто завораживали их. Опер с широкими выпирающими бровями усмехнулся:

— Сидите, козлы, вам теперь о собственной душе подумать надо, а не жечь глазами стволы! Вы отплясали свое!

Со зловещим шипением в голосе, с присвистом и дрожью во всем теле Ваня Кот попросил:

— А ты, мент, отдай их мне! Я им сам глотки перегрызу, волчарам!

С сомнением покачав головой, опер в пуловере хмыкнул:

— Какой из тебя грызун, Ваня? Они вон тебе клешню прострелили, так что ты теперь овечка против них! А потом, грызи не грызи, твои не пляшут. Этим перегрызешь — других матерый пришлет! Тебе все равно каюк, Ваня, тебя вожак приговорил. А ты его знаешь. Он не остановится, пока своего не добьется. Так что ходоки по твою душу только начались.

Заскрипев зубами, Кот ничего не мог сказать в ответ, лишь повел широченными плечами и проурчал себе под нос ругательство без определенного адресата. У Кота сводило скулы — к сожалению, опер был прав. Эх, Ваня, Ваня, попал ты в переделку! Но знать бы за что — на душе легче бы стало! Тогда можно было бы покумекать, как спасти шкуру.

Посмотрев на время, опер с родинкой на лбу достал из короткого пиджака телефон и позвонил Акламину. Тот сразу ответил, как будто не спал, словно держал телефон в руке и ждал звонка. Оперативник доложил:

— Накрыли целую кодлу, Аристарх! Тут еще двое приблудились. По Ванину душу пришли, но попали под раздачу. Правда, задержись мы хоть на чуть-чуть — и от Кота осталось бы одно упоминание. Упаковали бы эти двое Ваню за милую душу. Повезло ему сегодня. В рубашке родился. Но в штаны, похоже, наложил.

— Отличная работа! — отозвался на другом конце Аристарх. — Ждите, сейчас организую за вами машину! — И отключил телефон.

Покраснев от натуги — даже на скулах проступили пятна, — Кот завозился у стены, взвиваясь:

— Ты, мент, не крути бейцы! Чтобы Кот перед ними задрожал в коленях, такого не было! Посмотри на их рожи — на них скоро будут нарисованы мои отпечатки! Этим шкурам я не спущу и житья не дам! Потащу за собой!

— Надо быть круглым идиотом, чтобы спустить такое, — отозвался опер. — Ты на волоске висел. Теперь правильно будет подвесить их, Ваня.

Положив телефон в карман, оперативник отошел к двери. Кажется, Кот начал соображать, как ему быть дальше.

Ждать после этого пришлось недолго — скоро в подъезде снизу шумно затопали ноги и в двери вошли трое в масках. Первый, зайдя в комнату и глянув на подельников Дусева, произнес:

— Карета подана! Вставайте, красавчики! И не баловать, а то у нас руки тяжелые, да и стволы никогда не промахиваются!

Глядя исподлобья, трое поднялись на ноги и молчком медленно двинулись к выходу. Их вывели из квартиры.

Темный подъезд остался позади. Хватая ртами вольный воздух, они забегали глазами по сторонам и ощутили, как сзади на их наручники жестко легли руки полицейских.

На улице начинался рассвет.

После больницы Ольга чувствовала себя нормально. Правда, на лице на ссадинах все еще оставались полоски пластыря, но это уже было мелочью, на которую она не обращала внимания. Глеб в середине дня вместе с нею подъехал к отделению полиции. Перед этим позвонил Акламин — попросил прибыть сегодня, чтобы составить фоторобот на девушку, которая вытащила Ольгу из рук преступников.

Поднялись по лестнице на второй этаж в кабинет Аристарха.

Выйдя из-за стола, тот быстро застегнул на все пуговицы легкий летний серый пиджак, поправил ворот синей рубахи, поприветствовал Корозовых, пожав руки. Сказал несколько комплиментов Ольге. Потом взял ее под руку, отвел в соседний кабинет и вернулся к Глебу.

Обычно озабоченные, а подчас уставшие глаза Акламина на этот раз были непривычно оживленными, но, как всегда, серьезными и неулыбчивыми. Он усадил Глеба на стул перед своим столом без единой бумажки на столешнице и сел сам.

Догадываясь, что у Аристарха есть хорошие новости, Глеб сел удобнее, слыша поскрипывание стула, и сказал:

— Вижу, у тебя что-то появилось. Надеюсь, не разочаруешь. Может, Дусева взял?

— Пока не взял, но сегодня ночью накрыли трех его подручных! — положив руки перед собой, ответил Акламин. — Думаю, раскрутим по полной. Вдобавок вчера окончательно прояснилось, кто был стрелком в ресторане, застрелившим двух мужчин. Прослеживается Папино направление. Ты, очевидно, был прав, что заказ делался на тебя, а эти люди убиты по ошибке.

— Очевидно, очевидно… — проворчал Корозов. — Я не оперативник, но кое-каким чутьем тоже обладаю. Говорил же тогда и сейчас говорю: надо брать Папу, нечего тянуть!

— К сожалению, стрелок мертв и подтвердить не может, что выполнял заказ Дусева. Есть только косвенные улики, — развел руками Аристарх, — был раньше замечен в окружении Папы.

— Ну, этого достаточно! — сказал Глеб упругим голосом.

— Нет. Этого пока недостаточно, — возразил Аристарх.

— А эти трое, которых ты ночью накрыл?

— Один из них, уверен, скоро заговорит. Ваня Кот. У него нет выбора. Его Дусев под стволы поставил, а мы даем шанс выжить. Ему, конечно, страшно давать показания против Папы, но он зреет для этого. Дело должно сдвинуться с мертвой точки. А тебе напоминаю: будь осторожен. Сейчас Дусев может быть особенно опасным. Он не дурак, скоро узнает, что попал в капкан с Ваней Котом, поэтому спешно станет заметать все следы, и действия его могут быть совершенно непредсказуемыми. Не бравируй своей смелостью, это ни к чему. Я пока не могу понять причины его агрессии против тебя и твоей жены, но доколе мы этого не узнаем, тебе надо быть начеку!

Дверь отворилась, и вошла Ольга — стройная, элегантная, в желтой блузке и светло-зеленой юбке, с виноватой улыбкой на лице. Глеб поднялся ей навстречу, Аристарх тоже подскочил с места и вышел из-за стола:

— Что, Оля? — спросил, видя выражение ее лица.

Взглянув на двоих сразу, она с каким-то изнеможением в голосе прошептала:

— Никак не возьму в толк. Когда смотрю на отдельные части лица, вроде все похоже, а когда их соединяют, все не похоже.

Сожалея в душе, Аристарх успокоил:

— Не переживай, Оля. Жаль, конечно, но на нет и суда нет. Будем искать по твоему описанию, без фоторобота! Не иголку же в стоге сена ищем! Проявится эта девушка еще где-нибудь. Найдем, не беспокойся. Никуда ей от нас не деться.

Из полиции Корозовы поехали в центр города. Глеб решил немного отвлечь жену от минорных мыслей, чтобы сбить неприятный осадок после неудачи с фотороботом. Его самого обычно успокаивал вид водной глади. Он любил смотреть на воду, находил в этом для себя особое состояние души. Но Ольга была другой. Чтобы уйти от минорного настроения, ей нужна была атмосфера суеты — только тогда она восстанавливала душевное равновесие. Посему Глеб подъехал к торговому центру:

— Оленька, я хочу сделать тебе подарок! — сказал, беря ее за руку.

Улыбнувшись, она ничего не ответила. С переднего пассажирского сиденья проворно выскочил охранник — крупный накачанный парень в бежевом пиджаке, черной рубахе, джинсах, с короткой прической из густых смоляных волос, — открыл ему дверь. Глеб выбрался наружу, одернул, поправляя, пиджак. И, обойдя машину, помог выйти жене, придерживая за руку:

— Пойдем. Выберешь себе, что желаешь.

— Да вроде я ничего сейчас не желаю, — сказала Ольга и пожала плечами.

Но он решил погрузить ее в мир покупок, чтобы она в суете забыла обо всех неприятностях.

Так и случилось. Ольга уже после первой покупки изменилась в лице, а через полчаса и совсем ее было не узнать. Они ходили по этажам мимо стеклянных дверей бутиков с одеждой, заходя внутрь, примеряя то одно, то другое. Что-то Ольга покупала, от чего-то отказывалась. Останавливались у зеркальных витрин с украшениями. Ольга рассматривала их. Но редко на чем останавливала взгляд. Далеко не каждая вещь удовлетворяла ее безупречный вкус. Зато уж если ее глаза на чем-то останавливались, это украшение было действительно изящным, достойным внимания.

Охранник постоянно был поблизости, следя за тем, что происходило вокруг.

Из торгового центра Ольга вышла в хорошем расположении духа, с сияющим лицом и кучей покупок. Между тем Глеб повез ее по другим магазинам. Покупал и покупал все, на чем она останавливала взгляд. Пока, наконец, жена не запротестовала, заявив, что устала от покупок и хочет мороженого.

Тогда завернули в кафе «Мороженое» — небольшое, красиво оформленное снаружи и изнутри. Половина небольших столиков была занята родителями с детьми и молодыми парами. Молоденькие улыбчивые официантки сновали между ними, принимая заказы и поднося вазочки с мороженым. Глеб и Ольга сели за свободный столик. Она сама сделала заказ.

Отметив про себя, что ему удалось избавить жену от удрученного настроения, Глеб был доволен.

Время пролетело незаметно. Когда он посмотрел на часы, было пятнадцать часов. Ольга доела мороженое, и Корозов, расплатившись, поднялся с места:

— Ну а теперь пора пообедать. Ты, наверно, проголодалась.

— Что ты, Глеб, я мороженого объелась! — запротестовала она.

— Нет-нет, не возражай. Поедем обедать.

Видя, что протестовать бесполезно, Ольга, выйдя из кафе, попросила:

— Тогда не в ресторан, а в какое-нибудь кафе под открытым небом. Погреться на солнышке после мороженого. Надоело сидеть в четырех стенах.

— Под открытым так под открытым, — согласился Глеб.

Подъехали к кафе под названием «Облачный замок». Внешнее оформление, хоть и с натяжкой, можно было принять как нечто, расположенное в облаках. По сторонам и сверху большие воздушные разнообразных форм шары, разрисованные облаками. Столы всяких невообразимых конструкций, не похожие друг на друга и тоже в облачных расцветках. В голубых передниках различных моделей мелькали официантки среди немногих посетителей. Те, разморенные жарой, лениво жевали пищу и потягивали пиво.

— Глеб, — сказал водитель Никола, когда тот приготовился выходить из авто, — вон та машиненка полчаса назад села нам на хвост. — Показал через стекло. — Прицепилась и не отстает. Паркуется везде вместе с нами, а никто из нее не выходит. Я засек ее сразу. — Простое лицо с серыми глазами было нахмуренным.

Взволновавшись, Ольга напряглась, прижимаясь к мужу, красивые с дымчатым оттенком глаза замерли:

— Я не хочу в кафе, Глеб. Поедем в твой офис или домой.

Положив ладонь на ее руку, Глеб успокаивающе погладил. Опасность никогда не пугала его, она заставляла больше сосредотачиваться, собираться в кулак. Но когда рядом была Ольга, это еще сильнее подстегивало быть осмотрительнее. Он кинул взгляд на парковку, куда показывал водитель. Авто с тонированными стеклами. Поцеловав руку жене, Глеб шепнул:

— Не беспокойся, Оленька, мы им шеи свернем, пусть только сунутся! — И охраннику с водителем: — Будьте наготове! Никого близко не подпускать! — Помолчал, подумал. — Хорошо, поступим так. — Достал из кармана пиджака телефон, набрал номер начальника охраны, сказал: — Исай, я сейчас у кафе «Облачный замок». Это недалеко от офиса. Никола обнаружил хвост за нами. Сейчас на парковке притерся неподалеку от нас. Организуй ребят, блокируй на всякий случай кафе. Только тихо, без лишнего шума. А если что-то заметишь, действуй по обстановке! — Отключил телефон и твердо посмотрел на жену. — Все будет хорошо, Оленька! — Вернул телефон в карман и бросил водителю. — Пробегись, Никола, посмотри, кто в той машине!

Выскочив из автомобиля, Никола пригладил ладонью редкие волосы, наползающие на заметные уши, и проворно приблизился к машине, вызвавшей подозрение. Однако через затемненные стекла ничего внутри не разглядел. Здесь даже лобовые стекла были тонированы. Он постучал по двери, но ни стекло не опустилось, ни дверь не открылись.

— Эй, в салоне! — позвал он. — Покажи нос! Чего спрятался, как суслик в норке?

Но в ответ тишина. Чуть отойдя, Никола оглянулся и выразительно погрозил пальцем, зная наверняка, что за ним из машины наблюдали.

— Спрятался, как сурок на зиму, — сказал Корозову, вернувшись в свое авто.

Прижимаясь к плечу мужа, Ольга сидела тихо. Он всегда вселял в нее уверенность, рядом с ним она чувствовала себя, как за каменной стеной.

— Раз спрятался — значит, совесть нечиста, — спокойно улыбнулся Глеб. — И все же не расслабляйтесь, — сказал охраннику и водителю, и открыл дверь машины.

Потом помог выйти Ольге. И вместе с нею, держа ее под руку, прошел через тротуар, на котором людей почти не было, к площадке кафе. Сели за свободный неровной формы столик напротив друг друга. Мгновенно перед ними выросла официантка в нестандартном переднике.

Наблюдая за посетителями и за улицей, охранник — крупный, крепкий, как столб, — и водитель, среднего роста и средней внешности, стали по разные стороны стола.

В это время на парковку подкатили две машины, из которых выметнулись несколько молодых парней, а за ними неторопливо выступил Дусев. В приталенной синей рубахе с коротким рукавом и безукоризненно сидящих светлых брюках. Спортивная фигура подчеркивала физическую силу.

Со своего места Глеб хорошо видел его.

Посмотрев в сторону Корозова, Папа выпятил тонкие губы.

Их глаза встретились.

Постояв минуту на месте, словно желая основательно почувствовать под ногами твердь земную, Дусев после этого решительной походкой направился к Корозову. К этому времени Папе его человек уже доставил весточку из полиции, что его люди, отправленные по душу Вани Кота, попали в полицейскую ловушку, расставленную Акламиным. Подручным не удалось выполнить поставленную задачу, и Ваня Кот продолжает дышать земным воздухом. Теперь тоже обретается в полиции. Дусеву стало ясно, что Акламин вот-вот может ухватить его за больное место. Он никак не предполагал, что оперативник опередит его, не думал, что так быстро вычислит Кота. Но случилось. Да, толковый мент — с ним надо действовать умнее.

Итак, вопрос времени, когда Кот сломается. Ни на кого надеяться нельзя, ни на кого нельзя положиться — все предадут, собственная шкура дороже. Люди — это звери, уверен был Папа, они будет жрать друг друга до тех пор, пока не сожрут самих себя.

Надо спешно закруглять дела и лечь на дно, чтобы оставить опера с носом. Самое главное дело — это коллекция монет. Следовательно, немедля взять за жабры Корозова.

Приближаясь к Глебу, Папа приподнимал подбородок.

Лицо Глеба помрачнело и стало суровым, взгляд не отрывался от Дусева. Предчувствие неприятности Ольгу насторожило. Глеб заметил это, протянул руку через стол, накрыл ладонью ее ладонь:

— Не волнуйся, Оленька, к нам пожаловал Папа. Интересно, с чем? Свернуть бы ему прямо тут шею.

«Так вот он какой, этот Папа!» — мелькнуло в голове у Ольги. Мелкая неприятная дрожь пробежала по телу, слегка тронув ее неброскую, в пастельных тонах красоту. Милая улыбка, которая недавно была на губах, тихо-тихо убралась. Но уверенность в глазах Глеба успокоила женщину.

Выступив навстречу Папе, охранник и водитель прикрыли Глеба.

Тут же к ним ринулись люди Дусева.

Однако Папа властно удержал их. Они замерли. Дусев приблизился к охраннику Корозова. Люто посмотрел на него, взглядом требуя уйти с дороги.

Откинувшись к спинке стула, Глеб коротко распорядился:

— Пропустите!

Шагнув к столу, Папа остановился с тяжелым, как монолит, лицом. Холодно сверля взглядом, хрипловато напористо спросил:

— Не ждал меня?

Не отвечая на вопрос, Глеб сдержанно ответил:

— Я не приглашаю тебя за стол! Ты не вхож в круг моих друзей!

Гневно раздувая ноздри длинноватого носа, Дусев пошел бледными пятнами по неровной коже лица:

— Запомни, мужик! Ты не тот, кто может диктовать мне условия и чье разрешение мне нужно!

По щеке Корозова пробежала легкая морщина, твердый взгляд начал гасить ярость Папы, голос стал упругим:

— С чем пожаловал на этот раз? — спросил и кивнул в сторону Ольги. — Вот, посмотри на нее! Я заставлю тебя держать ответ за все, что ты сделал с нею! Ты не Папа, ты мелкий человечишка с большим апломбом!

Почувствовав, как зашлось сердце и похолодели руки, Ольга не шевелилась. Дусев, едва удерживаясь, чтобы не отдать команду своим людям разорвать Корозова, скрестил на груди руки:

— Не смей, мужик, жужжать у меня под ухом, пока я тебя не прихлопнул! Такое жужжание никому даром не проходит! — Лицо стало серым и злым. — А теперь о деле! — Он широко расставил ноги, властно произнес: — Я прикажу своим людям порвать на куски тебя и твою козлиху, если не услышу ответа на свой вопрос! А вопрос такой! Где монеты?! Никогда не зарься на чужое добро! Они принадлежат мне! Я хочу их получить немедленно!

Не беря в толк, о чем вопрос Дусева, Глеб уставился на него как на идиота. Наливаясь внутренним взрывом, он и сам не прочь был разорвать Папу на куски. Кипел, тело обдавало жаром. Медленно поднялся и вспыхнул так громко, что посетители за другими столиками начали спешно подниматься, а официантка куда-то спряталась. Смотря прямо в злые глаза Дусева, выдохнул:

— Это ты козел, Дусев!

Свирепо мотнув головой, тот заставил своих людей сорваться с мест. Они, выхватив оружие, мгновенно окружили площадку. Охранник и водитель Корозова выдернули травматы. Ольга сжалась и перестала дышать. Но вот странность: ее страх куда-то делся, она приготовила себя к отпору. Дусев хрипловато напористо прошипел через зубы, как сквозь сито, и тонкие губы вытянулись в нитку:

— Последний раз предлагаю миром вернуть монеты!

— Ты о чем?

— Не строй из себя дурака!

— Похоже, из нас двоих это ты дурак. Не понимаешь простых вопросов. Повторяю для непонятливых. О чем ты спрашиваешь?

Дыша, как загнанный зверь, готовый в любую секунду вцепиться в горло противнику и не выпускать до тех пор, пока тело того не затихнет после судорог, Дусев, краснея белками глаз, произнес:

— Верни коллекцию! Иначе у тебя на глазах твою метелку я пущу по рукам, а потом тебе глаза выколю и вырву язык с сердцем!

Недоумение еще больше охватило Глеба, но сдавать позиции перед Папой он не собирался. Его овальное, чуть удлиненное лицо пошло пятнами:

— Ты следи за своим языком! А то ведь и его недолго вырвать! — напружинив мускулистое тело, сжал кулаки Глеб.

Расцепив скрещенные на груди руки, Дусев резко махнул подручным:

— Взять обоих!

Кольцо вокруг стало сжиматься. Охранник и водитель Корозова взвели курки. На некоторое время они растерялись: противников было значительно больше. Понимали, что выстрелить успеют лишь по разу. Положение было критическим — первый выстрел мог прозвучать с любой стороны.

И в этот миг охранник Глеба нашел выход. Резко шагнув к Дусеву, он обхватил его и упер ствол травмата ему в висок. Отчаянно выговорил:

— Останови их! Иначе начнем с тебя!

Удивленно оторопев от того, что лопухнулся, не ожидал такой прыти от охранника Корозова, и от того, что этот парень неожиданно и тупо подставлялся под стволы его людей, Папа подавил в себе раздражение и властно произнес:

— Жить хочешь — спрячься под стол!

Что могло произойти дальше, никто предугадать не мог, даже Папа, хотя все происходило по его сценарию. Но очень часто план — это одно, а факт — другое. Между тем именно в эту секунду на двух машинах подкатил Исай со своими парнями. Они высыпали из машин, мгновенно сориентировались, что происходит, и стремительно окружили людей Папы. Стволы их травматов смотрели в затылки подручным Дусева. Обстоятельства для Папы резко поменялась. Исай громко и жестко потребовал:

— Оружие на землю!

Перехватывая инициативу, Глеб воскликнул:

— За все придется ответить, Дусев! Что будем делать?

Решение оставалось за Папой. Он обвел глазами своих людей. Мог сейчас начать бойню, в которой наверняка Корозов сразу же был бы отправлен на тот свет, но и сам он мог отправиться той же дорогой. Это не устраивало его ни в каком раскладе. Оставалось одно: тихо убраться, с тем чтобы выбрать другой момент. И Дусев произнес последнюю фразу, твердо веря в то, что в любой обстановке последнее слово всегда должно оставаться за ним:

— Я даю тебе время подумать! — сказал он Корозову. — Что для тебя важнее: жизнь или монеты? — Глянул в настороженное лицо Ольги, повернутое к нему. — Спроси у своего мужика, кого он ценит больше: тебя или монеты? Я скоро возвращусь за ответом! — Дусев оттолкнул охранника Глеба, медленно развернулся на месте и пошел на парковку к своей машине.

Его люди, щетинясь пистолетами, стали убираться следом за ним.

Следя за Дусевым, Глеб молчал. Удалось избежать побоища. Это было главным. Хотя, по-видимому, сегодняшняя встреча — не последняя. Поскольку оба как будто закусили удила.

Прыгнув в машины, подельники быстро укатили.

Глубоко вздохнув, Ольга облегченно расслабилась и тихо сказала:

— Я ничего не поняла, Глеб.

— Похоже, он что-то ищет и подозревает меня, — озадаченно ответил тот.

— Он говорил про какие-то монеты, — напомнила Ольга.

— Вот именно, — подтвердил Глеб. — Хотел бы я знать про какие.

К столику подошел Исай. Корозов похвалил:

— Ты вовремя! — Помолчал. — Коса на камень. Причина не совсем понятна, даже совсем непонятна! — Опять сделал паузу. — Вывод: дремать некогда. — Показал на свободный стул. — Садись, перекуси с нами! Где официантка?

— Я сыт, — отказался Исай.

Откуда-то на зов Глеба вынырнула официантка, смотря на него с таким испугом, с каким обычно простой человек взирает на человека, вселяющего неописуемый страх.

— У меня что-то аппетит пропал, — вставила слово Ольга.

— Ну что ты, Оленька! — возразил Глеб. — Не стоит прерывать обед из-за каких-то монет!

Опустившись на свое место, он глянул на официантку:

— Когда будет готов заказ, девушка? Мы проголодались.

Метнувшись от стола, официантка побежала за блюдами.

Опять вздохнув, Ольга положила на колени салфетку.

При последнем разговоре Ваня Кот с трудом, со скрипом, понимая, что положение безнадежно, коль Папа решил избавиться от него, начал рассказывать все, что знал. Надеялся, если Папу возьмут, тогда ему подфартит и он останется жив. Акламин, переговорив с Котом, решил, что Дусева можно брать.

В этот момент позвонил Корозов. Его новость удивила Аристарха: Папа опять напрямую вышел на Глеба. С нешуточными угрозами. Значит, речь идет о чем-то серьезном.

— Понимаешь, — говорил Корозов, — требовал от меня вернуть ему какие-то монеты. Полнейшая нелепица. Но из-за этой нелепицы чуть не изрешетили друг друга.

Пока все это и Аристарху было непонятно. Но, похоже, разгадка происходящим событиям была где-то близко. И пока Папа не стал воплощать в жизнь свои угрозы, его следовало остановить.

Выехав по месту жительства Дусева, оперативники не застали его там. Акламин оставил засаду, но прошло три дня, а он не появился. Было ясно: Дусев залег на дно. Выходит, предугадал события. И это никуда не годилось.

Все осложнялось. Одно хорошо: доказательства на Дусева собраны. Дополнительно от Вани Кота получил некоторую информацию о монетах. Неполную, но все-таки приоткрывшую занавес. Кот сообщил, что Папу крупно прокатили с какой-то коллекцией. Ваня не был в курсе, с какой, где и как, — об этом знал ограниченный круг. Слышал лишь кое-что краем уха, поскольку Папа прищемил всем языки.

После этого Акламин, сомневаясь, что Кот рассказал все, решил встретиться с Лешим, надеясь, что тот внесет больше ясности. Условным сигналом попытался назначить встречу, но Леший на нее не явился — потерялся вместе с Дусевым. Аристарх проверил тайник с условным сигналом. Его записка лежала на месте. Стало быть, Леший не видел ее. Выходило, что Дусев зарылся основательно и водителя держал возле себя.

Вскоре удалось выяснить, что Папа никуда из города не выезжал. Получалось, что-то цепко держало его тут. И Аристарх предположил, что это монеты.

Когда обо всем этом Глеб услыхал от Акламина, он поручил Исаю усилить охрану Ольги и попытаться хоть что-то выудить в городе о месте нахождения Дусева. Исай начал работать.

Вскоре поздним вечером он ехал по проспекту Ленина. По сторонам проспекта горели фонари, в две стороны двигался транспорт с зажженными фарами. Количество машин было втрое меньше, чем днем, катили быстро под шелест шин. Исай в крайнем правом ряду ехал медленно, притормаживал, поглядывая вдоль обочин.

Тротуары жили вечерней жизнью. Люди шли по ним кто неспешно, кто торопливо, кто молчаливо, кто с шумом сбивался в кучки, погружаясь в разговоры.

Уже не работали магазины, закончили работу фирмы. Светились окна жилых домов. Все было как всегда. Пройдет еще какое-то время, и тротуары начнут пустеть, люди — рассасываться в разные стороны к своим жилищам.

Поглядывая сквозь стекла, Исай надеялся наткнуться взглядом на придорожных вечерних бабочек. Хотел поговорить с ними. Им зачастую из первых рук известно, что происходит в криминальной жизни города. Наверняка могли знать что-нибудь о Папе.

Увидел одинокую фигуру — худенькую, стройную в топе, короткой юбке, огромном белом парике и с дамской сумочкой. Ему показалось, что он уже видел эту фигуру раньше. Притормозил у обочины, остановился, открыл дверь, бросил:

— Садись!

Не спрашивая ни о чем, девушка юркнула в салон авто. Исай нажал на педаль газа. Девушка повернула к нему симпатичную улыбчивую мордашку с длинными ресницами, раскрыла рот, чтобы начать разговор, да так и замерла от удивления, наткнувшись на узкое лицо с впалыми щеками и колкими холодными глазами. Она узнала Исая. Тот тоже узнал ее. Это была Вика-Валентина. Она рванулась к ручке двери. Но Исай схватил ее и нажал кнопку центрального замка. Уцепившись за ручку двери, девушка стала дергать. А когда поняла, что все бесполезно, крикнула:

— Открой дверь, скотина! Я выйду!

Не отвечая, Исай продолжал ехать, ожидая, когда она выплеснет весь яд и будет способна нормально соображать. Ехать пришлось долго, пока не остыл ее пыл. Она билась в истерике, стучала кулачками по панели авто, долбила локтем дверь, колотила по плечу его, обзывала, просила, угрожала, визжала до хрипоты. И когда убедилась, что все бесполезно, стянула с головы огромный парик, бросила на заднее сиденье, туда же положила дамскую сумочку, пригладила ладонями свои волосы, спокойно спросила:

— Куда ты везешь меня? Что тебе от меня нужно?

— Так-то лучше, — сказал Исай, свернул в переулок, припарковался у обочины и включил в салоне свет, — а то устроила тут целое представление! Из тебя могла бы получиться хорошая актриса.

— В моей профессии приходится быть не только актрисой! — недовольно сморщилась она. — Выключи свет! — Попросила и сама щелкнула выключателем под потолком салона.

— Как тебя зовут-то? — повернувшись к ней всем телом, спросил Исай, машинально откидывая челку с высокого лба и потирая его пальцами.

— Какая разница? — отмахнулась она. — Как назовешь, так и назовешь!

— А ведь я искал тебя в других местах. С ног сбился, — сказал Исай. — Никак не думал, что ты промышляешь этим бизнесом.

— Бизнес как бизнес. Не хуже любого другого, — вздохнула она. — Во всякой профессии есть свои минусы и плюсы.

— Ну а у тебя чего больше, минусов или плюсов?

— Всего хватает, — отозвалась она нехотя.

Эта тема разговора ей явно не нравилась, посему Исай перевел разговор на другое:

— Почему ты сбежала? Со второго этажа махнула, даже глазом не моргнула. Живучая!

— Будешь живучая на моем месте.

— Кто ты вообще такая? Тебя все ищут. Ты откуда Мишу знаешь?

Сразу насторожившись, девушка помолчала, но затем фыркнула и равнодушно произнесла:

— Да я его вообще первый раз видела. Я к нему по дороге подсела. Я ведь уже говорила об этом.

— А вот братва сомневается! — Продолжая давить, Исай перешел на жаргон. — Думает, что это ты ему пулю в бок всадила!

На самом деле Исай понятия не имел, в чем сомневалась братва, которая тоже искала ее. Но сам он думал, что Вика-Валентина хорошо знала Мишу. Впрочем, даже если поверить ей, что встреча была случайной, от этого она не перестает быть вечерней бабочкой. Ее наверняка не раз и не два снимали криминальные элементы, и не исключено, что она слышала о Папе.

До рассвета он продержал ее в машине, изматывая своими вопросами, уже и сам изрядно устал, но повторял и повторял вопросы по кругу. Однако девушка упорно твердила, что ничего не знает, ничего не слышала, ни с кем не знакома. И в последний момент Исай решил использовать еще один аргумент. Впился взглядом в ее посоловелые глаза:

— Тебя еще и полиция ищет, отдам я тебя им. Не хочешь мне говорить — им скажешь.

— Ты что, дурак? — встрепенулась она, сонное состояние сняло как рукой. — Нельзя мне к ментам. Я ведь не гражданка России. Меня в два счета выдворят домой!

— И как же тогда поступим? — пожал плечами Исай, никак эмоционально не отреагировав.

Просидев ночь с Исаем в машине, она уже воспринимала его спокойно — он сейчас не казался таким страшным, каким представился в тот миг, когда первый раз увидала его в квартире. Теперь смотрела на него, как на старого знакомого. В конце концов проговорила:

— Поедем ко мне.

По крышам домов полз рассвет.

Окинув глазами тихий спящий переулок с горящими фонарями на столбах, с молчащими домами, с задернутыми шторами окнами, с посвежевшей за ночь зеленью деревьев вдоль тротуаров и во дворах, Исай завел машину. Девушка сказала, куда ехать. Когда подъехали к серому панельному дому в пять этажей, с обычным, ничем не выделяющимся двором, спящими окнами, спящими машинами вдоль трех подъездов, и припарковались, девушка напялила на голову парик, подхватила сумочку и выскочила из машины. Он вышел следом и крепко взял ее за руку. Она глянула недоуменно, но потом, сообразив, что он просто не доверяет ей, засмеялась:

— Да не бойся ты, никуда я на этот раз не сбегу! Я сняла здесь другую квартиру! Не на улице же мне прозябать! — Голос ее звонко прозвучал в тишине двора, и стук каблуков далеко разносился.

В полутемном спящем подъезде каждый их шаг по бетонным ступеням лестницы, казалось, слышен был до пятого этажа. На лестничной площадке, где остановились у двери, не было света. Он немного пробивался с верхнего этажа между лестничными маршами. Исай отпустил ее руку. Она достала из сумочки ключ и вставила в замок. В квартиру парень зашел за нею. Она сразу через маленькую тесную прихожую прошла в комнату и включила там свет. Комната с диваном, шкафом, тумбочкой, столом и стульями пестрела избытком разных вышивок и картинок на стенах. Заметив любопытный взгляд Исая, девушка пояснила:

— Такую мне сдали. Я не трогаю ничего. Зачем это мне? Здесь моего ничего нет! Только одежда, но ее самый необходимый минимум.

— По-походному, значит.

— Как ни назови. При моей профессии лишнего ничего не должно быть.

— А документы?

Поставив на тумбочку дамскую сумочку, девушка достала из ящика паспорт, протянула парню, и на лице у нее появилась симпатичная улыбка.

Стоявший в дверях Исай подошел, взял паспорт. Раскрыв, глянул на фотографию, попросил:

— Сними парик.

Сдернув парик, она небрежно бросила его на стол. Исай удовлетворенно кивнул:

— Похожа, — неторопливо по слогам прочитал имя, отчество и фамилию. — Пригорова Елена Павловна, — спросил. — Надеюсь, паспорт настоящий?

— Ну ты даешь! А какой же?

— Место рождения — город Львов, место прописки — город Запорожье, — пробежал глазами Исай. — Не ближний свет, но и не дальний, — проговорил. — Давно в наших краях?

— Зачем тебе это надо? Ты не поп, а я не прихожанка. Не на исповеди. Имя узнал — и достаточно.

— Если не соврала про Мишу, то понятно, почему следы путала, словно заяц.

— Нет, вы посмотрите на него, он все еще вешает мне на шею этого Мишу! — возмутилась девушка. — Я уже прокляла ту минуту, когда села в его машину! — Посмотрелась в маленькое зеркало, висевшее на стене, поправила волосы, буркнула: — Будешь зайцем при такой жизни! Иногда собственной тени бояться приходится.

Сказав, на миг притихла, как бы раздумывая, а затем, не обращая внимания на парня, без стеснения стащила с себя топ, открыв небольшую грудь, сняла короткую юбку, оставшись совершенно голой. Исай спокойно рассматривал ее тело и ждал, что будет дальше. Она положила топ и юбку на диван, прошла к шкафу, достала оттуда брюки и другой топ, пояснила:

— Не удивляйся, в моей профессии трусики — это лишнее. Надо переодеться. Не ходить же днем в рабочей одежде. — Потом с некоторой долей кокетства спросила: — Нравится мое тело? — Повертелась перед Исаем, выигрышно показывая его со всех сторон. — Красивое, правда? Но это не моя заслуга. Природа. У меня и мать на отрыв, и бабка была красивая. Я в них получилась. Клиентам моим нравится. — И, опережая Исая, посоветовала: — Ты только душещипательные разговоры не веди! Ладно? Обрыдло все это! Ты ведь не за этим ко мне пришел.

Переодевшись, Елена предложила Исаю чай, но тот отказался. Тем не менее она прошла в маленькую кухню, где двоим трудно разместиться, и включила электрочайник. Подогрев, налила в стакан, бросила в кипяток пакетик с заваркой. Выложив из шкафчика на стол печенье с конфетами, улыбнулась, пояснив, что она сладкоежка, любит полакомиться.

Переместившись за девушкой к кухне, Исай молча, прижавшись плечом к дверному косяку, держа в руке ее паспорт, наблюдал за нею. На стене над столом висел отрывной календарь, анахронизм какой-то. На ум пришло, что квартиру сдавали старики. Все тут дышало давно прошедшим прошлым.

Сев за стол, девушка развернула бумажку и откусила конфету. Отхлебнув чай, спросила:

— Теперь убедился, что я тебе не вру? Я правда не знаю ответов на твои вопросы! Ничем тебе помочь не могу!

Усмехнувшись, Исай оторвал плечо от дверного косяка, подошел к столу, пронизывающе глянул ей в глаза:

— Можешь!

Поперхнувшись, Елена чуть не подавилась конфетой:

— Нет, ты точно чумной! Тебе тысячу раз было сказано, что ничего и никого не знаю! Чего тебе еще надо?

— Сейчас не знаешь, верю. А ты узнай! У подружек осторожно поспрашивай! Наверняка кого-то из них снимали крутые парни, и наверняка кому-нибудь приходилось слышать про Папу! Сама клиентов раскачай. Только осмотрительно, чтобы ничего не заподозрили. Разнюхай, как найти Папу, где его логово сейчас? Это ведь не тяжело, Елена. Прислушивайся, лови слова.

Отставив стакан, она посмотрела на Исая как на умалишенного, с изумлением воскликнула, вскидывая брови:

— Ты что, ненормальный? Кто ты такой вообще? В честь чего я стану на тебя работать?

Колкие холодные глаза Исая остудили ее пыл. Она почувствовала, как они придавили ее к стулу. Он произнес:

— В честь того, что я могу помочь тебе уладить твои проблемы с полицией, если такие есть!

— Слушай, ты не мент случайно? — настороженно замерла Елена. — Хотя вроде не той породы.

— Нет, я не мент, — успокоил он ее, — но тебе с полицией лучше жить в мире! А что касается информации, так это не бесплатно, я заплачу! В накладе не останешься! Твой паспорт я на время прихвачу с собой! — Сунул его в карман.

— Эй, эй, ты что? — привскочила она с места, протягивая руку. — Верни паспорт!

— Работай, Елена! — категорично потребовал Исай. — Лучше работай! Чем быстрее будет информация, тем быстрее ты получишь свои деньги, тем быстрее вернешь свой паспорт и распрощаешься со мной. Вот по этому телефону ты всегда найдешь меня. — Исай достал из кармана джинсовой куртки авторучку, оторвал листок календаря над столом, написал на нем и положил перед девушкой. Потом оторвал второй листок и спросил: — Твой телефон?

Она неохотно назвала свой номер. Все ее недовольство отразилось на симпатичном лице, исказив его, заставив подурнеть. Исай достал из кармана телефон и набрал номер — в комнате раздался приглушенный звонок. Парень пошел на него. В комнате звук доносился из дамской сумочки. Исай вытащил телефон, посмотрел на дисплей, удовлетворенно хмыкнул и отключился. Вернулся в кухню, достал кошелек:

— Это тебе задаток, чтобы не думала, что я вожу тебя за нос! И чтобы знала, что все это ты должна отработать! — Протянул ей деньги.

Мельком глянув на них, она осталась довольна.

С его стороны это был риск, ведь Елена могла в два счета в любое время улизнуть с деньгами, плюнув на свой паспорт. Между тем без риска не бывает успеха.

Получив вымученное согласие девушки, Исай уехал. Из машины связался с Корозовым, сообщил о случайной встрече с Викой-Валентиной-Еленой. Чуть позже в кабинете Глеба рассказал все подробно. Идея использовать в поиске Дусева проститутку Корозову понравилась. Чем черт не шутит. Эта профессия зачастую балансирует на одной кромке с криминальным миром.

Заложив руки за спину, напружинив мускулистое тело, Глеб твердой походкой прошелся по кабинету. Ковер под ногами гасил звуки шагов. Начальник охраны стоял у стола, провожая Корозова глазами. «Если у Исая получится удачно, — крутилось в голове у Глеба, — это будет успех, хорошая возможность накрыть Папу с компанией».

— Неплохо, неплохо, — сдержанно проговорил он, круто развернулся, подошел к столу, сел в рабочее кресло, расстегнул пуговицы на синем пиджаке, позвонил Акламину.

После разговора с Глебом Аристарх сделал какие-то пометки в своей записной книжке. Одобрив действия Исая, он решил пока не вмешиваться в них, чтобы не спугнуть Елену. Но попросил Корозова:

— Держи меня в курсе всего. И тысяча первый раз повторяю: ни в коем случае не суйся без полиции в логово Папы! Матерого преступника взять непросто. Он загодя на расстоянии чует опасность. Дай мне слово!

— Ладно, обещаю! — сказал Глеб и отключил телефон. Положив его на стол, загадочно усмехнулся. Нет, пронеслось у него в уме, он ни за что не упустит случая самому прижать к стенке Дусева!

Удовлетворенный тем, что личность Вики-Валентины установлена и что она в какой-то мере уже находится под контролем, Акламин дал отбой своим операм по ее розыску. Но еще оставалась вторая девушка — та, которая освободила Ольгу. Она по-прежнему была черным пятном. И монеты, которые требовал от Корозова Дусев, тоже были черным пятном. А в сообщении Вани Кота невозможно найти никакой зацепки.

То, что одного преступника одурачили другие, Акламина мало интересовало. Но вот почему претензии предъявлены Корозову, это тревожило. Тем паче что из-за этого возникала реальная угроза для жизни Глеба.

Перешерстили последние сводки — нигде никаких упоминаний о монетах. Никто не заявлял о потере, хищении, ограблении.

Явно разыгрывается какая-то теневая карта. И с какого бока в этом розыгрыше очутился Корозов, следовало разобраться как можно быстрее.

Пришлось поручить оперативникам глубже покопаться в прошлых делах. Быть может, где-то что-то и звякнет упавшей монетою.

Из автомашины, въехавшей во двор и остановившейся против подъезда, выпрыгнули двое молодых парней в просторных рабочих спецовках с пятнами краски на штанах и куртках. Открыли багажник, достали ведро с краской и малярные кисти с валиком. Один, с засаленными волосами и веснушками на щеках, чья спецовка была в густых зеленых пятнах, взял ведро, другой, со скучным лицом и маленькими глазками-щелками, чья спецовка пялилась грязно-серыми пятнами, — кисти и валик.

Подойдя к двери подъезда, веснушчатый нажал кнопку домофона. На вызов ответила консьержка. Парень проговорил:

— Маляры! Краску, мамаша, прими!

— Какую краску? — удивилась консьержка. — Ни о какой краске не знаю.

— Какое дело мне, знаешь ты или нет?! — возмутился маляр. — Сказано отнести в ваш подъезд — красить будут. Я и принес! Принимай, мамаша! Долго я стоять буду? У меня рабочий день не резиновый, мне за разговоры не платят!

— Мне никто не сообщал о ремонте! У нас тут отремонтировано все! — сказала она.

— Слушай, мамаша, ты можешь препираться бесконечно, только не со мной, а с начальством. Я человек маленький. Мне приказали привезти — я привез. А что там будут малярить, меня не интересует!

— Вот пусть мне твое начальство позвонит! — упорствовала консьержка.

— Ну ты даешь, мамаша! Начальство высоко сидит, я командовать им не могу! Ты уж сама как-то соображай!

Наступила короткая пауза. Консьержка неуверенно раздумывала, как ей поступить. Вроде и про краску ничего не слышала, и отказать, когда уже привезли, тоже неправильно. Может, та, которую она сменила, была в курсе, может, начальство ее и предупреждало, но ведь ничего по смене не передала. Да, она вечно все забывает. Рассеянная. Чего уж там, раз привезли — придется принять.

И женщина открыла дверь подъезда. Парни вошли, консьержка удивилась, что их двое. Но веснушчатый с ведром успокоил:

— А мы по одному не ходим, мамаша. — Поставил ведро на пол в ее каморке, неспешно достал из кармана баллончик с газом и распылил ей в лицо.

Зажмурившись, она чихнула и медленно стала валиться на спину. Парни, выхватив носовые платки и прижав их к своим лицам, поддержали женщину, уложили на диван и достали у нее из кармана ключи. Затем с ведром, кистями и валиком вышли из каморки, закрыли снаружи дверь на ключ. И в лифте поднялись на этаж.

Из лифта вышли шумно, с разговорами, спустились по лестничному маршу этажом ниже. У металлической двери корозовской квартиры увидали двух крепких на вид охранников. Скуластого, похожего на монгола, в легком сизом пиджаке и песочного цвета брюках, и круглощекого светлого в желтоватой куртке и зеленых брюках. Они смотрели настороженно. Маляры подошли к такой же металлической двери квартиры напротив, нажали кнопку звонка, но никто не ответил. Веснушчатый маляр удивился:

— Вот, елкины, спят, что ли? — Нажал еще, потом повернулся к охранникам: — Парни, давно они вышли? Ведь договорились, что дома будут. Ждать должны!

На вопрос охранники не ответили, и маляр возмутился:

— Что, ответить трудно? — и произнес напарнику: — Тогда подождем. Может, ненадолго в магазин отбежали? — Поставил ведро возле двери, достал сигарету, чиркнул зажигалкой и задымил, прижавшись спиной к стене.

Напарник его, со скучным лицом и маленькими глазками-щелками, медлительно тоже полез в карман, замедленно достал пачку, долго вытряхивал сигарету и долго потом лениво чиркал зажигалкой, пока, наконец, не сделал глубокую затяжку. Выпустив кольцами дым, присел на корточки спиной к двери. После чего не спеша стал рассказывать анекдот.

Говорил протяжно, с остановками, смакуя сальные словечки, не меняя скучного выражения на лице. И от того, как он это произносил, каждая выпущенная фраза, казалось, имела не только двоякий, но даже тройной смысл. А посему анекдот воспринимался вдвое смешнее, чем был на самом деле.

После того, как прозвучали последние слова, парни загоготали. Охранники тоже заулыбались и отвернулись. И в это мгновение маляры стремительно выхватили пистолеты с глушителями. Не успели охранники опомниться, как стволы уперлись им в шеи. Веснушчатый маляр приказал:

— Тихо, гаврики! Руки кверху! Лишнее движение — и мозги размажутся по стене!

Скрипя зубами, охранники подняли руки. На лицах были растерянность и изумление. Даже дыхание сперло. Ни одного слова не вырвалось наружу.

— Рожами к стене! — скомандовал второй парень.

По-черепашьи медленно охранники выполнили команду. Маляры выдернули у них из-за поясов травматы, сунули в карманы спецовок.

— Вы что, парни? — только успел вытолкнуть из себя скуластый и тут же получил удар рукояткой пистолета по затылку.

Ноги у него подкосились, он припал к стене и по ней сполз на пол. Круглощекий стал багровым от напряжения, краем глаза видя, как его напарник вытянулся вдоль стены. Ком застрял у него в горле, он не мог ничего сказать и даже не мог проглотить слюну. Маляр с маленькими глазками-щелками скомандовал:

— Звони. Попить попроси!

Рука круглощекого не поднималась к домофону. Мозг разрывался, искал выход из положения. Извилины мозга бились в черепе, как змеи, чьи головы придавлены к земле. Но что можно сделать с пустыми руками против двух стволов? Наотмашь била мысль, что так подставиться могли только полные лохи.

— Ну! — Удар рукояти пистолета пришелся по шее.

Боль ударила охраннику в голову — голова дернулась, и он вдруг вспомнил, что по инструкции жена Корозова не должна отвечать на звонки домофона и незнакомые звонки телефона, а потому рука сама потянулась к кнопке. Палец нащупал ее и нажал, надеясь, что ответа не последует.

Ствол веснушчатого маляра больно ткнул между ребер.

— Кто? — вдруг раздалось из домофона.

Круглощекого обдало жаром. Как же так, зачем она ответила? Она не должна отвечать! Но деваться уже было некуда — он должен что-то сказать в ответ. Ствол впивался между ребер, как каленый прут.

— Попить бы, — просипел охранник не своим голосом, опять надеясь, что жена Глеба сообразит, что слышит ненормальный голос и насторожится.

Но дверь квартиры открылась. Веснушчатый маляр без промедления ударил круглощекого охранника по затылку, а маляр со скучным лицом резко шагнул в дверной проем и проговорил с угрозой:

— Не дергайся, цаца! А то плохо будет!

От изумления Ольга не смогла произнести ни слова. Она недавно вернулась домой с работы и еще не успела переодеться. Звонок домофона и просьба охранника напиться застали ее врасплох в тот момент, когда она уже начала снимать летнее вишневое платье. Занятая другими мыслями, забыв об инструкции, ответила на звонок. Впопыхах на голос охранника одернула платье и, не глядя на экран, открыла дверь.

Попятилась к стене, увидав ствол пистолета. Скучное лицо нависло над нею. Шагнув через прихожую, парень с глазками-щелками припер ее к стене. Веснушчатый мгновенно прошмыгнул по комнатам, проверяя, нет ли еще кого. Убедившись, что Ольга в квартире одна, затащил в прихожую на ковровую дорожку бесчувственных охранников, ведро с краской, кисти и валик, и закрыл двери.

Когда скуластый охранник зашевелился, веснушчатый маляр вновь обездвижил его ударом рукоятки пистолета по голове. Вытащил из кармана спецовки скотч. Связал охранникам руки и ноги, заклеил рты.

Видя все это, Ольга, ругая себя за опрометчивость, лихорадочно ломала голову: как быть? Такого поворота она не ожидала. Охранники были крепкими внушительными парнями, и не вызывало сомнения, что их можно сломать. К большому сожалению, теперь вернуть назад ничего нельзя. А попробовать исправить можно. Глядя в маленькие глазки-щелки скучного лица, Ольга оторвалась от стены и подала голос:

— Что вы хотите? — Теплилась слабая надежда, что это обычные грабители, от которых можно попытаться откупиться.

Будто прочитав ее мысли, маляр резко ответил:

— Что с тебя взять?! Деньги и золотишко твое нам не нужно! — Положил ей руку на плечо. — Мы пришли за монетами! Где Корозов прячет их?

Кажется, она ошиблась: это не простые грабители. Перед глазами тут же всплыло злое лицо Дусева, по телу пробежали мурашки. Она вспомнила, как Папа обещал вернуться. Но как она объяснит, что Глеб понятия не имеет, о каких монетах идет речь, а уж она — и тем более? Взволнованно Ольга проговорила:

— Передайте Папе, что нет никаких монет!

Больно схватив ее за руку, парень приблизил злые глазки-щелки. Отдернув руку, она почувствовала, как внутри вдруг все перевернулось и первый страх начал испаряться, будто помогали стены ее дома. Она хотела оттолкнуть его и потребовать убраться из квартиры. Но он опередил, будто опять прочитал ее мысли. Сильно ударил по щеке, предупредил:

— Я изрисую ножичком твое красивое личико, цаца. На всю жизнь останешься уродкой! Папе ты сама лапшу на уши вешай, а нам на него начхать!

Вскрикнув от пощечины, Ольга ощутила сильное отвращение к скучному лицу. Сделалось противно смотреть на недоумка. Кольнула мысль, что от покорности и от строптивости бывает один результат: и в том, и в другом случае никто тебя не пожалеет. Ее словно ослепило яростной вспышкой — она выпрямилась и резко хлестанула парню по физиономии. Щелчок был громкий и смачный. Даже захотелось врезать еще.

Не ожидая подобного, парень удивленно расширил маленькие глазки. Но новая ядреная пощечина обожгла его. Он взбеленился, накинулся на нее с кулаками, разрывая в клочья красивое платье. Но и она вцепилась в него, как дикая кошка, визжала и била ногами. Он не мог оторвать ее от себя и, наконец, крикнул веснушчатому:

— Помоги, Весна!

— Ты что, Глазастый, с бабой справиться не можешь? — усмехнулся тот и, оторвав Ольгу от подельника, сильно ударил ее по шее.

Потеряв равновесие, женщина упала на колени. Глазастый оправился и добавил коленкой ей в лицо, опрокидывая:

— Раздавлю, как сверчка!

Заскулив от бессилия, Ольга медленно, но упорно стала вставать. Весна взял в пучок ее волосы, поднял кверху лицо, буднично, как будто ничего не произошло, спросил:

— Где спрятаны монеты? Не может быть, чтобы Корозов ничего не говорил тебе! Не ври, вранье я вижу насквозь! Итак, что ты знаешь о них? — Отпустил ее волосы.

В это время на полу завозился круглощекий охранник, но к нему подскочил Глазастый и стал бить ногами до тех пор, пока тот не затих.

— У меня есть украшения с бриллиантами, — сказала Ольга. — Я отдам их вам!

— Ты что, сорока, за дурака меня держишь? — сморщился Весна, и веснушки забегали у него на лице. — Думаешь, твоя рожица и фигурка могут произвести на меня впечатление? Будешь молчать — я через тебя передам привет Корозову! Он ему не понравится.

— О монетах я ничего не знаю, — поднялась на ноги Ольга. — И муж — тоже!

Усмехнувшись, Весна снова запустил пальцы в ее волосы:

— Я вполне допускаю, что ты не знаешь, но тем хуже для тебя. — Повернулся к подельнику. — Тащи ее в комнату! — Толкнул к нему.

Распалив себя избиением охранника, Глазастый яро схватил Ольгу за шею, притянул к себе:

— Еще раз взбрыкнешь, цаца, — заставлю биться головой о стену! — Открыв дверь в ближнюю от него комнату, потянул женщину за собой. — Где у твоего мужика сейф?

В комнате была красивая мебель: витрины, стеклянные уголки, напольные часы, кожаный диван, стол, стулья, ковер под ногами, картины на стенах. Весна вошел следом за ними, закрыв за собой дверь. Ольга мельком бросила взгляд на часы, и Глазастый перехватил его:

— Надеешься, что муж появится? — проговорил скучным тоном. — Еще не время для него. Мы знаем его расписание, изучили. — Он подтолкнул ее ближе к дивану.

Расставив ноги, Весна, задумчиво глядя на женщину, сказал подельнику:

— Скинь с нее это рванье — так будет впечатлительнее!

— Это мигом, — согласился Глазастый и стал срывать с нее висящее клоками платье.

Взмахнув рукой, чтобы снова закатить пощечину по скучному лицу, Ольга на этот раз не смогла ударить — он перехватил ее руку, завернул за спину. Ольге показалось, что сейчас сломает ее. Застонала от боли:

— Папа ошибается! — Выдохнула. — У мужа нет никаких монет. Я это точно знаю!

Она уже не обращала внимания на то, что осталась в одних трусиках. Просто знала, что никакая красота ее тела не поможет, что не помогут уговоры, что уже и ни к чему уговаривать — это ничего не изменит, и монеты не появятся.

Опять буднично спокойно Весна спросил:

— Тогда куда же он их подевал? Будешь врать — я перережу тебе глотку! Если даже твой муж их проглотил, мы вырежем их из его брюха. И не пой нам больше свои песни! А Папа нам не указ! Он не способен справиться с Корозовым. Больше не вспоминай о Папе! Это вредно для твоего здоровья!

Такие слова только запутали ее мысли. Эти парни не простые воришки, и не от Папы, как она думала, но тогда от кого? Они определенно не верят и не поверят тому, что она говорит. Явно убеждены, что монеты у Глеба. Потому не остановятся, если их не остановить.

Волна отчаянья хлестнула по ней, и Ольга, сжавшись, крутнулась на месте и крепко ударила Глазастому коленом между ног. Тот хрюкнул, скрючился, подвывая по-песьи.

— Ты выбрала не лучший вариант, — покачал головой Весна. — Ты даже не сорока, ты глупая кукушка. Оставайся такой и дальше! — Глянул на подельника.

Продолжая болезненно корчиться, Глазастый пытался выпрямиться, бросая остервенелые взгляды на Ольгу. И, похоже, для нее все могло плохо кончиться, если бы Весна не предупредил напарника:

— Не заводись! — сказал он. — Это ее последние судороги. Она уже выбрала свою участь! Принеси-ка лучше привет для Корозова!

Продолжая гнуться и метать на женщину злые взгляды, боком Глазастый поплелся к двери. Выйдя в прихожую, увидел, что в себя пришел круглощекий охранник. Глазастый бешено выхватил из-за пояса пистолет, ткнул в лицо круглощекому, выкрикнул:

— Чего пялишься?! Пулю захотел?! Сейчас вгоню в глотку! Подавишься! — И ударил охранника по голове.

Тот снова потерял сознание. Скрипя зубами, кривя скучное лицо, подельник взял ведро, занес в комнату. Весна сорвал с него крышку и аккуратно достал оттуда взрывчатку, поднял на руках, удовлетворенно произнес:

— Вот он, привет Корозову! Скоро все здесь взлетит на воздух! Но ты сама выбрала этот вариант, — сказал Ольге. — А было бы проще сказать, где монеты.

Замерев от ужаса, Ольга попыталась зацепиться за соломину:

— Но если вы убьете нас, как вы найдете свои монеты?

— Не забивай этим голову, курица! — ответил веснушчатый. — Мы эту проблему решим.

Закончив работу, Глеб выехал из офиса. Исай усилил его охрану, и следом за ним теперь шла машина сопровождения. За день Корозов устал, сидел на заднем сиденье автомобиля, расслабившись, расстегнув пуговицы пиджака, прикрыв глаза. Хотелось скорее добраться до дома, раздеться, сходить под душ и погрузиться в домашний уют, покой, тишину, отдохнуть телом и душой. А потом лечь в постель и заснуть под приятный шепот Ольги у него над ухом.

День был не из легких. Бизнес хоть и был отлажен, хоть работал, как заведенные часы, но проблемы возникали постоянно. И надо было их решать незамедлительно, чтобы не накапливать и не допускать сбоев. Когда свернули с проспекта на улицу, где жил Глеб, он распахнул веки.

Машины, машины на дороге, свет автомобильных фар за стеклами, дома, обозначенные тусклыми фонарями вдоль улицы, редкие пешеходы на тротуарах. Подъехали к дому, остановились у подъезда. Глеб сквозь лобовое стекло обвел глазами полутемный двор. Светильник на столбе горел неярко, но было видно, что двор пуст, что нет нигде никакого движения. Он обратил внимание, как впереди сорвалась с места какая-то машина и быстро свернула за угол.

Выпрыгнув из автомобилей, охранники заняли места во дворе, открыли дверь для Глеба. Он устало выступил из салона, постоял минуту, подышал, приходя в себя. Шагнул к подъезду. С ним внутрь вошли четыре охранника. В подъезде тихо, светло, консьержки, которая обычно не преминет показаться из окошка, поздороваться и что-нибудь сказать, не видно. Глеб, правда, не обратил на это внимания. Зашагал мимо ее помещения.

Двое охранников немедля побежали вперед него по бетонным ступеням лестничных маршей вверх, проверяя подъезд.

В сопровождении двоих других Глеб приблизился к двери лифта, вызвал его, подождал, когда кабина опустится вниз. На площадке было чисто. На стене почтовые ящики, некоторые набиты до отказа. С мягким шорохом опустилась кабина. Втроем поднялись на нужный этаж.

Первыми из лифта вышли охранники. Мгновенно пробежали глазами по сторонам. Площадка, как и внизу, пустая и чистая. Светильник на стене яркий. Увидали возле двери квартиры Корозова охранников, только что поднявшихся пешком. Они были явно встревожены, переглядывались растерянно. Оба держали в руках травматы.

— Что произошло? — спросил Корозов, выйдя и не понимая, в чем дело.

— Охраны у двери нет, — объяснил один из охранников и пожал плечами.

Рванувшегося к квартире Глеба удержали у самой двери. Отвели в сторону. Обложили дверь с двух сторон. Охранник легонько толкнул ее, она стала открываться. Надавил сильнее — дверь открылась полностью. Свет с площадки упал широкой полосой в прихожую. Охранник осторожно двинулся в нее и увидал в темноте на полу двух спутанных скотчем парней — скуластого и круглощекого. С заклеенными ртами. Присел возле них, сорвал с губ скотч и услыхал:

— Маляры. Их было двое.

— Какие маляры? — не понял охранник, переглянувшись с остальными, вошедшими следом.

— Два маляра. Они вырубили нас.

— Вырубили вас? Они что, слоны?

— Нет, но…

— Прошляпили, подпустили к себе?

— Кто мог подумать?

Включили в прихожей свет. И тут же в дверь ворвался Глеб. Растолкав охрану, окинул взглядом прихожую и шагнул в кухню, но там было темно и пусто. Он громко, с клокотом в горле, позвал:

— Оленька, ты где?

В ответ — тишина. Его обожгло жаром. Этот жар пошел снизу и прожигал насквозь, ужасное предчувствие кипящим по́том пробилось на лбу и позвоночнике. Он неожиданно ощутил, как его мощные крепкие ноги становились ватными.

Бросился в спальню. Лихорадочно отыскал выключатель. Полностью застеленная кровать, к которой не прикасалась еще рука жены, как обычно вечером расстилавшая ее для сна. Ольги не было. Бросился в глаза ее домашний халат. Почему-то он лежал на кровати, хотя сейчас должен был быть на плечах жены. Глеба качнуло, как пьяного, по щеке нервно пробежала морщина, встревоженный голос прокатился по всей квартире:

— Где Ольга?! — Отбрасывая всех со своего пути, он кинулся по комнатам. Распахнул дверь напротив входной и замер на пороге.

Полоса света из прихожей высветила посреди комнаты Ольгу, сидящую на стуле. Включив свет, Глеб кинулся к ней. Она сидела голая, не шевелясь, с широко раскрытыми глазами, скотчем привязанная к стулу, рот заклеен.

— Оленька, кто?.. — хотел спросить, кто посмел все это сделать, но захлебнулся от ярости и кома в горле, когда увидал на теле жены взрывчатку, привязанную скотчем к ее животу.

Потянувшись к ней, Глеб ощутил, как пальцы его рук налились свинцом и не сгибались. Он попытался сжать их в кулак — сразу не получилось, пальцы не слушались, нервы были на пределе. Оглянулся к охранникам:

— Снимите с ее губ скотч!

Один из них приблизился и аккуратно снял его.

Открыв рот, Ольга медленно втянула в себя воздух, губы задрожали. Она впилась глазами в Глеба и едва слышно прошептала:

— Глеб, на мне взрывчатка. Они поставили ее.

Побагровев, он тяжело задышал, опускаясь перед женой на колени. Внутри у него все клокотало. Испуганный вид Ольги терзал сердце.

— Кто? — снова выдохнул с хрипом.

Не отрывая от него испуганного взгляда, она искала в его глазах свое спасение, повторяя:

— Они, они, они…

Интуиция подсказывала, что сейчас не стоит уточнять, кто сделал и зачем, ибо Ольга была не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы. В ее глазах стояли надежда и просьба избавить от этого ужаса. Глеб дотронулся до кончиков ее похолодевших пальцев связанных рук, до ее плотно сведенных коленей, уловил, как они вздрагивали. У него защемило сердце, он сдержанно обнадежил:

— Ты не волнуйся, Оленька. Все будет хорошо. Ты только не волнуйся. Я здесь, я с тобой. Все будет хорошо. Сейчас мы уберем эту чертову взрывчатку. — Он оглянулся на охранников. — Какого черта вы застыли столбами? Можете что-нибудь сделать?! Надо снять эту взрывчатку!

Переглянувшись, охранники не сдвинулись с места. Лишь один надсадным голосом предупредил:

— Нельзя ничего трогать, Глеб. Здесь нужен специалист. Ты видишь, Ольга вся в проводах.

И только тут он обратил внимание на провода от взрывчатки, обмотанные вокруг шеи жены. Когда ему было рассматривать все это? Его трясло от бессилия и негодования. Он видел одни глаза Ольги — обожаемые глаза, в которые он всегда любил смотреть и какие любил целовать. Глеб мягко сжал правой ладонью вздрагивающие пальцы жены, левой рукой достал из кармана пиджака телефон, шепнул Ольге:

— Я звоню в МЧС.

Широко распахнув глаза, Ольга замерла и молчала, не решалась шевельнуться, говорить и даже глубоко дышать. Боялась, чтобы от движения ее мышц не произошел взрыв. По телу бежали колики, оно затекло, местами уже не чувствовалось, неподвижность убивала, боль от напряжения мышц пронзала все, но Ольга, прикусив язык, терпела.

Позвонив, Глеб коротко объяснил обстановку. Через пять минут ему перезвонили, сообщив, что специалисты скоро прибудут. Отправив охранников за двери, Глеб поцеловал дрожащие колени жены, успокаивая:

— Они уже едут, Оленька, они уже едут. Потерпи немного. Скоро все закончится. Скоро.

В глазах у нее появились слезы. Но это были не слезы ужаса, а слезы веры его словам. Глеб почувствовал, как дрожь в ее коленях стала проходить, как она слабо пошевелила пальцами в его ладони. Корозов не выпускал их до приезда специалистов МЧС.

По его команде охранники связались с Исаем, а тот сообщил Акламину. Исай приехал почти одновременно с МЧС и взял в оборот скуластого и круглощекого охранников. Когда услыхал, как те прохлопали ушами, поверив, что видят перед собой маляров, спустил полкана. Но разнос пришлось быстро свернуть, потому что прибыл Аристарх с оперативниками. Глеб, наблюдая от двери за работой МЧС, много говорить с Акламиным не стал — объяснил в двух словах и снова сосредоточил внимание на Ольге. Сейчас, кроме нее, для него никто не существовал.

Пройдя в кухню и сев за стол, Аристарх пригласил к себе провинившихся охранников. Вслед за Исаем выслушал их путаный рассказ. Задал свои вопросы. Охранники бубнили, зажав руками головы. Их информация мало что давала Акламину — так, общую картину событий. Они даже внешностей преступников толком не могли передать.

На застывшем узком лице начальника охраны впалые щеки, казалось, еще больше втянулись, образуя темные круги, когда он слушал повторное бормотание охранников, стоявших перед Аристархом. Эмоций на лице не было, лишь играли желваки на щеках. Да еще сжимались костистые железные кулаки. Ведь он надеялся на этих парней. А теперь держать ответ перед Корозовым за них.

Закончив разминирование взрывчатки, убрав ее с тела женщины, специалист МЧС снял с головы защитный шлем, облегченно вытер пот со лба, чувствуя, как под спецкостюмом такой же пот катит у него по спине и под мышками.

— Все! — выдохнул он. — Кустарщина, но навороченная. — Повернулся к Глебу. — Передаю вам вашу красавицу целой и невредимой. — И стал собирать инструмент, передавая его своему напарнику для укладки в чемодан.

После этого Ольга несколько минут не могла подняться с места: тело не слушалось ее, оно словно окаменело за весь период ожидания. Глеб, прихватив халат, кинулся к жене. Накинул ей на плечи. Помог подняться, обнял ее:

— Вот и все, Оленька. Вот и все.

Вымученно улыбнувшись, она забилась в рыданиях, припав к плечу мужа. Глеб гладил ее по спине и что-то шептал на ушко. Постепенно затихнув, она взяла у него носовой платок и вытерла глаза. Специалисты МЧС вышли из комнаты. Вошел Акламин. Разумея состояние Ольги, он был готов к тому, что Глеб попросит перенести вопросы к ней на завтра. И, в общем-то, это было бы резонно. Потому сказал:

— Все обошлось, Оля. Тебе надо отдохнуть.

Посмотрев недоуменно в его неулыбчивые глаза, она покачала головой:

— Ну что ты, Аристарх! Я уже в норме. Спрашивай, что хотел.

— Ты уж извини. Раз готова отвечать, тогда откладывать не будем. По горячим следам всегда лучше, — продолжил он и предложил сесть за стол. Когда сели, открыл записную книжку. — Соседей опросили. Никакого ремонта они делать не собирались и никого не вызывали. Маляров в глаза не видели. От охранников тоже толку мало — не помнят лиц. Надежда только на тебя, Оля.

Рассказав, что произошло, Ольга обрисовала внешности преступников. В конце сказала, что очень хорошо запомнила последнюю фразу, которую произнес веснушчатый:

«Вы оба с Корозовым смертники. “Умереть за монеты” — звучит красиво! Я только не пойму: зачем твой муж тебя губит? Вернул бы коллекцию — и ты бы осталась жива! За тобой на очереди его сестра. У него ведь есть сестра в этом городе? А если он и тогда не созреет, то следующим будет его племянник. Стоит ли за чужие монеты губить всех своих близких?»

Причина происходящего для Аристарха обрела ясные очертания, вот только никто из них не мог объяснить, откуда появилась эта причина. В этом следовало разобраться.

Вдобавок неясно, почему преступники открещивались от Папы, почему советовали больше не вспоминать о нем. В то, что отводили подозрение от Папы, не очень верилось. Больше чаша весов склонялась к тому, что действовали они самостоятельно. Значит, в этой истории точно есть кто-то третий. Все очевиднее, что именно он и подставлял Корозова. Следовало срочно организовать поиски третьего.

Полночи оперативники опрашивали жильцов, консьержку, снимали какие-то отпечатки, вновь беседовали с охранниками и Корозовыми. Отбыл Акламин под утро. Исай, выслушав выговор от Глеба, увез с собой провинившихся охранников.

Лицо Глеба было в густых красных пятнах. Всю ночь он сдерживался, задыхаясь от негодования, мускулы на теле затвердели, как металлические прутья.

Не ведая, о чем идет речь, он, как кур в ощип, попал между двух огней, в чью-то замысловатую игру: или кто-то хочет совсем убрать его, или… Но вот что такое второе «или» — большой вопрос, который предстоит разгадать.

Однако с чего начинать? Корозов был в замешательстве. Пока будешь разыскивать шестерок, козырный туз игру закончит. Сейчас спасли Ольгу, теперь угроза нависла над сестрой и племянником. Все очень серьезно.

Ложиться в постель Ольга отказалась. Она была возбуждена и знала, что уснуть не сможет. Села на диван и притиснулась к мужу. Он гладил ее по голове, как маленькую девочку. Она сидела с открытыми глазами и смотрела куда-то в пустоту. Перенесенный стресс снова напоминал о себе, когда долбило мозг, что ее могло уже не быть в живых. Страшно подумать.

На какое-то время закрыла глаза и так, сидя, задремала.

Рано пришла домработница. Тщательно навела порядок в комнате. Потом так же кропотливо убралась во всей квартире. Корозов хотел, чтобы нигде даже запаха не осталось от преступников. Ничто не должно напоминать Ольге о них.

Отдохнуть Акламину совсем не удалось. Домой не стал возвращаться. Какой смысл, когда не успеешь лечь в постель, как надо уже собираться на работу? Сразу поехал в отделение полиции. И стоило появиться там, как дела закружили с новой силой.

К обеду принесли весть, что выехавший по вызову в одну из квартир участковый нашел труп убитого мужчины. Вызвали соседи, почуяв из приоткрытой двери трупный запах и решив, что умер владелец квартиры, бывший уже в пожилом возрасте. Однако беглый осмотр участковым показал, что произошло убийство или самострел, так как в руке покойника был пистолет.

Выехав на место по звонку участкового, оперативники обнаружили тело молодого парня. Соседи опознали внука хозяина квартиры. Срочно по наводке тех же соседей нашли дачку и хозяина квартиры. Он спокойно копался в огородике и знать не ведал, что произошло в его жилище.

Привезли в городской морг, где он подтвердил, что это тело внука Виктора. Резко отверг версию о самоубийстве:

— Нет! — сказал решительно. — Что хотите, но убить себя Виктор не мог! Исключено.

Впрочем, Аристарх также не верил в эту версию. Ничто не сходилось с таким вариантом. Ни положение тела, ни положение руки с пистолетом. Да, самоубийством здесь явно не пахло. Скорее убили спящего.

Наведя справки о Викторе и о его знакомых, Акламин отправил к ним оперов, надеясь что-нибудь прояснить. Но при опросе ничего полезного узнать не удалось. Между тем никто из опрошенных не соглашался с версией о самоубийстве.

По картотеке пробили пистолет. Тот оказался меченым. Не так давно в соседнем районе из этого ствола был убит предприниматель по фамилии Бахудыров. Убит в своей квартире вместе с охранником, но второй охранник чудом остался жив. Пуля на миллиметр прошла выше сердца, еще бы чуть-чуть — и конец.

Этот охранник до сих пор лежал в больнице. Аристарху дали возможность познакомился с его показаниями. Они заинтересовали Акламина. Охранник показал, что Алексей Бахудыров сидел на кухне и ужинал, когда в квартиру ворвалась трое и с порога из стволов стали валить охрану в прихожей. Он первым попал под раздачу. Свалился на месте, даже ствол выхватить не успел.

На короткое время оказался без чувств. Когда очнулся, приоткрыл глаза, увидал в дверном проеме кухни, что спиной к нему стояла девушка, что-то говорила Бахудырову, затем подняла руку с пистолетом и выстрелила. Охранник снова на какой-то период потерял сознание. Опять пришел в себя, когда убийцы уже убрались.

История эта пока ничем не закончилась — концы продолжали искать.

Договорившись с операми соседнего района, Аристарх поехал в больницу, чтобы вживую выслушать охранника и задать свои вопросы. Он предположил, что здесь вполне возможна связь с делами, которыми занимался его отдел. По крайней мере, и там и тут фигурировал один и тот же пистолет. Это уже говорило о том, что убийцей и там и тут могло быть одно лицо.

Еще его удивляло, что малоизвестный предприниматель имел охрану. Возможно, не настолько он был мелким, каким казался?

Впрочем, этой историей занимались другие люди — им и карты в руки. Ему же надо было только найти связь и, может быть, некоторую разгадку убийства Виктора.

В больнице охранник подтвердил Акламину свои показания.

— А ты уверен, что стреляла девушка? — переспросил Аристарх. — Тебе не показалось? Все-таки в тот момент ты был не в лучшем состоянии. Мог ошибиться.

— Что ж я, девку от парня не мог отличить? — возмутился охранник, трогая бинты на себе и кривя губы в усмешке. — Обижаешь, начальник! Я хоть и в крови был, а уж бабу ни с кем перепутать не мог. Баба была, — уверенно заявил и кивнул. — Она самая. Молодая. С фигурой.

В голове у Аристарха, как белье на прищепках, повисла мысль, что если из этого ствола в Бахудырова стреляла девушка, то она же могла застрелить и Виктора. И не исключено, а даже вполне вероятно, что Виктор был участником убийства Бахудырова, и сейчас его попросту убрали. Но тогда получается, что внук деда был преступником. Все возможно. История пока темная. Выбрасывать ничего нельзя.

— Ну хорошо, — сказал он охраннику, — раз ты уверен — значит, так оно и есть! Ответь еще на вопрос. Какой бизнес был у Алексея Бахудырова?

— Да какой там бизнес, так, суета одна! — слабо, чтобы не причинить себе боль, махнул рукой охранник.

— Но за одну суету не убивают. И охрану возле себя не держат, — серьезно усомнился Аристарх.

— Лёху папаша спонсировал, — пояснил охранник. Он, безусловно, был подвижным парнем, и сейчас ему явно хотелось проявить свои эмоции движением всего тела. Но каждый порыв отдавался болью в ране, растекаясь по всем клеткам туловища ноющим жаром. И приходилось блюсти неподвижность, и то, что это приходилось делать против собственной воли, его угнетало. — Сам Лёха мало чего мог. Иногда промышлял в папашиных делах. Когда удачно проворачивал дельце, папаша отваливал ему хороший куш, и он шикарил на широкую ногу. И нам доставалось. Плохо, что ли?

— Чем же занимается его папаша?

— Это Лёха был посвящен в дела, а я без понятий. Среди охранников плавал слушок: вроде антиквариатом промышлял. Старинные иконы, картины, золотишко, брюлики, книги.

— Почему промышлял, а не промышляет? — спросил Акламин.

— Потому что не так давно исчез папаша куда-то.

— Как исчез?

— А я откуда знаю? Исчез, да и все. Ни записки, ни письмеца не оставил. В наше время, сами знаете, как это бывает. Концов не найдешь. Лёха с ног сбился в поисках. Без папаши он ноль без палочки. Искал и как будто что-то нарыл, но что, теперь уже не узнать.

История со старшим Бахудыровым заинтересовала Аристарха. Внезапное исчезновение. При этом сын не обратился в полицию, а занялся поисками сам. Значит, было что скрывать. Просто так люди не пропадают. Интересно, что́ младший Бахудыров нарыл? Видимо, это и стало причиной его убийства. А ведь именно в это время в городе активизировался Дусев. Невольно приходится сопоставлять факты.

Покинув больницу, Акламин перезагрузил мозг новой информацией о Бахудырове-старшем. А если предположить, что активность Дусева как-то связана с пропажей антиквара? Интересно. Но как это все связать? Пока никак. Пока только его сумасшедшие мысли.

Тем не менее стало очевидно, что убийство Виктора невидимыми нитями связано с убийством Бахудырова.

После того, как экспертиза установила время убийства Виктора, Аристарх отправил оперативников по соседям. Многие знали Виктора в лицо и частенько видели, как тот навещал деда. А соседка из квартиры напротив сообщила, что накануне смерти Виктора, поздно вечером она ждала приезда из отпуска своих детей. Прислушивалась к каждому шороху за дверями, иногда подходила к глазку. Тогда вот услыхала длинную настойчивую трель звонка на площадке.

— Знаете, — говорила она, — хоть квартира и не смежная, но звонок у соседа такой громкий, что может разбудить весь подъезд. Дедушка немного глуховат, поэтому у него все громко. Если включает телевизор, то на всю громкость, всем слышно. В этом доме слышимость такая, как будто стены из картона. Так вот, надоел мне этот звонок — я и пошла посмотреть в глазок, кто там такой настойчивый. И увидала, как в дедушкину квартиру юркнула девушка и закрыла за собой дверь.

Информация была крайне важной. Опять девушка. Если продолжать сопоставлять, то, скорее всего, это была та самая девушка, которую видел охранник Бахудырова. Мозг Акламина, как жерновами, стал перемалывать все, что в него попадало. Мысли вернулись к Ольге Корозовой. Ведь прошлый раз ей помогла девушка. Почему не представить, что это была одна и та же девушка? Правда, теряется логика событий. По двум эпизодам она убийца, а по одному — спасительница. Нет, что-то не то, какой-то перебор. Это уже не версия, выстроенная на фактах, а фантазия. Фантазии — не его профиль. Аристарх задумался.

И снова мозг стал крутить свои жернова. Мысли побежали к Бахудырову-старшему. Антиквар. Старые вещи. Исчезновение. Кажется, у тех, кто расследовал убийство сына, до этого руки не дошли. А почему, собственно, у них должен возникнуть интерес? Отец мог обыкновенно куда-нибудь уехать. К тому же сын заявления о пропаже отца в полицию не подавал. Нет, всё правильно они делают. Это у него появились вопросы. Так ведь у него совсем другие мотивы. Это ему сейчас интересно посмотреть, что у антиквара в квартире. Вдруг там найдется ответ не только на убийство младшего Бахудырова, но, может быть, и на его вопросы? Надо же понять, откуда изначально тянется ниточка всех этих угроз Корозовым. Все это мог бы объяснить Дусев. Но ведь от него ничего не добьешься, пока плотно не прижмешь к стенке. Сдается, что ноги стали расти из нескольких мест. И надо определить эти места, чтобы связать все в один крепкий узел.

Какое-то внутреннее чутье толкало мысли Аристарха в этом направлении. И он поручил операм покопаться в подноготной антиквара. Покрутить других антикваров, поспрашивать о Бахудырове, навести справки. Но все это оказалось не таким простым делом. Антиквары, как только слышали фамилию Бахудырова, закрывали рот на замок. Впрочем, и о других тружениках своего цеха тоже помалкивали. И Акламин догадывался, с чем все было связано. Просто потому, что профессия не могла существовать без черного бизнеса.

И все-таки брешь в круговом молчании удалось пробить. Всегда в любом бизнесе есть те, кто бывает обиженным, ущемленным либо обманутым. Надо только суметь найти его. И операм удалось найти такого. Акламин встретился с ним.

Это был маленький седой старый еврей, которому когда-то Бахудыров чуть не обрушил весь его бизнес, крупно обманув и крупно обобрав. Трудно было поверить, что еврея может кто-то обмануть и обобрать, но Бахудырову это удалось. Еврей, конечно, может все забыть или сделать вид, что забыл. Но на этот раз, видимо, рана была столь глубокая, что его удалось разговорить.

Они сидели в маленьком кафе за маленьким столиком, на небольших стульчиках. Перед каждым — чашка с кофе. Из посетителей кроме них еще три молоденькие девушки. Тоненькая улыбающаяся официантка в малиновом переднике, с тонкими пальчиками и маленьким носиком.

Глаза у старого еврея были грустными, когда он вспоминал о прошедшем времени. Определенно ему было жаль, что приходилось говорить не о том, что радовало в прошлом, а о том, что до сих пор камнем лежало на душе. Ему явно не очень хотелось распространяться на эту тему, но одновременно хотелось свалить с души этот бахудыровский груз многолетней обиды.

Кроме того, не для записной книжки он поведал, что среди антикваров перед исчезновением Бахудырова сочился устойчивый слушок, что тот на кого-то серьезно наехал, а надо заметить, он не брезговал никакими методами и заполучил коллекцию старинных монет. Очень дорогую коллекцию. О ней мало кто знает, и многие не верят в ее существование. Но Бахудыров охотился за нею как одержимый и, шептались, все-таки добыл. Человек он тертый, жесткий и упрямый. Если упрется рогом — ничем не сдвинуть.

— Но ведь монеты — это вроде бы не профиль старьевщика. Нумизматика, — заметил Аристарх, наливаясь радостью, что услышал информацию, на какую мало надеялся.

— Господин полицейский, Бахудыров был не столь старьевщиком, сколь охотником за любыми ценными вещами. А поскольку настоящие ценные вещи чаще всего приходят из прошлого, он сам себя называл антикваром, — говорил старик негромко, неторопливо, смотря прямо в неулыбчивые глаза Акламина. По всему, его очень устраивало, что он наблюдал перед собой серьезного человека, вид которого внушал ему уважение и доверие одновременно.

— Как вы смотрите на историю с непонятным исчезновением Бахудырова? — спросил Аристарх, чувствуя, что его мозг все сильнее поглощают мысли о коллекции.

— Никак не смотрю, господин полицейский, никак, — тихо отозвался старый еврей. — Вам лучше поинтересоваться у его детей.

— У детей?

— Именно.

— А разве у него не один сын? Его недавно убили.

— Не знаю, кого убили, господин полицейский, вам лучше знать, но точно знаю: у него не один сын.

— Но…

— Больше ничего сказать не могу, господин полицейский. Я и так вам очень много наговорил. А в нашей профессии антикваров это совсем не приветствуется. Впрочем, как и в вашей профессии, господин полицейский. Но запомните: сделал я это от чистого сердца, из благородных побуждений, чтобы помочь полиции в трудной работе. И хотелось бы отметить, что говорил я без протокола, и немедленно откажусь, не стану нигде свидетельствовать, если вы даже очень сильно попросите. Новая головная боль, господин полицейский, мне не нужна. За свою жизнь моей голове столько пришлось переболеть, что упаси ее бог от других потрясений! Хочу дожить до конца спокойно, господин полицейский. Ведь я имею право на последнее желание. Не так ли? А теперь разрешите мне на этом закончить наш разговор и откланяться. — Он аккуратно отодвинул от себя чашку с нетронутым кофе и так же аккуратно встал со стула.

— Я благодарю вас за помощь! — сказал Аристарх.

— В мои годы, господин полицейский, хотелось бы уже самому благодарить бога за все и всех. — Он сделал короткий поклон головой, секунду постоял из вежливости и затрусил к выходу.

Итак, если слухи, блуждавшие между антикварами, верны, у Бахудырова была дорогая коллекция монет. Такой поворот стал для Акламина как взрыв пороховой бочки. Это означало, что теперь на его исчезновение и убийство сына можно было посмотреть другими глазами.

Теперь становилось понятным, почему сын не обратился в полицию, обнаружив пропажу отца. Расследование могло закрутить такие механизмы их бизнеса, что мама не горюй, поднять весь ил из глубин темной деятельности. А это, видимо, попахивает серьезным криминалом.

Но в таком случае сейчас уже точно пришла пора попасть в квартиру Бахудырова. Вероятно, она пуста. И, может быть, в самом прямом смысле. Маловероятно, что Бахудыров закрыл квартиру и скрылся. Хотя и это возможно, если за него принялся Дусев. Но тогда сын вряд ли бы бросился на поиски. Похоже, все было не совсем так, и даже совсем не так.

Скорее всего, сын обнаружил ограбленную квартиру. В таком случае вряд ли что сейчас для расследования там осталось полезного. Между тем проверить не мешает. По крайней мере, станет более ясно, что могло произойти с Бахудыровым и коллекцией монет, если таковая у него была.

А в том, что коллекция есть вообще, у Акламина сомнений не оставалось. Слишком много механизмов стало крутиться вокруг этой информации. На пустом месте такого не бывает. Стало быть, монеты есть на самом деле. И Дусев почему-то уверен, что сейчас они у Корозова.

Таким образом, попасть в квартиру Бахудырова просто необходимо, чтобы подтвердить версию, что у него были монеты. И тогда все последующие события можно будет выстроить в определенную цепочку.

Напрашивается вывод. Коль Дусев знает о монетах, тем более кто-то нагрел его с ними, он вполне может иметь отношение к исчезновению Бахудырова. И тогда с этого придется распутывать все дело. А девушка может стать ключом к разгадке притязаний Дусева к Корозову.

Узнав адрес квартиры Бахудырова, Аристарх отправил оперативника выяснить, не проживает ли кто-то в ней сейчас. Все-таки слова антиквара о том, что у Бахудырова не один сын, оставлять без внимания было нельзя. Хотя быстро выяснили, что жены у Бахудырова никогда не было, но ведь не обязательно обзаводиться женами, чтобы иметь детей. В общем-то, выстрел мог оказаться холостым, но проверить все равно не мешало. Впрочем, ничего непредвиденного Акламин не ожидал.

Результат проверки немного ошеломил. Квартира оказалась не пустой. В ней жил сын Бахудырова, точнее — человек, который назвался его сыном, с такими же фамилией, отчеством и именем. Аристарх был обескуражен. Ведь Алексея Бахудырова убили, по этому убийству ведется расследование. Как это понять? Что еще за Алексей нарисовался? Старший Бахудыров — Алексей, убит Алексей, и еще новый Алексей. Там, где не ожидалось никаких неожиданностей, получил будто обухом по голове. Вот уж правда: загад не бывает богат.

По номеру, который принес оперативник, Аристарх созвонился с этим Алексеем и договорился о встрече. Поехал в квартиру Бахудырова.

Подъезд был светлым, лестничные марши — чистыми, перила и стены выкрашены в одинаковый зеленый цвет. В голову пришло, что часто встречаются подъезды, выкрашенные в зеленые цвета. Любят у нас красить в этот цвет, как будто других цветов мало.

Перед дверью стояли два налитых мускулами охранника. Они десять раз и так и этак повернули удостоверение Аристарха, прочитали от корки до корки, спросив:

— Договоренность была?

— Позвоните ему и спросите! — серьезно ответил Акламин. — Или вы хотите, чтобы я забрал вас в полицию?

Созвонившись, охранники расшаркались, улыбаясь и пропуская его в квартиру.

В прихожей Аристарха встретил невысокий худощавый молодой человек с огромной шевелюрой. Одет был в шитый золоченой нитью халат. Из-под ворота халата выглядывал воротник белой рубахи. Из рукавов халата торчали белые рукава рубашки с золочеными запонками. На ногах надеты сверкающие новизной туфли.

Заговорил он чистым звонким голосом с приятным тембром. Такими голосами обычно быстро располагают к себе, а когда еще и речь бывает достаточно окультурена, тогда вообще овладевают вниманием собеседника. Этому не научишь, и этого не переймешь ни у кого — это дается природой.

Говорят, природа распределяет между всеми поровну. Но вряд ли так на самом деле. Природа тоже может ошибаться, хотя бытует мнение, что природа не ошибается. Ерунда. Ничто не существует без ошибок. Везде и во всем в природе метод проб и ошибок. Потому и человек существует так же.

Обладателю приятного голоса природа подарила еще и привлекательную внешность.

Интересно, за какие будущие заслуги природа изначально так щедра к некоторым людям и так безжалостна бывает к иным?

— Не знаю, чем я смогу помочь полиции! — сказал Бахудыров и проводил Аристарха через прихожую в большую светлую гостиную.

Мельком Акламин окинул глазами большую прихожую, обставленную старинной дорогой мебелью, без сомнения отреставрированной хорошими мастерами. На стенах — бархат цвета топленого молока, на полу — белый ковер и важно прогуливающийся по нему белый кот. Шел по-хозяйски, высоко задирая голову.

— Проходите, — говорил Бахудыров, показывая на кресло, — садитесь. Я с отцом, в общем-то, не жил и давно не виделся. Не так давно он мне позвонил и настоятельно попросил, даже потребовал, чтобы я приехал к нему по какому-то делу. Но мне все как-то было не до его дел. Я протянул с приездом. Приехал два дня назад. Но его не застал. Вот так как-то нескладно все получилось.

Гостиная, как и прихожая, была в старинной изысканной мебели. Стены в мягком небесно-голубом бархате. Старинная люстра редкой работы и редкой красоты. Отреставрированная с учетом современных условий, то есть там, где когда-то стояли свечи, теперь умело были вмонтированы лампочки в форме свечей. Картины неизвестных Акламину мастеров, но определенно старой школы и определенно недешевые. Ковер, как будто брошенные под ноги облака, дымчатого цвета с длинным мягким ворсом. Нога утопала в нем, как в облаке.

Отказавшись от кресла, Аристарх посмотрел на придвинутые к столу с утонченной резьбой изысканные стулья. Бахудыров отодвинул от стола один из них:

— Прошу! — И пояснил: — Отец любил старинную мебель. Не знаю, где и как ему удавалось ее добывать. Он реставрировал ее с любовью. И гордился тем, что подобной ни у кого нет. Что касается меня, я к этому отношусь ровно. Есть — хорошо, нету — тоже хорошо.

Сев, Акламин вытащил из кармана пиджака записную книжку, раскрыл, положил перед собой. Терпеливо настороженным взглядом проследив за приготовлениями оперативника, Бахудыров тоже уселся по другую сторону стола.

— Не могли бы вы сначала показать мне свой паспорт? — спросил Акламин, смотря неулыбчивыми глазами ему в лицо.

— Сомневаетесь, что я Бахудыров, сын Бахудырова? — приятно улыбнулся тот. — Пожалуйста. — Поднялся со стула, вышел в прихожую, там достал из пиджака паспорт и вернулся в гостиную. — Вот мое удостоверение личности. Смотрите. — Протянул Аристарху.

Взяв паспорт, Акламин раскрыл его, вслух прочитал:

— Бахудыров Алексей Алексеевич, — перелистнул, проверяя прописку. — Странно. Странно, — сказал, закрывая паспорт.

— Что же странного? — опять приятно улыбнулся собеседник и спокойно уселся на свой стул.

— Алексея Алексеевича Бахудырова убили недавно, — не отрывая взгляда от его лица, произнес Аристарх. Он пытался уловить хоть какое-нибудь волнение на нем или реакцию зрачков, но ничего подобного не заметил. «Либо железные нервы, либо полное равнодушие», — отметил про себя.

— Я знаю, — спокойно отозвался тот. — Узнал, когда приехал. — В голосе не было ни сочувствия, ни сожаления — говорил он словно о чужом человеке.

— И что вы скажете на это? — спросил Аристарх.

— Ничего, — пожал плечами Бахудыров.

— То есть как? — Акламин не отпускал его пытливыми глазами. — Если верить документам, он ваш брат.

— Ну почему же документам не верить? — Тряхнул огромной густой шевелюрой. — Да, брат.

— И что?

— И все! — Наморщил лоб. — Вы удивлены? Не надо удивляться. Мы не любили друг друга и никогда не испытывали желания общаться. У нас один отец, но разные матери. Мы росли в разных семьях и разных условиях. Объединяло нас только два момента — это общий отец и рождение всех вне брака. Отец, конечно, опекал нас, но старался не собирать вместе. Потому что, когда это в детстве случалось, между нами, братьями, происходили ссоры и потасовки. И только отцу удавалось прекратить их. Поэтому сейчас гибель брата меня не потрясла и не обрадовала. Мне просто все равно, что с ним произошло. Вероятно, вляпался в какую-то историю. Он и в детстве тормозов не знал. Всегда лез на рожон. Можете спросить у любого, кто с ним имел дело. Ну, вот отсюда и результат.

— Ясно, — сказал Аристарх. — Если я правильно понял вас, окажись на его месте вы, он бы тоже был безразличен.

— Вы правильно поняли, — подтвердил Бахудыров. — Только я на его месте никак не мог оказаться. Это даже не обсуждается! — Он смотрел на Акламина ясными хорошими глазами, руки держал перед собой на столе, сцепив крепко пальцы. — Мы настолько разные с ним, что он на моем месте тоже не мог бы очутиться.

— Возможно. Вам знать лучше. Наверно, таким разным людям непросто жить с одинаковыми фамилиями, именами и отчествами. Вероятно, незнакомые люди часто путали вас.

Слушая внимательно, Бахудыров будто записывал каждое сказанное Аристархом слово магнитными извилинами своего мозга. Выслушав, он расцепил пальцы, пошевелил ими, развел руки в стороны, проговорил, смотря все тем же доверчивым взглядом перед собой:

— Вряд ли кто-то путал. Ведь мы жили в разных местах. И к тому же у нас разные дни рождения. Я — старше, он — моложе. Что касается одинаковых имен, так это причуды отца. Он обычно говорил: одного Алексея не станет — второй займет место, второго не будет — третий останется. Бесконечное продолжение.

Достав из кармана авторучку, Аристарх мелким почерком что-то пометил в книжке. Спросил:

— Что вы думаете об исчезновении отца? Куда он вдруг мог подеваться?

В глазах у Бахудырова стояло любопытство, ему определенно хотелось заглянуть, какую запись сделал Акламин. Подавив такое желание, ответил:

— Отец человек непредсказуемый. Для него обычное дело — неожиданно исчезать и появляться неожиданно.

— Значит, когда вы приехали, его уже не было? — спросил Аристарх.

— Да! — звонко ответил Бахудыров.

— Тогда каким образом вы попали в квартиру? — пытливо посмотрел Акламин. — С отцом вы не жили, ключей, как я догадываюсь, не имели.

— Очень просто, — доверительно улыбнулся он. — У отца уже двадцать лет одна и та же домработница, живет в соседней квартире. Он доверяет ей больше, чем собственным детям. И, наверно, для этого есть основания. Не будем говорить обо мне, я — отрезанный ломоть, но брат жил недалеко от отца, а все равно ключей от квартиры отец ему не доверял. А вот домработнице доверяет. Она знала брата и знает меня. Вот так я очутился здесь.

— Домработница живет в соседней квартире? — заинтересовался Аристарх. — Так, может, она знает, куда делся ваш отец?

— Это первое, о чем я спросил у нее, — проговорил парень. — Нет, она не знает. Отец вообще скрытный человек. О своих планах никогда никому не распространяется. Ни с кем не советуется, никого не подпускает близко к себе. Все решает сам. Все держит в голове. Не знаю, как у него складывались взаимоотношения с моим братом, но со мной он был именно таким.

— Вы же сказали, что он доверяет домработнице. Согласитесь, что доверить ключи от квартиры с таким богатством и при этом не говорить, куда и надолго ли отлучаешься, — это, по меньшей мере, нелогично, — с сомнением выговорил Акламин.

— Нелогично для вас и для меня, но не для отца, — усмехнулся Бахудыров.

Обведя глазами комнату, направляя таким манером внимание собеседника на старинные вещи, Аристарх проговорил:

— Какая причина внезапного исчезновения отца вам кажется наиболее вероятной? Не может она быть связана с его работой, увлечением… ну, в общем, с антиквариатом? Вернее, с какими-то отдельными антикварными изделиями. Например, книгой, бриллиантами либо монетами?

— Вы знаете, я даже не способен точно ответить на ваши вопросы, — пожал плечами Бахудыров, — потому что ничего предположить не могу. Он всегда где-нибудь что-нибудь ищет, много ездит по стране. Вокруг него всегда полно людей. Мне кажется, круг его интересов настолько обширен, он занимается буквально всем — я попросту затрудняюсь остановить свое внимание на какой-то отдельной вещи. Не знаю. Если бы я жил рядом, то мог бы что-нибудь услышать либо узнать от него. А поскольку этого нет, гадать на кофейной гуще не умею. Уж извините.

Цепко притянув к себе глаза Бахудырова, Акламин продолжал:

— Оставшийся в живых охранник вашего брата показал, что в Алексея стреляла женщина. Он видел ее со спины. Вы не могли бы ничего сказать по этому поводу? Что за женщина это могла быть?

Выдержав взгляд Аристарха, Бахудыров развел руки:

— Не знаю. И по правде сказать, не очень верю в это. Чтобы брат погиб от руки женщины? Не может быть! Что угодно, только не это! Вы не знаете брата. Он бы вывернулся наизнанку, но не позволил себе погибнуть от руки женщины. Это унижение. Двойное унижение. Во-первых, смерть от руки женщины, а во-вторых, скверная молва после смерти.

— Так ли важно было для него, что скажут после смерти?

— Очень важно! — с какою-то особенной серьезностью воскликнул Бахудыров, из чего можно было понять, что именно для него, например, это крайне существенно. — Принять смерть от слабой женщины, — уверенно заключил он, — которая создана Богом для любви, а не для убийства, — это верх позора для мужчины!

Ничего не ответив на это, Акламин глубоко вздохнул. Уж ему-то хорошо известно, как часто слабые женщины, созданные для любви, бывают жестокими убийцами. Он снова что-то записал в книжку, а в глазах Бахудырова опять появилось нечто, похожее на любопытство.

— У вашего отца есть кабинет? — неожиданно перевел разговор Аристарх.

— Конечно есть, — растерянно протянул молодой человек. — А как же? Отец постоянно пропадает в кабинете.

— Вы не разрешите посмотреть его?

— Вообще-то, я там не хозяин. Это надо у отца спрашивать. Он даже нам не разрешает без разрешения входить туда, — нерешительно отозвался Бахудыров.

— Я бы, конечно, спросил у него, — сказал Акламин. — Но ведь его нет. И вдруг он совсем не появится.

— Почему не появится? — вопросительно вскинулся собеседник и весь напружинился, глянул подозрительно. — Разве вы видели его труп? Вы что-то знаете?

— Нет, конечно, — ответил Аристарх. — Просто у меня такая работа — держать в голове все варианты, пока не найдется точный ответ.

— Ответ на что? — Молодой человек не понимал Акламина, а поэтому выглядел немало растерянным.

Было очевидно, что ему не хотелось выполнять просьбу оперативника, но и, путаясь в своих мыслях, отказать он не решался, хотя, естественно, мог бы сделать это. Он усиленно морщил лоб и отводил глаза. Но, хорошо улавливая настроение Аристарха, видел, что тот не отступится, и это Бахудырова обескураживало. Нехотя он выдавил из себя:

— Если вам это интересно. — Поднялся со своего места, добавляя: — Если отец узнает, что я без его разрешения впустил вас в его кабинет, надеюсь, вы не откажетесь, что я был вынужден сделать это? Я уже и сам не помню, когда заходил в его кабинет. Прошу только ничего руками не трогать.

Поднявшись со стула следом за молодым человеком, закрыв записную книжку и положив ее в карман пиджака, Акламин пообещал:

— Можете быть спокойны, я же пришел не с обыском.

Показав рукой, куда надо идти, Бахудыров пошел впереди.

Прошли через прихожую, освещенную яркой большой люстрой, отреставрированной так же, как и люстра в гостиной. И подошли к двери, перед которой молодой человек остановился в нерешительности. Как-то замялся, нахмурился, точно боялся дотронуться до нее рукой. Будто это была дверь не в соседнюю комнату, а в другой запредельный мир, в который и хочется, и страшно ступить.

Пару раз поднимал руку и снова опускал, словно опасался, открыв дверь, наткнуться на жесткий взгляд отца, который уже сейчас, перед дверью, еще не встреченный, уже приводил парня в трепет.

Ожидая у него за спиной, Аристарх не торопил, не подталкивал. Наконец Бахудыров решился и тихо надавил на дверное полотно. Дверь не то чтобы открылась — она как-то бесшумно медленно неторопливо попятилась, поплыла вглубь кабинета, все больше открывая глазам его пространство, наполненное также старинной мебелью и книжными полками, смотрящими на людей потускневшими корешками антикварных книг. Изнутри кабинета потянуло духом тихого покоя.

Кабинет был большим, со всякого рода изысками. Кроме мебели по стенам висели иконы, картины и зеркала в резных золоченых оправах. Стояли дорогие вазы, статуэтки, посуда. И все это в идеальном порядке. Без единой пылинки на столах, шкафах и другой утвари.

Пройдя в кабинет, Аристарх застопорился против небольшой иконы Божьей Матери, спросил:

— Интересно, какой век?

— Век? — переспросил молодой человек и неопределенно пожал плечами, приподнял брови и тоже посмотрел на икону. — Я в этом ничего не понимаю. Мне не передалась по генетике тяга к старине. Я всегда удивляюсь, что находит во всем этом отец.

Сделав круг по кабинету, Аристарх остановился у стола. Видя, как осторожно отвечал Бахудыров, как обтекаемо обходил острые углы, опер понимал, что тот знал больше, чем говорил, но не раскрывался до конца.

На столе Акламин увидал цветную фотографию в изящной золоченой рамке. На ней был изображен молодой улыбающийся Бахудыров с двумя сыновьями и девочкой. Фото было сделано давно — дети на нем были еще маленькие.

Показав на снимок взглядом, Аристарх спросил:

— Как я понимаю, это ваш отец еще молодой?

— Да, — подтвердил парень.

— Один из этих мальчиков, очевидно, вы?

— Да, вот этот, — пальцем показал Бахудыров.

— Второй мальчик, естественно, ваш брат?

— Он самый, — качнул головой молодой человек.

— А кто эта девочка?

Несколько замявшись, Бахудыров неохотно, что удивило оперативника, ответил:

— Сестра. От первой гражданской жены отца. Она старшая из нас. — И уточнил еще раз. — Я говорил, что у нас общий только отец. — Сделал небольшую паузу и внес ясность: — С нею у нас также не сложились отношения. Жила она в то время где-то в другом месте, даже не знаю где. И что с нею теперь, жива ли, тоже сказать не могу. Мне это совсем неинтересно. Видел я ее всего один раз, именно тогда, когда нас всех сняли на это фото. Отец собирал всех на какой-то праздник. Уже не помню на какой. Сами видите, здесь мы еще маленькие дети. — Он замолчал, и по лицу видно было, что разговаривать дальше у него нет никакого желания, сейчас он заметно сожалел, что согласился пройти с оперативником в кабинет отца.

Понимая, что никакой новой информации он больше не получит, Акламин шагнул к двери. Бахудыров с облегчением, даже, как будто подталкивая Аристарха в спину, взволнованно затрусил сзади. Непонятно было, что так взволновало парня. То ли страх перед отцом за то, что он впустил полицейского в святая святых родителя, то ли нечто иное.

Не получив желаемого результата, Акламин распрощался и вышел из квартиры. Проводив его до двери, Бахудыров постоял на месте, прислушиваясь к шагам оперативника на лестнице.

Тоже не сумев хорошо отдохнуть после беспокойной ночи, Корозов утром сходил под прохладный душ, надел свежую рубаху, синий костюм и отправился к сестре Анне. Он знал, что должен срочно обеспечить охрану ей и пятнадцатилетнему племяннику Генке, но уговорить сестру — всегда уверенную в себе, высокую, статную и умную женщину — было не таким простым делом.

Чтобы не напугать ее, он не решался объяснять напрямую, почему хочет прикрепить к ним охранников. Крутил мозгами и так и этак, чтобы придумать правдоподобную причину.

У сестры была юридическая фирма. В городе на хорошем счету. Ее услугами пользовались серьезные клиенты. И дела вела она всегда серьезные. Вечно была занята по горло, постоянно все бегом. Правда, Глеб ее услугами никогда не пользовался — у него были свои юристы. Он вообще был не сторонником того, чтобы на работе разводились родственные связи.

Появившись у нее, попытался сначала зайти сбоку, что, мол, она ведет сложные, подчас опасные дела, и разное может случиться, поэтому на всякий случай лучше иметь около себя охранников. Но сестра решительно упорствовала, и в итоге Глеб был вынужден выложить все начистоту. Тогда женщина перепугалась. И потребовала, чтобы он особенно тщательно обезопасил племянника. За себя она не просила, но за сына, как всякая нормальная мать, беспокоилась.

Наконец всё решили. Глеб отдал распоряжение Исаю, и тот стал готовить людей.

Идея иметь около себя двух охранников Генке — долговязому, с пробивающимися усиками на верхней губе парню — понравилась. Он раздувал от удовлетворения щеки и приговаривал:

— Вот клево! Я теперь кому угодно мозги могу вправить!

Решив этот вопрос, Глеб успокоился. У него появилась уверенность, что к его родственникам будет не так просто подойти. Хоть охрана не является панацеей от нападений преступников и не может обеспечить безоговорочную безопасность жизни, но все-таки чаще она препятствует исполнению преступных замыслов.

От сестры Корозов двинулся по своим магазинам. Каждый день это было обязательной частью его работы. Успел побывать в двух, к третьему не доехал, так как на центральном проспекте образовалась плотная пробка из-за аварии на перекрестке. В кучу сбилось несколько машин. Были трупы.

Узнав, почему пробка, и прикинув, сколько придется простоять на месте, Глеб расстроился — весь рабочий график на сегодня мог полететь к чертовой матери. Самое отвратительное было то, что выехать с того места, где оказалась его машина, не было возможности ни вправо, ни влево, ни взад, ни вперед. Сиди жди.

Но на сидение у него не было времени. В офисе была назначена встреча с поставщиками, пропустить которую он просто не мог. А время поджимало. Глеб нервно, нетерпеливо мял под собой кожу сиденья и смотрел сквозь стекла, иногда опуская их, чтобы видеть все в ярком свете.

Опаздывать не любил, какие бы ни были причины, ибо любого партнера не интересуют причины, его интересует потерянное время. Поэтому Глеб решительно открыл дверь авто, бросив охране:

— Пошли! Такси поймаем!

— Может, Исаю позвонить, чтобы подогнал авто в соседний переулок? — предложил один из охранников.

— Нет времени ждать, когда из офиса приедет машина. На такси будет быстрее, — сказал Глеб и выпрыгнул из автомобиля.

— Как скажешь, Глеб, только это нарушает инструкцию, — буркнул охранник.

— Инструкцию, инструкцию, — недовольно отрезал Глеб. — Пробка на дороге нарушила все инструкции.

Выскочив из авто следом за ним, охранники пристроились сзади.

Протопали вдоль проспекта, мимо скопившихся машин, и свернули на примыкающую улицу, где не было пробки. Застопорившись у бордюра, стали голосовать. Никто из частников не останавливался. Без остановки проехали два или три такси. Проскочил серебристый внедорожник. И вдруг резко затормозил метрах в двадцати. Постоял некоторое время, как бы в раздумье, а потом съехал к кромке дороги. Из него показался водитель. Короткая летняя куртка нараспашку, вьющиеся волосы падают на лоб. Он то и дело отбрасывал их к затылку, а они опять падали, и он снова отбрасывал. Шагнув вперед, открыл капот, нагнулся над мотором.

Глянув на часы, Глеб насупил брови, бросил охраннику, кивнув в сторону внедорожника:

— Сбегай спроси — может, подвезет. Заплачу.

Помявшись немного, водитель отбросил назад волосы, хлопнул крышкой капота, сказал:

— Ладно, зови своих.

Махнув рукой Глебу, охранник пробежал глазами по тонированным стеклам авто. Солнечными бликами отражается свет, внутри салон не просматривается.

Стоя у своей двери, водитель внедорожника, приглаживая волосы, ждал, когда приблизятся двое. Глеб торопился, шел быстро. Подойдя, спросил:

— Поместятся все?

Поведя головой, водитель усмешливо ответил:

— Войдет, сколько нужно! — И, внезапно выхватив из-за спины пистолет, несколько раз выстрелил в охранников, стоявших рядом с Корозовым.

От неожиданности у Глеба глаза полезли на лоб. Охранники повалились на асфальт. Корозов увидал, как на их светлых рубахах выступила кровь. Они даже не успели потянуться за своими травматами.

Вдруг двери автомобиля распахнулись на две стороны и из салона вымахнули люди с оружием. Глеб отшвырнул одного, но второй повис на его плечах, и в голову уперся ствол водителя. Чей-то грубый голос съязвил:

— Не ерепенься! Машина подана! Сам голосовал! Топай! — Ствол больно ткнул в позвоночник.

Взрываясь, Глеб крутнулся, стряхивая с себя парней, и не разбираясь махнул кулаком, чувствуя, как хорошо приложился к чьей-то физиономии. Однако сильный удар между лопаток, отчего позвоночник как будто переломился, а потом еще удар по затылку остановили его. В глазах потемнело, ноги подкосились. Его подхватили под руки и втащили в машину.

Пришел в себя, когда внедорожник круто свернул в переулок и запетлял по другим улицам. Пытаясь понять, что происходит, он, к своему удивлению, услышал с переднего пассажирского сиденья знакомый хрипловатый напористый голос:

— Вот уж не рассчитывал сегодня тебя встретить! Глазам не поверил, когда на обочине увидал! Дай, думаю, остановлю! А вдруг повезет?! Сам в руки идешь! И вот — повезло! Мне повезло. А тебе не завидую!

Подняв лицо, Корозов увидал довольные глаза Дусева. Опера́ Акламина с ног сбились, разыскивая Папу, Исай кружит по городу, а он — вот он, собственной персоной. Развалился на переднем сиденье в машине и в ус не дует. Потешается. Чувствует себя на высоте, спокоен как удав и уверен в себе. Для Глеба это неприятные минуты унижения.

Внутри все закипело, как в котле, он был зол на себя, зол за все. И за то, что оставил свою машину, и за то, что не послушал охранников, и за то, что попался на крючок, как глупая рыба, и за то, что чувствовал себя сейчас как рак, опущенный в кипяток. Но главное — за то, что из-за него глупо погибли люди. Хмуро спросил:

— За что ребят погубил?!

С двух сторон от Глеба сидели подручные Дусева, упирая Корозову в бока стволы. В спортивных куртках, с безмолвием на пустых лицах. У того, что справа, заплыл глаз, Глеб удовлетворенно отметил свою работу. На душе стало легче. С переднего места, приподняв подбородок, полуобернулся Папа. Властно произнес:

— Вот что, мужик, ты не мент, а я не зек перед тобой! Здесь игра будет по моим правилам! Вопросы задавай своей метелке! А мне отвечай!

— Ты не ломай комедию передо мной! — чувствуя боль в спине, отозвался Глеб. — Я тебя не боюсь!

— Страх приходит не сразу, — выпятил тонкие губы Дусев. — Он появляется в час икс, как аппетит во время еды! Твой час икс уже приближается! Страх придет, когда жизнь повиснет на волоске!

— Выходит, час икс ты намечал вчера, когда твои стервецы притащили взрывчатку в мой дом? Сорвалось. И знаешь почему, Папа? Потому что ты обыкновенный примитивный пакостник. Исподтишка и из-за угла. Амбиции у тебя перехлестывают твои мозги. — Глеб хорошо знал о версии Акламина, что взрывчатку на грудь Ольге прикрепили люди не Дусева, что кто-то третий действует параллельно с Папой, руководствуясь тем же мотивом. Сам Корозов тоже начинал склоняться к этой версии. Но сейчас представилась возможность выяснить точно, и он решил это сделать.

На слова Глеба Дусев отреагировал с некоторым удивлением. Собрал морщинки вокруг глаз:

— Я не брезгую никакими методами, когда иду к цели, — сказал четко тоном, не терпящим возражений, — но взрывчатки — это не моя стихия! — Усмехнулся, тяжелое, как монолит, лицо, казалось, сделалось еще тяжелее. — Я не террорист! — Помолчал. — Получается, что ты кому-то еще наступил на мозоль! Многим ты, выходит, насолил, мужик! Мешаешь людям жить! Топчешься у всех под ногами. Почему ты такой неуживчивый? Получается, пока тебя другие не отправили на тот свет, мы должны с тобой сейчас решить наш вопрос. А потом топай на все четыре стороны, потом твоя шкура меня не интересует.

— Странно все, — усмехнулся Глеб, чуть подаваясь вперед.

— В чем странность? — не понял Дусев. — В том, что я хочу получить свое?

— В том, что и другие требуют от меня то же, что и ты! Как это объяснишь? Почему за твоим охотятся другие?

В ответ наступила долгая пауза. Дусев отвернулся, скрестил руки на груди, хмуро уставился в лобовое стекло, краснея белками глаз. Что он видел за стеклом, куда смотрел, о чем думал, понять было невозможно. Но пока он так смотрел, никто из его подручных не пошевелился. Наконец Папа оторвался от стекла, спросил, не поворачивая головы:

— Охотники, говоришь, появились? Ну что ж, значит, я на верном пути.

Получалось, что версия Акламина подтверждалась: на этот раз Дусев не организовывал нападения на квартиру.

— Повторяю: я требую от тебя вернуть мне мою коллекцию монет! Ты взял чужое! Отдай, не искушай судьбу!

Внимательно посмотрев через стекло на улицу, не давая Дусеву никакого ответа, Глеб поинтересовался:

— Куда ты меня везешь? — И, тоже не получив ответа от Папы, проговорил: — Я, в отличие от тебя, приучен с детства никогда не брать чужого! А потому мне никогда не нужно никому ничего возвращать!

— Ты неразумен, — неодобрительно покачал головой Дусев. — У тебя было время подумать. Но ты не воспользовался им. Жаль. — Резко обернулся, жестко глянул на подручного, сидевшего слева от Корозова.

Тот зашевелился, убирая пистолет за спину. Чуть отодвинулся от Глеба к двери и нанес сильный удар кулаком ему по лицу. Голову Корозова отбросило к спинке сиденья. Он откачнулся в сторону, придавив второго подельника, но следующий удар заставил его выплеснуть из себя взрыв. В тесном замкнутом пространстве ему трудно было работать кулаками, и он ударил подручного Папы локтем по ребрам. Ударил так сильно, насколько удалось. Получилось удачно, потому что парень охнул и захрипел сквозь зубы.

Чувствуя на разбитых губах соль крови, Глеб рванулся вперед и смял в кулаке ворот белой рубахи Дусева, пытаясь схватить того за горло. Не удалось — Папа откачнулся.

С другого бока на Корозова обрушился новый удар парня с заплывшим глазом.

За ворот рубахи Глеб потянул Папу на себя. Если бы не эта чертова спинка переднего сиденья, он бы сдавил сейчас горло Дусеву так, что оно затрещало б на весь салон. Но еще один удар заставил Корозова отпустить ворот рубахи. Глеб повернулся к подручному Папы, потянулся к его глотке и получил удары по ребрам с другой стороны.

Поправив смятый ворот рубахи, Дусев нащупал порванную ткань. Глянув в зеркало, увидал выдранные пуговицы. Угрожающе обернулся:

— Я предупреждал тебя, мужик!

В кармане пиджака Корозова в этот миг зазвонил сотовый телефон. Подручный Папы проворно сунул туда руку, выхватил телефон, пошарил по другим карманам и все передал Папе. Тот не глядя бросил в бардачок. Избитый Глеб шумно хрипло дышал, откинувшись на спинку сиденья. Голова тупо шумела, тело стало неповоротливым и непослушным. Боль расползлась по всем уголкам. Подручные, смотря на Папу, ждали новой команды.

Машину остановили в каком-то тупике, среди полуразрушенных стен и заборов, где никого, кроме них, не было. Папа молчал — он ждал, когда Корозов немного очухается. Недоволен был, что парни немного переусердствовали; нужно было избивать так, чтобы Корозов не терял способности мыслить.

Снова скрестив на груди руки, Дусев задумчиво смотрел в одну точку на черной панели авто. Оторвался от своих мыслей, когда услыхал сзади глуховатый голос Корозова. Тот шевелил разбитыми губами:

— Советую самому сдаться полиции. Хуже будет, если тебя притащат туда за шиворот.

— Ожил? — оглянулся Папа. — Вижу, не собираешься выполнять мои требования? Ничего, заговоришь, когда заглянешь в глаза смерти! Они у нее бездонные, а глотка прожорливая. А ты жить хочешь, как все хотят. Глаза выдают тебя. Даю тебе еще пять минут на раздумья. Подумай: стоит ли из-за монет расставаться с жизнью? Жизнь, конечно, отвратительна, подла и безобразна. Но, к сожалению, лучше нее ничего нет. Даже бог не смог ничего лучше придумать. Говорят, у него где-то там есть рай. Но никто не видел его и не знает, насколько он хорош и есть ли он вообще, этот рай. Зато в этой уродливой жизни человек сам для себя может устроить рай. Его он может сотворить своими руками. Но для этого нужно жить, мужик. Жить, а не подохнуть в этом навозе! Так что ты решаешь? Пять минут прошло. Отдаешь монеты, или моим парням разговор с тобой продолжить?

— Нет у меня никаких монет! — отозвался Глеб, сжимая кулаки.

— Зря ты так, мужик, зря! — с раздражением бросил Дусев. — Они не принесут тебе счастья! — Папа кинул взор на подручного. — Продолжайте!

Кулаки подельников опять заработали, но на этот раз лицу и голове Корозова доставалось реже. Зато ребра, грудь и живот стали одним большим синяком, как будто их освинцевали, даже перестала чувствоваться боль — притупилась. Какое-то время Глеб пытался сопротивляться, пока не отключилось сознание.

Утомившиеся подручные Дусева тяжело дышали, откинувшись в стороны. Обездвиженный Корозов ничего этого не видел и не почувствовал, как тронулась машина. Не знал, долго ли ехала и где потом остановилась. После остановки подельникам пришлось приводить Глеба в чувство.

Когда к нему вернулся рассудок, он увидал, что его вытянули из машины и тащат в какой-то сарай со стенами из сизых, старых, в глубоких трещинах бревен. Кровля дощатая, крытая рубероидом. Понизу бревна лежали на серой бетонной подушке, которая местами имела заметные сколы. Дверь сделана из плотно подогнанных досок, сшитая крест-накрест металлическими с налетом ржавчины полосами. Петли большие, тоже в ржавчине, скрипучие, с каким-то противным писклявым визгом.

Втащив в дверной проем, Глеба бросили на дощатый подгнивший пол, от которого крепко било в нос застоялой сыростью. Хлопнули дверью, громыхнув снаружи металлическим запором. Было темно. Лишь сверху кое-где из-под нарушенной кровли и в щель под дверью слабо пробивался дневной свет.

Медленно Корозов привстал на локти, подтянул ноги и встал на колени. Сел. Провел рукой по полу возле себя, почувствовал шероховатость досок и какой-то мусор. Коснулся пальцами стены. Уперся в нее ладонью. Боль разливалась по всему телу. Второй рукой достал из кармана пиджака носовой платок, промокнул лицо, наверняка зная, что оно в крови. В местах, куда прикладывал платок, ощущал резкие колики и жжение, точно ковырялся в ссадинах.

Затем он проверил карманы пиджака и брюк. Они были пусты. Ни телефона, ни расчески, ни портмоне, ни авторучки. Вытащили всё, кроме носового платка. «Хотя бы это догадались оставить», — пришло в голову Глебу.

Вернув платок в карман, он обхватил руками голову и заскрипел зубами. Сжал пальцами виски. И долго сидел в одном положении.

Прошло немало времени, прежде чем снова снаружи загромыхал запор и в дверном проеме в лучах солнечного света возник Дусев. Он был в другой рубахе, враждебно сверлил взглядом. Хрипловато спросил:

— Ну, одумался, мужик? Молчание не всегда золото. Если будешь и дальше упорствовать, то считай, что это, — рукой провел по сараю, — твое последнее убежище. И никто никогда не найдет твой труп — уж я постараюсь, можешь не сомневаться. Все монеты мира не стоят того, чтобы ради них подохнуть в навозной куче!

— Ты предсказываешь свой конец, Дусев, — тяжело выдохнул Глеб. — Навозная куча. Ради нее вся твоя жизнь. Подумай сам над этим!

— В итоге всех поедят черви! — выпятил тонкие губы Дусев. — Только в одних их будут больше, в других — меньше. Вот и вся разница! А пока ты мне должен сказать, где лежат монеты. Я не собираюсь проводить с тобой долгие душещипательные разговоры — у меня на это нет времени. Завтра я должен получить от тебя ответ. Если ты не созреешь до завтра, я собственной рукой пришью тебя, как паршивого козла, забравшегося в чужой огород. Коллекцию найду и без тебя. Переворошу все твои сейфы, выужу все твои банковские ячейки. Твою телку сделаю наркоманкой. А бизнес твой попросту пущу по ветру, чтобы никто никогда не вспомнил о тебе. Вот, выбирай, это мое последнее условие, и завтра крайний срок, завтра твой час икс. И не думай, что ты мне нужен живым! Дурак, который молчит, никому не нужен — ни живой, ни мертвый. Я уверен: Александра знает, где монеты! Как бы ты ее ни запрессовал, я вытащу ее на свет божий и все о монетах выясню, не сомневайся!

Понятия не имея, о какой Александре упомянул Папа, Глеб ничего не сказал на это. Бессмысленность продолжения беседы была очевидна, как очевидна несостоятельность претензий к нему. Но это с его позиции, но не с позиции Папы, переубедить которого вряд ли ему сейчас удастся. Между тем он видел, что Дусев не бравировал и не занимался пустым запугиванием. Папа действительно готов был поступить именно так, как обещал. И это было очень плохо. Изменить это можно было только какими-то новыми обстоятельствами.

Опираясь рукой на пол, Корозов стал трудно подниматься, стараясь, чтобы на лице не было видно, как больно ему делать это. Дусев равнодушно смотрел, ждал. Встав на ноги, Глеб выпрямился и выдохнул:

— Нет у меня твоих монет! Ищи у тех, кто их взял!

— Издеваешься? — набычился Дусев, лицо сделалось серым от злости. Резко он ударил Глеба кулаком в зубы.

Удар был сильным и хорошо отработанным. Корозов увернуться не смог, его отбросило к бревенчатой стене сарая. Если бы не стена, он не устоял бы на ногах.

Вытащив из брюк платочек, Дусев брезгливо вытер со своего кулака кровь Глеба:

— Запомни: я привез тебя сюда не для того, чтобы сказки слушать, языком болтать — не моя и не твоя профессия! Я умею выпускать кишки из людей и выбивать мозги! Тобой займусь завтра, но лучше бы тебе этого избежать! Лучше скажи: куда спрятал монеты? Это будет условием для твоего спасения!

Оторвавшись от стены, забыв о боли, Корозов налился мускулами и молча сделал шаг вперед. Бросился на Папу всей тяжестью своего тела. Вцепился в горло. Папа ударил его под дых. Глеб икнул и еще крепче сдавил ему горло. Дусев опять ударил, но мертвая хватка Корозова не ослабевала, и Папа захрипел:

— Леший!

Из-за двери тот влетел в сарай. Увидав, что происходит, сбоку насел на Глеба, отрывая его пальцы от горла Папы.

Отступив, Дусев побагровел до корней редких волос и вновь ударил Корозова по зубам. Леший откачнулся в сторону. В такие моменты Папа становился неуправляемым. Находиться рядом с ним было опасно.

Больше ничего не говоря, Дусев бил ослабленного Корозова методично и безжалостно до тех пор, пока не свалил с ног. Затем вновь вытер свои кулаки платком и выбросил его за дверь.

Постояв немного над избитым телом Корозова, Дусев мрачно вышел из сарая. Леший, безучастно наблюдавший за всем, подался следом. Закрыл снаружи дверь. Папа, не глядя на него, приказал:

— Останешься здесь. Окати ведерком воды — пускай оклемается. И посматривай, чтобы не подох раньше времени, иначе с тебя спрошу! — Направился к машине.

Леший хмуро посмотрел ему вслед. Сегодня не Леший был за рулем — сегодня Папа отвел ему другую роль.

Ночью к офису фирмы Корозова тихо с выключенными фарами подкатили автомобили. Остановились поодаль, чтобы не попасть под камеры наблюдения. А чуть позже охранники офиса на мониторах увидали, как у дверей появились люди в масках и с автоматами. Мгновенно выстрелами из пистолетов с глушителями выбили замки и ворвались внутрь. Навстречу им из своего помещения выбежали охранники с травматами. Но перестрелка была недолгой. Автоматные очереди одним махом сломили сопротивление охраны. Ворвавшиеся, оставив одного человека стоять на вассере, поднялись на второй этаж.

Взломав дверь кабинета Глеба, вошли в него. Перевернули всё вверх дном в поисках сейфа. Нашли. Расступились перед маленьким большеголовым парнем. Тот сдернул с головы маску и осмотрел дверцу, как будто обнюхал ее, после чего извлек из кармана тонкие резиновые перчатки, натянул на руки и приступил к расшифровке кода. Колдовал недолго, вскрыл и удовлетворенно отошел в сторону, всем своим видом давая понять, что никакого труда для него это не составило. Из сейфа одним махом все выгребли в мешок и быстро убрались вон.

Уже готовясь ко сну, Исай получил весть о нападении от раненого охранника.

День был тяжелым, но и ночь не сулила ничего хорошего.

Днем, после того как умолк телефон Корозова, он бросил своих людей на поиски Глеба. Водитель Корозова не смог толком объяснить ничего, кроме того, что Глеб с охраной отправился ловить такси. Скоро Исаю удалось выяснить, где находились расстрелянные охранники Глеба. К счастью, они оказались живыми — прохожие вовремя вызвали скорую. После операции охранники лежали в реанимации. Исай связался с Акламиным, но тот уже получил информацию из больницы о пулевых ранениях, только не знал, что это были охранники Глеба. Услышав от Исая о том, что Корозов исчез, тут же начал его розыск.

После получения звонка о нападении на офис Исай помчался туда. Полиция тоже вскоре подъехала. Раненый охранник рассказал, что произошло.

В это же время те, кто напал на охрану офиса, подкатили к дому, где жил Корозов, проникли в подъезд. Консьержка не успела даже сообразить, как это произошло, только расширила глаза от удивления, привстала со стула и открыла рот, чтобы возмутиться, но ее тут же ударили по голове и бросили на пол. А затем на лифте поднялись на этаж. Из лифта стремительно обрушились на охрану у двери квартиры, расстреляв ее из пистолетов с глушителями. Оттащив тела охранников в сторону от двери, подступились к ней. С металлической дверью пришлось все тому же маленькому большеголовому парню повозиться, но и ее замки не стали для него большой преградой. Скоро нападавшие вошли в прихожую.

Этой ночью Ольга спала не в своей квартире. Спала тревожно. Была в нервно-возбужденном состоянии после того, как узнала, что Глеб исчез средь бела дня. Не находила себе покоя. Мучили плохие предчувствия. Вечером, расстроенная, зашла к соседям, и те, видя ее убитое состояние, оставили ночевать у себя. Разложили диван в свободной комнате и застелили постель.

Сейчас Ольга, свернувшись клубочком, лежала на боку, лежала на чужом широком диване, у которого были свои запахи, своя мягкость, свой цвет. Лежала в чужой, но идеально прибранной комнате с недорогой мебелью, недорогой хрустальной люстрой, недорогими картинами на стенах. Хозяйка квартиры была большая чистюля. Все в руках горело. Вокруг сверкала чистота. Нигде ни единой пылинки. И вещи везде разложены со вкусом. Каждой вещи определено ее место.

Закрыв глаза, словно провалившись в пустоту, Ольга находилась в сонно-дремотном состоянии. И в этой сонной дреме чувствовала на сердце тяжесть.

Шума на площадке не слыхала — в общем-то, напавшие на охрану и вскрывшие ее квартиру преступники старались не производить его. Между тем что-то заставило ее очнуться, ей как будто послышалось, хотя скорее это было внутреннее чутье, интуиция, а не вибрации ушных перепонок. Она прислушалась: ни стука, ни бряка, ни скрежета, ни шороха не уловила. И снова провалилась в неспокойный сон.

Точно так же, как в офисе, в квартире действовали быстро и уверенно. Осмотрев комнаты и не обнаружив Ольгу, не мешкая долго, отыскали сейф в кабинете Глеба. И снова вперед себя пропустили маленького большеголового парня, который уже в перчатках ждал у двери, когда начнется его работа. Он по обыкновению копался умело, вскрыл моментально. Его подельники не глядя извлекли все содержимое из сейфа и, не задерживаясь ни на минуту, покинули квартиру.

Если бы все происходило в присутствии Ольги, она была бы поражена тем, как быстро и профессионально преступники управились. Не поверила бы собственным глазам. Однако было именно так.

После того как подельники скрылись, один из охранников на площадке очнулся. С трудом достал травмат, дважды выстрелил в потолок и снова потерял сознание.

Очнувшись от звука выстрелов, Ольга отбросила одеяло и вскочила с дивана. Он как-то лениво выдохнул из себя воздух и тихо скрипнул. Ее сон сняло как рукой. Хозяева квартиры тоже проснулись, выбежали в темную прихожую, к дверному глазку. Хозяин, суетливый мужчина в домашней пижаме, прильнул к глазку и, не отрываясь от него, замахал рукой жене:

— Телефон, телефон! — затараторил. — В полицию, звони в полицию!

— Да чего там случилось? — включив свет в прихожей, спрашивала жена, такая же суетная растерянная женщина в длинном домашнем халате.

— Случилось, случилось, точно случилось! — тараторил ее муж. — Охраны возле Ольгиной двери нет!

— Как нет?

— Не видно!

— Что полиции сказать? — набирая номер, спросила жена.

— Дай мне! Я сам скажу! — Схватил телефон и заговорил быстро и безостановочно: — Полиция, полиция! Приезжайте срочно! Тут у нас в подъезде палят из оружия. Охрана у дверей исчезла! Какая охрана? Обыкновенная охрана! Куда исчезла? А я откуда знаю? Мне в глазок не видно! Наверно, перебили друг друга! Кто звонит? А кто звонит? Так это я звоню! Сосед, стало быть! Сосед, говорю! Иван Трофимович! Чья фамилия? Моя фамилия? Ну, конечно, есть фамилия! — Повернулся к жене. — Как моя фамилия? Ах, черт, что я, своей фамилии не знаю, что ли? Сидоренко! Адрес? — Назвал адрес.

Быстро собравшись, не включая свет в комнате, Ольга взволнованно тоже выскочила в прихожую. Впопыхах хотела выбежать на площадку, но ее остановили:

— Погоди, Оля, — сказала соседка. — Подождем полицию. Береженого бог бережет!

Скоро полиция прибыла. Ольга с соседями вышла к ним.

Увидав окровавленные тела охранников, а потом разгром в своей квартире, она была шокирована, представив, что в числе убитых могла оказаться сама, или, в крайнем случае, ее вновь захватили бы преступники.

На этот раз ей действительно сильно повезло, потому что, не найдя в офисе и в квартире коллекцию монет, преступники должны были взять не только содержимое сейфов, но и ее.

Ночь была на исходе, уже близился рассвет. Оперативники снимали отпечатки и показания свидетелей.

У Акламина голова шла кругом, он не спал уже вторую ночь. Оперативники тоже валились с ног от усталости.

Прислонясь спиной к бревенчатой стене сарая, полусидя на грязном подгнившем полу, уронив голову на грудь, Корозов трудно переносил наступившую ночь. Руками вокруг себя водил по какой-то рухляди и соломе, в воздухе висел запах гнилого. Сидеть было неудобно, все тело болело, не знал, как лучше повернуться и каким боком сподручнее прислониться к бревнам. Вдобавок одежда еще не просохла до конца после того, как Леший окатил его водой после отъезда Дусева. Спать Глеб не мог. То закрывал глаза, пытаясь кемарить, то открывал, прижимался затылком к бревну, смотрел в темноту, как в пропасть, вновь смыкал веки и пытался глубоко вдохнуть. То с трудом поднимался на ноги и топтался туда-сюда, слыша какой-то хруст под подошвами обуви. Подходил к двери, прислушивался. И опять топтался. Думал, думал, думал, сжимая окровавленные губы.

Днем, когда он очнулся после холодного душа из ведра, Леший принес еще ведро с водой, поставил рядом, сказал:

— Слышь? Вот, умойся. Зря ты дуру гонишь, Папа все равно из тебя вытянет все, что ему нужно. Это у него была только разминка с тобой! — И закрыл дверь.

Молча Глеб стянул с плеч синий костюм, положил у стены, окунулся головой в воду, расплескивая ее из ведра, и как будто стало легче. Потом еще и еще, пока воды осталось на донышке. После передвинулся к стене и затих. Леший, заглянув, убрал ведро и снова запер дверь снаружи.

День подошел к концу, завечерело, и где-то недалеко замаячила ночь.

Мысли ели мозг, как черви яблоко. Корозов представлял, как Дусев злорадствовал, одержав верх. Случаю угодно было, чтобы так произошло, но это совсем не значило, что Дусев одолел его. Нет уж, хрен тебе с редькой, Папа! Еще посмотрим!

Предостережение Лешего напрягло, но не напугало. В такие моменты Глеб понимал, что надо собраться в кулак и бить первым.

Вечером Глеб стукнул в дверь.

— Слышь? Чего тебе? — отозвался Леший снаружи.

— Ты же был водителем у Папы, — сказал Корозов. — Чего теперь-то в сторожах очутился?

Слышно было, как Леший сплюнул, не видно, как скривился. Ничего не ответил. Не подозревая, Глеб зацепил парня за больное. Леший и сам хотел бы знать, с чего вдруг Папа, решив залечь на дно, сразу убрал его из водителей. Пустил на третьи роли. Ничто не предвещало подобного. Даже после задержания Акламиным снова вернулся к своему рулю. А тут вдруг бац — и как отрезало.

Если бы Папа что-то пронюхал про сговор с полицейским, были бы другие разборки. Но тогда все было бы ясно. А так — как обухом по голове. Он был обижен, уязвлен. Отлучение наводило на грустные мысли. Настораживало. Леший почувствовал себя изгоем, но терпел. А куда денешься? С Папой лучше быть терпилой, чем трупом.

В таком положении Леший, естественно, никак не мог в условленное время связаться с Аристархом. Он, правда, не испытывал желания сидеть на крючке у мента, но и от того состояния, в какое окунул его Папа, тоже тошнило. Точно очутился башкой в параше. Выкарабкаться из этого дерьма можно было только одним манером: отправив Папу на тот свет или на долгое время на зону. Леший лучше других знал его, и знал, что другого пути нет. В ином случае тот всегда мог достать из-под земли и закопать глубоко.

Снова стукнув в дверь, Глеб спросил:

— Куда меня привезли?

— Куда бы ни привезли, — недовольно пробурчал Леший, — все заедино. Днем тебе крышка.

Это означало, что узнает Дусев от Глеба про коллекцию монет или не узнает, его конец уже определен. Папа всегда быстро творил расправы, но всегда умел прятать концы.

Однако такая перспектива не подходила Корозову. Он произнес:

— Поживем — увидим.

— Слышь? Ничего ты уже не увидишь, когда будешь с дыркой в башке! — усмехнулся Леший.

— Вот понимаешь, Леший, как в жизни получается? Я тебя в свое время отправил к Акламину, чтобы тот опустил, а выходит, не следовало делать этого. Получается, отпустили тебя для того, чтобы ты меня в этом сарае законопатил! Все-таки несправедлива жизнь, а человек неблагодарен.

Леший за дверью опять сплюнул и перестал отвечать.

Как глупо все получилось! Об этом было больно размышлять. Исправить вчерашний день нельзя. Да, сейчас они поменялись ролями с Лешим. Непредсказуемы иногда выкрутасы судьбы или гримасы неуспеха! На душе было скверно, так плохо, что хоть волком вой.

Слышно было, как Леший за дверью долго ходил из стороны в сторону. Потом раздалось:

— Слышь? Ты спать ложись. Пора уже. Подушки там нет, но клок соломы найдешь! — И вновь затих.

Попытка продолжить разговор ни к чему не привела, и Глеб на ощупь примостился у бревенчатой стены сарая. Леший больше не подавал звуков, и где он находился, для Глеба уже не имело значения. Вдобавок Корозов понятия не имел, где расположен сарай и что вокруг него.

Всю ночь Глеб промучился. Пока в прорехах кровли стояла темень, давило угнетающее чувство. Когда в дырах темнота стала блекнуть, появилось чувство уверенности. Голова от бессонной ночи гудела, избитое тело болело, тем не менее начала появляться пружинистость не только в мыслях, но и в стонущих мышцах.

На рассвете Глеб несколько раз громко постучал в дверь сарая, но ответа не получил.

Не видя, как из небольшого оштукатуренного домика на невысокое крыльцо выступил Леший, Корозов терялся в догадках, что происходит за стенами сарая. Остановившись на крыльце, Леший хмуро уставился на сарай. Между сведенными бровями напрочь засела глубокая складка, делая лицо озабоченным. Оно было помятым, невыспавшимся.

Как и Глеб, он всю ночь не спал. Хотя лежал на мягкой постели, однако бесконечно ворочался, глаза не закрывались. Часто вставал, не включая свет, ходил по скрипучим половицам, по шершавому половику, что-то бормотал себе под нос, как столетний дед, раздвигал занавески, выглядывал в окно, задумчиво нервно смотрел в глубокое черное небо, пил воду и опять ложился. А затем опять вскакивал, и все повторялось, как по сценарию.

Всю ночь подобно Глебу, напряженно думал. А подумать было о чем. Вечерний разговор через дверь с Корозовым привел его мысли в движение. Они метались от одной извилины мозга к другой, не находя выхода. И так до рассвета. И это его плющило, как цыпленка табака.

Сейчас на крыльце он по-прежнему находился под гнетом своих мыслей. Стоял на месте и не двигался.

Будто почувствовав присутствие Лешего, Глеб постучал в дверь с новой силой. Леший, наконец, сошел с крыльца и приблизился к сараю:

— Что надо?

— Открой дверь! — потребовал Корозов. — Я же не скотина, чтобы ходить под себя!

Ничего не ответив, Леший вернулся к крыльцу, сел на ступеньку, вздохнул и посмотрел на часы на запястье. Так сидел долго и думал, не отвечая на требования Глеба. Потом снова глянул на время, встрепенулся и подал голос:

— Слышь, ты жить хочешь?!

— А ты, Леший, отказался бы? — спросил в ответ Глеб. — Ведь Папа и тебя в любой момент может в расход пустить! Ты готов к этому?

Опять последовало долгое молчание. Вслед за тем Леший завозился, сделал глубокий вдох, задержал воздух в легких и с внутренней дрожью медленно выдохнул:

— Про меня другой случай.

— Так и живешь, Леший, от случая к случаю! — сказал Корозов.

Снова Леший долго ломал голову, прежде чем ответить:

— Каждый жрет свой пирог!

— Только Папа и к твоему пирогу прикладывается, — усмехнувшись, уколол Глеб.

Не прореагировав на замечание, будто не слышал, Леший упорно напрягал мозг над проблемой, которая явно съедала его, но разрешить которую он никак не мог осмелиться. Стал часто поглядывать на часы и начинал нервничать. Соскочив со ступени, маятником задвигался по пустому двору.

Утро во всю мощь входило в свои права. Ярко засветило солнце, выползая из-за горизонта, еще не палящее, но уже обещающее нестерпимую дневную жару.

Где-то поблизости залаяла собака. Корозов услыхал, и в голову пришла мысль, что неподалеку живут люди.

Зная, что скоро должен подъехать Папа, Леший нервничал все больше. Думы становились, как пудовые мешки с солью, и разъедали мозг.

Меряя своими шагами небольшой двор, Леший не заметил, как начал считать их. Раз, два, три, четыре… восемь… двадцать… сорок… пятьдесят… Очнувшись от тупого счета, вздрогнул. Попытался собрать мысли воедино.

Не видя всего этого, Корозов у двери прислушивался к шагам Лешего, интуитивно чувствуя какую-то озабоченность того.

Сквозь щель под дверью и в прорехи кровли пробивались узкие лучики утра.

Неожиданно шаги затихли. Некоторое время Глеб ничего не слышал. Потом снаружи звякнул запор, и дверь распахнулась. Яркий солнечный свет полосой ударил в темноту сарая, разрывая и уничтожая ее.

В дверном проеме возник Леший с увесистой палкой в руке. Глеб сощурился, отодвинулся. Вид парня насторожил. Тот стоял нагнув вперед голову, глядя на Корозова из-под бровей. Глеб напружинился, собрал себя в кулак. Боль в теле в один миг куда-то ушла.

Постояв минуту молчком, часто моргая глазами, словно собираясь с мыслями, Леший наконец вымученно, с заминкой, через силу выговорил:

— Слышь, срочно передай Акламину адрес хаты, где залег Папа. Запомни: улица Декабристов, двадцать восемь. Только лично!

Подумав, что ослышался, Корозов раскрыл рот, но Леший не дал ему говорить, опять мрачно сказал:

— Ты не тяни резину, Папа через десять минут будет, он точность любит! На-ка этот дрын, шарахни меня по башке, чтоб кровь была и в отключку я ушел, чтоб Папа нашел меня в беспамятстве! Смотри, чтоб, как положено, чтоб Папа поверил! Давай! — Он бросил палку на землю и, не двигаясь с места, посоветовал: — Уходи по другим улицам, чтоб Папа не взял тебя как голенького!

Выйдя из сарая и обойдя Лешего, Глеб механически нагнулся за палкой, взял в руки и остановил себя:

— Так, может, вместе пойдем, Леший?

Не оглядываясь, тот бросил:

— Я — вор! Мне с тобой не по пути! Слышь, быстро! Папа вот-вот будет!

Видя, как трудно далось Лешему его решение, Корозов нерешительно поднял палку над головой. Несколько минут назад он готов был удавить Лешего, чтобы вырваться отсюда, и, наверно, не остановился бы, если б появилась такая возможность. Но ударить Лешего теперь, когда все повернулось иначе, было непросто. И все же, глядя ему в спину, он нанес удар — и угодил по плечу. Леший заголосил, ругаясь матом:

— Ты что, жаба, ударить не можешь?! Козел косорукий! Бей, а то я тебя пришибу!

Качнув палкой, Глеб вновь ударил по затылку.

Леший хрюкнул и рухнул в дверной проем головой в сарай.

Отбросив палку, Корозов перепрыгнул через него, подхватил с пола свой пиджак, натянул его на плечи, торопливо снова перешагнул через парня, вышел из сарая. Затхлый запах остался за спиной. Свежий воздух, солнце словно добавили сил. Мельком пробежал глазами по двору, по неказистому домику напротив с невысоким крыльцом. По покосившейся собачьей будке без собаки. По почерневшим от времени деревянным воротам с калиткой в них. По щебенистой вперемешку с травой дорожке от домика к воротам. Кинулся по ней к калитке. Легко сдвинул поржавевший засов и выскочил со двора.

Улица была неширокая, из частных, в основном старой постройки домов с деревянными и металлическими заборами, калитками, воротами. Корозов понял, что это пригород. Долго не раздумывая, направился наугад вправо вдоль дороги по узкому тротуару. Но, вспомнив предостережение Лешего, метнулся через ближайший узкий проулок на другую улицу, а потом, через следующий проулок, — на следующую улицу.

Он бежал рысцой, боль толчками отдавалась в теле, но он не обращал внимания на нее. Улочка была тихая, какая-то сонная. Машин не было, словно сюда они заезжали лишь по великим случаям. Сейчас, вероятно, такого случая не находилось. Бежал Глеб до тех пор, пока не показались многоэтажные дома. Сразу он свернул во дворы и пошел между домами.

Город оживал после ночной спячки. Из подъездов стали выходить люди. Помятая грязная одежда на Глебе, лицо в синяках и ссадинах заставляли людей сторониться его, смотреть как на бомжа. Понятно, что в таком виде никакой автомобилист на дороге не захочет посадить в свою машину. Голосуй — не голосуй.

В одном из дворов, окликнув прохожего, Корозов попросил телефон. Но худенький паренек в чистой рубахе и тщательно отглаженных брюках дико посмотрел и ответил насмешливо:

— Ты что, дядя? После тебя телефон неделю отмывать нужно! — И ускорил шаг, стараясь быстрее отделаться от Глеба.

Остановившись, Корозов глубоко вдохнул воздух, ощутив боль в ребрах. Двор был похожий на другие. Дом с одинаковыми дверями в подъезды тоже мало чем отличался. Машины вдоль подъездов. Деревья, кусты, детские площадки, где больше, где меньше, с песочницами. Низенькие крашеные заборчики вдоль дорожных бордюров.

Дождавшись следующего прохожего, выскользнувшего из ближайшего подъезда, Глеб спросил, где автобусная остановка. Высокий, с усиками и бородкой парень молча показал рукой направление и быстро прошел мимо.

«Да, — стрельнуло в голове у Корозова, — контакт не получается». Люди шарахаются от него как черт от ладана. Неужто он действительно бомжеватого вида? Какая, к черту, остановка, какой, к черту, автолайн, когда из карманов все выгребли? Не только на билет денег нет, но даже на мысль о билете. Так долго придется мыкаться. Без телефона не обойтись. Никак. Впрочем, без полиции тоже. Может, поблизости есть отделение? Следующего прохожего спросил об этом. Но в ответ от мужчины с большим животом в тесноватой рубахе получил удивленный возглас:

— Полиция? Далеко отсюда! Ногами долго топать будешь! — брезгливо окинул Глеба взглядом, добавил: — Но они таких не держат! Зачем ты им нужен?

Пройдя дальше, Корозов в следующем дворе увидал дворника — немолодого мужчину в длинной куртке. Тот быстро орудовал метлой и совком, собирая мусор. Глеб подошел к нему:

— Слушай, друг, помоги. Телефон нужен. Позвонить. Я заплачу.

Подняв голову, отставив метлу, тот качнул головой:

— Чем заплатишь-то? Огрызками из мусорных ящиков? Откуда ты такой взялся? Я в этих дворах давно убираюсь — тебя ни разу не видел. Костюмчик вроде на тебе приличный — после химчистки за милую душу таскать можно.

— Подарю прямо сейчас, только дай телефон! — Глеб сделал движение руками, чтобы снять костюм.

— Да на кой ляд мне твой костюм нужен? — остановил дворник. — Это я так, к слову. — Он смотрел на него с какой-то жалостью и грустью.

— Ты скажи: дашь телефон или нет? Или сам позвони, я назову номер.

— Давай, говори, — сказал дворник, вытаскивая телефон. Набрал под его диктовку номер, приложил к уху, проговорил: — Ответили. Что сказать?

— Скажи, что рядом с тобой Корозов, и назови адрес этого дома.

Проговорив это, дворник протянул телефон к уху Глеба:

— Тебя просят.

— Исай, мигом сюда! — выдохнул Глеб. — И машину охраны с собой! Я жду тебя!

— Да ты, похоже, непростой бомж, — пробормотал дворник, пряча в карман телефон.

Машина Дусева подъехала к воротам. Его подручные выскочили из нее, открыли для него дверь. Он уверенно вышел. В белой рубахе и белых безукоризненно сидевших брюках. Лысина блеснула на солнце. Провел глазами по близлежащим домам. Подельники бросились к калитке. Та оказалась незапертой. Удивленно оглянулись на Дусева. Сильно толкнули. Двор пуст. Дверь сарая распахнута. Из-под нее торчат чьи-то ноги. Выхватили оружие, кинулись к сараю. Увидали распластанное ничком тело Лешего. Голова в крови. Перевернули навзничь, проверили пульс. Живой. Заглянули в сарай — оторопели.

Сразу обо всем догадавшись, Дусев властно скомандовал:

— Приведите в чувство этого козла!

Подручный схватил пустое ведро, метнулся к колодцу за домом и, вернувшись, всю воду опрокинул на Лешего. Тот пошевелился. Папа скрестил руки на груди, пристально и недобро глядя на него сверху. Внутреннее чутье наводило Дусева на нехорошие мысли.

Открыв глаза, Леший наткнулся на властный взгляд Папы, приподнялся на локоть:

— Что со мной?

Ответа от Папы не услышал, но один из подручных из-за плеча Дусева тонко прокричал:

— Где Корозов, морда?!

— Там, — повел глазами в сторону сарая Леший.

— Там его нет! — визгнул все тот же голос.

Конечно, Леший знал, что его там нет, он хотел как можно правдоподобнее сыграть свою роль, чтобы Папа поверил. Взялся рукой за затылок, посмотрел на пальцы — на них была кровь. Отметил про себя, что это хорошо, что это должно убедить Папу в его непричастности к побегу Корозова. Виновато глянул в глаза Дусеву:

— Он был там, Папа. Я же проверял, как ты велел, — он был там.

— Тогда покажи его! — хрипловато, мрачно сказал тот.

Подтянув к себе ноги, Леший торопливо поднялся, потерянно, состроив кислую мину, промямлил:

— Как это? Папа, я его достану из-под земли! Душу в заклад отдам, а достану! Поверь, Папа!

Но битого волка на мякине не проведешь. Дусев потребовал:

— Расскажи, как ты проверял?

— Как положено, Папа! — скороговоркой выпалил Леший. — Утром подошел к двери, послушал. Было тихо, как в могиле. Я его позвал, говорю: эй, отзовись! А он ни гу-гу. Просто ни-ни. Я подумал: не подох ли он там? Распахнул дверь, а он прямо передо мной стоит. Вот, думаю, тварь, в прятки играет! Отвернулся от него к двери, чтобы захлопнуть, и больше ничего не помню.

Из-за спины Дусева вынырнул шустрый подручный, заглянул в сарай, поднял увесистую палку и бросил под ноги Дусеву:

— Вот чем он саданул его по тыкве! Козлина!

Дернув бровями, сверля взглядом, Папа спросил:

— Как же ты не видел эту палку в его руках, когда стоял к нему рожей? И почему мордой в сарай упал? По твоим словам, ты отвернулся от него, и он тебя бил сзади из сарая. Ты должен был грохнуться в другую сторону!

Осознавая, что объяснить этого он не сможет, Леший заволновался. Дусев вновь задал вопрос:

— Как эта палка в сарае оказалась? — Зло посмотрел на одного из подручных. — Я тебе поручал проверить и подготовить сарай!

— Папа, гадом буду! — вытянувшись испуганно, произнес подручный. — Пустой был сарай, только разная мелкая рухлядь, гнилое тряпье да солома. Я собственными руками все пролазил и переворошил. Вот этими граблями. — Показал растопыренные пальцы. — Ничего не было! Папа, клянусь! Все просматривал! — Кинулся к Лешему, схватил того за грудки, потряс: — Откуда этот дрын, козел? Не было там никакого дрына!

Переведя злые глаза на Лешего, Дусев весь затрясся. Это был приговор.

Обливаясь холодным потом, Леший попытался как-то все это объяснить, но толкового объяснения ему не приходило в голову, он словно отупел, только выговорил, облизывая пересохшие губы:

— Папа, я правду сказал.

Не слушая его, Дусев напористо бросил:

— Продался, козлина! — Расцепил руки на груди, пинком отбросил от себя палку, приказал подручным: — В расход его!

Все надежды у Лешего рухнули. Теперь или пропал, или пан. И он неожиданно метнулся к палке, схватил, прижался спиной к стене сарая, крикнул:

— Не подходи! Убью!

Сразу же подручные Папы обступили его, выхватив стволы. Но Дусев взмахом руки остановил их. Не хватало тут, в этом укромном уголке, устроить пальбу! Стволы исчезли. Сверкнули ножи. Замелькали перед лицом Лешего.

Вдавив спину в корявые бревна стены, чувствуя, как спина деревенеет, сливаясь с бревнами, Леший стал размахивать палкой, не подпуская близко к себе.

— Долго возитесь! — недовольно поторопил Дусев.

И тогда подручные кинулись на Лешего, сломя головы, получая удары его палки и ножами полосуя одежду и тело парня. Появилась кровь. Видя, что защита не приносит успеха, он кинулся в нападение. Бил налево и направо, пытаясь прорваться к калитке и выскочить на улицу. Подручные Папы, получая увесистые удары палкой, ругались сквозь зубы, стервенели, потирали кровавые ссадины и опять бросались на Лешего. А тот медленно, но верно приближался к калитке. И когда казалось, что вот уже близка цель, ему глубоко в живот вошло горячее лезвие ножа. Он споткнулся и получил второй удар прямо в сердце. Упал лицом вниз на щебенистую дорожку. Земля впитала его кровь.

Умер Леший мгновенно, не почувствовав смерти и не поняв этого.

Глянув на окровавленное тело под ногами, Дусев поморщился:

— Цена продажности — смерть! — сказал разгоряченным подручным.

Дождавшись во дворе дома начальника охраны с группой парней на двух машинах, Корозов ничего не стал объяснять Исаю. Внешний вид Глеба говорил сам за себя. А Исай, в свою очередь, чтобы еще больше не расстраивать Глеба, с налета не стал ничего сообщать о ночном происшествии в офисе и в его квартире.

Сев в авто, Корозов, много не говоря, показал, куда ехать. Исай догадался, что Глеб ведет их к месту, где был недавно, где, вероятно, им предстоит схватка. Распорядился охранникам приготовить травматы.

Подкатив к воротам, Корозов коротко сказал:

— Здесь!

Выскочив из машины, Исай осмотрелся. Тусклый деревянный некрашеный рассохшийся забор. Почерневшие деревянные ворота. Никого вокруг, и тишина во дворе. Махнул охранникам. Те высыпали из автомобилей и ринулись к калитке. Вбежав во двор, распределились. Исай ступил на невысокое крыльцо — на дверях в дом огромный замок, каких теперь даже на амбарах не вешают. Осмотрел его и, спустившись с крыльца, направился к сараю. Дверь была приоткрыта. Заглянул внутрь, осмотрел. Пусто. После этого обошел вокруг домика, заглянул в колодец. В ведре вода. Значит, недавно набирали.

Обойдя жилище, шел медленно, смотря себе под ноги, и при подходе к калитке на щебенистой дорожке обратил внимание на темные пятна. Присел, всмотрелся. Кровь. Еще раз внимательно огляделся вокруг. Снова прошелся по двору. Трава вытоптана, местами выдрана клочьями, щебень выбит. Вернулся к машинам, доложил обо всем Корозову.

Тяжело дыша, тот, сидя на заднем сиденье авто, молча выслушал, потом с сожалением проговорил:

— Значит, убил Лешего Дусев. Жаль парня. Не захотел уйти со мной — надеялся, что сумеет выкрутиться. Не получилось. Жаль. — И пояснил: — Леший помог мне. — Затем положил голову на подголовник, прикрыл на короткое время глаза, вздохнул и вспомнил адрес, который Леший просил передать Акламину.

Рабочий день только начался.

К ступеням крыльца перед зданием отделения полиции подъехал серебристый внедорожник с тонированными стеклами, перегородив дорогу к дверям. Заглушил мотор. Из него выскочил водитель и, ссутулившись, втянув голову в плечи и пряча лицо, юркнул за угол.

Какое-то время машину недовольно обходили. Но скоро из двери показался дежурный полицейский, осмотрел снаружи, заглянул внутрь, ничего за темными стеклами не увидел. Дернул дверь авто — та легко подалась. Дежурный заглянул в салон и обомлел. На заднем сиденье был окровавленный труп.

Отправляя машину с трупом Лешего, Дусев сказал водителю:

— Довези этот подарок Акламину, как положено! Пусть знает, что с продажными шкурами у Папы один разговор! Пускай рубит сук по себе! Я ему не тур в степи! На мне обломает зубы!

В это время Аристарха в полиции не было. До этого двое суток подряд ему не удавалось толком отдохнуть, потому сейчас он отсыпался дома.

Но снова выспаться не пришлось. Его отдых прервал настойчивый звонок Корозова.

Провалившись в глубокий сон, Акламин не сразу услыхал звук телефона. А когда услышал, не сразу нащупал телефон. Найдя, приложил к уху, но не сразу смекнул, чей голос слышит. Сообразив же, наконец, моментально очнулся и сел на кровати, спустив ноги на коврик. Между тем глаза его еще спали, все тело еще спало, хотя мозг уже начинал включаться в работу.

Не с первого раза спросонья понял, что толкует Корозов. А тот называл ему адрес, который передал Леший. В конце концов Аристарх четко схватился за мысль, что пришла весточка от Лешего. А затем окончательно дошло, что Леший сообщил адрес местонахождения Папы.

Сон слетел в мгновение ока. Вскочив на ноги, Акламин выдохнул:

— Ты откуда звонишь?

— Не телефонный разговор, Аристарх, — глухо отозвался Глеб. — Не теряй время! Я сейчас еду по этому адресу!

— Нет, ты посмотри на него! Мы тут из-за него всю ночь не спали, а он сюрпризы преподносит! — возмутился Акламин. — Не смей соваться без меня! Дождись! Не наделай глупостей! Я скоро буду! — Он сорвался с места, кидаясь в ванную и на ходу выкрикивая имя жены. Но, вспомнив, что жена сейчас уже на работе, умолк, сунув голову под струю холодной воды.

Отключив телефон, Корозов раздраженно пробормотал:

— Пока ты приедешь, там уже никого не будет! Откладывать нельзя.

Умывшись, Глеб связался с отделением полиции, чтобы по адресу срочно направили группу захвата.

Сейчас прислушиваться к требованиям Акламина Корозов не мог. Во-первых, считал, что ковать железо нужно, пока оно горячо, а во-вторых, хотел сам взять за горло Дусева. Он не хотел упустить такой шанс. Преступник должен знать, что у него нет будущего, вся его жизнь — это начало его конца.

Автомобили Корозова подъехали по указанному адресу. Это был частный кирпичный дом на другой окраине города, несколько выделявшийся из остальных стоявших вдоль улицы. С коньковой коричневой металлической крышей, с таким же коричневым металлическим забором и собакой внутри. Та сразу дала о себе знать, подняв истошный лай, как только услыхала звук подъехавших к металлическим воротам машин. Окна дома выходили на улицу. Так что из дома было хорошо видно, кто подходил или подъезжал к воротам. Перед окнами деревянным крашеным штакетником выгорожен небольшой цветник, где, впрочем, вместо цветов росла трава.

— Предупреди ребят, чтобы были осторожнее! — не вылезая из машины, распорядился Глеб Исаю. — Это битый волк, с ним надо быть настороже. Пусть не лезут на рожон, чтобы не угодить под его пули!

Но сидеть в машине и со стороны наблюдать за происходящим Корозову было не по себе. Когда охранники высыпали из автомобилей и вошли в калитку, он тоже вылез из авто.

В ограде, громыхая цепью, исходила на нет собака. Охранники застопорились. Двор был длинным. Слева большая собачья конура, хозяйственные постройки из кирпича и дерева, справа — дом. Дальше за постройками штакетником отгорожен длинный огород, в начале которого росли три плодовых постаревших дерева.

На высокое кирпичное крыльцо вышла пожилая, с пышными волосами и завидными телесами хозяйка дома, в цветном платье, из выреза которого чуть не вываливалась наружу большая грудь:

— Ну ты чего лаешься? — спросила собаку. — Занятия больше нет, что ли? — Затем лениво глянула на людей с оружием в руках и тоже как-то нехотя спросила: — Чего стволами машете? Собаку испугали. Она у меня впечатлительная, если что не по ней — хватка мертвая.

Сметив, что хозяйка, видимо, приняла их за своих, Исай сунул травмат за пояс джинсов под джинсовую куртку, спокойным тоном сказал:

— Мы к Папе. Сучка твоя испугала пацанов.

Презрительно посмотрев на парня, она спустилась с крыльца, загнала собаку в крашеную конуру, прикрыла вход:

— Сам ты сучка, молокосос! — хмыкнула после этого, подбирая подол платья. — Он кобель. Пес. Слепой, что ли? А Папы нет — рано поутру отбыл, обещался к обеду вернуться!

— Не врешь? — не поверил Исай, подходя и не сводя с нее колких холодных глаз.

— Ты на меня свои лупалки не таращь! — повысила голос женщина. — Сказала «нет» — значит, нет!

— Проверим! — проговорил Исай и кивком головы послал ребят в дом.

Только тут сообразив, что перед нею не Папины люди, хозяйка возмущенно крикнула:

— Какого черта? — И попыталась выпустить собаку из будки.

Но Исай опередил ее, отодвинул дальше от конуры:

— Не гоношись! — сказал без эмоций. — Пошли в дом. Дело к обеду. Подождем Папу!

— Ментяра свинорылый! — сплюнула она. — Неужели ты думаешь, я тебе Папу заложу? Не надорвись, козлик! — И вдруг закричала во весь голос, на весь двор, словно кого-то предупреждала: — Менты! Менты козлатые! — Потом поутихла, вытерла рукой раскрасневшееся лицо, тщательно стерла слюни с губ.

Безразлично покачав головой, не меняя спокойного выражения на узком, с впалыми щеками лице, Исай подтолкнул ее к крыльцу. Его хладнокровие выводило хозяйку из себя — она плюнула ему под ноги, вырвала локоть из его ладони и отошла в сторонку.

Проверив дом, охранники вышли на улицу, развели руками — мол, никого нет, пусто.

— А ты думал, Папа сидит дожидается вас, козлов? — зло усмехнулась женщина. — Дурака нашли! Это вы дурни стоеросовые! Он ментов за километр чует.

Во двор вошел Глеб — собака снова яро принялась лаять в конуре. Хозяйка глянула на него равнодушно — ее, кажется, нисколько не смутил его вид, будто она даже не заметила избитого лица и грязной мятой одежды.

Отправив одного из парней осмотреть хозяйственные постройки, Исай подошел к Глебу. Охранник заглянул внутрь строений, погромыхал чем-то. Все было чисто. За углом построек, ближе к забору заросшего высоким бурьяном огорода, увидал небольшую неприметную пристройку, похожую на уличный туалет, и пробитую в траве тропку к ее двери. Хотел повернуть назад, но потом, не улавливая запахов туалета, решил все-таки заглянуть, что там. Подошел, дернул за ручку — дверь не открылась. Дернул еще — дверь была заперта, или ее держали изнутри. Охранник насторожился, спросил, опуская правую руку к рукоятке травмата за поясом:

— Эй, кто там есть? — И снова сильно потянул за ручку на себя.

И тут мгновенно дверь во весь зев распахнулась, отбрасывая парня. Тот качнулся, теряя равновесие. В дверном проеме возникла мужская фигура в черной куртке и сверкнуло лезвие ножа. Охранник не сумел мгновенно отреагировать — нож вошел ему в живот. Парень широко раскрыл глаза и, перегнувшись пополам, упал на землю.

Выскочивший из помещения затравленно метнул глазами по сторонам. Перепрыгнул через охранника и нырнул в бурьян вдоль забора. Пригнувшись, работая руками и ногами, стал пробираться вглубь огорода и затих где-то уже в конце.

Не дождавшись парня, Исай окликнул его, но ответа не последовало. Исай вытащил пистолет и сам отправился вдоль хозяйственных построек. За углом наткнулся на раненого охранника. Бросился к нему:

— Жив?

— Ушел. В черной куртке, — прошептал тот.

Окинув глазами огород, Исай произнес:

— Не уйдет! Держись. Сейчас перевяжем и — в больницу! — И позвал остальных: — Ко мне! Быстро!

Все кинулись на зов начальника охраны. Около Глеба остались двое. Корозов не понял, что произошло, и тоже ступил в сторону хозяйственных построек. Исай распорядился, кому перевязать раненого и перенести в машину, а кому рассыпаться по огороду, приказав:

— Искать! Он где-то здесь!

В это время хозяйка дома, видя, что все отвлечены от нее, пошла бочком к воротам. Глеб тоже на какое-то время забыл о ней, упустил из виду. Женщина шмыгнула за калитку. Хорошо, что в этот миг один из охранников Глеба обернулся и, не увидев ее, растерянно спросил:

— А где тетка-то?

— Догнать! — скомандовал ему Глеб, догадавшись, куда та делась.

Сорвавшись с места, охранник бросился за ворота.

Несмотря на возраст и тяжелую стать, хозяйка дома убегала таким быстрым аллюром, что еще немного и скрылась бы с глаз, завернув в чью-нибудь калитку или ближайший проулок. Она бежала, как лошадь-тяжеловоз, грузно топая по земле, оттопыривая мощный зад и вихляя крутыми бедрами, на которых, сдавалось, вот-вот по швам поползет платье. Казалось, что из-под небольших каблуков растоптанных туфель вылетали искры при трении об асфальтовую дорожку. Большая грудь моталась из стороны в сторону, натягивая спинку платья так, что на боках ткань сильно вреза́лась в складки тела. Охранник пустился следом.

И тут навстречу по дороге показался автобус с группой захвата и оперативниками Акламина. Увидав бегущих людей, тормознул. Опера́, не разбираясь, кто есть кто, загребли обоих, а потом подкатили к дому, и группа захвата в масках вышла из автобуса. Мгновенно охватила весь большой огород, проверяя метр за метром. Хозяйка дома обреченно смотрела через стекло автобуса, покусывая губы.

В конце огорода раздался крик. Человек в черной куртке с ножом в руке ринулся на бойца группы, но тот отразил нападение и выбил нож. Преступника скрутили, надели наручники.

Подъехав на своей машине минут на десять позже, Акламин уже застал финал. Раненого охранника перенесли в машину Исая, а парня в черной куртке втолкнули в автобус. По внешнему виду Корозова Аристарх понял, что́ довелось претерпеть Глебу. Сказал, пожав руку:

— Вижу, рассказать тебе есть что. Я очень рад, что ты жив. Но сейчас сначала о том, что произошло здесь?

Еще Глеб не успел ничего объяснить Аристарху, как к ним подошел Исай, напоминая:

— Хозяйка обмолвилась, что Папа обещал быть к обеду.

Сразу машинально посмотрев на время, Акламин поискал неулыбчивыми глазами руководителя группы захвата, отошел к нему. Переговорил, и после этого вновь вернулся к Корозову, говоря:

— Глеб, убирай своих людей! Тут останется группа захвата. Если Папа появится, здесь может быть жарко, твоим парням не нужна такая переделка. Машины все убираем. Ты садись в мой автомобиль, по дороге побеседуем. У меня тоже есть что сказать тебе.

— Я еще не звонил Ольге, — вздохнул Глеб. — Хотел позвонить после того, как управимся тут. Дай телефон.

— Погоди, не звони. Пока не перетолкуем с тобой, — попросил Аристарх.

— Что-нибудь случилось? — насторожился Корозов.

— С Ольгой ничего, — успокоил Акламин. — Есть другие новости. Тебе Исай ничего не сообщил? — Посмотрел на начальника охраны.

— Когда было разговаривать? — покрутив головой, отозвался тот. — Не до того было.

— Ну, тогда встречное предложение, — сказал Глеб, смотря на Аристарха. — Едем на моей машине. В ней просторней, чем в твоем седане. У меня на теле живого места нет. Сам понимаешь: необходимо больше пространства. А в твою Исай парня своего посадит, пригонит в лучшем виде.

— Уговорил, — недолго думая, согласился Аристарх, полез в карман легкого пиджака, достал ключи и протянул стоявшему рядом начальнику охраны.

Возле дома быстро все рассосалось. Разъехались легковые машины. Автобус группы захвата отогнали в проулок. Снаружи установилась тишина. Внутри ограды и в доме оставили засаду. Парни из группы захвата ждали Папу. Надеялись, что тот появится.

После обеда Дусев и впрямь появился. На «Волге». Но к дому не подъехал. Остановился вдалеке и стал наблюдать. Чутье подсказывало ему, что там опасность, что там он может напороться на полицию. И даже не чутье, а трезвое восприятие событий.

Не сомневаясь, что Леший заложил его местопребывание, Дусев ждал. Отправил одного из своих подручных протопать мимо забора — глянуть на следы протекторов у ворот. Тот вернулся и сообщил, что свежие следы на земле есть. И еще дом как будто вымер, притих, собачьего лая не слышно, а уж пес там полаять любит. «Пришили или заперли», — стукнуло в голову Дусеву.

Время шло. У подручных уже животы подводило, но Папа не двигался с места. И дождался. В конце дня к воротам подкатил автобус, из ворот в него прыгнули несколько человек в камуфляжах.

Все стало ясно как белый день. Загребли всех, кто был в доме. А главное, он еще больше убедился, что полицейские, как вороны, закружились над ним. Но покинуть город он сейчас не мог. В сейфах Корозова не нашлась коллекция монет. А ведь он надеялся прошлой ночью схватить удачу за горло, и потому чуть не совершил ошибку, намереваясь преждевременно убрать предпринимателя.

Вдобавок мозг бередила мысль, что Александра до сих пор находится в капкане Корозова. Она хитра, но вырваться, видать, не может. После событий с Кагоскиным и женой Корозова полная тишь. Его парни явно водят ее на жестком поводке. Ну что ж, он теперь самого Корозова на такой же поводок посадит. И поглядим, как долго тот сможет упорствовать. Нет, не пришло еще время избавляться от этого мужика. Похоже, он крепкий, но мощные ядра всегда разрушают стены любой крепости.

Стало быть, надо прессовать его и дальше. Но действовать быстрее и результативнее. А то Акламин начал дышать в затылок.

И еще бередило душу Дусеву, что не знал ответа на вопрос, кто устраивал на него покушение. Никто открытую войну ему не объявлял, никто не прокололся за это время. И он начал сходиться на мысли, что это мог устроить кто-то из ближайших подельников, чтобы занять его место. Но кто? Папа подозревал всех, не исключал никого — тюремная практика не давала права делать исключения.

По дороге Корозов, сидя с Акламиным на заднем сиденье автомобиля, рассказал Аристарху о том, что с ним случилось. Версия Акламина о существовании кого-то третьего, кто наравне с Папой хочет завладеть монетами, подтверждалась. Но о какой Александре Папа обмолвился Корозову? Она тоже знает о коллекции. Может, она и есть тот самый неизвестный третий? А может, это как раз та девушка, которая вырвала Ольгу из Папиных рук? Новое имя. Но это уже что-то. Над этим можно поработать. Выяснить, была ли в окружении Папы Александра, а если была, то кто она?

Известие о ночном нападении на офис и квартиру расстроило Глеба — он сразу предположил, что Папа искал монеты.

После разговора с Аристархом Глеб из машины позвонил Ольге, успокоил ее. Завез в полицию Акламина и отправился домой помыться и переодеться. Увидев его лицо, Ольга всплеснула руками, кидаясь мужу на шею:

— Кто же так тебя, Глеб?

— Все пройдет, все пройдет, Оленька, не волнуйся, — сдержанно проговорил он.

Но когда она увидала его раздетого, с синяками и ссадинами по всему телу, на глазах выступили слезы. Помогла ему помыться, переодеться, попыталась уговорить сразу поехать в больницу, но в итоге вместе с ним отправилась в офис.

Сделав там необходимые распоряжения, Глеб лишь после этого двинулся в больницу. После осмотра и рентгена, убедившись, что ребра целы, он наотрез отказался ложиться в палату, заверяя, что дома станет соблюдать постельный режим. Ему обработали ссадины и раны, наложили бинты и пластырь.

А Исай начал поиски Александры.

Постоянно помня о поручении Исая, Вика-Валентина-Елена Пригорова крутилась в гуще ночных бабочек, внимательно слушала, задавала невинные вопросы, однако про Папу никто ни единым словом не обмолвился. Ей и самой уже стало интересно, что же это за тип такой, о котором все боялись упоминать, и не только проститутки, но и сутенеры, и многие из клиентов, которые крутились возле девочек.

Вместе с другими путанами Елена стояла на обочине дороги в свете фонаря в парике, коротком платьице, оголив красивые ноги и почти полностью открыв грудь.

Медленно проезжали машины, из которых выглядывали любопытные мужские лица, разглядывая и выбирая девочек. К тем, кто останавливался, они кидались стайкой, наступая друг другу на ноги. Каждая старалась пролезть вперед и первая предложить себя. После того как машина увозила кого-нибудь, оставшиеся начинали предъявлять друг дружке претензии за то, что кто-то из них своим каблуком отдавил палец, ногу и помешал снять клиента.

Здесь стоять и скромничать в сторонке нельзя, Елена уяснила это четко, потому что в таком случае останешься ни с чем, а ночь пролетит быстро. Удачу надо ловить за хвост.

Иногда из машины выглядывала такая морда, что боже упаси, смотреть тошно, а не то чтобы подпускать к себе. Но все это мгновенно проглатывалось, как гарнир с приправой, если он выбирал именно тебя. Потому что приправой были баксы. Значение имел кошелек клиента, а не его внешний вид. Здесь четко работала поговорка: мужчина должен быть чуть-чуть лучше обезьяны. Но проститутки пристегивали к этой поговорке свою концовку: если его кошелек набит купюрами.

Автомобиль тихо-тихо катил вдоль тротуара. Клиент из-за руля сквозь приспущенное боковое стекло присматривался к девушкам. Притормозил. К нему кинулась кучка девочек. Но он дал задний ход и медленно подъехал к фонарю, около которого стояла вместе с другими Елена.

Когда клиент поманил пальцами, девушки не поняли, кого он позвал, и бросились все разом, но он молча замотал головой, указав пальцем на Елену.

— Ты что, немой? Рот свой открой пошире! — выкрикнул кто-то из путан.

Но клиент, не произнося ни слова, опять показал пальцем. Одна из проституток посмотрела на Елену:

— Валька, немой тебя, кажется, выбрал! Иди!

Девушки расступились, и Елена подошла к двери автомобиля. Клиент приоткрыл ее. Елена юркнула в салон, уселась удобнее на сиденье и захлопнула дверь, потом спросила, глянув в его близко посаженные глаза:

— Ты что, правда немой?

Тот кивнул. Она почуяла от него запах лекарств и опять спросила:

— А ты случайно не наркоман?

Нажав на педаль газа, он вырулил на середину дороги и удивленно прищурился, окинув ее взглядом. Елена пояснила:

— Ну, лекарствами от тебя за километр несет, как от пьяницы перегаром.

Опять молча клиент кивнул. Елена усмехнулась:

— Ну дела! Никогда с немым не занималась сексом! А ты, может, еще и глуховатый?

В ответ, улыбнувшись, клиент ответил:

— Да нет! Слышу я хорошо!

Встрепенувшись, Елена округлила глаза, захлопала длинными ресницами и засмеялась:

— Что ж ты голову морочишь? Немой, немой. Я и правда поверила, что ты немой.

За рулем сидел Кагоскин. С вечера на душе у него было невесело, чертовски скучно, как-то неприятно томилась душа. Выпил граммов сто коньяка, но веселья не прибавилось, попытался заснуть, но не получилось. Долго без толку ворочался. Уже ночь, вот она, а ему никак не спится.

Поднялся и решил проехать по дороге, подобрать на панели хорошую девочку, чтобы сбить скуку, поднять настроение, провести хорошо время. Он часто пользовался услугами проституток и считал для себя это самым удобным способом применения женщин.

Захотелось — привез, надоела — выгнал. Выбор огромный — и на вкус, и на цвет. Сегодня черную, завтра белую, а послезавтра серо-буро-малиновую. При этом полная мужская свобода. Хочешь остаться один — оставайся, никого не бери, захотел разбавить одиночество — привез любую, а то и не одну. Такую жизнь он считал правильной.

Снова окинув глазами девушку, Кагоскин довольно ухмыльнулся — он любил худеньких и стройных. Она чем-то напомнила ему Александру. Он подумал именно об этом, когда фигурка Елены мелькнула среди девушек. В первое мгновение почему-то померещилось, что это Александра, он даже сразу притормозил, но когда сдал назад, понял, что обознался, но приятно обознался — она понравилась ему. Вытянув острый подбородок, он спросил:

— И сколько ты стоишь?

— Сто пятьдесят час! — уверенно ответила девушка.

— Это ты загнула, шельма! — присвистнул врач. — Я сам тебя оценю! Посмотрю, что ты умеешь делать. А может, ты ни на что не годна? Только и есть всего, что смазливая мордашка да хорошая фигурка.

— Я все умею делать, — весело возразила девушка. — А только если не договоримся, никуда не поеду! Бесплатно не работаю! На дуру не рассчитывай!

В глазах у Кагоскина заиграл злой огонек:

— Договоримся, договоримся, только на моих условиях! И поехать ты поедешь, куда ты денешься, шалава! Иначе ноги выдерну! Никуда от меня не спрячешься! Кишки твои в посылке твоим родственникам отправлю!

— Так бы сразу и сказал! — тотчас притихнув, буркнула девушка.

По дороге купив огромный пакет продуктов и вина, Кагоскин повез ее на квартиру, которой пользовался, когда хотел развлечься. К себе домой он никогда не возил. Об этой квартире кроме него знали только двое: Папа, у которого был второй ключ, и Александра. Квартира располагалась в сером высотном многоподъездном доме, где жильцов было, как муравьев в муравьиной куче. В таком доме среди толпы всегда проще затеряться. Здесь мало кто знает своих соседей и не интересуется теми, кто мелькает в подъездах и во дворе. Кагоскина (и не только его) все это весьма устраивало. Зачем пялиться людям в глаза, возбуждать их любопытство? Слившись с серой, как сам дом, массой, проще делать свои дела.

Массе всегда не до тебя — масса прет, оголтелая, вытаращив глаза, не обращая внимания на то, чем ты занимаешься, и не видя, топчет она тебя или уже затоптала.

Во дворе такого дома машин всегда про́пасть. Каких только нет! Двор забит колесами до отказа — приткнуться негде. И никто из жильцов не знает, чьи это колеса и в каком подъезде обретается владелец. Красота для тех, кто не выставляет свою жизнь напоказ.

Приткнув кое-как машину, где удалось, врач провел девушку в мрачный спящий подъезд с блеклым светом, темными стенами, узкими лестничными маршами и крохотными площадками, которые, затаскивая мебель в квартиры, всегда отчаянно материли грузчики. Можно было себе представить, как икалось в такие моменты тем, кто спроектировал этот дом.

Пешком поднявшись с девушкой на второй этаж, врач открыл дверь квартиры. Впустив Елену, закрыл за собой на ключ, включил свет в прихожей и сразу же потребовал:

— Раздевайся!

— Прямо тут? — удивилась она.

— Хочу посмотреть, как ты выглядишь голая! — прищурился он. — Если не понравишься, выгоню вон!

Пожав плечами, девушка улыбнулась. Быстро скинула парик, всю одежду и, показывая себя со всех сторон, покрутилась перед Кагоскиным по большой прихожей. Тут вся мебель состояла из одной вешалки, на которой развесила свою одежду Елена, одной тумбочки, одной банкетки и одного зеркала на стене. Кагоскин профессионально осмотрел девушку. По его хмыканью было понятно: она понравилась. Затем легонько хлопнул ладонью по попке, отправив в душевую кабину в ванной комнате. Сам протопал в кухню с пакетом продуктов, поставил на стул и затем тоже быстро разоблачился, закинув одежду на ту же вешалку. После этого нырнул в душевую кабину к Елене.

Почувствовав, какие сильные у него руки, она подумала, что в постели обмануть его будет трудно. Ее профессиональный опыт научил, как и всех путан, чтобы выдерживать длительные и долгие упражнения сексом, никогда не отдаваться этому полностью, до конца, но внешне при этом всякий раз производить эффект полной отдачи и полного удовлетворения. Иначе в ее профессии невозможно — иначе нужно искать другую работу. И она здесь, в душевой кабине, все же попыталась провернуть такое с этим новым клиентом. Однако как ни старалась, он сразу раскусил, уловил притворство и недовольно предупредил, высоко вскидывая голову:

— Не ври мне! Иначе отдам на потеху своим парням!

И ей пришлось в душевой кабине выкладываться до изнеможения.

После всего он похвалил ее, постоял под струями воды, вышел из кабины, вытерся полотенцем и покинул ванную комнату. Девушка взяла шампунь и тщательно намылила себя, думая, если так пойдет и дальше, ей придется сегодня изрядно потрудиться, попотеть.

Затем под душем долго смывала мыло, пока клиент не заглянул в кабину и не потребовал:

— Хватит! Выходи!

Не успела она вытереться, он подхватил ее, отнес в спальню и бросил на широкую кровать. С новой силой его мускулы заработали над нею. Ей вновь пришлось постараться. Играть роль уже боялась. Интуитивно чувствовала, что с этим клиентом лучше на рожон не лезть. Его ненасытность поражала ее, видавшую всяких клиентов. Он требовал и требовал повторения. И ей приходилось являть все свое умение. Казалось, что утомить его было невозможно, но под утро он все-таки сдался. Однако и она к этому времени тоже измоталась полностью. Мгновенно оба отключились. И поэтому ни он, ни она не слышали, как через полчаса открылась входная дверь и в нее вошли люди.

В прихожую вошли трое.

Один из них решительно твердой походкой быстро пошел в спальню, увидал на кровати два раскиданных голых тела и громко спросил:

— Гостей принимаешь?

Очнувшись, Кагоскин вскинул голову и удивленно выпалил:

— Папа? Ты откуда?

Проснувшись тоже, девушка замерла. Ее работа приучила ее никогда не высовывать носа раньше времени, поэтому она тихонько ждала, что будет. Когда услыхала, каким именем ее клиент назвал неожиданного гостя, весь сон с нее окончательно слетел. Даже не поверила собственным ушам. Она так долго с всякими ухищрениями пыталась раздобыть информацию о Папе, а тут сама оказалась рядом с ним! Сподобилась. Неужели это тот самый Папа, которого ищет Исай? Елена напряглась и испугалась. Что будет с нею? Хотя что с нею может быть? Она обыкновенная проститутка, и все. Если потребуется, и под Папу ляжет.

Сейчас притихла на животе, не ворошилась, чтобы не обращать на себя лишнего внимания.

Посмотрев на нее, Папа нахмурился. Странное дело: ему, как и Кагоскину, на панели в первое мгновение почудилось, что он видит Александру. И она здесь, в постели врача. В нем мгновенно вспыхнула ярость. Так было похоже это тело на тело Александры. Только волосы — волосы совсем другие. Не Александры. Он весь напружинился и властно спросил:

— А это кто?

Догадавшись о мыслях Папы, врач торопливо ответил:

— Это шлюха, Папа! Вчера подобрал на панели! — Шлепнул ее по красивому заду, потребовал. — Повернись! Пусть Папа на тебя посмотрит.

Увидав другое лицо, Папа облегченно выдохнул из себя воздух. Это была не Александра. Он ошибся. Иначе бы Кагоскин так и остался лежать в этой постели, пока его не зарыли б в лесочке.

Смотря в Папины глаза, девушка, преодолевая страх, обворожительно улыбалась. Его тяжелое лицо и властный взгляд заставляли дрожать ее тело. Но она уже столько перевидала разных лиц и взглядов, что понимала, когда для нее опасно, а когда опасности нет. Сейчас угроза, похоже, прошла стороной. Глянув, как на обычного клиента, решила, что мужик как мужик, есть за что подержаться. Фигура в белой рубахе и светлых брюках спортивная, накачена мускулами. Силенки, похоже, имеются. Правда, легкая лысина спереди светится и длинноват немного нос, но с лица воду не пить.

Соскочив с кровати, Кагоскин сунул ноги в трусы и засуетился, изгибая спину:

— Что-нибудь случилось, Папа?

Отметив про себя, как резко изменилось поведение ее клиента, девушка тем не менее своим женским чутьем уловила, что это игра, причем фальшивая, что на самом деле ее клиент просто как бы надел маску подобострастия. И в этой маске делает вид, что заискивает перед Папой, пресмыкается.

На вопрос Кагоскина Дусев ответил нехотя:

— Поживу здесь пару-тройку дней.

Тряхнув чубчиком, торчащим, как гребешок у петуха в курятнике, Кагоскин торопливо согласился:

— Живи, сколько хочешь, Папа. Никто не против.

Лизнув глазами тело девушки, Папа удовлетворенно выпятил тонкие губы. Она нарочно раскинулась по постели и не меняла позы, интуитивно понимая, что ее тело притягивает Папу.

Перехватив его взгляд, Кагоскин коротко охарактеризовал Елену:

— Девка супер, Папа! Не пожалеешь!

Такая оценка пришлась по вкусу девушке. Ее работа состояла в том, чтобы нравиться клиентам. И когда они передают ее из рук в руки, это высшая похвала.

Чуть потянувшись, она выгнулась перед Папой, словно предлагала себя. Но и действительно, она предлагала ему себя, ибо это было обязательной частью ее работы. Она предлагала себя всякому потенциальному клиенту, с которого можно было взять деньги.

Что касается сегодняшних обстоятельств, так сейчас у нее просто не было выбора. Она до конца не понимала, в какой истории очутилась. А потому главную свою задачу видела в том, чтобы выжить.

Собрав морщинки вокруг глаз, Папа скрестил руки на груди:

— Посмотрим.

Это значило, что Папа не отверг предложение.

Затем Папа и Кагоскин перешли в другую комнату и закрыли за собой дверь. О чем между ними шла беседа, Елена не слышала.

Поднявшись с постели, она оглянулась, ища взглядом одежду. Глаза пробежали по окну с синим тюлем, по стульям, шкафу, небольшому комоду, столику с зеркалами, картине на стене, смятому покрывалу на полу.

Вспомнив, что разделась в прихожей, вышла из спальни и наткнулась на двух здоровенных парней у входной двери. Один, с глубокой ножевой отметиной на щеке, с короткой шеей и широким лбом, стоял молча. Второй — с вытянутым затылком, с едким выражением на некрасивом лице — преградил ей дорогу:

— Куда прешься?

— Одеться надо. — Она показала на вешалку с одеждой. — В туалет надо. Умыться надо.

Окинув ее с ног до головы взглядом, парень язвительно хмыкнул:

— Сильно много сразу хочешь! Папа не любит, когда шлюхи в своих грязных одеждах трутся по комнатам.

Пожав плечами, девушка отступила от вешалки:

— Могу и так. Смотрите.

Парень желчно многозначительно покивал головой:

— Посмотрим еще. После Папы обязательно посмотрим. Главное, чтоб живой осталась. Не понравишься Папе — крышка тебе, и мы облизнемся.

Эти слова словно подтвердили ее самые плохие опасения. Елена почувствовала, что ее нахождение здесь, очевидно, может продлиться еще два-три дня, на которые Папа обещал задержаться. В том, что Папа не отпустит ее быстро, она почему-то не сомневалась.

Когда в комнате завершился разговор между Дусевым и Кагоскиным, тот пулей вылетел в прихожую и начал проворно срывать с вешалки свою одежду и собираться.

Подступив к нему, девушка спросила:

— А я-то как?

— Остаешься! — не глядя на нее, бросил Кагоскин. — Да смотри не ударь в грязь лицом! Папа церемониться не станет!

— Ты смываешься отсюда, — чуть осмелев, возмутилась она, — а платить кто будет? Хорошо на дармовщинку удовольствие получать! Только я благотворительностью не занимаюсь! Плати давай!

Зло усмехнувшись — и она заметила, что это зло относилось не к ней, — Кагоскин бросил:

— Живая выберись, дура! Это будет самой высокой платой тебе!

Под сердцем у нее защемило. «Вот попала!» — пронеслось в голове. По телу пробежал холодок. Девушка сжалась, как будто замерзла. Обхватила руками свои плечи и затихла, тоскливо глядя, как ее клиент стремительно сматывает удочки.

Входная дверь хлопнула. Елена от этого хлопка вздрогнула и попятилась к спальне. Из комнаты выступил Папа:

— Застели-ка в этой комнате диван! У меня сегодня была плохая ночь, почти не спал! Отдохнуть хочу.

Бочком мимо Дусева она скользнула туда. Комната была больше спальни. Большое окно с бордовыми шторами. Угловой диван, журнальный столик у дивана, зеркальный шкаф для одежды, большой стол со стульями, уголки с посудой. И ковер под ногами. Елена не очень умело разложила диван. В шкафу нашла простыни и подушку, застелила. Оглянулась на дверь, Папы в дверях не было.

— Готово! — сказала она громко, чтобы слышно было в прихожей.

Никто не ответил. Она чуть потопталась по ковру и села на стул сбоку от дивана, ожидая следующего распоряжения.

В это время Папа был в душевой кабине. Вчерашний день и прошедшая ночь стояли перед его глазами как нескончаемый поток неудач. Такого с ним давно не происходило. В последнее время что-то все творилось, как в королевстве кривых зеркал. Какое бы дело ни затеял, все возвращалось поганой отрыжкой.

На ночь скрылся в тайной комнате бильярдного клуба, который наполовину принадлежал ему, но и там не пришлось спокойно отлежаться до утра. Ночные посетители за бильярдными столами передрались настолько, что устроили поножовщину. Разумеется, он мог бы прекратить все это мгновенно, но он не хотел засветиться в клубе, чтобы потом об этом разнеслась молва и приплыла в полицию, как на блюдечке. Нет, полиция должна прочно потерять его след, чтобы у него была возможность довести до конца свои дела.

Пришлось прервать свой сон в клубе и по-тихому на рассвете убраться оттуда. Тогда и прилетела мысль временно воспользоваться пустой квартирой Кагоскина. Ан и тут вместо пустой квартиры попал в квартиру с Кагоскиным и какой-то невесть откуда взявшейся девкой. Пришлось оставить ее здесь, чтобы временно поднять себе настроение, а потом решить, что с нею делать.

Выйдя из ванной комнаты голым и мокрым, обтирая полотенцем крепкий мускулистый торс, Папа появился в дверном проеме. Девушка посмотрела на мускулы с восхищением — физическая сила перла из него. Подойдя к зеркалу, Папа причесался, потом оглянулся на Елену, словно спросил, что она до сих пор здесь делает, хрипловато приказал:

— Под душ! И ко мне в постель!

Подчинившись окрику, девушка кинулась выполнять команду.

Встав под прохладный душ, она, находясь под прессингом слов Кагоскина, ломала голову: чем может все для нее закончиться? И не могла ничего представить. Между тем не прекращало лихорадить чувство серьезности положения, в котором она оказалась. Сделав душ холоднее, ежилась, но терпела.

Растянувшись на диване, Папа подождал пять минут, затем приказал подручным:

— Притащите! Хватит ей плескаться! Пора уже смыть с себя вонь Кагоскина!

Ворвавшись в душевую кабину, подручный с некрасивым лицом и вытянутым затылком бесцеремонно перекрыл воду, схватил ничего не понимающую девушку за руку и насильно потащил к Папе в комнату. Она отбивалась и пищала, пока не увидала, куда он тянет ее.

Повернув голову к двери, Дусев посмотрел на мокрую поджавшуюся девушку и хлопнул рукой рядом с собою:

— Сюда! — Подождал, когда Елена примостилась сбоку, сказал: — Начинай!

Старательно девушка стала ползать по его телу, выкладывая все свое умение, а он неподвижно лежал на спине с закрытыми глазами. Наконец рукой сбросил ее с себя, сонно выговорил:

— Спим! Тихо!

Притулившись возле, она затихла. Дусев дышал ровно. Заснув, начал всхрапывать. Она закрыла глаза и постепенно также заснула. Сколько прошло времени, не знала; открыла глаза, когда за окном в разгаре был день. Шевельнулась, нарушая чуткий сон Папы. Тот повернул к ней лицо, спросил властным голосом, будто и не спал вовсе:

— Чего крутишься?

Не отвечая, она искусно заработала руками по его телу. Он подождал и грубо подмял ее под себя. Памятуя о предупреждении Кагоскина, притворяться с Дусевым девушка не решалась — выкладывалась изо всех сил, чтобы понравиться Папе. Не знала, поможет ли ей это, но не понравиться боялась.

Делал Папа все молча, и невозможно было определить, пришлась ли она ему по вкусу, либо нет.

Через некоторое время он оторвал ее от себя и отправил в кухню, чтобы приготовила перекусить. Раскрыв пакет, который принес Кагоскин, вывалила продукты на стол. Потом застучала дверцами шкафов, заглянула в холодильник — тот был набит до отказа. «Странно, — стукнуло в голову, — зачем прежний клиент покупал продукты, когда в холодильнике завались ими?» Собственно, ей-то какое дело, ее это не касается. Главное, есть что перекусить, не надо заморачиваться. Быстро закрутилась по кухне, приготавливая еду. После всего раскрыла бутылку коньяка и на подносе отнесла завтрак в комнату. Поставила на стол.

Проводив ее взглядами, подручные Дусева из прихожей кинулись в кухню. Плюхнулись за стол, налили в стаканы водку, выпили. И стали жадно хватать руками и тащить в рот пищу, которая осталась на столе.

Расположившись за столом в комнате, Папа показал пальцем на стул рядом, приглашая девушку:

— Садись! Жуй!

Покорно сев, она принялась за еду.

Папа жевал молча, сосредоточенно, мысли его были далеко отсюда. Елена всячески старалась понять, стоит ли ей и дальше бояться Папы. В постели как будто остался доволен ею.

Впрочем, здесь бабка надвое сказала. Не угадаешь. Это как в кроссворде: можно слово точно определить, а можно лишь думать, что угадал верно. До той минуты, пока другие слова не покажут его правильность либо неточность. Ясно одно: расслабляться нельзя, держать ухо надо востро. Потому что прочитать что-то на монолитном лице не удается. Только видно, как движутся скулы и недобро давит тяжелый взгляд. Молчит и молчит больше, чем говорит. Ничего плохого ей пока не сделал, даже посадил с собой за стол.

А ведь в ее работе бывало, когда она сутками не ела, но при этом от нее требовали, чтобы не уставала и не канючила. А Папа сам работает как машина, не утомляется, но и от нее требует трудиться до седьмого пота. Хотелось бы забраться в Папин мозг и узнать, о чем он думает. Интересно.

Уловив ее любопытный взгляд, Дусев посмотрел недовольно и жестко, заставив ее втянуть голову в плечи.

Поев, поднялся, пробежал взором по ее стройному телу, кивком головы показал на диван и снова подмял под себя.

Занимаясь с нею, он представлял перед глазами Александру. Удивительно, как многое из того, что умела делать Александра, совпадало с тем, что делала эта девка! Как их тела и движения похожи! В какие-то моменты у него возникала полная иллюзия присутствия Александры в постели. И появлялась злость на Елену, которая, собственно, была ни в чем не виновата. Он изматывал себя и изматывал ее — какая-то внутренняя ярость заставляла его продолжать и продолжать свое бешенство.

На исходе дня в мозг Папы ударила волна бешенства, вместо лица Елены перед ним вдруг ярко засветило лицо Александры, и он выдавил:

— Стерва ты, Александра! — Сорвал с места девушку и гневно сбросил с дивана, крикнул подручным. — Возьмите поганку! И драить до посинения! Иначе пристрелю, как козлов.

Вытащив мигом Елену из комнаты, подручные поволокли ее в спальню. Папа не слушал ее визг и крики, которые доносились оттуда.

Трое суток продолжался кошмар — девушка уже не осознавала, что с нею творят. Мозг отказывался воспринимать происходящее, это было какое-то безумие, вне разума. Трое суток три здоровых мужика не давали ей передышки, грубо и безжалостно ломали обессиленную и беспредельно измочаленную, оставляя синяки и ссадины по всему телу. Ей уже было все равно, что происходило. Она не думала о том, чтобы выжить, — она уже вообще ни о чем не думала.

Через трое суток, поздним вечером, когда на улице уже зажглись фонари, в квартире появился Кагоскин. Елена бездыханно лежала на диване рядом с Папой. Выдавая вперед острый подбородок, врач вошел в комнату и подобострастно сел на стул, часто моргая глазами.

Не подал вида, что облик девушки его несколько удивил. Он и сам ночных бабочек за людей не считал, но до такого измочаленного состояния никогда не доводил. Впрочем, он хорошо знал жестокость и неуемность Папы. Им могла управлять только Александра. Это было поразительно, но с нею Папа был совсем другим.

Не поднимаясь с дивана, Дусев повернул к нему голову:

— Ну? Говори, лекарь!

Кивнув на Елену, Кагоскин взглядом спросил у Папы, стоит ли говорить при ней. Но Папа дернул бровями:

— Я оставлю ее тебе! А ты сделаешь с нею все, что надо!

Плохо соображая, Елена тупо слушала и почти не воспринимала, что слышала.

— Как скажешь, Папа! — торопливо пригнул голову Кагоскин. Затем начал отвечать на вопрос: — Подыскал новую хатку, продуктами затоварил. Можно двигать! — Назвал адрес, вытащил ключ, положил на стол.

Подумав, Папа сел, опустил с дивана ноги, надел трусы и потянулся за брюками, висевшими на спинке стула. Кагоскин подхватился, опередил его, взял брюки и подал Дусеву. Папа встал на ноги, прошелся по мягкому ковру, натянул брюки, громко произнес для подручных в прихожей:

— Собираемся! — Остановил глаза на Кагоскине. — А что узнал про Корозова?

— Окружили его охраной, Папа, — осторожно ответил врач, вскакивая со стула. — В три ряда, с колючей проволокой. Отделал ты его за милую душу, Папа. Морда вся заклеена пластырем, но дома не сидит, мотается по городу — наверно, тебя ищет.

Сняв со спинки другого стула рубашку, Дусев надел ее:

— В три ряда, говоришь? С колючей проволокой? Глупец, я пройду через любую проволоку и любую охрану! Ты моих людей предупредил?

— Как приказал, Папа, — кивнул Кагоскин.

Из прихожей юрко заскочил подельник с ножевой отметиной на щеке, достал из-за дивана туфли с носками, помог надеть на ноги Дусеву и снова скрылся в прихожей. Папа выпрямился, скрестив на груди руки:

— На этот раз я намерен взять его вместе с его Нюшкой! И позабавлюсь с нею у него на глазах! А потом пацаны потешатся в его присутствии! После этого кишки из нее выпотрошу, если он не скажет, где монеты!

— Это впечатляет, Папа, — причмокнул Кагоскин.

От усталости девушку тянуло в сон. Слыша голоса сквозь дремоту, она плохо улавливала нить разговора, но где-то в глубоких ячейках памяти откладывались имена и фамилии.

Взяв со стола ключ, Дусев положил в карман, шагнул к двери, на ходу бросив семенившему за ним врачу:

— Оставляю девку тебе, Кагоскин! Экземпляр стоящий! Сделай все правильно! Иначе дух испустишь! А мне придется найти другого лекаря!

Пройдя через прихожую, Папа вышел на площадку через открытую для него подручными входную дверь. После ее хлопка Кагоскин сморщил лицо.

Перед выходом Дусева из подъезда на улицу нырнул подручный с ножевой отметиной на щеке. Пробежал вдоль подъездов, покрутился у припаркованных машин и вернулся, сообщив, что все чисто. Папа вышел. Блекло горел светильник на столбе напротив. Ночь гасила последние горящие светом окна дома. Папа осмотрелся. Второй подручный, с вытянутым затылком, кинулся между машинами, прыгнул в одну из них и подъехал к Папе. Когда все уселись, авто покатило к углу дома.

Следом от дальнего подъезда тоже отъехал автомобиль и двинулся за ними. Из этого автомобиля за машиной Папы наблюдали глаза Александры.

Увидав, как из подъезда вышел Дусев, она удовлетворенно вздохнула, проговорив:

— Я так и думала.

— Едем за ними или ждем врача? — спросил молодой парень с правильными чертами лица, сидевший за рулем.

Глаза Александры в темноте салона засветились зелеными огоньками хищницы:

— Врач от нас никуда не уйдет. Едем за Папой.

Зная, что Папа залег на дно, она была уверена: найти его можно через Кагоскина. Рано или поздно они обязательно состыкуются. И не ошиблась. Со вчерашнего дня стала следить за врачом и даже не ожидала такой быстрой удачи, хотя полагалась именно на нее.

Отслеживая, какие изменения происходили вокруг Корозова с того момента, как она подставила его Дусеву, Александра была раздосадована. Она-то надеялась, что скорый на расправу Папа немедля разделается с предпринимателем и таким манером сам закопает все концы глубоко в землю. Но, к сожалению, не происходило так, как она хотела. Подобное никак не устраивало Александру. Получалось, надо решать проблему иначе.

Сейчас девушка рассчитывала, что ей повезет и она узнает, где скрывается Папа.

После ухода Дусева Кагоскин некоторое время подождал у двери, прислушиваясь к шуму на площадке, потом дал волю своим эмоциям. Зло сплюнул:

— Скотина! Скотина!

Раскрасневшийся, вернулся в комнату. Попка девушки теперь раздражала его. Тем более что после последних слов Дусева шлюха стала обузой. Папа однозначно дал понять, что отсюда ночная бабочка не должна уйти своими ногами. Слишком много узнала, но в этом виноват сам Папа. Какого черта приперся сюда, когда его никто не ждал? А теперь вот нужно исправлять его ляпы. И не первый раз, кстати. Все это выводило Кагоскина из себя.

Смотря на вдруг уснувшую Елену, он не подозревал, что на самом деле девушка делала вид, что спала. Преодолевая сон, она старательно слушала. Подойдя к столу, на котором стояло две пустых и одна недопитая бутылка конька, Кагоскин хмыкнул. Здоров Папа как бык — выжрал почти весь коньяк, который был в холодильнике. Плеснул в фужер и одним махом опрокинул в рот, почувствовал, как пищевод приятно обожгло. Расстегнул пару пуговиц сверху на рубахе в яркую клетку и пробормотал:

— Скотина! — Вновь налил коньяк и с удовольствием проглотил.

В голову ударил хмель. Оглянулся на девушку, лежавшую на животе, долго хмуро смотрел, потом стал медленно снимать с себя одежду, складывая ее на стуле. Сел возле Елены и перевернул на спину:

— Хватит спать, шлюха! Давай, работай! — И раздвинул ей ноги.

Открыв глаза, девушка обхватила Кагоскина руками и из последних сил принялась за работу. Недовольно он ударил ее:

— Ты чего, как корова, еле шевелишься!

Сжав зубы, она даже не пискнула. Ей было страшно. Она чувствовала, что просто так ей отсюда не вырваться, если вообще удастся это сделать. Знала, что многие девушки иногда исчезали бесследно. У каждой была своя история. И боялась, как бы ее история сегодня не закончилась так же, как у тех.

Панель — это зона постоянного риска. Девочки разумели это, но выходили и выходили каждую ночь, как неприкаянные, точно искали этого риска, как наркоманы ищут наркотик.

Насытившись, Кагоскин поднялся с дивана, влез в трусы, достал из кармана брюк телефон. Набрал номер и, когда услыхал ответ, сказал:

— Срочно подъезжай! Ты знаешь куда!

Дрожь пробежала по телу девушки. Она не узнавала самоё себя. Всегда была шустрой и разговорчивой, палец в рот не клади, ее не пугали никакие клиенты, она умела приспосабливаться ко всем. И даже трое суток подряд, когда руки Папы и его подручных били и щипали ее, доставляя боль, такого страха не было. Однако сейчас, с Кагоскиным, откуда-то из глубины мозга возник страх, какого она раньше никогда не испытывала.

Нынешний страх сковал. От прикосновений этого клиента, от его голоса, от его слов по телу начинал пробегать мороз.

Запах лекарств от Кагоскина почему-то переносил ее мысли не в больницу, а в морг. Рядом с ним она ощущала себя замороженной.

Подойдя к столу, перебрав пустые бутылки, он потребовал:

— Принеси из холодильника!

Соскочив с дивана, девушка метнулась в кухню, хлопнула дверцей холодильника и принесла бутылку водки. Кагоскин обжег ее злыми глазами:

— Я просил коньяк.

— Больше ничего нет, — развела руками Елена. — Последняя бутылка водки, — прошептала испуганно, словно была виновна в том, что всё выпили.

— Выжрал, тварь! — раздраженно ударил по столу Кагоскин. — Скотина! Все, конец, крышка! — Глянул на девушку. — Что вылупилась? Понравился Папа? Забудь! — Он раскупорил бутылку с водкой, налил в фужер и залпом выпил, потом сел на стул и задумался.

Минут через сорок во входную дверь раздался условный стук. Кагоскин отправил Елену, чтобы открыла.

Вошел молодой парень с бесцветными глазами и узким лицом, в короткой легкой курточке и джинсах. Окинул прозрачным взглядом голую девушку. У нее от этого взгляда все внутри оборвалось. Парень бесцеремонно отодвинул ее в сторону и прошел мимо в комнату.

В это время Кагоскин продолжал сидеть за столом, перед ним стоял наполненный водкой фужер, из которого он лакал маленькими глотками. Поднявшись навстречу парню, сказал:

— Пошли в кухню, — а Елене бросил: — Брысь на диван и замри!

Юркнув на диван, оставшись одна в комнате, девушка ощутила, как ее сердце сжалось от недоброго предчувствия. Оно давило так больно, что лежать на диване было невмоготу. Оно разрывало мозг, сводило скулы, отрывало от дивана и толкало к двери, которую Кагоскин, выходя, прикрыл. Унимая дрожь, Елена сползла на ковер, крадучись подобралась к двери, присела и прильнула к щели.

Из кухни доносился приглушенный голос Кагоскина. Часть слов терялась, часть слышалась невнятно, но часть достигала ушей Елены. Она напрягла слух, все тело точно превратилось в одно большое ухо, казалось, даже пальцы на ногах — и те пытались уловить смысл разговора. В ответ Кагоскину парень едва слышно монотонно бубнил:

— Да. Ну. Понял. Сделаем.

Уловив одни слова, Елена домысливала другие. Но все же суть оставалась непонятной.

— … Все продумано… — сказал Кагоскин. — …С Корозовым в дерьме… Нюха лишился… В параше…

Решив, что разговор шел о Корозове, девушка едва дышала, плотнее припав к двери. И тут дыхание ее полностью остановилось, когда она уловила слова Кагоскина:

— …Уйду… Шлюху пришить…

Оцепенев, отпала от двери на ковер. Ноги и руки стали ватными. Надо было что-то делать, как-то спасать себя, но она не могла двигаться. Скулы свело, зубы застучали. Хватаясь пальцами за ворс ковра, попробовала пошевелиться. Но тело не слушалось, как будто было чужим. Она напряглась, заскрипела зубами и с усилием повернула его набок. Взгляд лихорадочно метался по стенам, пока не остановился на балконной двери. Эта дверь могла стать дверью к спасению. Это был шанс. Однажды она уже использовала такой шанс. Собравшись в комок, Елена оторвала тело от ковра, вскочила на ноги. На пальчиках пробежала к дивану, сорвала простыню и кинулась к балкону. Дверь открылась. Боже мой, неужели это спасение? Девушка вдохнула в себя воздух ночи. Лихорадочно привязала конец простыни к перилам, ловко перелезла через них и по простыне заскользила вниз.

Второй раз ей приходилось прыгать с балкона второго этажа, и как хорошо, что это был второй этаж!

Почувствовав под ногами землю, что было сил девушка кинулась бежать мимо подъездов, стараясь быстрее окунуться в темноту. Долго бежала без оглядки между домами, сторонясь света фонарей.

Редкие прохожие, попадавшиеся ей на пути во время ее бега, разевали от удивления рты, встретив голую девушку, и ошарашенно провожали взглядами. Выбившись из сил, остановилась, глубоко дыша, глазами поискала в темноте, на что присесть, чтобы передохнуть. Заметила какой-то чурбак и присела, собираясь с мыслями.

Не сомневалась: сейчас ее сразу же начнут искать. Но Кагоскин не знал, где она жила, даже не ведал ее имени. Кого интересует имя проститутки? Для всех шлюха интересна только своим телом и забавами с нею.

Разумея, что Кагоскин в поисках ее в первую очередь кинется на панель, она вспомнила, что о снятой ею квартире знала одна из девочек, которая помогла подыскать это жилье. Естественно, адрес скоро станет известен Кагоскину. Но ей надо опередить его.

В квартире был номер телефона Исая. Теперь без защиты Исая ей не обойтись, другого выхода нет. И она встрепенулась, чтобы пуститься домой. Но тут же остыла. Пробежать голой через весь город — это глупость. И потом, ключ от квартиры остался в сумочке, а сумочку, как и всю одежду, бросила у Кагоскина. Что же делать?

Город затих. Ночь распустила свои крылья во все стороны. Девушка шла, заглядывая в темные окна спящих домов. Так хотелось увидеть свет хоть в одном из них, чтобы хоть к кому-то обратиться за помощью! Боже, помоги! И вдруг в одном из домов — свет в окне на первом этаже. Она кинулась в подъезд. Темнота. Лампочка на площадке не горит. Ступеней не видно. Дверей — тоже. Пробралась наощупь, наугад. Дрожащими пальцами нащупала кнопку звонка, позвонила. Ждала недолго.

Дверь открыла дородная среднего роста женщина в халате и с фартуком на выпирающем животе. Сноп света из квартиры ударил в глаза Елене. Она сощурилась. Женщина, увидав голую девушку, изумленно раскрыла рот, настороженно спросила:

— Ты откуда такая?

Скукожившись, жалким голосом Елена пролепетала, стараясь вызвать сострадание:

— Ограбили! Избили! Мне бы надеть что-нибудь. Прошу вас.

Недоверчиво покачав головой, женщина выглянула за дверь, нет ли еще кого, буркнула:

— Шляешься по ночам! Хорошо, хоть голову не оторвали! Погоди! — Закрыла дверь перед ее носом, оставив девушку в темноте подъезда.

В этой темноте, как в каменном мешке, Елена чувствовала себя особенно одиноко, как бывает одиноко, когда ты никому не нужна, никому не интересна, когда тебя даже на порог не пускают. Боже мой, какой порог? Хорошо, хоть вообще открыли и заговорили среди ночи!

Дверь вновь отворилась, выбросив из прихожей на лестничную площадку новую полосу света, и полная женщина протянула Елене сверток:

— Вот, возьми! Другого нет!

Обрадованно схватив сверток обеими руками, девушка готова была прыгать от счастья:

— Спасибо! Вы меня так выручили! Спасибо! Благодарю!

Никак не отвечая, женщина хлопнула дверью у Елены перед носом. Та опять очутилась в полной темноте. Торопливо развернула сверток и что-то выронила из него на пол. Нагнулась, нащупала рукой, поняла, что это комнатные тапки, сунула в них ноги. Потом развернула халат. Сунула руки в рукава и утонула в нем. Этим халатом можно было три раза обернуть ее. Но разве это важно сейчас? Она плотнее запахнула полы халата и вышла из подъезда. На душе стало легче.

Теперь надо сообразить, как действовать дальше. В голове всплыла фамилия Корозова. Но на этот раз не в связи с ДТП. Неожиданно вспомнила, как не так давно она с одной из девочек мимоходом заглянула в магазин и та, когда они уже выходили на улицу, проговорила:

— У Корозова хорошие магазины.

— У Корозова? — переспросила Елена тогда.

— Ну да! — сказала ночная бабочка. — Ты приезжая, поэтому не знаешь. А жители нашего города его магазины знают. У него их несколько.

Сейчас Елена решительно направилась по спящему городу в сторону этого магазина. Небо было высоко. Дороги то затихали, то оживали шумом машин. Иногда от круглосуточных заведений доносились голоса. Но девушка обходила их стороной. И где-то в середине ночи добралась до магазина Корозова. Во дворе соседнего дома устроилась на скамейке, прилегла. Усталость мгновенно навалилась на девушку. Елена стала дремать. Но заснуть не смогла — была перенапряжена, на каждый шумок поднимала голову. С трудом дождалась утра. И часа открытия магазина.

После этого, пока еще не было посетителей, подошла к двери и вошла внутрь. Торговый зал был светлым. Молочного тона стены, белая с кремовыми разводами плитка на полу. Подсветка на стенах, потолке и прилавках. Молоденькие стройные продавцы в кремовых униформах и улыбками на лицах.

— Бомжуешь? — увидав изможденное лицо Елены и одежду с чужого плеча, громко спросил охранник в черной куртке, тараща черные глаза и преграждая путь.

— Мне нужен Корозов! — поморщившись, сказала она, придерживая полы халата, чтобы они не расходились и не открывали ее голого тела.

— Тебе поп нужен! — насмешливо присвистнул охранник. — Чтобы грехи замаливать!

— Пропусти, он правда мне нужен, — проглотив обиду, тихо попросила девушка.

Но охранник, раскинув руки, отодвинул ее назад к двери:

— Убирайся, нет здесь хозяина!

Неожиданно резво оттолкнув парня, девушка пробежала вперед. Тот кинулся за нею, и между ними началась возня. Елена громко, на весь торговый зал завизжала, стала размахивать кулаками, не даваясь охраннику. На крик подбежали продавцы и директриса. Откуда-то вынырнул второй охранник в такой же черной куртке и носом картошкой.

— Сумасшедшая какая-то! Хозяина требует! — пояснил черноглазый, пытаясь удержать девушку. Впопыхах он хватал ее за халат, но она всякий раз выворачивалась.

— Не трогайте меня! — кричала. — Позвоните Корозову, сообщите ему, что он мне нужен! Он меня знает!

Переглянувшись между собой и с продавцами в кремовых униформах, сбившимися в кучку неподалеку, охранники повернули лица к директрисе. Та, женщина средних лет, с серьезным ухоженным лицом, в желтом топе и красной юбке, смотрела на Елену недоверчиво:

— Говоришь, Корозов тебя знает? И кто же ты такая?

Более ровным голосом, утихая, сообразив, что видит перед собой старшую в этом магазине, девушка ответила:

— Да не суди ты по одежде, которая на мне, она не моя!

— Это я хорошо вижу, — согласилась директриса.

— Не тяни время! — снова повысила голос Елена. — Корозова убить хотят!

На секунду опешив, директриса растерянно отступила, окинула всех озадаченным взором и распорядилась черноглазому охраннику:

— Позвони Исаю! — а второму, с носом-картошкой, сказала, показав на Елену: — Побудь с нею!

Подхватив девушку под локоть, охранник отвел ее в небольшое подсобное помещение, где стояли какие-то шкафчики, ведра, веники, совки, поломоечная машина. Усадил на единственный стул возле стены. Она прижалась к спинке стула, спрятав подбородок в воротник халата. Светильник под потолком бил ярким светом по глазам. Девушка прикрыла их. Охранник стоял у двери. Посматривая на нее, проворчал:

— Смотри: если соврала — бежать некуда. Разговор короткий.

Разговаривать девушке не хотелось. Просто не было настроения. Она все сказала. Добавить было нечего. Да и не к чему. Но на душе было спокойно. Она нашла выход из положения. Страх перед Кагоскиным отошел на второй план. В квартире теперь ей появляться ни к чему. Телефон Исая не нужен. Он сам сейчас приедет. Кое-какие вещи там остались. Да и черт с ними. Пускай достанутся Кагоскину. Тот наверняка скоро будет в квартире. Но пока, кажется, пронесло. А на дальнейшее загадывать не хотела. Разумеется, Кагоскин не остановится, пока не найдет ее. Придется что-то придумать. Но сейчас голова отдыхала, мозг расслабился.

Времени прошло немного, Исай приехал быстро. Известие о том, что в магазин ворвалась какая-то заполошная бомжиха и кричит во все горло, что Корозова хотят убить, мгновенно сорвало его с места. Сунул за пояс под джинсовую куртку травмат, прыгнул в машину и погнал по адресу. Быстро войдя в подсобку, узнал Елену, озадачившись ее изможденным видом и одеянием с чужого плеча.

В свою очередь Елена, увидав его, обрадовалась. Вскочила на ноги и, неожиданно для себя, бросилась ему на шею, как будто встретила близкого человека:

— Я тебя искала, но не могла тебе позвонить — номера телефона нет! Меня чуть не убили!

Смущенно почесывая затылок, охранник закряхтел возле двери, открывая ее.

— Ты почему в таком виде? — спросил Исай. — Рассказывай, что случилось?

— Вот что случилось! — сказала зло Елена, отстраняясь от него, распахивая халат и показывая тело в синяках. — Видишь, что они со мной сделали?

Увидав голое тело девушки, охранник почесал за ухом и выскользнул за дверь.

Опять запахнувшись, девушка вновь прижалась к Исаю. Все напряжение последних дней выплеснулось из нее слезами. Тело затряслось от рыданий. Она стала жалкой и беззащитной. Парень попытался утихомирить, но девушка еще сильнее стала реветь, прижиматься к нему и тереться носом о его куртку. Он ждал, когда истерика пройдет, гладил по плечу, приговаривая:

— Ничего не бойся. Все позади.

Наконец эмоциональный взрыв прошел, Елена полами огромного халата вытерла слезы, снова села на стул и, не пряча красные воспаленные глаза, рассказала Исаю все по порядку.

Информация о Дусеве была избыточной, значительно больше, чем он ожидал получить от девушки. Это была удача. Кроме этого, услышал о Кагоскине. А еще Елена упомянула, что Папа в экстазе почему-то называл ее Александрой.

Выйдя из подсобки, они прошли в кабинет директрисы. Небольшой, но уютно, со вкусом обставленный. Все на своем месте, и ничего лишнего для рабочей обстановки. Директриса сидела за столом, вопросительно подняв глаза. Исай попросил ее, подтолкнув Елену вперед себя:

— Надо девушку приодеть. Подбери сама без нее. Ей светиться в таком виде, сама понимаешь, не стоит. Она полезное дело сделала, приодень поприличнее, чтобы как из журнала мод. Я вечерком заеду за вещами.

— Сделаю, Исай, — ответила директриса. — Какой размер? — спросила у девушки.

— Сорок четвертый, — ответила та.

— Пошли! — сказал ей Исай, открывая дверь.

Вздрогнув, Елена поспешила за ним.

В таком виде везти девушку к Глебу Исай не стал. Завернул к себе домой. Быстро провел по двум комнатам, достал из шкафа простыню с покрывалом для сна и положил на диван в зале, показал ванную, туалет, кухню, похлопал дверцами шкафчиков, открыл холодильник, показывая посуду и продукты. Предупредил, выходя из квартиры:

— Сиди, не высовывайся! Найдешь сама все, что надо. Помойся, поешь и ложись спать до завтра! Тебе надо выспаться и привести себя в божеский вид! А завтра решим все остальное.

После того, как Исай вышел и запер дверь, Елена сбросила с себя халат, села на стул в кухне и ощутила такую неимоверную усталость в теле и тяжесть в душе, что кухня и стол, за которым сидела, перед глазами закачались. Однако нашла в себе силы подняться и пройти в ванную. Следовало смыть с себя всю грязь, которая, казалось ей, осталась от прикосновений последних клиентов и как коростой покрыла ее кожу. Может быть, впервые в жизни почувствовала себя униженной не потому, что спала с ними, а потому что была шлюхой.

Дрожь омерзения пронизала тело.

После ванной, как подкошенная, свалилась на диван и мгновенно заснула. Теперь ее невозможно было разбудить даже из пушки.

Получив от начальника охраны хорошие новости, Глеб воспрянул духом. С этого момента для него начиналось самое главное. Все его болячки сразу ушли прочь, перестали существовать. Ничто сейчас не могло остановить Корозова. Распорядился, чтобы Исай немедля отправил в квартиру Елены засаду, а сам подготовился к захвату Папы.

Когда Исай посоветовал сообщить обо всем Акламину, Глеб посмотрел с таким недовольством, что начальнику охраны тотчас пришлось забыть о своем предложении.

Прохаживаясь по мягкому ковру на полу кабинета, Глеб, мельком бросая взгляд по шкафам и стенам с картинами, выговаривал ему:

— Дусев — мой должник! Аристарху я преподнесу его на тарелочке! С Папой у меня свои счеты и свой разговор, отдельный! Я должен его взять сам, Исай, без полиции, свернуть ему шею, чтобы он больше не считал себя умнее всех! Я хочу знать, почему он решил, что эти чертовы монеты у меня!

Отправив группу в засаду в квартире Елены, Исай тут же собрал вторую группу охранников для захвата Папы и посадил в автомобили. Сейчас решающую роль играл фактор неожиданности. Глеб сел в свою машину. Все двинулись.

Скоро припарковались в разных местах возле пятиэтажного дома с несколькими подъездами. Дом обычный. У подъездов скамейки с урнами. Под окнами кусты и трава. Окна завешены тюлями и шторами. Балконы где-то застеклены, где-то просто торчат, пялятся поблекшей краской, или ящичками с цветами. Двор большой, на два дома, с детскими песочницами, качелями, горками, кустами и деревьями.

Через двор стоит такой же дом, ничем не выделявшийся. С такими же подъездами, окнами, балконами.

Выходить из автомобилей охранники не спешили, сначала осмотрели двор. Дорога вдоль подъездов заполнена транспортом. Людей немного. Суеты никакой. Даже какая-то сонная вялость лежала вдоль подъездов. Изредка кто-нибудь выходил из дома, кто-нибудь подходил или подъезжал. Без лишнего шума. Не смотря по сторонам.

Прикинув, в каком подъезде должна находиться квартира, Исай отправил парня проверить это. Тот скрылся в среднем подъезде, но скоро вышел и завернул в соседний. Просчитался Исай немного. Квартира оказалась в другом подъезде на первом этаже. В подъезде тихо, около квартиры — тоже.

Выйдя из авто, Исай махнул рукой. Из машин высыпали охранники. Медленно вдоль стены двинулись к подъезду. Никто не подозревал, что от противоположного дома из авто, приткнутого среди многих машин, через двор за ними наблюдали любопытные глаза. Это были глаза Александры. Она не сразу сообразила, кого видела на другой стороне двора, пока из своей машины не вышел Корозов. Тогда ей стало все ясно.

Его появление сейчас не входило в ее планы. Это, наоборот, ломало их. Если Корозов неожиданно накроет Папу, что вполне возможно, тогда события пойдут не по ее сценарию. А это ей не нужно. Как бы не пришлось на ходу включиться в чужую игру.

Посмотрев на своих подручных, сидевших впереди (за рулем молодой парень с правильными чертами лица в легкой куртке без рукавов, на пассажирском сиденье парень с острыми кверху ушами в полосатой рубахе навыпуск), сказала:

— Приготовьте оружие! Если придется стрелять, не промахнитесь!

Заметив, как два человека Корозова побежали за дом, смекнула, что они будут блокировать окна квартиры с другой стороны. Показав на них остроухому, приказала:

— Присмотри за ними! Если они схватят Папу, действуй! Если попадешься им в руки, тогда лучше было бы тебе не родиться на свет.

Проверив пистолет, навернув на ствол глушитель, остроухий выскользнул из авто. И растворился, как будто его не было. Парень за рулем, полуобернувшись к Александре, ждал. Она сказала:

— Ты знаешь, что делать, если Папу выведут с этой стороны!

Кивнув, парень с правильными чертами лица, нащупывая ствол под мышкой, тихо выбрался наружу. Сделав крюк, залег в кустах за мусорными контейнерами.

В эти минуты Дусев с подручным, у которого была ножевая отметина на щеке, находился в кухне за столом и лениво жевал. Второго подручного, с вытянутым затылком, хорошего специалиста по угонам авто, отправил раздобыть машину. Он уже наметил новый план по Корозову и собирался подготовить его осуществление.

Посматривал на часы — что-то долго подручный не возвращался. Подельник с ножевой отметиной налил в рюмку Дусеву водки, но тот отодвинул ее от себя:

— На сегодня хватит!

— Эх, хороша была Маша! — потянувшись, проговорил подельник, вспомнив девушку.

— Хороша, говоришь? — переспросил Дусев и уверенно заметил: — Скоро будет еще лучше!

— Скорее бы! — хмыкнул тот.

Машина, за рулем которой сидел подручный Папы с вытянутым затылком, подкатила к дому. Остановилась у дальнего подъезда. Он увидал парней, двигавшихся вдоль стены под окнами, а у одной из машин — Корозова. Некрасивое лицо стало злым. Он выхватил ствол и телефон и, пригнувшись к рулю, набрал номер Дусева:

— Атас, Папа! Корозов под окнами! Его гавриков вижу! Вдоль стен скребутся!

— Отвлеки! — властно приказал тот и кинулся к окну, доставая ствол.

Опустив стекло и сорвав машину с места, подельник двинулся мимо подъездов. Поравнявшись с охранниками, вытянул руку и пару раз пальнул по ним. В ответ отозвались травматы охранников. Подельник прижал ногой педаль газа, проскакивая мимо.

Видя, что эффект неожиданности исчез, Исай бегом кинулся в подъезд. Положение теперь спасти мог только стремительный напор. Парни бросились за ним.

— Ломаем дверь! — наваливаясь на нее, крикнул он.

Пули изнутри прошили дверное полотно, зацепив одного охранника.

В это время за домом подельнику в машине бросились в глаза парни Исая, притаившиеся под окнами. Он снова схватил телефон:

— Папа, с другой стороны дома под окном засада! Двое со стволами! Я их уберу сейчас! — Он свернул на тротуар и погнал авто вдоль дома, стреляя на ходу.

Не ожидая этого нападения, охранники не успели лечь на землю — пули поразили обоих. Тут же окно распахнулось и в нем возникла фигура подручного с ножевой отметиной на щеке. Вдруг он схватился руками за грудь и упал на подоконник.

Закрутив головой, подручный с вытянутым затылком заметил присевшего в кустах остроухого со стволом в руках. Направил машину на него. Тот метнулся в сторону и запетлял по кустам.

Увидав, что из окна выпрыгнул Папа, подручный резко остановил авто и подал машину назад. Папа большими прыжками кинулся к ней, прыгнул внутрь, и она пошла к дороге. Тут же из окна квартиры выглянул Исай. Сжал костистые железные кулаки. Ушел Папа. Однако из-за дома выехал автомобиль Корозова, вырулил на дорогу и помчался следом.

Выбежав в подъезд через взломанную дверь, Исай прокричал охранникам:

— Раненым скорую! Трое за мной!

Из подъезда четверо метнулись к автомобилю. Пулями влетели в салон, и машина понеслась вперед.

Из своего автомобиля Александра видела это. События произошли непредсказуемо.

Когда автомобили Корозова и его охранников умчались от подъезда, Александра поняла, что Дусев ушел. Значит, все происходило не так, как планировал Корозов, и, разумеется, не так, как хотела она.

Видя, что обстоятельства поменялась, подручный Александры — парень с правильными чертами лица — осторожно убрался от мусорных контейнеров и вернулся за руль машины. Стрельба наделала много шума. Отсюда надо убираться. А если еще и трупы остались, то убираться нужно стремительно и безоглядно.

Недовольство охватило Александру. Все в одночасье сломалось, все разрушилось из-за Корозова. Сделала отмашку рукой:

— Уезжаем!

— А ждать не будем? — Подручный имел в виду напарника.

— Едем! — отрезала Александра, хмурясь. — Дорогу знает — найдет!

Глянув по зеркалам, парень тронул машину.

Автомобиль Корозова преследовал машину Папы:

— Жми, жми! — в затылок водителю дышал Глеб. — Не дай уйти!

В салоне они были вдвоем. Водитель Никола, положив травмат на сиденье рядом, сосредоточенно держал руль, вытягивая вперед чуть длинноватый нос и не отрывая глаз от мелькающего впереди в потоке машин авто Дусева. Раздался звонок телефона. Звонил Исай. Глеб сказал, где они едут, и отключился.

В зеркало заднего вида подручный Папы обнаружил, что их преследует машина Корозова, и доложил:

— За нами чешет Корозов! Я возле дома приметил его машину.

— Уйдем? — спросил Дусев.

— Без проблем! — обнадежил подручный и тут же уточнил: — А надо?

Подумав, Папа мимолетно оглянулся через заднее стекло, но сзади был поток машин за ними, и он не успел вычленить в потоке авто Корозова. Устраивать бойню с ним среди бела дня на улице было сейчас неуместно. Ответил:

— Уходим! Оторвись!

Руль в руках подручного закрутился влево-вправо. Обгоняя другие машины, подрезая их, делая хитроумные зигзаги, за которыми трудно было уследить, автомобиль Дусева начал отрываться. Вслед ему неслись звуки сигналов. Но подручный Папы давил и давил на газ. Его машина стремительно ушла в переулки городских окраин.

Но у Корозова был хороший водитель — он тоже придавил педаль газа и упорно стал сокращать расстояние.

Авто Исая в тот же период значительно отставало. Еще несколько раз начальник охраны созванивался с Глебом, корректируя движение машины, среза́л углы, но пока не смог заметно приблизиться.

Гонки продолжались.

Сжимая зубы, Глеб стремился, чтобы неудача возле дома обязательно завершилась успехом. Просунув руку между передними сиденьями, напряженно в запале схватил травмат водителя и начал размахивать им. Никола с опаской серыми глазами поглядывал на пистолет, потом попросил:

— Глеб, положи на место, а то пальнешь ненароком!

Удивившись, что у него в руке пистолет, Глеб несколько мгновений приходил в себя, после чего положил на место.

Периодически оглядываясь, Папа видел, что им не удается оторваться от преследования, и все больше мрачнел. Тяжелое лицо становилось серым от злости. Белки глаз краснели.

Видно, столкновения не миновать. Он хрипловато напористо выдохнул:

— Не хотел, но придется порезвиться! — Вытащил ствол, некоторое время смотрел сквозь лобовое стекло, потом скомандовал: — Влево!

Машина круто ушла в переулок. Автомобиль Корозова повернул туда же. Папа снова распорядился:

— Еще влево, а потом за тем строящимся домом — вправо! Застопоришь, когда скажу, и выпрыгнем! Не забудь захлопнуть дверь!

Метров через двадцать-тридцать, напротив сложенных компактно строительных материалов, Дусев выдал:

— Стоп!

Машина резко стала. Кирпич, плиты перекрытия, панели, балки, арматура, песок, доски и брус лежали рядом с дорогой. Папа впереди, подручный за ним кинулись за пакеты с кирпичом. Едва успели скрыться, как из-за поворота вывернул автомобиль Корозова. Тормоза заскрипели. Какое-то время преследователи напряженно упирали взгляды в авто Дусева. Затем Глеб проговорил:

— Проверь.

Взяв травмат, не глуша мотора, Никола вылез из салона и медленно двинулся к машине Папы. Обошел ее, заглянул через лобовое стекло — пусто, открыл дверь — никого. Разведя руки, повернулся к своей машине. И остолбенел. К его машине из-за пакетов с кирпичом метнулись две фигуры. Никола сделал большой прыжок, сбил с ног подручного Дусева и вдавил ему в зубы ствол травмата.

Между тем Папа запрыгнул на заднее сиденье к Корозову. Тот не медля ударил его. Голова Дусева откинулась, зубы клацнули. Он осатанело крикнул и оглоушил Глеба рукояткой пистолета. Тот обмяк.

Опустив стекло, приставил ствол к голове Корозова, властно скомандовал Николе, прессовавшему подручного Папы:

— Ствол на землю! Считаю до трех! Потом вышибу мозги твоему шефу, а следом и тебе! Раз, два…

Отбросив пистолет, водитель Глеба выпрямился. Подручный Папы вывернулся из-под Николы, схватил с земли свой ствол и сильно ударил парня по голове. Водитель рухнул. Подручный нырнул на водительское место, включил скорость и сорвал авто с места.

Потеряв машину Корозова, Исай пытался дозвониться. Но телефон Глеба не отвечал.

Прошло время, прежде чем Никола очнулся. Сел на земле, трогая голову. Его машины не было. Сообразив, что произошло, набрал номер начальника охраны.

Через три-четыре минуты подкатило авто Исая. Отругав водителя, он посадил его в свою машину и помчался кружить по переулкам и улицам городских окраин, надеясь обнаружить авто Корозова. Папа к этому времени выехал за город и по окружной дороге направился на другой конец.

После этих событий Дусев сразу для себя решил, что заложил его Кагоскин. Никто больше не знал об этой квартире. Правда, была еще шлюха, но от нее лекарь не должен был оставить даже воспоминаний. Не враг же он сам себе.

Голова оглоушенного Корозова упала на грудь и моталась то в одну, то в другую сторону при толчках и поворотах автомобиля. Дусев косился на него, уверенный, что на этот раз он выбьет из Глеба все, что ему нужно.

Особый разговор будет с Кагоскиным. Дусев снова вспомнил о покушении на него. Недавно он переворошил в сознании всех, кого мог бы заподозрить. Всех, кроме Кагоскина. Тот был вне подозрений. И вдруг… Что бы все это значило? Осмелел, осмелился, отвязался? Или поддался искушению? Он же в этом мире никто — так, букашка, которую пальцем раздавить можно. Продал! Его продал, его, чье одно слово способно зашевелить целый рой воровского народа. Все знали, как страшны его разборки. Он умел выворачивать наизнанку и отпускать грехи одновременно, отправляя души к Богу. Братва его боялась, уважала, искала с ним мира. А здесь какой-то прыщ на ровном месте продал его Корозову! Такому же прыщу, как сам. Придется показать этим прыщам, куда полезли они со своими мужицкими рылами! Сейчас наступил черед Корозова. Вынудил — заигрался мужик, заигрался. Тысячу раз подумал бы, прежде чем зариться на чужие монеты, а тем более устраивать на него облаву. Дурак! Жил бы да жил. Но не захотел. Дурак!

Придя в сознание, Глеб пошевелился.

— Ну что, оклемался? — спросил мрачно Дусев, чувствуя кровь на разбитой кулаком Глеба губе. — Допрыгался, мужик! Резвый ты! Да только не с тем тягаться задумал! Не с тем! Невезучий ты, мужик, нет! Недавно только из моих силков выкарабкался и снова угодил в них. Бегаешь от меня, как заяц, а все равно я накидываю на тебя свою петлю. Решил на этот раз меня хомутать, мужик? А не подумал, что пупок развяжется? И не вороти морду! Предупреждаю: начнешь дергаться — пришью, как свинью, и выброшу труп в канаву! Надоел ты мне, мужик, да и ствол в руке я не люблю держать просто так. Он должен стрелять! — Дусев сильно со злостью вдавил пистолет в бок Глебу.

Чувствуя боль в ребрах, Корозов не ответил. Всякое неосторожно сказанное слово могло вызвать сейчас взрывную непредсказуемую реакцию Папы.

— Вот видишь, мужик, и сказать тебе нечего! — выждав минуту, продолжил Дусев. — Боишься меня? У тебя морда вся заклеена пластырем после нашего последнего разговора. Но это были цветочки — ягодки начнутся для тебя только теперь. Ты опередил события. — Дусев подумал несколько секунд. — Сам на рожон полез. Но, может, это даже к лучшему. Часть моей задачи ты решил за меня. Я могу рассказать, что будет дальше. Скоро ко мне притащат твою курицу. Если ты будешь упорствовать, я сам у тебя на глазах развлекусь с нею. Баб я обожаю, красивых особенно. А она у тебя — ничего. Но если ты и после этого все еще будешь артачиться, я отдам твою курицу своим парням. Они перед тобой натешатся ею всласть, до умопомрачения. До ее умопомрачения. Поверь: они умеют дело делать! Не всякая Нюшка может вынести такое. А каково тебе будет смотреть на это? Так что семь раз отмерь сначала, прежде чем резать по живому самого себя и свою бабу. Мое требование тебе известно. Коллекцию монет — на стол немедля!

Что-либо доказывать в таких обстоятельствах Глебу было бессмысленно. В голову стукнуло, что надо попытаться разрядить обстановку. Но слова для этого как-то не подбирались, и он сказал первое, что пришло на ум:

— Растолкуй мне, Дусев, зачем мне нужны эти монеты? Это сплошная головная боль для человека. Морока.

— Ты прав, мужик! — презрительно дернув бровями, усмехнулся тот. — Для тебя это огромная головная боль. И не только головная. Я хочу снять ее с тебя!

— Убери ствол! — сказал Глеб. — Ни к чему он. Какой разговор с пушкой в руке?

Собрав морщинки вокруг глаз, Папа не согласился:

— Пушка заставляет быстрее думать! Палец на крючке затекает от напряжения и в какой-то момент становится бесконтрольным! Это самый опасный момент. Пушка может выстрелить, независимо от желания человека. Такой момент я называю моментом божьей кары. Оружие сделано для того, чтобы стрелять! И оно само приходит в действие, если чувствует, что дальнейшие разговоры бесполезны! Бойся, мужик, этого момента. Он непредсказуем! Ствол тоже живой и тоже умеет слышать! Он тоже ждет ответа на мой вопрос!

В голове у Глеба шумело. План Дусева был варварским. Но сомневаться в намерениях Папы не приходилось. Допустить такое развитие событий Корозов не мог. В висках стучало, как молотом по наковальне. Он покачал головой:

— У сильного человека ствол не оживает сам по себе.

Ломая морщинами неровную кожу лица, Дусев усмехнулся:

— У всех бывают моменты слабости, мужик. У одного к женщинам, у другого к наркоте, у третьего к оружию, у четвертого к монетам. Можно ли за это осуждать человека? Я знаю, ты любишь свою курицу, а теперь, вижу, к монетам тоже неравнодушен. Я тебя не осуждаю, мужик, нет. Но хочу проверить, к чему у тебя самая большая слабость.

Машина свернула с окружной дороги и въехала в город, пошла по кривым улочкам и переулкам окраины, между частными маленькими домишками, строенными еще во времена царствования Николая Второго.

Окраина города была заброшенной. Сиротливо-молчаливой. Окна домов взирали на все, что происходило перед ними, с равнодушной грустью.

Автомобиль тряхнуло на ухабе. Рука Дусева с пистолетом дернулась. Корозов локтем отодвинул ее. Папа хмыкнул, решив, что Глеб боится выстрела, но руку убрал. Предупредил недобро:

— Не надейся, что тебе снова удастся сбежать! Все, мужик, Лешего больше нет! На цепь тебя посажу! Как пса!

Автомобиль остановился у маленького перекошенного домика, окна которого за сотню лет с лишним уже почти вросли в землю. Высокие ворота, покосившиеся от времени, обветшали и открылись с жутким охающим скрипом, скребя по земле. Была во всем этом — и во внешнем виде жилища с воротами, в скрипе и визжащем скрежете по земле — какая-то печальная угрюмость, какая-то тоска по давно прошедшим временам, какое-то умирание, предчувствующее свою скорую кончину. Автомобиль въехал в тесный двор.

Расслабившись, Дусев сделал глубокий вздох:

— Приехали, мужик! Конечная станция! Смотри, чтобы для тебя она не стала твоим последним приютом, за которым все во мраке!

Ворота позади машины с теми же звуками закрылись, и от них мимо автомобиля к старым дверям в жалкий домик протопал, ничего не говоря, длинный и тощий мужчина в мятых, засученных по колено штанах, старых туфлях со стесанными каблуками, синей несвежей футболке. Глеб сосредоточенным взглядом проводил его спину с выпуклыми лопатками.

Обнаружив, что Елена сбежала, Кагоскин заметался по квартире, отправил на улицу парня и сам, быстро собравшись, тоже выскочил следом. Сообразив, что девушка ускользнула голая, он, отправляя в погоню парня, раздраженно сказал:

— Далеко не уйдет.

Но темнота ночи быстро убедила его, что он ошибся. Людей на улице почти не было — спросить не у кого, — а те редкие прохожие, которые попадались, пожимали плечами, когда он заговаривал о голой девушке.

Итак, невозможно было определить, в какую сторону пошла она.

Разумеется, он сразу предположил, что побежать она могла в сторону своего дома. Ведь у любого человека первичный инстинкт срабатывает именно так. Прежде всего стремление к своему дому преобладает над другими желаниями, и только потом разум начинает делать поправки. Впрочем, предположение Кагоскина ровным счетом сейчас ничего не значило, ибо он не знал, где находился дом девушки. Не знал ничего о ней, даже имени. Хотя нет — он вспомнил, что одна из проституток на панели назвала ее Валентиной.

Пометавшись по ближайшим ночным переулкам с тусклыми фонарями на столбах, по дворам, он наконец остановился, убедившись, что такие кидания из стороны в сторону бессмысленны.

Вернувшись в квартиру, вытряхнул на стол содержимое сумочки Елены. Так себе, разная женская дребедень и ключ. Определенно ключ от квартиры, в которой шлюха проживала. Взял его.

Собрал мысли в кучку и стал рассуждать именно так, как предполагала Елена. Потом сел в машину, посадил рядом парня и помчался с ним туда, где днями назад подхватил девушку.

Между тем ему не повезло. До утра, пока как корова языком оставшихся девушек не слизнул с панели рассвет, поиски не имели результатов. На все его расспросы шлюхи делали круглые глаза и пожимали плечами. А он, к сожалению, не помнил ни одного из тех лиц, которые мелькали перед ним в ту ночь. Был не в том настроении, да и вообще запоминать проституток считал для себя унизительным.

Однако четко осознавал опасность, исходящую от живой Елены. Найти ее надо было любой ценой. Разумеется, он сомневался, что она побежит в полицию, — не дура же она. Но бабий язык — враг человеческий, а бабьи секреты быстро становятся достоянием изрядного числа благодарных слушателей, которые разносят эти секреты со скоростью света. Кагоскину было чего опасаться. В таком случае он оказывался между полицией и Папой, как между молотом и наковальней.

На следующую ночь он вместе с парнем с бесцветными глазами вновь помчался к проституткам. На этот раз решил действовать иначе. Подхватил с собой одну из шлюх, и парень на заднем сиденье выбил из нее некоторую информацию. Узнал, какая ночная бабочка была в приятельских отношениях с Валентиной-Еленой. Они вернулись на панель и забрали ту с собой. Та — хрупкая, испуганная, беззащитная — между тем долго упиралась, ничего не говорила, но под утро из нее все-таки вытряхнули все, что ей было известно про Валентину. Затем проститутку выбросили из машины и, не теряя времени, помчались по адресу. Нашли дом и квартиру.

Перед темной дверью на слабо освещенной площадке Кагоскин остановился, сунул руку в карман тонких брюк и как ошпаренный вытащил. Ключа не было. Он растерянно глянул на парня, стоявшего сбоку, и торопливо сунулся в другой карман. Облегченно вздохнул. Пальцы нащупали его. Достал и быстро поднес к личинке. Ткнул, но ключ не вошел. Кагоскин упорно, не понимая, в чем дело, стал ковырять замочную скважину.

И в это мгновение замок открыли изнутри. Дверь распахнулась, обливая ярким светом из прихожей, и на пороге возник мужчина, рост которого показался Кагоскину под два с половиной метра, потому что тот пригибал голову, ступив в дверной проем. Широкий в плечах и бедрах, с большой головой, короткими черными волосами, он был в майке и трусах. По всему видно, только что встал из постели.

Опешив, глядя снизу вверх, Кагоскин разинул рот. Близко посаженные глаза еще больше сошлись к переносице, торчащий, как гребешок у петуха в курятнике, чубчик зашевелился.

Крепко схватив Кагоскина за грудки, мужчина оторвал его от пола и мощно отбросил от двери к стене. Врач спиной и затылком ударился о нее и обескураженно хрюкнул. Ноги подкосились, и он присел.

— Ворье свинячье! — выругался сонным сиплым голосом мужчина. — По квартирам шакалите — думали, хозяев нет?! А я вот он, дома!

Не успев ничего ответить, Кагоскин привстал, выпрямляя ноги. Парень выхватил пистолет и направил на мужчину:

— Заткнись, длинный червяк! Нам нужна Валька!

Не испугавшись, мужчина метнул презрительный взгляд на парня и снова ругнулся:

— Кыш, ворюга! Спрячь свою пугалку! Бабьим золотишком промышляете?

Узкое лицо парня покраснело, прозрачный взгляд стал злым:

— Задолжала она нам, козел! Будешь еще кудахтать — положу возле порога, как бревно!

Не поворачивая головы, мужчина позвал:

— Валентина, выйдь сюда, здесь какая-то мелкота в приятели к тебе набивается!

В квартире что-то зашуршало, хлопнуло, донеслись шаги, шлепающие подошвами тапок по полу. И в дверях возникла женщина в плотно запахнутом длинном цветном халате с широкими рукавами и цветных тапочках. Она была такого же роста, как мужчина, только с длинными, крашенными в белый цвет волосами. Тоже пригнула голову, шагнув в проем двери. Лицо сонное, чуть помятое. Увидав парня с пистолетом в руке, спросила как бы между прочим:

— Этот, что ли?

— Он, — насмешливо отозвался мужчина.

— Ты кто будешь, дурачок? — Сверху, как на клопа, посмотрела на парня. — Что-то я твою физиономию не припомню! Не ты ли мне на рынке свое гнилье втюхивал?

Изумление медленно начинало разливаться по лицу Кагоскина. В голову как клювом дятла ударила мысль, что проститутка обманула. Ах, стерва, ах, шалава! Обвела вокруг пальца! Подсунула чужой адрес! Он бы сейчас разорвал ее на части. Вот придурок, долбило мозг, зачем выбросил ее из машины? Надо было взять с собой, чтобы сама привела сюда. Сейчас бы с нее спросил. А так ищи-свищи теперь — улизнула. Сам виноват. Все врала, а он уши развесил.

Посмотрев на мужчину, Кагоскин с негодованием представил, с каким удовольствием врезал бы по этой ряхе, если бы не опасался, что в ответ получит еще крепче. Против такого жирафа мелковат он. И все же, пока парень держал хозяев квартиры под прицелом, Кагоскин, высоко вскинув голову, как петух среди кур, решительно шагнул к двери, объявив:

— Я проверю! — И шустро протиснулся мимо хозяйки через порог.

Но та резко развернулась, бросив ему на плечо свою руку:

— Я тебе пошастаю, я тебе пошастаю, чиряк на моей пятке! Здесь таких гостей не принимают!

Дернув плечом, Кагоскин попытался сбросить ее руку, но ее пальцы крепче впились в него и потянули назад, на площадку. Он качнулся, отрываясь от женщины, и, запнувшись о порог, вернулся на площадку, бросив подручному:

— Пошли! Здесь ее нет!

Сунув ствол в карман, парень не преминул напоследок сказать хозяину квартиры:

— Сегодня повезло тебе, козел! Живи пока!

— Я-то поживу еще, — отозвался мужчина. — А вот ты позаботься о себе.

Выйдя из подъезда, Кагоскин дал волю своему негодованию. В адрес проститутки посыпались как из рога изобилия все слова и выражения, какие только могли иметь место в словаре скабрезностей. И только чуть поутих в машине, когда тронулись с места.

Вернулись на панель, когда уже рассвело. Но там всех как ветром сдуло.

Злость разъедала Кагоскина. Он не просто был злой — он был как загнанный в угол зверь, готовый наброситься на каждого прохожего. Назад возвращался в отвратительном настроении. День обещал быть жарким, и это тоже раздражало Кагоскина. На полпути высадил парня и задумался. Но недовольство собой не давало мыслям выстроиться в цепь. По извилинам шныряли какие-то обрывки, которые никак не соединялись в единое целое. Он куда-то ехал, но не понимал куда. В конце концов бездумно свернул на первом же перекрестке. И поехал тихо, рассеянно блуждая взглядом по сторонам. И вдруг у него дух захватило, он не поверил собственным глазам: увидал проститутку, которая отправила их по ложному следу!

Она очень быстро шла по тротуару, смотря себе под ноги. В черном топе, короткой красной юбке, красно-черных босоножках на высоком каблуке. Красивая, но напуганная. Было еще очень рано, пешеходов не было, машин на дороге немного. Солнце начинало слепить.

Притормозив, Кагоскин стал медленно двигаться позади. Девушка, не оглядываясь, свернула к девятиэтажному дому и зашла за угол. Быстро припарковав машину, Кагоскин пулей вылетел из нее. Бегом пустился за девушкой, увидал, в какой подъезд та вошла. Кинулся к двери, юркнул крадучись и, слыша, как ее каблуки перебирают по ступеням, на цыпочках двинулся вверх. Уловил, как она остановилась на втором этаже, щелкнула замком и вошла в квартиру.

Прошмыгнув мимо квартиры, куда вошла девушка, он поднялся на межэтажную площадку выше и стал ждать. Сверху хорошо просматривались крашенная в бежевый цвет дверь, за которой скрылась проститутка, освещенная площадка и серый пол.

Сжимая пальцы в кулаки, Кагоскин старался сообразить, как ему поступить? Упускать такой момент было нельзя, откладывать неразумно — неизвестно, как могла повести себя дальше эта шалава. Ведь она определенно понимает, что ее станут искать, что ей не простят обман. Поступила она глупо до безумия. Хотела спасти приятельницу, но подставилась сама. Да и какие приятельницы могут быть в мире проституции? В этом мире только случайные связи имеют предпочтение. Нельзя спасти ту, которая обречена.

Постояв некоторое время у окна, Кагоскин медленно спустился к двери. В это время кабина лифта, поскрипывая, прошла вверх, остановилась, прошумели двери, раздались какие-то голоса, и лифт опять заработал. Когда кабина проходила мимо, Кагоскин услыхал внутри громкий разговор и смех.

После этого он прислонился ухом к дверному полотну, прислушался. Чуть нажал на ручку двери и оторопел — дверь подалась. Кагоскин увеличил щель и вслушался снова. По квартире разносились торопливые шаги. Они раздавались так гулко, как будто квартира была пустой. Он открыл дверь шире и боком вошел. Квартира ему показалась немаленькой, но почти без мебели. Все, что бросилось в глаза, — это вешалка в прихожей, пол без дорожки, в кухне стол со стулом. Комната была в стороне, и он не видел ее от входной двери, но шум шагов слышен был оттуда.

В это время в комнате, где, кроме кровати со скомканной постелью и комода, ничего не было, девушка раскрыла приготовленную сумку и поспешно складывала туда вещи из ящика комода. Двигалась, как челнок: от сумки к комоду и обратно. Каблуки босоножек часто стучали по голому полу.

Сложив сумку, она сбросила с себя обувь и одежду, в которой пришла, и голая направилась в ванную комнату. Вышла в прихожую и остолбенела, увидав Кагоскина. По телу побежали мурашки. Медленно начало краснеть лицо. Жаром обожгло грудь. Злые глаза Кагоскина говорили сами за себя. Он захлопнул дверь, защелкнул замок. Девушка тихо отступила назад в комнату. Ей хотелось закричать, но голосовые связки окаменели.

Ступив следом за нею, он вошел в комнату. Мельком бросил взгляд на собранную сумку у двери. Приблизился к девушке, взялся пальцами за ее сосок и сдавил. Сильная боль пронзила грудь — девушка взвизгнула. И внезапно дикой кошкой вцепилась Кагоскину в горло. Но удар кулака в живот отбросил ее. Охнув, она отпустила его горло. Комната перед глазами поплыла. Он опять ударил:

— Сбежать решила, тварь! От меня не сбежишь! Меня можно только один раз обмануть! Второй раз не получится! Ты поняла меня? Ты меня поняла?!

Согнувшись от боли, девушка закивала головой. Кагоскин схватил ее за волосы и дернул кверху, при этом ее голова на тонкой шее, казалось, вот-вот отделится от туловища. Она, поскуливая, выпрямилась. Он снова схватил пальцами ее сосок и, сдавливая, выговорил:

— Где она живет? Соврешь еще раз — подохнешь прямо здесь!

В глазах у девушки от боли появился ужас, она пролепетала адрес Валентины-Елены.

— То-то же, дрянь! — Он резко толкнул ее на кровать, она упала на спину, и замерла, а он продолжил: — Поедешь со мной — сама покажешь! Ты знаешь, что с тобой будет, если что-то не так!

Не шевелясь, отгоняя страх, она стала медленно раздвигать красивые ноги. Нужно ли это делать, она сама в те секунды не осознавала. Может быть, сказывалась профессиональная привычка, может быть, женское чутье руководило ею, а быть может, все вместе взятое. Но она стала полностью открываться перед Кагоскиным, в глубине души лелея надежду, что он клюнет на ее красоту, а у нее появится время придумать, как сбежать.

Однако тот не прореагировал на призывное движение женских ног. Каким-то слепым взглядом посмотрел сквозь нее и бросил:

— Одевайся!

И опять она не шевельнулась. Теперь уже откровенно разбросала ноги и промурлыкала:

— Ты мне сегодня всю ночь испортил! Ни себе, ни людям! Утром хотя бы доставь удовольствие! — Во что бы то ни стало она хотела затащить его в постель, но только сильнее разозлила.

— Одевайся! — заиграл он желваками, разгадав ее уловку. — И не вздумай дурить! Хребет сломаю!

Нехотя она поднялась и стала медленно собираться. Девушка не хотела ехать с ним. Кто знает, что там еще может ее ожидать? Руки двигались еле-еле.

Подтолкнув, он поторопил:

— Я тебя предупредил, шалава! Не тяни резину! Убью! — И зло ущипнул за второй сосок.

От боли из глаз девушки брызнули слезы. Соски горели, как в огне. Она закрыла двумя руками грудь. Потом, всхлипывая, долго не могла попасть ногами в стринги.

Когда, наконец, они вышли на площадку, Кагоскин сам закрыл дверь и крепко взял девушку под руку. Спустились вниз по серым ступеням. Она опиралась рукой на металлические перила, он то и дело касался плечом крашеной стены.

Подведя к машине, толкнул ее в салон на переднее пассажирское сиденье, хлопнул дверью, достал телефон и позвонил напарнику:

— Ты еще не спишь? Я нашел тварь, которая пустила нас по ложному адресу. Выходи, сейчас я заеду за тобой!

Несколькими минутами позже Кагоскин подъехал на то же место, где высаживал парня. Тот уже ждал машину. Открыв дверь, он окинул девушку бесцветным взглядом, но ничего не сказал и сел сзади за ее спиной.

Подъехали к серому панельному дому в пять этажей, где жила Елена, подкатили к самому подъезду. Кагоскин сначала все вокруг осмотрел. Ничего особенного, как в любом дворе всякого дома. Машины вдоль трех подъездов, утреннее ленивое оживление редких жильцов, выходивших на улицу, голоса. Повернулся к девушке:

— Пойдешь со мной, а он, — кивнул на парня, — сзади. Если взбрыкнешь, он вставит тебе перо в спину! Уяснила? — Дождался, когда она кивнет в ответ, сказал: — Выхожу! — И выпрыгнул из машины.

Она потянулась к ручке двери, но парень из-за спинки сиденья схватил ее за волосы, прижал к тонкому горлу нож:

— Тихо! Не мельтеши!

Обойдя автомобиль, Кагоскин открыл дверь для девушки. А подручный убрал нож:

— Теперь можно.

Обняв девушку за тонкую талию, врач повел ее к подъезду. Ей в затылок дышал его подельник, и она как будто ощущала у своего позвоночника острие ножа.

Поднялись на этаж не очень чистого подъезда. Ее каблуки громко стучали по бетонным ступеням лестницы. Кагоскина это раздражало. На лестничной площадке остановились, кинули взгляды по дверям квартир. Где-то сверху жалобно замяукал котенок, притих на немного и опять замяукал на весь подъезд.

Быстро метнувшись на площадку выше, парень осмотрел ее и, спускаясь, молчком условным сигналом показал Кагоскину, что там все чисто. После чего подошел к квартире, в раздумье постоял у двери и достал пистолет.

Вынув из кармана ключ, Кагоскин направил его в личинку, и ключ вошел. Врач минуту помедлил, словно что-то удерживало его от дальнейшего шага, но после этого пальцы повернули ключ. Замок щелкнул. Стало быть, на этот раз шлюха не обманула.

Толчком в бок он приказал ей войти первой. Она, испытывая гадкое чувство предательства по отношению к приятельнице и проклиная себя за это, нерешительно открыла дверь, сделала первый шаг в маленькую тесную прихожую.

Не зная, какими глазами посмотрит на приятельницу, что скажет ей в свое оправдание, она готова была перекреститься локтем, лишь бы той не оказалось дома. Обычно неудачная ночная охота на клиентов заставляла девушек возвращаться домой рано утром. Когда же клиенты находились, время возвращения ничем не лимитировалось, кроме желания клиента и умением проститутки удерживать его возле себя как можно дольше, чтобы больше постричь купюр.

Из прихожей девушка увидала чуть приоткрытую дверь в кухню, но кухня ее не интересовала. Сразу направилась в комнату, где прежде всего в глаза бросались стены, на которых пестрели разные вышивки и картинки. А уже потом взгляд останавливался на мебели. Девушке хотелось скорее убедиться, что Валентины нет дома, и когда она увидала, что комната пуста, облегченно вздохнула. На душе отлегло.

Следом за нею в комнату шагнул Кагоскин.

И в ту секунду, когда он повел глазами по стенам, по квартире прокатился оглушительный крик:

— Стоять, козлы! Стволы на пол! — Из кухни выскочили три человека с оружием в руках.

Стоявший в проеме входной двери подельник Кагоскина выстрелил в живот одному из троих и отпрыгнул на площадку. Затем, размахивая пистолетом, кинулся вниз. Но там дорогу преградили двое. Он еще раз выстрелил и попер на прорыв, долбя налево и направо рукоятью пистолета. Когда очутился на улице, пустился наутек.

В засаде, устроенной Исаем в квартире Елены, охранникам была поставлена задача взять всех, кто заявится. Было понятно, что тянуть время не в интересах Кагоскина, что он обязательно скоро найдет место жительства девушки. Так и случилось.

У наружных наблюдателей троица — Кагоскин с проституткой и подельником — сразу вызвала подозрение. Когда те вошли в подъезд, наблюдатели сообщили в квартиру о подозрительных личностях. А затем тоже отправились в подъезд.

Но никто не мог предположить, что из машины, которая подрулила к дому следом за авто Кагоскина, за происходящим наблюдали несколько пар глаз. Одна из этих пар принадлежала Александре.

Опустив боковое стекло, она видела, как в подъезд вошел Кагоскин со своими людьми, как потом вывернулись откуда-то еще двое и тоже юркнули в подъезд. Это несколько озадачило.

Далее Александра уловила хлопки выстрелов в подъезде, после чего из дверей выметнулся парень, который был с Кагоскиным, и стремительно скрылся за углом дома. Прохожие шарахнулись от него.

В голову пришло, что врач куда-то вляпался. Представив себе, как он ищет сейчас выход из положения, Александра усмехнулась. Ей хотелось бы понять, почему и что произошло.

В те же самые мгновения Кагоскин стоял в комнате под стволами и был абсолютно растерян. Он мог ожидать чего угодно, только не засаду в этой квартире. Когда минуту назад в уши ударил звук выстрела и один из нападающих рухнул на пол прихожей, а двое, чернявый и белобрысый, ворвались в комнату, он сообразил, что его дела плохи, потому что подельник попросту кинул его, оставив против двух стволов.

Быстро обшарив карманы Кагоскина, не найдя оружия, чернявый толкнул его к стене, у которой, зажав голову руками, присела девушка. Взвизгнула испуганно, еще больше скукожилась, когда к ней прикоснулся белобрысый, чтобы проверить, нет ли оружия у нее, пролепетала:

— У меня ничего нет, я ничего не знаю, я здесь случайно! Они вынудили меня!

Видя растерянность Кагоскина, чернявый усмехнулся:

— И тебя тоже вынудили?

В первое мгновение Кагоскин испугался, решив, что это полиция, но затем смекнул, что ошибся. Мелькнула вторая мысль, что это люди Папы, но тут же отбросил ее. Людей Дусева он почти всех знал. Тогда это могла быть охрана проституток. Сутенеры всегда защищают свой товар. Однако обратил внимание, что в таком случае девушка, которая привела его сюда, должна была бы узнать их, а она была напугана так же, как и он. Не сходилось что-то в его умозаключениях. Никак не сходилось.

Итак, ни до чего не додумавшись, Кагоскин стал ждать, что будет дальше. Одно выбивало из седла, а именно: очевидно, шлюха успела кому-то донести информацию, которой владела. А значит, дела его были действительно дрянь. Но с другой стороны, не настолько же она дура, чтобы так подставлять себя. Ведь длинный язык никогда никому не приносил пользы. Тем более если он затрагивал Папу. Нет, если шлюха не пошла в полицию — стало быть, все-таки имеет голову на плечах.

В квартиру вбежал высокий парень из наружного наблюдения, сообщил своим:

— Там, внизу, Кузьму немного зацепил, подонок. Ушел, гад! — Наклонился над раненым в прихожей. — Куда тебя? — Помог ему сесть. — Все будет нормально! Сейчас скорую вызовем!

Поняв, что его подельнику удалось скрыться, Кагоскин, с одной стороны, был разозлен, что тот бросил его, спасая свою шкуру, но, с другой стороны, меньше свидетелей — больше шансов у него выпутаться из неприятной истории. Его так и подмывало сказать, что он врач и что может до приезда скорой оказать первую помощь. Определенно, это укрепило бы его позиции сейчас и, может быть, дало возможность улизнуть отсюда. Но он молчал. Тупо смотрел и молчал.

Достав из кармана телефон, высокий охранник позвонил в скорую, а затем Исаю:

— Командир, двое наших ребят ранены. Козел, который стрелял, ушел. Мы взяли второго вместе с девицей. Я вызвал скорую своим парням. Что? Сейчас узнаю. — Ввысокий заглянул в комнату, посмотрел в глаза Кагоскину. — Ты, приятель, случайно не лекарь? — спросил и, когда тот в ответ кивнул, возмутился: — А чего ж молчишь? Ну-ка пошли со мной, посмотри раненых!

— А кто меня здесь спрашивал, врач я или нет? — отозвался он.

— Ты же давал гиппократовскую клятву, приятель! — нахмурился высокий. — Лечить без спросу всякого, кто нуждается!

Отодвинувшись от стены, врач шагнул к двери, направляясь в прихожую к раненому. Два охранника, чернявый и белобрысый, расступились. Потом белобрысый повернулся к девушке:

— А ты чего молчишь, как рыба об лед? Может, тоже лекарь?

На секунду задержавшись в дверях, Кагоскин усмешливо хмыкнул:

— Она тоже врачует одним местом. Хорошо врачует, профессионально.

— Псих! — вспыхнула девушка.

Время шло. Александра сидела в машине и напряженно думала. А время уплывало мгновенно и безвозвратно, на раздумья его оставалось все меньше. Ей не по себе было оттого, что находилась в полном неведении о происходящем в подъезде. Все это неожиданно вторгалось в ее планы, путало их, ставило подножку.

Было очевидно, что Кагоскин напоролся на чью-то засаду. Александра не сомневалась, что скоро здесь появятся те, кто организовал на него охоту. Следовательно, врача надо было срочно вытягивать за уши из этой трясины. Как бы Александра к нему ни относилась, но он сейчас нужен был ей для ее игры, для ее ловушек.

Продолжая смотреть через стекло, она проговорила трем своим подручным:

— Если он попал в капкан, вытащите его! — В ее голосе звенел металл. Как-то вмиг худенькая белокурая красавица с тонкими чертами лица стала походить на тигрицу. В поведении появилось нечто такое, что покоряло и подчиняло себе, подавляло всякое несогласие с нею. Посмотрела на часы. — У вас три минуты! Не более! Вперед! Увезете на его машине!

Положив руки на стволы под полами коротких курток, два подручных, в серой и коричневой куртках, выскользнули из машины.

— Заведи мотор! — приказала Александра водителю, молодому парню с правильными чертами лица, не отрываясь от стекла.

Двое аршинными шагами преодолели расстояние до подъезда. Внутри, перепрыгнув через лежавшего на полу раненого парня, перемахивая через две ступени, поднялись на этаж. Увидали приоткрытую дверь в квартиру. Услыхали женский визг, всхлипывания и мужские голоса. Остановились у двери, набрали в легкие воздух и рывком распахнули ее.

Ствол из-под коричневой куртки выплюнул пулю в высокого охранника. Тот повалился на пол. Сбив с ног не успевшего испугаться Кагоскина, присевшего около окровавленного охранника, ринулись в комнату. Вторая пуля от двери комнаты вошла в белобрысого охранника. Он обмяк и упал.

Чернявый охранник выдернул травмат, но выстрелить не успел — третья пуля подельника Александры опередила, перебив ему руку. Пистолет выпал, и чернявый заскрипел зубами, зажав рану.

Не понимая, что происходит, девушка испуганно взвизгнула, плотно прижалась к стене и окаменела.

Подручный Александры в коричневой куртке навел ствол на нее, и у той лицо стало серым. Но выстрела не последовало. Парень опустил оружие, развернулся и выскочил в прихожую. Там уже подельник в серой куртке рывком поднял Кагоскина на ноги. У того дрожали ноги. Его взгляд лихорадочно бегал. Перед глазами творилось что-то необъяснимое. Мозг ничего не воспринимал.

Сунув Кагоскину в руку пистолет, подручный в коричневой куртке втолкнул его в комнату и потребовал:

— Убей ее!

Послушно, как робот, Кагоскин вскинул руку с пистолетом, слыша у себя над ухом шумное дыхание и все тот же голос:

— Тебе не нужны свидетели! Огонь!

Как в тумане, подчиняясь порыву страха, врач нажал спусковой крючок и только потом услышал, как девушка выкрикнула:

— Не надо! Не убивай!

Пуля вошла ей в грудь, но голос девушки продолжал звучать у него в ушах:

— Не надо! Мама! Мамочка!

В голове у него как будто что-то лопнуло, как гитарная струна, и Кагоскин ощутил ясность ума. Крепко сжал пальцами рукоятку пистолета и резко повернул ствол в сторону подручных Александры. Почувствовал: еще секунда — и он изрешетит пулями и коричневую, и серую куртку, и всех, всех, всех. Но спасет собственную шкуру. Оружие в руке придало дополнительные силы — страх стал уходить.

Однако в этот миг парень сильно ударил его по голове. Кагоскин зашатался, роняя пистолет. В голове поплыл туман. Пришел в себя, когда его уже тащили под руки вниз по ступеням лестницы подъезда. Перед выходом поставили на ноги. И тот, что был в черной куртке, сказал:

— Топай своими ногами, а то мозги вышибем!

Инстинкт самосохранения заставил Кагоскина подчиниться.

Они вышли на улицу и направились к его машине. Тот, что в серой куртке, потребовал:

— Ключи!

Вздрогнув, Кагоскин сунул руку в карман и выдернул ключи. Парень нажал на кнопку брелока — сигнализация пискнула, двери подались. Врача втолкнули на заднее сиденье. Рядом сел тот, что был в коричневой куртке, а второй плюхнулся на водительское сиденье. Завел мотор. Резко выехал из ряда припаркованных машин. Проводив взглядом их машину, Александра распорядилась водителю:

— За ними! Не отставай!

Пропетляв по переулкам и улицам, они выехали на центральный проспект. Через квартал машина с Кагоскиным прижалась к бордюрам в тени раскидистого дерева. Водитель Александры тоже притормозил. Подручные в серой и коричневой куртках выскочили из авто и, перебежав тротуар, скрылись за многоэтажными кирпичными домами, оставив врача в полной растерянности. Пару минут тот сидел неподвижно, как замороженный. Потом повел глазами по стеклам. Видя, что остался один, выбрался наружу.

— Поехали! — тронула за локоть своего водителя Александра.

Ее автомобиль медленно проехал мимо Кагоскина. Врач отчетливо разглядел внутри салона лицо девушки, обращенное к нему над приспущенным стеклом. И приветственный взмах ее руки. Мгновенно осознал, что это Александра сейчас вытащила его из дерьма. Но ведь недавно она была в руках Корозова. Стало быть, это люди Корозова вытащили его. Но зачем это нужно Корозову? И Кагоскин почему-то сразу заволновался.

А вдруг Александра уже выскользнула от Корозова? Но почему тогда она не у Папы? И что с монетами, где они? Вдруг она ведет свою игру? Ее непредсказуемость превращала его в пешку. Что все это значило? Какую игру она вела? Поверить в ее человеколюбие он не мог. Гуманность — это не про нее. Быть пешкой в ее игре он не собирался. У него была своя игра. Его игра. Вопросы, вопросы, вопросы. Он не любил, когда вопросы оставались без ответов, — он боялся этого.

Вдруг в голову пришло, что в квартире мог остаться ствол с его отпечатками пальцев. Его обдало холодным потом — пистолет-то ему сунул подельник Александры. Кагоскин тут же решил, что собака зарыта именно в этом: Александра подставила его, как последнего лоха. И душу разорвало негодование.

Теперь всё, теперь полиция сядет на хвост, как Папе. Стало быть, на работе показываться нельзя. Загребут. И дома — тоже нельзя. Ах, Александра, ах, дрянь! Но зачем ей это, зачем?

Впрочем, не время сейчас ломать над этим голову. А, видно, время пришить ее, пока собственная голова цела. Вот только найти надо, где прячется. Даже Папа пока не может. Она знает все его повадки, поэтому у Дусева вряд ли что получится. А вот у него получиться может. Проблемы наслоились одна на другую. Скверно, все скверно.

Уже по дороге к дому, где была засада, Исай догадался, что там что-то случилось, потому что не мог дозвониться до охранников. Он опоздал. То, что он увидел в квартире, привело его в удручающее состояние. Одно радовало — что убитых не было. Чернявый охранник, раненный в руку, рассказал, что произошло.

За последние сутки Исай измотался в поисках Корозова, а это происшествие в квартире совершенно расстроило. Он видел, что совершил ошибку, когда, сообщая Акламину о захвате Глеба, не сказал об информации Елены и действовал в одиночку. Вот и результат — хуже не придумаешь.

Приехала скорая. Исай позвонил Аристарху — тот тоже быстро прибыл.

Всегда спокойный и уравновешенный, Акламин не сумел на этот раз сдержать себя — вспыхнул, отчитал Исая.

Теперь приходилось исправлять положение.

Тут же оперативники кинулись искать Кагоскина. Но на работе его не было, дома тоже. Обыск квартиры ничего не дал. Пистолет, оставленный в квартире, где была засада, отправили на экспертизу.

Но пока роль врача в истории с Глебом до конца была непонятна Аристарху.

Впрочем, как и роль бывшей любовницы Дусева. Она как-то выпадала из общего контекста событий, не вписывалась в версии Акламина. Информации о ней почти не было. И добыть эти сведения операм не очень удавалось.

Услыхав, что Глеб опять оказался в руках Дусева, Ольга была шокирована. Исай увеличил ее охрану, посоветовал, пока будут вестись поиски Глеба, не мотаться без особой надобности по городу. Она и не моталась, но сидеть дома, будто взаперти, было тоже невмоготу.

Как обычно, днем ездила в музыкальную школу, где преподавала музыку по классу фортепиано, а вечером, как было заведено у них с Глебом, ужинала в одном из ресторанов.

Уже четверо суток она не видела мужа.

За это время оперативники Акламина узнали адрес, где прежде проживала Александра. Побывали там. Но никаких следов ее пребывания не нашли. Мало того, не нашли хозяина квартиры. Тот исчез, как в воду канул. Обычно так заметают следы.

Откуда появилась и кто она на самом деле, пока выяснить не удавалось. Поставленная Аристархом задача — найти ее фото или людей, которые ее видели, чтобы составить фоторобот, — оказалась неразрешимой проблемой. Фото у тех немногих, кого удалось найти, не было, а внешность ее почему-то сразу никто не мог описать. Акламин был встревожен. Происходящее наталкивало на мысль, что Александра не простая штучка.

Мозг засверлила новая гипотеза. А что если бывшая любовница Дусева и девушка, стрелявшая в Бахудырова, а также девушка, которая была у Виктора перед его смертью, и девушка, которая помогла Ольге, — это одно и то же лицо? Невероятно, но чем черт не шутит. Акламин словно окунулся в холодную воду. Всего лишь предположение, однако не лишенное логики. В этом придется разобраться.

Мозг Аристарха кипел, словно вулкан.

Закончив урок музыки, Ольга отпустила девочку, которая усердно, но совершенно неумело извлекала звуки из пианино. Она его просто терзала, как терзают ненавистную надоевшую игрушку. У нее получалась не музыка, а нечто ужасное. У ребенка не было никаких способностей к музыке. Ольга помнила, как говорила об этом ее маме. Зачем мучить ребенка, если из этого совсем ничего не получится?

Но мама смотрела на Ольгу невидящими глазами, будто слушала сплошную ересь, будто лучше знала, что у дочери получается, а что — нет. Главным было не мнение учителя или желание ребенка, а то, что мама хотела, чтобы девочка играла на пианино. Стало быть, преподаватель обязан обучить ее этому.

Решительно мама заметила в ответ, что даже медведя в цирке учат на велосипеде ездить, а тут, подумаешь, какая невидаль, игра на пианино! Не такому учат, тем более что упорства и прилежания ребенку не занимать.

Действительно, девочка была усидчивой, но одной усидчивости для занятий музыкой бывает недостаточно.

И все-таки Ольга пыталась, как могла, обучить ребенка хотя бы простой игре на инструменте.

Старательно собрав ноты, девочка вышла из класса. Ольга слышала через дверь, как в коридоре ее встретила мать и спросила:

— Ну как?

Ответа девочки Ольга не слышала, но через секунду дверь класса отворилась и заглянула мать, спросила:

— Ну, как сегодня ее успехи?

По правде, все стояло на месте, но сказать так значило обидеть девочку и ее мать, и Ольга вместо этого улыбнулась и ответила:

— Сегодня лучше.

— Ну вот, я знала, что у нее будет получаться! Она у меня работящая! — воспрянула духом мать девочки.

Кивнув, соглашаясь с тем, что девочка старательная, Ольга отвечать ничего не стала.

Выждав минуту, мать девочки посоветовала:

— А вы ей посложней, посложней задавайте! Она справится.

С языка Ольги чуть не сорвалось: «Да боже мой, куда же сложнее, если девочка простых вещей осилить не может?!», но она опять ничего не произнесла, только снова кивнула головой.

Довольная собой, мать закрыла дверь.

Вздохнув, Ольга начала сама собираться домой. Сложила стопкой на столе нотные тетради, прикрыла крышку пианино. Посмотрелась в зеркало на стене, поправила желтую блузку на груди и, выйдя в коридор, направилась в туалет — помыть руки. Тот находился в другом конце длинного коридора, по которому из-за дверей классов неслись звуки разных музыкальных инструментов.

Возле двери ее класса стояли два охранника. Один худой, даже тощий, но жилистый. Второй плотный, с небольшим животиком. Они пошли следом за Ольгой. Она хотела сказать, что это уже совсем ни к чему, но знала, какие установки дал им Исай, и потому промолчала.

Шла и улыбалась, слыша, как за некоторыми дверями ученики мучили свои инструменты. Впрочем, какофония была естественной жизнью музыкальной школы. Она не терзала слух, она несла в себе свой смысл, со временем превращая разноголосое беспорядочное звучание в красивые мелодии.

Помыв в туалете руки, вернулась в класс. Охранники снова замерли у двери. Зайдя в класс и закрыв дверь, Ольга вздрогнула от неожиданности: из-за двери на нее глянули два пугающих мужских лица. Не успела вскрикнуть, как в грудь ей ткнули электрошокером. В следующее мгновение она вздрогнула и потеряла сознание. Грубые руки подхватили ее, не давая упасть. Поднесли к распахнутому окну, передали на улицу в другие руки. Те, что снаружи, приняв женщину, втащили ее в черную машину, стоявшую рядом. Из класса двое выпрыгнули, закрыли за собой окно.

И тут внезапно на большой скорости к черному авто подкатил серый. Из него одним махом выскочили трое с оружием в руках. Стволы с глушителями негромко фыркнули, как хлопушки, выпустив четыре пули. Двое у черной машины и двое у окна были прошиты насквозь, не успев даже выхватить оружие. Рухнули на асфальт там, где их настигли пули.

Трое стремительно прыгнули в черное авто, где на заднем сиденье в полусидячем положении находилась Ольга, сорвали машину с места. Серый автомобиль покатил за ними.

Долго топтались у дверей класса охранники Ольги. Наконец один из них, тощий, заволновавшись, проговорил:

— Что-то долго не выходит. Посмотри, все нормально там?

— Погляди сам. Может, она там переодевается? — усмехнувшись, отозвался напарник с животиком.

Ничего не ответив, худой увидал девочку с короткими косичками и футляром от скрипки в руках, которая вышла из соседнего класса, подозвал, попросил:

— Зайди в класс, скажи учительнице, что ее здесь ждут!

Ученица кивнула и вошла, но тут же вернулась, объявив:

— Нет там никакой учительницы.

— Как нет? — Охранники переглянулись и сами ринулись в двери.

Класс был пуст. Парни мгновенно метнулись к окну, толкнули створки, выглянули: четыре окровавленных тела на асфальте. Тощий схватил телефон, набрал номер, прокричал охранникам, сидевшим в семиместной машине у центрального входа в музыкальную школу:

— Парни, жену Глеба похитили! С другой стороны здания! Все сюда! Бегом! — И сам полез из окна.

Кубарем выкатились охранники из авто. Обежали здание. Тощий уже прощупывал пульс у четырех окровавленных тел. Его напарник, что был с животиком, стоял растерянно рядом и, ничего не говоря, показывал подбежавшим парням на распахнутое окно. Худой выпрямился и хмуро пробормотал:

— Трое всмятку. Один живой.

— Кто они? — подал голос подбежавший парень.

— Какая разница, — отозвался тощий.

— Кто их?

— Какая разница!

— А кто похитил?

— Явно не эти! — мотнул головой тощий.

Умолкнув, пятеро замерли на месте. За кем гнаться? Кого искать? С кем разбираться? Как будто парализация сковала парней. Шум в ушах, пустота в голове. Но когда постепенно отошли от шока, тощий достал телефон, долго смотрел на него, не решаясь звонить. Наконец поднес к уху:

— Исай, у нас ЧП. Похитили жену Глеба. Прямо из класса. Через окно. Здесь под окнами похитители. Три трупа и один дышит. Это не наша работа. Кто-то их накрыл в момент похищения. И увез жену Глеба.

Сорвавшись с места, Исай помчался к музыкальной школе. На ходу сообщил о происшествии Акламину.

Пятеро охранников, виновато повесив головы, выстроились перед начальником охраны, пряча глаза. Из окон дома, где была музыкальная школа, выглядывали испуганные любопытные лица. Прохожие быстро обходили стороной и останавливались в сторонке, что-то обсуждая между собой. Дорога жила своей повседневной жизнью. Машины проносились мимо, не притормаживая и даже не замечая, что происходило у дома.

— Я вас, пятерых оболтусов, поставил охранять Ольгу! Пятерых! — чеканно говорил Исай. — Как вы могли допустить такое? О чем думали? Куда смотрели? Я сам вот этой рукой придушу вас, если не найдете ее! — И, сорвавшись, ударил костистым железным кулаком под дых тому, что был с животиком. — Ты где был?

— Мы двое у двери стояли, — сбивчиво выдохнул тот. — Ничего не слышали. Там в коридоре шум от пиликанья мелкоты стоял.

— Двое у двери, а трое спали в машине? — Колкие холодные глаза Исая были неподвижны. — Идиоты!

Этим троим сейчас досталось бы по полной программе, если бы вдруг не зашевелился на земле раненый. Он открыл глаза, и взгляды всех охранников обратились на него. Каждый надеялся, что у него удастся что-нибудь прояснить.

Наклонившись над ним, Исай пальцами смял у него на груди рубаху:

— Ты жить хочешь? Или мне пришить тебя прямо сейчас?

— Хочу, — хрипло выдохнул тот.

— Тогда отвечай на мои вопросы! — Он сильно тряханул его, заставляя испытать боль и страх, чтобы получить ответы, надавил кулаком рядом с раной. — Кто вас прислал? Говори! — приставил к его виску травмат. — Трое уже трупы! Ты один остался!

— Папа, — прохрипел раненый.

— Кто в вас стрелял?! — Исай за рубаху притянул его к себе:

— Не знаю, — опять застонал от боли раненый. — Трое их было. На сером «BMW».

— На какой машине были вы?

— «Ford» на семь мест. Черный.

— Слыхали? — поднял голову на охранников Исай. — Искать немедленно! А ты останься, — остановил тощего. — Сейчас опера приедут, расскажешь все сам!

В течение нескольких секунд четверо охранников пропали за углом, кинувшись к машине у центрального входа в музыкальную школу.

— Где Папа? — опять склонился к раненому Исай. — Где лежку устроил?

Но в ответ на этот вопрос раненый отвернул голову и закрыл глаза.

— Ты скажешь мне! — тряхнул его Исай. — Все скажешь! Открой глаза! Открой!

В открытых глазах появилось паническое выражение. Они будто говорили Исаю: лучше убей, но про Папу он ничего не скажет.

— Ну уж нет, приятель, про Папу ты мне скажешь все! — сказал Исай.

Приехав к музыкальной школе несколькими минутами позже, Акламин с операми осмотрел класс, окно, под окном, тела убитых. Задал вопросы охраннику и раненому подручному Папы. Затем оставил их с операми, а сам отошел в сторону с Исаем:

— Твоя охрана совершает промашку за промашкой! — серьезно выговорил ему. — В чем дело? Как это квалифицировать? Где ты их набрал? Плохо инструктируешь, Исай, или они не исполняют твоих инструкций? Разберись! Что с Ольгой? Мы даже не знаем, в чьи руки она попала.

— Очевидно, что не в Папины! — выдержав пристальный неулыбчивый взгляд Аристарха, ответил Исай.

— Гениальное открытие! — с издевкой произнес Аристарх. — Просто Шерлок Холмс!

— Надо искать того, с кем у Дусева конфликт. Не каждый осмелится положить его людей.

— С этим я согласен. Но это не доказательство, Исай, это очередная версия. А твоя задача — наладить работу охраны. Много самодеятельности, а толку мало. — Он сделал паузу, собираясь еще что-то сказать, но передумал и отошел к оперативникам.

Скорая увезла раненого в больницу. Оперативники продолжили работу, опрашивая работников музыкальной школы и жильцов дома с верхних этажей в надежде, что кто-нибудь видел номер серой машины или запомнил кого-то из тех, кто в ней был. Исай поехал за скорой, чтобы знать, куда отвезли раненого. Самодеятельность, не самодеятельность, но он решил вытащить из подручного Дусева местонахождение Папы.

То же самое поручил оперативникам и Акламин. Он не сомневался, что, найдя Дусева, они найдут и Корозова. Но предполагал, что Дусев, узнав, что его человек угодил в больницу, постарается вытащить оттуда или убрать. И в любом случае сменит свое логово. Посему действовать надо было быстро.

Был день. Глеб сидел на табурете в маленькой комнатушке, явно пристроенной к домику в не такие уж далекие времена, в которой даже нормально повернуться не было места. У одной стены стояла старая скрипучая узкая кушетка, на которой Корозов спал, у другой стены — табурет, на котором он сейчас сидел. Маленькое окно выходило в темный мрачный двор.

Сквозь это окно видны были высокий, не радующий взгляда забор и серая конура собаки, которая изредка показывала оттуда свою морду, широко и лениво раскрывала пасть и вяло убиралась назад. Казалось, ей уже чертовски надоело жить в пределах этого забора, но и выходить за него она тоже не хотела.

Здесь ей по два раза в день выносили куски еды, и это устраивало ее. А что ее ждало за забором, она не знала и не хотела знать об этом. Ей было много лет, она уже прочно забыла, зачем здесь находилась. Жила, словно по инерции, и не понимала, для чего ей нужны ноги, хвост и пасть. Таскала за собой цепь, на которую ее посадили, казалось, еще в то время, когда был построен этот дом. Хотя на самом деле она была значительно моложе его.

Ни разу Глеб не услышал ее голоса, как будто она потеряла его еще в стародавние времена.

Двор в пределах высокого забора почти не видел солнца, и в окне его лучи тоже никогда не показывались. И все это угнетало Корозова. Иногда во дворе возникало оживление: появлялись новые подельники Дусева, иногда хозяин дома куда-то уходил, кряхтя и шаркая подошвами стоптанной обуви, а затем опять все погружалось в сонное царство мрака.

Руки Глеба были в наручниках, локти лежали на коленях. Вначале Дусев заходил к нему по нескольку раз на дню, задавал разные вопросы, а потом поставил с другой стороны двери подручного и будто забыл о Корозове. Два раза в день в комнате появлялся хозяин дома с миской невкусного супа в руках и куском хлеба. Равнодушно взирал на то, как Глеб морщился, глядя на эту баланду. Раз в день его выводили в туалет. По ночам он спал плохо, ворочался, ломал голову, пытаясь понять, чего дальше ждать от Дусева. А тот никак не проявлял себя. Это было странно, если вспомнить о его угрозах. Однако походило на затишье перед бурей. Дусев определенно что-то готовил. И это тревожило мозг Глеба.

Вопросы Папы о коллекции монет, об Александре и о том, кто навел Глеба на квартиру, ключи от которой Дусеву дал Кагоскин, оставались без ответа, что выводило Папу из себя. Дусев и Корозов были как два глухих. Один спрашивал о том, чего второй не понимал, а второй отвечал то, чего первый не слышал. Но оба смотрели друг на друга с негодованием.

Сегодня Дусев явно был не в духе. Чаще обычного появлялся во дворе. Его подельники тоже часто мелькали. Хозяин дома суетливо побежал куда-то за ворота. После этого Папа зашел к Глебу, посмотрел на него продолжительно и раздраженно, но ничего не сказал, потому что в кармане у него зазвонил телефон. Дусев развернулся и вышел за дверь.

— Говори, я слушаю тебя! — услышал Глеб его хрипловатый напористый голос за дверным полотном, а затем властный окрик: — Немедленно узнай, в чем дело!

Смекнув, что что-то произошло, Глеб навострил уши. Он не догадывался, что Папа готовил для него сюрприз, отправив подручных захватить Ольгу.

В эти дни Дусевым тщательно разрабатывался план. Он все изучил, все продумал, все учел. Сам в один из поздних вечеров ездил к школе, просмотрел, прощупал окно класса, где преподавала жена Корозова. Потом ночью направил людей, чтобы подготовили окно. Сделано было все, как задумано.

Сейчас план должен осуществиться. Результат не вызывал сомнений. По расчетам Папы, жену Корозова должны были уже привезти сюда, однако никого не было, и телефон подельников молчал. Дусев был зол.

А когда ему сообщили новость, он был взбешен. Трех его парней кто-то положил возле школы. Их отвезли в морг. Четвертого увезла скорая. Жену Корозова вырвали из рук. Дусев терялся в догадках, кто бы это мог быть? Подозревать Корозова теперь, когда тот был в его руках, — полная нелепость. И тогда на ум ему пришла мысль о Кагоскине. С чего бы вдруг тот неожиданно пропал с глаз подельников Папы, исчез из больницы, из дома, полиция ищет по городу? А ведь лекарь знал о его планах взять Корозова вместе с его Нюшкой. У Дусева голова шла кругом.

Вновь войдя к Глебу, он властно потребовал:

— Говори, мужик, от кого ты узнал о моем логове?

На лице Дусева Глеб прочитал, что тот любой ценой намерен получить сейчас ответ на свой вопрос, и Корозов мгновенно нашел решение. Стравить двух волков. Пусть перегрызутся между собой. Он от этого должен выиграть. Тем более что ему теперь в его положении выигрыш просто необходим. И он ответил:

— От врача Кагоскина. Только не спрашивай как!

Дернувшись, как будто обо что-то уколовшись, Дусев набычился. Его подозрения подтвердились. Значит, все-таки лекарь. Ах, шкура продажная! С кем тягаться задумал? С Папой, у которого вся братва в кулаке? Кого из себя возомнил, червь навозный? Раздавят, как гниду! Скрестив на груди руки, Папа собрал морщинки вокруг глаз:

— Я так и думал! И я догадываюсь, как ты узнал! Эта жаба лекарская за деньги языком дерьмо из параши лизать станет!

В общем-то, Глеб не кривил душой: информация была получена от Кагоскина, только принесла ее проститутка Елена, но о ней Корозов говорить с Дусевым не собирался.

— Ты, мужик, не с тем связался! — холодно продолжил Папа. — Плохо разбираешься в людях! Я предполагаю, что он сегодня похитил твою метелку! А я собирался привезти ее тебе в подарок!

Ледяным потом обдало Глеба. Табурет под ним заскрипел, заходил ходуном, заохал. Пальцы сжались в кулаки. Он вскочил на ноги. Лицо в пятнах пластыря стало страшным. С дрожью в голосе выдохнул:

— Это ты не с тем связался, Дусев! Пригрел возле себя шакала! Знай: я спрошу с тебя, если с нею что-то случится!

— Ты мне угрожаешь, мужик? — Тяжелое лицо Папы покраснело белками глаз. Выпятив тонкие губы, он взялся за ручку двери. — Я тебя в бараний рог сверну! Вместе с лекарем, с этой жабой, которую скоро ко мне на аркане приволокут!

— Не говори «гоп», Дусев, ты еще не перепрыгнул! — напружинившись, парировал Глеб.

— Сядь и не рыпайся, а то прикажу посадить на цепь! — зло бросил Папа и, распахнув дверь, вышел из комнатушки.

Раздираемый изнутри услышанной новостью, Глеб не находил себе места. Ногой отбросил табурет и шагнул к двери. Пинком раскрыл ее и кинул тело через порог. Но тут же наткнулся на жесткий кулак подручного Дусева. Как будто тот только и ждал выхода Глеба за дверь. Корозов взмахнул руками в наручниках, наступая на подручного. Ударил. Но и тот нанес свой новый удар. Исступление снова швырнуло Глеба на подельника, но наручники ограничивали движения. И все-таки Корозов прижал его к стене и коленом ударил между ног. Тот заскулил от боли и согнулся. Глеб навалился сверху, опрокидывая его.

Из другой двери на шум вышел Дусев, молчком хмуро посмотрел на схватку, а когда Глеб навалился на его подручного, раздраженно сказал:

— Уберись, мужик, в свою конуру, не зли меня! Твоя очередь не наступила еще!

— Конец тебе, Дусев! — отрываясь от подручного, поднял голову Корозов. — Твои шакалы продают тебя с потрохами! Был Папа — и вышел весь! Твои кашалоты тебе и нож в спину воткнут! Сними с меня наручники, гад! Сдайся полиции — тогда, может, грехи зачтутся!

Неровная кожа на лице Дусева натянулась, как гладкий пергамент. Папа приподнял подбородок, подступил и нанес не успевшему подняться на ноги Глебу сильный удар по голове, потом еще и еще. Корозов упал.

— Говорил: не зли меня! — сказал Папа, тяжело дыша. И снова стал бить ногами, пока Корозов не перестал шевелиться.

После этого подручный Дусева затащил Глеба в комнатушку, оставил на полу, закрыл дверь. Через несколько минут вернулся, проверил, жив ли тот, вышел, объявил Папе:

— Живой! Я думал, ты убьешь его, Папа.

Изначально чувствуя, что никакие побои не смогут сломать Корозова, Дусев злился. Его жена была бы хорошим стимулом для того, чтобы он выложил коллекцию монет. Но неожиданно влез лекарь. Папа больше не сомневался, что влез именно лекарь. Методы те же, что у него. Нахватался, вертясь долгое время возле. И, кажется, он увидел разгадку, почему Кагоскин отважился рыпаться на него. Монеты! Именно! От этой догадки Дусев даже расхохотался. Раскатал губы лекарь, раскатал! Не понял главного. Не всякому по силам владеть такой коллекцией. Дурак лекарь, дурак!

Медленно приходя в себя, Корозов шумно дышал. Сел на полу. Долго находился без движения. Мысли об Ольге давили сильнее, чем физическая боль. Потом тяжело поднялся и, шатаясь, опустился на кушетку, заскрипевшую всеми своими частями.

На эти звуки в комнатушку заглянул Дусев — приблизился, широко расставил ноги, проговорил:

— Если не скажешь, где монеты и где держишь Александру, придется мне тебя оскопить, мужик! Будешь на службе у меня евнухом! Если я тебя к этому времени не зарою! — Посмотрел через плечо на подручных. — Разденьте его! Сделайте перевязку!

В двери вошли двое. Дусев отступил от кушетки. Резкими движениями на Глебе разорвали и срезали ножом одежду. Он попытался сопротивляться, но его кулаками уложили животом на кушетку, а затем связали ноги. Согнули их в коленях и второй конец веревки накинули петлей на горло. Когда он распрямлял ноги, петля на горле затягивалась. Услыхал, как Дусев громко приказал:

— Жрать не давать, пока не ответит на мои вопросы!

Все вышли, оставив Глеба в таком положении.

Ветер гулял по ночным улицам города, выдувая скопившуюся в закоулках дневную жару. Его порывы гнули ветви деревьев. Листья с шелестом трепетали. С вечера низко над крышами домов по небу ползли облака. Так обычно бывает перед дождем. И ему не мешало бы пролиться. Деревья и травы давно просили влаги. Жара измотала не только людей. Однако дождя не было.

С крыши дома, в котором жильцы квартир спокойно спали, трое по сторонам балконов сбросили вниз веревки. Стали по ним спускаться вниз. Достигнув нужного этажа, с двух сторон перелезли через перила на балкон. Все в темных легких тканевых куртках, плотно застегнутых до подбородков. Вырезали стекло напротив ручки пластиковой балконной двери, и один из двоих, просунув руку, открыл ее. Переступил через порог. Осторожно раздвинул тюль со шторами. Прислушался. Никаких шумов из комнат. Вошел в зал. Пригляделся в темноте. Ступил на мягкий ковер, стараясь ничего вокруг себя не зацепить. За ним так же тихо один за другим с балкона двинулись подельники.

Медленно миновав зал, через прихожую по мягкой дорожке ощупью двое подошли к двери спальни сестры Корозова — Анны. Третий шагнул дальше, к спальне племянника Глеба — Генки. Один из двух у спальни Анны надавил ладонью на дверное полотно. Вошел первым. Второй за ним нащупал на стене выключатель, включил свет. Осветилась спальня с широкой красивой кроватью. С прикроватной тумбочкой, прикроватным ковриком, гардеробом, зеркальным столиком, банкеткой, прилавком, телевизором. Женщина спала на спине в постели с бирюзовой простыней и бирюзовой подушкой, слегка прикрытая легким одеялом цвета беж. Она сразу проснулась, открыла глаза, сощурившись от яркого света. Спросонья не могла взять в толк, что произошло, откуда в ее спальне чужие люди с пистолетами в руках.

Ступив к кровати, первый — горбоносый с ушами-локаторами — сорвал с женщины одеяло. Она потянула его назад, собираясь закричать, зная, что за входной дверью стояли охранники ее брата. Но неожиданная мысль, что тех может уже не быть в живых, иначе как бы грабители вошли в квартиру, остановила и напугала. Горбоносый вырвал одеяло из ее рук и отбросил его на пол. Она, вспомнив о предостережениях Глеба, съеживаясь, испуганно спросила:

— Мне подниматься?

С удовлетворением хмыкнув, горбоносый произнес:

— Сообразительная! И не думай пикнуть — прихлопну, как серую мышку!

— Отвернитесь, я оденусь, — попросила женщина, поворачиваясь набок.

Из-за спины горбоносого высунулся второй, с широким лбом и отвислой нижней губой. Прогнусавил:

— Не чеши языком. Зачем от тебя отворачиваться? Ты ж не баба-яга.

Спустив ноги вниз, женщина встала и шагнула к гардеробу. Широколобый смотрел на нее с любопытством. Она была статная, выше него, в обтянутой ночной рубашке розового цвета. По всему видно, это возбуждало его. Как большинство людей невысокого роста, он любил женщин высоких, чтобы кровь с молоком. Вероятно, его подельник знал об этой слабости напарника, потому что решительно отодвинул его назад. Анна быстро начала собираться, не зная, что происходило в спальне сына, беспокоясь по этому поводу, поглядывая то и дело на дверь.

Там, в свою очередь, третий подельник, войдя, тоже щелкнул выключателем. Здесь спальня была меньше. Односпальная кровать, шкаф, книжные полки, письменный стол, стул. Генка завозился на кровати, отворачивая лицо от света и продолжая спать. Подельник несколько раз толкнул его в плечо стволом пистолета. Парень недовольно заворчал, открывая глаза. Увидав ствол, а за ним насмехающееся чужое лицо, изрезанное вдоль и поперек морщинами, за которыми толком не было видно ни носа, ни губ, ни щек, вытаращил глаза. Морщинистый молча стволом показал парню, чтобы тот поднимался. Генка приподнялся на локте, часто моргая, протер глаза. Как будто совсем не испугался. Морщинистый раздраженно спросил:

— Тебе надо повторять?

На что парень спокойно огорошил его своим вопросом:

— Ты бандит, да?

— Цыц, козел! — замахнулся на него морщинистый. — Вставай!

Соскакивая с постели, Генка снова ошарашил его:

— Слушай, а зарядку можно поделать? Я, когда просыпаюсь, всегда делаю зарядку!

Терпение у морщинистого лопнуло, он ударил парня по шее:

— Это тебе вместо зарядки!

Чуть присев от удара, Генка посмотрел на морщинистого исподлобья и пошел к шкафу. Сопя, заправил белую майку в трусы, достал из шкафа джинсы и стал не спеша натягивать на ноги. Морщинистый поторопил. Но парень словно не услышал его — назло продолжал делать все медленно. Морщинистый подошел и хлестнул его по затылку. Генка дернулся и замахнулся тоже. И получил новый удар по шее с угрозой:

— Я тебе замахнусь, волчонок корозовский! Я тебе замахнусь!

Из прихожей в спальню вошел широколобый:

— Ты чего здесь долго телишься? — спросил гнусаво. — Баба уже готова.

— Да вот, — сплюнул морщинистый, — козленок коленца выкидывает!

Насмешливо глянув на подельника, широколобый буркнул:

— Нашел с кем языком трепать! Подрежь ему крылышки!

Застегнув джинсы, Генка достал из шкафа рубаху в полоску, сунул руки в рукава и снова полез в шкаф. Внезапно выхватил оттуда травмат и навел на подельников. Молча. Те опешили от неожиданности. Затем морщинистый резко вскинул руку с оружием, и парень нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Получив пулю в правое плечо, морщинистый удивленно раскрыл глаза, повалился на стену, медленно по ней сполз вниз. Пистолет выпал из руки. Широколобый, не вскидывая руки, выстрелил от живота. Парень согнулся и упал на пол.

Услышав выстрелы, его мать в своей спальне, уже надевшая на себя легкую голубую блузку и темно-синюю юбку, яростно оттолкнула горбоносого с дороги и кинулась через прихожую в спальню сына. Горбоносый поспешил следом. Парень лежал на полу. На рубахе была кровь. Мать наклонилась над ним. Широколобый попытался оторвать женщину, но получил бешеный отпор.

— Я попал, мама! — прошептал парень. — Он бандит, мама!

Глянув на пытавшегося встать у стены морщинистого, на его окровавленное плечо, на травмат, валявшийся сбоку от сына, женщина изумленно вскрикнула:

— Откуда у тебя этот наган, сынок?

Входная дверь содрогнулась от кулаков охранников. Из-за двери раздались тревожные голоса:

— Что у вас там происходит? Кто стреляет? Откройте! Откройте дверь!

Вдвоем насильно оттащив женщину от парня, горбоносый и широколобый прижали ее к стене, тыча в лицо стволами. Потом широколобый наставил ствол на ее сына. А горбоносый вытолкнул ее в прихожую к входной двери, щелкнул выключателем и проговорил:

— Если прокудахтаешь не то, что следует, тебе и твоему пацану крышка! — Приставил к ее виску пистолет. — Скажи, что все нормально.

Дрожащим голосом женщина громко, чтобы слышно было за дверью, повторила за ним:

— Все нормально!

Но по ее голосу за дверью почувствовали, что все далеко не так. Охранник потребовал более жестко:

— Откройте, а то вышибем замки! — И кулаки снова забарабанили в дверное полотно.

События начинали развиваться совершенно не в том ключе, как планировалось подельниками. Не зная, что у охраны травматы, а не боевое оружие, горбоносый решил, что те сейчас вышибут замки и тогда все полностью выйдет из-под контроля.

Нельзя было допустить, чтобы их положили в этой квартире. Любой ценой следовало вырваться отсюда. Можно было уйти через балкон, но в таком случае уходить придется без сестры и племянника Корозова. Насмарку вся затея. Да и с раненым подельником морока: на веревке его не спустишь, а оставлять в живых для полиции — себе яму вырыть.

Единственный выход — входная дверь. Раненого племянника Корозова придется бросить, прихватить только женщину.

Выждав, когда по двери перестали колотить, горбоносый парень глянул в глазок. Крикнул:

— Всем отойти от двери, положить стволы на пол, иначе здесь останутся одни трупы! Я открываю! Предупреждаю, что ствол будет у виска бабы! Одно ваше неправильное движение — и я отправлю ее в преисподнюю! Приготовились! Начинаем! — И горбоносый стал медленно щелкать замками.

В прихожую, поддерживая морщинистого, вышел широколобый. Ствол в левой руке. Женщина увидала, что они без ее сына, и от сердца у нее отлегло. Значит, парень останется тут.

— Следовало бы твоего щенка пристрелить, баба! — заметил горбоносый женщине. — Но он нам может еще понадобиться! Пусть пока живет! — Поставил ее впереди себя, пистолет к затылку, приказал: — Открывай!

С вечера квартира была проверена охранниками, вся чистая, и теперь они терялись в догадках, что происходило в ней. В квартире были двое: мать и сын. Женщина, когда охранники уже выходили за дверь, весело пошутила, как обычно, приподняв в прихожей край дорожки, что, мол, под нею тоже никого нет. А Генка подмигнул заговорщицки.

В тот момент охранники предположить не могли, что в руках у парня оказался травмат одного из парней предыдущей смены. Перед самым концом смены племянник Корозова сумел отвлечь его внимание и вытащить пистолет. Тот хватился оружия лишь тогда, когда вернулся в офис. Но и помыслить не мог, что его выкрал этот долговязый оболтус. Был в трансе, сломал всю голову, гадая, куда могло деться оружие.

Услышав из-за двери мужской голос с угрозами, охранники ошарашенно переглянулись, чуть отступили от двери, приготовились. Замок на двери щелкнул, и дверь вздрогнула. Опять прозвучало то же самое требование — положить стволы на пол и отойти от двери еще дальше. Охранники отступили за выступ стены, еще тверже сжимая рукоятки пистолетов.

Потянув на себя дверь, Анна стала раскрывать ее. Из прихожей сквозь дверной проем упал на площадку яркий свет. В проеме появилась сестра Глеба, а из-за ее спины выглянуло горбоносое мужское лицо. Левая рука обхватила горло женщины, а правая держала ствол у ее затылка. И чем больше открывалась дверь, тем картина вырисовывалась яснее. Еще две мужские фигуры замаячили сзади горбоносого.

Это было полной неожиданностью для охранников. Размышлять сейчас над тем, откуда и как эти люди очутились в квартире, глупо и бессмысленно. Надо было мгновенно найти решение. Прикрываясь женщиной, подельники замерли на пороге. Охранники не могли стрелять, боясь попасть в нее. Но и подельникам мешал выступ стены, из-за которого выглядывали парни. Напряжение росло. Наконец у одного из охранников — бритого наголо, в цветной рубахе и черных брюках с широким ремнем — что-то родилось в голове, и он проговорил:

— Всё, парни, успокоились, всё, всё, я кладу ствол на пол, кладу! — И начал тихо опускать руку с оружием.

Расценив его слова и движение руки как сдачу позиций, горбоносый оторвал от виска женщины ствол пистолета и перевел на второго охранника.

Опустив пистолет, приседая, бритый наголо произнес:

— Я выхожу. — И шагнул из-за выступа.

— Ствол на пол! — торжествующим тоном повторил горбоносый!

— Кладу, кладу. — Он пригнулся ниже к полу и сделал еще два шага вперед, приближаясь к женщине.

Второй охранник, не догадываясь, что все это значило, вытаращил выпуклые глаза и выдохнул из-за выступа:

— Эй, ты чего, опупел, что ли? — нервно переступил ногами, словно хотел выскочить и остановить напарника.

Этот его выдох и нервозность как никогда были кстати. Все внимание горбоносого подельника переключилось на охранника с выпуклыми глазами. И он прохрипел:

— А ты чего шары выкатил? Клади тоже ствол!

В эту секунду бритый наголо охранник, приседая на корточки, внезапно схватил за руку сестру Корозова и резко дернул книзу, крикнув:

— Ложись!

Рывок был неожиданный и сильный. Горбоносый не сумел удержать ее. Она выскользнула из его рук и упала на пол. Горбоносый, опешив, оказался без прикрытия.

И тут же снизу, от пола, прозвучал выстрел охранника.

Как ужаленный горбоносый охнул, чувствуя, что обожгло бок, выронил ствол и бросился на бритого наголо. Сверху навалился всем телом. Охранник, не успев подняться с корточек, опрокинулся. В тот же миг широколобый и морщинистый выскочили на площадку и кинулись вниз по лестничному маршу, стреляя в сторону выступа стены.

В горячке горбоносый оторвался от бритого наголо, вскочил на ноги и заголосил:

— Убью! Всех убью! — Шатаясь, тоже пустился вниз.

Ловя его взглядом, охранник вскинул травмат и, не целясь, несколько раз выстрелил вслед. Горбоносый споткнулся, вякнул глухо и рухнул на межэтажной площадке.

Выбежав из освещенного подъезда в полутьму ночного фонаря, широколобый и морщинистый ринулись к машине. Морщинистый отставал, кряхтя от боли в ране, нудил, чтобы кореш не бросал его. Рука висела плетью. За ними по бетонным ступеням подъезда сверху покатились шаги охранников. Когда распахнулась дверь, подельники несколько раз пальнули по ней и прыгнули в авто. Резко взяли с места, уходя за угол дома с выключенными фарами. Вдогон разнеслось несколько выстрелов из травматов, и охранники вернулись наверх.

Раненый горбоносый, приходя в себя, привалился спиной к стене. Он как будто не верил, что его свалила пуля, точно всю жизнь не сомневался, что он неуязвим, что только из его пистолета пули ложатся в цель. А тут вдруг — на тебе! По телу текла его собственная кровь. Куртка и штаны прошиты пулями. Немыслимо! Просто невероятно! Боль в боку и в ноге. Повернуться неудобно. Потому смотрел зло, исподлобья, цедя сквозь зубы угрозы. Механически повторял:

— Козлы! Вам конец! Козлы! Вам конец! Козлы! Вам конец!

— Сам козел! — отозвался охранник с выпуклыми глазами. — Ожил? Хорошо! Поговорим теперь! — Убрал за пояс джинсов травмат, одновременно поправил за поясом серую рубаху с подвернутыми рукавами.

— Вы — трупы! — Горбоносого била дрожь. — Чтоб я с трупами разговаривал? Не дождетесь! — Он рукой зажимал рану в боку.

— Придется, — сказал бритый наголо. — Иначе подохнешь без скорой помощи. Да и черт с тобой, загибайся, не жалко!

Поднявшись на площадку, охранник с выпуклыми глазами носовым платком поднял с пола пистолет горбоносого, сказал напарнику:

— Интересно, где еще этот ствол засветился? Теперь есть пальчики на нем! — Посмотрел сверху на горбоносого. — Смотри, как матом садишь! Значит, выживешь! Не загнешься, козел! — Посоветовал напарнику, бритому наголо: — Пристегни его к перилам и звони Исаю! — и пошел в квартиру, где мать в спальне со слезами на глазах торопливо и трепетно перевязывала рану сыну, задрав его полосатую рубаху и расстегнув у него на животе джинсы.

Увидав охранника, Генка, лежавший с бледным лицом на коврике, вытянул шею.

— Ну что, пристрелили их? А я не промахнулся!

Не ответив, охранник положил на подоконник ствол, завернутый в носовой платок, осмотрел окно и направился в зал. Включил свет, прошел между вишневым диваном и журнальным столом такого же цвета к окну. Здесь сразу понял, как все произошло. Вырезанное стекло в балконной двери, веревки, свисающие с крыши. Позвал напарника. Тот, пристегнув горбоносого наручниками к перилам, тоже аккуратно осмотрел окно и балкон, покачал головой и прошагал в спальню Генки.

— Ты молодец, не испугался! — похвалил его. — Парень что надо! Если бы не ты, неизвестно, как все сложилось бы. Мать может тобой гордиться. Ты все планы поломал этим негодяям! Но откуда у тебя ствол? — поинтересовался и перевел глаза на женщину, присевшую возле сына на коврике и положившую его голову себе на колени.

Недоумевая, она в ответ пожала плечами. А глянув на сына, проговорила:

— Да, сынок, я никогда не видела его. Ты не шевелись. Не надо шевелиться.

— Я ненадолго позаимствовал у дяди Пети, — сообщил Генка. — Для самообороны.

— Ну, — присвистнул охранник, — хана теперь дяде Пете! За ротозейство.

— Он не виноват, я сам.

— Смотри, не вздумай позаимствовать вон тот пистолет на подоконнике! — предупредил бритый наголо, кивая в сторону окна.

— Я же не дурак, понимаю, что это улика, — пробубнил Генка обиженно.

— Вот и хорошо. Нос не вешай. Жить будешь.

Получив звонок, Исай мигом вскочив с кровати. Собирался он всегда по-армейски быстро. Включил везде свет, слетал в ванную, умылся, вытерся. В квартире был один — Елену уже перевел в другое место.

Когда натянул на себя джинсы и куртку, поднял из постели Акламина, сообщив ему о происшествии. И без задержки помчался по адресу сестры Глеба. На месте быстро разобрался с обстановкой. Если не считать ранения Генки, охранники сработали нормально. Задержанный развяжет язык, никуда не денется. И скоро станет известно, кто организовал налет. Не стоит ломать голову и строить догадки.

Приехавшие опера увидали, как неистовствовал пристегнутый к перилам горбоносый, и даже усомнились, что ему нужна скорая.

— Да он же здоров как бык! — заметил один из оперативников. — Какая ему скорая? Вон как гавкает! Его место на цепи! — сказал, повернувшись к стоявшему рядом охраннику, бритому наголо.

Осмотрев место преступления и сделав какие-то записи в записной книжке, Акламин положил ее в карман легкого пиджака и подошел к задержанному парню. Тот от лестничных перил был отстегнут операми и сейчас в наручниках сидел на ступенях, привалившись плечом к крашеной стенке. Два оперативника стояли рядом. Аристарх остановился напротив и, не задавая вопросов, стал серьезно всматриваться в парня. Лицо у того не было пропитано уголовным духом, и жаргон из его рта звучал как искусственное воспроизведение инородных слов, а не как крепко впитанные губкой сознания понятия. Под пронзительным взглядом Аристарха горбоносый закрутился, словно уж на сковороде, продолжая ломать язык скабрезностями.

Приехала скорая. Осмотрев раненых, перевязав их, врач сказал Аристарху, что племянника Корозова забирают с собой, а раны у горбоносого от резиновых пуль легкие — заживут как на собаке. Только первоначальный шок помешал ему бежать так, чтобы пятки сверкали.

Неспокойно ежась, горбоносый ощетинился на Акламина:

— Чего таращишься, начальник, думаешь, твоя взяла? Тебе просто повезло, мент, а мне нет, вот и все! Но это ненадолго! — Он отчаянно дернул руками в наручниках.

— Ты уверен? А наколки-то у тебя на теле не лагерные, — сказал Аристарх, видевший их во время осмотра горбоносого врачом скорой.

— Они у меня от рождения! — хмыкнул тот, делая презрительную мину.

— Понятно. Значит, не сидел еще! Хорохоришься. Ну-ну!

Содрогнувшись, горбоносый сморщился. Меньше от боли, а больше оттого, что Акламин сразу раскусил его, вывел на чистую воду. Это сильно горбоносого ущемило, зацепило за живое. Ему хотелось казаться крутым. Но оперативник одним словом осадил его гонор. Уязвленный, тот забегал глазами по сторонам:

— Ментяры. Козлы!

— Много сам козлишься, — спокойно заметил Аристарх. — Место твое будет у параши.

— Поглядим еще! — вспыхнул горбоносый, краснея всем лицом.

— Ты можешь еще глядеть, а я точно знаю! — качнул головой Акламин. — Как твое имя?

— Не помню! — буркнул горбоносый.

— Придется вспомнить, парень! — серьезно заметил Акламин. — И чем быстрее, тем лучше для тебя. Хуже будет, если твой хозяин первым сдаст тебя. А он сдаст тебя, будь уверен! Ты уже отработанный материал. Ему больше не нужен.

И снова горбоносый поежился, выдавая этим свое волнение. Его куртка после осмотра и перевязки врачом была распахнута, рубаха под нею скомкана. Штанина наполовину разрезана для удобства перевязки ноги. Повязка и голая коленка торчали из разреза. Он по-прежнему сидел на бетонной ступени лестничного марша, терся плечом о крашеную стенку и дергал перед собой руками, схваченными на запястьях наручниками. Последние слова Аристарха о хозяине горбоносому явно не понравились — он завозился, зашарил по одежде руками, то ли пытаясь поправить ее, то ли вытирая потные ладони. Заметно напрягся, потом выдавил:

— Я сам по себе.

Потирая рукой шею, которая побаливала, видимо, от неудобной позы во сне, Аристарх, стоя на пару ступеней ниже горбоносого, проговорил:

— Ну конечно. Только ты сам по себе пойдешь сейчас в изолятор, а позже отправишься по этапу, а он сам по себе гуляет на свободе.

Силясь продолжать играть свою роль, отводя глаза в сторону, горбоносый поморщился:

— Ты, мент, что-то путаешь! Я не знаю, о ком ты говоришь!

Спокойный, уверенный тон Акламина действовал на горбоносого парня, как на арене красная тряпка на быка. А Аристарх все тем же тоном продолжал капать ему на мозги:

— Ты плохой актер, парень, у тебя все на лице написано. Знаешь, тебе лучше ответить сейчас, в какую нору он забился и где прячется!

— Раз у меня на лице написано, мент, — усмехнулся горбоносый, — прочитай сам!

Было очевидно, что горбоносый знал ответы на его вопросы, а Акламин точно был уверен, что услышит от него эти ответы. С живого не слезет, но необходимую информацию получит.

— Я прочитаю, — пообещал Аристарх, — по твоим губам прочитаю. А по твоим глазам догадаюсь. А вот ты не догадываешься, что все его последние грехи лягут на твою голову. И это очень тяжелая ноша для тебя!

— Ты мне чужие грехи не приписывай, начальник! — закрутил головой горбоносый. — С меня взятки гладки!

Между тем Акламин уловил некоторый надлом в голосе горбоносого. И стал давить дальше:

— Уж так ли они гладки? Ствол-то твой у нас в руках.

Понимая, что на пистолете есть его отпечатки, горбоносый заелозил на ступеньке:

— И что с того? Беда небольшая.

— Кому как, — не согласился Аристарх. — А вдруг он проходит по мокрым делам? Выдержит твоя шея все это?

Голос у горбоносого стал терять уверенность, с которой он пыжился в начале разговора:

— Ты, начальник, меня не пугай, — буркнул он, набычиваясь и втягивая голову в плечи. — Ствол этот я нашел в мусорном контейнере. И чей он был — не знаю.

— И часто ты роешься в мусорных контейнерах в поиске стволов?

— Пришлось по случаю.

Помня рассказ Ольги после нападения на нее в квартире, как напавшие открещивались от Папы и угрожали похищением сестры Корозова, Акламин сейчас не сомневался, что перед ним не Папин подручный. А исполнитель воли именно того третьего, кто действует, прикрываясь конфликтом между Глебом и Дусевым. И то, что удалось схватить этого подельника, было удачей. Теперь все должно стать на свои места. Сейчас прежние догадки и предположения нужно отодвинуть в сторону и взять быка за рога. Узнав, кто приказал похитить сестру Глеба, станет ясно, кто похитил у музыкальной школы жену Корозова.

— Раз ты сам по себе, — продолжал говорить Аристарх; его железная мотивация и неулыбчивое лицо не давали горбоносому никаких шансов на возможность выпутаться живым и здоровым из расклада оперативника, — значит, все придется повесить на тебя! Вот тогда ты в полной мере осознаешь, что такое взвалить на себя чужие грехи. Кроме того, ты сейчас влез в дела Папы, иначе говоря, перешел ему дорогу. Вышел из берегов. А это смертельно опасно для тебя. Папа таких дел никому не прощает. Ты должен об этом знать! Так что дела твои, парень, дрянь! Кроме как у меня, тебе сейчас защиты искать не у кого. Так что не стоит коленца передо мной выделывать! Лишь только Папа унюхает твой запах — а я постараюсь, чтобы он унюхал его, — тобой серьезно займутся братки. Мусолить не будут, поверь мне. Папа — авторитет, равного ему в городе сейчас нет, а твой хозяин кто? Думаю, плюнуть и растереть! Его самого парашу чистить заставят! Ты представляешь, куда ты вляпался и чем тебе это грозит? Ты сам на зоне полезешь в петлю, а может, даже уже в изоляторе. Я тебе не завидую. Так что оживи мозги.

Спрятав глаза, горбоносый часто дышал. Что-то в его извилинах зашевелилось. Уже ни одного соленого словца не слетало с языка. Впору было совсем забыть их. Похоже, ему начинало выносить мозг. О чем он в эту минуту размышлял, понять было несложно, ибо мысли у него определенно были невеселые и даже мрачные.

Повернув лицо к оперативникам, стоявшим рядом, Акламин распорядился:

— В отделение его!

Вскинув голову, горбоносый вздрогнул:

— Не имеешь права, начальник, я раненый, мне в больницу надо!

— Ты слышал, что сказал врач скорой? — спросил Аристарх, пожав плечами. — У тебя там царапины. Заживут без больницы.

— Про царапины он не говорил, начальник! — Горбоносый волновался, и даже послышался испуг в голосе, задергал руками, как будто хотел разорвать наручники.

И это было то, что требовалось Акламину. Теперь надо закрепить его страх, чтобы горбоносый начал цепляться за соломинку. Аристарх невозмутимо отозвался:

— Ты слишком опасен, чтобы я отправлял тебя в больницу! Тебя накрыли с пистолетом в руках, ты организовал и сам участвовал в неудавшемся похищении, ты покушался на жизнь несовершеннолетнего парня, ранил его. Так что уже намотал себе немалый срок.

— Все не так было, начальник! — просипел горбоносый.

— А как? — Аристарх поймал его мечущиеся глаза.

Снова потупившись, горбоносый засопел и замолчал.

Кивком головы Акламин показал оперативникам, чтобы горбоносого увели в машину, уверенный, что скоро дожмет его. Того подняли на ноги и повели. Три их тени сначала поползли впереди, а после межэтажной площадки переместились назад.

Вместе с операми Акламин приехал в дом, где прежде проживал Дусев. Как и в прошлый раз, когда Аристарх приезжал сюда для встречи с Папой, Аристарх отметил, что двор был чисто прибран. Определенно, кто-то регулярно занимался его уборкой. Входная дверь была заперта на замок. Оперативники открыли.

Остановившись на пороге, Акламин осмотрел веранду. Опер справа от него пояснил:

— Мы здесь уже всё перешерстили. Ничего. Как будто здесь и не было Дусева.

Не ответив, Аристарх еще раз обвел все глазами. В голову пришло, что если человек здесь прожил продолжительное время, а Дусев именно столько и прожил тут в тишине и покое, то после него обязательно должно что-нибудь остаться. Ну хотя бы мусор.

Здесь долго никто не тревожил Дусева. Он должен был привыкнуть к покою, расслабиться, почувствовать уверенность, даже свою исключительность, и в какой-то момент забыть об осторожности. В конце концов, это и произошло — он высунул нос. А дальше пошло-поехало. И в результате отсюда пришлось срочно смазывать пятки. Но при поспешности обязательно должны остаться какие-нибудь следы, иначе просто быть не может.

Сейчас Акламин хотел найти одно: след Александры, бывшей любовницы Дусева. На самого Папу у него улик было достаточно. Но вот Александра пока оставалась в тени. Нет, логически не вызывала сомнений ее какая-то причастность к происходящим событиям, но более ничего. Сплошная тайна.

Даже Ваня Кот, который видел ее возле Папы, и тот стал плавать, путаться и спотыкаться в своих косноязычных показаниях, когда Аристарх попросил описать внешность Александры. Что это? Случайность, страх или что-то еще? Аристарх не догадывался, что с Котом на эту тему должен был бы быть особенный разговор. Если бы он предполагал тайные отношения между ними, то, разумеется, смог бы из Вани выпотрошить полезную информацию. И дело тут было даже не во внешних данных Александры, а в мере ее участия в событиях.

Ступая по полу дома, Акламин ловил себя на мысли, что все как-то странно, как будто Папа долго и аккуратно прибирал за собой, прежде чем смотать отсюда удочки. Опера ходили за Аристархом, разводили руками, как бы говорили своим видом: «да, вот так, и мы, когда были здесь первый раз, видели то же самое». Что тут можно найти? Шкафы, шкафчики, уголки, книжные полки, ящики столов, кровати — всё перетряхнули. Акламин снова пошел по кругу. Затем остановился посреди большого зала с диваном креслами, прилавком, журнальным столом, картинами и бра на стенах, и отчетливо проговорил:

— Начнем сначала. Как учили. Не пропускать никакой мелочи. Ищем сейф.

— Мы в прошлый раз весь дом перерыли, — пожал плечами оперативник за спиной, почесывая живот, обтянутый узкой рубашкой. — Все стены я лично сам обследовал, простучал. Сейфа нет!

— Не может быть такого! — покачал головой Аристарх. — Дусев не простой вор! Если нет сейфа — значит, есть другой тайник.

— Даже если и был такой тайник, — снова упрямо возразил все тот же опер, шевеля плечами, точно пытаясь раздать шире узкую в плечах рубашку, — так это первое, что должен был выгрести Папа, уходя отсюда. Или, по крайней мере, потом вернуться за этим. Хотя он не дурак и наверняка смекает, что домик у нас под наблюдением. Мы ждем его тут.

— А если предположить, — проговорил второй опер в ответ на только что прозвучавшие слова, сунул руки в карманы вельветового пиджака и посмотрел сбоку на Аристарха, — что Дусев абсолютно уверен, в сверхнадежности тайника? Тогда зачем ему сейчас дразнить гусей?

— Вот-вот, — серьезно поддержал Аристарх. — Именно.

Работа началась.

Прикидывая, где бы сам он организовал тайник, чтобы быть абсолютно уверенным в его сохранности, Аристарх ходил по дому и напрягал мозг.

В любой профессии вырабатываются свои правила, свои стандарты, свои взгляды на вещи, и у оперативников они тоже есть. Подчас они настолько устойчивые, что отказаться от них бывает почти невозможно. Зачастую опер опирается на логику, но преступник потому и преступник, что разрушает логическую связь событий.

Пройдясь по комнатам, Акламин остановился у камина. Нет, это тоже не место для сейфа. Двинулся дальше. Вновь и вновь прошел по дому. Стукнула мысль: а может, не было никакого тайника? Просто он сам себе втемяшил в голову, что должно быть, и все. Дом напичкан модной мебелью. Видать, Дусев любил комфорт. Но почему любил? Он и сейчас наверняка любит его. Отвык уже от тюремных нар и не хочет снова туда, кормить вшей. К комфорту быстро привыкают. Сидеть на мягком стуле лучше, чем на деревянной скамье или табуретке.

Работа оперов завершалась с нулевым результатом. Как прежде — ничего. Они досадливо с кислыми минами посматривали на Акламина. Тот всматривался в мебель. Комфорт. Комфорт привлекал, но он и отвлекал внимание. Одних книг тысячи две. Зачем? Неужели Дусев любитель читать книги? Наверняка нет.

Подступив к книжным шкафам, Аристарх открыл один из них, достал первую попавшуюся под руку книгу. Агата Кристи. Перелистал, поставил на место. Взял ту, что рядом. Лев Толстой. Странно. Взял третью. Словарь. Странно. Нет никакой системы. Книги просто расставлены по цвету обложек.

Подошел оперативник в тесной рубашке, равнодушно спросил:

— Тоже будем лопатить?

— Обязательно! — с серьезной задумчивостью отозвался Аристарх. — Будем! Только не лопатить, а тщательно и очень осторожно просматривать, ибо книги не любят, когда их просто лопатят. И еще. Осматривать и прощупывать каждую полку шкафов. Каждую! — Он расстегнул полы пиджака, вытащил из кармана записную книжку, что-то пометил в ней и снова положил в карман, застегнул пиджак.

— Времени не хватает, чтобы читать, — почесав за ухом, смущенно вздохнул опер, — поэтому иногда приходится просто лопатить. — Открыл крайний шкаф и приступил к работе.

— Смотреть очень внимательно, — настойчиво повторил Акламин. — Все просмотреть. Смущает меня эта библиотека.

Не проявляя интереса к книгам, подошел оперативник в вельветовом пиджаке, посмотрел рассеянно:

— Я в прошлый раз глядел здесь. Ничего интересного. Одни книги в шкафах.

— А чего ты ждал? — усмехнулся опер в узкой рубашке, листая книгу. — Шкафы-то книжные.

Взяв под локоть опера в вельветовом пиджаке, Аристарх отвел его от шкафов, посоветовал:

— Тогда на этот раз пройди в подвал и еще раз внимательно просмотри там. У тебя на книги взгляд уже замылен. Пускай сейчас другой посмотрит.

Кивнув, опер не стал возражать и молча вышел из комнаты.

Более двух часов было потрачено на то, чтобы перелистать каждую книгу. Работа кропотливая, но необходимая в профессии сыщика. И если она приводит к положительному результату, тогда от нее получаешь удовлетворение.

Уже, видимо, от усталости, а быть может, от раздражения на напрасный труд, в последнем шкафу оперативник неосторожно сильно ткнул книгой в заднюю стенку и заметил, как та шатнулась. Он придержал ее рукой и обратил внимание, что она не зафиксирована мертво, как на остальных шкафах. «Шурупы, что ли, выскочили?» — мелькнула у него мысль. Он снова толкнул ее пальцами. Стенка качнулась. Удивленно стал торопливо снимать книги со всех полок шкафа и складывать стопками на полу. Потом аккуратно вытащил полки, положил рядом со стопками книг. И вновь нажал на заднюю стенку. Та, точно подпружиненная, стала раскрываться, как дверца на шарнирах. Опер потянул ее на себя и опешил. За этой задней стенкой-дверцей увидал в стене сейф.

Во все горло прокричал, раскидывая в стороны руки, отчего узкая рубашка на груди натянулась так, что казалось, еще немного — и оторвутся пуговицы:

— Нашел!

Находившийся в это время в другой комнате Акламин, услышав крик, немедля появился в дверях, шагнул к книжному шкафу. Оперативника распирала радость, его грудь ходила, как кузнечные меха, намереваясь выпрыгнуть из тесной рубахи. Из прихожей на крик прибежал опер в вельветовом пиджаке.

— Я так и думал! — глядя на сейф за шкафом, сказал Аристарх. — Книги — просто прикрытие. Отвлекающий маневр. Вот такой интеллектуал Дусев.

— Это надо же, сколько я сегодня пересмотрел и перещупал! — воскликнул оперативник. — И что бы мне не начать с этого боку? Ну и ну! — вздохнул он.

— Зато насколько ты умнее стал, прикоснувшись к результатам человеческой мудрости! — пошутил Аристарх.

Положив руку на плечо напарнику в вельветовом пиджаке, опер проговорил:

— Вот так работать надо! Понял? От настоящего профессионала ничто не скроется!

Сбросив с плеча его руку, напарник отозвался:

— Ты Папу сначала поймай, профессионал!

Узкая рубашка чуть обмякла после выдоха ее хозяина:

— Теперь поймаем! Правда, шеф? — Глянул на Акламина. — От нашего шефа никакой Папа не скроется. Шеф сказал, что в доме должен быть тайник, — и вот он, пожалуйста! — Опер снова положил руку на плечо напарнику.

Опять сбросив его руку с плеча, оперативник в вельветовом пиджаке буркнул:

— Открывай, профессионал! Чего руками машешь?

— Это не по моей части, — развел руками тот. — Здесь код знать надо, а я в цифрах, как и в буквах, слабоват. Вот если что-то найти, я всегда готов. Ты только посмотри, как Папа придумал: из задней стенки шкафа дверцу сделал. И ведь не заметишь — так все подогнано! Если бы не мой профессиональный нюх, никто бы не нашел. Вот в прошлый раз не касался я книжных шкафов, поэтому отсюда и убрались несолоно хлебавши! — Он весело засмеялся.

На неулыбчивом лице Аристарха потеплел взгляд. Хорошую шутку он всегда умел ценить. Сейф найден. Можно облегченно вздохнуть. Впрочем, вздыхать еще рано. Сначала надо открыть его.

Обычный сейф с цифровым кодом. Оперативники попытались подобрать разные варианты, но наудачу ничего не получилось. Не может же везти бесконечно. Пришлось вызывать специалиста. И пока ждали его, продолжили подборку кода. Но увы — опять безрезультатно. Раздраженный опер в вельветовом пиджаке внезапно предположил:

— Вот крутим, крутим мы, а вскроем — и вдруг там ничего не окажется! Дусев мог вычистить его полностью перед уходом.

Пыл у оперативников как-то сразу угас — они приуныли, зубоскалить перестали, усердие пропало. Но это длилось недолго. Приехавшему специалисту понадобилось немного времени, чтобы открыть дверцу сейфа. Увидав, что тот плотно набит бумагами и деньгами, опера снова повеселели. Вытащили все на стол. Полистав некоторые бумаги, Аристарх быстро понял, что тут работа не одного часа, и поручил сделать опись изъятого. На глаза попался конверт. Акламин достал из него чье-то письмо и фотографию. На снимке узнал Дусева в центре и Кагоскина с краю. И были еще трое, которых он не знал, а среди всех худенькая девушка.

Остановив на ней взгляд, Аристарх насупился. Кольнула мысль: уж не Александра ли это? Впрочем, Дусев известен был тем, что всегда увлекался молодыми девчатами, поэтому девушка могла быть одной из целого ряда любовниц.

Акламин посмотрел на число, которым датирован снимок. За полгода до ДТП с Корозовым. По имеющимся данным, в этот период у Дусева любовницей была Александра. Выходит, что на снимке могла быть именно она. И скорее всего она. Сомнений не было, что те, кто видел ее, подтвердят это.

Вот, оказывается, какая она — Александра? Что можно сказать? Губа у Папы не дура! Вкус неплохой. Сейчас бы Ольга точно сказала, эта девушка вызволила ее прошлый раз или другая. Но выяснять сейчас, кто на фото, менее важно — сначала надо найти и освободить жену Корозова.

Закончив дела в доме и вернувшись на работу, Акламин принялся за бумаги Дусева. До темноты копался в них. Наконец, отодвинув все в сторону до завтра, Акламин решил допросить горбоносого.

Поздно вечером его привели из изолятора к нему в кабинет. Аристарх повел с ним беседу. Горбоносый, явно растерявший прежний пыл, больше не хорохорился, не хамил, подбирал слова, заунывно бухтел, что ранен, что нужно в больницу. А когда на стенных часах стрелки показали ровно двадцать четыре часа, начал зевать и ныть, что ему уже пора спать.

Подавляя его нытье, Акламин возвращал горбоносого к вопросам. В конце концов, мало-помалу тот стал выкладывать, как вошли и действовали в квартире сестры Глеба, назвал себя и имена скрывшихся подельников. Однако по-прежнему не давал ответов на вопросы о том, кто направил их, на кого работали. Тогда Аристарху пришлось пойти на запрещенный прием: он пообещал, что прямо сейчас отдаст команду, чтобы в изоляторе стало известно, что горбоносый перешел дорогу Папе.

Тот сразу сдрейфил, душа ушла в пятки. Он хорошо представлял себе, что с ним будет, если в изоляторе пройдет такой слух. Амба! Там каждый захочет отличиться перед Папой. У горбоносого кровь застыла в жилах. И он сдался. Назвал заказчиком Кагоскина и адрес, где держат Ольгу.

Отправив горбоносого в изолятор, Акламин откинулся к спинке стула и прикрыл глаза. Он получил желаемый результат. На дворе уже была ночь. Но откладывать до утра нельзя. Аристарх хорошо усвоил пословицу: «Куй железо, пока горячо». Как бы ни хотелось отдохнуть и как бы ни хотелось дождаться утра, дело надо было делать срочно — откладывать нельзя. И он решил действовать немедля.

Вырвавшиеся из квартиры сестры Корозова подельники, широколобый и морщинистый, долго кружили по городу, чтобы убедиться, что никакого хвоста за ними нет.

Утром примчались к Кагоскину. На рану морщинистого тот наложил повязку, сделал укол и сказал, что ранение — пустяк. Известие о неудаче привело врача в растерянность. Такого облома он никак не ожидал. Рассчитывал, что все пройдет гладко, проще пареной репы, несмотря на имеющуюся у двери охрану.

Особенно его повергло в уныние, что в руки охраны, а стало быть, в руки полиции угодил горбоносый. И хотя двое других пытались ему внушить, что тот наверняка убит, Кагоскин в данных обстоятельствах исходил из худшего. В таких вопросах не стоило гадать и надеяться, надо было знать точно, а точно он не знал, потому и предполагал худшее. Засуетился, ибо сразу рассудил, что надо убираться из этого убежища. Его замыслы, которые он тайно вынашивал, начали рушиться.

Решив, что он знает Папу как свои пять пальцев, а потому сумеет оставить его с носом, он не учел главного: знать Папу — мало, его надо чувствовать и обладать интуицией сильнее, чем у Дусева.

Будучи в курсе планов Дусева по поиску монет, он надумал опередить его, чтобы самому найти и завладеть коллекцией. Но изначально все пошло не так. Он опоздал с захватом Корозова, чуть не упустил его жену, не сумел захватить его сестру и племянника. Кусал локти. Ведь без Корозова большого смысла не имел захват его жены, сестры и племянника. Они нужны были как рычаг давления на Глеба. Но тот был у Дусева. Козыри были на стороне Папы. Потому сейчас Кагоскину требовалось срочно менять свои планы. Все усложнялось. Он пытался найти выход.

В квартире вместе с ним находилась Ольга.

Появившись здесь, она узнала его голос. Вспомнила, когда слышала его. Тогда, когда ей кололи наркотики. Значит, это он делал уколы. А Кагоскин усмехался, как будто спрашивал: ну что, узнала, что ли? У Ольги дрожь проходила по телу. А ему было весело. Раз узнала — будет бояться и сидеть тихо. Кагоскин не пристегивал ее наручниками. Привезя сюда, поместил в отдельной комнате с одним стареньким диваном, предупредив, что этаж высокий и думать о побеге глупо.

У него было несколько заранее приготовленных квартир. Он как будто чувствовал, что когда-нибудь они пригодятся, и, по всему видать, пригодились. Никто не знал о них. Не сомневаясь, что эта квартира — уже пройденный этап, что о ней следует быстрее забыть и затеряться в другой берлоге, он нервничал. Ночь была на исходе. За окнами началась людская суета. Город уже не спал. Кагоскин видел, что не успевал незаметно перебраться на новое место, поэтому решил на свой страх и риск день пересидеть, а следующей ночью убраться.

День потянулся, как резина.

Видя, что среди похитителей царит сильное напряжение, Ольга пыталась определить, в чем дело. Но все молчали, лишь на любое ее движение смотрели нервозно и отпускали в ее адрес злые скабрезные словечки. Ольга огрызалась в ответ. Так, в возбужденном состоянии прошел весь день.

Возле Кагоскина толклись двое: широколобый и морщинистый. Широколобый часто шаркал подошвами обуви по голому полу прихожей. Он явно не мог сидеть на месте и ждать, когда пройдет день. Он хоть и убеждал Кагоскина, что горбоносого нет в живых, что эта квартира никем не засвечена, но внутри него на самом деле бродил страх, что подельника взяли за жабры тепленького и что нет никаких гарантий, что тот не слил эту квартиру. Поэтому волновался, успокаивая себя ходьбой и гнусавыми криками на Ольгу, проходя мимо открытой двери в комнату, где находилась она.

Спокойнее вел себя морщинистый, только кряхтел время от времени и матерился мало-помалу, сидя на стуле в кухне и досадливо трогая рану. Пусть не опасная, пусть так себе, но тем не менее сейчас она ему мешала. Всякое движение рукой приходилось делать, сжимая зубы.

Наконец солнце покатилось за горизонт. Уставшую от дневной нервотрепки Ольгу поздним вечером склонил сон. В одежде она свернулась калачиком на диване. Однако поспать пришлось недолго — ее разбудили шум и беготня по квартире. К ней заглянул широколобый, скомандовал:

— Вставай, корова! Пора пришла!

Сев на диване, она поправила одежду.

За все время пребывания здесь с нею нормальным языком никто не говорил. Лишь крики, скабрезности, тупые взгляды. Она как будто была лишней, мешала всем. Впихнув в эту комнату, ей разрешали только выходить в туалет и на кухню, чтобы поесть. Иногда заходил Кагоскин в клетчатой рубахе и мятых штанах, смотрел оценивающим взглядом, как смотрят на товар, когда хотят дороже продать. Впрочем, походило на то, что цену Кагоскин давно определил, и только хотел убедиться, сможет ли этот товар продать за желаемую стоимость. При этом произносил отрывистые ничего не значащие слова, на которые не требовалось отвечать, но слушать их приходилось.

Чувствуя, что самое страшное, а именно то, зачем ее сюда привезли, ожидает ее впереди, она ждала.

Сейчас ее подхватил под руку широколобый и вывел из комнаты. Кагоскин в пустой прихожей хмуро окинул взглядом:

— Проснулась? Переезжаем!

По тому, как Кагоскин говорил, Ольга видела, что он точно бежал отсюда, и поэтому неожиданно спросила:

— От кого бежим?

Этим вопросом она ударила врача, как током. Он внезапно, безо всяких слов, наотмашь с остервенением хлестнул ее по лицу, точно она должна была знать, какие вопросы сейчас задавать не следует. Ольга откачнулась, схватилась за стену.

Что, собственно, необычного или страшного было в этом вопросе, но в глазах у Кагоскина заиграл злой огонь:

— Закрой варежку!

— Не распускай руки! — вспыхнула Ольга, лицо стало красным и сердитым.

Как всякий трусоватый человек, Кагоскин больше всего боялся собственных страхов и постоянно старался скрывать их от других, прикрываясь нервными выпадами. Ясно осознавая, что он делает, всегда пытался внушить окружающим, что он просто неуравновешенный человек, но никак не трус. Впрочем, подельники так и считали, хотя их самих в критические моменты нередко лихорадили страхи.

Вновь подступив к Ольге, он опять занес над нею руку для удара. Но она внезапно схватила его за грудки, сминая клетчатую рубаху, притянула к себе и плюнула в лицо. Потом уже знакомым приемом ударила коленкой между ног. Он от боли расширил глаза, перегнулся пополам, руками зажимая больное место, и не сказал, а проскулил:

— В машину ее!

Ошарашенно смотря на Кагоскина и на Ольгу, подручные подхватили ее под руки и, распахнув входную дверь, повели вон из квартиры. Она, сопротивляясь, вскрикнула на весь подъезд, спускаясь по ступеням, но широколобый липкой большой ладонью жестко зажал ей рот и грубо выдохнул чесночным запахом в ухо:

— Заткнись, дура, или голову сверну!

Выйдя из подъезда, они на минуту застопорились на крыльце, осматриваясь. На улице стояла ночь. Узкий дворик был весь заставлен автомобилями. Тусклый свет фонарей лился на их кузова лениво и сонно, как будто убаюкивал. Было тихо. В некоторых окнах еще горел свет. Полуночники не спешили укладываться спать.

Наконец, подтолкнув Ольгу в спину, широколобый буркнул:

— Нечего таращиться, топай прямо! Ну!

Круто повернувшись к нему, Ольга отпихнула его локтем:

— Не толкай и не нукай — не запряг!

— Запряжем и поездим, — хмыкнул парень, — покатаемся еще! — Схватил ее руку, вывернул так, что ее тело выгнулось. — Так-то лучше! — И повел к машине.

Улучив минуту, когда морщинистый отстал, а широколобый, отпустив ее, полез в карман за ключом, чтобы открыть авто, Ольга сильно толкнула его к цветочной клумбе. От неожиданности он запнулся о низкое ограждение цветника и упал спиной на землю. Она бросилась бежать вдоль подъездов. Широколобый крикнул подельнику:

— Держи!

Заругавшись, морщинистый, кособочась, побежал следом. Широколобый вскочил на ноги и прыжками опередил его:

— Чего тянешь кота за хвост? — недовольно крикнул подельнику, обгоняя.

Высокие каблуки стучали по асфальту. Как же они мешали сейчас бежать быстро! Ей хотелось нестись, как ветер, и даже быстрее ветра, но не получалось. И не пришла в голову мысль, чтобы сбросить босоножки. Но вряд ли бы это помогло. Ее блеклая тень в свете ночных фонарей металась из стороны в сторону, то забегала вперед, то отставала от нее, то пристраивалась где-то сбоку, но помочь ей не могла. Широколобый нагнал за домом. Ольга стала с яростным упорством отбиваться. Парень не мог справиться с нею. Подбежал морщинистый. Она ударила его по раненому плечу. Он выпустил из себя целый рой грязных слов, подвывая от боли. И все же двое опрокинули ее на траву. Зажали руки и ноги. Но она начала кусаться. Все, перепачканные землей и зеленью травы, хрипели бессвязными злыми словами. Наконец парень надавил коленом ей на горло:

— Придушу, если не утихнешь!

Дыхание у Ольги перехватило, она обмякла.

Подняв жену Глеба на ноги, повели назад. Подойдя к авто, широколобый пискнул сигнализацией. Морщинистый открыл пассажирскую дверь. Левой рукой схватил Ольгу за шею и наклонил, чтобы втолкнуть в салон. Но она с новой силой вырвалась и каблуком босоножки ударила по пальцам его ноги в легкой туфле. Морщинистый взвыл, отпуская ее. Широколобый, открыв водительскую дверь, увидал, как тот закружился на месте, матерясь. Широколобый подскочил к Ольге и зло ударил ее кулаком в лицо.

Стукнувшись спиной о кузов автомобиля, она охнула, а парень схватил ее за волосы и жестко сунул на заднее сиденье.

Выйдя из подъезда в тот момент, когда Ольгу втолкнули в салон и пытались там утихомирить, Кагоскин быстрым шагом подошел к авто. Сел на переднее пассажирское сиденье, открыл бардачок, вытащил из него шприц и ампулу с лекарством. Оглянулся назад, где широколобый придавил к сиденью сопротивлявшуюся Ольгу, сказал морщинистому:

— Держи ее, сделаю укол! Включи в салоне свет!

Включив свет, морщинистый вытянул ее руку между спинками передних сидений. Набрав лекарство в шприц, Кагоскин уколол. Ольга медленно ослабла и утихла. Широколобый пересел на водительское место, расстегнул молнию застегнутой наглухо легкой тканевой куртки, шумно выдохнул воздух, чувствуя, как весь взмок, усмиряя жену Корозова. Неуемная бабенка попалась. Казалось бы, и есть-то тонкая и звонкая, дунь — упадет, но на поверку — дикая кошка. Тронул с места авто, не включая фар. Морщинистый, сидя рядом с Ольгой, спрятал подбородок в застегнутый ворот куртки и косился на жену Глеба с безразличной тоскливостью. В голове тюкала мысль: и чего кочевряжится баба, только хуже себе делает!

Отъехать далеко от дома им не удалось. С торца резко неожиданно перегородил дорогу внедорожник. Сюда свет ночных фонарей едва доставал. Широколобый ударил по тормозам, но не сумел избежать столкновения, стукнул передним бампером в пассажирскую дверь внедорожника, выругался. Дал задний ход, отъехал метра на два и выскочил из машины:

— Куда прешь, козел?

Из внедорожника тоже вылетел разъяренный водитель в рубахе с коротким рукавом — молодой парень с правильными чертами лица:

— Ну, ты попал, козел! Залетел на хорошие бабки! Что делать будем? — Схватил широколобого за ворот расстегнутой куртки.

Выхватив пистолет, тот наставил ствол на парня:

— С дороги, козел!

— Эй, вы чего, пацаны? — раздался новый голос в темноте, и из внедорожника выпрыгнули еще двое парней. Тень от дома превращала их фигуры в серо-черные безликие силуэты. — Остыньте!

Устраивать разборки сейчас было совершенно некстати. Кагоскина все это напрягало. Но и широколобый прекрасно понимал, что отсюда надо скорее убираться, и так целый день — коту под хвост. И он ткнул стволом в грудь парню:

— Дорогу, баклан, а то башку разнесу!

— Остыньте, пацаны! — повторил все тот же голос одного из двух силуэтов.

Второй не произнес ни одного слова.

— Чего он с ними цацкается?! — нервничал в автомобиле Кагоскин, оглядываясь на морщинистого. — Стволом не махать надо, а стрелять! Выйди, помоги ему расчистить дорогу!

Вытащив пистолет, морщинистый вылез из машины:

— Считаю до трех, непонятливые! Дорогу!

Два силуэта в темноте зашевелились, точно собирались убраться с глаз долой, а водитель внедорожника пробубнил:

— Так бы сразу и сказали, а то сразу за стволы! — И попятился.

Рука широколобого со стволом стала опускаться. Морщинистый хмыкнул. И в это мгновение молчавший силуэт, повернувшись боком, неожиданно для подручных Кагоскина вскинул пистолет, и раздалось два хлопка. Широколобый и морщинистый разом осели вниз.

Два силуэта от внедорожника метнулись к авто Кагоскина, распахнули двери. Все произошло быстро — Кагоскин не успел осознать, что случилось. Только увидал перед собой два черных ствола. Страх окатил врача. За этими стволами он даже не мог разглядеть лиц. Лишь услыхал язвительный голос, когда его выдернули из машины:

— На этой остановке пересадка! Руки сюда!

Испуганно согнувшись, не понимая, кто напал, он покорно протянул руки. На запястьях щелкнули наручники. Его карманы быстро обшарили, проверили за поясом. Ствола не было.

Неподвижно лежали на асфальте тела широколобого и морщинистого. Растерянно смотря на них, Кагоскин ежился, уменьшаясь в размерах. Затем перевел глаза на тех, кто напал на него. Было не до того, чтобы разглядывать их в полумраке. Его мысли метались, вызывая дрожь в теле. Но все же он сразу сообразил, что это не полиция. Однако лучше от этого ему не стало. Мозг скрючивался, ноги делались ватными, когда он представлял, что с ним могут поступить так же, как с его подручными.

К машине Кагоскина живо подбежал молодой водитель внедорожника и проворно, будто наперед знал зачем, нырнул в салон и вытащил оттуда обездвиженную Ольгу. На руках перенес во внедорожник. Врач проследил за этим испуганно и безучастно.

После того как Ольга оказалась на заднем сиденье внедорожника, Кагоскина подтолкнули в шею, направляя туда же. Он покорно шагнул вперед. И тут навстречу ему из внедорожника выпрыгнула девушка. В полумраке ночи врач не сразу узнал ее, а когда узнал — опешил. Это была Александра. Худенькая, стройная, она смотрела на него взглядом, который даже в полутьме ночных фонарей пронизал насквозь. У него свело скулы. Раскрыв рот от изумления, он что-то попытался произнести, но не получилось — просто зевнул и громко икнул.

— Здравствуй, старый знакомый! — насмешливо произнесла Александра. — Что так невесел? Приглашаю в свою машину!

Отметив про себя, что она не обратилась к нему, как всегда обычно обращалась раньше, Кагоскин скукожился, сглотнул слюну, чувствуя, как сводит горло.

Никто в этот миг не обратил внимания, как морщинистый слабо шевельнулся и чуть-чуть оторвал от асфальта голову.

Грубо впихнув Кагоскина в темный салон на заднее сиденье, рядом с Ольгой, подручные Александры прыгнули с двух сторон туда же, сильно потеснив его. Водитель уже был на месте. Александра села на сиденье рядом с ним.

Когда авто уже было в пути, когда ночные улицы отдыхали от дневного гула потоков машин, насмешливый голос Александры успокоил Кагоскина:

— Ничего. В тесноте, да не в обиде! Ты ведь не в обиде на меня?

Не понимая, как ему воспринимать все, что сейчас происходило, Кагоскин промолчал. В голове все путалось. Находясь в состоянии оторопи, он боялся непредсказуемости Александры.

— Ты что ей вколол? — не оборачиваясь назад, спросила она, имея в виду Ольгу.

Подрагивающим голосом врач пошевелил пересохшими губами:

— Ты опять выручаешь жену Корозова? Ты у нее как ангел-хранитель. А вколол так, пустяковину, чтобы спала крепче, — слишком агрессивная была. Ты зачем на меня браслеты нацепила? Что происходит?

Ответа он не получил. Она была зла на него. Не догадываясь ни о чем, он своим тупым желанием завладеть коллекцией монет поломал ее прежний план. Куда со свиным рылом в калашный ряд? Но он полез в него. Теперь ей приходится все переиначивать.

Подняв руки в наручниках, врач попросил:

— Сними. Нехорошо со старым знакомым так обращаться. Между нами войны вроде бы нет. Куда я отсюда убегу?

— Куда от тебя могла убежать жена Корозова? — парировала Александра. — Но ты сделал ей укол.

— Зачем ты мне помогла в прошлый раз? — униженно вздохнул он.

В ответ она приказала подручным:

— Завяжите ему глаза!

— Не надо. Зачем это все? — глядя ей в затылок, попросил он.

Но руки ее подельника набросили ему на глаза повязку и затянули, завязав сзади на два узла. Изменившийся холодный голос Александры предупредил:

— Попытаешься снять — сделаешь себе хуже!

Сейчас противоречить ей Кагоскин опасался. Боялся оказаться разменной монетой при примирении Александры и Папы. Не представлял, чего теперь можно ожидать от Александры, и боялся попасть в руки Папы. Хрен редьки не слаще.

Ехали долго по ночному городу. Все молчали. С завязанными глазами, ничего не видя, зажатый с двух сторон, Кагоскин начал дремать. Чутье подсказывало, что везут его на другой конец города.

До рассвета еще было достаточно времени, когда выехали на окраину города и подъехали к серому многоэтажному дому. Кагоскина высадили у подъезда и с повязкой на глазах проводили внутрь. Он, спотыкаясь по ступеням лестничных маршей, поднялся на этаж. Его ввели в квартиру, и тут только сняли повязку.

Включили свет. Он огляделся. Унылая серая обстановка в прихожей, какие-то спертые запахи из кухни, тусклые лампочки с допотопными абажурами. Некогда крашенный дощатый пол местами вытерт подошвами обуви до цвета старых досок. Все ущербно и безрадостно. Впрочем, какую радость он ожидал? Надеялся увидеть концертный зал? Совсем недавно сам удерживал жену Корозова примерно в такой же обстановке.

Следом на руках занесли Ольгу. Пронесли в комнату с выцветшей старой мебелью, которую и мебелью-то назвать уже было нельзя, — так, дрова и только, — положили на старенький провалившийся диванчик с потертыми замусоленными подлокотниками.

Препроводили в ту же комнату и Кагоскина. Он поискал глазами, куда сесть, и опустился на старенький вытертый скрипучий жесткий стул.

В комнату заглянул такой же старый, как вся мебель, седовласый дед с жиденькой сивой бородкой. В серых, никогда не глаженных штанах и байковой выцветшей рубахе навыпуск. На босу ногу надеты давнишние стертые поношенные тапки. Бегая выцветшими глазками туда-сюда, он спросил:

— Устроились? У меня тут хорошо, вашей барышне мягко будет, — увидал наручники на руках Кагоскина, и протянул: — Ага, все понятно! — Но что ему понятно, не уточнил.

Насупившись, врач отвернулся.

В комнату уверенно, по-хозяйски вошла Александра. Стройная, в черном топе и джинсах. Тонкие черты лица в улыбке были нежны и приятны для тех, кто видел ее улыбающейся или смеющейся. Но когда она злилась или попросту была холодна, эти черты несли в себе черствость и какую-то тяжесть. От этой тяжести у смотревших на нее по телу пробегали мурашки. Сейчас лицо было резким, взгляд — пронзающим. Жестко сказала, не церемонясь:

— Дед, недолго они у тебя побудут, смотри хорошенько! Убегут — головы тебе не сносить! Я оставлю двух ребят у тебя! Не проспи, дед!

— Я уже старый, у меня бессонница, Шурочка, — хмыкнул тот. — У меня не сбегут! Ты же знаешь!

Настроение, которого, в общем-то, совсем не было, у Кагоскина еще больше упало. Неизвестность вечно страшила его. Он хотел бы знать, что будет дальше. Всегда всей душой интуитивно он не доверял Александре и ненавидел ее, а теперь ненавидел вдвойне за то, что она опередила его. Это он сейчас должен был бы держать ее в наручниках, даже не в наручниках, ибо держать ее живой, считал, очень опасно. Сейчас ее нужно было попросту закопать в сырую землю, однако все происходило наоборот. Как бы она теперь не закопала его!

Сейчас он даже боялся напомнить, что когда-то между ними были нормальные отношения, — такие нормальные, о которых Папа даже не подозревал.

Необузданной партнершей была она — ей мало было одного Дусева, она сама положила на себя Кагоскина. Тогда он ужасно страшился Папы, обливался холодным потом, что тому станет про все известно. Но отказать Александре он боялся еще больше, да и не хотел — ему нравилась она в постели. Она была как огонь.

Недаром Дусев был от нее без ума и готов был простить ей все, как казалось Кагоскину, даже потерю коллекции монет. Бывает же такое! Чтобы монеты готовы были поменять на бабу, такого маразма Кагоскин не понимал. Впрочем, это были его домыслы, в которые ему самому трудно верилось. Ведь сам он никогда не совершил бы такой обмен.

Ненавидел он Александру еще и за то, что в ее присутствии в нем всегда оживал комплекс неполноценности. Он помнил, как последний раз она резко сбросила его на пол, отшвырнула, как собачонку, сказала, что он ни на что не способен, и больше ни разу не подпустила к себе. У него при виде ее текли слюни, а она смотрела на него так, словно ничего между ними никогда не происходило. Он опасался Александры — в ней была мощная дьявольская сила, била из нее ключом.

Уничтожить Александру надо было давно, не затягивать с этим вопросом, однако всякий раз фортуна поворачивалась к нему задом, как сейчас.

Прикусив губы, Кагоскин отвернулся. За окном была ночь.

Как будто поняв его мысли, Александра презрительно усмехнулась и вышла из комнаты.

Уже перед самым выездом оперативников с группой захвата в полицию поступил звонок от какого-то полуночника, который сообщал о криминальных разборках у дома номер восемь по улице Горького. Акламин насторожился — по признанию горбоносого, это был дом, в котором скрывался Кагоскин и куда сейчас срочно готовилась выехать группа.

Уже рассветало, когда они прибыли на место.

Квартира оказалась пустой, у подъезда тихо, но с торца дома наткнулись на брошенный автомобиль и на два распластанных тела возле. Один человек был мертв, второй — живой. Он, время от времени приходя в сознание, стонал. В бардачке машины обнаружили одноразовые шприцы и ампулы. Опер, открывший бардачок, предположил:

— Наверно, в этом авто ехал Кагоскин.

Склонившись на стонущим морщинистым, Аристарх спросил:

— Где Кагоскин?

— Не знаю, — шевельнул тот бледными губами.

— Что произошло?

— На нас напали, — сказал раненый.

— Кто? Говори всё, а то оставлю здесь, чтобы испускал дух, концы отдашь не за понюх табаку!

Приподнимая голову, морщинистый произнес:

— Не знаю. Джип. Среди них девка была. Я видел. Они загребли Кагоскина.

— Где жена Корозова?

— Они увезли, — выдохнул морщинистый. — Помогите.

Выпрямившись, Акламин пообещал:

— Помогу! Сейчас скорая приедет! Вызвали уже.

Застонав, морщинистый потерял сознание.

«Опоздали, — стучало в голове у Аристарха, — опоздали!» Командир группы захвата развел руками — «увы». Сжав зубы, Акламин задумался. Александра — больше некому — вездесущая явно что-то замышляет! Безусловно, все замыкается на коллекции монет. Видно, каждый участник событий тащит одеяло на себя. Монеты, монеты, монеты… В цепочке событий лишь Александра действовала нелогично. Впрочем, как знать. Возможно, у нее своя логика. Возможно. Все возможно.

И вдруг Аристарха словно обожгло. Волна догадки накрыла с головой. Как кипящей лавой, изнутри ударил в лицо жар. Догадка настолько поразила его, просто вынесла мозг, что он суетно задвигался по дороге, не обращая ни на кого внимания. Кажется, до него что-то дошло.

Оставив на месте трех оперативников, чтобы закончили работу, Акламин с двумя операми помчался в отдел. Одному по дороге поручил немедленно отправиться в больницу к подручному Дусева, раненному во время похищения Ольги, и во что бы то ни стало вытащить из него информацию, где скрывается Папа. А сам с другим опером, захватив из сейфа в отделе фотографию из бумаг Дусева, помчался проверять вдруг возникшую новую версию.

Утро расползлось по земле, и город просыпался. Визит в такую рань будет неожиданным. Зато все, кто нужен, должны быть на месте.

Они вошли в подъезд и поднялись на этаж. Около двери дремали два охранника. Встрепенулись, увидав оперативников. Показав удостоверение, Акламин потребовал:

— Будите хозяина!

Нерешительно затоптавшись, охранники посмотрели на время.

— Не тяните! — поторопил Аристарх.

На звонок охранника через непродолжительное время из-за двери донесся женский голос:

— Чего надо?

Объяснив через дверь, что здесь полиция, охранник отступил на шаг, давая понять оперативникам, что его функция выполнена, дальше разбирайтесь сами.

За дверью установилась тишина, и только после того, как Аристарх сам нажал на кнопку звонка и давил на нее беспрерывно долго, щелкнул замок, и дверь открыла полная растерянная женщина. Она была аккуратно причесана, без сонного выражения на лице, как будто давно бодрствовала. Включила в прихожей свет и отошла в сторону от двери. Подумав, что это домработница, Акламин переступил порог.

Здесь он уже бывал, потому не обратил внимания на изыски, которые бросались в глаза с самого порога, но его помощник смотрел с изумлением. Аристарх попросил пригласить хозяина. Домработница понятливо кивнула и дальше отступила в глубину прихожей. Ничего не ответила, лишь перевела взгляд на опера, ожидая, когда тот закроет за собой дверь. А потом повернула голову в другую сторону прихожей и замерла.

Из глубины квартиры выступил невысокий молодой человек с шевелюрой волос на голове, шитом золочеными нитками халате и белой рубахе под ним. Он уже успел привести себя в порядок после сна.

Это был сын Бахудырова, Бахудыров-младший.

Изобразив на лице крайнее удивление и напомнив, сколько сейчас времени, он, узнав Акламина, спросил чистым звонким голосом:

— Что-то случилось? Что снова привело вас ко мне?

По выражению его глаз Аристарх заметил, что Бахудыров волновался. Пригласил оперативников в комнату. Но Акламин отрицательно покрутил головой и, без всяких вступлений, попросил пройти в кабинет Бахудырова-отца. Молодой человек вскинул брови, как бы спрашивая безмолвно, почему именно в кабинет, но после минутной заминки направился туда.

Потоптавшись, словно в нерешительности, перед дверью, вошел, включил свет и остановился посреди кабинета, вопросительно глядя на оперативников.

Подойдя к рабочему столу, Аристарх взял в руки семейную фотографию в золоченой рамке, внимательно посмотрел на нее, затем из внутреннего кармана легкого летнего пиджака достал привезенный снимок, сравнил. И удовлетворенно неулыбчиво хмыкнул — да, на двух фотографиях он видел схожие черты, только с разницей в несколько лет. Девочка и девушка. Но сходство наблюдалось.

Подозвав Бахудырова, показал ему. Тот посмотрел, перебегая взглядом с одной фотографии на другую. Отрицать схожесть было бессмысленно. И молодой человек молчаливо кивнул.

— Это ваша сестра? — спросил Аристарх.

Поморщившись, тот вымолвил:

— Девочка на семейном снимке — да! По отцу, — уточнил и добавил: — На вашем снимке — не знаю, но отрицать непохожесть не могу. Что-то общее есть. — И еще раз уточнил: — С того детского момента я ее ни разу не видел больше, поэтому утверждать категорично не решусь. — Ответив так, он словно сразу дистанцировался от нее.

Осторожность, с какою вел себя молодой человек, такая растерянная осторожность вызывала у Аристарха подозрение, как будто Бахудыров приготовил заранее ответы на все подобные вопросы. Вдобавок он сказал:

— Если на вашем снимке действительно моя сестра по отцу, то я совершенно не знаю других людей, которые вокруг нее! — покачал головой и повторил вопрос, который задавал изначально: — А что, собственно, произошло?

— Как зовут вашу сестру? — спросил Акламин, пропустив мимо ушей его вопрос.

— Сашка, — ответил молодой человек.

— Александра?

— Можно и так! — согласился Бахудыров.

Волнение, которое наблюдалось у молодого человека, вызывало у Аристарха вопросы. Что заставляет его волноваться? Наверное, не то, что его рано подняли из постели. Возможно, он не ожидал увидеть новую фотографию. И что с того? Если, как он говорил, они с сестрой не виделись все эти годы, были чужды друг другу, то должно быть безразличие, но никак не волнение. А вдруг не случайно в прошлый раз Бахудыров-младший неохотно вел его в кабинет отца? Что, если он не хотел, чтобы увидали фотографию на столе? Акламина вдруг кольнуло изнутри. Но если это так, тогда все его утверждения об Александре — это пустой звук, пыль, чтобы застить глаза.

— Вы точно с тех детских пор не видели свою сестру? — вдруг спросил Аристарх, не отрываясь от его лица.

— Не видел, — машинально выпалил Бахудыров и вздрогнул, как будто стушевался от той быстроты, с какою произнес два слова. Однако быстро привел себя в норму и взглянул на Аристарха ясными глазами, по-детски правдивыми и беззащитными. — Может, вас еще что-то интересует? — спросил. — Может, хотите посмотреть в других комнатах? Могу устроить экскурсию! — В голосе была легкая ирония.

Сказал он это, надеясь, что Акламин откажется от такого предложения, но тот не отказался. И молодой человек от неожиданности замешкался, но делать было нечего — сам предложил.

Сглотнув слюну, он повел оперативников по богато обставленным комнатам, объясняя, что где находится. От всей этой роскоши рябило в очах. У помощника Аристарха разбегались глаза. На многое он смотрел с открытым ртом, не понимая, что это, для чего и как называется. Каждая комната была с избытком напичкана старинной мебелью, которой хватило бы еще не на одну такую же квартиру. Дорогая посуда, вазы, картины. Акламин был серьезен. Все это было красиво по отдельности, но собранное в таком количестве вместе — утомляло. Обойдя все комнаты, Бахудыров, выйдя в прихожую, развел руками:

— Все. Ну, если не считать спален. Хотя могу показать и их. Если не возражаете.

Возражений со стороны оперативников не последовало, и Бахудыров повел их в спальню. Приоткрыв дверь, произнес внутрь:

— Прости, дорогая, но полиция хочет посмотреть комнату, — подождал, когда женщина отзовется и скажет, что можно входить, пояснил оперативникам: — Это спальня жены и ребенка. — И широко открыл двери.

На просторной кровати с красивыми резными спинками, укутавшись в одеяло, лежала молодая женщина. Наружу торчали только большие удивленные глаза и нос. У другой стены стояла детская кровать. Ребенок укрыт с головой. Богатое убранство спальни было словно из девятнадцатого века.

На стульях с выгнутыми спинками, на полу небрежно брошенные вещи: женский цветной халат, кидающийся в глаза оборками и вышивкой, детские колготки, пушистые женские тапочки, валяющиеся на прикроватном коврике, как попало, детские туфельки. Обведя спальню глазами, Акламин извинился перед женщиной и вышел. В прихожей смущенно почесывал затылок его помощник.

Подойдя к следующей двери, Бахудыров некоторое время постоял и толкнул ее. Вторая спальня по размерам была, как и первая. С подобным же убранством. Кровать разобрана, смята. Но в комнате идеальный порядок, как будто это было нежилое помещение. Войдя, Аристарх удивленно посмотрел на молодого человека. Тот мгновенно пояснил:

— Это моя спальня. У нас так принято: у каждого своя спальня. У жены с ребенком — своя, у меня — своя.

Кивнув, Акламин вышел. За ним ступил в прихожую и Бахудыров, плотно прикрыв за собой двери:

— Вот теперь всё. Больше показывать нечего.

Но больше было и не нужно. Без того позволили много. Другой на месте парня не пустил бы на порог, потребовал ордер на обыск, но Бахудыров вел себя крайне доброжелательно. Будто сам хотел, чтобы оперативники убедились, что он, сын своего отца и брат Александры, жил в этой квартире открыто, ничего ни от кого не прятал и ни от кого не хоронился. Чтобы видели, что он обычный добропорядочный гражданин, как все вокруг, несмотря на то что про его отца ходили и ходят до сих пор разные невероятные слухи. Но отец — это отец, а он — это он. У отца своя жизнь, а у сына своя.

Поблагодарив молодого человека, оперативники направились к выходу. Бахудыров опередил, вежливо открывая перед ними дверь. И когда Акламин занес ногу над порогом, молодой человек как бы между прочим спросил:

— Могу ли я узнать, почему вас интересует моя сестра?

— Хотелось бы познакомиться с нею, прежде чем делать какие-либо выводы, — уклончиво отозвался Акламин.

Выйдя на лестничную площадку, Аристарх постоял минуту в раздумье. Опер, следовавший за ним, откашлялся. Дескать, да, побывал, как в музее. Охранники у двери смотрели настороженно. Красивый плафон на стене рассеивал яркий свет.

В голове у Акламина мысли стучали, как барабанные руты по натянутой коже тамтама. Как будто приняли их хорошо, позволили все осмотреть, даже в туалет с ванной комнатой дали заглянуть. Осталось только по шкафам полазить. Но это уже был бы настоящий обыск, а не знакомство с квартирой, и для этого нужен ордер. Однако пока нет никаких оснований для обыска. Да и вообще, вопросов к молодому человеку нет, кроме тех, которые задавались ему по поводу двух фотографий.

Тем не менее какая-то червоточинка под сердцем у Аристарха была. Словно червь, как ржавый гвоздь, ковырялся глубоко-глубоко, не давал душе покоя.

Утро уверенно гуляло по улицам города.

Сев в машину, Акламин сквозь боковое стекло глянул вверх, на окна квартиры Бахудырова. Они были зашторены и казались сонными. Хотя никто внутри уже не спал. Автомобиль тронулся с места.

Закрыв за оперативниками двери, молодой человек, мягко ступая по ковровой дорожке прихожей, направился во вторую спальню, которую назвал Акламину своей. Остановившись посреди нее, негромко позвал:

— Ты где? Выходи!

Дверь шкафа открылась, и наружу, путаясь в одежде, которая висела на вешалках, вывалилась Александра. В узких стрингах и без бюстгальтера. С улыбкой на красивом лице. Отбросила от себя одежду, которую зацепила вместе с вешалками.

— Ты заигралась, сестричка! — недовольно проворчал молодой человек. — Запуталась в своих шахматных комбинациях, перемудрила самоё себя! Ты знаешь, что этот мент показал мне?! Фото, на котором ты вместе с Папой и еще кем-то, и сравнил твою физиономию с той, которая на нашей семейной фотографии в кабинете на столе.

В глазах у Александры блеснул сердитый огонек:

— Не повышай голоса, братец, не забывай, что я старше тебя!

Ее брат прошагал по комнате, сел на кровать.

— Второй раз ко мне менты вламываются! — пробурчал, садясь на кровать. — А сегодня уже вообще беспредел. В такую рань, во-первых, а во-вторых, чуть тебя не прихватили! Если бы ты ночью своевременно не управилась с Кагоскиным и вернулась сегодня позже, ты могла бы напороться на них. Мне пришлось устроить им путешествие по всем комнатам, чтобы замылить глаза! Младший опер, по-моему, очумел от всего, что увидел.

— Ты же сам предложил, — заметила сестра, садясь рядом.

— А что мне оставалось делать? — вспыхнул брат. — Еще раз ждать их к себе?!

— Ты все правильно сделал! — сухо одобрила Александра, потом так же сухо упрекнула: — Но во всем ты сам виноват!

Вскочив с кровати, молодой человек заходил по комнате, резко отбрасывая ногами полы халата. Ему не понравились слова Александры, но он осознавал, что сестра была права. Она продолжала говорить:

— Какого черта ты держал на столе в кабинете мою фотографию, особенно сейчас, когда заварена такая каша?

— Не забывай, что на той фотографии не только твоя физиономия! — возмутился молодой человек, продолжая ходить по мягкому ковру.

— Только не твое, а мое лицо заинтересовало ментов, — раздраженно усмехнулась Александра. — Ты должен был думать головой, а не задним местом. Плохо, когда зад перевешивает голову.

Уязвленный, брат заиграл желваками, глубоко задышал, расширяя ноздри. Остановился против нее, нахмурился, затем, успокаивая себя, посмотрел вопросительно:

— Откуда к полиции попало твое фото с Папой?

— Тут и знать нечего, — усмехнулась Александра. — Потрясли, видать, Папины пожитки — из какого-нибудь кармана и вывалилось. Я знаю это фото. Папа хранил его не из-за моего лица, хотя, возможно, оно ему нравилось и нравится до сих пор. Там Папа рядом с собой запечатлел тех, кто этого очень сильно сейчас не хотел бы, отдал бы за эту фотографию все свои деньги. Папа — битый волк. Он знает, как подминать под себя даже высоких представителей власти. Если менты займутся этим фото, они могут много накопать. Мое лицо — это так, красивая декорация на фоне тех лиц, которые присутствуют рядом с Папой.

Молча выслушав Александру, брат решительно сказал:

— Все, Александра, пора заканчивать игры, иначе дальше в лес — больше дров! Играть с полицией не следует! Опасно!

— Пожалуй, ты прав, братец, пора заканчивать! — насупилась она. — У меня уже готов новый план. Сегодня-завтра должна появиться информация, где находится Папа, а потом, я думаю, все скоро завершу!

Вздохнув, он посмотрел на старинные напольные часы, стоявшие в нише стены:

— Еще есть время понежиться в кровати. — Развязал пояс, сбросил халат и рубаху, остался голым.

Мигом скинув с себя стринги, Александра легла в постель. А он опустился на матрац рядом с нею.

С утра и почти до обеда оперативник в больнице пытался выкачать из подручного Дусева информацию о месте пребывания Папы. Но тот мотал кудлатой головой, шевелил носом, дергал нижней челюстью и будто в рот воды набрал. С какого только боку опер не заходил — бесполезно. Будто вел беседу с глухонемым. В конце концов плюнул в сердцах и вышел из палаты, у дверей которой стояли охранники Исая — на тот случай, если Дусев пришлет своих головорезов, чтобы убрать свидетеля, или же тот сам с дури попытается смыться. Этот подельник был сейчас единственной ниточкой, ведущей к Папе. И начальник охраны Корозова, как и Акламин, не собирался упускать такой шанс.

— Молчит? — спросил один из охранников у оперативника.

— Никуда не денется, — ободряюще отозвался опер, но на душе у него было тошно. Аристарх ждал результатов, а их-то как раз у него не было. Отойдя от палаты, увидал идущего навстречу ему Исая, по обыкновению в джинсовом одеянии.

— Ну как он там, оклемался? — спросил тот, подходя и пожимая оперу руку. — Разговаривать может?

— Разговаривать может, да только толку от этого пока нет! — раздраженно дергая ворот синей рубахи, сказал оперативник. — Молчит, кобель, ничего не говорит про Папу!

— Не вешай нос, — серьезно, без эмоций отозвался Исай. — Главное, что он в наших руках и не забыл родную речь. Раскачаем, никуда не денется. У вас, у полиции, свои методы, а у нас — свои. Пойду я тоже поговорю с ним!

— Давай, — согласился опер. — Может, тебе повезет больше. Понимаешь, кровь из носа, нужна информация, время работает уже против нас! А этот таракан молчит, как будто Дусев ему язык вырвал!

Возле палаты в коридоре неприкаянно топтались больные, выскользнувшие оттуда, когда пришел оперативник. Каждый со своей болячкой. Кто со сломанной рукой, кто на костылях, кто с бинтом на голове. Всем уже чертовски надоело торчать в коридоре, смотреть на крашеные стены, на плакаты на них. Они по нескольку раз перечитали тексты и изнывали от нетерпения вернуться в палату к своим кроватям. Завидовали уже тем двум лежачим, которые остались в палате. Хотя по большому счету завидовать было нечему. И когда вышел оперативник, готовы были ринуться в дверь. Но охранники остановили, ожидая команды от Исая. Тот прошел внутрь, попросив больных еще немного подождать. Те посмотрели ему в спину с раздражением.

Увидав в дверях новое лицо, подельник Дусева в кровати, трогая бинт, забухтел:

— Еще один пожаловал! Вы что там, в очереди стоите? Я уже сказал менту, что ничего не знаю.

Опершись двумя руками на спинку кровати, Исай скучным голосом проговорил, будто напомнил подручному Папы о том, о чем тому давно уже известно:

— Ты же знаешь, что полиция собирается переводить тебя в изолятор. Ты уже на поправку пошел. Я пришел снять охрану.

Впервые услышав это, раненый опешил от новости:

— На какую поправку? Никто не говорил про изолятор. Я еще лежачий!

Глядя колкими холодными глазами поверх его головы, Исай тем же голосом произнес:

— Ничего, тебе уже лучше, а там оклемаешься совсем! Начинай двигаться!

— Вот ментяры козлистые! — покраснел от напряжения парень, дергая нижней челюстью. — У меня еще вон кровь на бинтах!

— Это не мое дело, — давил дальше Исай. — На кой черт ты мне сдался? В честь чего я тебя должен охранять? Ты мне не сват и не брат, чтобы я тебя от всех спасал. Те, кто тебя у музыкальной школы не добил, теперь выбирают момент, чтобы прикончить. И Папе ты больше не нужен — ты теперь лишний свидетель. Засветился везде. Проще от тебя избавиться, чем вытаскивать отсюда. Пока суд да дело с изолятором, ты окажешься трупом. Думаю, менты тебя здесь не уберегут. Кагоскин всех чертей в больнице знает. Он уже через полчаса будет знать, что ты остался без охраны. Быстро подсуетится. Вколют тебе укол не тот, который надо, — и конец мечтам придурка. В общем, оставляю тебя на съедение. Не думаю, что без моей охраны ты протянешь долго. А мог бы, если б сдал мне Папу.

— Не гони пургу, охранник! — пыжась, вытолкнул из себя раненый, мотая косматой головой, однако по срывающемуся голосу чувствовалось, что он забеспокоился. — Про Кагоскина, про Папу дерьмо мелешь!

— Бузи дальше! — безразлично пожал плечами Исай. — Мне на тебя начхать, у тебя свои мозги. Кстати сказать, куриные. Даже если менты успеют тебя забрать отсюда, то в изоляторе тебя братки прижучат. Слушок пошел, что ты закладываешь своих. Ты Папу знаешь — он легок на расправу. Братки ждут, не дождутся, когда ты останешься без охраны. Не завидую я тебе, парень.

— Какой слушок, какой слушок? — вытаращился парень, шевеля носом. — Что ты базаришь?!

Намеренно нагнетая атмосферу, Исай скучно и безразлично продолжил:

— Не я базарю — народ базарит и к Папе базар приносит. Думаешь, Папа спрашивать у тебя будет? Нет! По твою душу пришлет подручных! Жди!

Приподнявшись на локоть, в испуге не чувствуя, как болью прокололо тело, он тупо смотрел на Исая и туго соображал.

Оторвав руки от спинки кровати, Исай выпрямился, оглянулся на дверь:

— Прощай! Боюсь, что вперед ногами вынесут тебя из этой палаты. К воротам рая, если грехов на тебе нет! Ну а если грешен — тогда к воротам ада! — Направился к выходу, открыл дверь и громко, чтобы тот четко расслышал, произнес: — Охрана, уходим! — И захлопнул за собой дверь.

Оставшись в оторопи, подельник расширил глаза и разинул рот, растерянно моргая вытаращенными глазами. Пришел в себя минуты через две, стал стучать рукой по тумбочке и кричать:

— Эй, погоди!

Но ему никто из коридора не ответил.

В двери стали входить больные. И вошедший первым долговязый, смуглый, в трико и широкой рубашке, просто накинутой на плечи, мужчина с перевязанным плечом спросил:

— Ты чего разорался?

Протягивая руку в направлении двери, парень, заикаясь, спросил:

— Там… это… стоит охрана?

Вялым голосом долговязый ответил, неспешно укладываясь на свою кровать:

— Ушли все. Никого нету. — Поправил подушку, сел, потом лег набок, на здоровое плечо, отвернувшись к окну, явно не имея намерения продолжать беседу.

Задергавшись, паникуя, парень застонал от боли. И остальным больным, плетущимся к своим кроватям, шаркающим подошвами тапок по полу, закричал:

— Мужики, верните того, который только что был у меня!

В ответ ему коренастый, с крупными зубами впереди, в красной футболке, с лангетой на руке, недовольно буркнул:

— Слышь, осточертело из-за твоих гостей по коридору мотаться!

Взбеленившись, раненый выпучил глаза, замахал здоровой рукой в воздухе и с угрозой в голосе захрипел:

— Козлы, я из ваших шкур решето сделаю!

Входивший последним маленький курносый паренек в длинной рубашке навыпуск, с перевязанными пальцами левой руки, выскочил из палаты и побежал вдогонку за Исаем.

Уверенный, что так оно и будет, Исай распорядился охранникам на время скрыться с глаз, а сам остановился на межэтажной площадке и стал ждать, делая вид, что звонит по телефону. Скоро сверху к нему подбежал курносый паренек и потянул назад в палату. Покочевряжившись для порядка, Исай согласился вернуться. Снова ступил в палату вслед за курносым. Подручный Папы, явно обрадовавшись ему, изобразил на лице некоторое подобие примирительной улыбки и выпалил:

— Слушай, братан, ты чего, обиделся, что ли? Какой, к черту, рай или там ад?! Мне туда рано еще! Только без ментов! Даешь слово?!

Испытывая удовлетворение в душе, Исай чуть наклонил узкое лицо, словно соглашался с просьбой раненого, ответил:

— Менты — это по твоей части, парень, я не мент! Папа мне нужен, потому что насолил мне! Зачем ты просил меня вернуться?

Отдышавшись, парень затравленно повел вытаращенными глазами вокруг:

— Оставь охрану, братан! — прошептал заговорщицки. — Дай подумать до вечера! Зуб даю, до вечера!

Такой вариант не очень устраивал Исая — информация нужна была немедленно, прямо сейчас. К тому же оттяжка по времени не давала гарантий, что вечером подельник Папы выложит все, что знает. Но, с другой стороны, просил парень не так уж много времени. Сделав вид, что раздумывает, Исай, как бы скрепя сердце, будто через силу согласился подождать:

— Хорошо, поверю, охрану верну!

Заметно успокоившись, парень откинулся на подушку и улыбнулся, показав все верхние зубы вместе с десной.

Поздно вечером Исай снова приехал в больницу. Парень некоторое время еще помялся, не решаясь переступить через невидимую грань, и, наконец, с трудом выложил, где находилось убежище Папы.

Через полчаса об этом знал Акламин.

Еще через полчаса, уже в преддверии ночи, группа захвата выехала на задержание.

Когда Ольга очнулась после того, как Александра оставила их с Кагоскиным на попечение деда и двух крепких парней, она не сразу разобралась в том, что происходило рядом с нею. Выцветшая, добитая до ручки мебель. Старый провалившийся замусоленный диванчик, пружины которого давили ей в спину.

Тут же, в одной комнате с нею, находился Кагоскин в наручниках. Ольга посмотрела на врача с настороженным удивлением. Тот сидел на стареньком жестком стуле, бросив руки на крышку стола и положив на них голову. Сидя спал. Сквозь сон услышал, как она зашевелилась, как заскрипели старые пружины дивана, поднял голову, рассеянно провел по ней глазами и отвернулся.

Чуть погодя в двери заглянул древний седовласый дед с жиденькой бородкой, бегая глазками:

— Оклемалась, барышня?

Кашлянув, Кагоскин завозился на скрипучем стуле. Дед глянул на него и предостерегающе произнес:

— А ты не кряхти, а то покликаю ребят — они быстро тебя излечат от кряхтенья.

Угнувшись, Кагоскин спрятал глаза.

И после этого до Ольги дошло, что врач оказался в том же положении, что и она. Рассмеялась громко и продолжительно. Повернув к ней лицо, дед, сморщив лоб, поднял брови. Она еще больше закатилась смехом, показывая на Кагоскина. Дед качнул головой и тоже хихикнул. Раньше показавшийся ей уверенным и безжалостным, Кагоскин был теперь жалким и напуганным. Куда подевалась петушиная заносчивость? Прервав смех, она отвернулась от врача — ей было неприятно смотреть на него. Спросила у деда:

— Нельзя его убрать отсюда в другое место?

Бегая глазками, дед сказал:

— Можно, барышня, в кладовку в коридоре. Только в ней нет места. К тому же его велели оставить здесь. Так что потерпи, барышня, это ненадолго.

Не зная, кто велел, Ольга переспрашивать не стала. Ответ мог совсем не понравиться ей. Промолчала.

Все время совместного пребывания врач молчал. Спал сидя на стуле. Второго лежачего места, кроме старого дивана, в комнате не имелось. Ольге не было жаль Кагоскина. Она даже радовалась, что тот испытывает неудобства. Пусть на своем горбу прочувствует, что такое плохо! Может, до него дойдет, какая он сволочь. Впрочем, уверенности в этом не водилось.

Все закончилось неожиданно. Поздно вечером следующего дня, когда Ольга уже легла на диване, в прихожей разнесся шум. Дверь в комнату распахнулась, и на пороге проворно появился дед, приглашая за собой худенькую стройную девушку в черной облегающей блузке и черных обтягивающих брюках, при этом живо, безостановочно говоря:

— Вот они, вот они, в целости и сохранности, как обещал! Живехонькие, и все на месте.

— Молодец дед, заработал свой гонорар! — сухо бросила в ответ девушка.

Узнав Александру, Ольга, ничего не понимая, быстро села на диване, опустив ноги на облезлый пол, обрадовалась ей:

— Это ты?

Но на нее посмотрели чужие холодные глаза, будто никогда раньше не видели. Ольга осеклась и больше ничего не стала спрашивать, осознав, что перед нею знакомое лицо, но, очевидно, с другими намерениями.

Заискивающе улыбнулся Кагоскин и скомкал улыбку, наткнувшись на холод глаз.

Новый план Александры был прост. Она приехала забрать отсюда пленников и отвезти к Папе, приплюсовать к Корозову. Она уже знала, где убежище Дусева. Хотела нагрянуть туда неожиданно, чтобы поразить Папу внезапностью и произвести достойное впечатление. Чтобы он забыл обиды и расслабился. Она верила, что у нее получится.

Но самое главное было не это — самое главное она держала в голове.

За нею в комнату вошли ее подручные. Она произнесла только два слова:

— В машину! — но произнесла так, точно сказала «расстрелять».

От этого тона Ольге стало не по себе. Она обратила внимание, как беспрекословно подчинились девушке подельники, как жестко схватили под руки Кагоскина и вывели из комнаты. Тот покорился безропотно, словно беспрекословно признавал главенство девушки над собой и безысходность собственного положения.

Потом подручные вернулись за Ольгой. Но стоило им прикоснуться к ней, как она отдернула руку, вскочила на ноги, выкрикнув:

— Не троньте!

— Не валяй ваньку! — усмехнулась Александра. — К Корозову едешь!

Эти слова обезоружили Ольгу — стало ясно, что девушке известно, где находился Глеб.

В машине Ольга сидела на заднем сиденье рядом с Кагоскиным, от которого пахло лекарствами, и он отвратительно плаксиво пыхтел себе под нос. Определенно, он догадался, куда их везли. И потому был раздавлен и даже убит этим.

С двух сторон Ольгу и Кагоскина зажали подручные Александры. От одного несло табаком, от второго — каким-то дешевым одеколоном. Эти два запаха смешивались с запахом лекарств, и Ольгу тянуло на рвоту.

Сидевшая рядом с водителем Александра сосредоточенно смотрела сквозь лобовое стекло. Свет фар встречных машин ей не мешал. Она прокручивала в голове все свои дальнейшие действия, а потому ни на что вокруг не обращала внимания.

Связанный Глеб лежал на боку на старой узкой кушетке. Он был обессилен. Противостоять бугаям Папы было тяжело. Его и развязывали, и связывали, и били, и отдыхали, задавая один и тот же злосчастный вопрос: «Где коллекция монет?» Он также неуклонно отвечал одно и то же. Но Дусев воспринимал его ответ как издевку и продолжал экзекуцию. Папа верил, что, пока его люди ищут жену Корозова, он дожмет его своими обычными методами.

Два неутомимых подельника, засучив рукава, периодически упражнялись над Глебом, удивляясь его упорству. Он был полностью в их руках, и по команде Папы они могли запросто отправить его к праотцам. И у Дусева возникали такие посылы. Но мысль о том, что в таком случае монеты достанутся кому-то другому, о ком он даже представления не имел, бесила его. Смерть Корозова могла означать для него окончательную потерю баснословно дорогой коллекции.

Сейчас, в преддверии ночи, наступила передышка. Дусев понимал, что бесконечное битье только притупит сознание Корозова, — он перестанет ощущать боль и замкнется окончательно. Так не годилось.

Находясь в отдельной комнате, Папа, не раздеваясь, лежал на диване. Заложив руки за голову, смотрел на лампочку на потолке. Раздумывал, когда к нему без спроса ворвался подручный, стоявший на стреме во дворе. Недовольно повернув к парню тяжелое лицо, Дусев нахмурился. А подельник поспешно, заикаясь, заговорил:

— Папа, там к тебе, ты не поверишь, собственной персоной, сама рвется!

Сообразив, что к нему кто-то прибыл, он не успел ничего спросить, как на пороге возникла худенькая стройная фигурка. Рукой решительно отодвинула подельника, и Папа увидал улыбающееся лицо Александры. Не поверил собственным глазам. Ее искали по всему городу, с ног сбились, а она сама явилась! И все такая же изящная и красивая во всем черном. В голову Папе ударил хмель. Он вскочил с дивана.

Шагнув к нему, Александра неожиданно всем телом крепко прижалась, прошептала. И даже не прошептала, а проворковала таким привычным завораживающим голосом:

— Я так по тебе соскучилась, Папочка, прости меня, непутевую! Я виновата перед тобой, я знаю, но я хочу загладить свою вину. Я вернулась к тебе не пустая. Я привезла к тебе тех, кого ты ищешь. Я постаралась для тебя.

Бочком-бочком подручный вышел вон, видя, как страшный и непоколебимый Папа стал таять на глазах. А Дусев, ошеломленный и обезоруженный ее воркованьем, только и смог произнести:

— Я искал тебя, Александра.

Еще плотнее прижавшись к нему, почувствовав, что он не отталкивает ее, она восприняла это как добрый знак для себя. Стало быть, Папа рад был встрече и воспринимал ее слова так, как она хотела. Александра опять прошептала:

— Я знаю, Папочка, и я тоже искала тебя. — И, чтобы предупредить все его вопросы, которые могли быть совсем нежелательными сейчас, она сходу стала загружать его мозг своей информацией, говоря: — Я знаю, что у тебя Корозов и ты ищешь его жену. Я так рада, что он наконец у тебя! Это ужасный человек! Я столько от него натерпелась. Я привезла его жену, Папочка. Я нашла ее для тебя. Это было нелегко. Я никогда не могла подумать, что ее захватил Кагоскин. А ведь он чуть раньше хотел взорвать ее в квартире, чтобы оставить тебя с носом. И это его люди стреляли в тебя из машины Корозова. Он предал тебя, Папочка. А ты всегда доверял ему, ты даже мне не доверял так, как ему.

Поежившемуся от этих слов Александры Дусеву нечем было крыть, ибо она попала в самую точку. Она продолжала:

— Я привезла к тебе и Кагоскина. Доверяй и дальше ему, Папочка, пока он сам не вонзит нож тебе в спину или не наберет в шприц яду!

Сказала язвительно, отчего на тяжелом монолитном лице Дусева задергались мышцы. Он словно почувствовал себя виноватым перед Александрой. Ведь она когда-то намекала ему, что Кагоскину доверять опасно. Но он отнес это к обычной антипатии. А получилось, что бабье чутье оказалось верным. Выходит, не всегда справедлива поговорка: послушай бабу и сделай наоборот.

Продолжая прижиматься к Папе, Александра повернула голову к двери, воркуя:

— Пошли, посмотришь на них. — И потянула его за собой.

Молчком выйдя из своей комнаты в полутемный коридор, Дусев увидал Ольгу и жалкого, как побитого пса, Кагоскина. А за их спинами подручного Александры.

При виде лекаря все внутри у Папы закипело, белки глаз покраснели, застучали зубы от злости. Кагоскин знал, что означал для него такой взрыв гнева, — это был предвестник смерти. Его смерти. Кагоскин даже увидел, как она приближалась к нему с косой, в белом саване и с лицом Папы. Но врач не хотел умирать, больше всего на свете в эти секунды он хотел жить. Ноги его подкосились, он упал на колени, губы задрожали. Он не услышал, как стоявшая рядом с ним Ольга громко засмеялась, и не увидел, как Папа метнул взглядом и показал пальцем на дверь в пристроенную комнату, где находился Корозов, властно приказав:

— Туда!

Толкая Ольгу, подручный Александры впихнул ее в комнату к Глебу. Кагоскин хотел произнести хоть какие-то слова в свое оправдание, но они никак не приходили в голову — ужас сковал его.

Схватив лекаря за горло, Дусев сильно сдавил. Лицо стало серым от злости. Кагоскин задохнулся. Глаза застыли и помертвели. Папа отпустил и зло усмехнулся:

— Ты думаешь, отделаешься такой легкой смертью?! Жаба!

Однако Кагоскин вообще не думал о смерти — он рвался к жизни. И он выпалил первое, что пришло на ум. Плохо соображая, что говорит, он надеялся разрушить иллюзию Папы в отношении Александры, вбить между ними клин, а стало быть, найти лазейку для себя. Не узнавая собственного голоса, произнес:

— Папа, не верь ей, она сучка, она была моей любовницей!

Осекшись, Дусев направил тупой взгляд на Александру, выпятив тонкие губы. Но та мгновенно справилась с обстоятельствами. Дико сверкнули ее красивые глаза, и голос прозвучал усмешливо и презрительно:

— Врешь, лекарь! Папочке врешь — надеешься, что он поверит! За лоха Папочку держишь?! — Уверенный ледяной тон окатил Кагоскина с ног до головы.

Все внутри у врача оборвалось. А Папу такой голос успокоил. К тому же в глазах Александры он увидал святую невинность и преданность.

— Врет он, Папочка! — спокойно сказала она. — Это он хотел, чтобы я стала его любовницей. Втайне от тебя. Обещал осыпать дорогими монетами!

Одно упоминание о монетах привело Дусева в состояние неистовой ярости — он взбеленился:

— Монеты захотел, жаба, мои монеты! — Неровная кожа лица пошла буграми.

Видя, что попытка убрать со своего пути любовницу Папы и выкарабкаться самому провалилась, что Александра переиграла его, Папа поверил ей, а не ему, Кагоскин задрожал острым подбородком. Как он мог упустить из вида, что Папа всегда верил ей больше, чем она того заслуживала! Его близко посаженные глаза стали наполняться слезами, как бывало давно, когда он был еще маленьким и пускал слезу по всякому поводу. Вытянув вперед длинное лицо, униженно попросил:

— Прости, Папа! Прости!

Когда бешенство овладевало Дусевым, он был неуправляемым. В такие минуты от него надо было находиться дальше. Сейчас были именно такие минуты. Он выхватил из-за пояса своего подручного, стоявшего у двери в комнату Корозова, пистолет, упер ствол в лоб Кагоскину под его чубчик, который торчал, как гребешок у петуха в курятнике.

— Я тебя прощаю, жаба! — сказал и нажал на спусковой крючок. — Надеюсь, и Бог тебя простит! — Сделал паузу. — Если хорошо попросишь его там!

Выстрел прозвучал глухо. Голова Кагоскина откинулась назад, тело качнулось и завалилось набок. Папа минуту посмотрел на мертвое тело, сверля его взглядом, отбросил пистолет и распорядился:

— Убрать!

Тело врача подхватили и оттащили от ног Папы. Налитые кровью глаза Дусев повернул к Александре и неожиданно хрипловато напористо спросил:

— Но где же монеты, Сашенька?

Не моргнув глазом, та четко и отстраненно проговорила:

— В надежном месте, Папочка! Там, где и должны быть! У тех, кому они должны принадлежать!

Собрав вокруг глаз морщинки, Дусев начинал понимать смысл произнесенных ею слов. Приподнял подбородок, спросил:

— Значит, не у Корозова?

— Корозов — подстава! — усмехнулась Александра.

— Твоя подстава? Для меня? — изумился Дусев, и тяжелое лицо потяжелело вдвойне.

Улыбнувшись хорошей улыбкой, какую Папа всегда любил, какая располагала к себе и от какой он всегда млел, Александра приблизилась к нему, прижалась, словно хотела чем-то порадовать Папу, но прошептала совершенно иное:

— Да, Папочка.

Не успев выплеснуть из себя гнев, он почувствовал, что в живот ему уперся жесткий ствол пистолета, неизвестно откуда оказавшийся в ее руке. Папа каким-то властно-беспомощным взглядом повел в сторону недавно отброшенного им пистолета, и в живот ему вошли две раскаленные пули.

В последний миг в голове у него чикнула мысль, что он должен схватить и разорвать Александру на части, потому что поговорка все-таки оказалась справедлива — послушав бабу, надо сделать наоборот, — но третья пуля Александры остановила его сердце.

Стоявший у дверей в комнату Глеба подручный Папы метнулся за пистолетом на полу, но подельник Александры всадил ему пулю в спину. Тот ударился головой о стену, перевернулся и упал, раскинув руки.

С улицы вбежал тот, что был на стреме. Увидав три тела на полу, взвыл по-волчьи и кинулся на Александру, но ее парень остановил его пулей из своего ствола.

Александра протянула пистолет, из которого стреляла, ему, сказала сухо:

— Сотри мои отпечатки. Вложишь потом этот ствол в руки Корозову.

Парень кивнул, достал носовой платок. Перешагнув через трупы на полу, Александра открыла дверь в комнату, где находились Глеб и Ольга.

Когда Ольгу втолкнули в эту комнату, едва освещенную тусклой лампочкой, она кинулась к мужу. Обняла. Стала целовать. Из ее глаз покатились слезы. Он, раздетый и связанный, весь в синяках и кровоподтеках, лежал на боку на кушетке. Открыв глаза, узнал ее:

— Оленька? Откуда? Они все-таки схватили тебя?

Размазывая по лицу слезы, она стала пытаться развязывать узлы. Ей плохо удавалось это. Ломая ногти, Ольга спешила, старалась изо всех сил.

— Ты живой, ты живой, Глеб! Я так рада, — твердила дрожащими губами.

Понимая, как все плохо складывается из-за того, что она оказалась рядом с ним, Корозов скрипел зубами. Но исправить ничего не мог. И только тихо говорил ей:

— Ничего, ничего, Оленька, мы еще поживем! Ты только не бойся! Все будет хорошо!

Выстрелы за дверью прозвучали как будто из небытия. Глеб и Ольга не обратили внимания на это. Сейчас для них, кроме друг друга, никого и ничего вокруг не существовало. Тусклый свет от лампочки под потолком, маленькое темное окно, уныло смотрящее в ночную темь, и они двое. И всё.

Еще не были развязаны все узлы, когда дверь распахнулась и на пороге возникла Александра. Глеб не удивился, увидав девушку, — он теперь ничему не удивлялся и ни о чем не спрашивал, он ждал, что она скажет. А та, подступив к кушетке, взглянула на Корозова и сухо вымолвила:

— Это никуда не годится! — Кивком головы подозвала подручного и приказала: — Сними с него путы!

Выхватив нож, парень разрезал веревку. Глеб тяжело сел, спросил:

— Кому я обязан?

Обнимая его, рядом примостилась Ольга, красивыми, с дымчатым оттенком, заплаканными глазами вопросительно глядя на Александру.

— Никто никому не обязан, — не сходя с места, ответила та.

С любопытством смотря на стройную белокурую девушку с тонкими чертами лица и карими глазами, одетую во все черное, Глеб глубоко дышал. Каждый вдох отдавался болью в теле.

Поправив красивыми длинными пальцами волосы, она произнесла:

— Вот и конец игре.

— Игре? Какой игре? — переспросил Глеб. По ее холодному взгляду, по неприветливому лицу он догадался, что ничего хорошего ждать не приходится. Краем глаза ловил выражение лица жены и радовался, что она не понимает этого. Спросил: — Кто ты? И что ты хочешь?

— Успокойся, я не стану требовать от тебя коллекцию монет! — жестко сказала Александра. — Потому что я та, кто создал все твои проблемы! Ты случайно оказался в центре событий. Я просто воспользовалась этим. На твоем месте мог быть любой другой, а могло вообще не быть никого, но так случилось. Сейчас мне от тебя ничего не надо, и я бы отпустила тебя, если бы финал игры не требовал твоей смерти.

Выражение на лице Ольги медленно менялось с настороженного на испуганное, а затем и на протестующее. Она вскричала:

— О чем ты говоришь? Ты не можешь так поступить, ты же спасала меня — ты должна спасти и его!

И в эту минуту за спиной Александры в дверном проеме на порог быстро ступил невысокий худощавый Бахудыров-младший в синей рубахе и синей легкой куртке. Его огромная шевелюра была аккуратно причесана. Александра оглянулась на шум и, явно озадаченная неожиданным появлением брата, изумленно произнесла:

— Это ты? Зачем ты сюда?

Загадочно прищурившись, молодой человек подошел ближе к ней и чистым, звонким голосом ответил:

— В любой законченной истории должен быть тот, кто начнет новую. Я люблю своими глазами видеть, как не остается свидетелей. Жаль, что света мало. — Он показал на блеклую лампочку под потолком.

— Ты успел вовремя. Скоро увидишь! — усмехнулась Александра. — Сейчас я уберу двух последних участников игры — и все, больше свидетелей нет!

Покачав головой, Бахудыров-младший приятно улыбнулся, проговорил:

— Нет, один еще останется.

— Кто же? — не сообразила Александра.

Как бы удивляясь ее недогадливости, молодой человек посмотрел ей прямо в глаза, выговорив:

— Ты, Александра!

Мгновенно уразумев, что он имел в виду, Александра сделать уже ничего не успела. Он сунул руку в карман куртки и прямо оттуда выстрелил в сестру, повернулся и тоже из кармана выстрелил в ее подельника. Александра, выдохнув, упала к ногам брата. Мокрое кровавое пятно поползло по ее облегающей черной блузке. Он, вытащив пистолет из кармана, хладнокровно сделал контрольный выстрел в ее голову, сказал:

— Прости, сестренка, но в этом мире выживает умнейший! Ты хорошо придумала собрать их всех вместе. Одним махом избавиться от всех и списать убийства на них же. Одного ты не учла: что воспользоваться этим придется не тебе, что всегда побеждает не старший, а умнейший. Я не могу делиться с тобой тем, что принадлежит по праву мне одному! — Он перевел взгляд на Корозова и по-детски доверительно улыбнулся, как будто открыл ему свою великую тайну.

И вдруг Ольге почудилось, что по тесной комнате разнесся громкий дьявольский хохот, ударил в уши, оглушил. Словно сам дьявол смеялся, видя, как его дети безжалостно уничтожали друг друга.

Хмуро наблюдая за всем, что происходило, Глеб, обхватив за плечи испуганную жену, крепко прижал ее к себе. Дрожа всем телом, она плотно приникла к нему.

Подняв пистолет, молодой человек посмотрел ясными хорошими глазами и точно с сожалением произнес:

— Вот так наступает конец всему. Теперь ваш черед. Увы. В этом мире каждому — свое!

Но выстрелить не успел. В коридоре неожиданно раздался громкий шум, отвлекая его. Бахудыров оглянулся и увидал в дверях людей в масках и с автоматами. Голоса бойцов группы захвата потрясли весь дом:

— Стоять! Не двигаться! Ствол на пол! Руки за голову!

Растерянность метнулась по лицу парня. Его мгновенно разоружили и положили на пол лицом вниз рядом с трупом Александры.

В дверном проеме возник Акламин, а за спиной у него маячил Исай.

У Ольги сразу отлегло от сердца, и из глаза снова брызнули слезы.

Прижав ее сильнее к себе, Глеб сказал:

— Я же говорил, Оленька, что все будет хорошо.

— Все закончилось, Глеб, все закончилось! — подтвердил Аристарх, посмотрел внимательнее и добавил: — Сейчас вызовем «Скорую» и отвезем тебя в больницу!

Шумно, с надрывом вздохнув, Корозов облегченно произнес:

— Еще один врач нашелся! Ты что так долго не появлялся?

Глянув на Бахудырова на полу, Акламин серьезно сказал:

— К сожалению, Глеб, я только сейчас понял, кто заварил всю кашу. Еще вчера я сомневался, что этот молодой человек — участник событий. Вот так. Я искал его сестру и подозревал, что без нее не обошлось в деле с коллекцией старинных монет. А оказалось, они действовали на пару. Разработав план, использовали Дусева. В уме им не откажешь. Так облапошить Папу надо постараться. Заранее сделали фальшивки и подсунули ему. А настоящая коллекция, я уверен, до сего дня в квартире. И второго брата они убили, потому что он не был в сговоре с ними и, видимо, раскопал, кто навел уголовников на отца. Стал опасен им. Также очевидно, что младший брат изначально наметил избавиться от сестры, — и вот он, результат налицо.

Зашевелившись, парень отвернул голову в другую сторону. Вероятно, Акламин устроил сейчас трепку его мозгам. Он все слышал. И то, что он услышал, привело его в уныние. Это был конец. Его конец.

Боец группы захвата поднял Бахудырова на ноги, надел наручники. Акламин спросил:

— Где в квартире тайник?

Опустив голову, парень поник, скукожился, промолчал.

— Мы все равно найдем его, — сказал Аристарх. — Вы же понимаете, что это только усугубит вашу вину.

И снова в ответ было молчание. Бахудыров был раздавлен. Такого конца он не ожидал. Катастрофа. Полная катастрофа. У него даже не находилось сил, чтобы отвечать на вопросы.

— Уведите! — распорядился Акламин.

Его вывели из комнаты.

С трудом став с кушетки на дрожащие ноги, Глеб медленно выпрямил спину. Боль металась по телу, но он попытался улыбнуться. Однако на избитом распухшем лице вместо улыбки получилась гримаса. В дверь скользнул Исай, подставил плечо. Ольга с другой стороны держала за руку.

За куцым окошком ночь была в разгаре. Но ее уже поторапливал новый день.

Эта история закончилась для Корозовых, но не для Акламина. Предстояло еще во многом разобраться и связать все концы. Кроме всего у нее могло быть продолжение. Оперативников заинтересовали лица, которые были на фотографии рядом с Папой. Кажется, тут еще конь не валялся.

Все вышли на улицу.

Конец